Кровная месть

Чеченская вендетта

Ибрагим Хараев

Всем жертвам, пострадавшим от кровной мести, посвящается.

Консультанты: Исмаил Акаев, Мовлид Губзаев, Айна Махтиева, Роман Эльхаджиев.

В книгу включены стихотворения Ахмеда Хаджиева и поэма Шамиля Арбинина.

Редактор Гаухар Хасанова

Редактор Вадим Палонин

Корректор Гаухар Хасанова

Иллюстратор Аслан Бугаев

Дизайнер обложки Валентина Гредина

© Ибрагим Хараев, 2017

© Аслан Бугаев, иллюстрации, 2017

© Валентина Гредина, дизайн обложки, 2017

ISBN 978-5-4485-4237-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Говорят, что страницы истории обильно политы кровью невинных. Невозможно найти день, когда где-нибудь на Земле не страдал бы праведник и не торжествовал бы злодей, когда люди не избегали бы правды и не прятались за ложью. Невозможно найти дня, когда бы глупость и жадность не побеждали разум и любовь… Но в итоге правда всё же победит. Потому что правда всегда побеждает. Потому что правда должна победить.

Там, где поток бурлящий мчится

И птицы гордые парят,

Где духом воли лес томится,

И мир свободою объят,

Где в ночи лунные не спится

Горянке в думах обо мне,

Души своей осколок чистый

Оставил в той я стороне.

Моя душа осталась там,

Где ночью, узкою тропою,

Не зная счёт своим шагам,

Блуждал я, гордый, под луною.

И с пылкой страстью воспевал

Свой край родной, седые горы.

И созерцать бы век желал

Отчизны милые просторы…

Кровная месть – месть, обычай, возникший и развившийся в догосударственном обществе как универсальное средство защиты жизни, чести, имущества сородичей (соплеменников). Единый в своей основе, обычай кровной мести существовал в различных вариантах: у одних народов считалось достаточным убить одного из представителей рода обидчика (т. е. не обязательно его самого), у других кровная месть должна была продолжаться до тех пор, пока число жертв с обеих сторон не сравняется, и т. д.

В раннегосударственных обществах кровная месть не была ликвидирована, но была несколько ограничена: суживался круг мстителей и ответчиков, принимались во внимание степень ущерба, пол, возраст, общественное положение объекта мести. Одновременно развивалась система композиций – материального возмещения за ущерб. Например, по саксонским обычаям, кровная месть распространялась только на убийцу и его сыновей; по бургундским – только на самого убийцу, был ограничен и круг лиц, имеющих право мстить; убийство в порядке кровной мести не могло быть совершено, например, в помещении церкви. По Русской правде разрешалось мстить брату за брата, сыну за отца и т. п., при отсутствии таковых назначался штраф (вира); по Салической правде вместо кровной мести выплачивался штраф – вергельд. Как правило, кровная месть запрещалась, если убийство было совершено по неосторожности или случайно. В таком виде кровная месть и композиции удерживались во многих странах и регионах, а в некоторых из них (Албания, Сербия, Южная Италия, Корсика, Япония и др.) дожили до 20 в. В СССР кровная месть и композиции, сохранявшиеся у некоторых народов Кавказа, Средней Азии и др., рассматриваются уголовным законодательством ряда союзных республик как преступления, составляющие пережитки местных обычаев (см., например, УК РСФСР, ст. 102, 231). В СССР кровная месть практически изжита.

(Большая советская энциклопедия. 2012)

Глава 1. Руслан Дадиев (2014)

Возможно ли словами передать

Любовь, печаль и боль отца?..

Младенца-первенца, едва начав ласкать,

Внезапно потерять! Во сне юнца

Он видел часто много лет,

И если же он жив, да не померкнет свет,

Пока он сына не обнимет…

И скорбь его да не покинет,

И веки вечные готов он ждать,

Лишь чадо бы к груди прижать…

Но жив ли сын, погиб ли в детстве,

Тяжелый рок, украден он,

От мук душевных нет поныне средства,

Ты жив, но будто погребён…

Прошло шестнадцать лет с того дня, когда Руслан понял, что жизнь – вещь хрупкая. Он смотрел через окно своего офиса на Тверской и видел, как люди суетливо спешат куда-то, расталкивая друг друга. Вот уже несколько лет он жил в этой сутолоке с надеждой найти ответ на вопрос: почему украли его единственного сына? От этих мыслей сжималось сердце, сын снился ему каждую ночь. Руслан видел, как он подрастал, как ему исполнилось три года, четыре, пять лет. Вчера он увидел его во сне семнадцатилетним парнем. Уже подростком, не таким, как шестнадцать лет назад, теперь он улыбался и выглядел вполне рассудительным. Руслан во сне что-то советовал сыну, боясь, что Микаил может допустить какую-нибудь оплошность. Проснувшись среди ночи, он осознал, что это сон и сына нет рядом, и ему вдруг захотелось завыть, как волк…

После долгих раздумий он всё-таки решил пойти к психологу. Войдя в кабинет, он увидел женщину лет шестидесяти. Руслан внимательно рассматривал её, интуитивно чувствуя, что ей можно довериться.

– Я вас слушаю, молодой человек.

– Доктор, у меня есть одна проблема… – начал Руслан.

– Иначе бы вы не пришли сюда, – сказала она, улыбаясь. – Как вас зовут?

– Руслан.

– Хорошо, расскажите мне всё по порядку.

…Их разговор продолжался более двух часов. Ему хотелось рассказать всё, что он чувствовал, что пережил за эти годы. Иногда Руслан останавливался и спрашивал, не отнимает ли он её время. Она отвечала, что ему нужно всё выговорить, даже если это займёт два дня, а потом она даст свои рекомендации.

– Доктор, я хочу избавиться от этих снов, – сказал Руслан.

Она ответила не сразу, и, когда она заговорила, было заметно, как дрожит её голос:

– Я знаю, что такое потерять сына. У меня был единственный сын, которого я любила, как и вы своего. Он разбился на мотоцикле. Я много лет видела его во снах, и всё это время он был словно жив для меня. Потом эти сны прекратились. Я готова была на всё, лишь бы он снова начал мне сниться. Но этого не произошло. И тогда я поняла, что его больше нет. Если бы вы пришли ко мне и сказали, что сын перестал вам сниться, я бы попыталась вернуть его в ваши сновидения. А сейчас я уверена – ваш сын найдется живым и невредимым.

Руслан упал на колени, обнял её, прижавшись головой к её груди – так, как он прижимался к матери, и неожиданно для себя назвал её мамой.

Выпустить эмоции, всё, что наболело, – всегда было важно. Именно сдерживаемые эмоции чаще всего становились для людей причиной множества проблем. Однако теперь, прижимая к себе Руслана, она вдруг подумала, что становится пациентом сама, почувствовала, что не хочет отпускать этого малознакомого, в общем-то, человека, и хочет продолжать эту игру, так, будто у неё есть сын, а может, когда-нибудь будут и внуки. Будто для неё ещё не всё потеряно…

«Но реальность в том, что всё потеряно», – думала она, механически передвигая карты пасьянса «Косынки», когда Руслан ушёл.

А на следующий день он ей позвонил:

– Простите, – сказал он. – Я просто подумал… Я мог бы чем-нибудь помочь вам по дому?.. Может, отремонтировать что-нибудь?.. Я понимаю, это звучит странно, просто я хочу что-нибудь сделать для вас. Всё что угодно. Просто я не могу забыть тот момент, когда назвал вас «мамой». Мне хочется как-то продлить это ощущение.

Эта просьба явно не входила в перечень обычных врачебных практик Лидии Николаевны.

– Но я не ваша мать… – в замешательстве сказала она.

– У меня большой дом! Хотите, я вас к себе перевезу?..

– Но… я не ваша мать, – она повторила это скорее самой себе, с какой-то упорной обречённостью.

– Да… – повисла тишина. – Вы правы. Простите, что я так набросился на вас… Вы правы.

– Нет-нет, подождите, – спохватилась она вдруг…

Лидия Андреевна редко звонила Руслану, когда он был на работе. Иногда она посылала ему сообщения, спрашивая: «Как ты, сынок?». С радостью готовила ему ужин, и они проводили вечера в долгих застольных беседах.

Как-то у Руслана были назначены важные переговоры с руководителями дочерней нефтяной компании из Сибири, и он попросил секретаршу не беспокоить его в ближайшие три часа. Встреча только началась, когда он получил сообщение от Лидии Андреевны: «Русик, срочно позвони мне». Тон сообщения встревожил его.

Он сразу перезвонил:

– Мам, что случилось? Ты в порядке?

– Сынок, я смотрела передачу американского телевидения, там показывали семью чеченских эмигрантов. Там был мальчик… Руслан, в общем, я успела записать чуть-чуть и отправила тебе на электронную почту. Мне кажется…

В этот момент сердце Руслана учащённо забилось, он почувствовал, что задыхается. Забыв обо всём, он бросился к компьютеру. На видеозаписи он увидел человека, который похитил его самого шестнадцать лет назад. Потом камера показала его сына. Это был Микаил, такой, каким предстал ему во сне прошлой ночью.

Руслан почувствовал, что теряет сознание, а когда открыл глаза, увидел над собой капельницу и суетящихся вокруг медсестер. Он понял, что попал в больницу.

– Сынок… – услышал он голос Лидии Андреевны: – …Прости меня, я хотела…

Руслан не дал ей договорить:

– Мама, это он. Он жив. Остальное не важно. Мой сын, он жив, и я найду его…

Через два дня Руслана выписали из больницы. Вернувшись домой, он, не теряя времени, набрал знакомый номер.

– Олег Григорьевич, это Руслан.

– Да, дорогой, чем могу быть полезен? – спросили на том конце провода.

– Мне нужно найти одного человека. Его зовут Яков Гельдман, он уроженец города Кизляра, восемьдесят третьего года рождения.

Вскоре генерал перезвонил и сообщил, что Яков живет в Америке и работает телеоператором в Голливуде. Раздобыть номер его телефона оказалось и вовсе делом несложным, так что уже на следующий день Руслан набрал номер Гельдмана.

После нескольких гудков он услышал автоответчик, который сказал по-английски: «Это Яков Гельдман. Сейчас я занят, но, если вы оставите своё сообщение, я вам перезвоню».

Это был тот самый Яша, с которым Руслан провёл в подвале целый месяц, эти интонации и манеру говорить он ни за что бы не забыл, – слишком многое они пережили вместе в те тридцать дней. Руслан был рад, что Яков жив и невредим.

– Хеллоу, – услышал Руслан на другом конце и после паузы сказал: – Яков, никогда не говори «никогда».

– Руслан, я знал, что мы найдём друг друга, рано или поздно! Где ты?! В Чечне?! Как ты?! – было слышно, как Яша вскочил, что-то задел, и какие-то мелкие предметы рассыпались по полу.

– Яша, я в Москве, но через два дня буду в Лос-Анджелесе. Я тебе расскажу обо всём, но мне потребуется небольшая помощь.

– Руслан, не знаю, о чём ты хочешь меня попросить, но я для тебя сделаю всё, что могу. Ты спас мне жизнь, так что можешь во мне не сомневаться… Надеюсь, нам не надо будет никого похищать? – Яков засмеялся.

Господь мой! Как тебя благодарить?!

Ты властен забирать и щедр дарить!

Твою я волю кротко принимал,

В награду верить я не уставал…

Час встречи близок, лишь позволь

Мне многолетнюю унять страданий боль,

Готов я жизнь свою Тебе отдать,

Но прежде сына бы хотел обнять!..

Рейс «Москва – Лос-Анджелес» приземлился точно вовремя.

Лос-Анджелес встретил Руслана гвалтом разноязыкой людской толпы возле миграционных стоек. Офицер посмотрел на паспорт Руслана, потом на него и спросил:

– Первый раз в Америке?

– Да.

– Вы по бизнесу или личному приглашению?

– По личному, – ответил Руслан и, улыбаясь, добавил: – Я приехал навестить сына. Он здесь живёт и учится.

– Давно не видели сына?

– Шесттнадцать лет.

– Сколько лет вашему сыну? – офицер поставил штамп.

– Семнадцать.

Офицер посмотрел на Руслана удивлённо:

– Это сильно, папаша. Что ж вы так долго не встречались с ребёнком? Не скучали, что ли?

– Очень скучал, сэр. Если бы вы только знали. Но так получилось.

– Окей, сэр. Удачи вам и добро пожаловать в Америку.

– Спасибо.

Руслан шёл, не замечая никого в толпе. Три года он не был в отпуске, но теперь, после тринадцатичасового перелета, совсем не чувствовал усталости. «Я нашёл сына, я счастливый человек», – думал Руслан, незаметно для себя добравшись до выхода.

– Руслан, я здесь! – только сейчас он увидел Яшу, идущего навстречу с распростёртыми объятиями.

Обнявшись, они постояли, крепко сжимая друг друга, как стояли когда-то, шестнадцать лет назад, прощаясь после тридцати дней совместно прожитого кошмара и не представляя себе, увидятся ли они когда-нибудь снова.

Он радостно смотрел на Якова и не мог поверить, что этот мужчина с большой густой бородой – тот самый пятнадцатилетний мальчишка, который почти три месяца провёл в жутком подвале. Тот самый, который пережил всё – холод, голод, жажду и уже потерял было веру в спасение, если бы не Руслан, случайно оказавшийся с ним рядом.

– Яша, а борода у тебя ничего. Ты что, раввин?

– Нет, я работаю оператором, но каждую субботу хожу в синагогу и в свободное время читаю Тору, Библию и Коран, – он улыбнулся.– Руслан, это благодаря тебе. Ты всегда поддерживал меня. Ты рассказывал мне истории и притчи из священных писаний. Я до сих пор помню ту историю про Моисея и его людей, когда они оказались на берегу моря, теряя надежду на спасение. Тогда Моисей сказал им: «Молитесь и уповайте на Бога, будьте терпеливы, и Он нас не оставит». Услышав эту историю, там, в подвале, я тоже стал молиться и терпеливо ждать нашего спасения, потому что знал, что ты мой Моисей, и Бог нам поможет…

Воцарилась долгая пауза, обоим невольно на память пришли дни, прожитые в заточении.

– Руслан, расскажи, где ты живёшь, что ты делаешь? Как там сейчас в Чечне?

– Яша, давай выпьем где-нибудь кофе, и я тебе обо всём расскажу подробно.

Улыбаясь, они прошли на автостоянку. «Так ярко светит солнце», – сказал Руслан, и они остановились, посмотрев друг на друга. Это напомнило им первые слова Руслана, которые он сказал, очнувшись, там, в подвале: он открыл глаза и увидел в полутьме склонившегося над собой мальчика. Мальчик спросил: «Как вы себя чувствуете?». Руслан ответил сквозь боль: «Здесь не светит солнце».

На душе у обоих было светло, хотя и Руслан, и Яков то и дело мыслями уносились туда, на шестнадцать лет назад, в холодный, мерзкий, тёмный подвал.

– Ну, Руслан, ты такой респектабельный, и не скажешь, что приехал из дикой Чечни. Извини, что так выражаюсь, – прервал Яша его мысли.

– Ничего страшного, Яков, я тебе покажу фотографии этой «дикой Чечни». – И Руслан пролистал перед Яковом снимки сорокаэтажных высоток.

– Я надеялся, что ты мне покажешь фотографии Грозного, а это Дубай. Я там был и всё это видел.

– Яша, я тоже был в Дубае и тоже видел там небоскрёбы, но я тебе показываю Грозный.

– Руслан…

– Да, Яков, это Грозный. Это уже совсем другой город с другими людьми, и первоклассники у нас обращаются с телефонами и компьютерами не хуже, чем их сверстники во всём мире.

Якова было сложно чем-то удивить в жизни, но он был впечатлён, особенно когда увидел Руслана в окружении известных российских артистов.

– Это всё в Грозном?

– Да, Яша, это всё в Грозном, и многие известные люди с удовольствием приезжают в Грозный.

– Понятно. Кстати, я так и не понял, почему тебя похитили? Меня – понятно, я был из состоятельной семьи, а тебя по какой причине?

– Не знаю, Яков, но мне кажется, что ответ я найду здесь, в Америке.

Яков удивлённо посмотрел на Руслана:

– Почему?

– Помнишь, тогда, в подвале, я говорил тебе про своего годовалого сына?

– Да, конечно.

– Так вот, я его не видел с тех пор, как был брошен в тот подвал. Они выкрали его… – Яков в ужасе смотрел на Руслана, не зная, что ответить. – Но теперь я его нашёл, Яша. Он здесь, в Лос-Анджелесе.

– Что?!

– Да, он здесь, и я даже больше тебе скажу – помнишь того, кто единственный из наших похитителей был без маски?

– Да, конечно, помню.

– Его зовут Канта. Он здесь, в городе, и называет себя отцом моего сына.

Теперь Якову стало ясно, почему Руслан в Америке. Но такого поворота событий он не ожидал. Теперь он понимал, сколько горя выпало на долю Руслана. Ему стало по-человечески жалко друга, и, желая хоть как-то помочь, он спросил, что ему делать.

– Яша, пока не знаю, – сказал Руслан. – Скорее всего – ничего. Для меня важно уже то, что мы смогли снова встретиться. Шестнадцать лет, Яша, шестнадцать лет я видел его только в снах, а теперь он где-то рядом! Не могу поверить…

Они замолчали. Каждый думал о том, что связывало его с той давней историей.

– Руслан, с сыном всё понятно, но что ты собираешься делать с этим человеком, с Кантой? Я имею в виду – он, можно сказать, разрушил твою жизнь… Я боюсь, как бы ты не натворил чего-нибудь плохого, когда его встретишь. Руслан, помнится, ты когда-то говорил мне, что в каждом человеке есть плюсы и минусы, но Всевышний всё видит, он всех нас ведёт к добру, и нам нужно просто следовать этим правильным путём добра, путём совести. Честно говоря, вспоминая те дни, я считал Канту единственным нормальным человеком среди наших мучителей. Может быть, поэтому он и не надевал маску? Хотя, от этого ни мне, ни тебе легче не было.

В этот момент голос Якова стал жёстче, а глаза наполнились ненавистью. Он хотел забыть те события, но это было невозможно.

– Яша, помнишь, там, в подвале, я рассказывал тебе, что мечтаю отправить сына учиться в Америку, когда он подрастёт? Так вот, видно, чему быть, того не миновать. Только всё это я видел по-другому. Я хотел вырастить его настоящим чеченцем, а теперь… я не знаю, какой он. А если он не такой, каким я хотел его видеть? Сможет ли он вообще когда-нибудь стать таким? Захочет ли он вернуться на родину? В общем, вопросов много, Яша, очень много.

– Руслан, а где он живет? У тебя есть его адрес?

Руслан полез в свой телефон и, пролистав несколько страниц, протянул Якову.

– О, Валенсия? Я только вчера был там. Это примерно в пятидесяти километрах отсюда. Красивый и спокойный городок. Там лучшие школы Калифорнии. Ещё там есть Институт Искусства.

– Интересно, а ты что там делал?

– Мы заканчиваем фильм про одного мальчика-скейтбордиста, живущего там. Кстати, очень талантливый парнишка, и как скейтер, и как актёр. Предложили ему главную роль в другом фильме, но он отказался: говорит, у него серьёзно болен отец. А фильм мы собираемся снимать в Колорадо. Так что дорогу в Валенсию я знаю лучше, чем к себе домой.

– Молодец парнишка, я бы на его месте поступил точно так же. Дай бог здоровья и выздоровления его отцу. Уверен, что он очень любит отца, иначе бы так не поступил. А сколько ему лет?

– Шестнадцать или семнадцать… Слушай, Руслан, мы вот всё время говорим о твоём сыне, а ты после смерти жены…

– Я понял, Яков. Нет, я не женился, и никогда этого не сделаю. – Вспомнив о Бэле, Руслан не сдержался и вынул её фото. В ответ на вопросительный взгляд Якова пояснил: – Я всегда ношу с собой её фотографию и мысленно разговариваю с ней. Я дал ей слово, что найду Микаила…

Руслан осёкся, заметив, что его собеседник смотрит на фото со странным выражением лица.

Словно что-то вспомнив, Яков включил компьютер и развернул его к Руслану. На экране мальчишка-скейтбордист сделал несколько пируэтов, а потом, подойдя к камере, поднял вверх два пальца, что означало «мир»…

***

…Это был его сын. Микаил…

После долгой паузы Руслан, наконец, собрался с мыслями:

– Яков, я планировал поехать в отель, но теперь не смогу уснуть, пока не взгляну на сына хотя бы мельком. Умоляю тебя, позвони ему, скажи, что ты должен передать ему файл или что-нибудь в этом роде! Я должен его увидеть! Хотя бы через окно машины. – Яков кивнул, понимая, что отговаривать друга сейчас бессмысленно. – И ещё, когда ты ему позвонишь, включи громкую связь. Я хочу слышать его голос.

Яков беспрекословно набрал номер мальчика:

– Алло, Микаил?

– Да.

– Микаил, это я, Яков Гельдман.

– О, привет, Яков! Я как раз вспоминал тебя сегодня. Я выучил с утра два новых сложных трюка и думал, может, включим их в фильм?

Голос сына напомнил Руслану его жену – Бэлу. Теплая волна воспоминаний мгновенно захватила Руслана и перенесла в девяносто пятый год…

Глава 2. Руслан и Бэла

Трагедий в жизни нашей нам не счесть,

Предательство, лишенья, голод, смерть,

И в каждой столь невыразима боль.

Однако об одной сказать позволь…

Два сердца любящих, с надеждой, много лет,

Судьбы сносили каверзный запрет,

Печать бездетности лишала силы жить,

А сердце жаждало дитя любить…

Но воля добрая с небес сошла,

И в мир явилась новая душа…

Но нет, коварен нрав природы сей,

И ты поймёшь, что капля счастья в ней

Великой и безжалостной порой

Страдания оплачена ценой…

Руслан с Бэлой, как и всё население Грозного, метались из одного разбомблённого дома в другой. Их жилище было разрушено, как и у многих соседей. В начале года Руслан с Бэлой оказались в высокогорном селении, в доме одинокой старушки. Она выделила им две комнаты и сказала, чтобы они чувствовали себя, как дома. Самым большим неудобством было отсутствие электричества. В пять уже темнело, а солнце всходило не раньше девяти, поэтому иногда они ощущали себя «детьми подземелья».

Несмотря на войну, здесь, в горах, они как никогда чувствовали свое единение с природой, воздух был свежий, а по ночам в небе мерцали звезды, да и само небо было чистым, не то, что в городе. Руслан, как и все, верил в скорое окончание войны. Он твёрдо решил, что когда-нибудь построит себе дом в горном селе и будет приезжать туда с детьми. И хотя за десять лет брака у них с Бэлой так и не родился ребёнок, он твёрдо верил, что рано или поздно у них появятся дети.

Руслан всегда был чем-то занят, либо по дому, либо помогал сельским детишкам с учёбой. Несмотря на войну, люди понимали, что надо учиться, и были чрезвычайно рады узнать, что Руслан – учитель английского языка. Он только и успевал ходить из дома в дом, преподавая азы. Денег Руслан не брал, и люди помогали им с Бэлой, как могли.

В один из дней, вернувшись домой, как обычно, он столкнулся с Бэлой прямо на пороге. Не дожидаясь вопросов, она попросила его сесть, прикрыла дверь в комнату и… вдруг заплакала. Руслан удивился и даже слегка испугался: такого раньше никогда не было. Его Бэла была сильной и волевой, а сейчас она дала волю чувствам.

– Ну, в чём дело? Скучно тебе здесь, да? – спросил он.

– Руслан, я беременна…

– Это… – он осёкся, собираясь с мыслями, но тут же обнял жену и подхватил её на руки. – …Это же отличная новость!

Теперь Руслан чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Все его мысли были направлены на то, чтобы найти способ вывезти Бэлу как можно дальше отсюда, чтобы она не видела и не слышала рёва самолетов, грохота пушек, треска автоматных очередей, чтобы не натыкалась на людей в военной форме. К этому невозможно привыкнуть. Война войной, а Руслану нужен здоровый, нормальный ребёнок. Он не мог позволить, чтобы с Бэлой и малышом случилось что-нибудь плохое. Он никогда бы себе этого не простил.

Муж Зары – Расул – был человеком средних лет, отцом шестерых детей, которых он практически не видел. Он работал не покладая рук, чтобы они были обеспечены и хорошо учились. Но эта проклятая война спутала все планы – все образованные люди, включая учителей, стали покидать Чечню. Однако, как говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Помощь пришла в лице Руслана, который учил их чеченскому, русскому, да плюс ко всему ещё и английскому языку. Поэтому Расул не мог отказать Руслану ни в чём. Впрочем, Руслан ничего особенного ни у кого и не просил, руководствуясь в жизни правилом: «Рука дающего – лучше, чем рука просящего». Расулу было радостно видеть, с каким усердием его дети учатся у Руслана. Он часто улыбался и говорил им: «Учитесь, дети мои! Ученье – свет, а неученье – чуть свет и на работу».

Руслан дождался, когда Расул вернется из Хасавюрта. Ещё издалека увидев знакомую машину, он торопливо направился навстречу. Они, как обычно, поздоровались, и Руслан сразу перешёл к делу:

– Расул, не знаю, говорила ли тебе Зара, но, в общем, если пожелает Всевышний, я стану отцом…

– Да ты что, Руслан! Вот тебе раз, вот тебе новость!! – Чтобы порадовать молодого отца, Расул сделал вид, будто впервые слышит об этом. – Слушай, Руслан, а ведь у нас здесь, в селе, никаких условий нет, даже медсестры нет.

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Видишь ли, Расул, у меня и у Бэлы нет никого – ни ближайших, ни дальних родственников, а оставить её здесь я не могу.

– Я понял, Руслан! Слушай, у меня есть тётя в Махачкале. Она живет одна. Дети у неё уже выросли, женились, так что это самый подходящий вариант для вас. Думаю, вам надо ехать к ней, я помогу.

– Спасибо, Расул! Спасибо тебе за помощь! Здесь только одно «но» – я не поеду. Она отправится одна. Может быть, я пару раз навещу её, а потом уже только к самым родам.

– Это почему ты не поедешь?

– Расул, у тебя шестеро детей, ты никуда не уехал. Если я уеду с ней, то буду чувствовать себя так, словно спрятался от войны за спиной жены. Я не поеду, Расул. Помоги мне с Бэлой в Махачкале…

– Подожди, Руслан. Я всё понял. С Бэлой вопрос решён. Что тут можно сказать… На твоём месте я поступил бы точно так же.

…Так получилось, что Бэла оказалась в Махачкале только через четыре месяца. Она сразу сделала УЗИ, чтобы узнать пол ребёнка. Ей очень хотелось, чтобы это был мальчик, потому что так хотел её муж. Не было у неё никого в целом мире, кроме него, так же, как и у него – никого, кроме неё. И вот теперь у неё должен был появиться ещё один родной человечек. Все тягости беременности были ей в радость. Она жила в ожидании момента, когда ребёнок появится на свет. Руслан так долго ждал этого.

Каждый раз, когда «божий дар» толкался в утробе Бэлы, она плакала от счастья. Это было нечто невыразимое – ощущать, что скоро ты дашь кому-то жизнь. Более того, УЗИ показало, что будет мальчик.

– Руслан, это мальчик! – радостно выпалила Бэла по телефону.

– Защитник, значит, будет, кормилец! Ты береги его, моего сына, не перетруждайся! И, пожалуйста, будь осторожнее! – он помолчал и с сомнением добавил: – Не знаю, может, зря я тебя одну оставил?..

– Я справлюсь… – было слышно, как тяжело дались Бэле эти слова, как ей хотелось сорваться и заплакать, начать жаловаться, что ей плохо без крепкого плеча мужа, на которое можно было бы склонить голову. Но ничего этого она не сказала, только едва слышно повторила: – Я справлюсь.

Руслан почувствовал всё, что она хотела сказать и не сказала, всё, что должна была сказать. И он понял: Бэла хотела, чтобы он оставался вместе со своим народом, разделил общее горе, помогал людям, чем мог. Ведь именно за это она любила его.

Так и не подобрав нужных слов, он положил трубку.

Через несколько дней к Бэле подошла медсестра: «Бэла, Людмила Ивановна просит тебя зайти к ней в кабинет».

Бэла инстинктивно почуяла что-то неладное. Забыв об осторожности, она побежала в кабинет главного врача и с ходу, не поздоровавшись, выпалила: «Что-то не в порядке с моим сыном?!»

– Успокойся, Бэлочка, твой ребёнок здоров и в порядке, – ответила Людмила Ивановна.

Схватившись за сердце, Бэла с облегчением опустилась на диван.

– Слава Всевышнему, я так испугалась…

И тогда главврач посмотрела ей в глаза и сказала то, что она больше всего не любила говорить своим пациенткам:

– Бэла, твоя жизнь в опасности. Ты заметила, как сейчас схватилась за сердце? Так вот, у тебя врождённый порок сердца. Ты не вынесешь эти роды и можешь умереть.

– …А ребёнок?

– С ним всё будет хорошо. Но я предлагаю тебе подумать о своей жизни.

– Каким образом?

– Тебе надо избавиться от ребёнка.

Словно услышав эти слова, ребёнок в утробе Бэлы забился с неимоверной силой, он будто кричал и сопротивлялся, умоляя не убивать его. Слёзы хлынули из глаз Бэлы. Она распахнула халат, оголив живот, положила на него правую руку и спросила:

– Людмила Ивановна, вы это видите?

Другой реакции Людмила Ивановна и не ожидала. Ей было шестьдесят лет, и тридцать пять из них она посвятила тому, что каждый день приносила людям добрые вести, сообщая, что у них кто-то появился на свет. За это она и любила свою работу. Но иногда, очень редко, бывали дни, как сегодня, и тогда она жалела, что выбрала эту профессию. К этому нельзя было привыкнуть. Для женщины всегда огромная трагедия – узнать, что её мечтам о материнстве не суждено сбыться.

– Каковы шансы, что я смогу выжить во время родов?

– Самые минимальные. По моей практике скажу – почти никаких.

– Людмила Ивановна, на днях приедет мой муж. Возможно, раньше в его роду были сотни, тысячи человек, но сегодня у него, как и у меня, не осталось ни братьев, ни сестёр, ни родственников. И он ждёт этого ребёнка, своего сына, уже целую вечность. Это вторая причина, по которой я хочу родить ребёнка, но самое важное состоит в том, что я – мать, я – женщина. Пожалуйста, не говорите моему мужу об этой проблеме. Никогда. Я хочу написать ему письмо. Если я умру… – и тут Бэла не выдержала и расплакалась. Ей не хотелось расставаться ни с любимым мужем, ни с ребёнком, который стал теперь смыслом её жизни. Но, возможно, теперь ради них ей придётся покинуть этот мир. – …Если я умру, вы передадите ему моё письмо.

– Бэлочка, я сделаю всё, как ты скажешь, – со слезами на глазах Людмила Ивановна заключила Бэлу в свои объятия.

Руслан ходил по коридору, нервно обгрызая ногти. С минуты на минуту на свет должен был появиться его долгожданный сын. Руслан ждал, когда за дверями раздастся крик новорождённого, и медсестра сообщит ему радостную весть. Но вместо медсестры к нему вышла сама Людмила Ивановна. Она шла неторопливо, и её лицо не выражало ничего. Руслан подумал, что это, наверное, из-за усталости, и, как только она подойдет, всё сразу встанет на свои места.

– Людмила Ивановна, как мой сын, как Микаил?

– С ним всё хорошо, его сердечко бьётся… – сказала она бесцветным голосом, – …но сердце бедной Бэлы остановилось…

Далёкий блеск звезды полночной

Под куполом небесных стен,

Намёком ли светя нарочно,

Мне навевает сладкий плен.

Покой и силу вдохновенья,

Познанья радость и прозренья,

И миру неземную тишину

Вобрав всем сердцем, я тебе пишу…

Быть может, на закате блёклом,

За горизонтом берегов,

Воспоминанием о вечном

Я сотворю букет стихов.

О страждущей душе бойца,

Под тяжестью победного венца,

И женщине, творящей мир

Под звуки лучезарных лир!

***

Руслан снял номер в гостинице «Hyatt», в Валенсии, поближе к Микаилу. Он выяснил, что мальчик заканчивает занятия в школе в два часа дня, а домой добирается на школьном автобусе. В половине третьего автобус останавливался напротив дома Микаила, поэтому Руслан припарковался неподалёку, чтобы дождаться сына. Он был уверен, что ни с кем его не перепутает.

Увидев автобус, Руслан напрягся, его сердце часто забилось. Он не отводил глаз от группы детей, которые прощались друг с другом. Все пошли дальше по улице, и только один начал переходить дорогу. Это был он – Микаил. Руслан сразу заметил, что он очень похож на мать – так же чуть наклоняет голову вправо, и есть что-то неуловимо знакомое в походке… Руслан до сих пор помнил его родинку на правой щеке, как и у Бэлы. Он проследил за Микаилом, пока тот не скрылся в доме, затем медленно тронулся с места, предполагая поставить машину чуть в отдалении, чтобы не вызывать подозрения у соседей. Может, это никого и не волновало, но врождённый инстинкт самосохранения жил в нём, как и в любом другом чеченце. Особенно после войны. Как только его автомобиль поравнялся с домом Микаила, дверь открылась, и Руслан увидел, что на пороге вновь появился его сын со скейтбордом в руках. Он уже шагнул вниз по ступенькам, но потом вернулся и громко сказал через дверь, смешивая русские и чеченские слова: «Дада, у меня на завтра нет домашнего задания. Я приду через час».

Радости Руслана не было предела. О таком он мог только мечтать – его сын говорил на трех языках! Ему захотелось от всего сердца поблагодарить его опекуна за то, что он не поленился и научил мальчика и чеченскому, и русскому языкам даже вдали от дома. Однако Руслан тут же сообразил, что, если бы мальчика не выкрали, то он сам научил бы его и чеченскому, и русскому, и английскому, и, более того, – Микаил называл бы отцом его, а не этого чужого человека. Теперь Руслан уже готов был разорвать старика голыми руками. Но он быстро пришёл в себя, вспомнив, что в жизни добро и зло всегда ходят рядом. Руслан понимал это как никто другой. Он ещё в детстве задумывался над словами одной песни: «Если боль твоя стихает, значит, будет новая беда». Позже, погрузившись в чтение религиозных и философских книг, Руслан понял, что Аллах сотворил людей для испытаний, и не все выходят из них победителями. Всякий раз, когда он попадал в беду, он вспоминал слова из Корана, где сказано: «Аллах посылает только те испытания, которые человек может выдержать».

Тем временем Микаил спустился по лестнице, бросил скейтборд наземь и, ловко на него запрыгнув, покатился вниз по улице. Руслан аккуратно завёл машину и поехал следом, пока, минут через пять, не увидел надпись: «Скейтпарк Санта Клариты». Теперь он знал, где вероятнее всего найдет Микаила в следующий раз.

После долгих раздумий Руслан решил, что завтра он дождется Микаила здесь, поздоровается и назовёт себя другом отца, а потом скажет, что хотел бы сделать Канте сюрприз, неожиданно нагрянув к нему в дом.

А пока что Руслану хотелось понаблюдать за сыном. В конце концов, он не знал, как всё сложится после их встречи с Кантой.

Руслан заметил на стене надпись: «Пожалуйста, надевайте шлем», но, похоже, кроме него, никто надпись не читал, – все дети катались без шлемов. Понаблюдав, как скейтеры падают после неудачных трюков, он проворчал: «Нет, обязательно куплю ему самый лучший шлем и обязательно построю для него на Рублевке скейтпарк». Этим Руслан словно убеждал себя, что Микаил без колебаний признает в нём настоящего отца и уедет с ним в Россию. Он уже увлёкся было своими мыслями, как вдруг его пронзило какое-то необъяснимое предчувствие: «Сейчас будет беда». Он хотел окликнуть Микаила, но было поздно – разогнавшись, мальчик взлетел с самой верхней ступени лестницы, но перед приземлением потерял скейтборд и, вместо того, чтобы опуститься ногами на доску и покатить дальше, приземлился на ноги и по инерции полетел вперёд. Следующие секунды для Руслана превратились в вечность. Он, словно в замедленном кино, видел, как тело его сына разворачивало в воздухе, угрожая ударить головой об асфальт.

Забыв обо всём, Руслан бросился к сыну.

Микаил пытался открыть глаза, но тщетно. Он не мог сообразить, где он и что с ним произошло. Наконец, он разглядел своих друзей – Эрика и Алека. Они что-то говорили, но слух ещё не до конца вернулся к нему. Мальчик попытался было шевельнуться, но понял, что стиснут в чьих-то объятиях. Прижав сына к груди, Руслан в ужасе кричал по-чеченски, что это его вина, что ему не надо было ждать, пока что-то случится, а надо было сразу идти в дом к сыну, как только увидел его. Ошарашенный происходящим, Микаил, похоже, даже забыл, что с ним произошло. Медленно высвободившись из объятий Руслана, он спросил по-чеченски: «Вы кто?». Руслан собирался уже ответить, но тут на полной скорости в парк влетела машина скорой помощи и через несколько секунд остановилась около Микаила.

Доктор начал было задавать вопросы, но Руслан вмешался и принялся отвечать сам. Выслушав его, врач предположил, что у Микаила, вероятнее всего, сотрясение мозга, и его следовало бы отвезти в больницу, чтобы сделать компьютерную томограмму. Всё это время Микаил смотрел на Руслана и думал: «Кто этот незнакомец? Почему он причитает надо мной? Почему вмешивается, да ещё говорит на чеченском?»

– Ну что? Едем в больницу? – спросил врач.

– Я думаю, со мной всё в порядке, – ответил Микаил, потирая ушибленный локоть.

– Хорошо. В таком случае нужно подписать бумагу, что пациент отказывается от госпитализации. Но вы этого сделать не можете, потому, что вы несовершеннолетний. Необходимо, чтобы её подписал кто-то из родителей.

– Нет проблем, я отец, – сказал Руслан и быстро поставил свою подпись. Он думал, что удивит или даже испугает Микаила, но тот улыбнулся и подмигнул ему.

Руслан предложил довезти мальчика до дома. Тот не стал возражать. Когда скорая помощь уехала, они медленно пошли к машине. Микаил ловко забросил в багажник свой скейтборд и сел на переднее сиденье. Руслан уже доставал ключи, когда Микаил, улыбаясь, сказал: «Спасибо, что сообразили и назвали себя моим отцом, иначе они повезли бы меня домой, и мне бы влетело».

– Микаил, я действительно твой отец, – сказал Руслан и, как бы для достоверности, снова повторил: – Я твой отец.

Улыбка сошла с лица Микаила, и теперь его взгляд выражал подозрение.

– Послушай, Микаил, я объясню тебе всё позже. Мне нужно поговорить с Кантой, и желательно в твоём присутствии.

– Извините, мой отец очень болен, и я…

– Он тебе не отец. Я – твой отец.

– Нет, он – мой отец, а вот вы кто такой, чтобы мне это говорить?! – глаза Микаила гневно сверкнули.

Руслану показалось, что если он скажет ещё что-то про Канту, то Микаил вцепится ему в горло. Теперь от его американской вежливости ничего не осталось. «Зов крови», подумал Руслан и где-то в глубине души даже обрадовался тому, что его сын может быть таким «коршуном» и так неистово защищать своё.

Руслан пристально посмотрел мальчику в глаза и сказал:

– Микаил, успокойся и послушай меня, и очень скоро тебе всё станет ясно. Кто твоя мама?

– Она умерла, когда рожала меня.

– Это правда. А как её звали?

– Роза.

– А вот это неправда! Её звали Бэла. Почему тебе не сказали правду, мне ещё предстоит выяснить. Ты видел когда-нибудь её фотографию?

– Нет.

– А почему?

– Потому что мой отец, мой папа, сказал, что из-за войны наш дом сгорел, и вместе с вещами сгорели все наши фотографии.

– Это тоже неправда, Микаил. Дело в том, что у Канты никогда не было фотографий твоей мамы, потому что он её никогда и не видел. Более того, шестнадцать лет назад он с бандитами похитил меня и Яшу Гельдмана. А потом я потерял тебя на целых шестнадцать лет. И сейчас, когда я тебя нашёл, я никому тебя не отдам! Ты слышишь меня? Никому! Даже если весь земной шар перевернётся, – последние слова он сказал очень жёстко и уверенно, как будто кто-то действительно хотел отнять у него сына ещё раз.

Микаилу начало казаться, что он попал в какое-то странное кино, где похищают детей, а потом их находят таинственные незнакомцы. Это в корне нарушало тот ритм, в котором он жил, сколько себя помнил. Даже ему – совсем юнцу – стало понятно, что сейчас его жизнь принимает совершенно неожиданный оборот. Он не раз видел свою маму во сне. Он говорил с ней, делился сокровенными секретами и мыслями.

Когда ему было семь лет, в нём проявились способности художника. В десять лет он нарисовал портрет матери, показал Канте и спросил: «Она была такая?».

Канта бросил быстрый взгляд на рисунок и буркнул: «Нет».

Расстроенному Микаилу ничего не оставалось, кроме как уйти в свою комнату. И вот сейчас этот незнакомец, неожиданно ворвавшийся в его жизнь, даёт ему надежду на то, что он сможет увидеть мать, хоть мельком, хотя бы на фотографии.

– Если вы говорите правду, и вы мой отец, тогда докажите это. Покажите мне фотографию мамы. Я её узнаю.

– Нет сомнений, Микаил, ты её, конечно же, узнаешь.

Руслан открыл портфель и бережно достал фотографию Бэлы. Как только взгляд Микаила упал на изображение, слёзы ручьём хлынули из его глаз. Руслан вышел из машины. Увидев какого-то прохожего, он машинально попросил закурить, а в обмен протянул двадцать долларов, даже не понимая, что он делает. Это была его первая и последняя сигарета в жизни. Неумело докурив, он вернулся к машине и застал Микаила с прижатой к груди фотографией матери. Он нашел её, и он был уверен, что она видит его и может быть спокойна, потому что теперь он не один. Теперь с ним отец. Руслан вытянул сына из машины и прижал к себе. Микаил прильнул к отцу, доверчиво утонул в его объятиях.

…Когда-то Руслан прождал десять лет, пока Микаил появится на свет, и когда он, наконец, родился – мир перевернулся. Руслан держал в руках крошечное существо ростом в пятьдесят один сантиметр и весом в три килограмма и не мог поверить, что это – его плоть, его частица. Ему хотелось прижать сына к груди, чтобы показать свою любовь, но он боялся раздавить малыша. Сейчас, спустя шестнадцать лет с момента, когда его разлучили с сыном, он словно восполнял этими объятиями все те упущенные дни и часы, когда Микаила не было рядом. Всё остальное было уже неважно. Важно было то, что они теперь – вместе.

– Дада, почему умерла мама? – спросил Микаил.

– Понимаешь… Жалко, что ты не умеешь читать по-русски, я бы дал тебе её письмо…

– Дада, я умею читать по-русски.

Тогда Руслан открыл портфель и молча протянул сыну последнее послание Бэлы…

«Руслан, всегда есть надежда на хорошее, надежда, что тебе не придётся читать это письмо. Но в случае, если я умру, ты прочтёшь его. Страшно подумать, что я умру, страшно не за свою жизнь, страшно, что мне придётся расстаться с тобой и никогда не увидеть нашего сына, мы ведь так долго его ждали, нашего Микаила….»

Слёзы опять потекли из глаз Микаила. Руслан всё это время смотрел на сына, и когда тот заплакал, он точно знал, какие строки сын прочитал. Руслан перечитывал это письмо много раз, он знал его наизусть. И он отдал бы жизнь за то, чтобы Бэла хоть краешком глаза могла взглянуть на сына.

Микаил тем временем переживал свою драму. Жалел ли он себя? Нет. Когда-то он прочитал, что жалость к самому себе – это удел слабых. Поэтому он никогда, ни при каких обстоятельствах не жалел себя. Но ему было жалко маму, которую он любил, хотя никогда не видел.

Микаил продолжал читать письмо Бэлы: «Руслан, ничего уже не изменить и не оспорить. Я прожила с тобой счастливую жизнь и не променяла бы тебя ни на кого. Я уверена, что ты будешь в Раю, и я надеюсь, что своим поступком смогу присоединиться там к тебе. Я знаю, что ты будешь любить нашего сына и заботиться о нём. Береги его и вырасти из него такого же хорошего человека, как ты сам. Будь всегда рядом с ним».

Дочитав, Микаил задумчиво сказал:

– Дада, меня беспокоит вопрос: что будет дальше? Как ты поступишь с Кантой? Как ты ему всё объяснишь?

– Я ничего не должен ему объяснять. Это он должен мне объяснить, почему ты рос не со мной, а с ним.

Микаил почувствовал в голосе Руслана грубые и резкие ноты.

– Дад, я не знаю, почему, но я уверен, он действовал не по злому умыслу, иначе не относился бы ко мне так хорошо все эти годы. Немногие родители заботятся о своих детях так, как он. Прошу тебя об одном – когда его увидишь, не торопись судить. Выслушай его сначала. Хорошо, дад?

– Хорошо, – ответил ошеломлённый Руслан. Ему показалось, что он разговаривает с мудрым старцем. Он прекрасно понимал, что обычный подросток не может так рассуждать. Значит, у сына был свой тайный, никому не известный мир, полный взрослых переживаний. – Микаил, а откуда ты знаешь, что отца по-чеченски называют «дада»? – спросил Руслан.

– Я так называю Канту.

– А как ты теперь будешь его называть? После того, как узнал правду?..

– Дада, я понимаю тебя, но поверь, все эти годы он был добр ко мне, воспитывал как чеченца, и всегда говорил, что я должен вернуться домой, на родину.

– Микаил, тогда я не понимаю, зачем ему всё это? Если у него не было детей, он мог найти тысячи других возможностей завести сына. Но почему, почему ему надо было именно меня сделать несчастливым на долгие шестнадцать лет?!

– Дад, я не знаю. Но точно знаю, что он никому не мог сделать плохого. Он хороший человек.

– Думаю, ты прав, Микаил. Когда бандиты похитили меня много лет тому назад, он единственный среди них был без маски. Он один не грубил и не избивал нас с Яшей, когда я пытался им объяснить, что они совершают большой грех. С тех пор я много раз пытался понять, в чём тут секрет. И ещё вот что удивительно… Если бы он не хотел, чтобы я тебя нашёл, он не должен был появляться на телеэкране, тем более, вместе с тобой. Это был либо очень глупый поступок, либо он хотел, чтобы я вас нашёл.

– Дад, я могу тебе сказать точно одно – я знаю его очень хорошо. Он очень разумный человек и никогда не делает опрометчивых поступков.

– Тогда почему он хотел, чтобы я нашёл тебя?

– Я не знаю.

– Да, конечно, откуда тебе это может быть известно… Даже мне непонятна вся эта ситуация.

– Я думаю, ответ в пяти минутах отсюда.

– Скоро мы всё узнаем… Кстати, Микаил, сначала я бы хотел пойти в мечеть и помолиться.

– Нет проблем, дада. Видишь то маленькое здание? Там внутри мечеть. С шести лет Канта водил меня туда каждую субботу и воскресенье, я учил там арабский язык и основы религии.

– Спасибо ему за это.

Руслан понял, что невозможно отрицать очевидное: Канта сделал для его сына много добра, но какую цель он преследовал, выкрав малыша у родителя, оставалось неясным. Поэтому, хотя Руслан был бесконечно рад «второму рождению» Микаила, он всё ещё чувствовал себя не в состоянии простить Канту. Зайдя в мечеть и совершив омовение, Руслан полностью погрузился в молитву. Опомнился он только когда увидел рядом с собой сына, который кротко шептал слова молитвы. Когда-то Руслан держал его, совсем крохотного, в ладонях. Теперь этот мальчик уже был одинакового роста с отцом.

– Спасибо тебе, о Аллах, за всё, что ты делаешь, – прошептал Руслан и, повернувшись к сыну, крепко обнял его.

Микаил всё ещё держал в руках письмо и фотографию мамы. Ему казалось, будто он держит её за руку, как всегда мечтал. А теперь он может обнять и взять за руку ещё и своего отца.

Руслан инстинктивно чувствовал, что в действиях Канты не было злого умысла. Просто было что-то такое, о чём они – Руслан и Микаил – не знали. Неторопливо выйдя из мечети, они направились к машине.

– Микаил, когда войдём в дом, пожалуйста, укажи мне его комнату, а сам иди в другую. Мне надо поговорить с Кантой с глазу на глаз. Потом я тебя позову, когда надо будет.

Хотя Руслан сказал это спокойно, Микаилу стало тревожно на душе.

– Дад, ведь всё будет нормально, правда же? – он как бы одновременно спрашивал и утверждал.

– Всё будет хорошо, Микаил.

Они медленно подошли к дому. Руслан сделал глубокий вдох. Что-то словно удерживало его и говорило: «Не торопись». Микаил уже взялся за ручку двери, когда Руслан перехватил его руку:

– Микаил, мне нужно немного времени, прежде чем я войду. Ты меня понимаешь?..

– Да, дад, конечно, тебе нужно время.

Руслану было невыразимо приятно слышать, как сын называет его отцом. Хотя Руслан был отцом уже много лет, но сегодня это случилось с ним впервые. Об этом он мечтал столько лет. Сейчас ему как никогда захотелось обнять сына, но он сдержался, потому что, будучи чеченцем, считал подобные проявления нежности чрезмерными. Руслану казалось, что его жизнь вот-вот разделится на две части. Одна была до этой минуты, и вторая начнется, когда он поговорит с Кантой.

Руслан медленно развернулся и пошёл в сторону лужайки, сел на траву, подогнув под себя ноги. На память вдруг пришли дни, когда он уходил в армию…

Глава 3. Руслан в армии

Неразделимы белых два крыла —

То к справедливости любовь и доброта.

Он избран Богом, духом окрылён,

И тяжек путь его на поприще благом…

Ты чувствуешь глухую мира боль

И рвешься залечить чужие раны.

Где благодарность?.. Но не важно столь…

Пусть ноют сердца, тела раны…

Честь уронить нельзя, ничтожна смерть,

Великодушие – редчайшая отвага,

Наперекор всему имей свой манифест,

Достойный образ – вечная награда.

Когда Руслану исполнилось восемнадцать лет, ему, как и всем его сверстникам, пришла повестка в армию. Защиту Родины он считал своим долгом. И ему очень хотелось попасть в Афганистан, чтобы сражаться там против врагов.

Руслан никогда не опаздывал и явился к кабинету военкома Воронина ровно в назначенное время. Он уже хотел открыть учебник английского, чтобы скоротать время в ожидании, но увидел, как по коридору, чуть прихрамывая, идет сам подполковник – высокий, подтянутый человек лет пятидесяти.

– Вы ко мне, молодой человек?

– Так точно, товарищ подполковник! – Руслан вскочил.

– Ух ты, глянь на него, воин! Твоя фамилия… – он попытался вспомнить, – проклятая контузия. Так как твоя фамилия, воин?

– Дадиев, товарищ подполковник.

– Да, точно, Дадиев. Ну ладно, проходи, поговорить надо. – Они вошли в кабинет. – Небось, на гражданке хочешь остаться, а?

– Никак нет, товарищ подполковник!

– Да что ты заладил «товарищ подполковник, товарищ подполковник». Ещё не в армии, успеешь, – он улыбнулся. – Кто тебя этому научил? Дорофеев, что ли?

– Так точно… Да, товарищ подполковник!

– Тот ещё орел. Всё такой же строгий?

– Да нет, он очень хороший, мы его все уважаем.

– Знаю, знаю, его студенты особенно хороши: собрать, разобрать автомат Калашникова умеют отлично. Сам-то за сколько справишься, а?

– За пятнадцать секунд.

– За сколько? За пятнадцать секунд?

– Так точно, товарищ подполковник!

– Ты знаешь, какой норматив на «отлично»?

– Знаю, от восемнадцати до тридцати секунд.

– И что? Зачем тебе так быстро собирать его, а?

– Ну как же, товарищ подполковник, если на войне надо будет рожок поменять, ну, или затвор заклинит. Там надо всё по-быстрому.

– Причём тут война? Ты что, служить идешь или воевать? – Офицер вдруг задумался. – Хорошо, спрошу тебя прямо: ты где хочешь служить?

– В Афгане, товарищ подполковник.

– Етить твою мать, ещё один герой… – сказал Воронин, закуривая сигарету. – Слушай, я там четыре года провёл. Ты видишь, что у меня с ногой? Видишь? – раздосадованный, он встал из кресла.

– Да.

– Так вот, я там на мине подорвался. Со мной понятно, я сам этот путь выбрал давным-давно. А тебе-то чего неймётся, а? Зачем тебе Афган?

– Ну, вы же там были, да и другие ребята защищают там нашу родину.

– «Там» это ты правильно сказал. Там, а не здесь. Родину обычно защищают на своей земле, а если ты воюешь где-то на чужой, то я сомневаюсь, что это защита Родины. В общем, слушай меня, умник. Садись и давай поговорим, как мужчина с мужчиной.

– Давайте, – сказал Руслан, всё ещё не понимая Воронина.

– Через год я ухожу на пенсию. Я, как и многие другие, совершал и хорошее, и плохое. Мне уже пятьдесят, я прожил больше половины своей жизни, как говорится, стою одной ногой в могиле. Я дал себе слово, что за этот год я сделаю всё, чтобы мальчишки, особенно такие, как ты, не попали на войну, в Афган. Ты меня понял?

– Почему «такие, как я»? Я что, хуже других?

– Нет, ты не хуже и не лучше. Ты – сирота. Вот, смотри, – он достал пачку фотографий молодых парней. – Этих ребят больше нет. Они все погибли там, и четверо из них были сироты. Как и ты, понимаешь? Они могли бы жить, жениться, завести свои семьи. Но их больше нет. Понятно, всех оградить от войны я не смогу. Но таких, как ты, я не отправлю, ты понял? – он потянулся за новой сигаретой. – В общем, через месяц будет отправка солдат на Сахалин. Это очень далеко, особенно от Афганистана. Будешь служить в стройбате, заработаешь денег, после армии они тебе понадобятся. И на этом – точка. Можешь идти. И ещё… Этот разговор – строго между нами, хорошо?

Руслан вышел из кабинета, чувствуя какое-то опустошение, – он так мечтал попасть в Афган. Но Юрия Андреевича он понимал, ведь подполковник желал ему добра. Плюс ко всему, только сейчас, в восемнадцать лет, Руслан впервые осознал себя сиротой. Он – один, и умирать в его планы не входило. Он думал: как только вернётся из армии, он обязательно, не откладывая, женится. Но прежде, конечно, он влюбится. И это произойдёт именно так, как было у его родителей, как рассказывала ему мама. Он вдруг принялся вспоминать родителей, как вспоминал в первые годы после их смерти. Ему хотелось жить, но сейчас на душе было так же, как в тот день, когда они погибли. Ему захотелось навестить их могилы, которые были рядом друг с другом, как и они сами были вместе всю жизнь, с самой свадьбы.

Огромный Ил-86 оторвался от взлётной полосы в Грозненском аэропорту. Многие смотрели в иллюминаторы, махали рукой, прощаясь с любимым городом. Руслан занял своё место и сразу уснул мертвецким сном. Проснулся он, только когда самолет приземлился в аэропорту Хабаровска. Многие призывники из Грозного здесь высадились, вместо них в самолет сели другие ребята. А Руслану ещё предстояло лететь к пункту назначения – Южно-Сахалинску.

Самолет приземлился мягко. «Начало хорошее», – подумал Руслан, окончательно проснувшись. Все как-то разом поднялись, но он особо не торопился. «Куда торопиться, – подумал он. – Вся жизнь впереди. И этот отрезок тоже пройдём. Слава Аллаху, что не в морфлот на три года».

Он спустился по трапу одним из последних, офицеры уже поставили призывников в строй. Они выкрикивали фамилии, и новобранцев забирали по трое-четверо, а то и по десять человек. Какой-то капитан назвал фамилию Дадиева. Руслан вышел из строя. Капитан быстро осмотрел его, кивнул, будто самому себе подтверждая, что не ошибся в выборе, и скомандовал: «За мной». Они сели в уазик.

– Я капитан Гончаров, командир трубопроводной роты. Рота у нас не очень большая – тридцать человек. Пятнадцать «дедов», десять «черпаков», ну, и вас, «салаг» – пятеро. Порядки у нас суровые: салаги с фингалами ходят, за столом во время обеда засыпают, хоть и голодные. Видно, что «старики» их мучают. Кого ни спроси – кто об тумбочку ударился, кто споткнулся, и всё в этом роде. В общем, никто ничего не видел и не слышал… Ты меня слушаешь, солдат?

– Да.

– Не «да», а «так точно, товарищ капитан!». Понятно?

– Так точно, товарищ капитан.

– Во, так лучше. В общем, все салаги ходят с фингалами. У нас новый командир части пришёл из дисбата. Раньше всё было по-другому, как положено, точнее, как не положено, но этот командир – Гундарев – сразу предупредил всех – если узнает, что молодых солдат обижают, то офицерскому составу не поздоровится. Уже сам начальник штаба, майор Гуров, ему честь отдает строевым шагом. А о других, кто пониже чином, я вообще молчу. Он сказал, что сделает нашу часть одной из передовых в Дальневосточном округе. А если сказал – то сделает. Всего неделю здесь, а уже порядок – ой-ёй-ёй. Короче, Дадиев, я сам из Грозного, с Катаямы… Катаяму знаешь?

– Так точно, товарищ капитан.

– Во-от. Знаю, ты себя в обиду не дашь, а как эти пятнадцать дедов уйдут, мне нужен будет нормальный замком взвода. Понимаешь?

– Да.

– Не «да», а «так точно, товарищ капитан».

– Так точно, товарищ капитан!

– Спортом занимался?

– Так точно, товарищ капитан, второй взрослый разряд по боксу.

– Вот это я понимаю! А что, не смог до кандидата в мастера спорта дотянуться?

– Да я, как в институт поступил, решил, что лучше голову качать, чем бицепсы.

Этот ответ сильно рассмешил капитана. Руслан подумал, что не такой уж он грозный, каким кажется с виду.

– В общем, Дадиев, мы уже подъезжаем к части. Времени мало. Что такое трубопроводные войска, ты скоро узнаешь. Скажу одно: будешь всё делать правильно – будут у нас с тобой хорошие отношения, а не будешь – значит, хороших отношений не будет. И последнее: у нас пятнадцать двухъярусных кроватей. Внизу спят «деды», а на верхних кроватях все остальные. И только одна пустует – твоя. Естественно, твоя на втором ярусе. Так вот, полгода назад у меня уволился замком взвода, чеченец Кутуев. Зверь был, но порядок держал. И вот он уже на третий день спал на нижней койке. Намёк понял, рядовой Дадиев?

– Так точно, товарищ капитан!

Они подъехали к воинской части. Дежурный открыл ворота, вытянулся, словно струна, и отдал честь. Они подъехали к штабу, где капитан отпустил водителя и повел Руслана внутрь для урегулирования всяких формальностей. А спустя десять минут они уже прибыли в расположение роты.

– Кравцов! Старший сержант Кравцов, иди сюда!

– Есть, товарищ капитан, – подошёл высокий блондин с одной широкой лычкой на плечах.

– Вольно! Вот новобранец, покажи ему, где будет спать, ну и всё остальное, а потом построишь всех на обед, понял?

– Так точно, товарищ капитан!

Как только капитан Гончаров исчез из виду, на лице Кравцова появилась закономерная ненависть к новобранцу:

– Ну что, душара, с этой минуты будешь, как все салаги, летать. Понял?

Это был риторический вопрос. Кравцов ожидал, что Руслан промямлит: «Да», а он заревёт как лев: «Не „да“, а „так точно, товарищ сержант!“» Руслан же молча положил сумку на кровать и медленно приблизился к Кравцову.

– Я, во-первых, не «душара». Руслан меня зовут. А во-вторых, я не в лётный полк попал, чтобы летать. А если ты хочешь летать, я тебе крылья смастерю, будешь, как Икар. Только смотри, крылышки не подпали, а то падать будет очень больно. Ты меня понял?

Стоя в каптёрке, капитан Гончаров выбирал униформу для рядового Дадиева. Он слышал весь разговор. «Это то, что надо», – удовлетворённо подумал он, но всё же грозно прорычал: «А ну, разговорчики отставить, Кравцов, Дадиев!» Кравцов стиснул зубы, всем своим видом показывая Руслану, что тому очень повезло, а Руслан, в свою очередь, подумал точно наоборот. Уже когда шли строем в столовую, Руслан заметил, как Кравцов поочередно подходил к другим солдатам и что-то шептал им, а те кивали в ответ. Один из них громко сказал: «Конечно, а то салаги совсем оборзеют». Было понятно, что речь шла о том, как приструнить новичка. Впрочем, Руслану было не до того – ему очень хотелось спать. Вернувшись из столовой, он разыскал одного из новобранцев и подошёл к нему:

– Тебя как зовут?

– Виктор.

– Откуда родом?

– Я из Кирова, а ты?

– Я из Грозного. Что у тебя с глазом?

– Да, вождение сдавал, слишком медленно ехал, вот за это сапогом в рыло и получил.

– Не понял?..

– Ну, это, короче… Ночью «старики» так развлекаются: то «вождение сдаем», то в «шахматы играем», то «кукарекаем». В общем, каждый день что-нибудь новое придумывают.

– Ты объясни нормально, что значит «вождение сдаем», «кукарекаем»?

– Ну, вот, в общем, неделю назад, когда нас в роту привели, в первую ночь Кравцов говорит: «У кого права есть?». Я говорю: «У меня», а он: «Значит, водить умеешь?». Я говорю: «Так точно, товарищ сержант». А он мне: «Становись на все четыре, на карачки», сел на меня и говорит: «Включаю первую скорость, поехали! Только медленно». Ну, я и тронулся. А он потом говорит: «Я переключился на четвертую скорость», а я и не понял, что надо быстрее ползти. Он остановил меня и как вмажет мне в рожу со всей дури! У меня аж искры из глаз полетели. А потом говорит: «Сука, завтра не вздумай ничего на завтрак хавать». Вот я и не пожрал, до обеда ходил голодный.

– А шахматы?

– Шахматы? Он спрашивает: «Кто играть умеет?» Рязанов с Бердыевым обрадовались и подняли руки. А он им: «Вот, видите наш кубрик? Берете стекло и драите пол, чтоб гладким был. А после ещё ваксой покроете, чтобы блестело! Поняли?» Так они всю ночь полы чистили, и всё равно не успели. Ну, «старики» с утра и накатили по полной. Тоже, видишь, с разбитыми мордами ходят…

– Слушай, Витёк, меня внимательно. У тебя – не рожа, не морда, и не рыло, у тебя – лицо, как у любого нормального человека. Далее, ты не пожрал, а поел, ты человек, а не свинья. И последнее: с сегодняшнего дня ты и остальные новобранцы «вождение» не сдаете, в «шахматы» не играете, не «кукарекаете», а то в петухов превратитесь. Ты меня понял?

У Витька широко раскрылись глаза от такого дерзкого заявления:

– Ты чё, Руслан, совсем, что ли? Да они нас убьют. И потом, мы – духи, нам положено «летать». Годик «отлетаем», а потом всё будет нормально…

– Делай, что я тебе говорю, потом спасибо скажешь. Понял? – перебил его Руслан.

– Понял, – ответил Виктор, хотя и подумал, что ничего из этого не выйдет.

После вечерней поверки капитан Гончаров пожелал всем спокойной ночи и, проходя мимо Руслана, быстро сказал ему на ухо: «Ну, удачи тебе, Дадиев», широко улыбнулся и ушёл.

После команды дневального «Рота, отбой», салаги быстро запрыгнули в кровати, словно ковбои на лошадей. Руслан даже не стал расправлять одеяло на постели и пошёл в умывальную комнату. Через пару минут он услышал громкий голос Кравцова: «А ну, духи, построиться!» Послышались звуки спрыгивающих на пол ног, и опять голос Кравцова: «А где это чмо – новенький, а?»

«Ну, всё, – подумал Руслан. – Время пришло. Пора отвоёвывать место на первом ярусе». Он неторопливо вернулся в расположение кубрика и увидел вытянувшихся перед Кравцовым новобранцев.

– Так, все четверо – быстро в кровать. Больше никаких «вождений» не будет, никогда, – сказал Руслан.

– Что ты сказал? – послышались голоса «дедов», которые стали медленно выползать из своих кроватей, словно из нор.

– Что слышали, – ответил Руслан и подошел к перепуганному Витьку, чтобы его успокоить.

Краем глаза он успел заметить, как Кравцов приблизился и замахнулся, пытаясь ударить его по голове. Руслан ловко пригнулся, рука Кравцова пролетела мимо, и следующим движением Руслан врезал ему в челюсть. Тот рухнул на пол без чувств. Следующим подскочил другой сержант, но он даже не успел сжать кулаки – Руслан отправил его на пол таким же ударом.

На минуту воцарилась тишина. Больше никто не посмел подойти к Руслану. Нарушив тишину, он ещё раз велел Виктору и остальным идти спать. А сам, спросив, где кровать Кравцова, устроился на ней. Отвернувшись к стене, Руслан улыбнулся, подумав, что произошедшее порадует капитана Гончарова, и почему-то вспомнил фразу «Мы ждем перемен» из песни Цоя. Он прокручивал песню в голове раз за разом и уже почти заснул, когда услышал голоса. Не оборачиваясь, он стал прислушиваться. Говорил Кравцов. «Пацаны, мы чё, зря „летали“ год, чтобы вот так вот, какой-то… – Кравцов хотел было уже обматерить Руслана, но его челюсть словно напомнила ему: „будь осторожен“, поэтому он использовал непривычное для „дедов“ слово: – …какой-то молодой с первого же дня всё испортил».

Говорил он это с некоторой опаской, что не могло не сказаться на других «стариках». Кто-то из них сказал: «Слушай, парнишка, сто процентов, – боксер. Ну, запинаем мы его, понятное дело, четырнадцать против одного, тут базара нет. Но он же нам по одному жизни не даст, это как пить дать. Ты просто не видел, как он тебя рубанул – прям как в кино, и Салькова тоже. Давай потерпим недельку. Там Рыжий с отпуска вернется. Я думаю, он салагу быстро на место поставит. Тем более что парень из Грозного. А Кутуев, помнишь, как Рыжего мучил? Мучил-то он его по делу, но всё равно, Рыжему не легче от этого. Дадим ему знать, что парень из Грозного, думаю, больше и говорить-то ничего не придётся. А если расскажем, что на „дедов“ руку поднял, он его просто похоронит».

Руслану стало ясно, что теперь надо будет разобраться с Рыжим. «Ну и ладно, – подумал он. – Рыжий так Рыжий. Пусть вернется из отпуска, там видно будет».

…Капитан Гончаров всегда прибывал в роту за десять минут до подъема. Первым делом он будил сержантский состав, давая им умыться, а ровно в шесть часов уже кричал: «Рота, подъём!». Из сержантов первым он будил Кравцова. Тот, хоть и не пользовался уважением Гончарова, был весьма исполнительным. Однако на этот раз, подойдя к кровати Кравцова, капитан не мог поверить своим глазам – на ней спал Дадиев. Резким толчком он разбудил Руслана. Тот повернул голову и увидел широко улыбающегося Гончарова:

– Ну, ты, земляк, даешь… – в голосе капитана слышались восхищение и одобрение.

Довольный Гончаров отошёл от Руслана, как будто он был не в курсе произошедшего, и послал дневального, рядового Челышева, разбудить сержантский состав.

Следующую неделю Руслан был занят тем, что постигал воинские азы. Дни летели как минуты. В один из дней, воспользовавшись случайно выпавшими свободными минутами, Руслан прилёг на кровать и не заметил, как уснул. Ему приснилось, как огромный коршун вцепился когтями ему в шею, так что он не мог даже вздохнуть. От неожиданной боли он открыл глаза и увидел над собой незнакомое перекошенное злобой лицо. Этот человек с огромной силой сжимал его шею. Руслан попытался подняться и оттолкнуть противника от себя, но тот нависал неподвижно, как гора. Незнакомец был двухметровым великаном, весом более сотни килограммов. Руслан таких никогда не видел. Нет, он, конечно, видел баскетболистов по телевизору, но таких, чтобы и высокий, и здоровый, таких – нет. И самое неприятное было то, что знакомство с подобным человеком начиналось именно так.

Весь покрытый веснушками, обнажённый по пояс, великан выглядел устрашающе. Не говоря ни слова, он одной рукой оторвал Руслана от кровати и понёс к стене. Задыхаясь, Руслан видел только его искажённое злобой лицо. Громила прижал Руслана к стене, и казалось, что он может так стоять сколько угодно долго, не чувствуя усталости. Сквозь туман в глазах Руслан видел радостно ухмыляющиеся лица «стариков». Ещё бы, они ведь так ждали этого момента, ждали, когда кто-нибудь поставит «выскочку» на место. Больше Руслан ничего не видел и не слышал. Громила так бы и держал его до конца, но кто-то из толпы сзади него сказал: «Рыжий, он синеет, отпусти, а то умрёт».

…Руслану почудилось, будто над ним склонился ангел с крыльями. В этот момент он пришёл в себя. Он лежал на полу и не мог понять, где он и что случилось. Подняв голову, он увидел огромного человека, с наглой ухмылкой стоящего над ним, словно над поверженным зверем. И тогда память стала возвращаться. Заметив за спиной Рыжего довольного Кравцова и других, Руслан вспомнил всё, что произошло. Он не видел на лице Рыжего ни малейшего сожаления и понял, что этот монстр мог запросто убить его. И тогда в сердце Руслана проснулась такая сумасшедшая ненависть, какой он не испытывал никогда в жизни. Он на секунду присел на корточки и потом рванул что есть сил в сторону. Солдаты дружно заржали, но их смех прекратился, когда Руслан подбежал к дневальному и резким движением вырвал у того штык-нож, не дав солдату даже опомниться.

Когда Руслан направился к Рыжему, его глаза были безумными, полными крови и злости. Кто-то успел крикнуть: «Пацаны, атас!». В секунду все разбежались, и Рыжий на мгновение остался один. Затем он заверещал от страха и запрыгнул на второй ярус. Но Руслана это не остановило. Он ничего не видел, кроме своей мишени. Рыжий попытался скрыться, прыгая с кровати на кровать, а потом побежал к выходу из казармы… Так, крича во всю глотку, они и бежали через весь двор, не замечая десятков пар удивлённых глаз, наблюдающих за этой сценой. Вдруг кто-то неожиданно остановил Руслана и резким движением выбил у него из рук нож. Руслан увидел перед собой высокого статного офицера. Это был капитан Власов – гордость всей воинской части.

– Вы что, с ума сошли, солдат? – спросил капитан.

Только после этих слов Руслан опомнился и вдруг понял, насколько близок он был к совершению преступления.

– Простите меня, товарищ капитан, – сказал Руслан, очень медленно поднял с земли нож и, молча, словно робот, побрёл в казарму. Он уже не думал о том, что могло случиться с ним, – все его мысли занимал Рыжий. Руслан не знал ни имени своего врага, ни фамилии, всё, что он знал, это кличка – «Рыжий», и что он, Руслан, хотел его убить. Вернувшись в расположение роты, он тут же вернул нож дневальному.

– Ты, Руслан, красавчик, но я думал – тебе кранты!.. – Встретил его в казарме возбуждённый Витька. – Он, тварь, если бы не крикнули, что ты посинел, он бы тебя задушил! Ты знаешь, какой ты был синий, а?

– Витёк, а я ведь мог его убить, представляешь? Я мог действительно его убить. Не могу поверить.

– Да его мало убить, тварь такую! Я видел, как ты спал, а он, падла, даже не разбудил тебя. Гад, схватил за шею и стал душить. Не, он подлая тварь, однозначно.

– Нет, Витёк, подожди. Так не должно быть. Я имею в виду, убийство человека – это большой грех. Я не смог бы дальше спокойно жить, если бы я его убил, – сказав это, Руслан почувствовал, как ком подкатил к горлу. – Витёк, я никогда… я не могу никого убить.

Тем временем, Рыжий, уже убежавший достаточно далеко, чтобы понять, что погони за ним больше нет, отдышался. Подумав немного, он твёрдо решил, что не оставит это безнаказанным, а выберет момент и отомстит.

Через час капитан Гончаров влетел в расположение роты и приказал Руслану явиться в канцелярию.

– Так, я знаю всё, что произошло. Сейчас я должен идти к командиру части с докладом по поводу данного происшествия. Я-то знаю, что ему скажу, и про тебя, и про Каргина, Рыжего. Потом он вызовет тебя, а ты молчи и слушай его. Рыжего я постараюсь убрать из нашей роты. От него только проблемы. Я пожалел его и отправил в отпуск, потому что у него отец умер. Но он уже порядком всем надоел – и «дедам», и молодым.

Когда Гончаров вернулся от командира части, чувствовалось, что за этот инцидент он получил по полной программе.

– Дадиев, я ему всё рассказал, и относительно того, кто ты, и кто такой Рыжий. Так что иди сейчас к нему, он тебя ждет. Сразу же, как положено, честь отдай, ну и, в общем, ты знаешь… Давай, с богом!

Руслан, как и ротный ранее, спешно почистил сапоги, поправил форму и пошёл в сторону штаба. Подойдя к дневальному, он спросил, где кабинет командира части и, глубоко вздохнув, постучал в дверь. С той стороны раздалось громкое армейское: «Войдите».

Руслан строевым шагом вошёл в кабинет командира части, приблизился к столу:

– Товарищ подполковник, рядовой Дадиев по вашему приказанию прибыл.

Гундарев, не глядя в сторону Руслана, подписал пару документов, аккуратно сложил их в папку и только после этого произнёс: «Вольно».

– Я смотрел твоё личное дело, так что буду краток, – сказал Гундарев. – Я сам детдомовский, а ты, хоть в детдоме и не рос, но тоже сирота. Я был солдатом, пошёл в военное училище, стал офицером и дослужился до командира части. Любой солдат для меня как сын. Так вот, за свою двадцатипятилетнюю офицерскую службу я ни одного солдата не отправил ни в тюрьму, ни в дисбат. Ошибки делают все, я это понимаю. Когда я ещё был майором, шесть лет назад, я готов был посадить одного солдата, и он был, как ты, чеченцем. Ты сегодня мог убить человека, а он – никого не убил. Он, в принципе, не совершил никакого преступления. Этот сержант был дежурным по столовой, а я был дежурным по части. Так вот, он проспал всю ночь, а его подчинённые не навели в столовой порядок. Утром, увидев это, я сказал ему перед всеми: «Если твои солдаты не смогли убраться – бери тряпку со шваброй и мой сам». Ему оставалось служить всего один месяц. Естественно, он сказал, что никогда этого не делал и делать не будет. Тогда я его припугнул, сказав, что пойдёт по статье за неисполнение приказа, а он спокойно ответил: «Да хоть расстреливайте, но мыть полы никогда не буду». Этим он поставил меня перед сложным выбором. Мне следовало либо найти для него выход из ситуации, либо мне пришлось бы отдать его под суд. Я попросил солдат, тех, кто работал в столовой, принести ведро с водой и тряпку, закатал рукава и стал мыть пол. Я видел его лицо, вскоре он не выдержал и крикнул, чтобы ему тоже принесли тряпку. И мы вдвоём помыли полы, на пару – майор и сержант. Я уверен, такое было в его жизни в первый и последний раз, он был грозой части, но и я был близок к тому, чтобы поступить по всей строгости закона. Когда он демобилизовался, я сам лично пришёл его провожать, обнял и дал рекомендацию в институт. В общем, зачем я тебе это рассказываю? Судя по тому, как ты учился в институте, я могу сказать, что ты, если захочешь, можешь далеко пойти. Жизнь до сих пор тебя не баловала, и я думаю, что ты это понимаешь. Короче, суть сей басни такова – ты можешь попасть в тюрьму или в дисбат очень легко. Я этого – не хочу. Если офицеры или сержанты тебе прикажут что-либо сделать, а ты откажешься, тебя могут посадить. Чтобы этого избежать, я присваиваю тебе звание младшего сержанта. У тебя есть возможность отказаться, но потом ты можешь попасть в такую же ситуацию, как сегодня. Да и ротный твой, капитан Гончаров, будет рад, если узнает, что я присвоил тебе звание младшего сержанта. Ну что, согласен быть сержантом?

– Так точно, товарищ подполковник! – ответил довольный Руслан.

– Обычно это делается по большим праздникам перед строем, но у нас сегодня случай исключительный, – впервые с начала разговора Гундарев улыбнулся. – И для таких исключительных случаев у меня приготовлены погоны с двумя полосками. – Гундарев достал из ящика стола погоны младшего сержанта и протянул Руслану.

У Руслана в жизни было много разных моментов – приятных и неприятных. Сейчас на душе у него было как у ребёнка, который наконец-то получил долгожданную игрушку. Он уже успел присмотреться и почувствовать, что такое армия, успел сделать выводы. Он, конечно, думал о том, что неплохо было бы стать сержантом, но так быстро получить звание, да ещё из рук самого командира части… такого он не ожидал. Теперь Руслан твёрдо знал, что в его силах многое изменить в роте: в первую очередь, искоренить дедовщину.

Взяв из рук Гундарева погоны, Руслан замялся, не зная, что делать дальше. Гундарев решил сам разрядить обстановку:

– Ну, что, Дадиев? Десяти минут тебе хватит, чтобы перешить погоны? Или мне за тебя это сделать, а? – Гундарев, лукаво улыбаясь, посмотрел на Руслана, словно напоминая о том случае, когда он мыл пол за подчинённого.

– Так точно, товарищ подполковник!

– «Так точно» – что, Дадиев? Перешить за тебя погоны? – улыбаясь ещё шире, переспросил Гундарев.

– Никак нет, товарищ подполковник, я сам всё сделаю!

И они с уважением посмотрели друг на друга, словно отец и сын. Начиная с этого момента Руслан начал испытывать к Гундареву чувства, которые в действительности может испытывать только сын к отцу. Гундарев отвечал ему тем же. Он был хорошим человеком, и ко всем относился одинаково, что к солдатам, что к офицерам. Никто не чувствовал в нём ни малейшей надменности, высокомерия.

Оставив Руслана в кабинете, Гундарев вышел. Вернувшись через десять минут, он застал Руслана уже с новыми сержантскими погонами. Подойдя к Руслану, он встал напротив него и отдал честь:

– За хорошую и безупречную службу, рядовой Дадиев, награждаю вас внеочередным воинским званием младшего сержанта.

– Служу Советскому Союзу! – громко и чётко произнес Руслан.

От Гундарева он сразу пошёл к Гончарову. Увидев Руслана с погонами младшего сержанта, тот на секунду оторопел, но потом перешёл к делу:

– Так, Дадиев, ты мне бутылку водки должен! Понял?

– Так точно, товарищ капитан!.. Не понял?..

– Так понял или не понял?

– Не понял, товарищ капитан. А за что?

– Ты тут набедокурил, понимаешь ли. Я втык от командира получил, а ты – погоны сержантские. Как-то несправедливо это, а?

Гончаров ожидал, что после этой шутки Руслан засмеётся, но тот вдруг погрузился в свои мысли и даже побледнел.

– Дадиев, что с тобой?

– Да я… я просто подумал, что, если бы Рыжий не убежал… ведь я мог его убить. Я почти настиг его. Он ведь был в шаге от меня, когда вмешался этот капитан. Словно всё моё будущее решалось этим шагом – попаду я в тюрьму или получу погоны, – Руслан замолчал, опустив голову.

– Этот капитан, Власов, – мой друг ещё с военного училища. Так что эту бутылку ты нам с ним должен. Он, гадина такая, во всём лучше, чем я, и рота у него всегда передовая. Правда, водки, сколько я, выпить не может, – Гончаров засмеялся, пытаясь увести Руслана подальше от плохих мыслей. – Но я надеюсь, что с твоей помощью моя рота будет лучше, так что я смогу на выходных спать спокойно и не переживать, что кому-то челюсть сломали, или кого-то пьяного в самоволке поймали. Ну что, Дадиев, справишься ты с этим?

– Так точно, товарищ капитан, справлюсь!

– Через несколько дней я уберу Рыжего из роты. Постарайся не попадаться ему на глаза. В общем, сделай всё, чтобы больше не было никаких конфликтов. Договорились, Руслан?

– Может, не надо его переводить? Может быть, мы всё-таки найдём общий язык?

– Нет, Руслан. Общего языка вы с ним никогда не найдёте, это я тебе точно говорю. Ты думаешь и надеешься, потому что ты – человек. В нём же человеческого мало. Полгода назад он напился и начал выкручивать руку одному солдату, Шелепову, пока та не сломалась. Представляешь? Хруст был, говорят, не дай бог. Это был не первый и не последний случай. Оставив его в роте, я не смогу спокойно спать, а оставив тебя, уверен – смогу. Даже если ты не сделаешь ничего, он очень мстительный и подлый, и мне нужно развести вас по разным ротам. Так что это уже моя задача.

Как и говорил капитан, через десять дней Рыжего перевели в другую роту. Все вздохнули с облегчением, включая и «дедов», а Руслан стал командовать отделением. На следующий день Гончаров вызвал к себе Кравцова и Руслана:

– Товарищи сержанты, мы избавились от главной проблемы, но осталась ещё одна – это ваши отношения. Сейчас, при мне, вы оба дадите мужское слово, что с этого момента будете только помогать друг другу. Вы меня поняли? – Ответом было молчание. – Вы меня поняли?! – Гончаров повысил голос.

Оба сержанта в унисон произнесли: «Так точно, товарищ капитан!»

– Вот так-то лучше. Кравцов, ты до самого дембеля будешь замкомвзвода, понял?

– Так точно, товарищ капитан! – Кравцов был очень доволен, потому что, увидев Руслана в сержантских погонах, начал опасаться, что теперь он будет заместителем командира взвода и лидером роты.

Гончаров это прекрасно понимал, поэтому он заранее обговорил с Русланом все детали и просил его помогать Кравцову и взять на себя его обязанности только после его увольнения.

С этого момента в роте наступила благодать – синяки у солдат начали заживать, а новые не появлялись. Теперь все работали вместе и даже картошку в столовой чистили все – от новеньких до «дедов», включая Кравцова и Руслана. Вечерами все собирались в кубрике и пели песни под гитару. Гончаров мог спокойно оставаться на выходных дома с женой и детьми, зная, что его никто не потревожит.

Единственное, что его беспокоило, так это слухи о Рыжем: якобы, тот несколько раз говорил, что дождется подходящего момента и поставит на место Руслана, а если надо будет, то и завалит, как волка. Это Гончарову не нравилось. Он знал, что Рыжий бывает невменяемым, когда напьётся.

Но вскоре эта проблема исчезла сама по себе, раз и навсегда: в одну из ночей вся часть была поднята по тревоге. Обычно такое бывало только в особо экстренных случаях, и связано было с соседями из Японии, но в этот раз всё было иначе. Четверых солдат нашли в кочегарке мёртвыми, предварительной причиной смерти было названо алкогольное отравление. Одним из погибших оказался Рыжий.

На следующий день Кравцов и Руслан зашли к Гончарову в кабинет.

– Товарищ капитан, мы здесь всей ротой собрали деньги для матери Рыжего. Может, отправите ей, мы ведь её адреса не знаем.

Гончаров встал:

– Чья это идея, Дадиев?

Руслан молчал.

Гончаров повернулся к Кравцову:

– Ну, Кравцов, говори, чья это идея?

– А это плохо или хорошо? – спросил Кравцов, не зная, говорить ему правду или нет.

Гончаров ничего не ответил и молча ждал. Кравцов решил, что надо говорить правду, тем более что поступок, на его взгляд, был хороший.

– Это Руслана была идея.

– Я так и знал, – сказал Гончаров. – Дадиев, слушай, зачем ты это делаешь, а? Он не был тебе ни другом, ни земляком, более того – он был твоим врагом. Точнее, он для тебя не был врагом, но ты был его врагом, он ненавидел тебя. Если бы он не умер, обязательно сделал бы с тобой что-нибудь плохое. Может, и убил бы, о чём он не раз говорил. И ты это слышал и знал. Может, бог тебя уберёг тем, что забрал его… Но зачем?.. Зачем ты это делаешь?

– Товарищ капитан, я слышал, у него осталась мама, очень старая.

– Да, а у тебя вообще никого нет. И что теперь? Многие о тебе думают?

– Товарищ капитан, неважно, что он хотел со мной сделать, – не сдавался Руслан. – Его мама потеряла сына – это большое горе. Ей эти деньги сейчас очень понадобятся – похороны, поминки, ну и мало ли для чего там…

Скоро трубопроводная рота стала гордостью воинской части – лучшей по всем показателям, и за шесть месяцев в ней не произошло никаких происшествий. Гундарев гордился этим и приводил роту Гончарова в пример всей части.

Кравцов и остальные дембеля увольнялись одновременно. Обычно бывало, что кто-то кого-то недолюбливал, кто-то припасал обиды на последний день. Но в этот раз ничего подобного не было. С приходом в роту Дадиева всё изменилось. И теперь все обнимались, прощались, вместе фотографировались на память. Все благодарили Руслана, а он лишь скромно опускал глаза.

Дембеля собрали деньги, и Кравцов протянул их Руслану. Последним Руслан попрощался с Сергеем Семёновым, якутом по национальности, самым маленьким солдатом в части. Сергей был из того же села, что и Рыжий. Руслан отвёл его в сторону и незаметно для других сунул купюры ему в карман, добавив ещё денег от себя:

– Слушай, Серёга, никому не говори, что я тебе отдал деньги, хорошо? Отдай их матери Рыжего.

Руслан хотел было уже отойти, но Семёнов остановил его:

– Русик, послушай, мой дед и прадед были шаманами. Когда мой дед умирал, он сказал, что его способности шамана перейдут ко мне. Пока я этого почти не чувствую, но у меня бывают видения. Плохие видения. Мы, когда с Рыжим призывались, попали в одну роту, и через несколько месяцев я увидел его мёртвым. Это было давно, когда мы ещё салагами были, а ты даже не служил. Я ему рассказал, а он меня послал подальше. Что с ним случилось, ты знаешь.

– Понял. А мне-то ты для чего это рассказываешь?

– Понимаешь, Русик, я тебя во сне видел, истекающего кровью, ни живого, ни мертвого.

– Ладно, Серёга, не нагоняй жути. Понятно, мы все когда-нибудь умрём. Тут невозможно ошибиться даже без вещих снов.

– Да нет, Русик, я тебя видел молодого, в солдатской форме, в каких-то горах. В общем, береги себя.

Семёнов крепко обнял Руслана на прощание и пошёл к автобусу, где его уже ждали.

Следующие двенадцать месяцев пролетели быстро и незаметно. Прибывали новые солдаты и по традиции готовились к худшей участи уже в первые дни службы. Но ничего подобного, к их удивлению, не происходило. По крайней мере, так было в роте трубопроводчиков. А если отдельные случаи и были, то Руслан с Гончаровым умело их решали. В других ротах тоже было неплохо. Жизнь в воинской части шла своим чередом, пока один случай не нарушил её спокойный ритм:

Руслан был уже в звании старшины, ему оставалось служить меньше полугода. В тот день Руслан был дежурным по роте и читал в командирской комнате свежие газеты. Был первый час ночи, когда он сквозь открытую форточку услышал какие-то всхлипы. Вначале он решил, что ему показалось, но потом разглядел через окно смутную фигуру, медленно удаляющуюся в сторону трансформаторной – небольшого помещения на территории части. Руслан решил пойти следом.

Через дверную щель трансформаторной он увидел спину солдата, который приделывал к потолку веревку. Руслан передёрнулся, увидев, что тот делает на конце веревки петлю. Упав на колени и не переставая всхлипывать, солдат несколько раз перекрестился. Потом поднялся, пошёл в угол и откуда-то из-под брезента достал огромный топор. В этот момент в помещение вошёл Руслан.

Он никогда раньше не встречался с этим парнем и не знал, что это один из новичков, которых прислали в часть всего месяц назад. Сергей Абрамов был единственным сыном у родителей – профессоров прикладной математики Московского государственного университета, где он учился и сам. Но, когда ему исполнилось восемнадцать лет, паренёк всё же решил пойти в армию, хотя его родители и пытались помешать. К несчастью для Сергея, он попал в четвёртую роту, где командиром был старший лейтенант Круглов. Где бы Круглов ни служил, в его роте никогда не было порядка, зато часто царствовала дедовщина. Гундарев не любил его и потому не спешил представлять к капитанскому званию. Сам Круглов выводов не делал, а только становился злее, и всю злость вымещал на подчинённых. Вот и этой ночью он был пьян и спал в каптёрке, в то время как старослужащие издевались над новичками. После очередного издевательства, Абрамов, не выдержав унижения и в глубине души жалея, что не послушался родителей, решил свести счёты с жизнью.

Руслан встал в дверном проёме так, чтобы паренёк не смог выйти. Увидев Руслана, Сергей на несколько секунд оторопел, но потом сказал:

– Отойдите от двери, товарищ старшина, – голос его дрожал, как и он сам. – Отойдите, или я убью вас вместе с остальными.

– Ты не должен и не имеешь права никого убивать. Как тебя зовут?

– Сергеем меня зовут. Я вас очень прошу – отойдите, – он готов был расплакаться.

– Сергей, пожалуйста, успокойся и не делай глупостей, – Руслан медленно подошёл к Абрамову, приобнял его и быстрым движением отнял топор.

Солдат медленно осел на колени и снова начал всхлипывать. Он хотел зарубить спящего Круглова и нескольких старослужащих из числа сержантов, а потом прийти в трансформаторную и накинуть на себя петлю. Таков был его план. После десяти минут разговора Руслану удалось убедить Сергея, что можно найти другое решение, и они оба направились в четвёртую роту.

– Кто? – спросил Руслан, когда они пришли.

– Вон та, вторая кровать от стены. Сержант Денисов, – сказал Сергей.

Руслан медленно подошёл к кровати. Спящего там солдата Руслан видел много раз, но лично знакомы они не были. Руслан толкнул его пару раз и, увидев, что тот проснулся, присел на край кровати:

– Вставай, поговорить надо.

Недовольный Денисов, конечно, послал бы куда подальше кого угодно, но только не Руслана.

– В чём дело?

– Несколько минут назад тебя должны были убить вот этим топором, – сказал Руслан, продемонстрировав оружие Денисову. – Мне благодарности не надо, но этого парня больше никто не тронет, – он указал на Сергея. – А кто попытается, будет иметь дело со мной. Всё понятно?

Руслан внимательно посмотрел Денисову в глаза.

– Слушай, Руслан, нас «деды» заставляли ходить голыми ногами по раскаленным трубам, кожа к ним прилипала. Но нам и в голову не приходило их убивать. Да что за молодёжь пошла, а? – говоря это, Денисов постепенно повышал голос, так что теперь его было слышно на всю роту. Многие проснулись и слышали их разговор.

К несчастью, в этот момент проснулся и командир роты Круглов. Он собирался сходить по нужде, но сначала привычным движением налил себе очередные сто граммов, выпил залпом и тут услышал громкий разговор в роте. Круглов вышел из каптёрки босиком и, пошатываясь, направился посмотреть, что за шум.

Руслан и Денисов, увидев его, замолчали, но было уже поздно. Приблизившись, Круглов сразу узнал Руслана. Руслан был особенно неприятен ему, потому что был из роты Гончарова, где показатели труда и дисциплины всегда были лучшими в части. И сейчас, увидев Руслана, Круглов решил отомстить Гончарову:

– Ты кто такой? – голос Круглова был полон ненависти, как и его пьяные красные глаза.

– Я старшина Дадиев из трубопроводной роты, товарищ старший лейтенант, – Руслан, наоборот, говорил вежливо и уверенно.

– Тогда пошёл вон, ублюдок, пока я тебя не порвал, как тузик грелку! – сказав это, Круглов схватил Руслана за воротник и потянул его к выходу из казармы.

Руслан ловко вывернулся и заломил командиру руку за спину. Круглов ответил новым потоком ругани. Когда он назвал Руслана «сучьим сыном» и помянул его мать, у того мгновенно помутился разум. Одним движением он развернул Круглова и что есть силы ударил его в нос. Круглов упал как подкошенный. Кто-то включил в казарме свет, Круглов лежал без чувств. Кровь залила пол. Вся рота уже была на ногах. На минуту воцарилась тишина. Кто-то сказал: «Хана тебе, Дадиев, это тюрьма».

Только после этих слов Руслан пришёл в себя и понял, что натворил. Он не успел даже подумать, что делать дальше, когда услышал голос Абрамова:

– Руслан, зажмурь глаза. Очень крепко.

– Зачем?..

– Я тебя прошу, Руслан, на несколько секунд!

Руслан не знал, что делать, поэтому не стал спорить. Он закрыл глаза, и тут же что-то с ужасающей силой ударило его по лицу. Руслан никогда не получал удар такой силы, – он свалился на пол и тут же схватился за голову. Кровь шла у него из носа, губ, щек и даже лба. А перед ним с табуреткой в руках стоял Сергей, чью жизнь Руслан спас менее часа назад. Недоумение Руслана мгновенно сменилось ненавистью. «Не делай добра, не будет зла», – подумал он и, вскочив на ноги, в ярости бросился на Абрамова.

Сергей, отбросив табуретку, со всех ног побежал прочь. Пытаясь догнать Абрамова, Руслан выкрикнул все ругательства, какие только пришли ему на ум. А Сергей, продолжая нестись во весь дух, задыхающимся голосом пытался оправдаться:

– Руслан, теперь всё будет в порядке. Теперь надо, чтобы все подтвердили, что это Круглов тебя избивал, а ты, защищаясь, ненамеренно ударил его по лицу.

Наконец, до Руслана дошло. Он был поражён, что Сергею за считанные секунды удалось придумать весь этот план. Он прекратил погоню и, тяжело дыша, пошёл в умывальную комнату. Взглянув в зеркало, он не узнал себя – настолько опухло его лицо. В дверях появился Абрамов. Он собирался что-то сказать, но, посмотрев на Руслана, в ужасе выдохнул: «Боже мой!».

– Да ладно, не бери в голову, Серёга, через неделю заживёт, – успокоил его Руслан. – Ты лучше скажи, что дальше? Что будем делать?

– Короче, Руслан, во-первых – прости меня, во-вторых – вся наша рота сейчас подпишет бумагу, что это Круглов первый на тебя напал, а ты, защищаясь, разбил ему губу. Он всё равно пьяный в стельку, как очнётся – вообще не вспомнит, что произошло. Сейчас, главное, надо быстро доложить об инциденте твоему ротному.

Уже давно никто не звонил Гончарову ночью. Он услышал звонок сквозь сон и подумал, что это кто-то с его родины, из Грозного, перепутал часовые пояса, и звонит, думая, что здесь день. Не открывая глаз, он потянулся к трубке:

– Алло?

– Товарищ капитан, это Дадиев. У нас ЧП.

Через полчаса Гончаров прибыл в расположение четвертой роты.

– Боже мой, Русик, ну и рожа у тебя. Тебе пять месяцев осталось, дотяни, родной.

Ещё через полчаса прибыл командир Гундарев. Как только он вошел в казарму, дневальный во весь голос гаркнул: «Смирно!». Скомандовав: «Вольно», Гундарев тут же направился к Гончарову. Он узнал Дадиева только по погонам, потому что Руслан был в части единственным солдатом в этом звании.

– Дадиев?.. Что случилось? – Гундарев был удивлён и обескуражен.

Больше всего Руслан ненавидел ложь. Об этом знал и Гончаров, поэтому он решил взять ситуацию в свои руки:

– Да, товарищ подполковник, это он. Я и сам его не сразу узнал, так его изуродовал старший лейтенант Круглов только из-за того, что парень зашёл в их роту поздороваться с ребятами.

Гундарев перевёл взгляд на солдат. Те согласно закивали, подтверждая слова Гончарова.

– А где он сам, Круглов-то? – спросил Гундарев.

– Да там, пьяный в стельку. Лежит в каптёрке и даже толком не помнит, как избивал Дадиева, – Гончаров старался говорить уверенно.

Командир определился моментально:

– Дайте Круглову отоспаться и прийти в себя, а утром позвоните на гауптвахту, чтобы его забрали на семь суток.

Десять дней спустя после этих событий капитан Гончаров был вызван в штаб для серьёзного разговора. Вернувшись, он приказал Руслану построить роту для важного сообщения:

– Товарищи солдаты, российским войскам в Афганистане нужна дополнительная помощь. Нашей роте трубопроводчиков выпала честь направить солдат для выполнения интернационального долга и помощи афганскому народу. Так как мы единственная рота на острове Сахалин, все туда направлены быть не могут. У нас три отделения по десять человек. Итого – тридцать. Отделение Виктора Ченцова в полном составе через три дня вылетит спецрейсом в Ташкент, а далее – в Афганистан. Здесь останутся отделения Дадиева и Горохова.

Услышав эту новость, Виктор Ченцов побледнел и опустил голову. Тем же вечером перед сном он позвал Руслана на разговор:

– Русик, после отбоя я уйду в самоволку и не вернусь. Будет объявлена тревога, а через несколько дней, когда найдут, меня отдадут под трибунал, потом или тюрьма, или дисбат. Такие вот дела…

– Витёк, ты что, сдурел, что ли? Ты что несешь?

– В Афган я не пойду ни за что! Знаешь, восемь месяцев назад у меня умерла мама, поэтому я ездил в отпуск. Я теперь один, у меня нет никого, кроме жены Лены. Мы с ней всю жизнь вместе. Вместе закончили десять классов, сидя за одной партой. Между нами даже ничего не было, пока мы не обвенчались восемь месяцев назад. Через месяц она должна родить. Через месяц я стану отцом. Служить осталось пять месяцев. Если уйду в Афган – могу не вернуться живым, и тогда Лена с ребенком останутся одни. Лена потеряла отца, когда ей было два года, а мама её умерла перед тем, как я ушёл в армию, и…

Руслан перебил его:

– Подожди, Витёк, я всё понял. Не продолжай. Дай мне пару минут, – Руслан опустил голову, размышляя. «Наверно, это судьба, – подумал он. – Судьба попасть в Афган». Все эти месяцы он чувствовал себя виноватым, что поддался уговорам Воронина в военкомате. Теперь он понял, что это знак свыше, и это его шанс. Шанс выполнить свой «интернациональный долг», пускай хотя бы всего на пять месяцев службы. Если вернётся живым, то сможет сказать себе, что сделал всё возможное, а иначе все, кто не вернулся оттуда, будут стоять у него перед глазами, говоря ему: «На нашем месте мог быть ты».

Он вспомнил, что полгода назад получил письмо от одноклассницы – Юли Гореловой. Она писала, что её парень, Игорь Ковтун, погиб там, в Афгане. Игорь был другом Руслана. Они с семи лет занимались боксом у одного тренера… Пожалуй, Руслан даже был рад, что Ченцов отказывается ехать в Афган. Это был его, Руслана, шанс.

– Витёк, я знаю, что ты мне доверяешь, правильно? – Ченцов, не задумываясь, кивнул головой. – Я сейчас тебе скажу кое-что. Твоё дело слушать меня, не перебивая, и согласиться. Договорились? – Ченцов не возражал. – Витёк, я хотел попасть в Афган, но не получилось. Твою ситуацию я понимаю очень хорошо. Буду краток – мне нужно в Афган, а тебе нет. Я всё устрою. Осталось два дня. Ты молчи, никому ни слова, особенно ротному. Он меня не отпустит и должен будет всё узнать лишь в день отправки. Я всё улажу с командиром части. Это окончательно.

На следующее утро Руслан, не торопясь, направился в штаб. Остановившись перед кабинетом Гундарева, он поправил форму и, внутренне настроившись на нелёгкий разговор, постучал в дверь.

– Ну, старшина Дадиев, рад тебя видеть. С чем пришёл? – спросил, улыбаясь, как обычно, Гундарев.

– Товарищ подполковник, я к вам по очень важному делу.

– По важному? – улыбка на лице Гундарева исчезла, взгляд стал серьёзным. Он сел за стол и жестом указал Руслану место напротив. Руслан опустил голову, не зная, с чего начать этот разговор.– Давай, Руслан, не переживай, говори спокойно.

– Товарищ подполковник, через два дня десять человек из нашей роты отправляют в Афганистан.

– Насколько мне не изменяет память, – ты туда не едешь.

– Да, в том-то и вся проблема.

Гундарев удивлённо посмотрел на Руслана:

– Почему проблема?

– Товарищ подполковник, я хочу туда поехать.

– Ты хочешь в Афган? Зачем? Тебе осталось служить всего пять месяцев.

– Я знаю, товарищ подполковник… Это сложно объяснить. Дело в том, что… В общем, товарищ подполковник, мне надо в Афган! Туда должен отправиться Ченцов, но он не может. Это… поверьте, мне очень нужно. Давайте решим всё здесь и сейчас. Вы же знаете, что от вас многое зависит, и, если вы дадите разрешение, я смогу поехать. Капитан Гончаров сделает всё, чтобы удержать меня. Я прошу вас, товарищ подполковник, помогите мне попасть в Афган!

Гундарев медленно встал из-за стола и подошёл к Руслану. Руслан тоже поднялся – согласно кавказскому этикету, следует вставать, когда встают старшие, и садиться, только если разрешат. Гундарев по-отечески обнял Руслана:

– Знаешь, Руслан, я тебе так скажу… Детство у меня было тяжёлое. Я рассказывал тебе, что я вырос в детдоме, и вся моя жизнь была – борьба. У меня был выбор – или стать преступником, как многие из детдомовских, или человеком. Я постарался стать человеком, и уважаю тех, кто стремится стать человеком, творить добро. Я вот смотрю на тебя и жалею, что ты не мой сын. Видит бог, я очень ценю тебя как человека. По идее, я должен помешать тебе уйти в Афган, но чисто по-человечески – я не могу тебя останавливать. Я в очередной раз убедился, какое у тебя большое сердце. Уверен, ты думаешь, что тебе хочется в Афган: может это так, а может, нет. Но я также уверен, что ты делаешь это, чтобы помочь Ченцову. Почему – я не знаю, но, если ты сказал, что Ченцов не должен туда ехать, значит, на то есть причина. В общем, сынок, я внесу изменение в список, и вместо Ченцова поедешь ты.

В день отправки все чувствовали себя по-разному – одни горевали, другие радовались. У каждого на то и другое были свои причины. Руслан вёл себя как обычно. «Это просто жизнь, – думал он, – сейчас просто начинается новый этап в жизни, и кто знает, что он принесёт».

Ченцову где-то в глубине души было неуютно, что события повернулись таким образом, но он понимал, что это действительно был лучший выход для него. И, возможно, для Руслана…. Во всяком случае, он хотел в это верить.

С утра после завтрака командир Гончаров построил роту:

– Ну что, родные мои, сегодня десять человек отбывают. Не знаю, может быть, мы больше никогда не увидимся, возможно, кто-то не вернётся, но об этом не хочется говорить. Единственное, о чём я хочу сейчас сказать, – не посрамите честь водопроводчиков, честь нашей роты, – и он повернулся к Ченцову, ещё не зная о произошедших изменениях: – Старший сержант, собирайте отделение. Я пойду в штаб, оформлю документы, когда вернусь, чтобы все были готовы к отправке.

Всю недолгую речь Гончарова Ченцов слушал, опустив глаза. Ему было не по себе, потому что он обманул командира, но что-либо объяснять уже было поздно. Более того, он обещал Руслану, что будет молчать.

Руслан подошел к окну, из которого был виден штаб и стал смотреть, что будет дальше. Он видел, как Гончаров быстрой походкой вошёл внутрь, а через десять минут вышел и почти бегом направился в сторону своей роты. «Ну, всё, теперь он знает, сейчас начнётся самое интересное», – подумал Руслан и крикнул Ченцову: «Гончаров возвращается. Витёк, ты лучше удались куда-нибудь, чтобы он тебя не видел, я с ним сам поговорю».

Приближаясь к роте, Гончаров перешёл на бег, взлетел по ступенькам, выкрикивая: «Где он?! Где он?!». Руслан прекрасно понимал, что речь идет о нём, поэтому не стал прятаться:

– Я здесь, товарищ капитан.

Гончаров обеими руками схватил Руслана за грудки и закричал: «Ты зачем это сделал?! Тебе нельзя туда! Ты сирота, я тебе уже миллион раз говорил! Тебе что, больше всех надо?! Ты понимаешь, что можешь оттуда не вернуться?! Ты что, идиот?!». Он тряс Руслана из стороны в сторону, а тот не сопротивлялся, лишь безучастно смотрел куда-то в пустоту. Когда злость Гончарова чуть улеглась, Руслан сказал:

– Товарищ капитан, простите, но так надо.

К двум часам дня отделение было готово к отправке. Попрощаться пришла вся часть, в такую даль отсюда направляли впервые. Все понимали, что кто-то из ребят может погибнуть.

Гончаров по-отцовски обнял каждого, а Руслану ещё сказал:

– Я служил со многими солдатами, многих я помню в лицо, многих по фамилии, ты – один из тех, кого я буду помнить всегда. Береги себя, Руслан, и береги своих подчинённых.

Он обнял Руслана, в его глазах читалась укоризна, но он уважал решение Дадиева.

– Руслан, я хотел с тобой поговорить. Давай отойдём в сторону…

Руслану было тяжело смотреть в глаза Гончарову. Ему казалось, что он подвёл командира, но, с другой стороны, он чувствовал, что поступил правильно.

– Руслан, я понимаю, что Ченцов остается не просто так. Почему ты это делаешь? Ты всегда слишком добр к окружающим…

Руслан, улыбаясь, посмотрел в глаза Гончарову:

– А разве можно по-другому? И как это – по-другому, товарищ капитан?.. – Он выдержал паузу, собираясь с мыслями, а потом заговорил снова: – Товарищ капитан, я – чеченец, обычно у нас бывают большие семьи, но у меня были только отец и мать и больше никого. Мне было семь лет, когда я подрался с одним мальчиком. Он был сильнее и побил меня. Я пришёл домой, отец посмотрел на меня и сказал: «Теперь ты понимаешь, как иногда тяжело приходится в жизни? Но я хочу, чтобы ты оставался добрым, несмотря ни на что. У тебя никого нет, кроме нас с мамой, и ты должен самостоятельно выжить, когда нас не будет. Поэтому я тебя прошу – делай людям добро. Я хочу, чтобы после моей смерти люди подходили к тебе и говорили, что у тебя был хороший отец. Это всё, что нужно. Похороны – это финал земной жизни, там всё становится ясным. Очень трудно говорить хорошие слова о человеке, который жил неправильно. И часто люди просто выполняют свой долг, когда хоронят его. Но если человек прожил жизнь правильно, то люди охотно поминают его добрыми словами». В семь лет отец отвел меня в секцию бокса, и уже со второго класса меня никто не мог обидеть, но он не разрешал мне никого бить, поэтому с самого начала у меня всегда было так – я помогал, защищал девочек, слабых. Слова отца остались у меня в памяти на всю жизнь. Мне было девять лет, когда мои родители погибли в аварии, на похоронах я стоял молча, а люди подходили ко мне, обнимали, утешали и говорили: «Руслан, у тебя был очень добрый, отзывчивый и хороший отец, и да будет на то воля Всевышнего, ты тоже вырастешь таким, как он»… Поэтому, товарищ капитан, по-другому я не могу. Я знаю, что доброта, отзывчивость – это то, что двигает человека в правильном направлении, и такого человека Всевышний не оставит в любой ситуации…

Гончаров слушал его, и ему нечего было возразить. Он и сам хотел бы так жить, но у него не получалось. Поэтому он с искренним интересом смотрел на того, кто, будучи гораздо моложе его, в очередной раз научил его чему-то хорошему.

– Ну, Руслан, давай обнимемся… Мы с тобой обязательно встретимся в Грозном, я в это верю. Это же наша родина. Куда мы с тобой друг от друга денемся?.. Давай, братишка, – он говорил уже не как командир роты, а как близкий человек. Они крепко обнялись и стояли так, раскачиваясь, минуты две. И, как всегда, Гончаров не мог не пошутить: «Смотри, если там, в Афгане, погибнешь, домой не приезжай, я тебя сам лично убью за это, понял?!» – и они рассмеялись.

– Ладно, товарищ капитан, удачи. Я думаю, всё будет нормально. Как приедем, разместимся, мы вам напишем и фотографии пришлём. Бывайте.

Последним к Руслану подошел Ченцов. Ему было очень тяжело, и Руслан его понимал:

– Витёк, не бери в голову, спасибо Всевышнему, что так получилось. Мне, действительно, надо туда. Всё будет нормально, а ты береги себя. Когда приедем, я тебе напишу. Наверное, к тому времени у тебя уже родится ребёнок. Ты служи, как все, возвращайся домой, в семью, и расти своего малыша.

– Знаешь, Руслан, если у меня родится сын, я – даю тебе слово – обязательно назову его Русланом, пусть он станет таким, как ты, и я буду самым счастливым отцом на свете!

***

В Афганистане Руслана и его подчинённых поставили под командование полковника Ляшенко. Их отряд следил за состоянием трубопровода на перевале Саланг. Тоннель, через который днём и ночью шли грузовики, располагался посередине между северной и центральной частями страны и был вырублен в горах, в окружении заснеженных вершин, на высоте более трёх километров.

К этому времени советская армия уже почти завершила выполнение основных боевых задач. Часть войск выводили, хотя спецподразделения ещё продолжали бороться с поставками оружия из-за рубежа. Это не делало службу менее опасной, – единичные нападения душманов продолжались по всему фронту, и тоннель Саланг всегда находился в зоне опасности. У трубопроводных войск, тем не менее, значительно больше сил уходило на борьбу с природой, а не с людьми, – в горах часто сходили лавины, поэтому трубы приходилось постоянно чинить.

В один из дней Руслан, как обычно, с несколькими трубопроводчиками и отрядом прикрытия, выехал на место аварии. До конца службы оставалось несколько дней, и, хотя афганской войне ещё предстояло идти годы, большинство трубопроводчиков возвращалось на гражданку.

– Хорошо вам, – заговорил Лёша Костриков из группы прикрытия. – Мы-то здесь ещё год куковать будем.

Руслан хмуро оглядывал снежные склоны. Горы Гиндукуша напоминали ему родной Кавказ. Может быть, эти не такие цветущие и без горных ручьев на каждом шагу, но тем не менее…

– Видишь себя уже дома, – угадал его мысли Лёша. – А я ещё десять раз могу на мине подорваться, и всё…

Машина остановилась. Солдаты направились к трубам, чтобы оценить ущерб.

– Не нужно беспокоиться, – спокойно сказал Руслан. – Ничего плохого с тобой не случится.

– Легко тебе говорить, – усмехнулся Костриков.

– Дело не в этом, – Руслан говорил отстранённо, глядя куда-то сквозь снега, сквозь камни, сквозь скалы. Куда-то далеко-далеко. – Просто ничего с тобой не случится. Я знаю. Потому что ты хороший человек.

– Знал я хороших людей. Несколько лет назад в нашем тоннеле Саланг по глупости целая рота перемёрла, задохнувшись угарным газом, просто потому, что движки машин не заглушили. Мне просто повезло тогда, что я оказался недалеко от выхода.

– Значит, в этом был смысл.

– Не было в этом никакого смысла, – они уже не первый раз спорили на эту тему. – Просто иногда в жизни случаются идиотские вещи, и тогда умирают люди. Если в этом был какой-то смысл, то этот смысл – полный идиотизм!

Руслан вздохнул. Он не знал, как объяснить логически, но чувствовал, что он прав.

– Ничего с тобой не случится, – повторил он.

И в этот момент раздались выстрелы. Несколько солдат упали. Никто даже не успел сориентироваться, в голове у Руслана мелькнула мысль: «Засада!». Душманы, в первую очередь, снимали команду прикрытия, зная, что водопроводчики значительно менее опасны, поэтому не прошло и секунды, как упал и Лёша.

«Не может быть!» – подумал Руслан и кинулся к товарищу. Не обращая внимания на стрельбу, он принялся трясти его, судорожно вспоминая, чему его учили на уроках оказания первой помощи. А люди вокруг всё падали, пока не осталось всего шестеро водопроводчиков.

Тут Руслан услышал голос Лёши: «Не дёргайся!» – прошипел тот. – «Делай вид, что убит! Мы тут как на ладони!»

«Жив!» – Руслан с облегчением выдохнул. И тогда его отбросило назад.

Последнее, что Руслан ощутил, это боль в голове, когда он, падая, ударился о камни.

Глава 4. История Азиза

Порою в поиске своей мечты под солнцем

Мы ходим по миру, забыв покой и сон,

Лишь на мгновение, бывает, только вспомним

Свой край родной, уютный дом.

Но где-то в глубине живёт, мерцает

Тепло и свет любимых отчих стен,

И образ этот сердце согревает,

Покуда не пришёл тот самый день…

…Возможно, было предначертано судьбой,

В чужой земле найти предназначенье…

Но край родной, – уже совсем другой, —

В тебе лишь зрит своё спасенье.

Азиз никогда не был ярым патриотом. Словосочетание «родная земля» вызывало у него смутное ощущение чего-то устаревшего, скучного, закостенелого. Азиз вообще не любил смотреть в землю. Он любил звёзды.

Родившись в небольшом высокогорном кишлаке к северу от Кабула, Азиз уже в детстве приучился спать днём, а ночами пропадал где-то на перевалах, любуясь россыпями света над головой. Эта страсть приучила Азиза к внимательности, вдумчивости и терпению. Его способности скоро были замечены, и последние годы он доучивался уже в столице.

Шли тридцатые, Афганистан, освободившийся от британского владычества, при поддержке Советского Союза налаживал мирную независимую жизнь.

Но Азиз почти не смотрел по сторонам, его родители видели сына только когда он приезжал домой со складным телескопом и заваливался спать в ожидании ясной ночи.

Даже прекрасная однокурсница Шаиста, влюблённая в Азиза, не смогла вернуть его взор на землю. Любовь между Азизом и Шаистой была обречена изначально, и они оба знали это. Азиз хотел уехать в Европу, преподавать в крупном институте или работать в обсерватории, а Шаиста не могла оставить семью. Они идеально подходили друг другу, но понимали, что, откажись один от своей жизни ради другого, и он до старости будет чувствовать себя в клетке.

– Такие люди как ты, нужны здесь, в Афганистане, – говорили Азизу.

– Неправда, – раздражённо отмахивался он. – Здесь нужны учителя начальных школ, нужны строители, рабочие, фермеры, но не учёные.

– Неужели ты бросишь родных? – спрашивали его.

– Я стану высококлассным специалистом и буду отправлять им больше денег, чем оба моих брата вместе взятые.

Он был непреклонен в своем решении.

Для афганца было непросто добиться права работать в престижной обсерватории, но своей энергией, настойчивостью и терпением Азиз достиг своего. Прощание с Шаистой было тяжёлым. Они знали, что этот день наступит, но каждый из них всегда втайне надеялся, что рано или поздно сможет переубедить другого.

– Я буду приезжать, – сказал Азиз, но Шаиста только покачала головой.

– Не надо, – прошептала она, и эти слова дались ей с такой болью, словно были бритвенными лезвиями.

– Я… – Азиз хотел сказать, что он всегда будет любить её, но… не смог.

Шли годы, Афганистан сумел избежать участия во Второй мировой войне, успешно возрождая промышленность. Для Азиза тяжёлые времена сменялись удачными годами. Он был вынужден бежать от войны в Америку, много ездил по миру, но за десятилетия ни разу не нарушил своего обещания: в какую бы ситуацию он ни попадал, ежемесячно отправлял родным деньги. Он так и не женился, с головой углубившись в работу. Сколько ни искал, он не смог найти девушки, похожей на Шаисту.

В Европу Азиз вернулся уже в конце семидесятых – уважаемым опытным членом академии наук. Казалось, что мир стареет вместе с ним, постепенно успокаиваясь от потрясений и войн. Из тихой Франции противостояние сверхдержав казалось ворчанием беззубых стариков.

Но только не для Афганистана. Несчастная маленькая страна была выбрана полем боя, и теперь ничто не могло остановить катастрофу. Азиз безуспешно писал Шаисте и родным, пытаясь любым способом вывезти их из страны. Он предлагал им купить квартиру в пригороде Парижа или в Италии, Испании. Называл красивейшие города, но родные не соглашались, а от любимой не пришло ответа, и можно было лишь догадываться, сколько боли принесли ей эти письма.

И тогда Азиз решил поехать сам.

Это было безумием – ему, немолодому уже человеку, – углубляться в раздираемую гражданской войной страну, но он преодолел все преграды, где-то шёл пешком, где-то ехал на попутках. Встреча с Шаистой была болезненной.

Им показалось, что время, остановившееся на сорок лет, вдруг задвигалось вновь. Казалось, будто они снова стоят в аэропорту, но теперь стена между ними была почти материальной. Казалось, сам воздух не пускал их друг к другу, будто они были жителями разных миров.

– Тебе не стоило приезжать, – сказала Шаиста.

– Я должен был, – Азиз не мог смотреть ей в глаза. – Я должен убедить тебя. Я должен убедить родных.

– Возвращайся обратно, – она протянула руку, прикоснулась к Азизу и чуть оттолкнула его от себя. – Ради Всевышнего… Просто уезжай.

– Нет.

Она знала, что должна ему рассказать, но не могла. Голос не слушался её, слова застревали в горле…

…На месте родного селения, где вырос Азиз, остались одни воронки от взрывов. Советская авиация.

Выживших не было.

– Уезжай, – сказала она. – И никогда не возвращайся. Ты ничего уже не сможешь сделать.

Азиз поднял горсть земли с того места, где раньше стоял его дом. Впервые в жизни он вглядывался в землю.

И тогда Шаиста впервые увидела в нём нечто новое: перед ней стоял не ученый, не астроном, не европеец. У этого человека был взгляд афганца.

– Смогу, – сказал он.

***

Руслан очнулся от пинка в живот, застонал и тут же рывком был поднят на ноги.

Он едва соображал, что происходит. Жутко болел простреленный навылет бок, сыпал густой снег, завывал ветер, и какие-то люди с автоматами кричали со всех сторон на неизвестном языке.

– Дадиев! – закричал кто-то над ухом, и Руслан узнал голос Лёши: —Держись! Если ты сейчас свалишься, они тебя пристрелят!

Этот крик подействовал, и страх мгновенно отрезвил сознание Руслана. «Мы попали в засаду», – вспомнил он и тут же пересчитал людей. Шестеро его солдат-водопроводчиков, заложив руки за голову, шли куда-то под конвоем афганцев. Лёша, единственный выживший из прикрытия, держал его и кричал, что нужно следовать за ними.

Облокотившись на товарища, Руслан пошёл. Афганцы следовали по пятам и, когда им казалось, что Руслан идёт слишком медленно, били его прикладами. Только благодаря поддержке друга Руслан смог дойти до места.

Руслан не помнил, как они добрались до какой-то пещеры. Шесть водопроводчиков, Леша и он. Там он увидел странного человека, не похожего на афганских боевиков, – старика с острым профилем, в маленьких очках, за которыми поблёскивали чёрные глаза. Старик начал спорить с боевиками, сбиваясь с пушту на английский. Казалось, нельзя было придумать ничего более неестественного в этой грязной пещере, чем лёгкий французский акцент старика. Афганцы называли его Азизом.

– Он говорит, что нужны только пятеро из нас, – сказал Денис, один из подчинённых Руслана, немного знавший язык пушту.

Руслан понял, что сейчас наилучшее время, чтобы вмешаться, – никто не знал английский лучше него.

– Послушайте, – сказал он Азизу. – Ради Всевышнего, дайте уйти хотя бы троим. До лагеря далеко, и вы всё равно успеете уйти раньше, чем подойдёт подмога. Да и не сможем мы найти эту пещеру, посмотрите – какой снег.

Все замолкли. Азиз перевёл сказанное. Главный афганец, крупный, бородатый и уверенный мужик, подошел к Руслану и, ухмыляясь, уставился на него в упор.

– Нам осталось служить всего два дня, – Руслан говорил спокойно, не отводя глаз. – Мы даже не боевое подразделение. Мы просто водопроводчики. Трубы чиним. Вы ничего не добьётесь, если убьёте нас. Не берите грех на душу.

Азиз перевёл.

Главарь упёр Руслану в грудь автоматное дуло и толчком отбросил его назад. Потом перевёл взгляд на остальных пленников.

– Ты, – он указал на Лешу. – Ты, – на Дениса. – Ты, – на Руслана. Потом обернулся и что-то проговорил Азизу веским и мрачным голосом.

– Он говорит, – сказал Азиз. – Что сможет уйти тот, кто знает Аль-Фатиха.

Руслан заметил, что афганцы, ранее не проявлявшие особого интереса к пленникам, начали собираться вокруг. Аль-Фатиха была первой, открывающей сурой Корана. Руслан это знал.

– Азиз, но эти солдаты – русские, – Руслан указал на своих подчинённых. – Они не мусульмане и не знают Корана. Ради Всевышнего, прошу вас, проявите милосердие.

– Аллах милосерден, – сказал Азиз.

Главарь боевиков прикрикнул, и было видно, что он теряет терпение. Азиз сделал несколько шагов назад.

Руслан перевёл остальным смысл разговора. Денис с Лешей переглянулись.

– Я сейчас буду читать очень-очень медленно, – сказал Руслан. – Постарайтесь запомнить как можно больше.

И он начал произносить слово за словом, строчку за строчкой, чётко и громко, и древние арабские слова гулко разносились по пещере, и Руслан вкладывал в них всю душу, надеясь, что афганцы вспомнят, что Аллах против любого убийства, а тем более – такого, которое можно избежать.

Казалось, прошла целая вечность после того, как Руслан замолк. Он вдруг почувствовал, что его слова тронули афганцев, в них зародилось сомнение.

Но было ли этого достаточно?..

Главарь указал на Дениса:

– Ты, – сказал он. – Давай.

Тот поднялся, и взгляд его был прикован к Руслану в поисках помощи, какой-то подсказки.

– Послушайте… – Руслан попытался вмешаться, но один из боевиков ударил его прикладом и закричал, чтобы он заткнулся.

– Давай, – повторил главарь.

– Я… – Денис задрожал. Он увидел, как один из афганцев с ножом заходит к нему за спину. – Бас… басмилляхи, – он попытался воспроизвести слова, услышанные ранее от Руслана. – Рах… рахмани. Касим… Каст…

В следующее мгновение боевик перерезал Денису горло. С жутким свистом из раны вырвался последний вздох, и тело рухнуло на землю.

Теперь все смотрели на Лёшу, а он не мог оторвать взгляд от того, кто минуту назад был его боевым товарищем.

Аккуратно вытирая с ножа кровь, афганец зашёл ему за спину.

– Подождите, – Лёша попытался вскочить, но его тут же схватили за плечи.

Главарь кивнул.

– Дайте мне прочесть ещё раз! – выкрикнул Руслан. Его снова ударили. – Позвольте мне прочесть ещё раз! Прошу вас! – закричал Руслан, прикрывая от ударов голову.

Азиз что-то сказал боевикам, и Руслана перестали бить. Видимо, им понравилось, как Руслан читал суру в прошлый раз.

– Хорошо, – сказал главарь.

Руслан не знал, зачем он выпросил для друга эти дополнительные несколько минут жизни. Он судорожно пытался придумать какой-то способ, как уговорить этих людей изменить свое решение, но в голову не приходило ничего путного.

И тогда он снова принялся читать. Но если в первый раз он пытался достучаться до душ афганцев, то теперь он уже не верил, что они откажутся от испытания с чтением Корана. Теперь Руслан направил молитву Аллаху. В каждое слово он вкладывал все немногие силы, что остались у него, всю свою веру, потому что теперь не было больше надежды ни на кого другого.

И опять, едва он закончил, воцарилась долгая тишина. Афганцы восхищённо вздыхали, потрясённые силой слова и верой Руслана. Но главарь оставался непреклонен.

– Давай, – сказал он Лёше.

Тот медленно поднялся, смотря вперёд невидящим взглядом. Он не почувствовал, как человек, стоящий позади него, схватил его одной рукой за плечо, он просто вдыхал воздух, будто пил амброзию, и каждый глоток казался ему самым благодатным даром небес.

Руслан смотрел на эту картину и боялся что-то произнести, понимая, что любой звук, любой шорох сейчас станет спусковым крючком, который в мгновение оборвёт жизнь паренька.

– Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим, – вдруг сказал Лёша глухим голосом. Это была первая строчка суры, означающая: «Во имя единого Аллаха, Всемилостивого и Милосердного».

«Молодец! – подумал Руслан. – Ну! Ещё, хоть немного! Давай!»

– Альхамдулилляхи раббиль «алямин, – сказал Лёша. «Хвала единому Аллаху, Господу миров».

Афганцы переглянулись, а Леша всё говорил и говорил: «Ар-Рахмани-р-Рахим. Малики яумиддин. Иййака на’буду ва иййака наста’ин. Ихдина ссыраталь мустак’ыим. Сыратал лязиина ан’амта «аляйхим, гайриль магдуби аляйхим ва лядолин».

«Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного!

Хвала Аллаху, Господу миров,

Милостивому, Милосердному,

Властелину Дня воздаяния!

Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи.

Веди нас прямым путем,

путем тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал гнев, и не заблудших».

Часом позже, крепко держась друг за друга, Руслан с Лёшей брели через снежную бурю, пока Руслан не остановился, свалившись почти без сил за скальным отрогом.

Они просидели несколько минут молча, и только сейчас Лёшу прорвало:

– Я сам не знаю, как у меня получилось, – сказал он. – Я даже первой строчки-то не запомнил. Сейчас, наставь на меня снова автоматы – я и первое слово не повторю. Как там было? Басмилл… не знаю. Что на меня нашло?

Руслан сначала хотел что-то сказать, но понял, что это не лучшее время, чтобы возвращаться к старым спорам.

– Я возвращаюсь, – сказал он.

– Что?!

– Я ранен, ты со мной не дойдёшь.

– Дойду, конечно! Не будь идиотом!

– Даже если дойдёшь – кто-то должен рассказать нашим как можно быстрее, чтобы пришла подмога. Не теряй времени. От тебя зависит – сможем ли мы все выжить.

– Никуда я без тебя не пойду!

– Пойдёшь. Там мои люди. Мои солдаты.

– Руслан, послушай себя! Ты хочешь вернуться к этим..! На что ты надеешься? Сколько можно испытывать судьбу?!

– Ты теряешь время, – Руслан поднялся и оттолкнул Лёшу от себя. – Иди.

Он вдруг почему-то вспомнил давнее предостережение якута Семёнова и подумал: «Ну, уж нет, я здесь не умру!».

Тем временем Азиз задумчиво стоял в пещере перед остальными пятерыми пленниками.

– У меня были родители, двое братьев и сестра, – сказал он глухим голосом, поправляя очки. – Они жили в маленькой деревне и за всю жизнь не причинили никому зла. Вы возомнили себя превыше Создателя и убили моих родных только затем, чтобы все остальные поверили в вашу силу. Но вам не испугать нас, вы всего лишь рабы божьи, вы просто люди. И теперь, за свои грехи, вы умрёте, и будете вечно гореть в Аду. – Он подал знак главарю: – Я закончил.

– Ещё нет, – тот протянул Азизу нож. – Это твоя месть.

Одного из солдат схватили и поставили на колени перед Азизом. Старик вдруг почувствовал неуверенность. Всю жизнь он провёл в учебных классах, в обсерватории и институтских аудиториях. Он вдруг вспомнил, как последний раз резал курицу. «Чем человек, в конце концов, отличается от курицы? – подумал он, делая шаг к жертве. – Зло должно быть наказано».

Он встал над солдатом, пытаясь сконцентрироваться. И вдруг отступил назад.

– Нет, – сказал он. – Я не стану его убивать.

Главарь понимающе хмыкнул и кивнул одному из боевиков. Тот хотел было забрать у Азиза нож, но тот остановил его.

– Что такое? – удивился главарь. – Ты больше не хочешь мстить?

– Хочу, – сказал Азиз. – Больше всего на свете.

– Тогда в чём дело?

– Дело в том, что я Человек, – Азиз обратился к афганцам. – Знаете, почему они решили, что могут использовать нашу землю как захотят? Потому что мы для них – животные. Они считают, что мы дикие звери, что мы не можем сами навести порядок у себя в стране, и поэтому вынуждены прибегать к самым примитивным средствам вроде мести. Но мы не животные. Мы люди. Они сильнее, они могут победить нас, но они должны понять, что против них здесь воюют не бешеные звери, ослеплённые жаждой мести и запахом крови. Против них воюют люди, отчаянно пытающиеся спасти от смерти свои семьи. Против них люди, которые способны поставить разум выше чувств. Люди, которые тоже хотят мира и спокойствия.

Руслан так и не успел вернуться в ту пещеру. Отпущенные на свободу пятеро солдат наткнулись на него, запорошенного снегом, в сотне метров от цели. Идти далее было невозможно, и все решили, что Дадиев не доживет до утра, но, к счастью, буря прекратилась, а вскоре подоспело и подкрепление.

Но боевиков так и не нашли. Они скрылись в снегах так быстро, словно их никогда и не было.

Последние дни службы Руслан провёл в полевом госпитале. Рана вскоре зажила, и домой он вернулся уже здоровым человеком.

Как-то так получилось, что в последующие годы Руслан почти не вспоминал об армейских временах. Он не общался с бывшими товарищами. Учёба и обустройство жизни в послевоенной Чечне целиком захватили его, а потом были свадьба и попытки найти своё место под солнцем. Армейские годы казались событием прошлой жизни, армейские товарищи – странными и далекими полумифическими существами.

Руслан не чувствовал стыда ни за то, кем был, ни за то, кем стал. В армии он был правильным человеком, делал правильные вещи, жил по совести и, вернувшись, он не утратил этого. Но иногда у него появлялось навязчивое ощущение несовместимости его новой жизни и той – старой.

Однако он ошибался, и спустя долгие годы прошлое напомнило ему о себе. Это случилось в самый неожиданный момент, какой только можно было вообразить. Тогда Руслан только приехал в Москву после чудовищного месяца, проведенного в подвале. Он не знал, что делать: дорога назад, в Чечню, была закрыта – похитители могли найти его в любой момент, а мегаполис, как пиявка, высасывал из него последние деньги. Он пытался устроиться учителем английского, но, стоило работодателям узнать, что он чеченец, и они сразу бросали трубку.

С каждым днём положение становилось всё хуже: без прописки, без связей, без малейшего представления, что делать дальше, – большой город стремительно и планомерно сжимал вокруг шеи Руслана железную петлю. Если бы не вера во Всевышнего, если бы не надежда когда-нибудь вернуть сына, – Руслан, наверное, опустил бы руки.

Именно в один из этих дней ему позвонили.

Добро – животворящий дух вселенной —

Людьми заброшено порой.

Оставшись в одиночестве, в забвенье,

Ты, непокорный пред судьбой,

Влачишь свой груз, иссякло вдохновенье…

И вдруг поступок твой благой,

Когда-то совершённый и забытый,

В нежданную минуту вдруг вернется,

Воздав тебе добром за давнее добро.

– Дадиев Руслан? – безразлично спросил незнакомый женский голос, явно принадлежащий секретарше.

– Да, – Руслан протирал глаза, потому что звонок его разбудил.

– У вас на сегодня назначено собеседование.

– Д-да… когда? – Руслан не знал, что сказать, потому что в тоне девушки не было вопроса, и он не понимал, почему она сделала паузу.

– Через полчаса. Диктую адрес, запишите, пожалуйста.

Всё происходило слишком стремительно, так что Руслан окончательно проснулся, только когда швейцар открыл перед ним двери шикарного ресторана, и Руслан вдруг отчётливо подумал: «Разве в Москве вообще есть швейцары?».

Ему, наверное, следовало думать совсем о других вещах: о том, например, что он понятия не имеет, о каком собеседовании идет речь. В какую компанию? На какую должность?

Портье оставил Руслана у пустого столика, возле которого, напряжённо вжавшись в угол диванчика, сидел какой-то человек и разговаривал по телефону. Позади него, за прозрачной стеной, непрерывным потоком двигался центральный проспект, а человек требовал от невидимого собеседника в чём-то там разобраться, и весьма срочно. Упакованный в итальянский костюм, он нервно двигал рукой, поблескивая золотыми часами, жевал зубочистку, разгрызал одну, потом хватал другую.

На мгновение они встретились глазами, затем человек снова углубился в разговор, и Руслан подумал, что перед ним сидит само воплощение московского бизнесмена, совмещающее напор, агрессию, цепкость и ясность. Руслан опустился на стул, тут разговор, наконец, завершился, телефон полетел на стол, а куски зубочистки в пепельницу.

– Руслан, ты что в Москве делаешь? Что у тебя случилось? – вдруг спросил человек, быстро и внимательно всматриваясь ему в лицо.

– Я… э-э… вот работу ищу, и… ну… – Руслан толком не понимал, что происходит.

– Найдём мы тебе работу, – собеседник был стремителен. Он уже набирал на телефоне какое-то смс. – Я Абрамов, помнишь? В армии мы познакомились. Давай вспоминай.

– Абрамов…? – Руслан не помнил. Прошло почти двадцать лет.

– Понятно. Ты в Москве надолго?

– Наверное…

– Ага, с сыном, так?

Повисла тишина. Руслан боролся с острым колючим комком, застрявшим в горле.

– Нет… – он почти вырвал из себя это слово, и оно прозвучало скорее как хрип.

– Понятно, – Абрамов внимательно смотрел на Руслана.

На столе откуда-то появилась бутылка армянского коньяка с искрящейся золотыми крупинками жидкостью внутри. Руслана слегка затошнило. Абрамов встал.

– Извини, у меня срочная встреча. Можешь заказать себе что-нибудь, я угощаю. Работа тебе будет. Знаю, у тебя нет жилья – мы найдём. Вот, позвони по этому телефону, – он передал визитку. – Давай позже тогда поговорим.

Абрамов уже уходил, когда ошарашенный Руслан почти кинулся следом. Он хотел поблагодарить, но тот отмахнулся:

– Послушай, я вижу, что у тебя тяжёлые времена. А мне здесь срочно нужен надёжный человек, поэтому не принимай близко к сердцу. Сейчас я не могу разговаривать, всё расписано. Заходи завтра в офис, там пересечёмся.

Руслан и моргнуть не успел, как остался один. В оглушающей тишине нёсся поток машин. В стакане, как в новогоднем шарике, кружились золотые снежинки, а посередине стола, будто заменяя собой меню, – лежала магическая визитка.

Чтобы вспомнить всё, что связывало их с Абрамовым, не понадобилось много времени, и тем удивительнее была трансформация этого человека. Пятнадцать лет в нефтяном бизнесе ничего не оставили от того забитого солдата, которого Руслан когда-то вынул из петли. Могло показаться чудом, как Абрамов нашёл сослуживца, и, если так, то у этого чуда было имя – Нина. Та самая секретарша с безразличным голосом. Кропотливая и внимательная к малейшим деталям, именно она выудила откуда-то резюме Руслана и обратила внимание на совпадение в номере военной части. Это могло бы казаться неважным, но она как никто другой знала, как отчаянно её боссу нужен выход на старых знакомых и друзей. Абрамов ежедневно вращал в руках огромные суммы, легко способные обеспечить любого простого смертного до конца жизни – и не самой плохой жизни.

Если это и была одна из тех историй, где спасённый выручает своего спасителя, то это ещё нужно было разобраться, кто кого больше спасал: Абрамов совершенно потерял веру в людей ещё в девяностые, когда конкурентов с партнёрами убивали одного за другим, когда каждого, кто не воровал, считали неудачником, упускающим свой шанс в жизни. И теперь он разрывался, не зная, на кого опереться, кому можно доверить весь рой мелочей, окружающий руководителя крупной компании.

Руслана поначалу устроили переводчиком с непритязательным жалованием. Было понятно, что к нему присматриваются, и он делал вид, что не замечает этого. Он со старанием углубился в изучение специфики отрасли. Возможно, таким образом он пытался как-то отвлечься от всего, что произошло в недавнем прошлом, а может, и нет, он и сам толком не знал.

Его отношение к работе почувствовали все, и вскоре к нему прониклись уважением даже уборщицы, а от Абрамова начали поступать всё более ответственные задания. Смелый, ответственный, немногословный, спортивный и быстро ориентирующийся в ситуации, – он стал идеальным помощником. Неизвестно, сколько бы ещё продолжалась такая жизнь, но один вечер всё изменил:

– Руслан! – гаркнул Абрамов, распахивая дверь пинком, и ввалился в уже полупустой офис.

– Да, Сергей Викторович? – Руслан встал.

– Какой я тебе «Сергей Викторович»… – Абрамов вперился в Руслана, будто видел его первый раз.

Он был пьян, и Руслану вдруг захотелось его ударить. Не сильно, но чувствительно, без злобы, просто чтобы привести в чувство и спасти от стыда. Однако он сдержался и даже не уклонился, когда Абрамов грубо схватил его за плечо.

– Вас отвезти домой? – Руслан улыбнулся, пытаясь сгладить ситуацию.

– Давай-давай, поехали, я покажу, – Абрамов развернулся, и Руслан последовал за ним.

Они подъехали снова к тому же шикарному ресторану, в котором Руслан когда-то проходил «собеседование». Это заведение с броским названием «Везувий» принадлежало Абрамову. Номинальным владельцем значилась едва достигшая совершеннолетия дочь одного из его бизнес-партнёров, просто потому что «ну, надо ведь девочку чем-то занять».

В выходной вечер «Везувий» был забит до отказа, однако свободный столик для Абрамова там был всегда. И опять на столе появилась бутылка того армянского коньяка с золотыми крупинками.

– Пей, – сказал Абрамов.

– Серёга, ты же прекрасно знаешь, что я не пью, – Руслан добродушно отставил бутылку в сторону. – Иначе не можем, что ли?

– Да плевать я хотел на твоё «можем – не можем»! – Абрамов вдруг вытащил пистолет и положил на стол, не обращая внимания ни на официантов, ни на других посетителей. – Пей.

Руслан понял, что случилось что-то серьёзное. Он уже достаточно хорошо знал Абрамова, чтобы осознавать, что у того нет склонности к пьяным выходкам.

Тогда Абрамов, всё так же держа руку на пистолете и не сводя глаз с Руслана, выпил сам, а потом сказал:

– Помнишь, как мы здесь сидели? Ты только потерял сына тогда, а я?.. Что сказал я? Я сказал, что у меня вся неделя расписана. Ты мне жизнь спас, а я даже не нашёл времени сказать тебе «спасибо». Кто я после этого? Кто?..

Руслан промолчал. Он понял, что Абрамов хочет выговориться, и не мешал ему.

И Абрамов начал рассказывать.

Глава 5. Рассказ Абрамова

Кто с детства духом слабым обладал,

И унижения безропотно прощал,

Тот в глубине души лелеет миг

За малодушные страданья отомстить.

И на заре своих успешных дней

Излить обиды хочет поскорей.

Жизнь обретает сложный поворот,

В нём демон тёмной силы восстаёт…

Но и у мщенья есть своя цена —

Гордыня – подлая змея —

В озлобленной душе гнездо совьёт,

И ядом безрассудства ум зальёт.

Ты не помнишь, думаю, но, когда мы служили, был у нас в роте такой Денисов. Это его я хотел топором зарубить, да и зарубил бы. А что? Ещё как, если бы ты не вмешался. И сидел бы я сейчас в тюрьме. Может, оно и к лучшему было бы.

Но не в этом суть. Так вот, пока ты в Афган не уехал, этот Денисов боялся ко мне подходить. А потом как-то не до того стало, – у меня первый год заканчивался, Денисов на дембеля выходил, и вот подходит он ко мне как-то, уже под конец службы, и руку тянет, ну, помириться хочет.

А я чувствую, что надо ему в морду дать, не разговаривая, просто раз, сходу, двушечку прописать и потом с ноги, с ноги его. Ты пойми, кем я был? Хлюпиком из интеллигентной семьи, за всю жизнь не то чтобы «до первой крови», даже и сдачи-то дать боялся. Ну, а вдруг что сломают?.. А нельзя ли как-нибудь иначе вопрос решить?.. Неужели обязательно драться?..

И в этот раз, чувствую, – боюсь его. Кто его знает, сам же и наполучаю, как обычно. Зачем мне это? Головой понимаю, что какая мне разница, должен же он ответить по справедливости, даже если мне и достанется, ну и что, в первый раз, что ли?! Но – боюсь и ничего с собой поделать не могу. И понимаю, что он, сволочь такая, тоже чувствует, что боюсь я. Животным чутьём чувствует, гад. И тогда я подал ему руку.

Он сразу, знаешь, на такой отцовский тон перешёл, мол, ничего, бывает со всеми, всех первый год шпыняют. Ага, «шпыняют»… Я как раз его чуть топором не «пошпынял», да. Стою я, уши развесил и слушаю всё это. Он уже по плечу меня хлопает и говорит, чтобы зла не держал, бумажку тянет с адресом, говорит, если что – пересечёмся на гражданке-то, вспомним, как воевали здесь. А у меня просто в висках стучит: в морду! в морду! давай! давай! В горле клокочет, перед глазами круги. И всё равно страшно. И зло меня взяло, даже не на него уже, на себя, на свой страх. Хотелось уже самому себе врезать.

Так я ничего ему и не сказал. Стоял как кретин.

Но запомнил этот момент. Ох, как запомнил, на всю жизнь он меня научил: надо бить – бей. Просто бей. Разбираться будешь потом.

Ещё много лет этот разговор у меня вставал перед глазами. И до конца службы. И после. Иногда просто кулаки сжимались, и хотелось вернуться в прошлое и – бить, бить, бить. За себя бить, за других, за всех и за всё. Разом.

И жизнь мне дала такую возможность. И я ею воспользовался. Ещё как…

Что было потом… Потом я вернулся домой. Родители потребовали, чтобы я окончил институт, сам знаешь, как это было важно в СССР. Только, когда я его окончил, никакого СССР уже не было, все кинулись покупать, продавать. У меня тогда был друг, Витя Белый. Он понял, что нужно как-то организовывать эти рынки, которые повыскакивали по всей Москве. Милиция не справлялась, нужно было наладить безопасность, порядок, чистоту. У Витьки были завязки через правительство. Короче, там всё крутилось с безумной скоростью. Я занимался поиском людей, каждый день чуть ли не по сотне нанимал, охрана там, уборщики, строители.

И вот как-то Витёк приходит и говорит мне, мол, Серега, всё, сворачиваемся. Завтра другие люди придут на твоё место, передай им дела. Я удивился: с какой это стати? Мы так не договаривались. Вместе это дело начинали, что не так? В чём проблема? Он руками развёл, говорит, что козёл, который нас от ментов прикрывал, сказал, что теперь он бизнес себе забирает. А будем рыпаться – нас всех накроют, что, думаешь, сложно закрыть нас?.. Да элементарно, загремим лет на пять каждый.

Я его спрашиваю: а зачем ты с таким человеком дело-то начинал? Витёк только посмотрел на меня, и там всё понятно стало. От нашего рынка такие бабки шли, что у кого хочешь крышу снесёт.

Я ему: хорошо, давай занесём кому надо. Витёк головой покачал, говорит, нет, там всё схвачено, он уже думал об этом, нет, не прокатит.

И тогда меня, знаешь, снова обида взяла, как в армии, снова приходит какой-то ущербный, у которого, видите ли, «всё схвачено», и ты теперь вешайся из-за него, а потом руку ему жми, конечно. А он тебе ещё потом скажет, чтобы ты привыкал, всё в порядке, мол, так и должно быть. Хрена с два! Должно быть так, как я скажу! Потому что это – моя жизнь! Это – моя работа! Мой рынок! Это я тут горбатился!

И я на Витьку, значит, смотрю и говорю ему вдруг: давай, мол, Витёк, завалим его нахрен, и дело с концом. А это ведь ещё девяносто второй был, они там, депутаты несчастные, с советских времен, что они вообще знали о мире? У них и охраны-то не было толком, привыкли, что их советская власть бережёт. Они ещё думали порядок навести. Другое дело мы – у нас каждый день то одни борзые ребята появятся, то другие скучать не дают, туда-сюда, сам понимаешь.

Витя в это всё мало вникал, за это, думаю, его потом и убили, но тогда он мне говорит: может, попугать его просто? Что я ему ответил?.. Хорошо, сказал я. Напугаем, если получится. Сам-то я понимал, конечно, что вариантов нет, напугаешь его сегодня, а завтра он оклемается – и что тогда?

Короче, собрал я ребят, а у меня серьёзные парни были, там и сидевшие, и солдаты после Афгана. Рассказал, что так и так, мол, задумали нехорошие люди нас нагнуть через милицию, договорённости больше выполнять не хотят, так что или мы, или они. Этим ребятам даже объяснять не нужно было, они стволы взяли и выдвинулись. Я-то ещё должен был как-то переступить через себя, то есть, я ж не убийца какой, просто выхода не было, а парни даже надбавки не попросили, плечами пожали и всё. Окружили дом депутата этого доморощенного, дверь выбили, и понеслось… Я, конечно, во дворе подождал, потому что светиться незачем. Потом мне звонят, спрашивают, что, мол, теперь делать? Может, сказать чего? Или шлёпнуть сразу? Ну, я задумался. Это одно дело, когда такой вопрос возникает чисто теоретически, когда сидишь в офисе, другое дело, когда где-то рядом живой человек, которого ты даже не видел-то никогда, а ты слово одно скажешь – и всё. На всю жизнь это останется. Кто знает, вдруг всплывёт потом, и захочешь ли ты из-за этого козла в тюрьме сидеть?.. Может, он и так поймёт, по-хорошему, ну, кто его знает?..

Я тогда сглупил, конечно, сам в квартиру поднялся, думал попробовать поговорить. А там и говорить не о чем. Мужика хорошо приложили, сам в отрубе, из башки целая лужа натекла, его надо или в больницу везти, или валить здесь же. Хрен его разберет, что он за человек вообще. И я вот смотрю на него и думаю, думаю… Сам не знаю о чём. Такое бывает, вроде какие-то мыслительные процессы идут, а о чём конкретно – не понимаешь. И как-то глупо уже всё это становилось, и вот тогда я вдруг понял, что зря… Зря вот я думаю, размышляю о чём-то, бессмысленно это…

Пристрелил я его, и мы по домам разошлись. И всё. Вот так просто.

Потому что нечего думать было. Всё было сразу понятно: есть договорённость, все её соблюдали. Он решил, что он самый умный, что может просто схватить чужое. Зря решил, потому что есть справедливость. Не всегда, не везде, но иногда – есть. И так получилось, что справедливость – это я. И по справедливости, неплохо бы было ему, такому вот умному, сдохнуть. И вот поэтому – он и сдох.

Вот и всё.

Я потом ночью заснуть не мог. Думаешь, совесть меня мучила? Или думаешь, страшно было? В том-то и дело, что нет. Вообще. Меня просто-таки распирало от гордости. Пять минут полежу и всё, не могу больше. Вскакиваю и давай наяривать круги по комнате. Как я его. Смог. Без колебаний. Взял – и прострелил башку. Что?! Что?! Будете теперь знать! Думали, можно со мной вот так, а я р-раз! Вопросы?.. Не нравится? А? Не слышу?.. А по зубам не хочешь? А так? А тут у меня, видишь, что? Ствол у меня тут, да. Во-от.

Потом ложусь, полежу пять минут. И снова начинается. Опять двадцать пять. Я не выдержал, дал по газам и в клуб. Там, конечно, грохот, музыка, все дела, я текилу, другую. Чувствую, хорошо пошло. Разгоняемся.

Выхожу подышать, и вдруг слышу – вроде кричит кто-то. Девушка. Я сначала подумал, ну, сам понимаешь… Там такой клуб был, с борделем в одном флаконе, так что если кто и кричит, так вроде и ладно…

И вдруг понимаю, что нет: бьют там кого-то за стенкой. И знатно бьют, с душой так. Я сразу окаменел просто. Ни мыслей, ничего. Вот я, вот коридор тёмный, вот двери. И где-то рядом бьют какую-то девушку. Я тогда, значит, плечом дверь выбиваю, врываюсь внутрь. Там мужик в кожаной куртке, а перед ним девочка, ну, двадцать лет ей ещё можно дать, да и то с натяжкой. Она в мини-юбке, накрашенная, на шпильках. Понятно всё, деньги не поделили. Они на меня смотрят оба, я уж не знаю, как выглядел, наверное, реально страшно, если они вообще не сказали ни слова. Да и потом я в то время уже был не маленьким сам по себе, в качалку, считай, пятый год ходил. Стоим и смотрим друг на друга. И дальше мужик разворачивается ко мне, медленно-медленно, ещё ничего и сказать не успевает. Или, может, сказал что-то… я не помню. И – отлетает назад, к стене. Будто бы доской его кто-то огрел. Почему отлетает? Кто его разберёт. Загадка века. Наверное, потому что я в него выстрелил, потому и отлетает. Я даже не заметил, как за ствол схватился. Вроде раз, и уже со стволом. Девчонка в крик сразу, там кровища хлещет, этот дёргается, как ненормальный. Я тогда раз, два, три. Всю обойму в него всадил. И ничего, затих вроде. Я на девчонку смотрю, говорю, пошли, мол, давай, быстро. Сели, поехали. Тут её отпустило, затараторила, что она, дескать, сама из провинции, хотела продавщицей устроиться, что её заставить хотели насильно в борделе работать. Кто-то вообще верит в этот бред сивой кобылы? Первый раз, да, у них всегда первый раз. Продавщицей она хотела, конечно!.. Мечтала с детства, да. Со шпильками этими. Я её спрашиваю: везти-то куда, где она живёт-то вообще? Тут она зарыдала, и всё понятно стало, короче. Отвёз к себе. Я тогда квартиру как раз купил. Там столько лишних комнат, даже не знал, чем заставить. Говорю, вот, мол, выбирай любую, завтра утром посмотрим, что делать-то с тобой, горемычная. Она кивнула, ушла, слышу, в ванную сходила, и вроде всё, спит.

Я на балконе стою, а жил я тогда на двенадцатом этаже, там такой вид на Битцевский парк, ну, просто масса леса, деревья туда-сюда, и ветер завывает, и такие далёкие-далёкие огоньки у самого горизонта. Красивое место. Вот я смотрю, слушаю ветер и чувствую – отпустило. Или нет, даже не так чтобы вот «отпустило». Нет. Будто бы я стоял на рельсах, по которым сейчас поезд пойдёт, и никак не решался – назад шагнуть или вперёд. А сейчас будто я – всё, шагнул, и уже на другой стороне. Вроде несётся поезд, вот за спиной, а мне – хорошо. Потому что теперь это уже не случайность, не жизненная необходимость. Теперь я – другой человек. И, значит, моя жизнь теперь тоже станет другой.

Утром у меня не было времени разбираться, работа и всё такое. Я подумал, всё равно из дома тащить нечего, ключ ей оставил. Только, говорю, стены не снеси, а ключ брось под коврик, я найду. Возвращаюсь, она дома, готовит что-то. Понятно, остаться хочет. И ладно бы что-то хорошее готовила, так нет, дрянь какую-то. То есть, видно, что старалась, но вот не дано ей. Пиццу пришлось заказать, как обычно.

И вот сижу я и думаю: девчонка симпатичная, конечно. Ну и что, я красивых баб не видел, что ли? На фига она мне сдалась? Видно же, что бардак у неё полный с жизнью, сама ничего не умеет толком, не знает. Проблемы только умеет искать на голову себе и другим. И знаешь, почему-то это меня и притягивало к ней. Не знаю, может и сам я тогда проблем искал. Короче, зажили кое-как. Я потом уже к нам её устроил. Да ты уже догадался, небось, – это Нина. Та самая, которая тебя нашла. Только не говори никому, а то сложно там у нас всё. Ага, это сейчас она ходит как королева, а тогда что ни неделя, то новое приключение. То алкашей каких-то притащит, то звонит в слезах, грабят её, видите ли, посреди ночи. А чего она попёрлась ночью? Дура дурой была. Я, конечно, не лучше – срывался… Смотри, видишь след в боку от пули? Это подарочек от одного из её «друзей». Он, конечно, потом пожалел, что промазал…

Но с рынком, я уже тогда понял, нужно было завязывать. Я сказал Витьке, мол, всё, давай выходить на серьёзный уровень. Как раз заканчивалась приватизация. Я говорю, ты хватай газ, а я нефть. Там у кого пойдёт лучше, тот и в дамках. Сейчас или никогда.

Не знаю, может, если бы я его уговорил, если бы не бросил тогда, может, он и в живых бы остался. Но, сам видишь, где я, а где он, упокой Господь его душу.

Тогда-то всё и пошло под откос. Команду я с собой забирать не стал, только пару самых проверенных ребят, Нину, конечно… Или нет… А, нет, она тогда ещё мыкалась, в кино пыталась устроиться. Не важно, короче…

В нефтянке уже пошла игра по-крупному. Что там с ребятами делали… Отловил одного – пытался бомбу мне в офис подбросить. Спрашиваю, мол, чего ты? Ну, мы же вместе начинали. Что я тебя, обидел чем? Обделил? А он и говорит: Серёга, говорит, ну вот ты знаешь, сколько нужно денег, чтобы мне с семьёй жить в Италии до старости, ни в чём не нуждаясь и не работая никогда? Так вот, мне, говорит, в десять раз больше дали. В десять раз! Вот сразу, на месте. Никаких авансов, обещаний. И, знаешь, смотрит он на меня и говорит, мол, сам не взял бы, что ли?! Нет?.. Неужели ты сам не хочешь всю эту нашу дерьмовую жизнь взять и послать далеко-далеко, навсегда и разом?

Тогда меня и сорвало. Что я творил, вспоминать тошно. Хоронили его в закрытом гробу. И я даже где-то завидовал ему. Для него – всё закончилось, а для меня – только начиналось. Я понял, что не могу больше рисковать, не могу думать, разбираться. Пока я решаю, кто тут прав, кто виноват – меня грохнут, тупо и просто. Как Витьку, как кого угодно. И либо я сдамся, куплю домик в Лондоне и выйду из игры, либо я больше не позволю никому даже заподозрить меня в малейшей слабости – я буду всегда начеку, всегда готовый ударить первым в тот момент, когда появится возможность. Больше не было никаких скидок, я ни к кому не поворачивался спиной, и, если кто-то был заподозрен в воровстве, предательстве, – я просто с ним расправлялся. Не знаю, сколько среди них было действительно виноватых, я просто не думал об этом. Как-то я ехал в машине. Вижу, подрезает кто-то, на красный свет едет, я ребятам тут же, мол, поработайте с этим козлом… Милиция? Да плевать. Мы все одно дело делаем. Всё равно мы держали судью на зарплате, без этого было не выжить.

Тогда я начал пить. Это было просто необходимо. В бизнесе важно, чтобы тебя боялись, не нужно быть самым умным. Знаем мы, где все самые умные в наше время. Нужно быть самым быстрым, агрессивным, непредсказуемым.

Тогда я и вспомнил про Денисова. Ребята быстро его пробили. Он работал электриком в Подмосковье, женился, детей не нажил. Мы с ним встретились. Вот здесь же, где и с тобой. Два года назад это было. Он, конечно, обрадовался, вот, говорит, в люди ты выбился, Серёга, не то, что мы тут. Я ему говорю: а что, хочешь моим личным помощником? У него сразу глаза загорелись, кажется, даже слюна закапала. А я продолжаю. Называю ему зарплату, как раз такую, какую предлагали, чтобы взорвать меня в офисе. Но, говорю, на что ты пойдешь ради таких денег? Убить человека сможешь? Любого? Прямо сегодня? Мой помощник должен быть предан мне, это ведь самое важное, правда?..

Он даже думать не стал. Говорит, да хоть каждый день. Я так и думал. Ладно, говорю, поехали.

Приехали на пустырь. Мои ребята его схватили. Тут он, конечно, понял, что всё это было проверкой, ловушкой. Заголосил как резаный. Правда, и умолк быстро, когда понял, что всем наплевать.

Я к нему подошёл. Чувствуешь, говорю, каково это, когда ты слабее и убежать никуда не можешь, и сдачи дать тоже – никак. Ты говорил, что вот так и должно быть, что деды избивают салаг. Ты говорил, что это нормально, когда с людьми делают несправедливые, нехорошие вещи. Ну, а теперь посмотри на меня. Я тоже, бывает, нехорошие вещи с людьми делаю. Это нормально, такая вот у меня жизнь. Смирись.

И я его застрелил.

Я только потом задумался о том, что сам сказал. И ведь это была правда. Это очередное убийство произошло очень буднично, просто. Всем было плевать. Из ребят никто даже не спросил, что это за человек-то вообще был. И тогда я вдруг понял, что все вокруг меня знали, что когда-нибудь на месте этого случайного человека может оказаться любой из них. Они меня боялись, потому что я стал злом, в каком-то религиозном почти смысле. Работать у меня, общаться со мной – значило перейти на «ту сторону». И поплатиться за это – было очень естественно. Но, что хуже всего, для меня пути назад уже не было. Я уже не мог проявить слабость, довериться кому-то. Меня бы просто сожрали. И тогда я спросил себя – а что дальше? Я собираюсь до конца жизни играть эту роль? Сбежать ведь уже не выйдет, всё. Слишком много людей меня ненавидят. Я оказался заперт, и я начал чувствовать отвращение к себе. Как я продержался эти два года – не знаю. Это был ад, просто ад. Руслан, я не могу так больше…

***

Ресторан давно опустел, окна наглухо закрыли. Единственный столик едва освещался красноватой лампой.

Абрамов протянул пистолет Руслану.

– Когда-то ты спас мне жизнь. Ты зря это сделал, Руслан, и за это поплатились многие ни в чём не повинные люди. Эта жизнь никому не принесла счастья. И если она продолжится, будет ещё больше невинных жертв. Я думаю, теперь твой долг в том, чтобы исправить свою ошибку. Давай. Я готов.

Руслан посмотрел на красноватые блики, играющие на рукояти пистолета. Ему казалось, что за всё время рассказа он ни разу не вздохнул, и только сейчас начал ощущать вкус воздуха. Он покачал головой.

– Серёга, ну о чём ты говоришь? Ты мне как брат. Как я могу убить брата? Как ты себе представляешь такое? – он попытался обнять Абрамова за плечи, но тот резко отстранился.

– Что, боишься? – он презрительно скривился.

– Нет, – ответил Руслан. – Просто это будет неправильно.

– Почему?

– Потому что на всё воля Всевышнего. Во всём есть его замысел. Он есть и в том, что ты делаешь сейчас, и в том, что делал раньше.

– Какой ещё замысел? Ты о чём?! – Абрамов моментально начал раздражаться. – Я рассказал тебе всё. Я делал чудовищные вещи, и я получал удовольствие, делая их. Какой в этом может быть смысл?!

– Я не знаю. – Руслан опустил голову. – Спроси у Всевышнего, и, может быть, он тебе ответит. Я только знаю, что смысл есть. Я знаю, что ты лучше, чем сам себе кажешься. И я верю, что ты найдёшь выход. Если бы пришло твоё время умереть – не беспокойся, ты бы уже десять раз умер. Возможностей у тебя выше крыши. Но время ещё не пришло. И у меня нет права вмешиваться, – Руслан встал. – Поехали по домам, Серёга. Уже поздно. Ты знаешь, что я всегда тебя выслушаю. А будешь ещё так нажираться… – он улыбнулся: – …тогда я передумаю и действительно тебя пристрелю. А то смотреть противно. Тебя дома любимая девушка ждет, ты же не собираешься являться к ней в таком виде?

Ещё несколько дней после этого разговора жизнь будто бы шла своим чередом. Казалось, что между Абрамовым и Русланом возникла негласная договорённость не вспоминать тот вечер. Однако в один из дней Абрамов вызвал Руслана к себе в кабинет. Руслан сразу заметил несвойственный начальнику беспорядок. У стены стояли странные сумки, в воздухе висел запах пыли и целлофана.

– Мы с Ниной поженились, – с довольным видом сообщил Абрамов сразу же, как закрылась дверь.

– Когда? – удивился Руслан.

– Вчера. Без церемонии, расписались и всё, – Абрамов энергично потрошил ящики стола, распределяя бумагу по разным стопкам. Многие тут же комкал и бросал в мусорную корзину.

– Ничего себе… поздравляю.

– А сегодня мы уезжаем в Тибет.

– Тибет? Надолго?

– Навсегда.

– Подожди-подожди, – Руслан сел. – А компания?

– Она твоя. Вот стопка слева – это тебе на подпись. Стопка справа – мне. А ту, что посередине, нужно будет подписывать нам обоим. – Руслан молчал. Абрамов подождал немного. – Да ладно тебе, ты отлично справишься. Нина специально перебрала всю твою работу за это время. Ну, если что, – звони мне. Я, конечно, не возьму трубку, но ты всё равно звони, мало ли… – Абрамов просветлённо улыбнулся.

– То есть ты решил отправиться в духовное путешествие по поиску себя? – наконец нашёлся Руслан.

– Во-во. В яблочко. Я подумал, а почему бы и нет? Ради чего мне вариться в этом гадюшнике? А если заодно смогу облегчить душу – двойная польза.

– Ты же рассказывал, что тебе не дадут сбежать.

– А мы посмотрим. Попытка не пытка. Если и не дадут, то, ну, ты же сам говорил, – на всё воля Божья. Может, пускай Он сам тогда и разбирается, кому жить, а кому умирать? А мы давай разберёмся с нашими простыми земными делами, идёт? – Абрамов протянул ручку.

Руслан непроизвольно сделал шаг назад. «Зачем это мне?» – подумал он. Ему всегда нравилось работать учителем, нравилось общаться с детьми. Недостатка в деньгах он не испытывал – жил рядом с работой и с удовольствием ходил в офис пешком, жениться не собирался. Он никогда не стремился к управлению. И как это скажется на поисках сына? А вдруг теперь и его самого найдут?

И тут Руслан заметил, что Абрамов совершенно счастлив. «Там посмотрим», – решился он и взял ручку.

– Идёт.

***

Час долгожданной встречи наступил,

Вопрос «за что?» уж отнял много сил,

Летели годы, тщетно голову ломал,

И вот по воле Бога сына отыскал…

Мой злейший враг, разрушив жизнь мою,

Отцом стал добрым сыну моему…

Будто пропустив через себя всю свою жизнь, Руслан вернулся к реальности. Он повернул голову и увидел Микаила на том же самом месте, словно тот даже не шевельнулся за всё это время.

– Сколько я так сидел? Час? Два?

Микаил удивлённо улыбнулся:

– Дад, ты что? Минуты две, от силы.

– Что? Две минуты? – Руслан не сдержал удивления.

– Да, две минуты.

– Что ж. Всё, Микаил, теперь пора.

Он поднялся с травы и направился к дому. Микаил пошёл следом. Мальчик был счастлив, – в один день его жизнь изменилась: вот, на расстоянии локтя, его родной отец, а ещё он, наконец-то, увидел маму, хоть и на фотографии. Он знал, что Канта смертельно болен. Микаил не хотел допускать даже мысли, что он потеряет Канту и останется один. Но теперь он знал, что не один.

У дома Руслан обернулся к Микаилу:

– Укажи мне, как я тебя просил, его дверь и иди в свою комнату. И ни о чём плохом не думай.

– Дад, обещай…

– Обещаю. Иди и не беспокойся.

Микаил открыл входную дверь и без слов указал, как пройти к Канте. Прежде чем уйти, он снова повернулся к Руслану и посмотрел ему в глаза, словно говоря: «Ты мне обещал». Руслан лишь улыбнулся и кивнул в ответ.

После того, как Микаил скрылся в своей комнате, Руслан вытащил пистолет, устремив глаза вверх, попросил Всевышнего укрепить его разум и помочь принять правильное решение. Вдруг он услышал за дверью тихие и невнятные слова молитвы. Прислушавшись, он понял, что это тот самый голос, который он слышал шестнадцать лет назад, – голос Канты. Канта просил Всевышнего простить ему все грехи, перед тем как он покинет этот мир. Руслан сердцем почувствовал, что его слова были искренними. Он никогда бы не осмелился прервать ничью молитву, поэтому терпеливо дождался, пока Канта закончит. Как только воцарилась тишина, Руслан медленно открыл дверь и увидел перед собой лежащего в постели человека – лысого и худого, как скелет. Дни Канты были сочтены.

Неожиданно Руслан почувствовал бесконечную жалость к этому старику. На мгновение ему даже показалось, что он сейчас бросит портфель, обнимет Канту и спросит, чем ему помочь. Это было обычное отношение Руслана к людям, к любым, даже незнакомым, но здесь был особый случай. Взяв себя в руки, Руслан сделал шаг вперёд. В это время Канта медленно, с огромным усилием, приподнялся. Было видно, как ему тяжело это сделать. Передохнув несколько секунд, Канта встал на ноги и медленно повернулся. Увидев Руслана, он пару секунд смотрел ему в глаза, затем, словно он увидел кого-то близкого, его лицо расплылось в широкой беспомощной улыбке больного человека. Руслан, глядя ему в глаза, нервно потряс рукой с оружием, чтобы привлечь к нему внимание. Но, даже увидев у Руслана пистолет, Канта не перестал улыбаться, казалось, что оружие не произвело на него никакого впечатления.

Руслан поднял пистолет, направил его в лицо Канте и спросил: «Почему?». Канта улыбнулся ёще шире:

– По нашим законам, сначала здороваются. Даже с врагами, – это ты мне сказал тогда, шестнадцать лет назад, в подвале. Мир твоему дому.

– Мир и твоему дому, – ответил Руслан.

В это время скрипнула дверь, и они увидели Микаила:

Микаил подошел к Руслану и опустил его руку с оружием.

– Руслан, я из рода Дарговых. Это ответ на твой вопрос «Почему?» – сказал Канта. Но это не произвело никакого впечатления на Руслана, а тем более, на Микаила.

– Канта, я не понимаю, о чём ты говоришь, и понятия не имею ни о каких Дарговых.

Канта только вздохнул:

– С момента твоего похищения прошло шестнадцать лет. Я надеялся, что ты всё-таки поймешь, почему это случилось. Но я вижу, что ты ничего не знаешь. Тогда сядь, Руслан, и ты, Микаил, мой рассказ займёт много времени. После него для вас начнётся новая жизнь.

Глава 6. Азамат Гацуев и Лорс Даргов (1793)

Светило неба – на закате,

И Юг, и Север в тихом сне.

Часы по часу бьют набаты,

Вершины гор опять во мгле.

И снова горною тропою

В тумане серна пробежит,

И над игривою водою

Там ветер листьями шуршит.

И от восхода до заката,

Не отыскать такой красы,

Здесь небеса и горы. Рядом

Сиянье Млечной полосы.

И горный камень скрыт водою,

Доволен он судьбой такою.

Он видел много перемен,

Но не видал он здесь измен.

Дорога горная, петляя,

Уносит нас в скалистый плен,

Там волки взглядом провожают,

И кровь быстрей по рекам вен.

И этой горною тропою,

Дорогою былых веков,

Устало, поминая Бога,

Я долго шёл, искал я кров.

И взор вершины гор ласкали,

И над главой орлы летали.

Как будто чуяли они,

Что путник с дальней стороны…

Хвала Творцу, я вижу стан,

И в башнях память старых ран,

История прошедших дней —

Как гордость павших сыновей,

Что за свободу сотни лет

Держали воина обет.

И шли дорогой храбрецов,

Храня в себе завет отцов.

И вижу, появился лик —

Навстречу шёл седой старик.

Он был подобен той скале,

Что возвышалась в стороне.

Поклясться мог бы я Творцом:

Не раз он покидал свой дом,

И видел рати он чужие,

Здесь были схватки боевые.

И видел я в его глазах —

Ни робость в них была, не страх, —

А были мудростью полны,

Горели пламенем они.

И пламя жизни было то.

Рукою он протёр лицо,

И, на меня он бросив взор,

Со мною начал разговор.

– Хвала Аллаху, мир тебе.

Давно в пути? Что ж не в седле?

Хотел увидеть мой народ,

Что, сердцем чистый, здесь живёт?..

Народ, где каждый брату брат,

Не требуя взамен наград,

Стеною пред врагом стоял,

Любовь к Творцу приумножал.

Где каждый вырос мудрецом,

Достойным сыном, храбрецом,

Чьё сердце – камень пред врагом,

Но мягче воска пред Творцом.

И сила их – не в звоне злата,

Здесь брат силён рукою брата.

И здесь сестра стеной стоит,

Коль брат её в крови лежит.

Где слов на ветер не бросают

И старость свято уважают,

Целуют ноги матерей

И честь блюдут достойных сыновей.

Они семью свою хранят

И, кодекс гор в себе неся,

Дитям достойные отцы

И жёнам лучшие мужи.

Они живут средь этих скал, —

Старик тот гордо мне сказал,

Погладил бороду свою

И мне рукой он показал

Долины возле горных стен,

Что не видали вражий плен.

– Здесь каждый лист любовью дышит,

И в трудный час тебя услышит

И, слово данное держа,

Кинжал, из ножен доставая,

Придут тебе на помощь вмиг, —

Уверенно твердил старик.

– Здесь царствие живой природы,

Здесь лес густой и нежны воды,

Ветра летают среди гор

И их разносят разговор.

И старец гордо говорил:

– Есть память у седых вершин.

Неравные бои кипят,

И эти горы память чтят.

И все, кто побывали тут,

Дань памяти вайнахам отдают,

Что, Веру защитив свою,

Сложили головы в бою.

И, защищая честь вершин,

В огонь шагали как один.

Рубцами тело украшали,

Их со спины не видел враг.

Пред смертью трусости не знали,

Несли с собой закон и флаг.

И умирали, улыбаясь,

Ни слабости, ни страха в них.

Нам всем свободу завещая

И честь чеченскую хранить.

Мечом и верой всё сметая,

Круша воинственную рать,

Они о Вечности мечтали

И не боялись умирать.

Они себя не возносили,

Не украшали серебром,

В покорности Аллаху жили

И защищали отчий дом…

…И, заглянув в мои глаза, старик,

Быть может, душ родство узрев,

С улыбкой тихо произнёс:

– Добро пожаловать, ты – гость!

И, руку протянув свою,

Повёл он к дому своему.

…Похоже, сакля век стояла

И путников не раз встречала.

Чеканка на стене висит,

О прошлом много говорит.

Накрыв гостеприимный стол,

Старик продолжил разговор.

Поведал он про дни былые —

Лихие дни и удалые.

И я у старика спросил:

– Давно ли ты живёшь один?

– Была семья, я был любим.

Любим женой и сыновьями.

Мы жили мирно все, трудами…

– А что случилось? – я спросил.

– Их всех Аллах благословил…

И с грустью мне он рассказал,

Как появился в том краю

Гяур, принёсший им войну,

Как здесь он встретил смерть свою.

Как мать сынов благословила,

С отцом ушли в последний бой,

Вернулся он один домой.

Жену у дома повстречал,

И ей он с робостью сказал:

– Крепись, мужайся, не рыдай,

Твои сыны увидят Рай…

Жена ответила ему:

– Хвалу Аллаху воздаю,

За то, что с верою в груди

За родину свою легли… —

Добавила: – И горе тем,

Кто жизнь спасал за тенью стен.

Не зря растила сыновей

Для этих страшных, смутных дней.

И если б был ещё один,

Его послала бы я в бой!

И жили долго мы одни,

Так ночи проходили, дни…

Ушла однажды и она.

С тех пор прошла одна зима…

…Тем временем настал рассвет,

Взошла заря, уж ночи нет.

Так был прекрасен разговор

О сыновьях свободных гор.

Мы вместе на молитву встали,

Аллаха истинам внимали.

Старик читал мне суры вслух,

И мой возрадовался дух.

Старик просил: – Аллах, прости

И двери в Рай мне отвори,

Чтоб встретить там сынов своих

Любимых, сердцу дорогих…

***

Я день провёл под сенью крыши,

Где теплотою стены дышат.

И спал я крепким, долгим сном,

Покой познал я в доме том.

Я на дневной намаз проснулся,

Старик тепло мне улыбнулся,

Позвал к столу… А на столе

Обед, согретый на костре…

…Глотая каждый день и миг,

Я видел, как живёт старик.

И так прошло немало дней —

Течёт здесь времени ручей.

Однажды, выйдя за порог,

Увидел – по тропе идёт

Красавица с воды кувшином,

Как лебедь белая плывет.

Застыл я, будто бы гранит.

И я молчу, и всё молчит.

Поют лишь птицы, да и те

Поют во славу красоте.

Как серна гор, она мила,

В руках кувшин, а в нём вода.

Как ей обычаи велят,

Она свой опустила взгляд.

Я думал, ангел предо мной.

Да, это ангел, но земной!

Чело сокрыто под платком,

Таков неписаный закон.

Я долго ей глядел вослед.

Я так стоял бы сотню лет,

Но в мир вернул меня старик.

Ах, этот не забыть мне лик…

Старик сказал: – Хвала Творцу,

Он подарил нам красоту.

Красу мы эту бережём,

Здесь родились и здесь умрём.

Светило неба чуть склонилось,

И тучи над главой сгустились,

И войско туч сокрыло небо,

Покрылись горы тусклым светом…

И с неба ринулась вода,

Смешались небо и земля.

Но наслаждался я дождём,

Как будто был дождём рождён.

Я так стоял, промок до нитки.

Но стихла буря, дождь ушёл.

И снова небеса открыты,

Вернулось солнце из-за гор…

Я зачарован красотою

Вершин, и неба, и земли.

Как змейка манит лягушонка,

Вот так они меня влекли.

Так, очарованный и светел,

Я брёл по улице и незаметно

Вошёл в ущелье, где пел ветер,

И билось эхо среди скал.

Хвалу Аллаху возносили

И горы, небо, и земля,

И рысь, что притаилась на вершине,

И серна горная, и та вода,

Которую пила она…

Окинул взглядом я просторы,

Увидел вдалеке погост.

Приблизился, не нарушая их покоя…

Последний стан, последний пост…

Судьба лежит под каждым камнем,

И разная у всех она.

Один ушёл в расцвете силы,

Другой в обличье старика.

Вот будто знаменосцев строй,

Стоят могилы в ряд.

Как стяги по ветру раскрыты,

Как будто на парад.

Все камни ровной чередою.

А дата смерти – день один!

Как видно, связаны судьбою

Одною все они…

Двадцать три могилы насчитал,

Двадцать три их было, двадцать три…

Но, увы, тогда не понимал,

Что прервало жизни их…

Солнце скрылось за горою,

Возвращался я домой.

Но стояли пред глазами

Камни ровной чередой…

Старику сказал я: – Знаешь,

Видел за селом погост.

Я надеюсь, ты расскажешь,

Кто они, чей жизни мост

Пройден был наполовину?..

В тиши ночной, забыв про ужин

И очарованный огнём свечи,

Ту сагу грустную я слушал,

И слышал, как звенят мечи…

… – Нависла тучей над горами

Вся вражья рать, и, видит Бог,

Мы шли с горящими глазами,

И отступить никто не мог.

То были страшные сраженья,

Кипела кровь, гуляла смерть.

И реки раны омывали,

Пред смертью страха мы не знали

И не боялись умереть.

Всходило солнце за луною,

И новый день, и новый бой…

И мы устали, я не скрою,

Но мы не властны над судьбой.

Несметны полчища гяуров,

А нас немного, сотни две…

Молитва к жизни нас вернула,

И страшный бой был при луне…

В глазах рассказчика читаю

Уверенность и дух бойца.

И слову каждому внимаю,

Глаз не сводя с его лица.

Он продолжал: – Пошли в атаку,

Кинжалы обнажив свои.

Кипела кровь в последней драке,

Тот бой запомнил свет луны.

Луна свидетелем пребудет

И перескажет этот бой,

И в судный день услышат люди

Наш крик: «Аллах!». И волчий вой…

Нас окружали, били в спину,

Кинжалы резали эфир.

Мои два сына вглубь прорвались

И, львам подобно, смело дрались.

Но силы были не равны.

Изранены, обречены,

Они к своим уж не пробьются…

Чтобы спасти их от беды,

Те, чьи могилы видел ты,

В руках своих держа булат,

Сказали: «Мы прорвемся к ним!»,

Хоть знали – не вернуться им…

Я отговаривать не стал

И бой кровавый продолжал.

Рука немела, раны ныли,

Нам смерть врата свои открыла.

А те джигиты в тыл пробились,

Они бесстрашно, долго бились,

Дошли до цели, но, увы…

Сыны мои уж полегли.

Но кодекс гор суров и горд,

Не знает плена мой народ.

Здесь ни живых, ни мёртвых нет,

Кто бы нарушил свой обет.

И юноши решили: коль сейчас

Настанет смерть и пробил час,

То, гордо головы подняв,

Мы встретим смерть, её обняв.

И бой продолжили они,

И были в ужасе враги.

Уже мы слышим крик: «Назад!»,

И враг отводит свой отряд…

И наступила тишина.

Безмолвна ночь, оглушена.

Всё замерло, и лес молчал,

Ветра затихли между скал.

И слышим – враг идёт стеной.

Но видим мы в ночи глухой —

Они идут не убивать,

И мы решили подождать.

И отделился от толпы

Один и крикнул: – Мы враги,

Но знаем, что такое честь,

Что значит с честью умереть.

Джигитов ваших, смерть принявших,

Чтобы отбить своих друзей,

Нам схоронить за честь, признаем.

Но ваших правил мы не знаем,

У вас обычаи свои

И мы тела вам принесли.

И нам вернули тех джигитов,

А враг в родной вернулся стан.

И волчий вой от боли рваной

Носился долго по горам.

И в тех могилах, что ты видел,

Что гордо выстроились в ряд,

Лежат погибшие джигиты

Под взором молчаливых скал.

***

Я ночь не спал, я ждал рассвета,

Я ждал от старика ответа —

Дозволено ли будет мне

Остаться в этой стороне?..

Нас утром разбудил азан,

Старик читает вслух Коран.

Рассвет уж движется на нас,

Я чутко слушал старца глас.

Я старика спросил: – Скажи,

Могу ли жизнь свою прожить

Я в этом мире, как и ты?

Мои здесь сбудутся мечты.

Всё замерло вокруг в тот миг,

И пристально смотрел старик

В мои глаза, и я молчал,

С волнением ответа ждал.

Старик снял со стены кинжал

И, протянув мне, так сказал:

– Хорошим людям горы рады,

Восходы наши и закаты

Тебя приветствуют. Держи,

Кинжалом этим дорожи.

Пусть в ножнах он всегда пребудет,

Война его да не разбудит.

За рукоять её держись

И верой праведной крепись.

Коль хочешь ты в краях моих,

Среди лесов и скал крутых,

Молиться и встречать рассвет,

Отказа тебе в этом нет.

Пусть эти воды и просторы,

И пусть луга и эти горы

Тебе родными будут век.

Живи, мой добрый человек.

И принял я его кинжал,

Я слово перед Богом дал:

Не пожалею жизнь свою,

Ему вверяюсь одному —

Единому Творцу миров,

Который подарил мне кров,

И подарил мне этот мир,

И дверь в свободу мне открыл.

И так я начал жить в горах,

Здесь никому неведом страх.

Любовью к Богу все полны,

И этим чувством мы сильны.

Уж солнце к западу склонилось,

И всё объято тишиной.

Азана зов летит над миром…

О мой Аллах! Я – пред Тобой…

Шёл 1793-й год. Начиналось обычное утро в небольшом селе Баражой. Когда прокричали первые петухи, многие жители были уже на ногах.

Старый Цугур Гацуев проснулся в хорошем настроении. Два дня назад его сыновья вернулись домой, сопровождая Дарговых из Тифлиса. А накануне вечером Дарговы, довольные давней дружбой с Гацуевыми, изъявили желание породниться с ними. Микаил Даргов был влюблён в Лайлу Гацуеву. Они уже встречались несколько раз у реки. Лайла тоже была влюблена в Микаила, и об этом знали все, поэтому приход сватов в дом Цугура ни для кого не был неожиданностью.

Согласие Цугура выдать замуж дочь Лайлу означало крепкий союз между Гацуевыми и Дарговыми. Дарговы были самой богатой семьёй в Баражое, тогда как в роду Гацуевых было много мужчин, и все они славились своей храбростью, отвагой и честностью, поэтому многие купцы Чечни, да и из других мест, нанимали их для сопровождения товара.

Цугур разбудил своего младшего сына Азамата:

– Иди, твоя мать хочет с тобой поговорить.

…Погладив сына по голове, мать сказала:

– Сынок, скачи к моей сестре в Дой и привези Лайлу. Завтра вечером она уходит к Дарговым.

Для семнадцатилетнего Азамата это не было новостью – в селе уже давно поговаривали о предстоящей свадьбе. Наскоро перекусив, он вскочил на коня и помчался к тёте, у которой уже третий день гостила Лайла.

Когда Лайла увидела брата, ей стало всё ясно. Тетя Хадижат вышла проводить её. Положив голову ей на плечо, Лайла заплакала, потому что она прекрасно понимала, что теперь она вряд ли когда-нибудь сможет так запросто приехать сюда, ведь, уходя в дом других людей, она становилась членом их семьи.

– Не плачь, моя любимая, – пыталась успокоить её тетя Хадижат, а у самой слёзы текли из глаз, не меньше, чем у Лайлы. – Я буду навещать тебя изредка. Спасибо Всевышнему, что твой будущий муж живёт рядом, это даст тебе возможность видеть нас изредка. Да хранит тебя Аллах! – она крепко обняла Лайлу и поцеловала её в щеки и в лоб. Лайла погрузила свой скарб на повозку, села поудобнее, и они отправились домой.

Микаил Даргов, как казалось ему, был самым счастливым человеком на земле. Ему было восемнадцать лет, когда он впервые обратил внимание на десятилетнюю девчушку, красавицу Лайлу. Микаил был третьим из девяти братьев Дарговых, и он твёрдо решил, что дождётся, когда девушке исполнится хотя бы шестнадцать лет. Двое старших братьев женились в восемнадцать лет, поэтому ни родители, ни братья не одобряли того, что Микаил всё ещё не был женат, хотя ему было за двадцать. Отказываясь жениться, он лишал этой возможности и своих младших братьев, – никто не посмел бы переступить закон, согласно которому следовало жениться в порядке старшинства.

Односельчане подшучивали над Микаилом, спрашивая, почему он не женится, – неужели никто не хочет за него замуж? На это у него был один ответ для всех: пока не нашёл достойную. Но все, включая Лайлу, знали, что он ждёт её. Она и сама была влюблена в него с десяти лет. Боясь, что её выдадут замуж за кого-нибудь другого, Лайла, когда ей было пятнадцать лет, подарила Микаилу небольшой платочек. Это означало, что она дала своё согласие.

И вот этот день настал. Микаил, в новой черкеске и папахе, с самого утра гарцевал на молодом жеребце. Вместе с Микаилом радовались его младшие братья, – теперь и они могли планировать свои свадьбы в порядке очереди. Им тоже было за двадцать, и некоторые из них были влюблены в девушек из своего села, а долгая задержка угрожала потерей желаемых невест.

Почти все братья Микаила, включая двоих старших, с самого раннего утра держались поблизости, готовые оказать помощь в любую минуту. Присутствовали все, за исключением самого младшего, семнадцатилетнего Лорса. Он появился в доме только через час, украдкой пробрался к остальным и сел рядом со своим братом Кюри, который был старше его на год. Кюри сразу почувствовал запах алкоголя и сурово посмотрел на Лорса, из-за чего тот инстинктивно втянул голову в плечи. Взяв Лорса за руку, Кюри вывел его во двор:

– Ты что, с ума сошёл?! Хотя бы сегодня мог бы не пить! Опять что-нибудь учудишь.

– Да ничего я не натворю, – сердито буркнул Лорс. – Брат сегодня женится, что, нельзя, что ли? – в его голосе зазвучала обида.

Зная скверный нрав самого младшего из братьев, Кюри постарался его успокоить:

– Ладно, всё! Только не отходи от меня никуда, хорошо? Будь всегда рядом.

У главы семейства Дарговых – Лом-Али – один за другим рождались сыновья, и он был бесконечно рад, что Аллах был столь милостив к нему. Как и положено горцу, он воспитывал своих сыновей в строгости. После рождения девятого сына – Лорса – дети перестали рождаться, и когда Лорсу исполнилось семь лет, Лом-Али подумал, что, видно, Аллах так решил, что Лорс будет его последним сыном. Тогда Лом-Али незаметно для себя дал волю чувствам, стал его баловать, ограждал от всяких забот и покупал Лорсу всё, что тот пожелает.

Очень скоро это стало создавать проблемы для Лом-Али, но, к счастью авторитет и богатство позволяли ему улаживать все неудобства. Лорс Даргов был искусным наездником и хорошим воином, но он не мог сравниться в храбрости и искусстве владения кинжалом с Азаматом Гацуевым – его ровесником и самым младшим из одиннадцати братьев Гацуевых. Месяц назад Лорс Даргов и Азамат Гацуев снова сошлись лицом к лицу на сельском турнире. Азамат победил играючи, и если в прошлом году борьба заняла пять минут, то в этом и того меньше, – Азамат захватил Лорса за пояс, поднял его над головой и с лёгкостью кинул на землю.

С этого времени в душе Лорса поселилась ненависть. Он ненавидел Азамата, как никого другого во всём мире. Его бесило малейшее упоминание о нём. Но особенную ненависть у Лорса вызывали две вещи: во-первых, что все старики любили Азамата за его почтительное отношение к ним; а, во-вторых, что самые видные девушки села были влюблены в этого красавца. Последнее задевало Лорса особенно болезненно. Каждый раз, когда он пытался заговорить с одной из девушек, разговор в итоге каким-то образом сводился к Азамату, к его красоте и достоинствам.

Очень часто Лорс уединялся в горах и напивался в одиночестве, размышляя о том, как победить Азамата. Единственным его преимуществом было богатство семьи Дарговых, но он хотел быть лучше во всём. Вместо того чтобы делать выводы, он находил успокоение в алкоголе. Когда один из старших братьев заметил, как часто Лорс пьёт, он как бы невзначай обронил, что алкоголь называют «матерью греха». А на вопрос братьев: «Почему?» рассказал такую легенду.

Жил когда-то один священнослужитель. Он был праведником, непорочным и очень отзывчивым человеком, никогда никому ни в чём не отказывал. Случилось так, что некая одинокая женщина попросила его заглянуть к ней. Она жаловалась на трудности жизни и сказала, что хотела бы получить душевное успокоение. Не подозревая ничего плохого, праведник пришёл к ней домой. Женщина заперла дверь и сообщила ему, что несколько дней назад она, не будучи замужем, родила ребёнка. За такую порочную связь женщин обычно карали, забивая камнями. Опасаясь быть уличённой, она решила позвать кого-нибудь и попросить его убить ребёнка, потому что она, как мать, не могла сделать этого сама, – рука не поднималась.

Ошарашенный услышанным, праведник ответил отказом и хотел было уйти, но женщина стала ластиться к нему и пообещала, что если он проведёт с ней ночь, то она больше не станет просить его убить ребёнка. Праведник снова ответил отказом. Тогда женщина разорвала на себе одежду и пригрозила, что она сейчас выбежит на улицу и скажет всем, что этот ребёнок от него, и тогда, по закону, – его казнят.

Праведник очень испугался и сказал, что он не может ни убить ребёнка, ни овладеть ею, и спросил, что бы он мог сделать для неё? И тогда она попросила выпить вместе с ней вина, прежде чем он уйдёт. Праведник подумал: если это – цена за свободу от её козней, то в первый и последний раз в жизни он выпьет вина. Выпив, он опьянел, и тогда сатана попросил его взглянуть на женщину – ведь она так прекрасна… Праведник посмотрел, затем повалил женщину и овладел ею.

Через некоторое время из соседней комнаты раздался плач проголодавшегося ребёнка, это стало мешать мужчине, и он, войдя в комнату, где был ребёнок, задушил его. Тем временем женщина выбежала на улицу, собрала толпу людей и сообщила, что родила ребёнка от праведника, а он, чтобы скрыть преступление, задушил младенца.

Войдя в дом, люди обнаружили пьяного праведника, лежащего возле мёртвого ребёнка. Тогда они поверили женщине и убили его.

Перед смертью, уже в старости, женщина попыталась искупить свою вину и во всём призналась.

С тех пор алкоголь стал называться матерью греха.

***

После свадьбы Лайлы и Микаила Азамат должен был стать родственником Лорса. Это не давало Лорсу покоя, своё поражение на турнире он считал слишком большим унижением. И мечтал о реванше, но как именно отомстить – пока не знал.

Проснувшись рано утром и позавтракав, он сел на скакуна и направился в село. Как на грех, навстречу ему попался Азамат верхом на коне. «Опять день начинается не так», – подумал Лорс. У него возникло нестерпимое желание выпить. Он направился к своему другу Анзору, у которого всегда было припасено вино. Привязав коня, Лорс постучал в окно. Через несколько секунд отодвинулась занавеска, показалось лицо Анзора, и вскоре он сам появился в дверях:

– Мир твоему дому, – сказал он Лорсу.

– Мир твоему дому.

– Ты что в такую рань?

– Ты знаешь, что у нас сегодня свадьба.

– Конечно, знаю. Все знают.

– Пойдем, выпьем что-нибудь.

– Да ты что! Петухи только недавно перестали кукарекать, кто пьёт в такую рань?

– Ты мне друг или нет?

– Конечно, друг.

Сев на лошадей, они повернули в сторону леса. Выбрав местечко, спешились, Лорс расстелил бурку…

– Я только что видел Азамата, он уехал в сторону Доя, – сказал Лорс спустя некоторое время.

– Это он за Лайлой отправился, она там гостит у своей тёти.

После третьей кружки Лорс почувствовал привычное головокружение. «Я должен забрать Лайлу сам», – вдруг пронеслось у него в голове. Но он знал, что если сказать об этом Анзору, то он не только не поддержит, но и осудит друга, поэтому, резво вскочив на ноги, он сказал:

– Хорошо, что ты напомнил мне, мне тоже надо в Дой, по делам, и мне нужна твоя помощь. Поможешь?

Анзору ничего не оставалось, как кивнуть.

Ровно на полпути они встретили возвращающихся Азамата и Лайлу. Лайла, узнав в одном из всадников младшего брата своего будущего мужа, остановила повозку и, чуть отвернувшись, прикрыла лицо.

– Мир вашему дому, Лорс, – сказал Азамат.

– Мир и вашему дому.

– Куда держите путь? – на лице Азамата читалось явное дружелюбие. Он надеялся, что свадьба изменит отношение Лорса к нему.

– Мы держали путь в Дой. Но теперь, вижу, в этом нет надобности, – с ухмылкой произнёс Лорс.

Сердце Азамата почуяло что-то неладное, но он предпочел сделать вид, что ничего не произошло.

– Ну ладно, джигиты, с вашего позволения мы с сестрой продолжим путь, – и Азамат снова улыбнулся в сторону Лорса и Анзора. – Мир вашему дому.

– Мир вашему дому, – ответил Анзор.

Однако неожиданно Лорс соскочил с коня:

– Ты можешь возвращаться в село, Азамат. Мы с Анзором сами довезём её домой.

От такой неожиданной дерзости даже Лайла открыла лицо.

– Ты что, с ума сошёл? – удивился Анзор.

Однако Азамат, казалось, вовсе не был удивлён. Он знал, что от Лорса можно ожидать чего угодно, но он и на этот раз решил набраться терпения, в надежде, что Лорс одумается и извинится. И на борцовском поединке Азамат не случайно так быстро и легко одержал победу над Лорсом. Он надеялся, что парень, наконец, успокоится и перестанет цепляться к нему. Но его план провалился, – после поединка, когда они, согласно правилу, пожимали друг другу руки, Лорс наклонился к Азамату и сказал: «Я тебе этого никогда не прощу».

– Всё! Разворачиваем коней и поехали! – сказал рассерженный Анзор. – Не думал, что ты на такое способен!

– Испугался? Давай поворачивай и вали отсюда, тоже мне друг!

– Ты точно с ума сошёл, – фыркнул Анзор.

Азамат наблюдал за этой сценой молча. В какой-нибудь другой ситуации он, наверное, разорвал бы Лорса за его дерзость голыми руками, но он не мог из-за чьей-то глупости разрушить счастье своей сестры.

– Лорс, – начал он как можно более доброжелательным тоном. – Давай сделаем вид, что ничего не произошло, и каждый пойдёт своей дорогой. – Он чуть подождал и, не дождавшись ответа, сказал: «Мир вашему дому», и тронул коня.

За ним последовала Лайла. Азамат уже облегчённо вздохнул было, как вдруг услышал вдогонку голос Лорса:

– Что, Азамат, испугался?..

Азамат остановил коня, но его колебания длились лишь секунду: на этот раз он не смог выдержать оскорбления. Он подъехал к Лорсу, медленно сошёл на землю. Теперь они стояли друг перед другом. Лорс вытащил кинжал.

– Слушай, Лорс, мой кинжал достался мне от деда, а ему от его деда. И на рукояти высечено: «Без нужды не вынимать, без славы не возвращать». Ты своими словами сейчас объявляешь войну, но ты подумал об остальных? Видит Аллах, я не хочу никакой войны с тобой, тем более – сейчас. Наоборот, в случае опасности я всегда готов помочь тебе.

– Тебе б кто сейчас помог…

– Ты действительно сошёл с ума… – попытался вклиниться в разговор Анзор.

– Послушай Анзор, с этой минуты ты не скажешь ни слова, – злобно одёрнул его Лорс. – Ты или уходишь, или молчишь, понял? – и, не дожидаясь ответа, он опять обратился к Азамату: – Ты готов?

– Готов к чему? – переспросил Азамат.

– К бою.

Азамат обернулся к Лайле. Сестра умоляюще замотала головой. Он понял, что должен взять себя в руки и доставить сестру домой, а после, может, Лорс осознает свою вину и извинится. Азамат уже собирался уйти, когда краем глаза увидел лезвие кинжала, летящее ему в грудь. Азамат успел уклониться, и лезвие вошло в плечо. По вайнахским законам нельзя было наносить колющие удары. Это каралось смертной казнью. Поэтому удар и стал таким неожиданным для всех присутствующих.

Из раны хлынула кровь и потекла по груди Азамата, он стиснул зубы от боли и уже хотел было крикнуть Лорсу, чтобы тот одумался, но тот остервенело замахнулся ещё раз, метя прямо в сердце… Резким движением Азамат выхватил свой кинжал, отбил удар Лорса, и в ту же секунду его охватила такая всепоглощающая ненависть, что сознание помутилось, и он одним мощным ударом перерезал шейную артерию Лорса. Тот выронил оружие, схватился за шею обеими руками и медленно осел на землю…

Азамат пришёл в себя после крика Лайлы. Он кинулся к Лорсу, попытался остановить кровотечение, крикнул сестре, чтобы она нашла что-нибудь, чем можно перевязать рану. Однако рана была очень глубокой, и силы постепенно покидали Лорса. Наконец, его глаза угасли.

Анзор сошёл с коня и склонился над другом. Лайла в беспамятстве металась по поляне и причитала: «О, горе-то какое!», потом, увидев залитую кровью грудь брата, кинулась его перевязывать.

В это время послышался топот копыт, – это подъехали братья Лорса. Их было пятеро, за исключением двоих самых старших и Микаила, который, как жених, не мог, согласно чеченским законам, раньше времени появиться на собственной свадьбе. Кто-то из жителей аула заметил Лорса и Анзора, направлявшихся в Дой, и сообщил об этом братьям. Увидев Дарговых, Анзор побежал им навстречу с криком: «Азамат убил Лорса!»

Один из братьев – двадцатилетний Казбек, лучший воин Дарговых, – ловко спрыгнул с коня. В следующее мгновение Азамат поднял глаза и увидел его над собой с кинжалом в руках. Бессмысленно было что-либо объяснять – кровь за кровь.

В это самое время на поляне появился и Микаил, почувствовавший неладное и тоже отправившийся в Дой. Он сразу понял, что свадьбы уже не будет. Он не посмел даже посмотреть в сторону Лайлы, хотя она была совсем рядом. Честь для горца – превыше всего. Поэтому он должен был поступить так, как поступят братья. Как поступили бы волки из одной стаи.

– Доставай свой кинжал, Азамат, и будь готов, – произнёс Казбек, чуть отступив. К моменту, когда он приблизился снова, Азамат уже был готов к бою. Наблюдая за их поединком и восхищаясь мастерством Азамата и Казбека, присутствующие временами забывали, что Лорс мертв, пока пронзительный стон Казбека не заставил больно сжаться сердца его братьев. Пропустив удар в шею, он, как и Лорс, рухнул на землю. Братья подскочили, чтобы помочь ему, но, то ли рана была слишком глубокой, то ли он потерял слишком много сил в этом изнурительном бою, Казбек испустил дух, и глаза его закрылись навеки.

И опять как гром среди ясного неба раздался пронзительный крик Лайлы. Теперь, после смерти двоих Дарговых, было ясно, что войны уже не предотвратить. Один за другим братья выходили против Азамата, и все пали в бою от его кинжала. Микаил рвался в бой уже после смерти Казбека, но братья отодвигали его в сторону, в надежде, что он уцелеет, и каким-нибудь волшебным образом они с Лайлой поженятся, но шансы таяли. Ни один из братьев не испытывал ненависти к Азамату, так же, как и он к ним. Просто это был злой рок. Видно, так было предначертано свыше.

Скоро шестеро братьев Микаила лежали в ряд. Микаил смотрел и не мог поверить своим глазам, что их больше нет. Буквально час назад они были живы, вчера они строили планы на будущее, а сегодня их нет. Он сразу подумал о родителях, подумал, что они ещё не знают, какое горе стучится к ним в дверь. И только сейчас он понял, что больше не слышит причитаний Лайлы. Он посмотрел на неё и увидел вместо молодой, красивой, черноволосой девушки поседевшую и постаревшую женщину. Словно выплакав все слёзы, она стояла на коленях с безучастным видом недалеко от тел погибших. Микаилу хотелось закричать, что это безумие, что так не должно быть!..

Если он сейчас вернется домой с мёртвыми телами братьев, то родители и все остальные люди проклянут его за трусость. Он понимал, что выбора нет. Он должен убить Азамата или погибнуть от его кинжала. Азамат был похож на смертельно раненного зверя. Он был весь залит кровью, так что уже было не понять, сколько у него ран. Он прекрасно понимал, что жить ему осталось какие-то минуты. Микаил любил Азамата за его благородство, смелость, за то, что он готов был прийти на помощь по первому зову. Микаил не представлял, как сможет поднять кинжал против него. Сейчас он смог бы легко одолеть Азамата, они оба прекрасно это понимали, но ему скорее хотелось быть убитым, чем убить Азамата. Однако закон есть закон.

Он вытащил кинжал и подошел к Азамату. Тот из последних сил выдавил: «Микаил, я вижу, что умираю. Не знаю, что будет дальше, сможет ли твоя семья простить мне и моему роду, но я прошу тебя, во имя Аллаха, прости меня, прости, что я разрушил ваше счастье. Лучше бы я позволил Лорсу убить меня. Не останавливайся, убей меня, тогда ты будешь спокоен, что отомстил за братьев. Я не буду сопротивляться, да если бы я и хотел, то не смог бы. Я уже чувствую, как холодеет тело, и вижу ангела Израила, склонившегося надо мной», – сказав это, Азамат рухнул наземь ничком. Микаил осторожно перевернул его на спину. Сердце Азамата больше не билось, он был мёртв.

Оттащив Азамата к телам своих погибших братьев, Микаил положил его рядом с Лорсом. Закончив, он посмотрел на этих семерых, когда-то бывших молодыми красивыми джигитами. «О, Аллах, облегчи мою участь, если ты меня слышишь и если я не прогневал тебя чем-нибудь!» – закричал он во весь голос. В этот момент резкая боль пронзила его сердце, и он медленно осел на землю. «Микаил!» – с тревогой в голосе крикнул Анзор, сидевший у изголовья своего лучшего друга Лорса, сгорбившись под тяжестью непоправимого горя. Он подбежал к Микаилу и стал тормошить его, но Микаил был мёртв. «О Всевышний!..» – закричал Анзор. Он опустился на корточки и вдруг вспомнил, что где-то рядом Лайла. Он нашел её сидящей на земле возле повозки. Прислонившись головой к колесу, девушка отрешённо смотрела куда-то вдаль. «Лайла! Лайла!» – Анзор стал тормошить её, пока, наконец, она не подняла на него отсутствующий взгляд:

– Ты кто?

– Я Анзор, они все погибли, слышишь меня?!

– Кто «они»?

– Твой брат – Азамат, Микаил и все его братья, они погибли! – Он потянул её за руку, поднял с земли и повёл за собой. – Вот они… они все мертвы.

Лайла перевела взгляд на лежащие тела и спросила:

– А кто эти спящие люди?

Анзор понял, что Лайла лишилась разума. Буквально через мгновение пророкотал гром. «Слава Аллаху, – говорили тем временем жители близлежащих аулов. – Наконец-то дождь, не пропадет кукуруза». «Необыкновенно сильный гром, – говорили другие. – Обычно накануне такой грозы случается большая беда…».

Анзор аккуратно сложил все тела в повозку, усадил посмирневшую Лайлу, и они тихо двинулись в сторону села. Лайла иногда оборачивалась к телам и говорила: «Эй вы, вставайте, сейчас пойдет дождь, замёрзнете». Потом она, улыбаясь чему-то своему, запела: «Жила красавица одна, она любила братьев и сестер, но повстречался ей красавец неземной. Они влюбились друг в друга и ждали, когда смогут соединить свои сердца, и вот сегодня этот день настал, они дождались своего счастья; что может быть лучше, чем влюблённые сердца…». Она пела радостно и звонко.

«Может, оно и к лучшему, что она потеряла рассудок», – думал Анзор. Он прекрасно знал, что возвращается в аул с самой плохой новостью, какая только может быть. «Сколько будет горя! О, Аллах!» – взвыл он, подняв глаза к небесам. Они уже были совсем близко к аулу. Он не замечал, что промок до нитки, так же, как и Лайла, которая снова и снова пела свою песню о счастье. Он, приспустив вожжи, понуро брёл рядом с телегой. Лошадь знала куда идти, она шла к Гацуевым. Потихоньку Анзор стал приходить в себя и увидел, что они уже в ауле, и рядом идут люди, и слышатся голоса: «О Боже! Это ведь сын Цугура? А вот с ним рядом сыновья Лом-Али, какие же разбойники их убили? А Лайла? Бедная… Вот её Микаил бездыханный, что же она поёт о счастье?.. Видно, не выдержала горя, убили её брата и жениха. Но кто же посмел?…» И звучали проклятия в адрес убийц.

«Анзор!.. – тормошили его. – Кто это сделал? Говори!». Но Анзор только качал головой, а потом сказал: «Соберите старейшин у Гацуевых. Мне есть что рассказать им».

Через полчаса дождь стих, и люди потянулись за старейшинами во двор дома Цугура Гацуева. Старейшина села, мудрый и старый Диди, окинув взглядом собравшихся, обратился так:

– С позволения Всевышнего и всех здесь присутствующих я хочу поблагодарить, что вы не остались равнодушными к горю уважаемых Лом-Али и Цугура. Большое несчастье пришло в их дома. Мы также опечалены этим горем. Мы видели много войн, и многие наши сыновья погибли, защищая нашу родную землю, но этот случай произошёл в мирное время. Обращаясь к уважаемым Цугуру и Лом-Али, прошу принять наши соболезнования, и да простит Всевышний их погибших детей. Мы пока не знаем подробностей, но мы знаем, что Анзор – сын Али – был на месте трагедии и он просил нас всех собраться. – Диди повернулся к Анзору: – Расскажи нам, что произошло?

Анзор медленно вышел из толпы. Было видно, что он смертельно устал от всего пережитого. Выступив на середину, он посмотрел сначала на седоволосого и крупного Лом-Али Даргова, потом перевел взгляд на Цугура Гацуева, сидевшего рядом с ним. Оба, несмотря на постигшее их несчастье, выглядели спокойными.

Глубоко вздохнув, Анзор рассказал всё в мельчайших подробностях. Лом-Али и Цугур сидели, будто окаменев, словно это не их сыновья погибли, и лишь после того, как Анзор окончил свою речь, Цугур Гацуев поник головой. Впервые за всё это время Лом-Али повернулся к Цугуру, положил руку ему на плечо и сказал:

– Я знаю, о чём ты думаешь, Цугур. Не печалься, твой Азамат не виноват, я любил его не меньше своих сыновей и скажу честно: никто не был так внимателен к старикам, как он. Много раз я думал, что хотел бы иметь такого сына, как он. Потерять его – то же самое, что потерять всех.

Лом-Али склонил голову и сказал:

– Я вижу многих моих родственников и твоих, держащихся за рукоятки кинжалов, скрипящих зубами и готовых броситься друг на друга. Никто не виноват. Виноват лишь я один. Я ждал этого наказания много лет. Теперь пришло время заплатить за ошибки молодости. Цена очень высокая, но и грехи мои были большими. Я ждал этого дня, но он долго не приходил, и я уже надеялся, что наказание пройдет мимо, но… за всё приходится платить.

– О чём это ты, Лом-Али? – спросил мудрый Таус. – Я знаю тебя много лет, и никогда не замечал в тебе ничего дурного. Ты всегда был готов прийти на помощь, искренне молился Всевышнему, постился каждый год, платил закат, даже в хадже был. Не наговариваешь ли ты на себя?

– Нет, дорогой Таус, я хотел рассказать об этом кому-нибудь, прежде чем уйду в мир иной, но, видно, сейчас самое подходящее время. – Помолчав немного, он начал свой рассказ.

Глава 7. Рассказ Лом-Али. Исповедь

Слова… как можно душу передать?

Господь миров! Владыка неба!

Позволь мне голову поднять!

Достойных слов не отыскать,

Твоё могущество над миром

Готов я вечно восхвалять!

Прости чужое мне страданье!

Я приношу своё признанье,

Пред многолюдною толпой

Я признаю проступок свой…

Свершилось здесь предначертанье,

Скрижаль закрыта уж давно,

Сокрытых тайн святое знанье,

Знать смертному то не дано.

Священней нет для человека,

Чем отплатить добром тому,

Кто в час, когда закрылись веки,

Переменил твою судьбу.

Своё богатство, жизни долю

С тобою щедро разделил,

По милосердья доброй воле

Взамен награды не просил.

Усталость сердца, боль души,

Отчаянье затмит умы,

Зло в этом мире не угаснет,

И что предательства ужасней?!

Но милостив безмерно Бог:

Хотя в проклятье ввергнуть мог,

Он преподаст тебе урок,

Чтоб жизнь дожить достойно смог…

Когда я был молод, моя семья была самая бедная в ауле. В поисках счастья многие из моих братьев покинули родительский дом. Некоторые вернулись, двое из них – видно, на то была воля Всевышнего – больше так и не увидели отчий дом. Так было со многими нашими соплеменниками. Войны одна за другой разоряли семью, и мы уходили из дома, иногда сами не зная куда, словно птицы, улетающие утром в надежде найти корм для своих птенцов.

Я был самым младшим из братьев. Мне было семнадцать лет, когда я решил податься на заработки. Некоторое время я держал это в тайне от своей старой больной матери, но моя сестра случайно проговорилась ей. И мама, убитая горем, что нет весточек от её старших сыновей, умоляла меня не оставлять её.

Как-то я сидел с ней во дворе, и она, ослабленная голодом, упала в обморок. В доме не было ничего съестного. Мимо шла девочка лет семи с ведрами, полными воды. Она увидела, что случилось, и вбежала к нам во двор. Девочка напоила мою мать холодной водой, протёрла ей лицо и шею, а потом принесла еды.

Эту девочку звали Марьям, впоследствии она стала моей женой, родила мне девятерых сыновей, а сегодня потеряла семерых из них.

Когда мама пришла в себя, она увидела девочку, которая так бережно и с любовью помогла ей. Марьям ушла домой, а мама сказала, что она благословит мой отъезд, если только по возвращении я сделаю всё, чтобы жениться на этой девочке. Я дал ей слово.

Уезжая, я поблагодарил Марьям за помощь и рассказал этой семилетней девочке о мамином условии. Марьям, словно взрослый человек, сказала, что будет ждать меня, что бы ни случилось. Когда я вернулся, мамы уже не было в живых. Я уходил из аула самым бедным, а вернулся самым богатым, меня не было дома долгих двадцать пять лет. Я обещал, что уеду ненадолго, но, когда вернулся, Марьям было тридцать два года, но она всё ещё ждала, не зная, жив я или нет.

Судьба была сурова ко мне, я побывал во многих странах, попадал в тюрьмы, в плен. Чего только со мной не случалось. Я всё время искал пути вернуться домой, но отдалялся всё дальше и дальше, не по своей воле, а по воле Всевышнего. Я выучил множество языков. Последним моим пристанищем стала Сирия.

Так сложилось, что в Дамаске я попал в тюрьму. Как-то раз туда пришёл один старый купец в поисках своего пропавшего единственного сына. Он ходил среди узников, тщетно заглядывая каждому в лицо. Наконец, он остановил свой взгляд на мне, и по моей внешности, видимо, понял, что я не араб. Он поинтересовался, откуда я? Я объяснил, что из горной Чечни.

Он рассказал мне, что в это утро читал историю о праведном халифе Умаре, который, прогуливаясь со своим другом, увидел пастуха, пасущего овец. Умар попросил пастуха продать ему одну овцу, на что пастух ответил, что овцы не принадлежат ему, он всего лишь раб. Тогда Умар сказал: «Продай нам овцу, возьми деньги, а хозяину скажи, что ты потерял, он ведь не узнает». На что раб ответил: «А как же Аллах? Ведь Он все видит». И тогда Умар выкупил раба и даровал ему свободу… Эта история натолкнула купца на мысль совершить такой же благородный поступок. И он вышел из дома с твёрдым намерением освободить какого-нибудь невольника.

Он освободил меня из тюрьмы и поселил у себя. Я пользовался всеми благами, что и он. Сына своего он так и не нашёл, и со временем начал относиться ко мне как к сыну. Он открывал для меня все пути, спрашивал, не хочу ли я торговать, как он? Хочу ли изучать религию? Может быть, мне надо жениться на какой-нибудь хорошенькой сирийке?.. Но всё, что я хотел, это вернуться домой, к Марьям, пока она не вышла замуж…

– Всё, что есть у меня, – твоё, точно так же, как оно было бы собственностью Халида – моего сына, которого ты мне заменил, – как-то сказал мне Зиат.

Он действительно относился ко мне как к сыну. Как-то он дал мне мешочки с золотом и попросил ссыпать монеты в другой мешок. Я зашёл в хранилище… И вдруг понял, что моя жизнь может в один момент измениться. Я вспомнил, как уходил из дома много лет назад, вспомнил Марьям, которая ждёт моего возвращения. В тот момент я забыл о Всевышнем, руки мои опустились. Я уже подумывал, что никогда не вернусь домой, а день за днём, год за годом буду безуспешно искать счастье, перебиваясь жалкими заработками. Я думал, что никогда больше не увижу маму, и Марьям состарится в одиночестве, а вернее всего – не дождётся и выйдет замуж за другого человека.

И тогда я взял золото Зиата.

…Я уходил всё дальше и дальше от его дома. Я утешал себя, что верну эти деньги, твердил себе, что Зиат даже не почувствует ущерба, я знал, что дела у него шли хорошо, и совсем скоро должники наполнят ещё десять таких мешков…

Конечно, я знал, что мог просто поделиться с Зиатом своими тревогами, и он понял бы меня, и мы нашли бы способ, как мне вернуться домой. Но моя глупость привела за собой страх, ноги несли меня всё дальше, Дьявол затуманил мне голову, вкрадчивые голоса нашёптывали мне: «А что, если Зиат не поймет? Что, если он отречётся от тебя? Готов ли ты потерять всё ради нескольких секунд откровенности?».

Я остановился на окраине Дамаска, чтобы перевести дух, и только в тот момент понял, что сотворил огромный грех, – я не просто украл деньги, я предал человека, который мне доверял. На мгновение пришла мысль вернуться, но стыд и страх, что Зиат уже обнаружил пропажу, удержали меня. Упав на землю и обхватив голову руками, я заплакал. От земли шёл запах – это был запах чужбины. Я помнил, как пахнет родная земля, земля моих предков. И в этот момент я решил искать путь домой.

Возвращение заняло у меня не один год. Я принимал все меры предосторожности, чтобы добраться домой живым и невредимым, и чтобы у меня не отняли мешок с золотом. Наконец, с одного из горных перевалов я увидел своё родное село. Это было как во сне. Я жил этим многие годы. Не мог дождаться, когда обниму маму и увижу Марьям. Отыскав подходящее место, я зарыл золото, оставив себе только горсть, и направился домой. Я шел мимо людей, и никто меня не узнавал, так же, как и я не узнавал их. И вот наконец-то я подошел к дому, – он был таким же ветхим, каким я его покидал. Ко мне подбежала маленькая собачонка и начала обнюхивать мою обувь. Я наклонился, чтобы погладить её и услышал голос: «Чем могу быть полезен тебе, странник?»

Я выпрямился во весь рост и увидел своего брата Товсолта, который, узнав меня, отбросил свою палку и побежал ко мне, словно ребёнок к матери, со словами: «Лом-Али! Лом-Али!». Я бросился ему навстречу, и мы крепко обнялись и долго так стояли, боясь разжать руки, словно могли потерять друг друга.

– Неужели это не сон?! – причитал Товсолт, не в силах поверить моему возвращению. – Я думал, что остался один на белом свете.

После этих слов у меня подкосились ноги, и я упал на колени.

– А мама?.. – скорбно спросил я.

Товсолт опустился рядом:

– Нет никого у нас с тобой, Лом-Али, только ты и я. Она умерла в прошлом году. Всех пережила, ждала тебя. В последние месяцы она твердила, что ты на пути домой, видимо, чуяло материнское сердце, что ты жив. Но так и не дождалась.

Я закрыл лицо руками и готов был завыть, как волк, но тут скрипнула калитка, я обернулся и увидел её – Марьям. И хотя видел её в последний раз, когда ей было всего семь лет, я узнал её. Она вернула мне веру в то, что жизнь прекрасна. Мы стояли, готовые кинуться в объятия друг друга. Её взгляд говорил: «Как долго я тебя ждала, я почти отчаялась, и вот ты здесь, рядом со мной».

Через несколько месяцев я построил два новых больших дома. Один для себя, другой для Товсолта, а ещё через неделю Марьям вошла в мой дом в качестве законной жены. Через год родился Зелим, ещё через год Апти, вот они здесь, вы их видите, двое моих старших сыновей. Потом родились ещё семеро, их у меня больше нет. В мой дом пришло горе, так же, как и в дом Цугура.

Я вернулся домой двадцать пять лет назад, и, как вы знаете, почти все эти годы я, а потом и мои сыновья, занимались торговлей, и состояние наше увеличивалось изо дня в день, но всё это время я не забывал, как поступил с Зиатом, да упокоится его душа с миром, и да простит Всевышний его, меня и всех людей.

С того момента, как я покинул дом Зиата, я знал наверняка, что когда-нибудь вернусь туда и всё верну сполна. Он простил бы меня, как простил любого. Как вы знаете, несколько лет назад я решил отправиться в хадж в Мекку, но это было невозможно, пока я не верну долг Зиату.

Мои сыновья хотели сопровождать меня, но я не позволил никому поехать со мной. Я спланировал свой путь в Мекку через Дамаск. Попрощавшись со всеми и положившись на волю Всевышнего, я отправился в путь. Достигнув Дамаска, я почувствовал, как больно сжимается моё сердце. Единственное, о чём я мечтал, – чтобы Зиат был жив. Я нёс ему три мешка золота, в три раза больше, чем отнял. Я нашёл тот огромный дом, в котором провёл несколько лет, но, к сожалению, там жили другие люди. Они рассказали, что Зиат давно продал им этот дом и переселился на окраину Дамаска. Я объяснил, что я очень близкий человек для Зиата, и они сообщили, что он умер несколько лет назад, но они знали, где живет его сын. Горестно мне стало, когда я услышал о его кончине, но что поделать. Всех нас ожидает смерть, рано или поздно. Однако я обрадовался, что нашёл его сына, Халида.

Эти люди проводили меня к его дому. Дом Халида был намного проще и не шёл ни в какое сравнение с отцовским, напоминая жилище бедняка. На пороге меня встретил Халид с кучей детей. Он был очень похож на Зиата – такая же манера говорить, такая же добрая улыбка. Мне стало легко на душе, потому что я сразу понял, что, если расскажу всю правду, он меня не осудит, а поймёт, как понял бы Зиат.

Узнав, что я друг его покойного отца и направляюсь в Мекку, он занёс мои вещи в лучшую комнату и сказал, что я могу жить у него сколько захочу. Халид рассказал мне ужасающую историю: когда-то кочевники выкрали его прямо в центре Дамаска и много лет держали в плену, заковав в цепи. Они не собирались его убивать. Они хотели, чтобы Зиат страдал, как когда-то их предки, разорённые дедом Зиата. Такова жизнь: у плохих родителей нередко рождаются хорошие дети, а у хороших – плохие. И всё в руках Всевышнего. Мы не спрашиваем Его, почему так. Просто мы принимаем всё как есть, и благодарим Создателя за радости и горести.

Халид рассказал, что, когда его отпустили, – он вернулся и застал отца в этом бедном доме. Зиат обнял своего единственного сына и сказал, что Аллах услышал его мольбы. Он сказал, что просил Всевышнего забрать все его богатства, но вернуть сына, – и это сбылось. В этот момент я перебил Халида и спросил, рассказывал ли что-нибудь Зиат про меня? Халид сказал:

– Нет. Единственное, о чём он просил, это после его смерти передать письмо некоему Юсуфу.

– Это я! – закричал я как ужаленный. – Это я! Он называл меня Юсуфом, потому что выкупил из плена.

Я взял у него письмо и стал читать:

Письмо Зиата

Сын мой, любимый Юсуф.

Я хочу рассказать тебе историю Моисея.

Однажды Моисей поинтересовался у Господа:

– Господь, скажи мне, как ты ведёшь свои дела?

И ответил Господь:

– О, Моисей. Я Господь, а ты всего лишь пророк. Ты не сможешь охватить всю мою мудрость.

Но умолял Моисей показать его мудрость, и ответил Господь:

– О, Моисей, видишь тот родник? Спрячься напротив него за холмом и наблюдай за моим могуществом и знанием сокровенных тайн.

Как только Моисей спрятался за холмом, откуда-то появился всадник. Он сошёл с коня, напился воды из родника и ускакал, не заметив, что обронил кошелёк, в котором была тысяча золотых динаров. Спустя некоторое время появился мальчик. Увидев деньги и убедившись, что вокруг никого нет, он взял кошелёк и убежал. Потом подошёл слепой старик. Он утолил жажду, совершил омовение и начал молитву. Тут вернулся всадник, обнаруживший пропажу кошелька.

– Я выронил здесь кошелек, в котором была тысяча динаров. Никто не мог его взять, кроме тебя, – сказал всадник старику.

– Я слеп, как я мог подобрать твой кошелёк? – возразил тот.

Всадник рассердился, обнажил меч, убил старика, и, не найдя кошелька, ускакал прочь.

От всего увиденного Моисей сначала потерял дар речи, а потом удивлённо спросил:

– О, Господь, у меня нет сил смотреть! Ты, Справедливейший, объясни же, что здесь произошло?

И ответил ему Господь:

– О, Моисей, я знаю сокровенное, знаю тайны и знаю то, чего ты не знаешь. Тот ребёнок, который взял кошелёк – взял то, что принадлежит ему по праву. Отец ребёнка работал у этого всадника, и тот должен был заплатить столько, сколько было в этом кошельке, но он не отдал причитающееся, и отец ребёнка умер, а сейчас сын забрал долг отца. А тот слепой старик когда-то убил отца всадника. И теперь сын отомстил. Наша справедливость и правосудие точны, как ты сам видишь.

Мой милый Юсуф, как ты уже понял, божья справедливость – везде. Мы часто задаемся вопросом: «Где она?». Хотя для большинства людей стремление к справедливости – это просто боязнь столкнуться с несправедливостью. Как часто мы забываем, что то, что кажется нам несправедливостью, на самом деле и есть божья справедливость.

Как гласит Коран: «Всякая беда постигает вас только за то, что приобрели ваши руки, хотя Господь прощает вам многое». Всё, что произошло со мной, – было справедливо. Мой дед покалечил жизни многих людей. Мой отец и братья пытались смыть его грехи хорошими поступками и, если их постигало горе, они благодарили Всевышнего и просили прощение за своего отца. Пришёл и мой черед.

Враги моего деда знали, что я богат, и они украли Халида, ведь они знали, что я отдам всё свое состояние за него. Но им не нужны были мои деньги, они хотели, чтобы я страдал так же, как когда-то страдали они по вине моего деда. Я молил Господа, чтобы Он забрал у меня всё и вернул мне сына. Это было искренне, и Он так и сделал.

Почему именно тебе суждено было забрать моё состояние – мне неведомо. Если даже Моисей не мог постигнуть Его мудрости, то как мне, Его маленькому рабу, понять Его? Но я благодарю Создателя, что он отдал это в руки человека, которого я полюбил как сына. Я знаю, как много тебе пришлось испытать в жизни. Надеюсь, это богатство пошло тебе на пользу. Никогда не вини себя за то, что случилось, ибо это между мной и Всевышним, тем, кто отвечает на мольбы своих рабов. Я очень счастливый человек, я счастлив, что Он выбрал меня одним из испытуемых.

Я знаю твоё сердце, Юсуф, знаю, что ты вернёшься когда-нибудь. Не бойся рассказать правду Халиду – он из числа понимающих. До исчезновения он был молодым самодовольным гордецом, но несколько лет в плену изменили его. Он вернулся домой покорным Аллаху и не обозлившимся на людей. Я благодарю Аллаха, что Он по своей мудрости устроил всё именно так. Я видел много раз во сне, что ты вернёшься в Дамаск. Я надеюсь, что мы ещё увидимся, мой сын Юсуф. Если ты не застанешь меня живым, храни меня в своих молитвах и попроси Всевышнего, чтобы Он простил меня, раба своего, за всё, что я делал неправильно в своей жизни.

Вечно любящий твой отец Зиат».

***

Долго я горевал, прочитав это письмо. Халид не беспокоил меня, пока я сам его не позвал, и тогда Халид покорно сел рядом, и молчал.

– Халид, ты должен прочитать это письмо, – я протянул ему бумагу.

Пока он читал, я сидел, опустив голову. Потом я притянул его к себе, крепко обнял и держал всё время, пока он не отложил послание в сторону.

– Самое главное, что я узнал из этого письма, – что у меня есть брат, – сказал он, улыбаясь.

– Прости меня, брат, прости, что я заставил вас страдать, – сказал я.

– Ну что ты, Юсуф, я внимательно прочел письмо, наш отец сказал, что тебе не за что себя винить. Пойдём лучше ужинать, и ты расскажешь о себе, о своей родине и своей семье.

– Подожди, Халид, я не сяду за ужин, пока я не сделаю то, ради чего я здесь, – я ушёл в свою комнату и вернулся с тремя мешками. – Возьми, Халид, это принадлежит тебе.

– Что это, Юсуф? – спросил он с недоумением на лице.

И тогда я развязал один из мешков и высыпал на пол золотые монеты:

– Я забрал у твоего отца один мешок, а возвращаю три. Но, если бы я его не забрал, у него сейчас было бы их значительно больше.

– «Если бы» не считается, брат мой, – сказал Халид. – Я ничего не возьму, Юсуф. Ты всё это заберёшь обратно.

– Нет, Халид, слишком тяжела эта ноша, чтобы нести её обратно, – сказал я. – Мне ещё в Мекку нужно добраться, куда я с этой тяжестью…

Долго мы спорили, пока не решили, что разделим золото пополам и раздадим нуждающимся каждый свою половину. Вот так это было.

Я уже думал, что, раздав эти деньги, я смогу получить прощение у Всевышнего. Я уже поверил в это, но, видимо, у Создателя были другие планы…

– Мы отомстим за наших братьев, отец, – сказал Зелим, старший сын Лом-Али, и тут же звенькнула сталь, – это схватились за рукоятки кинжалов молодые парни, стоявшие по обе стороны от него.

– Нет! Ты ведь тоже не хочешь войны, Цугур? – обернулся Лом-Али к сидящему рядом старику.

Тот, словно нашаливший мальчишка, не поднимая глаз, кивнул, не веря в благородное решение Лом-Али. Потеря одного сына не шла ни в какое сравнение с гибелью семерых сыновей Лом-Али.

Тогда Лом-Али сказал сыновьям:

– Я прокляну вас, если вы когда-нибудь попытаетесь отомстить за своих братьев.

– Но, отец, мы потеряли семерых! – скрежетнув зубами, сказал Зелим.

– Семерых, десятерых – не имеет значения, – твердо сказал Лом-Али. – Если кто-нибудь из вас достанет когда-нибудь кинжал против детей Цугура – вы мне больше не сыновья. Я надеюсь, что когда-нибудь кровная месть исчезнет вообще. Подумайте сами, если мы сейчас не придем к согласию, мы так и продолжим убивать друг друга? Разве я жажду крови Гацуевых? А разве ты, Цугур, жаждешь моей? Мы все относимся друг к другу с уважением, все мы достойные добрые люди, и мы не желаем друг другу зла, зачем же тогда нам хвататься за кинжалы и убивать друг друга? Чего мы этим добьемся? Неужели нам мало тех несчастий, которые уже постигли нас сегодня? Разве не разумнее прекратить всё это сразу? Не нужно бояться, что будут говорить о нас люди, ведь настоящий суд над нашими поступками вершат не они, а только Аллах. И Всевышний видит, что я сейчас поступаю правильно, а если злые языки и скажут о нас плохое, так их самих за это будет ждать высший и праведный суд.

«Ай да Лом-Али, он настоящий человек!» – послышалось из толпы. Это старики восхищались его поступком. Бедный Цугур не знал, как себя вести:

– Лом-Али, как мне жить дальше?! Хочешь, убей меня, возьми мою жизнь! Или моих детей, если они поднимут руку или даже посмотрят косо на твоих детей! – Цугур схватился за голову: – Лом-Али, как мне теперь жить?! Лучше бы я умер, чем видеть всё это!

– Нет, Цугур, мы будем жить дальше. Единственное, о чём мы должны подумать, это как успокоить наших жён. Им сейчас тяжелее всего, они ведь женщины, матери.

Так всё и закончилось. Как ни пытались Лом-Али и Цугур жить с высоко поднятыми головами, но их жёны не вынесли горя и скончались, не прожив и года. Тяжело было всем, особенно Зелиму и Апти, потому что они видели косые взгляды молодых парней, которые будто спрашивали: «Неужели вы всё так и оставите?». Но слово, данное ими отцу, было превыше всего.

Глава 8. Адам Даргов (1798)

Путь юного джигита прям,

Себя он ставит в центр мирозданья.

И, в силу слабости незрелого сознанья,

Тщеславным предаётся он мечтам.

И, между тем, не замечает сам,

Как дьявола почётом награждён,

По капельке теряет душу он…

Адам, сын Зелима Даргова, играя со своими сверстниками, решил побороться с самым сильным из них – Саламбеком. После долгой борьбы он повалил Саламбека на спину и спросил: «Ну что, сдаёшься?»

– Я никогда никому не сдамся, – сказал, плача от злобы, Саламбек. – Это вы, Дарговы, сдались и до сих пор не отомстили за семерых погибших.

Услышав эти слова, Адам выпустил Саламбека, встал и медленным шагом пошёл домой. Там он увидел своего отца Зелима, занятого домашними делами.

– Дада, когда мы отомстим Гацуевым за наших погибших?

Зелим замер и повернулся к сыну. Лицо его побледнело.

– Адам, у них тоже погибли люди.

– Да, отец, но у нас больше. Ребята смеются надо мной и говорят, что мы не можем отомстить, потому что боимся их.

– Запомни, Адам, это не так. Мы поклялись твоему деду, что никогда не будем мстить.

– Я никому не клялся, я отомщу, – сказал Адам.

Как только эти слова слетели с уст Адама, Зелим наотмашь ударил его по лицу. Маленький Адам отлетел в дальний угол комнаты.

– Отец, ты меня ударил из-за наших врагов. Если бы ты знал, как я их ненавижу! – воскликнул он и выбежал на улицу.

– Адам, вернись! – крикнул ему вслед Зелим, но того уже и след простыл.

Адам бежал в сторону леса. Кровь, слёзы, ненависть – ему казалось, что всё смешалось. Ещё недавно его дед и дядя баловали его, давали деньги, которые он бережно собирал. «Теперь всего этого нет, одни насмешки», – думал он. Он добежал до опушки и увидел Исмаила – лучшего друга его покойного дяди Казбека. Исмаил сидел на траве и смотрел куда-то вдаль. Увидев Адама, Исмаил встал, словно перед старшим.

– Добрый день, дядя Исмаил, как ваше здоровье?

– Всё хорошо, с божьей помощью, Адам. Что у тебя с носом? Подрался с кем-то?

– Да нет, так, мелочь. Боевая рана.

– Ишь ты, глянь на него. «Боевая рана». Рано тебе воевать, успеешь ещё за свою жизнь, – сказал, приобняв Адама, Исмаил.

– Дядя Исмаил, вы ведь с дядей Казбеком были лучшими воинами в селе. Научите меня драться на кинжалах.

– Ну, во-первых, тебе ещё рано, а, во-вторых, лучшим был Азамат Гацуев, – сказал Исмаил. Он посмотрел на Адама и увидел в глазах мальчика злость. – Ну-ка, скажи, зачем тебе понадобилось умение владеть кинжалом?

– А затем, – злобно выпалил Адам. – Я отомщу Гацуевым за смерть отцовских братьев! Я буду колоть их, пока они все не умрут!

Холод пробежал по коже Исмаила:

– Колоть он будет, – пробормотал Исмаил про себя. – Колоть нельзя, по обычаю разрешены только режущие удары, – он подумал немного. – Адам, ты ведь знаешь, что твой отец и дядя поклялись, что они не будут мстить. Ты знаешь это, не так ли?

– Я знаю, дядя Исмаил. А ещё я знаю, что я никому не клялся. И, когда придёт время, я заставлю всех замолчать, никто не посмеет сказать, что мы не можем отомстить за смерть наших.

Исмаил с гордостью посмотрел на Адама:

– Как бы я хотел, чтобы мои дети были такими же отважными, как ты.

– Дядя Исмаил, скажите мне честно, как бы вы поступили на моём месте?

Исмаил, прищурившись, внимательно посмотрел в глаза Адаму:

– Как бы я поступил, спрашиваешь?

– Да, дядя Исмаил, что бы вы сделали?

Исмаил пододвинулся поближе к Адаму и полушёпотом спросил:

– Тебе можно доверять?

– Да, конечно, дядя Исмаил. Клянусь богом, я никому не скажу, – глаза Адама загорелись, он готов был броситься в бой прямо сейчас.

– Не кипятись, слушай. Твой дед всем рассказал историю своей жизни. Он был старый, когда взял слово с твоего отца и дяди, но я уверен, если бы он был молодой, то так не поступил бы, а отомстил бы сам, потому что тяжело жить, видя осуждающие взгляды людей, говорящие: «Не мужчины вы, не отомстили». Ты понимаешь меня, Адам?

– Да, дядя Исмаил.

– Так вот, Адам, ты не найдёшь себе покоя, пока не отомстишь. Да и отец твой с дядей не найдут покоя, раз уж они дали слово своему отцу.

– Но я ведь не давал слова! – уже не в силах сдерживать себя, крикнул Адам.

– Правильно, Адам, но тебе сколько лет? Восемь? Ты и кинжал-то еле поднимешь сейчас. Но если начнешь заниматься, то, когда станешь взрослым, ты сможешь один одолеть многих кровников, точно так же, как Азамат.

– Я буду лучше Азамата! – Адам вскочил. – И я убью ещё больше Гацуевых!

– Садись, – сказал Исмаил. – Если твой отец узнает, что ты задумал, тебе не поздоровится. Если ты хочешь научиться мастерству владения кинжалом, то об этом никто не должен знать.

– Как мне это сделать, дядя Исмаил?

– Ты очень хочешь отомстить?

– Очень-очень сильно!

– Тогда ты найдёшь способ, как это сделать, – сказал Исмаил и, потянувшись, медленно лег на траву.

Адам лег рядом. Так они лежали некоторое время молча, смотря в небо, потом Адам сказал:

– Дядя Исмаил, никуда не уходите! Я сейчас вернусь!

Адам побежал в сторону села, а Исмаил вскоре незаметно для себя уснул. Когда он проснулся, увидел рядом два листочка бумаги. На первом было написано: «Большое спасибо, дядя Исмаил. Я клянусь, что унесу наш разговор в могилу. Ради Аллаха, передайте моё письмо отцу». Во второй записке было написано: «Отец, не ищи меня. Я вернусь домой через десять лет. Твой сын Адам».

***

Десять лет спустя всадник в нарядной черкеске спустился с гор и въехал в село Баражой. Он ехал не спеша, и люди, увидев прекрасного скакуна, оборачивались с восхищением и завистью. «Вот это конь», – говорили одни. «Кто этот джигит?» – спрашивали другие.

Незнакомец был молодым юношей, на вид лет восемнадцати, – стройный, красивый, подтянутый. Добравшись до дома Гацуевых, он неторопливо и с достоинством сошёл с седла. Напротив двора возились мужчины разного возраста, занятые починкой арбы и другими делами. Увидев коня, Гацуевы все как один уставились на него, словно не замечая всадника.

– Доброго вам дня, – сказал джигит.

– И тебе доброго дня, – ответил кто-то из толпы.

– Было бы правильно сказать: «Мир вашему дому», – сказал кто-то ещё.

– Я пришёл к вам не с миром. Я пришёл к вам с войной. Я Адам Даргов, и я пришёл, чтобы отомстить за свой род.

– Так это, видно, и есть тот мальчик, который пропал десять лет назад, – сказал кто-то из толпы.

Адам медленно снял папаху.

– Я хочу, чтобы со мной сразились шесть человек, – уверенно сказал он.

В толпе послышались смешки.

– А ты сказал об этом своему отцу? – спросил кто-то.

– Нет, но он узнает, как только я отправлю шесть человек на встречу с Аллахом.

Сказать такое мог только невоспитанный человек или человек, всецело одержимый своей целью. Всем стало ясно, что Адам сделает всё, чтобы бой состоялся.

– Ты подумай сначала о своем отце, прежде чем отправишься на тот свет, – произнёс уверенный голос из толпы.

Адам принялся внимательно всматриваться в людей, его взгляд остановился на статном молодом джигите, который был на голову выше остальных. Адам медленно запустил руку за пояс, и в следующую секунду его загнутый турецкий кинжал молнией полетел в цель. Никто ничего не успел понять, а парень рухнул на землю. Все бросились к нему и увидели, что кинжал глубоко рассек ему ключицу. Парень был мёртв.

Адам смотрел на них всё так же спокойно и ждал ответных действий.

– Ты убил его подло, так же, как твой дядя Лорс пытался убить Азамата, – сказал ещё один из рода Гацуевых.

Но едва он успел договорить, как его ключицу разрубил второй кинжал…

– Я думал, что вы, как мужчины, будете сражаться со мной. Но, видимо, вы больше любите говорить, – сказал Адам. Однако когда присутствующие все как один, обнажив кинжалы, бросились ему навстречу, он улыбнулся: – Или вы хотите драться со мной все сразу, а не по одному?.. Ну, что ж, я согласен.

– Стойте! – вдруг крикнул кто-то, и все остановились. – Видно, что ты хорошо подготовился, Адам. Хвала Всевышнему, что у нас есть такие искусные воины. Ты мог бы применить своё мастерство в войне против врагов, что опустошают наши земли. Я предлагаю тебе остановиться и не забирать души ни в чём не повинных людей. Я Рахман, один из старших в роду Гацуевых. Я даю слово, что никто не будет мстить за этих двоих. Опомнись, не приноси несчастье ни своим, ни нашим. Мы жили в мире больше десяти лет, с того времени, как всё началось. Одно неправильное решение принесёт несчастье следующим поколениям. Одумайся!

Адам подождал, давая Рахману возможность договорить. Потом сказал:

– Меня не было десять лет. Все эти годы я жил только с одной мыслью – отомстить. День и ночь я обучался владению кинжалами у разных мастеров, и теперь меня никто не остановит. Что касается будущих поколений – оставим продолжение этой войны на их усмотрение. Пускай они сами решат, как им поступить. Сегодня я не уйду отсюда до тех пор, пока мои глаза не увидят шесть поверженных тел. Мне нужны ещё четверо, и я надеюсь, что среди вас есть достойные мужчины, готовые сразиться и умереть.

После этих слов наступила пронзительная тишина. Все прекрасно понимали, что любой, кто кинется в бой, будет лежать рядом с теми двоими. Но что для горца жизнь без чести? И молодые сильные ребята один за другим выходили на верную смерть. Ни один из этих боев не продлился более минуты. Адам играючи убивал своих противников. Когда дошла очередь до шестого, Адам заглянул ему в глаза и холодно сказал:

– Ты последний, я могу тебя пощадить. Всё, что тебе надо сказать, это «Пощади меня». И тогда, даю слово, я не убью тебя.

– Попросить пощады? – смеясь, сказал Альви Гацуев, который и был этим последним. – Если на то будет воля Всевышнего, я погибну так же достойно, как и мои братья. Но я верю в справедливость. Я верю, что когда-нибудь из нашего рода выйдет более достойный воин. Ты посмел подумать, что один из нас будет просить пощады, значит, придёт и твой час, и ты сам будешь просить пощадить тебя. Теперь я готов.

Они сблизились, и первым же ударом Адам сразил Альви наповал. После того, как душа покинула тело Альви, Адам наклонился над ним и взглянул в его глаза. На губах Альви застыла улыбка, Адам будто снова услышал его последние слова: «Придёт время, и ты сам будешь просить пощады». Адам прикрыл ему глаза и сказал: «Пусть Всевышний простит тебе все грехи». Затем он спокойно оглядел оставшихся. Он не заметил у них ни страха, ни печали, а лишь невысказанный вопрос: «Что дальше?». Хотя и так было ясно, что дальше их ожидала долгая война между Гацуевыми и Дарговыми. И, о чём бы они ни договаривались, всегда найдется такой, как Адам, кто превратит любое перемирие между ними – в войну.

– Теперь я вернусь к отцу и расскажу обо всём, – сказал Адам. – А дальше пускай решают ваши старейшины.

Вскочив на коня, он пустил его лёгкой рысью.

Подъехав к дому отца, он спешился, огляделся по сторонам. Память вдруг унесла его в детство, в те годы, когда он вставал поутру и бежал играть с другими ребятишками, пропуская мимо ушей настойчивые требования матери вернуться к завтраку. «Я не голоден», – таков был его ответ. Все эти годы он скучал по дому, по траве, запах которой он готов был вдыхать вечно. Так бы он, наверное, и жил, если бы не постучалась беда, и не потеряло бы смысл всё, кроме чувства мести. Он посмотрел на дверь, и сердце его сжалось. «Бедная мама, сколько слёз ты пролила в мое отсутствие, – подумал Адам. – А отец, наверное, поседел от горя, не зная, жив я или нет». Затем он одёрнул себя: «Сейчас не время, чтобы давать волю чувствам. Эмоции – главный враг воина и мужчины».

Так он размышлял, пока его конь не заржал, будто спрашивая, есть ли кто дома. Вскоре дверь открылась, и на пороге показался седой, как кавказские горы, Зелим, с длинной белой бородой. Ему было едва за сорок, но выглядел он стариком. Взглянув на всадника, он воскликнул: «Адам!». Адам отпустил уздечку и пошёл навстречу к отцу. «Я знал, что ты вернешься. Слава Аллаху, ты вернулся домой! Надеюсь, ты освободился от ненужных мыслей…», – Зелим не договорил, почувствовав запах крови. Побледнев, он вопросительно посмотрел на сына: «Что это, Адам?».

– Это кровь наших врагов, – ответил тот и добавил. – Кровь шестерых Гацуевых.

Убийство было совершено средь бела дня при множестве свидетелей. Расследовать тут было нечего. Что бы ни говорил Адам, но формально кровная месть была закончена, не начавшись, и теперь он начал новую. Последствия не заставили себя ждать, и скоро у ворот Зелима показался посланник Гацуевых. «Мы объявляем вам кровную месть», – коротко сказал он и ушёл.

Шло время, один месяц сменял другой, и казалось, что ничего не изменилось. Баражой жил, как и раньше, никто никого не убивал. Адам жил тихо, дни проводил в тренировках или пас скот на дальних пастбищах. Людей он чурался, да и они обходили его стороной, будто бы чувствовали повисшее над ним проклятие кровников. Только Зелим, бывало, частенько усаживался неподалеку от сына, безмолвно наблюдал за его упражнениями, и было непонятно, чего во взгляде отца больше – грусти или восхищения.

Адам считал, что его миссия выполнена, и сам не то что словом, а даже взглядом не позволял себе задеть честь Гацуевых.

Столь доблестны турецкие кинжалы,

Сравнимы быстротой с змеиным жалом,

Они затмили славою своей

Кинжал вайнахский – гордость бунтарей.

Изрядной воли жаждет слово «честь»,

Но больше сил вытягивает месть.

Но в смутной череде прошедших лет

Излился на него небесный свет…

И, волею небес, пройдя свой путь,

Желая искренне капкан отмщенья разомкнуть,

Он лишь опять замкнул кровавый круг,

В душе своей посеяв тягостней недуг…

Как-то Адам в очередной раз ушёл в горы. Расположившись на недолгий отдых, он заметил приближавшегося к нему человека. Это был старый Мурат – имам из их села.

– Мир вашему дому, – вежливо поприветствовал старика Адам.

– Мир твоему дому, – отозвался имам. – Давно я тебя не видел в мечети. Что случилось?

– Я чист перед Аллахом, – сказал Адам. – Я чту древние обычаи и ни разу ни делом, ни даже мыслью не нарушал заповедей. Когда придёт мой час, я с чистым сердцем отправлюсь на встречу с Создателем.

– Ты убил людей, Адам, – Мурат вздохнул.

– Я убивал наших врагов, следуя законам предков.

– Ты убивал людей, – Мурат повторил это тихим голосом. – Все мы равны перед Аллахом, все мы смиренные рабы его. Убийство – это всегда страшный грех.

– Но они – мои кровники. Неужели защищать свою семью – теперь уже не почётное дело?

– Адам, – Мурат подошёл, внимательно заглянул ему в глаза. – Только дети гордятся своей враждой, а ты уже не ребёнок. Кровная месть – это зло, передающееся из поколения в поколение, и мы вынуждены следовать этим страшным путем, потому что иначе мы не умеем. Простить своего врага, отпустить жертву – вот по-настоящему почетные поступки, которые делают людей лучше. А убить человека, любого – даже врага, иногда это необходимо, но в этом нет чести, лишь спасение от бесчестья. Убийство всегда приносит лишь горе и новое зло. На тебе много грехов, Адам, молю тебя, одумайся и очисти душу, пока не поздно. Аллах добр, он всегда готов принять человека, который искренне ищет прощения.

Имам ушёл, оставив Адама в полном недоумении. Только сейчас он задумался, почему ему было так тяжело каждый раз возвращаться в село, задумался, почему у его отца, Зелима, всегда делался такой грустный взгляд, и откуда была та тяжесть на душе, возникающая каждый раз, когда Адаму было нечем заняться, и он пытался заснуть, смотря в ночное небо.

В тот день Адам так и не пришёл в Баражой. Он целую неделю провёл в горах, размышляя о жизни, вспоминая своё детство, и людей, у которых учился, и тех, кого он убил.

А когда он вернулся в аул, первым делом направился в мечеть. Адам не знал, что по пути его поджидает Цхогал Гацуев. Подлый и хитрый, Цхогал хотел напасть со спины, там, где никто бы его не увидел, а потом соврать, что завязалась драка и он бил не глядя. Он знал, какое облегчение его семье принесёт смерть Адама, знал, насколько беззащитными станут Дарговы без него, и надеялся выйти сухим из воды.

Он набросился на Адама стремительно и почти бесшумно, но сработали многолетние тренировки Адама и, повинуясь рефлексу, он отскочил, так что кинжал Цхогала вонзился ему в левую руку. От неожиданности даже не чувствуя боли, Адам перевёл взгляд с кинжала на врага, а потом выдернул оружие из раны и отбросил его на землю.

– Я не убью тебя, – сказал Адам. – И никому не скажу, что ты нарушил правила. Уходи.

Он развернулся и пошёл дальше, но Цхогал поднял кинжал и попытался снова ударить Адама в спину. И снова Адам легко выбил оружие из рук врага. На этот раз он отбросил кинжал далеко.

– Я больше не буду никого убивать, – сказал Адам. – Иди и передай это остальным. Вы не сможете причинить мне зло, но и я вам ничего больше не сделаю. Хватит.

– Что, думаешь, что сможешь просто так уйти, опозорив меня? – прошипел Цхогал.

Адам ничего не ответил, развернулся и ушёл. Он провел несколько часов в мечети, прося прощения за свои грехи и обещая, что больше не станет причинять людям зло.

А когда он вернулся домой, то увидел у дверей толпу людей. Кто-то шепнул ему, что Цхогал убил его отца – Зелима.

Адам смотрел в глаза родных, и видел там осуждение. «Ты втянул нас в войну, а теперь бросаешь, – читалось в них. – Посмотри, чего ты добился! Посмотри! Посмотри…».

Адам легко отыскал Цхогала.

– Я поклялся, что больше не убью ни одного Гацуева, – сказал Адам.

– Да падёт на тебя проклятие Аллаха! – прошипел Цхогал. – Будьте вы все прокляты!

Адам понял, что больше он не принадлежит себе. Понял, что никогда не сможет сойти со своего страшного пути. И тогда он убил Цхогала.

Шли годы, и с каждым прожитым днём Адам чувствовал себя всё более несчастным. Он один стоял между враждующими семьями, наблюдая, как Гацуевы постепенно становятся всё сильнее и сильнее. Случись с ним что-нибудь, и Дарговых неминуемо перебьют.

– Адам, – как-то заговорила с ним его тётя, старая Амира. – Ты понимаешь, что однажды почувствуешь, что теряешь хватку, что твоё время уходит? И что тогда?..

Он не ответил, смотря затуманенным взором в землю. Он и сам не раз задавался тем же вопросом. Когда-то, когда он был молодым, – ответ на этот вопрос был очевиден. Но теперь он видел в этих людях не просто врагов, не просто фигуры в древней кровавой игре, доставшейся им по наследству от предков. Теперь он видел в Гацуевых таких же людей, как он сам. Эти люди точно так же были втянуты в войну без своего желания, и не меньше его хотели, чтобы эта вражда прекратилась. Адам не знал, простит ли его Всевышний, если он решится завершить начатое, но то, что он сам себя не простит, – он знал точно. «Должен быть какой-то другой выход», – думал он, пытаясь выбраться из плена безутешных мыслей.

Тот, кто не падал оземь, не поймёт,

Как сладок и величествен полёт,

Кто мук душевных тяжесть не носил,

Тот сладости покоя не вкусил.

Обитель света обретёт душа,

Когда умчатся юные года,

В тяжёлых поисках истоков,

Душа избавится от низменных пороков.

И мудрость отворит свои врата,

Со скорбью распрощается душа,

И ветер унесёт твою печаль,

И сердце обретет Божественный причал.

– Нам придётся уехать, – сказал Адам.

– Что? – не поняла Амира.

– Всем нам, Дарговым. Исчезнуть из Баражоя навсегда. Мы слабее Гацуевых.

– Не говори глупостей, Адам. У нас есть ты.

– Это не так, – он грустно покачал головой.

– Ты что, хочешь сказать, что оставишь нас?!

– Да.

Адам соврал. Он знал, что, если другого выхода не останется, – он сделает всё, чтобы спасти семью. Он знал, что его будут ненавидеть за эту ложь. Но это было лучше, чем взять на себя грех.

Адам сказал, что даёт срок в полгода, и, если за этот срок Дарговы не уедут, – он покинет село. Дарговы начали готовиться к отъезду.

Ещё никогда в своей жизни Адам не слышал столько упрёков и ругательств от самых близких людей. И, тем не менее, он чувствовал в душе спокойствие, будто гора с плеч свалилась. Он спокойно сносил все оскорбления, чувствуя, что получает прощение Всевышнего. Никогда он не чувствовал себя таким счастливым, как в эти месяцы. У него получилось! Ему удалось избежать резни! «Ты один меня понимаешь, о Аллах», – шептал Адам, перед тем как заснуть, и спал легко, с прекрасными светлыми снами.

А когда до отъезда оставалось всего несколько недель, Адама хватил удар…

Недуг свалился на него неожиданно и стремительно. Из ловкого сильного воина Адам в одночасье превратился в беспомощного старика, неспособного пошевельнуть ни рукой, ни ногой, едва находящего в себе силы, чтобы дышать.

Он пролежал на лежанке в углу несколько дней, лишь изредка приходя в сознание и не зная, что происходит за стенами дома. В эти дни Адам почти не видел людей, лишь иногда приходила молчаливая Амира и кормила его с ложечки теплым бульоном.

А на третий день вместе с Амирой пришёл ещё один человек – Джамал Гацуев. Это был совсем молодой парень, красивый, статный, очень похожий на самого Адама в тот день, когда он въехал в село на прекрасном скакуне.

Джамал присел у кровати и заговорил:

– Я слышал, вы сбежать хотели. Не вышло, – он продемонстрировал свой кинжал. – Это кровь Айнди Даргова. Я только что убил его на окраине села в честном бою.

Слёзы потекли из глаз Адама. Как ни силился, он не мог даже поднять руку, чтобы утереть слёзы, не мог закричать, чтобы не слышать этой жуткой вести…

– Повезло тебе, калек убивать нельзя, – продолжал Джамал. – Наверное, ты мечтал умереть в бою – быстро и по-геройски. А оно вот как вышло, – прошипел он, наклонившись к самому лицу Адама.

Адам застонал, не в силах произнести ни слова…

– О Аллах, – взмолился Адам…

О Аллах, молю тебя, я был грешен, я был неправ.

Я был чудовищем, и моя гордыня создала чудовищ из людей.

Я не достоин твоего прощения, я не достоин даже надеяться на спасение, потому что я худший из худших, и уже не могу исправить свои ошибки.

О Всевышний, забери мою душу, но не заставляй меня смотреть, как гибнут все, кого я люблю.

Ты милосерднейший из милосердных, услышь мою последнюю мольбу…

И Всевышний услышал Адама, – в следующее мгновение его сердце остановилось.

Глава 9. Темирбек Гацуев (1839)

Незрима нить прощенья и покоя,

Сокрыта доброта печатью вековой,

Суровый нрав надел на ум оковы,

Жестокость правит человеческой судьбой.

Времён далёких суть ясна одна:

Страдало человечество сполна

От собственных пороков, чаще в них

Таится злая участь бед земных.

Лишь тот найдёт призванье и покой,

Кто созидает собственной рукой,

Свет Бога в сердце обретя,

Стремится сеять мир вокруг себя.

В тот день, когда умер Адам, его смерть стала далеко не самым большим несчастьем. А началось всё совсем недалеко от Баражоя, в селении Байхах, когда там появился Фома…

Молодой мускулистый парень нёсся со всех ног, не разбирая дороги. Ветки деревьев, трава и кусты хлестали его, оставляя на теле глубокие кровоточащие царапины. Потом его путь преградила речушка, Фома прыгнул в неё и поплыл. Выскочив на противоположном берегу, он продолжал бежать, будто бы за ним гнались все демоны ада. Грязь покрывала его простую крестьянскую рубаху, а сквозь дыры в штанах проглядывали колени. Он едва дышал, но, к счастью, домики Байхаха уже отчётливо виднелись за пригорком. Не разбирая, парень бросился к ближайшему двору и замолотил в ворота.

– Помогите! Люди добрые! Кто-нибудь! Ради бога!

Залаяли дворовые псы, но Фома не сдавался, только перевёл дыхание и продолжал голосить. На шум вышел хозяин дома – Салман Гацуев. Грузный, уже в годах, неторопливыми движениями он успокоил собак, и только потом подошёл к воротам.

– Пустите меня, Бога ради! – закричал парень. – Я три дня не ел, три ночи не спал. – Салман не ответил, только оглядел незваного гостя большими умными глазами. – Век помнить буду! Прошу вас! Люди добрые! Краюху хлеба да кувшин воды.

– Откуда ты? – наконец спросил Салман, медленно пережёвывая слова.

– Терской я. Фома из Чуни. За мной царские солдаты гонятся!

Салман продолжал вглядываться парню в глаза, потом посмотрел в поле у него за спиной и, наконец, сказал:

– Иди своей дорогой, Фома из Чуни, – в его голосе не было ни злобы, ни раздражения, только глубокое спокойствие. – Мир твоему дому.

Фома ещё кричал, упрашивал, но Салман уже развернулся и пошёл назад к дому. Остановился он только у самых дверей, когда услышал позади себя шум падающего тела. Это Фома, перелезая через частокол, неудачно приземлился и, видимо, подвернул ногу, потому что жалобно заныл. Салман не стал ему помогать, только посмотрел через плечо и вошёл в сени.

– Жена, – сказал он на весь дом звучным и низким голосом. – Темирбек, Рахман, Заур… – Вокруг начали собираться сыновья. Салман обернулся к жене: – Бери дочерей и уходите. Зовите подмогу и спрячьтесь в сторожевой башне, – потом обернулся к сыновьям и сказал старшему: – Хамид, доставай оружие.

Никто не спорил, не просил объяснений, лишь на одно мгновение все замерли, и у всех в глазах застыл вопрос.

Салман ничего не сказал в ответ, только подумал: «Беда».

Начали разбирать винтовки, пистолеты, кинжалы. И только младший Гацуев – Темирбек – метался, не зная куда приложить себя. Перед Фомой открыли дверцу погреба, протянули еду.

– Дайте мне оружие, – сказал он. – Я тоже хочу помочь!

Салман покачал головой.

– По воле Аллаха, не понадобится.

Но он ошибся. В ворота снова постучали. Собаки зашлись лаем, и опять Салман так же неторопливо вышел, утихомирил животных, прошёл к воротам. Там были солдаты. С оружием и на конях. А за ними ещё и ещё. Не один отряд и даже не два.

– Есть подозрение, что у вас в доме укрывается опасный преступник, – офицер говорил напористо и нагло, не удосужившись даже поздороваться. – Мы требуем его немедленной выдачи.

Как и в прошлый раз, Салман ответил не сразу, он долго и внимательно всматривался в глаза собеседнику. Он мог сказать, что здесь нет никакого преступника, мог протянуть время или начать возмущаться. Но ничего этого Салман не сделал.

– Все гости моего дома под моей защитой, – сказал он всё с той же спокойной осмысленностью. – Таков закон.

– Если вы нам его сейчас же не выдадите, мы вас всех расстреляем. Таков закон! – офицер повысил голос.

– Я живу не по вашим законам, – ответил Салман. – А по законам Аллаха и по законам чести. Они превыше всего.

Офицер приблизился и заговорил почти шёпотом:

– Мы знаем, у вас нет и десятой доли людей и оружия, что есть у нас. Вы что же, пожертвуете жизнью своих близких ради человека, которого впервые видите?

Салман ничего не ответил, развернулся и пошёл к дому. Сыновьям не требовалось от него специальной команды, достаточно было кивка, и они тут же разошлись по окнам. Повисла напряжённая тишина.

Хамид с братом сидели у заднего окна.

Хамид приготовился стрелять, а маленький Темирбек – подавать и перезаряжать.

– Они давно ждали, пока подвернётся повод, – процедил сквозь зубы Хамид. – Но ничего, ещё посмотрим кто кого.

С другой стороны дома послышались выстрелы. Там уже завязался бой.

– А мы что теперь, все умрём? – спросил Темирбек.

– Нет, – Хамид засмеялся. – Теперь они все умрут. И поймут, кто лучший стрелок. – Он прицелился: – О! Подползают!

– Где? – бросился вперёд Темирбек, но брат тут же оттолкнул его назад в угол.

– Не высовывайся!

Появился Фома.

– Дайте мне оружие! Я помогу! – попросил он.

– Отец сказал «нет», значит «нет», – бросил Хамид, не оборачиваясь. Разговор был окончен.

– Но послушайте, я ведь… – Фома не закончил фразу, одним прыжком приблизился к Хамиду и вонзил кинжал ему в спину.

Хамид умер мгновенно. Фома равнодушно посмотрел на Темирбека, его хромота совершенно прошла, а с кинжала капала свежая кровь. Мальчик забился в углу, не зная, что говорить и что делать.

– Отдай мне оружие, – мягко сказал Фома.

Темирбек протянул ему ружьё:

– Не убивай меня, – сказал он.

– Хорошо, – Фома пожал плечами и через мгновение исчез, выпрыгнув в окно.

Темирбек остался один. Он посмотрел на тело брата, потом на окно и вдруг понял, что больше никто не стреляет. Или, может быть, он просто оглох от шока, но он почувствовал, что больше ему никто не поможет. Не зная, как защититься, он решил бежать. Выпрыгнув в окно, он заметался по двору, потом выбежал на улицу… Очнулся, когда оказался в дозорной башне. Перед ним стояла мать. Всё виделось, как во сне.

Мальчик в слезах бросился к ней, желая зарыться в её объятиях… Но Зезак сделала чуть отстраняющее движение.

«Ты струсил, – словно говорил её взгляд. – Ты покрыл позором себя и свой род».

Темирбек вытер слёзы. Он понял, что у него больше нет дома и нет семьи.

– Прощай, мама.

Он развернулся, чтобы уйти прочь, но Зезак схватила сына за руку и притянула к себе.

– Прости меня. Прости, прости, – зашептала она, плача и крепко сжимая Темирбека в объятиях.

Она знала, что он всегда будет её сыном, что бы ни сделал. И она всегда будет любить его. И Темирбек почувствовал это. Он больше не был пленником страха и беспомощности. Он знал, что где-то там, за стенами башни, погибают его близкие люди. И он почувствовал, как любовь к ним переполняет его сердце. В этот час он должен быть рядом с ними.

Поцеловав мать на прощание, он вышел наружу…

В это время Фома входил в полевой штаб царской армии. Охрана пропустила его без слов, так что он сразу предстал перед полковником Андреевым.

– Задание выполнено, ваше высокоблагородие, – отрапортовал Фома, отдав честь.

– Вольно. Свободен.

…Провокация была необходима армии как воздух. Чеченское селение поддерживало войска имамата, кормило и давало кров воинам. Армия и так постоянно теряла людей. Оставить всё как есть – означало обречь её на годы кровопролитных стычек.

Полковник подошел к орудиям и приказал командирам артиллерийских расчётов незамедлительно открыть огонь по аулу. Промедление было равносильно поражению.

– Огонь, – скомандовал полковник.

– Но там же наши войска. Мы будем стрелять по своим? – обернулся к нему один из артиллеристов. Полковник не ответил. – Но это невозможно! Я… я не могу, простите. Это предательство!

Полковник коротко дёрнул плечом, и несговорчивого артиллериста тут же увели. На его место встал другой.

– Огонь, – повторил полковник.

И ударили пушки. А потом ещё. И ещё. Они били и били. Методично и безжалостно.

Вечером того же дня в Байхах вернулся Мирза Гацуев со своей женой Маликой. На руках у них был младенец, этим утром родившийся в Баражое, в тот же день, когда умер Адам. Сначала им показалось, что они сбились с дороги, или ещё не дошли до места. Горы обломков и пепла в предзакатных лучах солнца предстали чудовищной и непонятной картиной, словно из какого-то нереального мира. И тут Малика увидела тело Темирбека. Он лежал на дороге с кинжалом в руке, простреленный сразу десятком пуль, и было видно, что он сражался до самого последнего вздоха.

Стояла пронзительная тишина, не было слышно ни криков, ни стонов. Ни единого движения…

Малика опустилась на колени перед телом мальчика, а Мирза молча стоял над ней, будто ослепнув, смотря в никуда.

И вдруг Малика закричала диким голосом:

– Будьте вы прокляты! Слышите?! Горите в аду, псы! Вы все сдохнете! Сдохнете!!!

Не в силах больше ни говорить, ни плакать, она просто завыла, прижимая к груди холодное тело Темирбека.

Проснувшийся от её криков младенец смотрел на закат и на дымы, и на груды камня и дерева, и на мать. В память о случившемся младенца назвали Темирбеком…

…Прошло пять лет. В один из тихих вечеров Темирбек играл в прятки со сверстниками. Солнце уже клонилось к закату, и Темирбеку следовало бы бежать домой, однако он нашёл очень удачное место и хотел понаблюдать, как остальные ребята будут искать его до полного изнеможения, а он потом выйдет, прищурится, как отец, снисходительно махнёт рукой и скажет: «Вы как овцы. Ничего не умеете».

Особая удачливость Темирбека состояла в том, что он спрятался в доме своего дяди – Хаси. Обычно дети боялись туда заходить. Хаси жил на отшибе, у самого леса, и пользовался в Баражое репутацией нервного и склочного человека. Он мог накричать или даже ударить. В селе его не любили, и он отвечал тем же. Хаси взял в жены Разию из маленького рода, и они жили вдвоём, детей у них не было. Среди друзей Темирбека ходили слухи, будто бы в этом доме по ночам проводят колдовские ритуалы, и, если очень долго смотреть в глаза Разии, на следующий день на спине выскочит бородавка. Темирбек всегда испытывал к этому дому скорее любопытство, а не страх, и теперь, когда он забрался внутрь, какая-то его часть со стыдом понимала, что игра в прятки была лишь предлогом, чтобы перебороть последний барьер и протиснуться в щель между досками забора. В сам дом он залезть не отважился, ограничившись тем, что забежал на открытую веранду и юркнул под стол, вжавшись там между тенями. Он хотел выждать немного, собраться с духом и скользнуть в сени, однако дверь открылась, и из дома вышел Хаси. Он не заметил мальчика, сел за стол и принялся что-то делать. Темирбек видел только колени дяди, которые чернели, как трубы, и не шевелились. Мальчику вдруг нестерпимо захотелось их коснуться, он даже протянул руку, однако в ворота постучали. Хаси встал.

Следовало воспользоваться моментом и попытаться скрыться в кустах, однако Темирбек почему-то только сильнее вжался в темноту. На этот раз за стол сели двое: Хаси и Шадид. Шадид был двоюродным братом Разии – жены Хаси. Мужчины о чём-то заговорили. Темирбек особенно не вслушивался, скорее улавливая интонации, чем слова. Разговор звучал размеренно, даже слишком, без радости от встречи, без шуток, с одной лишь холодной вежливостью. И вдруг в какой-то момент Темирбек почувствовал себя неуютно. Рядом происходило что-то важное, а он не понимал что. Мальчик услышал голос Шадида: «Сестра сказала, что ты бьёшь её и при этом оскорбляешь нашу семью. Говоришь, что из грязи её в люди вытащил. Я понимаю, что она твоя жена, и ты имеешь правá на неё. Но говорить дурное про наш род – ты не имеешь права». Он говорил тихим, спокойным и чуть отстранённым голосом.

– Да, – чётко ответил Хаси. – Я так говорю, потому что так и есть. Наш род – один из самых уважаемых, а ваша семья того и гляди вымрет. Вы должны быть благодарны, что я согласился ввести Разию в наш дом.

– Не надо так говорить, – Шадид ещё больше понизил голос. – Это оскорбляет нас. Перестань, я тебя очень прошу. Это не доведёт тебя до добра.

– Я говорю правду, и я буду говорить правду всегда.

Колени Хаси дернулись. Он явно попытался вскочить, распаляясь, но, кажется, передумал. По столу что-то грохнуло. Шадид встал.

Хаси остался сидеть. Наверное, он обдумывал разговор. Темирбеку больше не хотелось прикоснуться к его ногам. А захотелось убежать, словно под столом появилось какое-то чудовище. Мальчику стало страшно. Он смотрел на ноги дяди, и ему показалось, что они чувствуют его присутствие. Сгущающиеся сумерки сделали тени пульсирующими, переменчивыми, и Темирбеку начали чудиться какие-то образы. Теперь желание убежать стало нестерпимым и давило на голову. Но убежать было невозможно. Дядя всё так же сидел, и, похоже, никуда уходить не собирался. Тогда Темирбек решился. Что, если со всех ног добежать до забора? Дядя вряд ли догонит и, если повезёт, даже не успеет разобрать в сумерках, кто к нему забрался. Другого выхода не было, – каждая новая секунда в укрытии сводила Темирбека с ума. Он прыгнул вперёд, подскочил, переходя на четвереньки, а потом, задевая кусты, уже готов был броситься дальше… Однако странная сила вдруг остановила его. Темирбек сообразил, что его никто не окликнул и никто за ним не погнался. Поражённый, он замер и подумал, что Хаси заменили, и теперь где-то там, за спиной, в этих страшных сумерках, на его месте сидит демон, дух. Шевелятся щупальца, маслянисто блестит слизь, покрывающая его лицо. И теперь этот демон приближался. Шаг за шагом, он неслышно подкрадывался к нему сзади. Если обернуться, то он окажется лицом к лицу с чудовищем, и его зубы вонзятся Темирбеку в лицо. И, тем не менее, против воли, Темирбек начал поворачивать голову. Пот лился с него ручьём, руки дрожали. Вот в поле зрения вошла стена дома, вот показался угол стола… И в тот же момент тяжёлая черная пятерня прикрыла Темирбеку глаза.

Очнулся он уже по другую сторону забора, задыхающийся, скрюченный и дрожащий, как лист. Там на Темирбека и наткнулся его отец – Мирза.

– Быстро домой, – сказал он, и мальчик понял, что Мирза идет к брату. Он хотел вскочить, схватить отца за руку и закричать: «Дада, не ходи! Не надо! Не ходи!», но не смог. Слова застряли глубоко в горле, Темирбек, как зачарованный, уставился в чёрный просвет между кустами, в глубине которого скрывался дом Хаси. Он подумал, что больше никогда не увидит своего отца, что тот в ловушке, и чудовище набросилось на него. Следовало позвать на помощь, но Темирбек словно застыл, и стоял бы ещё долго, если бы не услышал крик. Женский, отчаянный, истеричный. Откуда-то с той стороны. Крик перешёл в рыдания и тут же стих, смешавшись с другими звуками ночи. Почти шестым чувством Темирбек заметил в глубине прохода какое-то шевеление. Он спрятался за стволом дерева, по тропинке возвращался его отец. Мирза шагал быстро и уверенно…

Темирбек, решив, что отец пошёл домой, тоже решил убраться отсюда подобру-поздорову. Однако Мирзы дома не оказалось. Темирбек предусмотрительно ускользнул от расспросов матери и шмыгнул в кровать, однако заснуть, конечно, не смог. Он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, и перед глазами мальчика всё так же стояли колени дяди, похожие на черные закопчённые трубы.

Вдруг в доме стало неспокойно. Хлопнула дверь, в глубине заходили какие-то люди, повеяло сквозняком и отдалённым шумом. А потом всё стихло. Темирбек соскочил на пол и прокрался к двери. Почти сразу понял, что он один в доме. На столе ещё стоял неубранный ужин, а мать Темирбека куда-то пропала. Теперь любопытство и страх работали сообща, так что мальчик, не раздумывая, выбежал из дома. Он сразу услышал гул толпы, собравшейся посреди площади. Кто-то переругивался, многие злобно кричали, и было понятно, что это сцепились Гацуевы с Дарговыми.

Что происходит в центре толпы, разобрать было невозможно. Темирбек заметил собравшуюся в стороне группу ребятишек и направился туда. Один из мальчишек как раз выбрался с места событий и теперь взахлеб пересказывал остальным случившееся:

– А он подходит такой и – р-раз, вены перерезает, одним ударом. Прямо при всех. Оборачивается и говорит, мол, так будет с каждым Дарговым, который нарушит законы, дарованные нам Всевышним».

– Кто? Кто это? – спросил Темирбек, чуя неладное.

– Да отец твой. Убил Хасанбека Даргова. Подошёл и прямо посередине площади убил.

– А… – Темирбек сплюнул с независимым видом, подражая старшим ребятам. – Что эти Дарговы опять натворили?

– Хаси Гацуева убили, твоего дядю. Вот Мирза и отомстил за брата по законам кровной мести.

– Хаси?.. – Темирбек осёкся. И опять перед глазами предстали чёрные трубы ног. И маслянистая рука. Так вот в чём дело… Дарговы, во всём виноваты они. Как всегда. – Понятно, – сказал он.

– Говорят, Хасанбек был не виноват. Говорят, весь день в поле провёл. Семья его видела.

– Врут они все. Эти собаки всё что угодно скажут, лишь бы избежать наказания. Трусливые псы. – Все знали, что несколько дней назад Хасанбек поругался с Хаси (впрочем, с Хаси все ругались).

Не успел Темирбек вернуться домой, как бабка схватила его за руку и потянула за собой.

– Дарговы опять вывернутся, – проворчала она уже на улице. – Они всегда выворачиваются. Они только и делают, что ищут, как бы им честных людей обмануть. Знаешь, Темирбек, есть такая страна – Франция, – она неопределённо указала куда-то за речку. – Всё там хорошо было, правил ими мудрый совет старейшин. Но пришли люди, подобные Дарговым… И нет теперь Франции. Исчезла. Это назвали Великой французской революцией. Так-то».

Говоря это, бабка смешно и неловко произносила незнакомое слово «Франция», так что оно звучало у неё то как «Пранция», то как «Пуранция».

– А почему мы их тогда всех не убьём? – спросил Темирбек. – Надо же спасти от них мир. Нельзя же постоянно это терпеть.

– Настанет время, – старушка погладила внука по голове. – Всему свой черёд.

Он стоял и представлял себе, как однажды сам возьмёт в руки оружие и сделает этот мир прекрасным, и в нём больше не будет Великих французских революций…

Современному читателю такая вражда может показаться дикой, однако, чтобы понять людей того времени, – попробуйте поставить себя на их место. Представьте, что у вас нет телевизора, интернета, телефона, даже газет. У вас нет электричества, и каждую ночь всё вокруг вас погружается в кромешную тьму, наполненную только тишиной и ночными звуками. Вы слышите шум лесов, словно в них бродят титаны, и, приникнув ухом к земле, можете разобрать мерное дыхание гор. Кажется, что за пределами аула – бушует море хаоса, и только в домах, в кругу близких людей, сохраняются крошечные островки понятной, упорядоченной жизни и уюта.

В этот неизведанный мир, будто в космическое пространство, уходят пастухи со стадами, где-то неподалёку, как планеты, плавают в вакууме соседние аулы. Иногда старейшина уходит куда-то на далёкий совет. Он возвращается и приносит слухи. Где-то прошла война и глухой космос поглотил соседние островки цивилизации, и в любой момент это может повториться, может прийти много врагов, или мало и, если их будет чрезмерно, – никто уже не спасёт, и никто не узнает, почему они появились, откуда и зачем пришли. Вы просто были, существовали, а потом вас и ваших родных не станет, не станет вашего рода, не станет вашей земли. Мир пропадёт.

Религиозные представления средневековых людей только усиливали это ощущение изоляции, оторванности. «Наш мир – ничто, – говорила религия. – Лишь одно мгновение перед страшным судом и вечной загробной жизнью». И люди хотели быстрее проскочить это никчёмное недоразумение, именуемое жизнью, соблюсти все правила и потом с чистым сердцем шагнуть к вечному счастью.

Страх, напряжение перед неизвестностью были преобладающими ощущениями в отношениях между средневековым человеком и миром, это подталкивало фантазию людей, и они выдумывали самые невероятные истории и верили в них. В Баражое и окрестных аулах героем легенды стал Мирза Гацуев. Немногословный, крупный от природы, суровый и с неизменно веским словом. Говорили, отец Мирзы никогда не прощал никому даже мельчайшей провинности, был яростен и скор на расправу. Женившись, на следующее утро после свадьбы он узнал, что его жена съела так много мяса на ночь, что вынуждена была утром вычищать его из зубов. Он сразу же объявил ей, что она грязная женщина, и поэтому они больше не будут жить вместе. Он тотчас отвел жену к мулле и категорически потребовал развода. Однако его жена, будущая мать Мирзы, выступила перед муллой с объяснениями, и говорила так ярко и красноречиво, что мулла, до глубины души проникнувшись её речью, сказал, что сам на ней женится. От этого недолгого союза родился Мирза, соединивший в себе первобытную злобу отца и изворотливую красноречивость матери. Говорили, что у Мирзы с младенчества было пристрастие к свежей крови, и он пил её при каждом удобном случае, и что он – само воплощение Сатаны на земле, и чем отвратительнее и невероятнее звучали эти рассказы, тем больше в них верили люди.

Темирбек всегда трепетал перед своим отцом, что было достаточно распространено в Чечне, где уважение к старшим всегда оставалось основой культуры. Он никогда не видел, чтобы Мирза пил кровь, но никогда и не задумывался, сомневается ли он в правдивости историй об отце. Он принимал отца таким, как есть, не головой, а сердцем, убеждённый, что этого достаточно.

…Прошло ещё несколько лет, и из хрупкого ребёнка Темирбек превратился в юношу: ловкого, сильного, скорого на подъём. В нём уже отчётливо проявлялись черты отца, но была и отходчивость матери, поэтому Темирбек всегда был себе на уме – легко заводил друзей, хотя ни с кем чрезмерно не сближался. На него уже заглядывались девушки, и, хотя он не торопился жениться, не чувствуя особой привязанности ни к кому, было очевидно, что жену он найдёт себе быстро. Род Гацуевых процветал как никогда, так что юноши Гацуевы считались завидными женихами, независимо от достатка, потому что род поддерживал каждого.

О Дарговых, между тем, слухи не утихали. Теперь все знали, что этот род действительно расселился по разным аулам, и успешно продолжал торговлю, всё больше налаживая контакты с разными городами. Кавказская война подходила к концу, крепости, такие как Грозный, в первую очередь, постепенно превращались в центры торговли и промышленности.

Важными центрами цивилизации становились ярмарки, на которых крестьяне могли продать излишки продуктов, купить красивые ткани, оружие, кузнечный и сельскохозяйственный инвентарь. Обычно ярмарки проходили раз в год, по праздникам, на них съезжались торговцы со всей страны, выступали бродячие артисты, рассказывались последние новости, проводились состязания и игры.

На одну из таких ярмарок и собирались теперь жители Баражоя. Темирбека, как достигшего совершеннолетия, тоже решили взять с собой. Мать заставила его выучить наизусть список необходимых покупок, хотя, конечно, и понимала, что самому ему покупать ничего не придётся. Серьёзными делами займутся старшие, но Темирбеку тоже не следует расслабляться. Пускай наблюдает, мотает на ус.

Путешествие стало для Темирбека словно переходом в другой мир. Обоз быстро спустился с гор и через несколько дней уже был в равнинной части Чечни. Всё здесь казалось странным: поля, ровные как стол, завывающий ветер, так непохожий на тишину высокогорья, и низкое небо, будто придавливающее к земле, казалось, готовое расплющить. Постепенно вышли на проторённую дорогу. Когда-то по ней проходили войска, а теперь следовали торговые обозы. Один за другим, со всей округи.

Скоро показалась и крепость Грозный. Огромная, высоченная, каменная. Темирбек смотрел во все глаза: казалось, крепость восстала против природы, словно рукотворная скала.

Сначала Темирбек отыскал старшего товарища, который приезжал на ярмарку уже не первый раз и успел подружиться с местными. Вдвоем они отошли в сторону, и Темирбек сказал: «Я готов».

Товарищ скептически посмотрел на него и кивнул. Молча они прокрались между торговыми рядами и далее пошли спокойно, будто бы по каким-то своим делам. Остановились. Товарищ закурил.

– Стоит полубоком у ближайшего костра, – сказал он.

Темирбек повернул голову, будто бы наблюдая за птицами, а сам приметил рослого мускулистого парня. Всего нескольких мгновений было достаточно, чтобы запомнить его лицо.

– Он коня покупать приехал. Продавцом будешь, значит.

У Темирбека не было коня, но на ярмарке это не было проблемой, и они быстро нашли превосходного жеребца. Пришлось переплатить чуть ли не в полтора раза, но для Гацуевых некоторые вещи были важнее денег.

Темирбек выбрал место среди торговых рядов и принялся изображать из себя продавца. Желающих находилось много, но Темирбек ни на секунду не терял бдительности. Он зорко смотрел по сторонам и называл огромную цену, чуть ли не в пять раз больше, чем та, которую заплатил сам. Покупатели горячились, некоторые ругались и все просили снизить цену. Наконец, показался парень, которого Темирбек видел у костра. Он подошел к коню и спросил цену. На этот раз Темирбек назвал совершенно другую сумму, постаравшись, тем не менее, не опустить цену настолько, чтобы покупатель решил, что конь с изъяном. Хитрость удалась, и парень ничего не заподозрил. Темирбек закинул удочку:

– Как тебя зовут?

– Умар Даргов, – ответил парень. Это выглядело, как допрос, поэтому от волнения он даже не заметил, что не спросил имени собеседника, так что Темирбеку опять не пришлось врать.

– Идем, Умар.

Темирбек ещё вчера выбрал хорошее место, где можно было «отпраздновать» совершеннолетие. Там, за леском, даже если и окажутся случайные свидетели, Темирбек легко затеряется в толпе возле городских ворот, а наутро уедет назад в Баражой. Кто его найдет? Как?..

Умар пожал плечами, мол, пошли.

Темирбек шёл впереди, чтобы не выдать своего напряжения, словно демонстрируя, как он доверяет Даргову. У него ещё будет полно возможностей напасть. Или, может, просто пристрелить? Пистолет у него был с собой, специально и давно припасённый. Лучше, наверное, пристрелить. Противник был явно крупнее и старше. Шансов на победу в честном кинжальном бою было немного. Темирбек колебался. Но спешки не было. Имело смысл, как минимум, измотать противника, да и самому успокоиться.

И вдруг всё смешалось – конь, явно непривычный к обоим своим «владельцам», попал копытом в кротовую яму, заржал, дёрнулся и понёсся вскачь через поле. И Даргову, и Гацуеву не потребовалось и секунды, чтобы прийти в себя. Не сказав друг другу ни слова, они оба рванули следом.

Далеко конь ускакать не мог – вокруг были люди. Догнали его у дальних торговых рядов. Какой-то казак держал его и с неподдельным интересом рассматривал его зубы, ещё несколько казаков стояли в стороне. Всего человек семь и все при оружии. Темирбека с Умаром они заметили сразу.

Умар дал сигнал, чтобы Темирбек держался чуть позади. Они неспешно подошли к казакам.

Державший коня казак демонстративно не обращал на них внимания. Остальные повернулись к ребятам.

– Спасибо, что поймали нашего коня, – сказал Умар. – Он необъезженный. Еле догнали…

– Какого коня? – казак, наконец, обернулся. Остальные молчали. Темирбек отметил, что руки у всех казаков были свободны.

– Этого, – Умар указал на коня.

– А что с ним не так? – спросил казак и встал перед Умаром.

– Это мой конь, – просто сказал Умар.

– Твой? Нет, – казак засмеялся. – Твоего коня я видел. Он вот туда поскакал, – казак неопределённо махнул рукой в сторону. – Похож на этого, да. Я бы тоже спутал, – он повернулся к своим: – Вы видели? – Казаки молчали. – Мы все видели.

– Это не твой конь, – сказал Умар тихо. – Отдай его, очень тебя прошу. Не нужно чужого брать. Нехорошо.

– Ты что, не слышишь меня? – казак, наоборот, заговорил громче, наступая. – Это мой конь. У тебя есть доказательство, что он твой? Ты что, решил, что можешь так просто сюда прийти и потребовать чужого коня?

Теперь все схватились за оружие. Один Умар оставил свой кинжал на боку.

– Ты лгун, – сказал Умар. – Есть правда, и есть ложь. Всё очень просто, Аллах всё видит.

И тут сзади раздался спокойный голос:

– Как вас зовут, молодые люди?

Казаки разом притихли. Это на шум пришёл пожилой казак. Чеченское правило беспрекословного подчинения слову старшего вошло в быт многих народов, живущих рядом с Кавказом.

– Умар Даргов, – ответил Умар.

– Темирбек Гацуев, – вдруг решил сказать правду Темирбек. Он понял, что Умар услышал его, но он никак не выдал своего удивления.

– Это ваш конь? – спросил мужчина.

– Наш, – ответил Умар.

– Тогда, полагаю, вам следует его забрать.

– Мир вашему дому…

К оврагу шли молча. Умар по одну сторону от коня, Темирбек по другую. Темирбек понимал, что ещё может выстрелить. Он видел, что огнестрельного оружия у его врага не было. Но он не хотел стрелять. «Не так я хочу отпраздновать своё совершеннолетие, – подумал Темирбек. – Если я и умру сегодня, это будет достойная смерть, и убьёт меня достойный человек».

Подойдя к месту, Темирбек привязал коня, отложил пистолет. Оба вынули свои кинжалы.

«Он меня на целый пуд тяжелее, – подумал Темирбек. – Главное, чтобы не успел схватить. Главное, ударить первым, зацепить. Если схватит, то всё. Смерть».

Противники выжидающе закружили. Никто не торопился бить первым. Бьющий – раскрывается. Более юркий Темирбек мог легче уйти от удара, Умару же было легче выбить оружие. Клинч, удар. Второго и не понадобится.

Вдруг пронзительно крикнула какая-то птица. Это сработало сигналом, и оба бросились вперёд. Лезвия скрестились. Умар приналёг всем весом и тут же отбросил Темирбека назад. «Плохо, плохо, – мелькнуло в голове у Темирбека. – Совсем плохо, но ещё есть шанс». И тут он понял, что от удара у него отнялась рука. Теперь она висела плетью, паренек чувствовал её как сплошной комок боли. «Очень плохо, но…». Кинжал Умара резанул другую руку Темирбека. «Никаких «но». Вот теперь я труп…». Темирбек неловко метнулся в сторону и, сам не заметив, ударил противника правой. Лезвие задело Умару висок, и кровь хлынула ему на глаз. На несколько секунд бой прекратился. У Темирбека теперь были оба клинка, но он не мог ими воспользоваться, потому что раздробленное предплечье ныло так сильно, что Темирбек взвыл. Из-за безысходности этого воя его противник даже растерялся. Солёная кровь жгла глаз, и Умару казалось, будто ему сняли скальп. А в Темирбеке боль перешла в ярость. Ничего не соображая, он бросился на Умара, вцепился в него, и тут же понял, какую совершил глупость. Теперь он сам оказался в тисках. Тяжёлые руки железной хваткой сжали его горло, кровь заливалась в рот, и Темирбеку показалось, что сейчас он захлебнётся. Они повалились и покатились, и мир ушёл, и показался, и опять сменился, и в этом круговороте реальностей оставалась лишь одна неизменная вещь – тиски. Они сжимали Темирбека, всё крепче и крепче, так что трещали на шее кости, вылезали из орбит глаза и красная пелена застилала весь мир. Темирбек почувствовал, что он больше не хочет всего этого. Хватит с него. Он слабее, ему больше уже не нужно это никчемное тело. И тогда он увидел, как с небес к нему спускаются ангелы. У них были добрые лица, и они потянули Темирбека с собой, и Темирбек был рад пойти с ними. Исчезли тиски, стало легко дышать, мир очистился и осветился, потеплел и распахнулся. «Прими меня», – сказал этот новый святой мир. «Да», – ответил Темирбек.

И тут он очнулся. Он лежал на дне оврага, и Умар больше не душил его, потому что во время падения он угодил на торчащую ветку, и у него была проткнута шея. Тело Умара дергалось, кровь толчками выбулькивалась из раны, дыхание было прерывистым. В глазах Умара застыли недоумение и беспомощность…

Темирбек с трудом поднялся. Правая рука безжизненно повисла, словно палка. «Первая кровь», – отстранённо подумал он, взяв кинжал в левую руку, и ударил Умара.

Это был достойный бой, и Темирбек не хотел, чтобы его побеждённый враг мучился.

Так закончился ещё один важный эпизод в жизни Темирбека. После этого события дни будто ускорились, хотя всё двигалось своим чередом, согласно привычному распорядку. Неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом.

Пришли к некоему равновесию и отношения между семьями. Дарговы продолжали расширять свои торговые связи в стране и за её пределами, в то время как Гацуевы множили богатство родного Баражоя. Семьи всё чаще пересекались друг с другом, в конце концов, не было такого места, куда бы не занесло торговцев…

…Однажды Темирбек и такие же, как он, молодые ребята собрались на пустыре за аулом. Взяв палочку, он чертил на земле план, ребята сгрудились вокруг него. Слева река. Вот дорога. Мост.

– Вы двое, – кивнул он, – будете ждать сигнала. Здесь. – Он ткнул в точку на плане. – Ты, ты и ты, – ткнул в другое место, – ждёте здесь.

– Так не пойдёт, – заметил кто-то из слушателей. – Солнце будет в глаза бить. Стрельба начнется, и что? Порешим друг друга.

Темирбек смерил говорившего презрительным взглядом.

– А ты целься лучше, – мрачно процедил он сквозь зубы. Кто-то засмеялся. Темирбек вернулся к плану.

…В это время Дарговы были в Баражое. Они объезжали всю Чечню, чаще всего следуя от ярмарки к ярмарке, но периодически делали и крюки. Пропустить такой большой и богатый аул было бы глупо, конкретно в случае с Баражоем – это ещё демонстрировало бы страх, поэтому торговцы заехали специально. Товары здесь распродавались неплохо. Покупатели с продавцами смотрели друг на друга без излишней симпатии, но, в конце концов, хорошее отношение и не требовалось. День прошёл тихо, обе стороны демонстративно придерживались холодной вежливости и были предельно точны во взаимных расчётах. Никто не торговался.

К вечеру купцы свернули товары и отправились восвояси. Перед тем как остановиться на ночлег, они все же решили немного отъехать от аула. И эти предосторожности были не напрасны: вскоре они увидели на обочине дороги одинокую фигуру. Это был Темирбек. Он сидел на придорожном камне и поигрывал кинжалом. Место, где он сидел, было непростым. Именно здесь когда-то бились Лорс с Азаматом. Удобное место – легко спрятаться, издалека дорога не просматривается, рядом пересекались дороги, и многие были вынуждены здесь проезжать.

Купцы, конечно, сразу поняли, что парень уселся у дороги не просто так. Им бы остановиться, окликнуть его, подготовиться к обороне. Но, как всегда, недобрую службу оказала гордость. И обоз, не сбавляя хода, приблизился к сидевшему парню.

– Что, бежите, как всегда? – Темирбек повысил голос, потому что одновременно это было и сигналом.

Обоз остановился. Блеснули кинжалы и пистолеты. Дарговы рассыпались по сторонам, ожидая атаки, а трое самых высоких и крепких уже надвигались на Темирбека… Всё пошло не так, как было запланировано. Ветер унёс его голос, и товарищи не услышали поданный им знак. Они прятались слишком далеко, садящееся солнце било им прямо в глаза, и они толком не поняли, пора выходить из засады или нет. Осознав это в самый последний момент, Темирбек вдруг почувствовал, как на его лице появился хищный оскал. «Я даже представить не мог, каким прекрасным будет этот вечер! – подумал он. – Как же я люблю тебя – жизнь!».

Он выстрелил, тут же отбросил пистолет в сторону, понимая, что всё равно не успеет его перезарядить, вовремя выставил второй, чтобы отбить им лезвие кинжала, бросился в сторону от ответных выстрелов и укрылся за деревом. Вокруг щёлкали пули, а Темирбека прямо-таки распирало от накатывавших изнутри волн удовольствия. Не дожидаясь, пока закончится стрельба, он выскочил из укрытия и побежал прямо на превосходящего силами противника. Ржали от страха кони, кидаясь прямо через людей, расталкивая повозки. Одна из повозок загорелась, видимо, внутри была зажжённая лампа. Пожар перекинулся на остальные, и тогда все лошади разом бросились куда попало, будто сошли с ума. Всё смешалось, заволокло дымом, полетели куски материи. Со всех сторон стреляли, кто-то кого-то рубил, кто-то загорелся, словно факел, и будто призраки являлись из дыма фигуры то слева, то справа. Темирбек заметил на земле чей-то пистолет. Схватил его и в тот же момент заметил, как на него из облака дыма несется гигант с двумя кинжалами и с безумной ухмылкой на лице. Темирбек выстрелил, но это оказался конь, и он, падая, накрыл Темирбека своей тушей, забил копытами, разбивая камни в считанных сантиметрах от лица Темирбека. С трудом выбравшись из-под коня, он, подволакивая ногу, начал искать в этом аду врагов. Нужно было закончить начатое. Но Дарговы будто исчезли, и он никак не мог никого найти, блуждая в каком-то безграничном пространстве дыма, выстрелов и криков.

Темирбек поднял с земли чей-то пистолет и в сердцах с силой бросил его оземь. Подчиняясь невидимому року, пистолет, ударившись о землю, неожиданно выстрелил. Пуля попала Темирбеку прямо в сердце.

Так погиб Темирбек. Смертью настолько же странной, насколько странной была и его жизнь.

Глава 10. Сурхо Даргов (1864)

И вновь, под знаменем отваги,

Несётся сквозь столетья честь,

И вновь, под чёрным-чёрным флагом,

Грядёт очередная месть,

Как будто жизнь остановилась,

И будто чёрная дыра,

Пульсируя, опять открылась,

В бездонное нутро зовя сердца…

Творить и созидать, блаженно созерцать

Ты создан Богом, человек!

Но тягу к разрушенью не унять,

О человек, но как же так?!

О, сын Адама, как же так?!

Было бы весьма выигрышно для сюжета, если бы следующий герой повествования родился в тот же день, когда умер Темирбек. Таким образом продолжилась бы незримая цепочка, начавшаяся ещё с Азамата. И такое совпадение действительно могло быть. И это было бы символично, потому что Сурхо Даргов был полной противоположностью Темирбеку Гацуеву.

С самого рождения он был хрупким и робким, в отличие от дерзкого и бойкого Темирбека. Он родился в Грозном, в последние годы Кавказской войны, когда линия фронта отодвинулась далеко в глубокие высокогорные районы Кавказа. Отец Сурхо был мелким городским лавочником. Их предки покинули Баражой давно, и теперь считались коренными горожанами. И здесь, наверно, впервые в истории Чечни, традиционная власть старейшин немного сдала позиции. Как и в любой русской крепости, в Грозном квартировала царская армия, и у крепости был комендант. Для чеченцев это было не просто чем-то странным и диким, – для них это выглядело как нашествие другой цивилизации, следовавшей каким-то совершенно немыслимым законам.

Родители Сурхо принимали мир таким, какой он есть, со всеми его проявлениями, какими бы абсурдными они ни казались. Странная власть? Ну и что, главное ведь, что безопасно, тихо, есть работа, можно растить детей. Не разваливается каким-то чудом? Ну и слава Всевышнему…

Маленький Сурхо был несколько далёк от обычаев чеченцев, а о кровной мести он впервые услышал от своего дяди – Майербека.

Дядя жил в одном из аулов и приезжал в город от случая к случаю, а вместе с собой привозил истории. Как-то он приехал и сухо обронил: «Несколько лет назад мы отомстили Гацуевым».

– За что отомстили? – спросил Сурхо.

– За убийство. Смерть за смерть, – мрачно усмехнулся Майербек, и принялся рассказывать историю: – Жила в одном далеком ауле красавица Дагмара Даргова. Наших там было немного. У неё только старый отец, два брата – один совсем младенец, а второй подросток, только-только достигший совершеннолетия. А ещё у неё было пять сестер. Дагмара была самой красивой из всех. Многие приходили к ней свататься, но она всем отказывала. Несколько лет тому назад пришли в тот аул несколько Гацуевых. Не знаю, зачем. Было какое-то дело у них. И был среди них один по имени Була – сильный, смелый и наглый. Увидел он Дагмару и сказал ей, что она станет его женой, и что ему всё равно, что придётся ради этого сделать. Дагмара в ответ только презрительно фыркнула. Була обиделся, и тогда на защиту сестры встал её маленький брат и потребовал, чтобы Була убирался из их села. Завязалась драка, и Була легко справился со слабым противником. По поводу убийства собрался совет старейшин. Они определили, кто был убийца. На нас легла кровная месть. И месть совершилась быстрее, чем можно было ожидать, – Дагмара, не говоря ни слова, взяла пистолет отца, нашла Булу и застрелила его.

Кровная месть – это древний и уважаемый обычай. Нас с Гацуевыми связывает долгая вражда. Когда ты вырастешь, Сурхо, ты станешь сильным и ловким джигитом. И, может быть, когда-нибудь тебе тоже придётся отстаивать честь семьи, а при необходимости – отомстить за кровника. Запомни это.

Но стать сильным и ловким у Сурхо почему-то не получалось. Вместо этого он постоянно болел, и родители замучились водить его по врачам. Некоторые даже думали, что этот бледный ребёнок умрет, так и не повзрослев, однако он выкарабкался. Из-за вечных болезней он мало учился, но – и это было неожиданным для всех – оказался одним из самых успевающих учеников. В отличие от остального организма, не сильно радовавшего хозяина, голова Сурхо работала замечательно. Он быстро всё схватывал и вскоре даже начал просить дать ему учебники для старших классов. Более того, скоро и доктора, которые постоянно возились с ребёнком, начали замечать, что мальчик живо интересуется лекарствами и их инструментами. Таким образом, будущее Сурхо было определено, и по окончании школы он твёрдо заявил, что хочет быть врачом. Более того – хирургом, хочет спасать жизни людей. Родители, конечно, обрадовались, но и задумались – как? Чтобы учиться на хирурга, нужно было поступать в медицинский институт. Такого учебного заведения в Грозном не было. В конце концов, этот город ещё совсем недавно был обычной военной крепостью. Другое дело – Ставрополь-Кавказский. Этот город, считающийся «Вратами Кавказа», как и Грозный, вырос из пограничной крепости, однако скоро стал главным центром края. Там, как грибы, появлялись учебные и торговые учреждения. Однако переезд туда и, более того, оплата обучения сына, – были неподъёмными тратами для родителей Сурхо. Оставалось надеяться только на помощь большой семьи, и тогда в город приехал Майербек – человек, принимающий окончательное решение.

– Знаешь, насколько почётна работа хирурга? Как тяжело туда устроиться? Лучшие хирурги едут работать в Москву, в Петербург, к самим царям, – эти слова прозвучали, будто названия далёких планет.

Сурхо кивнул.

– Как ты думаешь… – продолжил неумолимый допрос Майербек. – Достоин ли ты? Ставрополь – русский город. Там всё построено на деньгах и связях. Нам придётся давать взятки, договариваться, становиться должниками. Но мы можем пойти на это, если оно того стоит, – его взгляд просто-таки пригвоздил паренька к стене. – Так вот, ты и скажи мне, оно того стоит?..

– Не знаю, – сказал Сурхо, не поднимая глаз. Он действительно не знал, сможет ли стать хорошим хирургом и когда-нибудь отплатить дяде за оказанную услугу. Он слышал, как слабо и тонко звучит его голос, но ничего не мог с этим поделать. Его будущее представало перед ним в сплошном тумане.

– Понятно, – заключил Майербек и вышел из комнаты.

Вскоре Сурхо услышал, как дядя в соседней комнате разговаривает с отцом. Он не слышал слов, но тон Майербека был грозным. «Он не мужчина», «не чеченец», «не джигит», «не жилец», «размазня» – чудилось в этом тоне. А в голосе отца слышались извиняющиеся, оправдывающиеся нотки, он заступался за сына, пытался защитить его от всех этих отношений между родами, от всевидящего ока семьи, от кинжалов и пистолетов. Он хотел, чтобы сын был счастлив, занимался любимым делом, приносил пользу людям.

Уходя, Майербек даже не взглянул на Сурхо.

Потом появились родители.

– Ты поедешь в Ставрополь, – сказали они. – Мы получили поддержку семьи.

Когда улеглась радость от этой новости, мать отвела Сурхо в сторонку и сказала: «Если тебе там будет тяжело, отыщешь нашу дальнюю родственницу. Она уже несколько лет живет в Ставрополе и всегда поможет. Её зовут Дагмара. Это та самая Дагмара, о которой рассказывал дядя Майербек».

Переезд прошёл без приключений. Царская власть пыталась наладить мирную жизнь на Кавказе, поэтому в институт охотно принимали смышлёных чеченцев, чтобы потом отправить их работать в дальние аулы. Жизнь показала, что обучить чеченца основам профессии – гораздо быстрее и легче, чем научить русского (и, тем более, не мусульманина) – местным обычаям. Сурхо приняли после несложного экзамена и тут же заселили в мужское общежитие при институте, да ещё и назначили неплохую стипендию, вполне достаточную, чтобы кое-как жить. Он подозревал, что во всём этом сыграла свою роль и протекция дяди, но как именно – не знал. Тейпы и роды» смутно представали в его воображении всесильной и загадочной силой. Другое дело – наука. Тут всё было просто, человек делился на органы, системы – кровеносную, нервную, пищеварительную. Работа системы могла нарушиться, и тогда врач брался её чинить. Толком непознанными оставались только голова и сердце, в глубине которых где-то жила таинственная душа.

О Дагмаре Сурхо вспоминал не раз, но заходить к ней без надобности он постеснялся. В его воображении она представлялась суровой и крупной женщиной, которая вряд ли одобрит, если он вдруг заявится к ней без всякой причины. Однако, в конце концов, такая необходимость возникла – Сурхо написал родным письмо и не знал, как его переслать. Он не очень-то доверял обычной почтовой службе: ходили слухи, что письма постоянно терялись, либо их вскрывали, и к адресату они доставлялись чуть ли не порванными и со следами от чиновничьих пальцев. Можно было бы передать письмо с кем-нибудь из Дарговых, но они в гости не заезжали, так что спросить у Дагмары – оказалось самым логичным.

Сурхо долго откладывал этот визит на потом. Они, конечно, были родственниками, но настолько дальними, что это больше походило на вторжение в дом незнакомой девушки – поступок для чеченца совершенно немыслимый. Сурхо долго думал, должен ли он принести Дагмаре гостинец? Или, может быть, цветы?.. Впрочем, нет, точно не цветы, это не то, нет… Наконец, он решил купить в подарок косынку. Если вдруг возникнет неловкая ситуация, он скажет, что нёс подарок знакомой… или сокурснице?.. Тоже неловко… В общем, он решил, что как-нибудь выкрутится.

Дагмара снимала полуподвальную комнату в трехэтажном многоквартирном доме, и вскоре Сурхо уже стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу. Дверь открыла миниатюрная черноволосая девушка, вначале, в полутьме прихожей, показавшаяся Сурхо старушкой из-за шали, в которую она куталась. Не сказав ни слова, даже не поприветствовав, она развернулась и пошла куда-то вглубь, оставив перед гостем открытую дверь. Сурхо вошел, пробрался через узкий коридорчик, едва протиснувшись между шкафом и какими-то вёдрами, и оказался в маленькой комнатке. Крошечное окно едва освещало помещение. Почти всё свободное пространство занимали кровать и тумбочка. И та, и другая были завалены одеждой и кусками ткани. На небольшом пустом пространстве стояла табуретка, на которую девушка указала жестом, предлагая сесть. Сама она присела на краешек кровати и тут же склонилась над каким-то рукоделием.

– Положите сюда, – она показала на подоконник.

– Что? – спросил Сурхо.

– Ну, что там у вас, – она бросила взгляд на платок, который он принёс. – Послезавтра будет готово.

Только теперь Сурхо понял, что к чему. Он смотрел, как она принялась орудовать иголкой. Дагмара работала швеёй и решила, что к ней пришёл очередной клиент.

Наблюдая за движением её пальцев, освещаемых мерцанием солнечного зайчика, Сурхо поймал себя на мысли, что она больше не кажется ему старой. Это были гибкие и ловкие движения молодой девушки. Под накидкой чувствовалась жизнь, чувствовалась нерастраченная и свежая энергия, которую хотелось выпустить в поле, а не держать в этой каменной клетке. И совершенно невозможно было представить, как в этих пальцах мог оказаться пистолет.

– Вы… Дагмара Даргова? – спросил Сурхо.

– Да, – она подняла голову, не понимая, к чему этот вопрос. – А в чем дело? – только теперь она впервые всмотрелась в лицо гостя.

Сурхо объяснил, кто он и зачем явился. (Про платок он решил не упоминать, просто незаметно положил его на подоконник, как она и просила.) Дагмара всплеснула руками, забегала, тут же налила чаю, принялась извиняться за беспорядок, пошли вопросы о жизни, о семье, об учёбе. Сурхо некстати спросил, почему она переехала в город, и тут же прикусил язык, сообразив, что этот вопрос касается истории с кровной местью. Дагмара мгновенно перехватила его замешательство.

– Вижу, мою историю вы знаете, – сказала она и снова склонилась над шитьём, будто бы пряча в нём руки.

– И как тебе здесь? – спросил он, чтобы сменить тему, и тут же подумал, что опять выбрал не лучший вариант.

– Знаешь, ко всему можно привыкнуть, – она улыбнулась.

Разговаривая с Дагмарой за чаем в её каморке, Сурхо ощутил, что постепенно погружается в какое-то домашнее тепло, будто они были не дальними родственниками, а, скорее, близкими соседями или друзьями. Всё-таки он скучал по дому…

Он передал письмо и долго прощался, никак не мог уйти, потому что Дагмара удерживала его, расспрашивая, каких вещей у него нет, и тут же выуживала нужное из кучи одежды. Напоследок она настойчиво попросила, нет – даже потребовала, чтобы он не забывал её, и заходил ещё, узнать, дошло ли письмо и пришёл ли ответ, и мало ли что ещё потребуется… Да и просто посидеть, поговорить…

Сурхо заходил не слишком часто. Он понимал, что Дагмара завалена работой, и не хотел ей докучать. Он слишком ценил эти маленькие обрывки «домашней» жизни, чтобы разбрасываться ими как попало. И каждый раз, разговаривая с этой маленькой упорной сосредоточенной девушкой, он всё так же, как и в первый день, никак не мог поверить, что она способна убить человека.

Шло время. Учёба подходила к концу. Сурхо успешно сдавал все экзамены, но впереди было самое сложное – хирургическая практика. Хирурги всегда были элитой медицины, от них требовались идеальная выдержка, аккуратность, умение молниеносно принимать решения и обширные знания. И именно в эту касту метил Сурхо. Он знал, что хирурга никогда не направят в небольшое селение. Скорее всего, его будет ждать престижная работа в частной клинике. Возможно, он даже уедет из России, потому что для него будет открыт весь мир. Но главным для Сурхо были не слава и богатство, а исполнение его детской мечты… Впрочем, кого он обманывает… От славы и богатства он тоже не отказался бы.

За несколько дней до своей первой операции Сурхо зашёл к Дагмаре.

Ему повезло, и у неё было немного работы, так что, обычно несколько отстранённая, на этот раз девушка вела себя более свободно, в то время как он сам от постоянного напряжения последних недель пребывал в некоем взвешенном состоянии.

Дагмара вдруг начала ощупывать его одежду. Сначала девушка оказалась прямо перед ним, потом нырнула куда-то вниз, зашуршала сбоку. Потом скомандовала: «Снимай!».

– Что?

– Пальто. Давай быстро, пока я не передумала.

Сурхо понял, что она нашла-таки прорехи, которыми он, к своему стыду, не занялся сам в горячке экзаменов. Пришлось подчиниться.

Дагмара уже работала иголкой, что-то закалывала, рылась в поисках подходящих ниток, и снова была везде сразу, так что Сурхо даже не успевал за ней поворачиваться.

– Ничего себе! – только и смог сказать он. – Вот стану хирургом и возьму тебя к себе ассистентом.

– Ну-ну, – она перекусывала нитку, и Сурхо не смог разобрать, была ли в её голосе усмешка.

– Правда, – добавил он. – У меня послезавтра первая операция. Она всё решит.

Повисла тишина. Дагмара закончила работу и спросила, не теряя покровительственного тона: – Где ты живешь? – Сурхо назвал адрес.– Я зайду, приготовлю ужин. А то помрёшь ещё с голоду, к кому я ассистенткой пойду?

Для чеченцев такая забота, даже со стороны самых дальних родственников, была вещью достаточно распространённой и совершенно понятной. Это входило в обширный кодекс неписаных правил чеченцев. И, тем не менее, Сурхо почувствовал себя неудобно, будто во всём этом был ещё какой-то скрытый, неправильный смысл.

Впрочем, все мысли Сурхо были заняты предстоящей операцией.

…Операция прошла удачно. Недавнему студенту, конечно, не доверили поначалу ничего серьёзного, и смерть пациенту не угрожала, но Сурхо и сам знал, что всё сделал хорошо. Решение относительно его будущего ещё не было принято, но он уже понимал, что удача улыбнулась ему. Домой Сурхо возвращался с чувством совершенного удовлетворения. Он размышлял, что бы купить. Может, свежего хлеба? Однако вместо того он нарвал цветов, толком не осознавая, зачем. Сурхо не хотелось ни о чём думать, ему казалось, будто он выбрался из парилки после многочасового сидения и нырнул в холодный пруд. Как всё-таки, хорошо, что у него был человек, который ждал его дома. Все эти мысли и ощущения делали сейчас Сурхо счастливым.

Он дошёл до дома, открыл дверь и застыл от неожиданности.

На пороге стоял Майербек, и Сурхо на мгновение показалось, что у него начались галлюцинации от перенапряжения. Но это было реальностью. Майербек посмотрел на племянника, потом на цветы, потом снова на племянника.

– Заходи, – широко улыбнулся он.

Внутри Сурхо встретили накрытый стол и куча народа. По обычаю – все встали навстречу гостю. Мимо проносилась Дагмара, с какой-то невероятной скоростью курсируя между кухней и комнатой. Только сейчас Сурхо вспомнил, что он сам написал родственникам, когда у него будут экзамены. Так что не было ничего удивительного в том, что они решили собраться и поддержать его. Дагмару они знали, так что её присутствие здесь не несло в себе ничего предосудительного.

Обняв каждого родственника, Сурхо, с разрешения Майербека, сел за стол. А там уже вовсю шел мужской разговор. Говорили про лошадей, торговлю и политику. Кто-то вспомнил своего деда, который мог пройти на руках десять километров, от аула до аула, и тогда все принялись делиться историями про своих знаменитых предков. Майербек даже вытащил красивый кинжал, чтобы продемонстрировать, какое оружие ковал брат его прадеда, ему завидовали даже кубачинцы. Все по очереди начали рассматривать кинжал, восторженно цокали языками, а Сурхо чувствовал невероятную скуку. Ему хотелось подумать о прошедшей операции, мысленно разобрать все её детали.

– Сурхо, – сказал Майербек. – Что ты молчишь? Расскажи и ты что-нибудь про своих дедов и прадедов.

Сурхо очнулся, и только сейчас понял, что все замолкли и смотрят на него.

– Простите, я… у меня был очень сложный день, – пробормотал он.

– Ну, ты хотя бы не забыл, как зовут твоего прадеда? – усмехнулся Майербек.

– Кажется… Усман? – задумался Сурхо.

Он понял, что настроение за столом совершенно изменилось. Он чувствовал, что теперь от присутствующих исходит удивление, смешанное с враждебностью.

– Дагмара! – позвал Майербек. – Как зовут твоего деда?

– Казбек, – ответила она, не задумываясь.

– А деда твоего деда?

– Якуб.

– А сколько братьев было у Якуба?

– Трое: Дудар, Дукуз и Зака.

– Даже Дагмара знает, – заключил Майербек. – Чем ты тут вообще занимался все эти годы? Надо чаще к тебе заезжать, а то ты того и гляди забудешь, из какого ты тейпа.

Все засмеялись, напряжённо и неловко, и разговор продолжился, но теперь Сурхо чувствовал, что всем неудобно, и общение обходит его стороной. Сурхо и раньше знал, что его родные невысокого мнения о нём, но с таким открытым молчаливым презрением он сталкивался впервые. И всё это – при Дагмаре.

Вскоре гости начали расходиться, последним уходил Майербек. Он усадил Сурхо за стол и заставил его под диктовку записать имена семерых предков.

– Как минимум семерых ты помнить должен. Приду – проверю, чтобы от языка отлетало, – строго сказал он.

«Ты мне указываешь, что делать, а сам даже писать не умеешь», – подумал Сурхо, но вслух сказал:

– Да, дядя.

– Ты с директором вашего института познакомился? – Майербек быстро переменил тему.

– Нет. Зачем?

– Как же ты глуп, – Майербек покачал головой. – Познакомься. Сделай ему подарок, или его жене, хуже не будет. Понял?

– Да у меня и денег-то нет, чтобы такие подарки делать директору, – попытался сопротивляться Сурхо.

– На, – Майербек протянул несколько смятых купюр. – И запомни – власть нужно знать в лицо, иначе далеко не продвинешься, это тебе понятно?

– Да, – Сурхо склонил голову, хотя был совершенно не согласен с последним утверждением.

– Мы вообще-то по делу приехали. Слышал когда-нибудь о Темирбеке Гацуеве? Есть такой бешеный пес. Нам нужен Темирбек. Говорят, что он умер, а мы думаем – прячут его в Ставрополе. Но мы его найдём. Ты держи ухо востро, мало ли где столкнёшься с ним, – Майербек смерил Сурхо презрительным взглядом. – Впрочем, чего от тебя ждать? Не помри хотя бы от страха, – усмехнулся он.

Эта усмешка стала для Сурхо последней каплей. Он протянул дяде деньги:

– Спасибо, я сам.

– Сам? – Майербек снова усмехнулся. – Ну, давай…

Однако дарить подарки директору не понадобилось. Он сам зашёл к Сурхо познакомиться. Оказалось, что результаты Сурхо были лучшими на всём курсе. Взять к себе блестящего студента с золотыми руками хотели сразу несколько клиник, и даже одна в Петербурге. Подумав, Сурхо отказываться не стал, но и принимать окончательное решение не торопился, решив для начала поездить и приглядеться.

Из поездки он вернулся будто бы разом повзрослевшим, как всегда происходит с мужчиной, когда он поднимает голову от мелких бытовых проблем и оглядывает свою жизнь от горизонта до горизонта. Теперь Сурхо чувствовал в себе несгибаемый стержень, потому что он знал, как он будет жить дальше. Решение его было четким и ясным – остаться в Ставрополе и работать в городской больнице. Как ни удивительны были дворцы столицы, а только здесь, на пересечении кавказских культур, Сурхо чувствовал себя дома. Но он высказал руководству больницы свою просьбу – ассистентку он выберет себе сам.

К радости Сурхо, Дагмара быстро схватывала необходимые навыки. Она и раньше много расспрашивала его о работе, и теперь оказалось, что её вопросы не были праздным любопытством. Она моментально запоминала всё до малейшей детали, и скоро стала для Сурхо бесценным помощником, легко угадывая все мелочи, которые постоянно вылетали из головы молодого рассеянного хирурга. В её энтузиазме Сурхо видел то, чего не хватало ему самому. Он всегда чем-то жертвовал, недостаточно общался с семьей, с трудом находил друзей и часто «выпадал» из общего разговора, уходя в свои мысли. Дагмара же, казалось, успевала везде, умная, красивая, ловкая, аккуратная. Сурхо иногда ловил себя на беззлобной зависти к этой девушке. «Она достойна большего, лучшего…», думал он и всегда не договаривал эту мысль до конца: «…лучшего, чем я».

Так получилось, что жизнь сама договорила эту фразу за него.

В один из дней Сурхо заметил, что Дагмара особенно задумчива. Бумаги на столе лежали в беспорядке, и она даже не подняла голову, когда он вошёл, что было совсем из ряда вон выходящим.

– У тебя что-то случилось? – спросил Сурхо за обедом.

– Письмо пришло от родных, – она сказала это, смотря в пол.

– Надеюсь, ничего плохого не произошло? – встревожился он.

– Нет-нет, ничего плохого… – она чуть встрепенулась: – …Но, похоже, мне придётся уехать из города.

– Надолго?

– Навсегда…

– Навсегда? Почему?

– Родители договорились по поводу моего замужества.

– Ты его знаешь? – спросил Сурхо.

– Нет. Но пишут, что он хороший человек.

– Хочешь за него замуж?

Дагмара не ответила.

– Тогда не выходи за него. Выходи за меня, – вдруг сказал Сурхо. Он хотел сказать, что любит её, но в чеченском языке нет такого выражения, да и не принято это было. – Будем жить здесь. Разве тебе здесь плохо? Я тебя никому в обиду не дам.

– Ты сам знаешь, что это невозможно. Там уже обо всём договорились… Мы с тобой даже не успеем получить согласие родителей.

– Успеем! Я пошлю срочное письмо в Грозный. Я им столько писал о тебе, конечно же, они дадут согласие!

– Нет. Мне нужно уезжать уже завтра. Всё решено.

– Завтра… – Сурхо будто ударили по лицу.

Он вдруг понял, что давным-давно мог сам сделать это предложение, но не торопился, потому что, как обычно, думал только о работе. Он слишком привык к тому, что все важные события происходят только на работе. А Дагмара просто была рядом. Она была счастлива, и он был счастлив, и этого было достаточно. Только теперь Сурхо понял, как он ошибался. Но было уже поздно.

А на следующее утро, когда Дагмара, собрав вещи, вышла из дома, дорогу ей преградили друзья Сурхо. Их было пятеро, не выспавшиеся (наверно, караулили всю ночь) – двое чеченцев, трое русских, и видно было, как неловко они себя чувствуют в этой ситуации.

– Дагмара, – один вышел вперёд и указал на красивую карету. – Мы вас подвезём. Быстрее будет.

Дагмара заколебалась. Она поняла, что происходит. Её хотели украсть. Кража невесты – единственный способ, позволяющий, по кавказским обычаям, жениться в обход разрешения родителей. Конечно, невеста могла и не дать согласия на похищение, и тогда особо ретивые женихи шли на невероятные уловки, на помощь приходили родственники… И тогда кража могла затянуться. Рассказывали истории, что такие «свадьбы» приводили даже к кровопролитию. Однако в городах такое случалось редко.

– Не слишком ли много сопровождающих? – Дагмара не знала, следует ли ей бояться. – А если я скажу, что хочу пойти своей дорогой? Что вы сделаете тогда? Попробуете схватить меня силой? – она засмеялась.

Ребята переглянулись. Было видно, что они и сами обсуждали этот вопрос. Задание от Сурхо они получили явно впопыхах, времени разбираться не было.

Ей ответил русский парень, тоже хирург, которого Дагмара хорошо знала.

– А мы скажем… – он поправил очки, – …что проспали. Могут же люди проспать, в конце концов?

Остальные закивали, и наступило молчание. Все ждали, что Дагмара скажет.

Она задумалась. Конечно, она скучала по родному селу, по родителям, но… Она впервые задумалась о Сурхо как о муже. Ничего не сходилось. И тогда, чтобы, наконец, принять какое-то решение, она положилась на интуицию. Будь что будет!

Тем временем Сурхо казалось, что он прождал уже несколько лет. Эта ночь тянулась для него бесконечно. Спать он не мог. Всё в доме было готово к церемонии, он даже успел договориться с муллой, чтобы тот подъехал по первому зову (к счастью, сын муллы когда-то был его пациентом). Оставалось только самое главное. «Плохой из меня всё-таки похититель, – думал Сурхо. – Ну, а что оставалось? Нельзя же было просто отпустить её! Надеюсь, ребята не обидят её как-нибудь, случайно… Но нужен ли я ей? Небось, из жалости только со мной возилась…»

Тут он увидел одинокого всадника, несущегося во весь опор. Это был один из его друзей.

– Ну что? Ну как? – Сурхо бросился к нему.

Тот спешился, отряхнулся от пыли, положил руку на плечо Сурхо и сказал коротко:

– Едут.

Свадьбу сыграли быстро и тихо, разрешение от родителей получили, хоть и с опозданием, и, кажется, другой жених (имя которого так и не узнали) даже не обиделся, а если и обиделся, то никак это не выразил. Молодые зажили спокойной и привычной жизнью, словно были вместе всегда.

…Жизнь шла своим чередом, не прошло и десяти лет, как Сурхо понял, что к нему на операцию всегда стоит большая очередь. Хирургические операции в мирное время были редкостью, стоили больших денег и часто заканчивались смертью. Ещё не были изобретены антибиотики и анестезия, но хуже всего было то, что не было диагностической аппаратуры. Не имея даже рентгена, врачу приходилось полностью полагаться на опыт, интуицию и свои ощущения. В такой ситуации отличие хорошего врача от лучшего – было разительным, и богатые люди были готовы ехать через полмира ради операции у нужного специалиста. Чего не сделаешь, когда на кону стоит жизнь!

Вскоре у Сурхо появились ученики. Теперь он чувствовал себя на вершине мира.

Чувство это было обманчиво, и однажды Сурхо понял – насколько. Всё началось, когда в Ставрополь в очередной раз прибыл Майербек. Дела требовали от него срочного вмешательства, и Майербек вынужден был почти целый день провести в дороге, поэтому, когда он прибыл в город, то и он сам, и его конь – оба сильно выдохлись. Майербек остановился у трактира, чтобы немного перекусить, и тут его конь неожиданно споткнулся. Майербек неловко спешился, чем заслужил взрыв смеха и поток издевательских шуток от нетрезвой компании, выходящей из кабака. Особо усердствовал заводила – мускулистый веснушчатый дылда.

Как бы Майербек ни устал, но оскорблений он пропустить мимо ушей не мог. Он направился прямо к компании, невзирая на то, что обидчиков было человек пятнадцать. Они, конечно, это понимали и тут же принялись петушиться: «Что?! Драться хочешь?! Ну, давай, давай! Иди откуда пришёл!»

Майербек в ответ не сказал ни слова. Он просто стоял в центре этой беснующейся толпы, озираясь по сторонам, а потом вдруг выхватил кинжал и, прежде чем кто-либо успел среагировать, – рубанул дылду. Брызнула кровь, раненый противник закричал, хватаясь за бок. Вокруг Майербека сразу освободилось пространство. «Ещё желающие есть?» – спросил он, поводя кинжалом вокруг себя.

Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не подоспела полиция. Майербек оказался в кутузке, пострадавшие и свидетели (всё из той же компании) все как один говорили, что он был нетрезв и набросился ни с того ни с сего. Майербеку в лучшем случае светила каторга.

На следующий день эту историю узнала Дагмара, а от неё – Сурхо. Дагмара знала, что у её мужа плохие отношения с дядей и не хотела настаивать на вмешательстве, но было и так понятно – нужно как-то помочь, других Дарговых в городе не было. Либо Сурхо что-то сделает, либо Майербек отправится в Сибирь до конца жизни.

Сурхо удалось встретиться с начальником уездной полиции. Они уже были мельком знакомы (губернатор не раз приглашал чету Дарговых к себе на приёмы), поэтому добиться встречи было не слишком сложно.

– Чем могу быть полезен? – спросил начальник.

– Я хотел бы поговорить с вами о моем дяде, которого вчера взяли под стражу, – Сурхо сразу перешёл к делу.

– Да. Нападение с холодным оружием среди бела дня, да ещё при многих свидетелях. Непростая ситуация.

– Я хорошо знаю Майербека. Он никогда не напал бы на человека без причины. Что бы вы сделали, если бы кто-то оскорбил ваших родных?

Собеседник не ответил. Он сам был горцем и понимал, что сделал бы то же самое.

– Свидетели утверждают обратное, – развёл он руками. – Боюсь, что ничем не смогу помочь.

Тогда Сурхо положил на стол пачку банкнот. Это были все его сбережения.

– Это поможет справедливости восторжествовать?

Сумма полицейского не впечатлила. От такой известной личности, как Сурхо Даргов, он ждал большего.

– Всё очень-очень сложно, – покачал он головой.

И тогда Сурхо взяла злость.

– Либо вы отпускаете моего дядю прямо сейчас, либо я иду к губернатору и ставлю перед ним выбор – или вы, или я. И тогда Майербека отпустит уже кто-то другой. И молитесь, чтобы он потом не нашёл уже вас.

Полицейский побледнел. Угроза была высказана прямо в лицо. И она была совершенно реальной. Уж чеченцев-то он знал.

Сурхо не стал ждать его ответа. Он встал и вышел, оставив деньги лежать на столе.

Вечером Дагмара сообщила, что Майербека выпустили, обязав больше не показываться в Ставрополе, и он уехал в неизвестном направлении.

– Как ты этого добился? – спросила она. – Что ты сделал?

– Я проделал отвратительные вещи, – ответил Сурхо и рассказал ей обо всём. – Взятка, угрозы, шантаж, ложь. Я чудовище, – он закрыл голову руками.

– Ты всё сделал правильно! Он для тебя родной человек, неужели ты этого не понимаешь?

Сурхо посмотрел на жену. Он хотел что-то сказать в ответ, но не смог найти нужных слов. И потому сказал коротко:

– Не знаю…

…Прошло почти десять лет. Их отношение друг к другу, и до брака, и в браке, всегда было трепетным и осторожным. Каждый из них относился к другому как к драгоценности, хрупкой и невесомой, и именно это делало семейную жизнь для обоих такой уютной и желанной. Вскоре эти отношения стали ещё крепче – у них родился сын.

Шли годы. Ещё ничто не предвещало потрясений начала двадцатого века. Император Александр Третий проводил в стране одну реформу за другой: нормированный рабочий день, ужесточение контроля над предприятиями и учреждениями. Росли ряды бюрократии, в это движение был втянут и Сурхо. Он всё реже делал операции своими руками, всё больше времени проводил за письменным столом, уговаривая себя (возможно, зря) что так он приносит значительно больше пользы. И именно в это время совершенно случайно ему в руки попали документы о переписи населения Грозного 1856 года. Из этих документов он с удивлением узнал, что у него есть старший брат. Или – был?..

Это открытие совершенно выбило Сурхо из колеи. Он смутно вспоминал, что когда-то видел на старых фотографиях странного ребёнка, и некоторые его детские вещи будто бы хранили на себе призрачный запах чужого прикосновения. Но куда делся этот ребёнок? Почему он никогда о нём не слышал? Тайна невидимого старшего брата совершенно захватила Сурхо, и он приложил все силы, чтобы узнать хоть что-то. И это ему удалось: старший брат был убит незадолго до рождения Сурхо, во время того самого нападения Темирбека на торговый обоз Дарговых. Поэтому родители и скрывали всё от него, сначала – уберегая маленького ребёнка от кровавого долга, а потом, когда Сурхо вырос, – уже просто потому, что никто не верил, что он способен на месть. Теперь Сурхо понял, почему к нему всегда относились с презрением. Он должен был исполнить долг – но не мог. И они все это знали.

Кроме Дагмары. Сурхо задумался: должен ли он рассказать ей? Что она скажет в ответ?

И тогда Сурхо поставил вопрос иначе: а зачем ей это рассказывать? Разве он скрывает какую-то подлость? Да и вообще, разве он что-то скрывает? Если Дагмара спросит, или зайдёт разговор, он расскажет. В чём тут его вина? А без причины касаться этого вопроса он не хотел. На том и успокоился.

Однако Сурхо написал письмо Майербеку, в котором подробно расспросил дядю о брате и Темирбеке. Ответ пришёл быстро, он был сухим, конкретным и поразил Сурхо в самое сердце.

Майербек сообщил, что Темирбека они так и не нашли. Есть подозрение, что он всё ещё прячется где-то уже более сорока лет, хотя Гацуевы упорно твердят, что он мёртв. Также Майербек предостерегал Сурхо: по его словам, Темирбек был человеком особой кровожадности. «Запомни, нет такой подлости, на которую человек не пойдёт из страха, – писал Майербек. – Остерегайся людей, которые боятся тебя, потому что за все их страхи будешь расплачиваться ты. А Темирбек – многие годы живет в страхе перед всеми».

В любом случае, толком обдумать прочитанное Сурхо не успел. Жизнь вдруг стремительно сорвалась с цепи и понесла его вперёд.

…Уже спустя многие годы Сурхо решил вернуться к хирургической практике и переехать в село. Он твёрдо знал, что так будет лучше для жены, которая всегда хотела жить за городом, для него самого, для сына, для всех. Селение, которое он выбрал, расположилось на удобном пересечении путей, не слишком далеко от города, так что он всегда мог за пару часов добраться до библиотеки или театра, и не слишком близко, так что он чувствовал умиротворённое спокойствие лесов Кавказа. Здесь уже давно жили несколько друзей Сурхо, и они не раз звали его к себе. По большому счету, он и сам ждал некоего переломного момента, когда можно будет сказать «всё» и уехать. И вот этот момент наступил.

Сурхо и его семью встретили обустроенный дом и хозяйство, друзья, радушные соседи, давным-давно наслушавшиеся историй о нём, шум ветра, шелест деревьев и блеяние коз.

Только после переезда он ощутил себя окончательно и непоправимо счастливым, словно раскрылись крылья. Ушли в прошлое суматоха и нервотрёпка. В новом доме он просто жил, как умел, и этого было более чем достаточно.

Именно в этом состоянии он вступил в ту пору жизни, когда взрослый мужчина постепенно превращается в пожилого человека, и уже больше не хочет достигать ничего нового, совершенно удовлетворённый достигнутым.

Так он прожил восемь лет, до тех пор, пока в один из обычных дней на операционном столе Сурхо не оказался особенный пациент.

Это был семидесятилетний старик, совершенно седой и страшно сгорбленный, будто бы мир непрерывно давил на него всю жизнь многотонной глыбой. Тело старика покрывали следы от множества ран – колотых, резаных и огнестрельных. Эти шрамы были свидетельством того, что когда-то старик был отважным воином, у него в глазах, где-то в самой глубине, до сих пор тлели угольки былого пламени. Но самая страшная рана зияла у него на груди, у самого сердца. Это рана была пулевая, застарелая, чёрная, пустившая жуткие корни-полипы по всему телу. Она будто в железных тисках держала грудь старика, отдаваясь болью при каждом его движении.

Старика нашли на дороге, недалеко от селения. Никто не знал, куда он шёл, откуда и зачем. Он был в таком тяжёлом состоянии, что разумнее было бы дождаться конца, а потом похоронить. Просто потому, что уже никто не способен был облегчить его страдания. Но все знали, что рядом живёт хороший врач – Сурхо.

Когда старика готовили к операции, один из друзей Сурхо – его лучший друг ещё с институтских времен – сказал: «Я его знаю. Этот дед у меня по соседству жил, через стенку». И принялся рассказывать: «Он снимал маленькую комнатку и почти не выходил из неё. Не знаю, чем он занимался и на что жил. Он всегда был таким скрюченным, и кашлял так, что у меня стёкла дрожали. Бедный он был, в одной и той же одежде ходил. Ни с кем не общался, я думаю, если бы умер, и через десять лет никто не вспомнил бы о нём. Жалко его было, конечно, я хотел как-то ему помочь, но он принялся браниться, хрипел, потому что кричать не мог, потом чуть не задохнулся от кашля. Никто из соседей его не любил. Как же его звали… А, Темирбеком. Темирбек Гацуев он».

Сурхо будто ударили со всего размаху.

– Ты уверен? Ты точно уверен, что его так зовут?

– Ну да. Он же всю жизнь был моим соседом. А ты что, с ним знаком?

Сурхо посмотрел на Темирбека. Глаза у Гацуева были приоткрыты, пальцы на руке дергались, и было непонятно, видит ли он Сурхо, или бредит.

– Нет, – сказал он. – Давайте, готовьте всё особенно тщательно. Я собираюсь его спасти.

– Ну, удачи, – товарищ присвистнул с некоторым восхищением. – Если кто-то во всём мире и может, так только ты.

Итак, на операционном столе у Сурхо лежал его кровный враг. Убийца его старшего брата. Человек, которого следовало бы убить.

Но сейчас всё это было не важно. Сейчас Сурхо не был Дарговым, не был чеченцем, не был даже человеком. Он был врачом, был механизмом, волей, импульсом, живым воплощением высшей миссии Творца. И меньше всего на свете он мог бы предать эту миссию ради каких-то мирских дрязгов.

Ещё никогда в жизни он не вёл такого тяжёлого боя со смертью. Операция шла несколько часов, в течение которых Сурхо ни на шаг не отходил от операционного стола. Четырежды менялись его помощники, но сам он не сдавался, и, наконец, его труды были вознаграждены – он вытащил из груди старика пулю. Заржавевшая, гнилая, чёрная, с рваными обугленными краями, именно она раздирала Темирбека изнутри, беспощадно карая его за каждый вздох, каждый шаг, каждую мысль. Она настолько основательно прижилась в его теле, что уже словно стала новым органом, и, даже будучи извлечённой, казалась хищным насекомым, готовым броситься на тебя в любой момент.

Когда пуля была извлечена, старик вдруг вздохнул, глубоко и чисто, и Сурхо почувствовал, какое невероятное удовольствие его пациент получил от этого вздоха, впервые за много лет. И в этот момент он понял – Темирбек будет жить.

Многочасовое напряжение дало о себе знать, – Сурхо лишился чувств прямо в операционной. Он пролежал в постели целый день и пришёл в себя только на вторые сутки. Дагмара, радуясь выздоровлению мужа, призналась, что уже начала бояться, не решил ли он обменять свою жизнь на жизнь старика. В ответ Сурхо лишь улыбнулся: «Надеюсь, Всевышний этого от меня не ждёт».

Но, похоже, именно этого Вселенная от него и хотела: через неделю сыну Сурхо исполнилось пятнадцать лет. Он достиг совершеннолетия, и, значит, чеченские законы чир – кровной мести – теперь потребуют от него исполнения долга. Сурхо отрешённо сидел в сторонке, смотрел на сына и думал: «Пока никто не знает, кого я спас. Но они узнают. И что тогда скажут обо мне? Что скажут о моём сыне? Что скажет Дагмара, от которой я все эти годы скрывал историю смерти брата? Как они отнесутся к этому?.. В конце концов, разве я боюсь смерти? Нет, я уже не молод, смерть приходит к каждому. Если пришло моё время – так тому и быть».

Он аккуратно разузнал через друга, что Темирбека приютили в доме неподалеку, он быстро поправляется, к нему словно разом вернулись все потерянные годы.

И тогда, ближе к вечеру, когда улицы опустели, Сурхо постучал в дверь Гацуева.

Тот вышел, и было видно, что каждое движение приносит ему несравнимое ни с чем удовольствие. Этот человек наслаждался каждым мгновением жизни, был благодарен солнцу, воздуху, земле за каждую секунду. Человек, казалось, был готов целовать стены своего дома, настолько прекрасными ему казались все окружающие предметы.

Он сразу узнал Сурхо и бросился пожимать ему руку.

– Доктор, вы подарили мне жизнь, веру, и я не знаю, как мог бы отплатить вам за то, что вы сделали. У меня нет денег, но я найду, обязательно найду, я готов остаться и работать вашим помощником без оплаты, до конца жизни… – его голос дрогнул, и он обнял Сурхо и заплакал, чего никогда в жизни не делал.

И вдруг его рука коснулась холодной стали… Это были кинжалы, которые Сурхо принёс с собой.

– Меня зовут Сурхо Даргов, – сказал Сурхо шёпотом. – Пятьдесят лет назад ты убил моего старшего брата.

Темирбек отстранился. Он хотел что-то сказать, но не смог. Казалось, несуществующая пуля непостижимым образом снова появилась рядом с его сердцем и вцепилась в его рёбра чёрными гнойными полипами. Он закашлялся, еле отдышавшись, попытался что-то сказать, но тщетно, а слёзы всё текли и текли по его лицу. Сурхо стоял перед ним, чувствуя себя последним негодяем. Но выхода не было. Что сказано, то сказано…

Так они простояли несколько минут. Дождавшись, когда Темирбек придёт в себя, Сурхо протянул ему один из кинжалов. Старик посмотрел на кинжал, будто на змею, потом на Сурхо.

– У вас есть дети? – глухо спросил он.

– Да, – ответил Сурхо. – Сын.

– Он совершеннолетний?

– Да. Ему вчера исполнилось пятнадцать.

Зубы Темирбека скрипнули. Он взял кинжал. Отошёл. Противники стали друг перед другом.

Сурхо держал в руках такое оружие впервые в жизни. Он чувствовал себя не в своей тарелке, и боялся, что от резкого движения слетят очки, и повторял про себя правила боя: «Бить только режущими ударами. Никаких колющих. Главное, не перепутать. И не бросать. И надо, наверное, какие-то обманные удары делать, как-то расстояние держать. Или нет?.. И главное, не отступать. Взялся, так иди до конца. Смерть от резаной раны – не самая приятная вещь в жизни».

(Уж про резаные раны Сурхо знал всё. Чаще всего людей ранили в живот, а там желудок, печень. Когда пробивают стенку желчного пузыря, желчь начинает разъедать органы, человек переваривает сам себя. Долгая и мучительная смерть. Такого исхода он себе не желал.)

Тем временем Темирбек тоже не торопился сближаться. Он чувствовал, как кинжал предательски ловко вошёл в руку. Вдруг дали о себе знать все давние годы тренировок, проснулась давняя ненависть, и намётанный глаз уже сам по себе подмечал, что доктор совсем не умеет держать стойку, не чувствует баланса. Он был новичком. А Темирбек, несмотря на возраст, – был в хорошей форме. Проснулась сила, которую вернул ему врач, тело хотело движения, танца, и танец, которое оно хотело исполнить, – был танцем смерти.

«Не забывай, – напомнил самому себе Темирбек. – Когда ты дрался в первый раз, твой противник был сильнее и опытнее. И, тем не менее, ты его победил. Держи ухо востро». Хотел ли он умирать? Нет. Только не сейчас. Пускай жизнь даст ему хотя бы день, хотя бы час, он готов был молиться за это…

Тем временем Сурхо начал наступать, неловко, но энергично. Подпустив противника ближе, Темирбек ударил, легко отбив кинжал противника в сторону. Он мог тут же нанести следующий удар и убить нападающего, и едва удержался, чтобы рефлекторно не сделать этого. Но он так не хотел. Это было бы каким-то избиением младенца. Он готов был драться, как раньше, но бросаться на безоружного – не готов. Сурхо снова выставил кинжал перед собой и опять пошёл вперёд. Темирбек снова отбил атаку. Сурхо упрямо шёл и шёл на него. В третий раз Темирбек решил ударить сам, но тут же отскочил назад, повинуясь боевому чутью. С удивлением успел подумать, что Сурхо симулировал слабость и ловко контратаковал. Если бы не опыт, Темирбек лишился бы головы. И тогда в нём проснулся азарт.

Он вдруг бросился вперёд. Это движение испугало Сурхо, и он принялся отступать. Один за другим Темирбек наносил удары огромной силы, не стремясь поразить противника, но пытаясь сломить его волю, разбить его веру в себя, но он недооценил Сурхо. Тот вдруг прямо посередине отступления бросился всем телом вперёд на кинжал Темирбека, позволил лезвию застрять у себя в руке, потянул и ударил, совмещая импульсы обоих движений – своего и противника.

Темирбек осел, охнув, завалился на бок и замер.

Из его шеи фонтаном хлестала кровь, обдав Сурхо с ног до головы, из горла пошла пена, какие-то непереваренные остатки пищи. Сурхо в то же мгновение вырвало, прямо на труп. Он выронил кинжал, упал на колени и отполз, безуспешно пытаясь стереть с очков кровь, грязь и слизь, а эта отвратительная жижа всё не заканчивалась, она ползла и изнутри и внутрь. Чувствовал ли Сурхо удовлетворение от выполненного долга? Нет. Он чувствовал, что убил человека. Человека, который уже никому не причинил бы зла. Человека, который любил жизнь. Он совершил убийство и никому не принёс счастья, никого этим не спас. Он просто убийца, который отнял последние крохи жизни у несчастного старика. Стоит ли это одобрения родных? Есть ли на Земле такое сокровище, за которое стоит заплатить этим?..

А потом Сурхо понял, что всё это неправда. Галлюцинация. Его затуманенное сознание очистилось. Он на мгновение пришёл в себя и увидел, что произошло на самом деле.

На самом деле он лежал на земле, стирая с очков мерзкую жижу. Его рвало. И это было не от отвращения, а от раны в животе. А над ним стоял Темирбек. Потому что последним выпадом – Сурхо не попал. А Темирбек – попал. Такова была правда. Реальность.

Удар Темирбека был точным и метким. Вспыхнув в последний раз, сознание Сурхо навсегда погасло.

Темирбек стоял над телом человека, который сделал для него самый большой подарок в жизни, который пошёл ради него на самые тяжёлые испытания и вернул ему жизнь.

Когда-то, пятьдесят лет назад, когда в него попала та самая пуля из брошенного пистолета, Темирбек действительно умер. Но в следующее мгновение его сердце снова забилось, он пришёл в себя, но был уже совершенно другим человеком. Пуля сделала его калекой на всю жизнь, он больше не мог умереть с честью в бою, любой мог прирезать его как собаку. Родственники тогда спрятали его в Ставрополе и время от времени присылали немного денег, чтобы он не умер с голоду. Он не мог работать, не мог толком двигаться, и вся его жизнь была лишь одной ненавистью к самому себе. Он вышел из города всего раз, – когда почувствовал, что скоро умрёт, и пожелал последний вздох совершить на родной земле, в Баражое, но не дошёл. Там, на дороге, его и нашли добрые люди.

А сейчас, когда бой закончился, Темирбек был спокоен. Он ни о чём не думал, не издал ни звука. Взяв кинжал из мёртвой руки Сурхо, он пошёл к реке и забросил его далеко в воду. Потом направился в полицейский участок и сообщил дежурному: «Я убил человека. Он был безоружен, я напал на него и убил. Я покажу, где совершено убийство».

Больше он не сказал ни слова. Ни во время допросов, ни во время суда, ни в тюрьме. Молчал, даже когда перед ним заходилась в рыданиях Дагмара. Он смотрел перед собой невидящими глазами, не желая никого узнавать.

Глава 11. Иса Даргов (1910)

Этот случай вызвал много шума в Ставрополе. Газеты пестрели кричащими заголовками: «Гениальный доктор вернул к жизни Дьявола!» – «Кровь за кровь» – «Обречённый с рождения» – «Немыслимая жестокость в окрестностях города». За всей этой шумихой совершенно без должного внимания осталось другое событие. Оно удостоилось только небольшой заметки на последних страницах газеты «Кавказский Листокъ»:

ВОЛЧОНОК

Вчера, 13го Мая, в 7 часу утра, околоточный надзиратель 2го участка Центральной части Налимов при обходе своего района стал свидетелем убийства. О случае было немедленно произведено расследование. В присутствии дворников и понятых чинами полиции был произведён тщательный сбор улик. Преступная банда напала поутру на подростка, намереваясь провести ограбление. Однако жертва смогла постоять за себя и обезоружить нападающих. Всего было найдено семь тел, один из преступников скончался на месте, состояние остальных неизвестно. Место преступления опечатано. Составленный протокол передан ставропольскому градоначальнику.

Эта заметка скоро легла на стол полицейского инспектора, и он внимательно изучил её, прежде чем приказать конвоирам ввести убийцу.

В комнату ввели мальчишку, на вид лет шестнадцати. «И правда, как волчонок», – непроизвольно подумал следователь, встретившись глазами с подростком. Чернявый и сжавшийся, будто перед прыжком, тот смотрел исподлобья. Кажется, он ещё сам до конца не понимал, что произошло, видно было, что нервы его на пределе.

– Назовите ваше имя и фамилию, – сказал следователь.

– Иса Даргов.

– Возраст.

– Четырнадцать лет, – мальчик отвечал нервно и отрывисто, в его голосе слышалась агрессия.

«Совсем ребёнок».

– Место проживания.

– Село Цугой.

– Давно вы в Ставрополе-Кавказском?

– День.

– С какой целью прибыли в город?

– К двоюродному дяде.

– Как его зовут?

– Сурхо.

«Сурхо Даргов». Теперь не имело смысла рассказывать ему, что его знаменитый дядя уже ничем не поможет двоюродному племяннику.

– Кто помог вам отбиться от нападающих?

– Никто.

Следователь поднял голову. Что значит «никто»?..

– Молодой человек, вы хотите сказать, что в одиночку расправились с семью взрослыми мужчинами?

– Да.

– И как же это, интересно?

– Показать?

Следователь не ответил. Он увидел, как играют в прорехах стальные мускулы Исы. Перед ним сидел кто угодно, но не обычный четырнадцатилетний ребёнок. «Волчонок. Настоящий волчонок».

– Молодой человек, вы понимаете, что сейчас берёте на себя семь убийств?

На самом деле, на месте происшествия умер всего один нападавший, ещё двое скончались в больнице. Остальные были в тяжёлом состоянии, но живы.

– Они первые начали.

Вряд ли бандиты ожидали такого поворота событий. Наверно, думали: отнимем деньги, потешимся…

– Это ведь пожизненная каторга.

Подросток промолчал.

– Что ж, всё с тобой ясно… – И тут следователь не сдержался: – Волчонок!

– Меня зовут Иса, – паренёк вдруг наклонился вперёд. – Ещё раз назовете меня иначе, я вас найду и убью.

Его вывели. Следователь остался сидеть, поражённый этим недолгим разговором. «Что же с тобой делать?» – думал он.

Иса провёл за решеткой несколько лет. Чаще – в общей камере. Изредка – в одиночке. Похоже, за ним следили какие-то силы, потому что в Сибири он не оказался, а был переведен в Ростов. Заключение его закончилось неожиданно, ночью. Камеру открыли, надзирателя сопровождал невысокий статный человек средних лет, явно офицер, одетый в гражданскую одежду.

– Что можете сказать о поведении арестанта? – спросил он, поглаживая короткие усы.

– Вообще-то он очень спокойный, ваше превосходительство. Но иногда, случается, попадает в одиночку. Вот как сегодня…

Заглянув внутрь, господин с усиками сказал:

– Интересно…

Камера была пуста.

– Не извольте беспокоиться. Он так уже делал. Не любит, когда за ним наблюдают, и стоит в углу за дверью, – надзиратель вошёл внутрь и заглянул за дверь. – Эй, Иса. К тебе пришли.

За его спиной, как тень, бесшумно и стремительно появился подросток. Он спокойно посмотрел на затылок охранника, потом перевел горящие угли глаз на второго.

– Ты тут не балуй, – засмеялся господин в штатском и указал назад на четырех конвоиров позади себя. – Вишь, кто там? Вот!

В этот момент подросток сорвался, налетел на него, сбил с ног, непостижимым образом кувыркнулся от стены к стене, вцепился кому-то в голову, соскользнул, мелькнул и исчез.

Через мгновение все понеслись ему вдогонку.

– Вы куда смотрите, ротозеи?! – кричал на ходу господин в штатском. – Не упустите! Головы всем сниму!

А Иса уже проскользнул через прутья окна, пробежал по крыше, ласточкой нырнул между стропилами… Краем глаза заметил у коновязи одиноко стоявшую лошадь, птицей взлетел в седло, дернул за поводья. Сообразив, что единственный выход с территории тюрьмы находится позади, развернул коня. Между ним и свободой теперь стоял целый взвод солдат. Они стояли в две шеренги, передняя присела, вторая стояла. Солдаты подняли ружья.

– Гтовсь! Целься! – офицер поднял шашку.

Коню передался дух ездока, он бил копытом и теперь ждал только сигнала.

– Стой! Стрелять будем!

Иса рванулся прямо на солдат. Конь не подвёл и резво перескочил через первую шеренгу, вторая тут же рассыпалась в стороны. Разгорячённый конь понесся к воротам и… вдруг рухнул, как подкошенный. Выстрел был один, но его оказалось достаточно.

Тяжело дыша, мужчина подбежал к беглецу, на ходу засовывая в кобуру пистолет.

– Какого коня загубил! – с горечью сказал он и одним сильным ударом оглушил паренька.

Когда Иса пришёл с себя, голова трещала. Он лежал на печке, в тепле. Пахло едой, и он остро почувствовал голод. В помещении были какие-то люди. Звякали тарелки, курили, кто-то рассказывал смешную историю, и время от времени раздавался смех. Некоторое время Иса не шевелился, но потом голод оказался сильнее, и он свесил ноги вниз. За столом сидели офицеры. Иса краем глаза успел заметить, что за окном стоят армейские палатки, ходят люди. Бежать отсюда смысла не было. (Во всяком случае, сначала следовало осмотреться.)

– О! А вот и наш герой!

Его подхватили, усадили за стол, пододвинули миску с едой.

– Что же, правду говорят, Петр Александрович, что этот мальчик вас с ног сбил? – спросил кто-то со смехом.

– Да, так и есть, – тот самый суховатый господин (а звали его Петром Половцевым) сидел здесь же. – Ловок, однако, парнишка.

Иса никак не отреагировал. Он ел. Потому что сразу понял, что здесь ему не угрожает никакая опасность.

– Такие люди нам здесь и нужны, – задумчиво сказал мужчина с холодным отстранённым взглядом и встал. – Господа, засим разрешите откланяться.

– А вы знаете, что он сказал на допросе? – весельчак всё не унимался. – Следователь назвал его «волчонком», а он и отвечает: «Я… – говорит, – найду тебя и зарежу, если ещё так скажешь». Каков!

Кто-то засмеялся. Уже у двери выходивший обернулся:

– Что же, а если я так тебя называть буду? И меня зарежешь?

Иса встал, смерил взглядом говорившего.

– Да, – сказал Иса, и добавил: – Если бы «волком» – ещё куда ни шло. А так – я не маленький.

Никто не засмеялся.

– Буду иметь в виду, – сухо сказал мужчина и вышел.

За столом повисла тишина.

Половцев прошептал Исе на ухо: «Ты сейчас говорил с Великим князем Михаилом Александровичем. Младшим братом императора Николая Второго».

Иса не нашёл, что ответить, поэтому просто вернулся к еде. Разговор за столом снова продолжился, как ни в чём не бывало. Казалось даже, что для присутствующих этот инцидент был не какой-то чудовищной дерзостью, а лишь демонстрацией отваги и чести.

Подошёл тот самый весельчак. Он сел рядом и протянул руку.

– А меня Иваном Фроловым зовут, – сказал он. – Добро пожаловать в Дикую дивизию, Иса!

– Вань, – попросил Половцев. – Покажи парню расположение дивизии.

– Будет исполнено, выше превосходительство, – Иван отсалютовал, легко и неформально. Казалось, что он сейчас вставит какую-то шутку, но он просто открыл дверь и повёл Ису к палаткам. Вокруг ходили солдаты, готовили еду, тренировались, рыли окопы, так, будто бы к Кавказу подходили враги, так что Иса даже подумал, что, возможно, в тюрьме он пропустил что-то важное. Конечно, такого не могло быть, слухи бы дошли, это он понимал.

– Ты знаешь, что такое Дикая дивизия, Иса? – тем временем спросил Иван, и тут же сам ответил: – Это лучшие. Даже больше – лучшие из лучших. Ты ещё должен доказать, что подходишь нам.

– А иначе вы меня отправите назад за решётку? – спросил Иса.

– Ты что же, думаешь, ты здесь только затем, чтобы не попасть в тюрьму? – Иван остановился. Теперь он смотрел совершенно серьёзно.

– Зачем ещё?

– Затем, чтобы добиться мира во всём мире.

Иса усмехнулся.

– Только Всевышний может это сделать.

– Верно. И именно для этого он создал нас.

– Тебя? – Иса смерил его взглядом.

– Нас. Мы можем стать силой, которая построит мир без войн. Мир, в котором все страны, нации, народы будут жить дружно. А если кто-нибудь попробует нарушить этот мир, если кто-нибудь попробует обидеть слабого, – он будет иметь дело с нами, потому что мы – это сила, которая будет нести справедливость. Подумай, Иса, для чего тебя Бог создал? Чтобы сидеть в тюрьме? Чтобы гнить на каторге? Чтобы скрываться от закона до конца жизни? Или, может быть, чтобы стать карающим мечом правосудия, чтобы сделать мир лучше, таким, каким его задумал Господь? Решай, Иса, чего ты сам хочешь?

Паренёк задумался. Речь нового знакомого впечатлила его.

– И как ты собираешься проверить, подхожу я или нет? – наконец сказал он.

– О, это мы увидим через десять минут, – Иван улыбнулся.

Только сейчас Иса заметил, что на его собеседнике сейчас простая крестьянская рубаха и шаровары. Они уже отошли от палаток, и теперь направлялись в поле. Иса начал понимать, что теперь намечается. Сразу же прикинул – этот весельчак тяжелее его, да и явно выносливее. Надо сблизиться, обойти его и уже на близкой дистанции сравнять шансы. Главное – не затягивать, а то дело плохо будет. Иса сжался, готовый в любой момент к прыжку.

– Ваше благородие, – неожиданно Иван обратился к человеку, которого Иса не заметил за высокой травой. У человека была лысина и длинная черная борода, отчего казалось, будто бы его голова перевернута вверх тормашками. – Полковник Половцев направил господина Даргова в ваше распоряжение.

Тот кивнул и указал в сторону бойцов, бегущих вдалеке.

Иса с Иваном догнали строй и присоединились. Сделав несколько кругов, они перешли к приседаниям, отжиманиям, потом снова побежали. В какой-то момент Иса почувствовал, что задыхается. Все эти упражнения, несложные, по сути, продолжались и продолжались, и никак не заканчивались. Он пытался скрыть свою усталость, понимая, что свалиться сейчас – это ужасный позор, поэтому держался до последнего, и, уже когда глаза начала застилать бордовая пелена, все вдруг остановились. Иса едва не упал, пот лился с него ручьями, он чудовищным усилием воли заставлял себя сохранять сознание.

– Размялись и хватит, – сказал полковник Святополк-Мирский (тот самый бородач). – По двое разошлись.

И вот тогда он оказался лицом к лицу с Иваном. Иса поднял руки к лицу. Теперь он уже не думал о том, как бы обойти противника, как держать расстояние. Теперь он думал только о том, чтобы не упасть, запутавшись в собственных ногах, которые превратились в чугунные болванки.

– Начали!

Бойцы задвигались. Одни атаковали, другие отходили, кто-то вцепился захватом. Придвинулся и Иван, всё такой же легкий, будто готовый отпустить шутку, и не одну.

…В сознание Иса пришёл через несколько минут. Он поднялся с травы, огляделся по сторонам. Вокруг собрались бойцы, хотя большинство продолжало отрабатывать приемы. Тут же стояли полковник Половцев и полковник Святополк-Мирский.

– Что скажете, Иван? – спросил Половцев.

– Ну, вы сами всё видели, – тот пожал плечами и ушёл.

Бойцы тем временем снова побежали вокруг поля. Офицеры вполголоса совещались. Иса стоял в одиночестве, понурив голову. Эти ребята имели совершенно другую подготовку. Тягаться с ними было невозможно.

– Даргов, – окликнул его полковник и указал на бойцов. – Извольте присоединиться к полку. Ежели вы отдыхать вздумали, так у нас здесь не пансион, знаете ли, а войсковая часть.

Перехватив удивлённый взгляд паренька, Половцев усмехнулся.

– Всё в порядке, – сказал он. – Скоро привыкнешь, на казённых харчах. Видел бы ты Фролова в первый день. Это он сейчас орёл, а когда-то его вывернуло на середине пробежки…

Исе понадобилось полминуты, чтобы осознать происходящее.

Он был принят.

Дни бежали быстро. Дикая дивизия (и особенно Чеченский конный полк, в котором состоял Иса) быстро пополнялась. Каждый день состоял из тяжелейших тренировок. С другой стороны, – именно здесь Иса познакомился с настоящими горцами. Здесь были и суровые ветераны разных войн, и крепкие молодые ребята. Всех их объединяло огромное чувство взаимного уважения, дисциплины, и главное – осознание великой миссии, которая лежала на их плечах. Иса вскоре узнал, что в мире бушует Первая мировая война, и их подразделение готовится выступить на самых опасных и самых важных участках. Он уже знал про Германию, Австро-Венгрию, Англию и Францию, которые затеяли склоку за передел собственности, знал он теперь и о России.

В один из дней дивизия двинулась в поход. Они много прошли, потом загрузились в поезд, потом снова шли. Были бои, и Иса уже знал, что такое самолёт, он понемногу привык к грохоту артиллерии. Теперь он был близко знаком с одним из жесточайших изобретений человечества – пулемётом. Вроде бы небольшой механизм, но он менял всё. Оборона, для которой раньше требовались десятки и сотни стрелков, теперь держалась одним человеком. Пулемётчику достаточно было окопаться, запастись патронами, а для того, чтобы приблизиться к нему, теперь требовалось положить десятки прекрасно обученных всадников. А если пулемётчиков двое? Или ещё больше?.. Точно так же, как изобретение арбалета положило конец рыцарству, а артиллерия сделала бесполезными крепости и замки, так и пулемёт расправился с конницей…

Вскоре в одном из боёв погиб полковник Святополк-Мирский (его заменил персидский принц Фейзулла Мирза Каджар). Тогда погибло много отважных ребят.

А потом наступил тот самый день. Двадцать четвертое мая тысяча девятьсот шестнадцатого года.

Сидя за завтраком, Иса смотрел то на небо, затянутое плотной пеленой дыма от непрерывного многочасового артиллерийского огня, то на Ивана Фролова, с которым они крепко сдружились за последние годы. Они не разговаривали уже несколько дней, потому что непрерывный обстрел создавал такой грохот, что услышать собеседника можно было только, если он кричит прямо в ухо. Иногда артиллерия всё же делала передышку, чтобы враг решил, что русские перешли в атаку и выскочил к первой полосе укреплений; и тогда неприятеля накрывало новой волной огня. Артиллерия работала ещё несколько часов, потом снова проделывала тот же трюк с прекращением огня, и это повторялось раз за разом.

Из траншеи выходили усталые бойцы. Они работали всю ночь, прокопав ходы к самым позициям противника. Ближе было невозможно – накрывало огнём своих пушек. Всё было готово к наступлению.

Иса подошёл к своему коню. Тот выглядел неважно – в окопе и в окружении вечного, казалось, грохота. Иса обнял его, чувствуя стук огромного сердца, и на какое-то время ему почудилось, что он выпал из временного потока, словно заснул, и в этом сне он прощался со своим любимым другом, убеждал его, что не может взять с собой, что скоро вернётся, что никогда, ни на мгновение не забудет его.

А потом пробил час, и дивизия выступила, рассредоточилась, и все побежали. Без криков «ура», без речей и команд, – всё равно ничего не было слышно. Бежали, как волки, – молча и быстро. Впереди земля вздыбилась от артиллерийского обстрела, и люди бежали прямо в этот смерч, первые ряды размололо в пыль, в один момент, но никто не остановился, не повернул назад, даже не замедлил бега. Не моргнув, Иса бросился вперёд, нырнув в дымную стену. И там – он оказался в другом мире. Кругом были камни, арматура, вырванные, перековерканные груды земли, металла и мяса. Это был мир оглушающей тишины. Потому что в этот момент бомбардировка прекратилась. А Иса уже перепрыгнул через насыпь и нырнул в полуразрушенные подземные переходы. Немцы уже не выскакивали навстречу, думая, что это очередная приманка. Этих минут было достаточно, чтобы забросать гранатами их укрытия. Бой толком не завязывался нигде, только позади Исы глухо раздавались подземные взрывы. После зачистки отряд собрался в одном месте. Переглянувшись, солдаты засели. Над их головами уже бежала вторая волна, направленная на вторую линию укреплений. Отряд чеченцев залёг на захваченной территории, обеспечивая огневую поддержку. И теперь уже она была нужна – застрекотали пулеметы. И слева, и справа, и вдали, и совсем близко, везде, куда хватало взгляда, – шли люди. Такие же отряды, десятки и сотни, растянувшись на многокилометровые участки фронта, шли разом, одной волной. И тут же всё это словно обрезало, снова забила артиллерия, не позволяя врагам подвести новые силы, и весь мир сузился до единого коридора, Исе казалось, будто он сидит на дне океана, только вместо воды были дым и огонь, грохот и смерть.

И было уже не до раздумий. Полковник дал сигнал. Опять побежали. Через вторую, уже захваченную линию обороны, к третьей, самой глубокой, самой укреплённой и важной. И когда Иса пересекал вторую, он видел, как под его ногами в переходах идет бой. Здесь уже всё было по-другому, тут бились за каждое помещение, каждый метр, а отряд бежал дальше. И только невероятный грохот не позволял услышать, как свистят вокруг пули, и нельзя было остановиться, нужно было бежать прямо грудью на вспышки. И когда Иса добежал, он кинул гранату, прыгнул, смял и ткнул что-то бьющееся, оглянулся, и понял, что он один. Он не мог отбиваться здесь, не мог отступать, поэтому начал просто срывать с пояса оставшиеся гранаты и разбрасывать их вокруг, в надежде, что выиграет минуту-другую, пока подойдёт подкрепление. Но никто не подходил, гранаты кончились, и вот уже Иса с кем-то сцепился, кого-то резал, стрелял, отступал, падал, и кто-то наваливался и душил, и тогда снова прогремели взрывы. Кто-то стащил с него немца, протянул руку, и Иса разглядел Ивана. Тот был ранен, но всё равно дополз на помощь товарищу. Гранаты Ивана позволили выиграть ещё минуту, но и они закончились. «Притворись мёртвым, – заорал он на ухо Исе. – Я их отвлеку, а ты ударь в спину». Не было времени спорить, Иван просто толкнул товарища на землю, где и так уже всё было засыпано трупами, а сам вскочил, неизвестно откуда набравшись сил, и полез вверх. Манёвр удался, немцы бросились на приманку, они лезли прямо по Исе, наступали на него, перебирались. Исе оставалось только дождаться, встать, пристрелить в спину пулеметчика, взять пулемет и открыть огонь по всем, не разбирая, потому что уже невозможно было ничего разобрать.

В тот день фронт был прорван сразу на десятке участков, линия фронта была отброшена далеко. Позже это назвали Брусиловским прорывом, во время которого враг просто не смог сориентироваться и понять, как следует перемещать основные войска. В этот день изменился ход войны, Антанта перешла в наступление. Этот день изменил ход мировой истории.

Масштаб Брусиловского прорыва сложно было вообразить. Атакующая линия растянулась на сотни километров. В составе русской армии в прорыве участвовало почти два миллиона человек. Почти треть из них в эти дни погибла, фронт разом продвинулся вглубь более чем на сто километров, и, что важнее всего, империя продемонстрировала всему миру свою решимость, силу, организованность, ум и смекалку. Ни одна армия, ни одна сила на планете уже не могла её остановить.

Прошёл год.

Иса Даргов и двое его друзей – Шамиль и Муслим – сидели в крошечном трактире где-то в переплетении каналов Петрограда. Хотя Исе шел всего лишь двадцать первый год, а Шамилю и Муслиму было за тридцать, со стороны могло показаться, что они ровесники. Годы непрерывной войны оставили на этих людях особый отпечаток. Потяжелели и притупились (и одновременно, как ни парадоксально, стали поразительно острыми) их взгляды. Это были матёрые волки. Все трое молчали, уткнувшись взглядами в пустой стол. Тем временем, где-то за стенами, в отдалении, зазвучали громовые раскаты. Доносился приглушённый рокот людского моря, смутный многоголосый говор.

Все трое молчали. Поскрипывали, сжимаясь, кулаки, вздувались синие вены. Они понимали, что империя – уничтожена. И уже ничего нельзя сделать. Непобедимая, справедливая, нерушимая. Империя, за которую умирали их друзья и близкие, империя, которой они посвятили свои жизни. Империя, последними паладинами которой они были. Они подвели её, они не справились. Не взяли Петроград. Теперь их начальство было арестовано, силы разбиты. Теперь эта империя будет разорвана алчными Англией и Германией, и никто уже никогда о ней не вспомнит. Никто не вспомнит, что были люди, сильные, смелые, которые хотели мира между странами, просто мира – и ничего больше. Они умирали за этот мир, не моргнув, и они держали его, век за веком, поколение за поколением, они гнали всех, каждую тварь, каждого жадного проходимца, каждого сумасшедшего интригана, каждого бандита, огнём и мечом, правдой и справедливостью.

И вот теперь они не смогли. Всё было кончено. Дикая дивизия, последний полк, самый преданный, самый сильный – пал. Они могли победить кого угодно, но они не смогли победить свой народ. А народ был безумен. Народ забыл свою историю, своё прошлое. Поддался призывам агитаторов, купился на идеи о коммунистическом рае. И теперь этот народ давили, рвали, членили, усыпляя лозунгами и речами. И усыплённый народ не видел, что он умирает, и не хотел спасения. У него больше не было необходимости в истинных патриотах.

Иса, Шамиль, Муслим понимали, что они не нужны. И идеалы, за которые они жили и умирали, – тоже никому не нужны. Их предали люди, за которых они годами, день за днём рвали смерти глотку.

И что у них теперь оставалось?..

Первым же поездом они отправились на Кавказ. Домой.

Добраться без приключений не удалось. Не доезжая до Ставрополя, поезд остановился где-то посреди поля. Троицу вывели, и их окружил вооружённый отряд. Изъяли оружие. Всё это без объяснений, короткими приказами, под дулом винтовок. Впрочем, таким людям, какими были Иса, Шамиль и Муслим, – объяснения и не требовались. Они видели следы от сорванных погон, видели, как они слабо организованы. Перед тем, как поезд тронулся, из вагонов вывалились люди с мешками, – состав грабили. Нападавшие были обычными бандитами, пытающимися воспользоваться хаосом. Они понимали, куда едут эти три суровых горца и на чьей стороне выступят. Не было смысла взывать к совести этих головорезов, объяснять, что все они, и в том числе народ в поезде, подданные одной страны. Потому что у них не было страны. У них была только жадность, и поэтому их следовало просто уничтожить, подобно тому, как расправляются с крысами, которые водятся в полуразвалившихся домах.

Щелкнули затовры винтовок, и тогда заговорил Муслим, как старший.

– Ты в каком полку служил? – обратился он к главарю, чуть выступив вперёд. Вопрос был, конечно, риторическим.

Тот пробурчал что-то неразборчивое, но на других бандитов этот вопрос произвёл именно то действие, на которое и был рассчитан.

– А ты сам? – выкрикнул кто-то.

– Вторая бригада Кавказской туземной конной дивизии, – сказал Муслим.

По толпе прошел шёпот: «Дикая дивизия…». Они знали многих, кто уходил туда. Но тех, кто вышел из этой дивизии живым, – не знали. Выжить в Дикой дивизии было почти невозможно, к тому же, все знали, что она шла на Петроград – захватить власть и остановилась, так и не получив приказа стрелять по своим, и была арестована. Говорили, что дивизия была расстреляна полностью. Много чего говорили…

Но отпускать таких людей было нельзя. Это было почти так же опасно, как и брать их в плен.

Главарь направил револьвер на Муслима.

Тогда Муслим пошёл прямо на него. Главарь не хотел терять лица перед подчинёнными, слишком важны были в банде смелость, наглость и удаль. И Муслим почувствовал это. Он подошёл вплотную, взял револьвер за дуло и направил его себе в сердце.

– Так вернее будет, – сказал он.

Все замерли. Главарь ухмыльнулся. Его глаза словно говорили: «Что же ты, пройдя через огонь, воду и медные трубы, просто помрёшь в чистом поле, даже не зная, от чьих рук?».

«Я уже мёртв, – отвечал ему холодный и пристальный взгляд Муслима. – Моя жизнь не принадлежала мне. Она принадлежала Всевышнему и Родине, и я каждый день отдавал им свою жизнь. Я отдал её всю».

Раздался выстрел.

…Муслим умер мгновенно. А когда главарь обернулся к Исе и Шамилю, – тех уже след простыл. Пропали, растворились, как призраки, в чистом поле. Только трава шумела в ответ. «Куда они делись? – закричал главарь, только сейчас осознав, что это и был план Муслима. – Найти их! Быстро!»

В толпе забегали, заволновались, и вдруг главарь почувствовал, каким пробирающим и холодным вдруг стал ветер. По спине побежали мурашки, а на лбу выступила испарина. Он понял, что только что прикоснулся к чему-то потустороннему и недоброму, и бездна коснулась его в ответ, оставила на нём чёрную метку и теперь наблюдает за ним. И пути назад уже не было.

В толпе вдруг что-то взорвалось, поднялась паника, затрещали выстрелы, опять взорвалось, люди закричали, кто-то указывал в одну сторону, кто-то в другую. Главарь смотрел на своих бойцов и чувствовал себя беспомощным, его взгляд безуспешно метался по сторонам, пытаясь увидеть, откуда исходит опасность, он даже не пытался кричать, потому что вокруг стоял такой ор, что его всё равно бы не услышали. Кричали живые, выли раненые, всё перемешалось.

И тогда за спиной главаря вырос Иса. В мгновение ока он оказался с ним лицом к лицу, так что тот непроизвольно взвизгнул, будто свинья, неестественным, нечеловеческим голосом. Больше он ничего не успел. Иса ударил его в кадык, и бандит рухнул наземь, хрипя и обливаясь кровавой пеной.

От банды не осталось ничего. Лишь чёрные гниющие тела рядом с железной дорогой. Непохороненные, разорванные, растоптанные взрывами, будто бы карой Всевышнего. И ещё долго пассажиры проезжающих поездов видели чёрную копошащуюся стаю воронья и понимали, что они проезжают мимо чего-то страшного, о чём лучше просто не знать и забыть.

А Иса с Шамилем забрали тело своего товарища и уже на следующий день были в Чечне. Кавказ защищался, организовав Союз наций Северного Кавказа. Жить своим умом для горцев было не ново, и такие люди, как Иса, им были нужны как никогда. Очень скоро друзья уже командовали боевыми частями. Одно только их присутствие придавало людям силы. Они оказались прекрасными полевыми командирами, и, более того, в них, как ни в ком другом, жила чёрная холодная ярость. Вся горечь от потраченной впустую жизни, вся боль. Когда-то они воевали за весь мир, всё человечество, и теперь, когда у них осталась лишь Чечня, они чувствовали себя как родители, у которых убили всех детей, кроме одного, последнего, самого маленького и теперь самого дорогого. И тем бандам, которые теперь покушались на жизнь этого ребёнка, – не было никакой пощады. Они не вели переговоров, не брали пленных, не отступали. Они просто шли вперёд, оставляя после себя только трупы, а ужасные слухи бежали далеко впереди них.

Так продолжалось ещё почти год, и бои немного затихли только с началом зимы. За сотню лет жизни под «крышей» единой страны разные нации Кавказа успели уже сильно перемешаться, и все разногласия между ними, которые ранее выглядели скорее как причина для удивления или, возможно, недопонимания, – теперь выливались в резню. На всех границах находились виноватые и пострадавшие, каждый считал, что у него несправедливо отняли землю, а земля ценилась в горах на вес золота. Она была важнее жизни. Даже нефть никогда не будет цениться так же. Ценнее её всегда оставалась лишь высшая драгоценность джигита – честь.

Война с бандитами переросла в межнациональную, и к какому-то моменту стало уже неясно, кто здесь нападает, а кто защищается. Ису с Шамилем и их отряды это не остановило. Они продолжали наступление, не сбавляя напора и ярости, и одним зимним днём восемнадцатого года, когда пришли сообщения о нападении на очередное село, отряды выдвинулись немедля.

Нападение было наглым, вероломным и неожиданным, хотя, казалось, бандитам уже пора было уяснить, что ничего хорошего от своих набегов они не добьются. И тем удивительнее оказалось, когда отряд понял, что села нет. Оно не была уничтожено, его просто не существовало. Они стали жертвами дезинформации. И, конечно же, прежде чем они успели отступить, – ударила артиллерия. Выбираться из-под бомбёжек для друзей было более или менее обычным делом. Но, как оказалось, одновременно, в те же самые часы по всей линии обороны артиллерией накрыло и другие отряды. Потери были существенными. Такой операции ни банды, ни даже объединённая армия казаков провести не могла. Это были большевики. Те самые, о которых ходило столько слухов, будто бы они объединили армию, будто бы жёстко и энергично давили любое сопротивление. Кто-то рассказывал, что он видел красные флаги, и всем было понятно одно – воевать с ними самостоятельно было самоубийством. Нужно было отступать, уводить людей в высокогорье, а самим – искать поддержки у турецкого султана. И делать это нужно было срочно. На счету был каждый день.

Во все концы разослали вести. Собирая с границ разрозненные отряды, спешно собирались.

И тогда, собрав весь свой отряд, людей, с которыми воевал этот год, Иса сказал: «Воевать за Турцию я не буду. А ещё я приносил присягу».

– Очнись, – покачал головой Шамиль. Они пришли захватить нашу землю, а тебя просто убьют.

– Может быть, – Иса опустил голову.

– Не совершай глупости. Они предали нас один раз, предадут и во второй.

– Ты хочешь мне помешать?

Их взгляды встретились. Затем Иса перевёл взгляд на остальных солдат отряда.

– Кто-нибудь здесь хочет мне помешать? – громко спросил он.

Вскоре отряд ушёл в сторону Турции, а Иса в одиночку вышел к красноармейцам.

Через несколько дней Ису под конвоем ввели в кабинет Шеридова – командующего силами Красной Армии. Казалось, что Исе снова четырнадцать, и перед ним опять следователь, обвинения, тюрьма. Но Исе было уже совсем не четырнадцать, и перед ним был уже совсем не следователь царской армии, и был он уже совсем не в той Чечне, не в той России, не в том мире. Не прошло и десяти лет, а как всё изменилось.

Казалось, этот кабинет только один на всём свете сохраняет ту былую атмосферу спокойствия и устроенности, разве что теперь в нём появилась странная девушка, веснушчатая и курчавая, отщёлкивающая что-то на печатной машинке. Иса заметил, что на девушке не было платка, но он был не в том положении, чтобы что-то говорить по этому поводу. Говорил тут Шеридов.

– Поправьте меня, если я неправильно понимаю, – аккуратно сказал он, не поднимая глаз от бумаг, и девушка защёлкала кнопками быстрее. – После провальной попытки военного захвата Петрограда вы вместе с товарищами около года действовали в составе объединённых сил Союза наций Северного Кавказа.

Шеридов замолчал. В такт ему замолчала пишущая машинка. Молчал и Иса.

Тогда Шеридов продолжил:

– После этого вы проникли в расположение передового отряда Красной Армии, где добровольно сдались в плен. Позвольте в таком случае узнать, что стало с вашими товарищами?

И снова всё замолкло. Иса не ответил. Шеридов поднял бровь, выждал паузу и продолжил:

– Полагаю, вы осознаёте, что ко мне вас направили только потому, что вы изъявили желание служить народу. Однако я хочу понять, осознаете ли вы, что это значит. Понимаете ли вы, что, в отличие от царя, советская власть не признает никаких «божественных сил» и никаких других сил, кроме непоколебимой объединённой воли крестьянства и пролетариата. Понимаете ли вы, что нашими врагами являются не только бандиты и любая шваль, но также недобитые остатки царского режима во главе с вашим бывшим командующим Деникиным и многими бывшими воинами «Дикой дивизии». Возможно, вашими друзьями. Понимаете ли вы, что Османская империя, разорванная после войны капиталистами, – сейчас наводнена шпионами и провокаторами Антанты, и теперь используется как плацдарм для самых радикальных и отвратительных сект? Понимаете ли вы, что вам предстоит противостоять этим самопровозглашенным «учителям веры»? Вы действительного этого хотите?

На этот раз Иса ответил:

– Я вступил в царскую армию не ради дружбы, признания или веры, – сказал он. – Я вступил в неё, чтобы нести справедливость. Чтобы стоять на страже порядка. Чтобы сделать мир лучше. С этой же целью я пришёл в Красную армию.

– И как же вы собираетесь нести мир и порядок у нас?

– Я собираюсь работать.

Шеридов встал. Было видно, что ответы его удовлетворили. Он сделал едва заметное движение рукой, и конвой удалился. Тогда он подошёл к карте, висящей на стене.

– Ваше родное селение Цугой, – он ткнул пальцем в карту. – Оно находится на важном участке, через который идут дороги, как в Грузию, так и в Дагестан. Нам нужен человек, который сможет организовать там Советы и поддержать порядок в неспокойные времена, до тех пор, пока не подойдут основные силы большевиков. С этого момента Наркомат Терской Советской Республики наделяет вас правом полной единоличной власти в указанном регионе. В роли консультанта по идеологическим вопросам вместе с вами поедет товарищ Черноева, – Шеридов сунул в руки Исе папку, а ещё одну передал девушке за печатной машинкой. После этого он вышел.

«Софи Черноева», – было написано на папке. Иса бросил взгляд на девушку, увидел, что она в замешательстве, и мгновенно понял, что написано на её папке: «Иса Даргов». Только сейчас он начал осознавать, что происходит.

Из документов, лежавших в папке, Иса узнал, что мать Софи вышла замуж за богатого промышленника турецкого происхождения и в 1890 году переехала с ним во Францию. Софи родилась и выросла в Марселе, стала там организатором нескольких социалистических ячеек, выучила не только чеченский язык, но и русский, а потом потратила огромные деньги, чтобы вернуться на родину и присоединиться к большевикам.

Софи встала из-за стола, вдруг оказавшись какой-то невероятно высокой, нескладной девушкой с большими руками и огромной копной рыжих волос. Она подошла к Исе, протянула ему руку и сказала с сильным французским акцентом, смотря сверху вниз: «Товарищ».

Руку он пожимать ей не стал и сказал:

– Здесь написано, что ваш брат погиб на румынском фронте в районе Сорок…

Она тут же поняла, что он имел в виду. Её брат служил в австро-венгерской армии на том же участке, где билась Дикая дивизия.

– Товарищ, – повторила она уже другим тоном. – Вы недавно сказали, что собираетесь работать. Вот и работайте. Или вы предлагаете сейчас разбираться во всём этом?! Начать расследование? – она была в ярости, и Исе даже показалось, что она сейчас накинется на него с кулаками. (Что делать в таком случае – он понятия не имел.) – Вы что, не видите, вокруг гражданская война полыхает! Брат на брата, сын на отца! Что вам важнее, порядок и жизнь людей в этом вашем селе, или какие-то глупости?!

Что ответить на это – Иса не знал.

Действительно, нужно было работать. Просто работать.

Переезд занял почти неделю. Дома Ису встретили радушно и с уважением смотрели на его многочисленные медали. Иса уезжал, чтобы выбиться в люди, и вот он выбился, честно, своими собственными руками проложил себе дорогу. На Софи все смотрели с удивлением, поражались её говору, отмечали аристократичные манеры и порывистость. Она настолько отличалась от всех людей, которых когда-либо видели в этом селе, что её воспринимали как иностранку, и то, что она легко (хотя и странно) говорила по-чеченски, сразу расположило к ней людей.

Однако в первый же день с Софи возникли сложности, – она потребовала, чтобы ей дали возможность выступить перед всеми на центральной площади. Возможность, конечно, дали, тем более что и так все хотели на неё поглазеть. Софи начала рассказывать о борьбе мирового пролетариата, о будущем человечества, о революции. Иса ещё по пути пытался отговорить её от этой затеи, но безуспешно, так что теперь он просто ждал, пока она выговорится. Что ж, если она так хочет прослыть сумасшедшей с первого же дня, пускай. Однако скоро ситуация осложнилась: людская толпа расступилась, и к Софи подошел старец с посохом.

– Как тебе не стыдно, – сказал он Софи. – Иди домой, расти детей. – Девушка покраснела. Она не решилась возразить старику, а он всё больше наседал: – Иди домой. Уходи.

Иса понял, что нужно вмешаться. Он вышел вперёд и сказал, обращаясь ко всем:

– Люди, послушайте меня. Вы меня знаете, разве могу я желать вам чего-то плохого? Я знаю, что есть только одна сила, которая может вернуть нам мир. И это советская власть. Разве вы хотите снова воевать друг с другом? Разве Всевышний хочет, чтобы мы здесь вымерли? Нет.

– Да что ты знаешь, мальчишка!.. – презрительно сказал старик.

– Я знаю, что такое война, – парировал Иса. – И я могу её остановить.

– Ты забыл, что такое вера, – старик плюнул.

– Может быть, – Иса не сдавался. – Может быть, я не так хорошо знаю, что такое вера…

– И как ты и эта твоя «советская власть», как вы – неверные – собираетесь спасать этих людей?! – старик снова пошёл в наступление, распаляясь всё больше.

– А вот так.

Иса сделал движение рукой, и толпа ахнула. Он давно и заранее планировал этот жест, и наотрез отказался уезжать из города, пока не добился всего необходимого. И его приготовления окупились сторицей.

Потому что своим эффектным движением Иса скинул с повозки покрывало. А под ним оказались пулемет и целый арсенал оружия и боеприпасов – наганы, гранаты, патроны.

На этом разговор был окончен. Далее начиналась тяжёлая ежедневная кропотливая работа. Иса обучал людей пользоваться оружием, рыть окопы, поставил часовых и наладил регулярную смену постов. Он учил людей драться, отступать, атаковать, а в свободное время – так же, как и все, не покладая рук работал – пахал, помогал по хозяйству, понимая, что в его лице сельчане видят воплощение образа большевика. К счастью, это понимала и Софи, поэтому она быстро влилась в жизнь селения, оказавшись умелой и аккуратной хозяйкой, а также в целом скромной и добродушной девушкой, что перевешивало в глазах окружающих все её странности.

Конечно, люди побаивались нового странного режима, но Иса напоминал им, что царская власть тоже ведь была не мусульманской, и ничего – школы построили, лекарства завезли. Разве дяде Сурхо кто-то помешал стать большим человеком? «Вот так и дальше будет», говорил он.

Но спокойствие не могло продолжаться долго, и в один из дней на холме поблизости от села показались всадники. Разведчики тут же доложили Исе, и он выглянул проверить. Всадников было много, больше сотни, Иса понимал, что, скорее всего, это только разведывательный отряд, потому что они сразу исчезли.

«Это армия», – говорило чутье Исы. А чутью своему он доверял.

И тогда он спросил себя, может ли Цугой противостоять регулярным частям? И тут же ответил себе: нет.

Тем временем по селу поползли слухи. Что обычно следовало делать в такой ситуации, – здесь хорошо знали:

Захватчикам никогда не нужны были такие маленькие аулы сами по себе. Нужна была дорога – и поэтому женщины и дети забирались в сторожевые башни, а мужчины уходили в леса. Оттуда они могли совершать вылазки или позвать на помощь жителей соседних селений. Эта тактика перестала работать только в девятнадцатом веке, когда появились взрывчатка и артиллерия, и сторожевые башни перестали хоть сколько-нибудь защищать людей. Но теперь ситуация была ещё хуже. Как и вся территория бывшей Российской империи, Кавказ стал объектом интереса всевозможных центров власти, и обратиться за помощью теперь было не к кому. Любой мог оказаться врагом, и даже внутри своего собственного тейпа было немало разногласий. Гражданская война добралась сюда не как обычная внешняя захватническая сила, а как импульс, рвущий изнутри самоё сердце.

И люди пришли к Исе.

– Красные близко, – сказал он, и это было правдой. Он регулярно посылал за новыми листовками, рассказывающими об успехах большевиков. И даже без листовок было понятно, что белые забрались в такую глубь Кавказа не просто так. Их теснили, и они пытались закрепиться. – Я уже отправил им депешу, – сказал Иса. – Помощь скоро будет.

Это было ложью. Иса старался решать проблемы по мере их важности, и успокоить людей было делом экстренной необходимости.

Тем временем ему доложили о человеке, приближающемся по основной дороге. Очевидно, это был переговорщик. Иса едва успел вернуться в импровизированный штаб (который он устроил у себя дома) и приказал Софи уйти в соседнюю комнату и ни в коем случае не высовываться оттуда.

Переговорщика звали Расул. Он тоже служил в составе Дикой дивизии, но не относился к числу тех, кто прошел через всю войну (таких в отряде было совсем немного).

– Сразу видна работа одного из «наших», – сказал Расул после обычных приветствий. – Ты прекрасно поработал над укреплениями.

Иса проигнорировал его похвалу.

– Вот как всё будет, – сказал он. – Вы обойдете Цугой стороной. При попытке зайти в селение – мы вас остановим, и тогда вам в спину ударят красные. Вам незачем терять людей и время. Но если вы попытаетесь к нам войти – вы их потеряете.

– Нет, будет совсем не так, – Расул наклонился и перешел на шепот, смотря собеседнику прямо в глаза. – Мы войдём, не сделав ни одного выстрела. А ты будешь к тому времени висеть на дереве. Мы такое проделывали уже не раз. Затем мы займём ваши укрепления, и село станет нашим форпостом на всю зиму. Месяц мы здесь продержимся, а потом подойдут турки и англичане.

Расул откинулся на спинку стула, и они несколько минут просидели молча. Конечно, он мог бы добавить что-то вроде того, что «я бы на твоем месте поберёг спину», или «тебе достаточно просто сбежать, и никто не пострадает», но Расул слишком хорошо понимал, что такого человека, как Иса, нельзя запугать, и тем более – задевать его гордость. В конечном счёте, он боялся Исы. Даже с армией за плечами, он знал, что в любое мгновение от этого человека можно ожидать чего угодно. И Иса чувствовал это.

Около дома уже столпились жители села. Обращаясь к ним, Расул сказал: «Послушайте, нам нужно только переночевать. Ваше селение окружено, но мы вам – не враги. Будьте благоразумны».

И ушёл.

А Ису уже ждала делегация под предводительством всё того же старца. Теперь Иса знал, что этот старик не был чужеземцем. Просто он так давно перебрался в Турцию, что, когда Иса был ребёнком, все считали, что его уже нет в живых. Старик приходился Исе троюродным дядей, что только усложняло общение между ними. Теперь положение и без того было критическим, и старик, конечно, знал это.

– Уходи, – сказал он. – Ради нас. И дуру свою забери.

Иса сдержался, понимая, что его хотят вывести из себя, и весь этот спектакль устроен для окружающих.

– Расул соврал вам, – спокойно сказал он. – Выбора нет. Мы либо будем защищаться, либо здесь устроят опорный пункт. И тогда мы все погибнем. – Он жестом подозвал ребят, которых учил все эти месяцы, затем, обращаясь к толпе, сказал:

– Разойдитесь. Сейчас нет времени на всё это.

– Нет. – Вперёд вышли несколько мужчин, вооружённых кинжалами. Они, конечно, не собирались его убивать, но понимали, что с голыми руками на него было идти бессмысленно. Тогда Иса вышел им навстречу без оружия. Мужчины загородили старика.

– Последнее предупреждение, – сказал Иса. – Расходитесь, иначе будете арестованы.

– А ты попробуй, – сказал кто-то задиристым тоном.

Звякнул о землю кинжал, а возразивший отлетел назад, где на него накинулись солдаты из ближайшего окружения Исы. Он и сам будто мгновенно переместился, оказавшись лицом к лицу со спорщиком. Это произвело должное впечатление. Толпа дрогнула, но было уже поздно, – один за другим люди полетели на землю. Конечно, Иса пользовался тем, что они мешали друг другу, загораживали вид, не могли толком ни размахнуться, ни маневрировать. Скоро все, кроме старика, были схвачены.

– Прошу тебя, – наклонился к нему Иса. – Не вынуждай меня.

– Это ты меня не заставляй, щенок!

Момент был переломным. Исе показалось, что внутри него что-то оборвалось, но в следующий момент он заломил старику руки за спину и повел его к сараю. Остальных повели следом.

– Неверный! Убери от меня свои руки! – кричал старик. Видно было, что, как ни старался Иса, положение становится всё хуже. – Безбожник! Как ты посмел! Люди! Вы что, не видите, что он продался Гацуевым и хочет теперь нас всех уничтожить?!

Последнее обвинение прозвучало почти нелепо. Иса вдруг подумал, насколько всё это осталось далеко – все эти Гацуевы, Баражой, какие-то разногласия между двумя маленькими селениями, какая-то свадьба, не случившаяся два века назад. Какой же мелочью теперь казались все эти застарелые проблемы. Неужели кто-то ещё помнил это? Неужели кто-то всё ещё обращал внимание на это?

Бунтовщиков заперли в сарае, поставили охрану. После этого Иса спешно вернулся в дом. Следовало немедленно отправить Софи к красным за помощью. Она была, без сомнения, худшим кандидатом для такого поручения. На лошади ездила плохо, была очень заметной, местность и горные тропы знала хуже всех. Но оставить её здесь Иса не мог. Защитить её тут было некому, никаких родных, никого. Страшно подумать, что с ней сделают, если селение возьмут. Прошли те времена, когда жители аула могли все как один погибнуть ради своего кунака. Сейчас многие готовы добровольно присоединиться к белым. И если не удастся отстоять селение, Софи несдобровать.

…Иса проводил девушку тяжёлым взглядом. Её могли схватить по дороге, она могла не успеть или не найти красных, или наткнуться на любую из многочисленных банд, которыми просто кишела округа. Но другого выхода не было.

И тут Иса услышал крики. Обернулся и увидел столб дыма. Он поднимался над складом боеприпасов. Взрыв мог произойти в любой момент, поэтому Иса бросился туда. Не сбавляя скорости, забежал внутрь. Иса не чувствовал страха за свою жизнь. К счастью, внутри огня почти не было. Было невозможно дышать из-за дыма, жар опалял кожу, но Иса вслепую добрался до ящиков и принялся выносить их наружу. Когда добрался до пулемёта, он даже не заметил, что на его раскалённой поверхности остаются лохмотья кожи с его ладоней. Сверху что-то рухнуло, на голову посыпались раскалённые угли, а Иса продолжал носить и носить, смутно различая вокруг себя тени бойцов, кинувшихся на помощь.

Последний ящик Иса уже волок по земле, оставляя за собой кровавый след. С трудом добравшись до бочки с водой, он погрузил обожжённые руки в её прохладу и спросил:

– Чьих рук дело?

Виновником оказался юноша, едва достигший двадцатилетия. Он был одним из тех, кого недавно заключили под стражу. Похоже, ему сообща устроили побег и велели совершить поджог. Иса нисколько не сомневался в том, кто именно отдал мальчишке приказ.

– Я хотел спасти нас всех! – сказал старик.

Все замолкли. «Что дальше?» – как ветер, гулял между ними невысказанный вопрос.

– Только что мы чуть не потеряли всё, – сказал Иса. – Мы могли остаться беззащитными перед грабителями и убийцами. Нас предали свои же.

И снова повисла тишина. Иса понимал, что нет смысла уговаривать этих людей, сажать под замок или изгонять. Выхода не было.

Он выхватил пистолет и выстрелил. Два раза, не целясь.

И когда тела упали, он сказал: «Так будет с каждым предателем».

Зрение понемногу возвращалось.

…Утром следующего дня рядом с селом показался отряд Шеридова. Сам Шеридов с холма наблюдал, как его бойцы входят в селение, смотрел на дымы, курящиеся над развалинами домов. К нему то и дело подбегали разведчики, сообщали об отступлении белых. Он направил коня вниз и принялся объезжать укрепления. Здесь было много убитых. Очевидно, что на дальних подступах врагу дали самый решительный отпор. Укрепления были сделаны на совесть. Были видны и места прорывов, вдали от пулеметных гнезд. Там мёртвые тела лежали вповалку. Видимо, была сделана попытка обойти с флангов, а жители селения попытались атаковать в ответ, но неудачно… Шеридов задержался в этом месте, пытаясь представить себе картину боя, и понял, что небольшой отряд ударил нападающим в тыл, воспользовавшись рощей. Дальше были заметны следы перегруппировок. Обе стороны окопались. Возможно, устроили переговоры? Шеридов пошарил глазами, пока не заметил растоптанный лошадьми кусок белой ткани. Так и есть. Не договорились. Он въехал в село, продолжая осматриваться, а вдалеке, за грядой, будто уходящий шторм, потрескивали выстрелы. Там передовые силы всё ещё гнали белых. Шеридов видел разбитые, спалённые до основания дворы, где держали оборону. Вот на флангах пулемётные точки. У ворот сидели, стояли, лежали люди. Некоторые поднимали головы, вглядываясь в проезжающего мимо офицера, но в их глазах не было радости. Была какая-то отрешённость, потому что они не понимали, что теперь, с утренним солнцем, пришло к ним в село: спасение или новая беда? Шеридов продолжил неспешный путь. Он добрался до центра села. Здесь, похоже, была последняя бойня. Людей окружили и расстреливали со всех сторон, а они стояли плечом к плечу. Отсюда до сих пор выносили раненых и убитых.

Шеридов сошёл с коня, снял фуражку в знак почтения и скорби, но никто, похоже, не обратил на это внимания.

Он направился к дому, куда несли тела, прошёл по двору, пробираясь между мёртвыми, завернутыми в белые простыни. Зайдя внутрь, увидел людей, сгрудившихся вокруг кровати, на которой лежала тёмная фигура человека – почерневшего, словно обуглившегося, ссохшегося и как-то необъяснимо, будто изнутри, разорванного. Это был Иса.

Люди расступились, и Шеридов подошёл к кровати. Он тяжело вздохнул, почувствовав, словно проглотил горсть песка, и развернулся к выходу, к свету.

– Задание выполнено, товарищ командир, – прилагая неимоверные усилия, Иса встал.

Они вышли во двор. Иса говорил глухо, и голос его звучал, как из бочки. – Силами народного ополчения село Цугой до подхода Красной армии успешно удержано.

…Чуть покачивась в седле, они неспешно следовали за войсками. Иса не стал ни с кем прощаться. Лишь обвёл односельчан взглядом, в котором сквозила боль, словно между ними теперь встала какая-то страшная тайна, хранить которую никто из них не хотел.

– Вам бы, наверное, хотелось остаться дома, а, Даргов? – попытался чуть разрядить обстановку Шеридов, когда село осталось позади.

– У меня больше нет дома, – тихо сказал Иса.

Шеридов вздохнул. Он хорошо понимал его. Гражданская война всех их лишила дома. И теперь у них ни семьи, ни земли, ни родины…

У многих людей случаются такие моменты, которые преследуют их потом всю жизнь, повторяясь вновь и вновь, будто вселенная хочет им что-то сказать, чему-то научить. В этих ситуациях меняются роли, люди и времена, но само ощущение движения жизни по спирали – остается. Для Исы такой ситуацией был разговор со следователем. Когда-то давным-давно, когда Иса ещё был подростком, этот разговор странным образом закрепился в его судьбе, каждый раз оказываясь предзнаменованием больших перемен.

Иса был уже немолодым человеком, когда ситуация повторилась вновь. Гражданская война давно закончилась, и Иса служил командиром полка на советской границе рядом с городком Перемышль. Поэтому на этот раз в роли «следователя» выступал он сам. А роль диковатого подростка досталась Гарси Гацуеву.

Увидев в списке прибывших в расположение части бойцов фамилию «Гацуев», Иса тут же вызвал его к себе. Фамилия «Гацуев» задела какие-то потаённые струны у него в душе. Всплывали в памяти рассказы о кровных врагах, об убийствах, предательстве.

Гарси оказался чуть полноватым, немного неряшливым парнем. Казалось, ещё немного, и он начнёт шмыгать носом. Он выглядел насторожённым, смотрел исподлобья, что выглядело скорее забавно, чем угрожающе (впрочем, угрожать Исе вообще мало бы кто решился, – о его прошлом знали все).

Войдя в кабинет, Гарси отдал честь.

– Фамилия, – спросил Иса, не поднимая глаз, и наблюдая за Гарси боковым зрением.

– Гацуев.

«Интересно, он знает, с кем говорит?» – подумал Иса.

– Возраст.

– Девятнадцать лет, – в голосе паренька прозвучало напряжённое удивление. Зачем ему задают все эти вопросы?

– Место жительства.

– Чечено-Ингушская Автономная Советская Социалистическая Республика. Село Баражой.

«Баражой» – сколько слухов, воспоминаний, историй хранило в себе это слово.

– Семейное положение.

– Женат.

Иса мгновенно заметил короткое инстинктивное движение – Гарси потянулся к карману гимнастёрки. Всё ясно, там у него портсигар.

– Дети?

– Сын. Только родился. Меньше месяца.

Иса поднял глаза. В нём возникло желание усадить этого солдата за стол, накормить его, расспросить о семье, о жизни. Ну и что, что кровный враг?.. Всё это осталось в далёком прошлом другого мира. Главное же – свой, почти родной парень. Мог бы быть сыном. Исе мучительно хотелось как-то исправить ошибки прошлого, попросить прощения. Но было непонятно, как и у кого.

– Рядовой Гацуев, если вам что-нибудь будет нужно, можете обращаться напрямую ко мне. Я помогу, – сказал Иса, чувствуя, как неловко и неестественно это прозвучало. – Я буду за вами наблюдать, – попытался он сгладить неловкость, но это прозвучало ещё более странно.

Гацуева же от услышанного словно перекосило. Как реагировать на такое – он не знал.

– Простите, но можно, ко мне будут относиться на общих основаниях? – спросил он, от неловкости грубо нарушая форму общения со старшим по званию, и добавил: – Командир Даргов.

Знакомство вышло неважным. Иса вздохнул, почесал в затылке.

– Вы свободны, – сказал он.

Гарси давно ушёл, а Иса всё сидел и думал, глядя в пустоту: «Только что родился сын… единственный ребёнок».

После этого Гацуев и Даргов почти не пересекались. Было до конца не понятно, то ли они избегают друг друга, то ли просто так складываются обстоятельства. Но, как бы там ни было, у Исы в подчинении были сотни солдат, и ему, разумеется, не было нужды общаться с каждым.

А потом началась война. Гарси не повезло, – двадцать второго июня он оказался на учениях в небольшом палаточном лагере. Тревога, которая поднялась в Перемышле, до его роты не дошла, а ведь именно Перемышль в тот день был одним из немногих участков границы, которые оперативно контратаковали немцев. Ночью по лагерю прошлись бомбёжкой, и очнулся Гарси уже в плену. Когда его, других солдат и жителей близлежащих деревень согнали в кучу, Гарси увидел, как мимо проезжает настоящая танковая армада. Он понял, что у пограничных районов просто не было шансов выстоять. Оставалось надеяться только на плен, но нацисты пленных брать не собирались. Советские люди были для них недочеловеками, и вопрос, кому жить, а кому умереть, решался исходя из экономических соображений. Окупается ли жизнь пленного (точнее говоря – раба) его работой? Жизнь Гарси – не окупалась. Тратить время и силы на то, чтобы следить за ним, кормить его в условиях блицкрига – было экономически неэффективно. Значительно дешевле было его пристрелить. А ещё дешевле – сжечь живьём. Так обычно и поступали, но в первые дни войны у фашистов не было времени даже на небольшие задержки. Они согнали людей к какому-то забору и рассредоточились, готовясь полосовать автоматами. А мимо всё шли и шли танки, бронемашины, летели самолёты, и было понятно, что никто не придёт, не спасёт, и бежать – некуда, будто бы сама история занесла над ними свой железный кулак. Гарси вглядывался в лица автоматчиков и не находил в них ненависти, только отвращение. «Совсем как Дарговы», – подумал он. Теперь они все казались ему Дарговыми, живыми и мёртвыми. Вон слева Адам со свастиками и орлами, жаждущий крови шестерых, а справа Сурхо, он держит автомат чуть неловко, как скальпель, а прямо впереди – Иса в полукруглой каске и с гранатами на поясе. Он смотрит прямо в глаза, целит точно в грудь своего кровного врага…

Немец выстрелил. Гарси упал, и на него начали падать другие. Не все были убиты сразу, они дергались и стонали, и Гарси показалось, что он попал в ад. Наверно, именно таким и должно быть наказание – гнить в груде живьем разлагающейся плоти. От тяжести навалившихся тел Гарси не мог даже пошевелиться, он чувствовал, как болит и немеет грудь в том месте, куда попала пуля. Он начал терять сознание, в голову полезли странные и бредовые мысли. И тут он увидел немца. Тот шёл по трупам и время от времени стрелял себе под ноги. «Это конец», – подумал Гарси, увидев направленное на него дуло…

Кто-то рванул его кверху, затем уложил на землю, горло чем-то обожгло. Гарси закашлялся, он никогда в жизни не пробовал водку. Но вскоре начали отходить затёкшие руки, вернулось ощущение своего тела. Гарси вгляделся – его придерживал тот самый немец, похожий на Ису… Так это же и есть Иса Даргов! В немецкой форме и с автоматом.

– Допивай до конца, – сказал Иса. – Иначе замёрзнешь. Нам нужно будет сделать большой ночной переход и переправиться через пару рек.

– Как… как вы…?! – спросил Гарси.

Иса не ответил, только продемонстрировал пареньку его пробитый пулей портсигар. Металл смягчил попадание, так что Гарси отделался лишь царапиной. Он задумался: получается, командир специально стрелял по его карману? И стрелял в него первого, чтобы Гарси засыпало телами? Но как он сюда попал? Откуда у него форма?

Только теперь Гарси огляделся. Кроме них двоих, вокруг никого не было.

– А что с остальными? Что с нашим лагерем? – спросил Гарси.

Иса опять ничего не ответил. Он вообще не чувствовал желания разговаривать. Вместо этого он беспокойно осматривал лес. Потом коротко бросил:

– За мной.

– Куда? – спросил Гарси.

– За мной.

Они шли долго, пока не стемнело, и потом шли уже во тьме, в которой Иса каким-то непостижимым образом ориентировался. Остановились где-то в лесной чаще. Иса повёл головой, будто принюхиваясь, шагнул в одну сторону, в другую, а потом наклонился и приподнял доски, освобождая проход. Они спустились в убежище. Гарси увидел, что там припасены еда, вода, оружие, одежда, в том числе и немецкая форма.

– Жди здесь, – сказал Иса, покопался во тьме, что-то прихватил и ушёл в ночь.

Его не было несколько часов, а потом он вернулся, приведя с собой пленного немца. Что происходило дальше, Гарси не видел – было уже слишком темно. Он слышал, как Иса что-то сказал на немецком, и пленный в ответ крикнул – зло и коротко. Тогда Иса снова что-то сказал, очень тихо и спокойно. Немец ответил, и Иса ударил его, резко, почти без звука. Послышался стук упавшего тела, и Гарси почему-то сразу понял, что немец умер. Он даже представить не мог, как надо ударить человека, чтобы он умер. Но, во всяком случае, теперь было ясно, как Иса оказался среди немцев. Но один вопрос терзал Гарси до сих пор:

– Почему именно я? Почему вы спасли меня?

– Ради твоего сына, – ответил Иса. – Как ты думаешь, почему мы лучше них? За что мы сражаемся? Почему умираем? Потому что здесь наши дети, наш дом. Наша земля.

Они снова продолжили свой путь, и на рассвете добрались до места. Их цель была приметна издалека, – всю ночь там гремели взрывы, стрекотали пулемётные очереди. Но даже без этого, по одним только очертаниям каменных стен Гарси понял – они подошли к Брестской крепости.

Засев в кустах, они выждали несколько часов, пока канонада не стихла. Убедившись, что немцы перегруппировались и отступили, они поползли к крепости.

Внутри их встретили без воодушевления. После двух дней непрерывных обстрелов люди были измотаны. Новости поступали одна хуже другой. В районе Бреста сорвалась единственная попытка Советской армии контратаковать. По всему остальному фронту немцы наступали. Будто эхо звучали в стенах цитадели слова Молотова из его недавнего обращения: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Уже сейчас было понятно, что прорываться из крепости некуда. Вокруг – сплошной глубокий тыл врага, с каждым днём увеличивающийся на десятки километров.

«Неужели это значит, что мы проиграли?» – подумал Гарси, хотя чувство собственного достоинства не позволило высказать эту мысль вслух. Впрочем, Иса угадал его мысли.

– Фашисты просто не понимают, – он улыбнулся.

– Чего?

– Того, что они не могут нас победить.

– Почему?

– Потому что у нас есть такие люди, как я, – он подмигнул Гарси.

В первое мгновение это показалось неуместной бравадой, но потом Гарси услышал глубинный смысл этой фразы, и задумался над тем, что хотел этим сказать Иса.

Сам Иса тем временем развил аккуратную и почти незаметную, но от того не менее бурную деятельность. Он обходил крепость, оценивая положение, осматривал солдат, слушал разговоры. Он ни во что не вмешивался, и Гарси только сейчас сообразил, что даже форма на нём самая обычная – солдатская. Сразу было понятно, что у Исы какой-то план. Впрочем, а когда у него не было плана?

Так прошли сутки. За это время случилось несколько скоротечных боев, между которыми шли часы сплошного артиллерийского обстрела. А когда не гремели бомбы – взывал громкоговоритель, убеждая советских бойцов сдаться. В те первые дни войны многие не знали, с кем они имеют дело. Многие думали, что сдаться – не самое худшее. Какой смысл сидеть под бомбёжками на краю страны? Не все понимали, что эта война не за передел власти между современными европейскими странами. Это война за жизнь, война с абсолютным злом, которое пришло с единственной целью – уничтожить тебя, твоих родных и близких, всех, кого ты знаешь. Стереть твой род, твою нацию, твой народ со страниц истории, а потом переписать её. Сделать так, чтобы от тебя не осталось не только пыли, а даже памяти. Чтобы не было даже такого слова «русский», «белорус», «украинец», «чеченец», «грузин». А вместо этого было слово – унтерменш. Недочеловек. Насекомое. Бактерия.

Именно в этом был, есть и будет ужас нацизма. И в этом же всегда будет его слабость. Потому что всегда и везде перед теми, кто ожидает увидеть перед собой насекомых, – предстанут такие люди, как Иса…

Следующим вечером Иса собрал пятерых человек, включая Гарси. Среди них были двое белорусов, один русский и ингуш. Всё ещё сильные, достаточно ловкие и опытные бойцы. Иса поговорил с ними заранее, понимая, что другого шанса не будет. Крепость могла выдержать ещё два дня, может, три. Или даже пять. Можно было спастись от бомбёжек, но без пищи и воды тут было не выстоять. Значит, нужно было прорываться.

– Я не смогу вывести всех, – сказал Иса. – Но пятерых смогу.

Ещё в лесу Иса оставил шифровку своему человеку по ту сторону границы с указанием, где оставить машину. С началом войны пограничная агентура уже не требовалась Исе, и это было фактически последним заданием, которое он мог дать. Конечно, тот мог не добраться до тайника, или не суметь раздобыть машину, или её могли найти. Многое могло произойти, но лучше какой-то шанс, чем никакого. Иса заранее знал, что придётся пережидать в Брестской крепости. Машина была идеальным способом прорваться до белорусских лесов, чтобы присоединиться там к партизанам. Немцы вряд ли ожидали такой прорыв с тыла, так что полсотни километров по просёлочной дороге должны были стать несложным рывком. Учитывая, что основные силы врага передвигались по радиальным трассам, столкнуться с ними было маловероятно.

Но сначала нужно было добраться до машины.

Ползли долго. Передвигались на десять метров, двадцать. Время от времени Иса отдавал команду замереть. Он действовал интуитивно, повинуясь чутью. Останавливались иногда на пять минут, иногда – на полчаса, час. Бывало – десять метров, час паузы, ещё десять, ещё час. При этом немцев они так и не увидели.

Машина оказалась на месте, небольшая, на пять человек. Гарси посмотрел на Ису, и тот, как всегда, прочёл его мысли:

– Я выберусь сам, – соврал он.

В это мгновение Исе многое хотелось сказать своему кровному врагу. Он хотел объяснить, почему так оберегал именно его жизнь. Он чувствовал свою вину перед родными и необходимость как-то вернуть долг. Хотел сказать, что почувствовал в Гацуеве «своего» человека: судьбы их семей настолько переплелись за прошедшие столетия, что, как ни парадоксально, они стали похожими, одинаково ненавидящими друг друга, одинаково думающими, рассказывающими одинаковые истории, в которых можно было бы заменить «Гацуев» на «Даргов» и наоборот, – и ничего бы не изменилось. И в какой-то момент уже можно было запутаться: кем был Адам? Гацуевым или Дарговым? А Лом-Али? А Лорс? И поэтому, выросшие на одинаковых сказках, в обеих семьях появлялись одинаковые люди. Кровные враги, – но и кровные братья. Братья по ненависти. Братья по вере.

И Исе казалось: ещё один небольшой шаг, и ненависть окончательно сблизит два рода, и они, сами того не заметив, вдруг поймут, что стали одной семьёй.

Поэтому Иса видел в Гацуеве брата.

Но сейчас он ничего не сказал. Иса всю жизнь шёл сквозь людей, не задерживаясь. Кого-то уносили войны, кого-то судьба, кого-то случай. Исе казалось, будто он прожил уже тысячу лет, столько раз у него появлялись и исчезали друзья.

Двигатель с шумом завёлся. Машина уехала.

А Иса, как всегда, остался один.

Кто-то на его место ощутил бы грусть, опустошённость, потерянность. Он же, наоборот, снова почувствовал себя на своём месте. Всё было так, как было предназначено Всевышним.

Иса обернулся на искромсанные бомбёжками стены крепости, чувствуя глубокую притягательную силу этого места. По всем правилам войны, крепость не должна была столько продержаться. Как и он, эта крепость бросала вызов всему разумному и логичному, бросала торжественно и естественно.

«По всем правилам, я тоже не должен был столько прожить, – подумал Иса, возвращаясь. – Что ж, посмотрим, кто кого».

Брестская крепость держалась ещё неделю. Уже началась эвакуация Москвы, шли бои за Минск, а она всё держалась единственным клочком незавоёванной земли у самой границы. В конце концов, немцы были вынуждены затопить её водой из близлежащей реки.

Но даже после этого ещё долго ходили слухи, что в чёрных затопленных глубинах каменных переходов кто-то остался в живых. И крепость всё ещё несёт смерть оккупантам.

***

Через три года после этих событий высокий статный чеченец по имени Мутуш пробирался через недра тёмного товарного вагона. Каждый шаг давался ему с трудом, потому что дорогу постоянно преграждали неясные тёмные фигуры. Широкая грудь Мутуша рассекала эти фигуры, как ледокол льдины. Там, где в вагон пробивались солнечные лучи, можно было заметить, что эти фигуры – человеческие. Сотни людей: женщины, дети, старики, плотно сбитые в единую людскую массу. Где-то кричал голодный младенец, стонали больные и раненые. А вагон куда-то нёсся.

Мутуш не мог оставаться на месте, он знал, что нужно что-то делать, как-то двигаться, что-то изменить, исправить… Он чувствовал, что если сейчас остановится, то не выдержит и начнёт колотить своими пудовыми кулаками по стенам, и будет бить, до костей, до мяса, пока не размозжит руки, а после этого будет бить ногами, а потом головой, и, возможно, тогда случится чудо, он пробьёт дыру и выберется. Чудеса ведь случаются?.. Мутуш знал, что они бывают. Но он также понимал, что надеяться на чудеса нельзя. Аллах хочет от людей благоразумия, выдержки, ума, а не ожидания чудес. И всегда есть возможность сделать что-то хорошее своими руками, прямо сейчас, сию минуту. Не обязательно это должно быть какое-то великое дело, – не все рождены, чтобы топить армии фараонов, но каждый рождён для своего маленького рукотворного чуда, нужно просто понять, где оно.

И тут Мутуш увидел старушку. Маленькую, чем-то похожую на птицу. Она забилась в самый дальний угол, так что Мутуш только сейчас её заметил, впервые за два дня пути. Старушка смотрела умными добрыми глазами, и Мутуш сразу понял – у неё нет с собой вещей, только простая крестьянская одежда, что на ней, да и та не тёплая, а ведь стоял февраль. Еды у неё с собой, конечно, тоже не было, и Мутуш знал, что она скоро погибнет от голода и холода – незаметно и быстро, с доброй улыбкой на лице, будто произошло что-то само собой разумеющееся. У парня и у самого было немного одежды, но была куртка, а это уже что-то… Продукты он давно раздал, зная, что сам может обойтись без этого некоторое время… Мутуш развернулся и пошёл назад по вагону, пытаясь уговорить людей поделиться едой для старушки. Запасов тут почти ни у кого не было, но какие-то крохи всё же нашлись. Кусочек хлеба, немного воды, но и за это малое Мутуш был благодарен. Все делились с готовностью, словно тоже только сейчас заметив старушку. Когда он возвращался, сжимая в руках кулёк с едой, пот лил с него градом.

Старушка попыталась отказаться от даров, замахала руками и от этого стала ещё больше походить на птицу. Мутуш почти насильно накрыл её своей курткой и вложил еду в её тонкие пальцы. Понимая, что силы не равны, старушка, наконец, сдалась, благодарно закивала.

И тогда случилось нечто непредвиденное: у старушки из-за пазухи вылез кот. Холёный и наглый, он подошёл к кульку, брезгливо разворошил лапой, выбросив несколько недостойных его светлости кусочков, и принялся есть. Мутуш оторопел. Он попытался отогнать животное, но старушка вдруг встрепенулась, и по её отчаянным глазам Мутуш понял, что за этого кота она готова отдать жизнь. Кроме кота у неё не было ничего.

Мутуш отступил, и кот проводил его взглядом победителя.

Делать было нечего. Только ходить.

И Мутуш продолжил ходить.

А вагоны всё неслись и неслись. Их было много – тысячи бурых товарных вагонов, один за другим чудовищной громыхающей вереницей устремившихся в бездну…

Глава 12. Тимур Дадиев (1951)

(Рассказ Канты)

О, вы! Кто жаждет столь людского горя!

Под выдуманной маской благочестья

Вы злобой полнитесь, собратья Сатаны!

Уже ли честь – убийство невиновных?!

Младенца ли убить – удел мужчин?!

Достойно мщение, когда виновен кровник!

И, хвала Аллаху, в мраке бытия

Придёт на помощь чистая душа,

Протянет руку, сбережёт от смерти…

Руслан, знаешь, как бы странно это ни звучало, но, оказавшись перед лицом смерти, ты обнаруживаешь в себе способности стать хорошим рассказчиком. Можно позволить себе отступления и переходы любой длины, и тебя всё равно будут внимательно слушать до конца. Не нужно заботиться о том, чтобы повествование всегда было интересным и связным, и, что важнее, больше не нужно оправдывать ни себя, ни своих родных, никого, потому что никто больше не осудит тебя за слова. Теперь тебя будут судить только за дела, и совсем не здесь.

Пользуясь этим правом, я сделаю очередной прыжок по времени и расскажу про одного семилетнего мальчика. Его звали Тимуром Дадиевым, и он был твоим, Руслан, отцом. А для тебя, Микаил, он был дедом.

Тимур был одним из множества депортированных чеченских детей, которые совсем не помнили гор Кавказа, и обживавшихся уже в далёких казахстанских степях. Он рассказывал, что его лучшим другом в то время был немец по имени Герхард – один из потомков тех старых «поволжских немцев», что жили в России ещё с екатерининских времён.

Мы все хотим думать, что наши предки были смелыми, отважными людьми, никогда не предававшими, не трусившими. В конечном итоге, так ли важно, были ли они такими на самом деле? Важно, чтобы мы восхищались ими, хотели быть достойными их. Важно, чтобы память о них делала нас лучше.

Один мудрый человек сказал, что любое событие в жизни – это урок, придуманный для нас Всевышним, и в этом смысле – не столь существенно, какие именно события происходят. Имеет значение то, зачем они были нам даны. И чему они нас научили. И как это может сделать нас лучше.

Именно в детском возрасте Тимур впервые услышал рассказы о древней вражде Дарговых и Гацуевых. Он ещё не знал тогда, как эти истории повлияют на его жизнь в будущем, да и не запомнил их. Но он видел фотографию, глубоко запавшую ему в душу. Черно-белое довоенное фото с множеством людей в странной одежде, среди них молодой парень – на вид не намного старше самого Тимура. Ему было, может, лет шестнадцать-восемнадцать. Кто он – Тимур не знал. Фотография хранилась в сундуке у старой Марет, которая вырастила Тимура как приёмного сына (среди чеченцев такая забота о детях, после войны и депортации оставшихся без родителей, была повсеместной). Именно Марет рассказывала истории о Дарговых и Гацуевых, а потом она умерла и унесла с собой тайну происхождения Тимура. Он не знал даже её фамилии, потому что в спешке переезда старушка не взяла документов и жила в Казахстане под вымышленной фамилией. Но она прихватила ворох фотографий, и, глядя на них, Тимур чувствовал, что он видит что-то смутно знакомое. Может, это был кто-то из его друзей из детства? Или кто-то из тех, кто помог ему перенести депортацию в Казахстан? Думаю, прошлое виделось Тимуру смутно, вспышками, ассоциациями, вдруг выныривающими отдельными ощущениями, мазками, несвязными цветами.

Он мне рассказывал как о своём первом, самом ярком событии, оставшемся в его памяти вплоть до малейших деталей, эпизод, когда они вместе с Герхардом решили своровать барана у какого-то казаха. И всё бы ничего, но за этим занятием их застала дочь хозяйки. Неизвестно, промазала ли она из своей берданки случайно или всё-таки решила дать предупредительный выстрел, но было бы совершенно не удивительно, если бы она даже кого-нибудь убила: в то время казахи ещё не привыкли к чеченцам. Многие казахи думали, что к ним приехали какие-то дикие люди, чуть ли не звери. Однако скоро казахи привыкли к чеченцам, и настороженность уступила место обычному для этих людей добродушию и гостеприимству. Многие вайнахи ни за что не пережили бы самые тяжёлые первые годы депортации, если бы не местные жители.

Тимур смотрел на девушку и понимал, что теперь не сможет побежать: гордость не позволит. Ему уже было шестнадцать лет, и он достиг того возраста, когда молодые люди ещё не чувствуют ценности собственной жизни, но уже рады потерять её по первой глупости. Так что он, ухмыляясь, пошёл девушке навстречу, и, наверное, погиб бы быстро и бессмысленно, как и многие другие герои нашей истории, но далее произошло неожиданное…

Тимур подошёл к девушке. «Так ты собираешься стрелять или нет?» – сказал он, уже почти упёршись грудью в ствол, за мгновение до того, что его так поразило.

…Он потом ещё долго вспоминал этот момент, – когда очнулся в одиночестве и нащупал у себя на лбу след от приклада. Он даже представить себе не мог, что кому-то, и тем более девушке, удастся так основательно врезать ему.

Этот случай настолько сильно его впечатлил, что по достижении двадцати трех лет Тимур пришёл к отцу девушки (её звали Гаухар) и твёрдо заявил на казахском языке, что собирается на ней жениться. Большого калыма за невесту он предложить не мог, однако к тому времени он уже был талантливым инженером с блестящим будущим. Шли шестидесятые. Советская система могла гарантировать образованному человеку хороший стабильный доход в течение всей жизни. Отец Гаухар подумал и объявил, что даже разговаривать об этом не желает, но, если молодой человек хочет, чтобы над его предложением хотя бы задумались, – пускай покажет, как он управляется с конём. Сравнится ли он хотя бы с девушкой? И если сравнится, тогда, может быть, есть о чём говорить. Тут же назначили гонку до сарая и обратно. Тимур уже хорошо знал обычаи казахов, – казалось, эти степняки даже рождались на лошадях. Он не первый год в свободное от работы время с неимоверным упорством тренировался ездить верхом. Однако, несмотря на всё его упорство и рвение, гонку он целиком и полностью проиграл.

Молодая девушка легко обскакала Тимура и даже нашла время высказать ему всё, что думает о его ездовых способностях. Тимур встретил поражение с честью. Он не стал горячиться и ругаться, ничем не выразив своего расстройства, только вернул коня и вежливо извинился за то, что потратил чужое время. Но стоило ему отвернуться, как ему в спину ударил поток ругани на смеси русского и казахского языков. Тимур аж оторопел. И, наверное, было бы даже не так удивительно, если бы эти слова предназначались ему, но нет, это отец ругал свою дочь. Он кричал, что она его в могилу сведёт, что она так до старости в девках будет ходить, что пора бы уже взяться за ум, и где это видано – такие хорошие предложения отклонять. «Посмотри, он даже казахский выучил! А тебе, дурочке, только бы выделываться!» – закончил тираду отец Гаухар, схватил Тимура за плечо, толкнул его к дочери и прокричал: «Всё, я благословляю вас! Сейчас же пошлю за муллой».

Скоро и свадьбу сыграли.

Ты можешь спросить, что же связывало Тимура с Баражоем? Что связывало его, да и вас с Микаилом, с Дарговыми и Гацуевыми? Что связывало его с довоенной фотографией мальчика-подростка? Поверь, его занимали эти вопросы не меньше, чем вас, поэтому, уже будучи взрослым мужчиной, он приехал на Кавказ за ответами.

Я знаю о его поисках не так уж и много. Что-то осталось в памяти из его записей, что-то из рассказов, так что моя история будет похожа на лоскутное одеяло из догадок, фактов, домыслов и размышлений.

Тимур начал своё расследование с того, что нашёл место, где покоился самый известный представитель одного из родов – Сурхо Даргов. Он решил начать с поисков потомков Сурхо. И они с Гаухар приехали в Баражой.

Тебе тогда было девять лет, мне – четырнадцать. Болезнь превратила меня в старика, но, как видишь, Руслан, мы с тобой почти ровесники. Тогда я впервые познакомился c Тимуром, потому что он остановился у нас дома.

Тимур много расспрашивал моего отца о Дарговых и Гацуевых, и вытянул из него бесчисленное множество историй. Я любил смотреть, как он сидит с блокнотом и делает пометки, записывая фамилии, даты, названия сёл. Он пытался связать всё воедино, составить полную картину, словно в ней содержался какой-то важный ключ, разрешение какой-то загадки. Я тогда не знал, что он ищет, потому что Тимур представился журналистом, собирающим фольклор вайнахов, однако ощущение чего-то таинственного, исходящего от него, захватывало меня.

Но самое интересное началось, когда Тимур начал показывать людям фотографию некоего подростка. Я не знал, кто на фотографии, и это было неудивительно, – я родился значительно позже, чем она была сделана. Зато мой отец знал этого юношу. Он честно сказал Тимуру, что знает его, а потом, выдержав паузу, добавил негромко и внушительно, чтобы собеседник понял важность и серьёзность его слов: «Но я ничего не могу сказать тебе о нём». Тимур сразу понял, что задавать вопросы о фотографии далее нет смысла. Эта тайна странным образом сблизила нас с Тимуром, и теперь мы уже вместе долго вглядывались в снимок и гадали, что в нём скрывалось. И тогда я вдруг понял, что какая-то деталь на этой фотографии кажется знакомой не только Тимуру, но и мне.

– А ты искал других Дадиевых? – спросил я тогда Тимура. – Возможно, они смогут что-то подсказать?

– Искал, – сказал он.

– И что?

– Не нашёл.

– А может, никаких Дадиевых и не было вовсе, – сказал я.

– Что значит «не было»?.. – он подумал, что я шучу.

И почему эта фотография не выходила у меня из головы? Что же такое знакомое в ней было?

Всплывало ещё множество бессмысленных вопросов, и только один важный: что делать дальше? Кого опрашивать? Что искать? Где расследовать?

На следующий день я застал Тимура обложившимся целой кипой бумаг, карт и справочников. Казалось, он возил в багажнике целую библиотеку. Тимур обрадовался моему появлению и сразу принялся рассказывать:

– Смотри, – сказал он. – Давай я соберу всё воедино. Всё началось в конце восемнадцатого века. Тогда был первый случай резни между Дарговыми и Гацуевыми…

– Не совсем так, – перебил я его. – Ты упускаешь предысторию. А именно – часть из рассказов Лом-Али.

– Хорошо. Полагаю, Лом-Али тогда было лет пятьдесят. Значит… – Тимур задумался, подсчитывая. – Тогда эту историю можно начать так: где-то в конце семнадцатого века в Сирии (в то время находившейся под властью Османской империи) жил один крайне непорядочный человек. Его имя до нас не дошло, но, по легенде, наказание за его грехи перешло на его детей и внуков и, в конечном итоге, вылилось в то, что его внук по имени Зиат потерял сына. Тогда Зиат обратился к Аллаху и сказал, что ради возвращения сына он готов потерять все свои богатства. Всевышний услышал его и сделал Лом-Али исполнителем своей воли. Таким образом, Лом-Али украл у Зиата мешок с золотом, лишив его всех денег, но зато после этого вернулся сын Зиата. Однако зло не могло остаться безнаказанным – и спустя десятилетия сам Лом-Али потерял своих детей.

Я не стал спорить с Тимуром, хотя и понимал, что он, как всегда, слишком концентрируется на фактах, пропуская суть истории, её поэтичность и многогранность, именно благодаря которым она дошла до нашего времени.

Тимур продолжал:

– Дарговы были родом торговцев. Гацуевы – богатым родом воинов и скотоводов. Война не была нужна ни одной из семей, поэтому старейшины сделали попытку остановить кровопролитие. Официально семьи примирились, перемирие продлилось пятнадцать лет, пока не было нарушено Адамом Дарговым. Следующие сорок лет ситуация ухудшалась до тех пор, пока в середине девятнадцатого века, ближе к концу кавказской войны, Дарговы не оказались вынуждены покинуть селение. С этого времени и до Второй мировой – Баражой стал домом Гацуевых, в то время как Дарговы постепенно перемещались в сторону новых кавказских столиц – Владикавказа, Ставрополя, Ростова и Грозного. И… это всё… – он выглядел несколько разочарованным, поскольку вся история уместилась всего в несколько предложений.

– Что из этого следует? – спросил я.

– На самом деле – достаточно много. Ну, во-первых, Адам, очевидно, личность мифическая.

– Что значит «мифическая»?

– Значит, что его, возможно, никогда не существовало. Подумай сам, молодой паренёк исчезает на десять лет, возвращается каким-то чудовищем и убивает десятки людей.

– Ну и что?

– А то, что всё это звучит как средневековое мифотворчество, – он не дал мне возразить. – Послушай, я не собираюсь сейчас спорить на эту тему. Я просто пытаюсь как-то понять, что мы, на самом деле, знаем? Чему можно доверять? И личность Адама – это даже не самое неправдоподобное во всей этой истории. В конечном итоге, так ли уж важно, кто именно нарушил перемирие. Всё, что до нас дошло, – это искажённые устные рассказы.

Я не нашёл, что возразить.

Через несколько дней Тимур вернулся. Я застал его спешно собирающим вещи. И он явно торопился.

– Вот что интересно, – сказал Тимур. – Когда я расспрашивал людей о прошлых событиях, я несколько раз слышал от них историю о сорванной свадьбе, когда представитель одной из семей устроил резню. Похоже, это достаточно популярная легенда в некоторых селах. Но в версиях, которые я слышал, не было ни Лорса, ни Азамата, ни Гацуевых, ни Дарговых. Героями и злодеями там были совершенно другие люди.

– Ты это к тому, что рассказы о нашем прошлом разошлись по краю и стали основой для других историй?

– Вряд ли. Как раз наоборот: я к тому, что всей этой истории с Лорсом и Азаматом вообще не было. Популярная история дошла до Баражоя, переплелась с рассказами о древней вражде и обросла местными деталями.

– С чего же тогда всё началось?

– Ты не понимаешь, Канта, – он вздохнул. – Не важно, с чего всё началось. Это не имеет значения. Не важно, кто кого убил три века назад. Не важно, кто на кого обижен, кто жаждет мести. Не важно, правдивы эти истории или нет. Мы слишком концентрируемся на прошлом, на памяти, на историях и забываем о том мире, который вокруг нас. Важно не то, что нам рассказали, – важно то, что мы видим своими глазами. Посмотри вокруг, Канта. Вокруг тебя люди. Эти люди – такие же, как ты. Они не чудовища, не монстры. И ты, вот прямо сейчас, в реальном времени, – можешь сделать жизнь этих людей лучше, ты можешь сделать их жизнь счастливее, удобнее, безопаснее. Или, вместо этого, ты можешь бегать за призраками прошлого, восстанавливая справедливость и честь людей, которых ты даже не видел никогда, решая проблемы, которые в настоящем реальном мире – никак тебя не касаются. Что для тебя важнее?

Я задумался. Тимур же продолжал собираться.

– Ты уезжаешь? – спросил я.

– Да, – по его тону я понял, что он хотел быстрее завершить этот разговор. – У меня появились срочные дела.

Я почувствовал, что он что-то недоговаривает. Сейчас-то я знаю, что во время своей поездки он каким-то образом догадался, как он – Тимур Дадиев – связан со всей этой враждой между Дарговыми и Гацуевыми. Он нашёл самую последнюю деталь, которая объяснила всё. Она объясняла и то, как связаны с этой историей вы оба. Теперь он хотел только уехать, как можно быстрее, и никогда не возвращаться.

– Кстати, я нашёл информацию о последнем Гацуеве, – сказал он. – Его звали Гарси. Между прочим, он участвовал в обороне Брестской крепости. Он был одним из немногих, кто спасся, вышел к партизанам, там был ранен и вернулся домой, в Чечено-Ингушскую АССР. И почти сразу был убит здесь, перед депортацией.

Он рассказал это явно для того, чтобы как-то отвлечь меня, переключить, чтобы я отвязался от него. Я же, наоборот, из-за какой-то подростковой упёртости не хотел его отпускать. Я чувствовал, словно в чём-то виноват, и поэтому продолжал наседать с вопросами.

И в какой-то момент я вдруг ощутил, что зря это делаю. То, что он скрывал, это была не какая-то там мелочь. И в этот момент я понял, что не давало мне покоя на фотографии, которую Тимур привез из Казахстана, – фотографии Гарси Гацуева. Встала на место последняя частичка мозаики, и всё стало понятно.

Со стороны это выглядело так, будто наш разговор прервался на полуслове, Тимур остановился, и мы, кажется, с минуту просто смотрели друг на друга. А потом мы попрощались, и они уехали…

Иса спас Гарси во время войны, и Гарси вернулся домой в Баражой. Он нашёл свою жену и сына, которому был тогда всего год. Но вскоре его жена умерла. Других Гацуевых здесь больше не было, он был последним. По воле злой судьбы у него произошла жестокая стычка с одним из Дарговых – с моим отцом, и мой отец непреднамеренно убил его.

Но судьба ни за что не желала завершить эту историю. Гарси не был другом Марет. Он просто жил рядом. Получилось так, что Марет вырастила мальчика, назвав его Тимуром Дадиевым. А следовало – Тимуром Гацуевым. Потому что Тимур был последним из рода Гацуевых. А теперь есть ты, Руслан, и ты, Микаил. Вы – последние Гацуевы. Мой отец убил вашего деда и прадеда. На вас двоих теперь долг кровной мести. А так как мой отец давно умер, то, согласно обычаю, вы должны убить меня…

Но давайте вернёмся к моей истории. Как вы знаете, с отъездом Тимура и Гаухар она не закончилась. Поняв, что он находится в окружении кровных врагов, убивших его отца, Тимур так торопился уехать, что его не остановила даже вьюга, и он рванул ночью по горному серпантину.

Вы можете спросить: почему он кинулся бежать? Почему не взялся за кинжал и не отомстил?

Но Тимур не был таким. Настоящий комсомолец-шестидесятник, он предполагал, что было совершено убийство. Улик не осталось. Он толком не знал, кто именно убил его отца, как и когда. У него были только предположения. Даже если бы убийца сознался – что дальше? Тимур верил, что каждому воздаст Аллах. Были ли Дарговы опасны? Нет. Они сделали то, что сделали. Бог им судья, а Тимур не считал себя божественной силой, направленной на Землю ради установления справедливости. Он считал себя просто человеком. Он верил, что он здесь ради того, чтобы сделать мир лучше, в меру сил, а кому станет лучше от очередного убийства?..

Ему было важно, что Дарговы больше никого убивать не собирались, и поэтому лучше было просто уехать и забыть про всё. Понимаете, иногда в справедливости нет смысла. Иногда она не нужна, потому что не приносит пользы и никому не помогает. Нельзя бороться за справедливость ради справедливости. Нельзя бороться за идею ради идеи. Идея сама по себе ничего не стоит. Не важно, как хорошо идея звучит, насколько она правильная и добрая. Важно – какому реальному физически существующему человеку она поможет в данном конкретном случае. Всё остальное – только напыщенные слова. Никогда не забывайте этого. Никогда. Никогда не позволяйте идее ослепить вас, скрыть от вас реальных людей, реальные последствия, которые несут ваши поступки. Всегда думайте, что вы делаете.

Хотел ли Тимур пожертвовать тобой, Руслан, и оставить тебя сиротой?

Нет, не хотел. Парадоксально, но те же самые мысли, которые когда-то заставили Сурхо пойти на верную смерть, позже остановили Тимура в схожей ситуации. И вдвойне парадоксально, что в результате, сам того не зная, Тимур именно на верную смерть и пошёл. На ночном горном серпантине в плохую погоду машина сорвалась в пропасть. Тимур с женой погибли. Я узнал об этом только через несколько дней. Кроме меня, в Чечне у него больше никого не было, я один читал дуа над его могилой и думал, что на этот раз всё точно закончилось. Я не знал, что у Тимура есть сын, не знал про тебя, Руслан. Почему-то о тебе у нас никогда не заходил разговор. И поэтому я сделал огромную глупость – рассказал о тайне Тимура своему младшему брату Саиду.

Саид внимательно выслушал мою историю и задал главный вопрос, которого я избегал всеми силами:

– А остались ли дети?

Я не знал ответа на этот вопрос, да и не хотел знать, а Саид докопался до правды. Он нашёл тебя, Руслан. Не знаю как, но нашёл. Возможно, когда ты приехал в Чечню, не знаю… Это уже были времена, когда ты сам, как сирота, оказался в детском доме. Мы с Саидом тогда страшно поругались.

– Все должны знать! – кричал Саид. – Ты что, хочешь, чтобы он первый узнал про нас? Хочешь, чтобы он кого-нибудь убил? Ты этого хочешь, да?!

– Не будет никто никого убивать! – кричал я. – Всё закончилось! Больше никаких убийств!

– Ничего не закончилось! Месть у него в крови! Он чеченец!

– Что за чушь ты несёшь?! У него, как и у нас, в крови лейкоциты и эритроциты! Точно такие же, как у всех людей! Нет там никакой мести! Мы люди, нами управляет не кровь, не инстинкт, а голова и сердце! Почему ты в это не веришь?

– А почему ты веришь какому-то Гацуеву, которого никогда в жизни не видел, но при этом не веришь в разум своих родных, которых всю жизнь знаешь?

…Решение по тебе не было принято, ты был ещё ребёнком и по закону не участвовал в кровной мести. А потом началась чеченская война. В поисках хоть какого-то пропитания многие переехали в Москву. Среди них был и я. Когда я узнал, что тебя поймали, – было уже поздно. Тебя держали в одном из подвалов боевиков, вместе с каким-то богатым евреем Яковом Гельдманом, ожидающим, пока родственники соберут за него выкуп.

Я сразу приехал и сделал последнюю попытку отговорить родственников.

– Что вы наделали?! – спросил тогда я. – Зачем вы его сюда притащили?!

– Он наш кровный враг, нужно с ним расправиться, – ответил Саид.

– В честном бою, а не так – устроив нападение из-за угла, как трусы!

– Ну, пускай дерётся, если хочет, – Саид тогда даже усмехнулся, в надежде, что его поддержат остальные, но все промолчали, стыдливо пряча глаза.

– Это после подвала ты с ним драться собираешься?! Вы забыли, что у него есть сын?

И тогда мне показали младенца. Тебя, Микаил. Это стало последней каплей.

– Вы что же, и ребёнка тоже решили убить?! – Никто не ответил. – Ну?! Кто из вас?! Кто притащил сюда ребёнка?! И кто возьмёт на себя грех за такое?!

Саид тогда взял меня за плечо и отвёл в сторону.

– Брат, – сказал он. – Ты не сможешь нас остановить. Поэтому просто забудь всё, что случилось здесь, и езжай своей дорогой.

Я не знал, что ответить. В этот момент я понял, насколько всё происходящее бессмысленно.

– Боже, – подумал я, – зачем ты тогда привёл Тимура в мой дом? Неужели ты хотел, чтобы с моей помощью были убиты невинные – молодой мужчина и ребёнок, даже не знающие, что происходит? Неужели я стал в твоих руках оружием возмездия? Я не верю! Ты Всепрощающий, Всезнающий, подскажи мне, в чём смысл этой казни?

Во всяком случае, моё появление вызвало разногласие между Дарговыми. Они не были убийцами, и сами начали сомневаться. А я не уезжал, пытаясь следить, чтобы пленников хотя бы не били. Я пытался хоть как-то облегчить твою, Руслан, участь, понимая, что во многом я сам виноват в том, что происходит.

В один из дней, когда уже стемнело, я прокрался к подвалу. Опасался, что там будет охрана и, честно говоря, даже не знал, что буду делать, но охраны не было.

Я надел маску, вытащил вас с Яковом и загрузил в машину. Вы были совершенно обессилены. Потом я выкрал младенца. Очень боялся, что он будет кричать, – но малыш молчал. «Это знак, – подумалось мне. – Значит, я всё делаю правильно».

И, только дойдя до машины, я столкнулся с Саидом.

Мы стояли напротив друг друга. В руках у Саида был автомат, а у меня – младенец. Ты, Микаил. Я знал, что я прав. Я был прав, когда отговаривал его когда-то, несколько лет назад. И теперь он не мог мне помешать. Просто не мог. Потому что это было бы неправильно.

Уверен, Саид и сам это понимал. Поэтому, не говоря не слова, он отошёл в сторону. Молча смотрел, как я сажусь в машину и отъезжаю.

Мы даже не попрощались, и это был последний раз, когда мы видели друг друга.

Я понимал, что тебя, Руслан, могут снова найти, защитить тебя я не мог, поэтому я просто высадил вас с Яковом в многолюдном месте, пока вы ещё не пришли в себя. После этого я мог только молиться за вас. Другое дело – младенец, Микаил. Его ещё можно было спасти, если действовать быстро. Я сразу же связался со своими старыми друзьями. Сказал, что у меня появились могущественные смертельные враги, от которых нужно срочно скрыться любым возможным способом. Лучше всего – покинуть страну.

Микаил, прости меня, я не хотел отнимать тебя у твоего отца. Я хотел спасти тебя, как мой предок Иса спас твоего прадеда – Гарси. Я хотел вырастить тебя порядочным человеком, хотел своей жертвой искупить хоть часть того зла, что моя семья принесла вашей. Только когда мне стало совсем плохо, осознав, что умираю, Руслан, я решил найти тебя.

Глава 13. Зураб (1967)

Канта был прекрасным рассказчиком. Он ещё долго рассказывал о Дарговых и Гацуевых, но была одна история, которую он не рассказал Руслану. Не потому, что хотел скрыть, а просто потому, что не знал её.

Главным героем этой истории, как вы уже поняли из названия главы, был Зураб. Мы не знаем, какую фамилию он носил, да это и не важно. Важно то, что, когда Зурабу было всего восемь лет, он увидел своего отца мёртвым. Увы, не во сне, а в реальности. На мгновение разошлись спины впереди стоящих людей, будто бы толпа разом сделала глубокий вздох, всколыхнулось белое покрывало, и в следующую секунду всё заслонили медики, захлопнулись двери «скорой помощи». Двери с широким красным крестом уезжали вдаль, подскакивая на ухабах, а Зураб стоял на дороге и смотрел вслед, и то мгновение (даже не столько сам вид отца, сколько суть произошедшего, его чудовищная идея) не выходило у него из головы.

Отец никогда не был строг к Зурабу. Но он никогда не обнимал сына. Он говорил: «Ложись спать». Или: «Сходи за хлебом». Или: «Слушай мать». Всегда спокойно, не как приказ, а просто как нейтральный набор слов, и было понятно, что он знает – всё сказанное будет выполнено. Не надо уговаривать, не надо повторять два раза, не надо повышать голос. Даже проверять не надо. Он – отец, он старший в семье. А значит, Зураб сделает всё, что ему сказали. И Зураб всегда делал. Просто потому, что так положено. Потому что это было естественно, это были обычные для чеченцев отношения отца с сыном. Отец всегда оставался загадкой, которую не требуется разгадывать, так же, как не требуется понимать, почему день сменяет ночь, или почему Всевышний един.

А потом его убили. Зураб стоял и не мог понять, что произошло. Представьте, как если бы вы проснулись и вдруг поняли, что Солнце больше не всходит. Неизвестно почему. Просто его больше нет. Вчера было. А сегодня – нет. И завтра – не будет. И никогда больше не будет. Это никак не укладывалось в сознании Зураба. Он понимал, что произошло что-то непоправимое, ужасное, что наложит свою чёрную страшную пятерню на всю его дальнейшую жизнь.

Но всё оказалось значительно хуже. Мальчику объяснили, что смерть его отца не была случайной, это была расплата за то, что он совершил невероятно жестокий поступок, убив двоих – мужчину и его сына-подростка. И тогда Зураба пронзило, будто в позвоночник сверху донизу воткнули холодный железный стержень, потому что он, наконец, понял, что это значит.

Мне будет легко это вам объяснить, если вы из чеченцев, если же нет – слушайте эту часть очень внимательно. Род у Зураба был крошечным: отец, мать, он сам и младший брат, да ещё какие-то дальние родственники, живущие далеко за пределами республики. Брат был маленьким, болезненным, тихим и грустным. Все понимали, что малыш долго не протянет, может, ещё неделю, максимум месяц. И если он умрет – Зураб останется единственным мужчиной в роду. Вы ведь уже понимаете, к чему я клоню?.. Нет?..

А все понимали, и даже маленький Зураб понял: после убийств, совершённых его отцом, на него перешла кровная месть. То есть он должен будет заплатить своей кровью за убийства, совершённые отцом. Но для этого он должен быть не последним мужчиной в роду. Убивать последнего нельзя. И теперь получалось, что, если младенец выживет, то через семь лет, когда Зурабу исполнится пятнадцать, его должны будут убить. Кровниками выступали Дарговы – во все времена сильный и многочисленный род, в котором не было недостатка в смелых и сильных мужчинах. Если Зураба убьёт не первый, так второй, или третий, или десятый. А пока был он, восьмилетний ребёнок, которого прикрывал собой умирающий младший брат. У Зураба не было защитников, в его роду больше не было взрослых мужчин. У него оставался выбор – принять справедливую смерть с честью или с бесчестьем. Но Всевышний был щедр, он дал Зурабу семь лет на то, чтобы ответить на этот вопрос.

Зураб не раз смотрел на своего брата и думал: «Хочу ли я, чтобы ты умер и спас меня? Ты – мой главный смертельный враг?.. Или им был мой отец? Кто из вас виноват в моих бедах?». Младенец в ответ смотрел на старшего брата грустным глубоким взглядом и тянул к нему руки. Зураб прижимал к себе это маленькое существо и чувствовал, что ни за что на свете не позволит, чтобы с ним случилось что-то плохое. Кто знает, может, именно подпитываясь от этой отчаянной любви, младенец всё жил и жил? Но ясно было одно – даже если мальчик не умрёт, он будет инвалидом, едва цепляющимся за жизнь, а сколько ему отмерено – этот вопрос никогда не находил ответа.

Зураб теперь оказался во главе семьи. Лишившись кормильца, они едва сводили концы с концами. У него не было времени на игры, отдых и развлечения, он даже не спал толком. Уже с восьми лет Зураб без устали работал, помогал по дому и в поле. Он знал, как бывает, когда не разгибается спина, в глазах мутится, и каково это – лечь в постель и сразу провалиться в чёрный колодец, чтобы через мгновение вынырнуть из него уже утром.

Если выпадало свободное время, Зураб уходил за окрестности села, бродил, погрузившись в размышления, даже не всегда понимая, о чём. В один из дней он услышал крик. Это было как в книгах, которые он так любил читать. Но теперь он был главным героем, и нужно было кого-то спасать.

Однако вы и сами знаете, что, в отличие от приключенческих книжек, история не любит героев. В каждой реальной войне первыми погибают самые храбрые. Быть мёртвым героем или живым трусом – вот дилемма для человека. Именно этот выбор встал теперь перед Зурабом: он увидел девушку, а впереди неё – оскалившего клыки волка. Не было времени думать, взвешивать «за» и «против». Настоящий выбор был очень простым, на уровне инстинктивных рефлексов – прыгнуть вперёд или назад. И Зураб прыгнул вперёд. Крича и размахивая руками, он бросился наперерез и встал посередине, перед самой пастью чудовища. Представлял ли он для волка опасность? Ни малейшей. Волк был крупнее и тяжелее, он быстро бегал, дальше прыгал. Даже стоя на четырех лапах, он был почти вровень с девятилетним мальчиком. А у Зураба не было ни оружия, ни даже камня или палки. Нечем защититься, нечем нападать. Волк на секунду даже несколько оторопел, наверное, подозревая какой-то подвох. Не могло такого быть, чтобы эта жалкая пародия на воина пыталась с ним сразиться. Это что – шутка?.. А Зураб вдруг зарычал, он почувствовал в себе невероятную ярость, и рванулся вперёд. Волк отскочил, повёл головой, и теперь они стояли, не спуская глаз друг с друга. А потом волк ухмыльнулся. Недобро ухмыльнулся. Мол, что, щенок, думаешь, вызвал уважение своей смелостью? Думаешь, это сказка, где зверь отступит, потрясённый мужеством человека?.. Нет, зверь хочет есть. Он хочет мяса. И в этом твоя беда. Зверя, знаешь ли, не смелостью останавливают. Зверя останавливают пулей, кинжалом, силой. А у тебя ничего этого нет. Ты можешь только рычать и махать руками. Это животный мир, здесь побеждает не самый порядочный, честный, добрый и справедливый, а, наоборот, – самый сильный, подлый и злой. Не повезло тебе, правда?.. Столько героизма, и всё впустую, никто не оценит, так ведь, щенок несчастный?..

Больше волк не реагировал ни на какие движения мальчика. Он спокойно выбрал дистанцию, приготовился к прыжку. Ну, что – ты бежать собираешься?.. Или не станешь? Тебе же хуже. Волки любят смелых. Их значительно проще ловить.

И волк прыгнул. Не слишком торопясь, аккуратно, взвешенно, зная, что жертва никуда не денется и не сможет уклониться от атаки. И жертва никуда не делась. Клыки впились в свежее мясо, волк с удовлетворением ощутил вкус крови. Прекрасно!.. Но вдруг он понял: что-то тут не так. Челюсти не сжимались. Это потому, что Зураб не ушёл от удара. У него был только один шанс длиной в мгновение – броситься вперёд и сунуть руку прямо в раскрытую пасть, так далеко, как сможет, вцепиться там и потянуть на себя изо всех сил, чтобы не позволить животному сжать челюсти. В лицо мальчику хлынула его собственная кровь, у уха щёлкали чудовищные клыки, отбойными молотками били о землю когти, каждый, наверное, с кулак. А он знал: вот его приз за смелость – второй шанс. Мгновение, и он впился зубами в шею зверю, захлебнулся спутанной жёсткой шерстью, вырвал клок, тут же засунул туда свободную руку и принялся рвать. Теперь кровь била ему в лицо, будто из шланга, рывок за рывком, шипела и харкала порванная трахея. А потом всё вдруг прекратилось, челюсти разжались, и Зураб встал. Всё закончилось быстро и странно.

Он оглушённо отряхивался, только сейчас вспомнив про девушку рядом, и сначала ему захотелось сказать что-то глупое, героическое, как в историях: например, что она будет его женой, когда он вырастет, или что он теперь будет всех защищать. Но в этот момент из-под пласта всех этих глупых мальчишеских мыслей вдруг выплыла одна – единственная, отчетливая и важная. Зураб понял, что герои в реальности могут существовать и что он может быть одним из них. Почему нет? Посмотрите, что он только что сделал. Неужели это не дар Всевышнего? Кто ещё так сможет?

Зураб понял, что будет героем. Надо только стать взрослым. И выжить.

«Я в этом мире не для того, чтобы меня зарезали, как барана на бойне, – подумал Зураб. – В моей жизни есть какой-то другой, высший смысл. И никому его у меня не отобрать. Я хочу жить! И я буду жить! Выживу! И вы, вы все, со всей этой своей „справедливостью“ кровной мести, со всеми своими законами, будь вас хоть тысяча, хоть сто тысяч, хоть миллиард миллионов – вы мне не помешаете!».

Наши детские мысли редко оказываются правдой. Обычно правда в них скрыта достаточно надёжно, чтобы мы могли понять её только с возрастом, когда придёт и её время, и наше. Но в одном Зураб оказался поразительно прав: у него действительно был дар.

Это на самом деле случается не так редко, как кажется. Почти каждый из нас наделён потенциалом, и, хотя не у каждого этот дар проявляется в детском возрасте и так ярко, как у Зураба, любой способен развить свой потенциал упорным трудом. Зураб победил в бою с волком не потому, что он был смелее, не потому, что на его стороне была справедливость. Зураб победил, потому что в нужный момент нашёл единственное слабое место своего противника, вцепился в него и не отпускал до последнего. Почти любая битва, будь то с человеком или с армией, или с любой бытовой проблемой, – в конечном итоге сводится именно к этой нехитрой тактике: найти слабое место, вцепиться в него точно в необходимый момент и держать до последнего. Была бы моя воля – этот девиз выбивали бы в камне и золоте на скалах и небоскрёбах, уж слишком часто, оказавшись в ситуации, когда надо идти вперёд, люди принимаются сомневаться и дергаться, срываются на эмоции, у многих сдают нервы. А следует просто вцепиться и держать. Как змея. Лучшие черты характера могут обеспечить вечную жизнь в загробном мире, а когда дело доходит до битвы за нашу бренную и недолгую физическую оболочку, побеждает тот, кто играет по правилам животного мира: мира существ, для которых никто не придумал Рая и Ада, мира, где справедливость в том, что сильный пожирает слабого, мира, где почти не заботятся о детях и совсем не заботятся о стариках, мира, где жизнь не протекает в спокойном забвении. Она заканчивается, если ты один раз оступился, потому что второго шанса уже нет.

Зураб очнулся глубокой ночью, – он потерял слишком много крови. Мальчик лежал на кровати, чувствуя запах незнакомого дома, и пытался понять, сколько прошло времени.

– Ты меня узнаешь? – спросил кто-то рядом.

Зураб прислушался. Говорил взрослый мужчина.

– Нет.

– Меня зовут Асланом Дарговым.

Зураб не знал, что ответить. Аслан был одним из старших Дарговых в селе.

– Сегодня ты спас от смерти мою дочь, – продолжал Аслан. – Я у тебя в долгу, – он сделал паузу, давая Зурабу время обдумать услышанное. – Не в моей власти простить твоего отца, но я клянусь, что с сегодняшнего дня и до смерти ни ты, ни твоя семья не будете ни в чём нуждаться.

– Ради Аллаха, включите свет, – попросил Зураб.

Аслан не ответил.

– Почему так темно? – спросил Зураб, вдруг ощутив, как его охватывает волна нестерпимого страха. – Почему вы не включаете свет?

И только тогда он почувствовал, как лучи солнца мягко греют кожу, а ветер шевелит его волосы. Он услышал, как смеются идущие в школу дети, кто-то гремит ведрами, поют птицы. Зураб услышал звуки дня.

– Почему вы не включаете свет? – снова спросил он, чувствуя, каким беспомощным и детским становится его голос, как он тонет в лавине звуков и чувств.

Аслан молчал, а Зураб всё тянулся куда-то, беззвучно крича, одними губами: «Включите свет! Кто-нибудь! Кто-нибудь!».

В приключенческих историях мы привыкли к тому, что самый отважный герой всегда получает награду за свои героические поступки, но в жизни обычно всё бывает наоборот. Главная проблема героизма в том, что чаще всего за него нужно расплачиваться самому герою. Тот, кто игнорирует угрозы злодеев, чаще всего сталкивается с ними, тот, кто больше всех печётся об окружающих, – первым расплачивается за их проблемы, тот, кто сильнее всех тянет лямку – первым и надрывается. Именно в этом и есть главное качество настоящего героя – он идет навстречу опасности не для того, чтобы получить награду, а потому, что иначе просто не может. Он готов заплатить за это, и он платит.

Был ли готов Зураб лишиться зрения в бою с волком? Скажу вам как есть: если бы он даже знал заранее, чем обернётся это столкновение, он всё равно бросился бы вперёд, а не назад.

Прошло пять лет. Приближалось пятнадцатилетие Зураба. Ближе к вечеру Аслан отправился на поиски будущего именинника. За прошедшие годы они успели крепко подружиться. Аслан уважал тихую целеустремлённость этого мальчика. Ему казалось, что Зураб живёт в каком-то своём мире, куда не был допущен ни один человек. Он и правда жил в таком мире – мире звуков, ощущений, мире, где неостановимо и громогласно тикали часы смерти. В конечном итоге, каждый из нас живёт в таком же, каждому отмерен свой час. Но, в отличие от Зураба, каждый из нас надеется, что он успеет сделать все дела, реализуется через семью или работу, обеспечит детей. Для Зураба такой надежды не было. Был только один долг, который ему предстояло вернуть. Но именно этот долг он возвращать не собирался.

Аслан нашёл Зураба вдалеке от села. Сложно было представить, как он вообще научился забредать так далеко. Аслан легко представлял, как мальчик день за днём (или, возможно, ночь за ночью) исследует на ощупь округу и продвигается всё дальше и дальше, расширяя свою «зону влияния» то на метр, то на пять. Любой другой человек, стремящийся проводить столько времени вдали от всех, казался бы подозрительным, но в чём можно было заподозрить слепого мальчика?

Аслан застал Зураба за подтягиванием. Он успел увидеть только последний десяток, перед тем как подросток спрыгнул на землю, заслышав шаги. Впрочем, по его мускулистым рукам было понятно, что он мог выполнить гораздо больше подтягиваний за один заход. «Зачем это ему?» – подумал Аслан.

– С завтрашнего дня ты будешь взрослым, – сказал он и потрепал Зураба по голове.

– Завтра?.. – сказал Зураб, и Аслан прикусил язык.

«Не будет никакого „завтра“», – подумал Зураб. Они замолчали. Аслан протянул бутылку с водой.

– Я попробую уговорить брата, – сказал он. – Не верю, что мы решимся убить… тебя, – он замешкался на последнем слове, чуть не сказав «слепого».

– Неужели вы так меня ненавидите? – спросил Зураб.

– Никто тебя не ненавидит. Ты хороший парень. Но простить твоего отца нельзя. То, что он сделал, невозможно оставить без ответа, – Аслан с трудом подбирал слова.

– Разве я угрожаю кому-нибудь из вас? – Бутылка в его руке дрожала.

Аслан запнулся. Он хотел рассказать о порядке, о заветах предков, о законе, о тейпе, но чувствовал, как глупо и неестественно это будет звучать.

Главой рода в селе был младший брат Аслана. Несмотря на сравнительную молодость (ему едва исполнилось сорок), он пользовался огромным уважением. Ни одна проблема не оставалась незамеченной им, он всегда находил решение, действовал быстро и решительно. Ещё до депортации его отец был главным в роду, и он передал сыну не только мудрость, но и определил его старшим после себя.

– Брат, послушай, – с ходу начал Аслан. Он долго обдумывал по пути в село то, что скажет. – Нельзя убивать слепого ребёнка. Мы что, мясники какие-то?

– Мы нет. А вот его отец – да. Он, не моргнув глазом, расправился с ребёнком, который ему ничего не сделал. Что сын, что отец – одна кровь.

– Они совсем разные люди, – Аслан покачал головой. – Я это вижу.

– А ты на него не смотри. Ты смотри на нас. Посмотри, что с нами сделали столетия вражды с Гацуевыми. Ни депортация, ни кавказская война, ничто не повлияло на наш род так сильно, как кровная месть. А почему она возникла, откуда, по-твоему? Потому что наши предки метались, они никак не могли решить, убивать или нет. Что было бы, если бы Лом-Али сказал: «Мы должны завершить начатое раз и навсегда. Не для нас, так для наших потомков». Умерло бы шестеро Гацуевых. И всё. Вместо этого мы поколениями рубили друг друга почём зря. Ты хочешь, чтобы это повторилось? Я сейчас их прощу, и что дальше – пройдёт поколение, два, три. Снова появится очередной Адам, и всё начнется заново. Ты хочешь, чтобы всё это повторилось? Кто для тебя важнее, мы или они?

– Для меня важнее всего справедливость, – сказал Аслан, но возражать брату он не стал. Слово главы рода было законом, да и спорить с его аргументами Аслан не мог. Возможно, он и вправду ошибался.

Но он сделал ещё одну попытку и созвонился с дальними родственниками Зураба. Эти люди жили за пределами республики, и Аслан никогда раньше их не видел. Вежливо представившись, он спросил, знают ли они, что происходит, в надежде, что они вступятся за родного для них ребёнка. На той стороне провода послышалось явное замешательство. Это было необычно – чтобы кровник пытался вступиться за врага перед его родственниками. Наконец там ответили, что да, они знают… Попрощавшись, невидимый собеседник повесил трубку. Аслан вздохнул.

Так Зураб остался один. Он не мог получить защиту у своей семьи, а в чужой его ждала только смерть. Бежать было некуда.

Но ночью Зураб всё равно сбежал. От него не ожидали такого поступка, да и далеко ли мог сбежать слепой? Узнали об этом только к утру, и сразу же кинулись в погоню, кто на конях, кто на машинах. До этого Аслан ещё сомневался, сможет ли он выполнить свой долг, но теперь на всё это не было времени, началась суматоха, все суетились, и надо было тоже бежать, искать, звонить. Утро выдалось паршивым – всю ночь лил дождь, стоял густой туман, дороги размыло. Зураба нашли далеко от села. Он угнал машину и каким-то чудом смог уехать километров на двадцать. Однако, видимо, такого ливня он не ожидал, так что автомобиль застрял в грязи, и в одиночку его вытащить было невозможно. Ещё почти тридцать километров Зураб прошёл пешком, но размытая дорога предательски хорошо сохраняла следы. Так его и нашли. Подросток (точнее, теперь уже – мужчина) стоял спиной к преследователям и не двигался. Остальные тоже замерли. Ждали Аслана.

Наконец, он появился. В этот момент дождь разом прекратился, будто бы природа раскрыла занавес, и теперь небеса могли свободно наблюдать за трагедией. Аслан медлил, ему не мешали. Он смотрел на сереющую в тумане спину Зураба и вспоминал то давнее убийство, совершённое его отцом. Вы ведь уже заметили, что я избегаю говорить о том, что тогда случилось? Если честно, я просто не хочу об этом рассказывать. Я не знаю, передалось ли вам это ощущение, но я не испытываю удовольствия от описания смертей. Как раз наоборот, – меня тошнит от них. Мне хотелось бы писать больше любовных историй, я хотел бы написать о том, что Лорс с Азаматом были друзьями, как они то ссорились, то мирились, а вместо этого я пишу… Ну, вы сами знаете, о чём. Но это и понятно. Вы же читаете книгу под названием «Кровная месть». Чему же ещё тут быть, как не убийствам, следующим одно за другим… Но иногда я не могу пересилить усталость и отвращение. Отец Зураба сделал ужасную вещь, совершив убийство. Я не открою никаких деталей. Хватит с меня. Пропускаю этот эпизод. Давайте лучше вернёмся к Аслану. Вы ведь уже понимаете, о чём мне сейчас предстоит рассказать? Ну да, об убийстве, несправедливости, как всегда.

…Аслан, наконец, решился. Он подошёл к Зурабу, взял его за плечо и развернул к себе.

– Ты спас мою дочь, и за эти пять лет, которые она со мной, я готов отдать свою жизнь пять раз, – он вложил в одну руку Зураба пистолет, а в другую патроны. – Так будет честно.

Аслан отошёл. Остальные Дарговы стояли полукругом, чуть посторонившись, чтобы их не задело шальными пулями.

– Давай, – сказал Аслан четко, чтобы Зураб мог ориентироваться на его голос.

Зураб какое-то время стоял как вкопанный, и казалось, что он сейчас развернётся и побежит. Но он не побежал, только неслышно прошептал что-то и медленно и неумело, патрон за патроном, принялся заряжать оружие. Его руки опять дрожали, как в тот раз с бутылкой. Патроны выпали, и Зураб нагнулся, судорожно ощупывая землю. Аслан поморщился.

– Я здесь, – сказал Аслан, когда Зураб выпрямился.

«Пять его выстрелов, потом я стреляю. Быстро и точно, – думал Аслан. – Ты не будешь ждать смерти, не будешь бояться, не будешь мучиться».

Зураб медлил.

«Я просто сосчитаю: раз, два, три, четыре и пять. Раз, два, три, четыре…», – Но Зураб вдруг вскинул руку, и мир лопнул, будто разбили лампочку.

Приступ невероятной боли рывком поднял Аслана на ноги. Ноги почти не слушались его, а из груди бил безудержный поток крови. Несколько секунд Аслан просто стоял, пытаясь понять, где он и что случилось. Потом тупо посмотрел на застрявший в пальцах кусок бурой грязи, пока не понял, что это – пистолет. От боли Аслан замычал, оглянулся и пошёл к машине. Он не мог думать, не хотел думать, даже идти было проще, хотя идти было тяжелее всего на свете. Но думать – ещё тяжелее. По пути он несколько раз падал, и один раз, споткнувшись о какой-то камень, почувствовал, что этот камень – мягкий. Ему показалось… Естественно, показалось… Ведь если это не камень, то кто знает, что это?.. Он не хотел знать. Совсем не хотел. И больше всего он не хотел знать, сколько таких камней лежит вокруг. Этого он не хотел ещё больше, чем думать. «Их восемь». Нет-нет-нет. Этого он не знает. И не должен знать. Он должен знать, куда поехала машина. В село или от села. Это важно. А сколько камней… Какое ему вообще дело до каких-то камней? «Полукругом».

На этот раз он свалился прямо на бампер. Аслана беспрестанно трясло. Он бредил. «Раз и два, и пять. И всё». Вдруг он поднялся и завыл, как зверь. Он выл громко, страшно, и в его голосе переплетались боль, злоба, ярость и какие-то другие, совершенно непередаваемые звериные чувства. Не переставая выть, он ударил кулаком по бамперу, так, что осталась вмятина, а потом ещё раз, и ещё. С каждым ударом из его из груди била кровь, но Аслан не замечал, теперь он чувствовал себя волком, оборотнем. Большим, сильным, хищным, голодным зверем. Он сел за руль и включил зажигание…

Он не знал, сколько продолжалась эта гонка, кровавый туман и кровавый ливень застилали обзор, и только каким-то шестым звериным чувством он понимал, что едет в нужную сторону. И вскоре он догнал Зураба…

– Ты предал меня! – закричал Аслан жутким голосом, вцепившись ему в шею. – Ты предавал меня час за часом! День за днём! Год за годом ты строил из себя слепого! Поначалу слепота у тебя была, конечно. Сколько?! День?! Два! Неделю! А потом прошла, и тогда-то ты всё понял! Я заботился о тебе как о сыне, а ты только и думал, как убьёшь меня, да?! – Зураб что-то прохрипел, потому что Аслан душил его, прижав к земле. – Твой отец был собакой, и ты сдохнешь как собака! – Я готов был умереть ради тебя! Я молился за тебя каждый день!

Аслан закашлялся, и в тот момент, когда хватка ослабела, Зураб ударил его по шее. Аслан отлетел в сторону, а Зураб попытался встать на ноги.

– Тебе не уйти. Просто не уйти, ты понимаешь? Мы найдем тебя. Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал?

Зураб поднялся, смотря на поверженного врага с холодной уверенностью, вынул из его ослабевших пальцев оружие. Проверил – патроны есть. Навёл.

Ярость уже не могла поднять Аслана. Силы его закончились, он даже не мог говорить. Он нащупал в кармане перочинный нож, но уже понимал, что не сможет нанести смертельный удар. А ещё он понимал, что не прав. Зураб уйдёт. Спрячется. И никто его не найдёт. Никто так не сможет, а он – да. Легко.

И тогда вдруг Аслан захохотал. Нет. Не спрячется. Не уйдёт. Зураб удивился, на мгновение промедлив с выстрелом. Этого мгновения было достаточно – последним усилием Аслан рванулся вперёд и, уже теряя сознание, одним прыжком повалил противника и вбил перочинный нож ему в глаз.

…Давайте закончим это, перевернём страницу и вернёмся к рассказу Канты. Он и умнее меня, и рассказывает интереснее. Его истории хранят в себе какую-то красивую былинность, они – о людях из давнего прошлого. Когда слушаешь эти истории, думаешь: ну, со мной-то такое произойти не может… А мне тяжело, потому что история Зураба – это именно то, что может произойти с нами. Это почти наш современник. Эти люди живут вокруг нас, оглядитесь по сторонам, поспрашивайте, вам и не такое расскажут. Это не байки из склепа, не древняя легенда, это реалии нашей с вами жизни.

Да… Вы, конечно, хотите узнать, что всё-таки случилось с Зурабом? Умер он тогда на горной дороге или нет? Пути судьбы неисповедимы… Мы не знаем, как он жил, о чём он думал, жалел ли о том, что произошло тогда на горной дороге…

Однако, кем бы он ни стал, в конце концов, Зураб победил. Наступили уже двухтысячные годы, времена второй чеченской кампании, когда он последний раз сошелся лицом к лицу с Дарговыми. Было серьёзное столкновение, много жертв… Но тогда Зураб совершил самый важный поступок в своей жизни – он смог убедить одного из Дарговых сказать семье, что он, Зураб, мёртв. Тут сыграли свою роль многие факторы. В первую очередь, плачевное состояние рода Дарговых. К концу войны Дарговы были почти истреблены. Продолжение вражды грозило полным уничтожением семьи. Однако сыграло роль и упорство кровника. Он воевал за свою жизнь. Воевал против превосходящих сил, против самой древней системы. И он победил. Его жизнь снова была его собственностью. Наконец он мог ложиться спать, зная, что больше никто не придёт по его душу. Стоило ли оно того? Определённо – да.

С заснеженной долины под горой

Чуть слышно доносился волчий вой,

А в скалах притаился смелый барс,

В нём дрожью отозвался хищный глас.

В том голосе – тоска усталости и злобы,

В нём одиночества тоска и голод.

Нет страха в сердце барса, лишь предвкушенье

И духа смутное томленье.

Воитель гор и покоритель вьюг,

Решим и твёрд, считая сердца стук,

И нетерпенья приглушая зов,

Направит шаг, не мешкая, на звук.

И встретятся глазами два бойца,

Замолкнет вой, тропинка так узка…

Два воина, два мрачных одиночества,

Два диких сердца, бьющих в унисон…

…Но опыт старых ран и мудрость

Их разведут, преодолев тропы той узость…

Глава 14. Руслан Гацуев (2014)

Канте не хватило одного дня, чтобы рассказать всю историю их предков, поэтому Руслан теперь заходил к нему в гости каждый день, проводя у кровати Даргова долгие часы. Что-то старик помнил сам, что-то рассказывал со слов своих предков. Было понятно, что часть он додумывал, будто чувствовал где-то внутри, что события развивались именно так, а не иначе. Руслан не знал, какой части этой истории можно верить, но торопить Канту он не решался, почтительно слушая до тех пор, пока старик не устанет говорить, а потом прощаясь до следующего дня.

К тому же, Канта был замечательным рассказчиком, в его интерпретации история превращалась в притчу, всем тайнам – находились объяснения, у всех «белых пятен» – появлялся смысл. Было понятно, что он сам провёл много времени, размышляя о прошлом своей семьи, думая о том, что его предки хотели «сказать» миру своими жизнями и что они не хотели, но сказали, какой урок они оставили после себя потомкам.

«Мы чеченцы, – говорил Канта. – И мы никогда не должны забывать об этом. Наша сила – в наших корнях, нашей культуре, но, когда мы пытаемся навязывать её против желания, не прислушиваясь к своему сердцу, без милосердия, без терпимости, не слушая Всевышнего, тогда она становится как дерево, вырванное из земли. Аллах хочет, чтобы мы были счастливы. Важно, что у тебя в сердце, кому ты веришь, кому ты направляешь молитвы. Никакие враги и ничто на свете никогда не отнимет у тебя чести, это можешь сделать только ты сам. Умирать за ритуалы, за правила, за идеи – бесчестно. Это самоубийство, великий грех. Убивать за идею – ещё больший грех. Умереть можно за родных, за любимых, за гостя, за друга, за любого, попавшего в беду, за себя и свою честь. Умереть можно за людей, но не за идеи и ритуалы. Мне бесконечно грустно видеть, когда некоторые наши обычаи уничтожают наш народ, стравливают друзей, сводят в могилу невинных, часто лучших из нас. Только когда наша культура сохраняет нацию, когда она пропитана любовью к ближнему, вопреки всему, вопреки всем правилам, всем законам, – только тогда она расцветает, и эти цветы прекрасны. Тогда мы становимся примером для подражания. Тогда мы с гордостью называем себя чеченцами, и видим в глазах уважение, а не страх. Это тончайшая грань, потому что мы всегда были по-своему воинственны. Мы всегда прославляли воинов, всегда считали, что именно воинская доблесть может лучше всего выточить из ребёнка мужчину. Мы всегда стремились взглянуть в глаза смерти, чтобы испытать себя, чтобы получить силу, чтобы всегда иметь возможность пресечь любое беззаконие. Но мы не захватчики, нам никогда не было нужно чужое, и испытание войной мы всегда проходили, чтобы потом вернуться на свой любимый Кавказ и жить там так, как умеем жить только мы, а другим людям позволить жить так, как умеют только они. Мы никогда не умели править, все наши законы – только для своих, для равных с рождения и до смерти, для тех, кто всегда, в любой ситуации, слушает старшего, для тех, кто никогда не склонится перед другим человеком, но всегда – склонит голову перед Всевышним, кто признает только одну власть, один закон – высший. Мы волки, мы не можем управлять ни тиграми, ни баранами, но и подчиняться ни тем, ни другим не можем. Нам это противно. Мы сами по себе.

В поисках мудрости я всегда перечитываю Шейха Кунту-Хаджи, потому что никто лучше него не понимал, как важна для нашего народа терпимость, умеренность и доброта. Вы сами знаете, что он жил в тяжёлые времена. Впервые в истории наша нация теряла свободу, мы проигрывали в Кавказской войне. У нас уже почти не оставалось мужчин, некому было идти воевать. Он один из первых понял, что нас слишком мало, какими бы мы ни были смелыми и упорными, у нас никогда не хватит кинжалов, чтобы изменить мир. Но наша вера, наша культура – они значительно сильнее любого оружия. «Ученик – мюрид – должен носить чётки, – говорил Кунта-Хаджи. – Против этого оружия бессильны тираны, ибо никто из тиранов не сильнее Творца. Погибать в схватке с врагом намного сильнее себя – значит не верить в силу и милость Всевышнего, сотворяющего тиранов не во вред, но во имя очищения нравственности людей. Для тех, кто в тарикате, тираны – пустые истуканы, которые будут падать и разбиваться, словно глиняные горшки. Ваша сила – в уме, терпении, справедливости. Враг не устоит перед этой силой и рано или поздно признáет свое поражение. Никто не в состоянии осилить вас и вашу правду, если вы не свернёте с пути своей веры – тариката. Злого победи добротой и любовью. Жадного победи щедростью. Вероломного победи искренностью. Неверного победи верой. Будь милосердным, скромным, готовым жертвовать собой. Ты в ответе за многих, если дух твой укреплён исламом, если вся твоя жизнь – это путь к Всевышнему – тарикат. Мусульмане! Любите друг друга, поддерживайте друг друга, будьте по-настоящему братьями друг другу. Только любя веру в душах каждого из нас, вы любите веру подлинную, а не мифическую. Никто и ничто – ни холодное звёздное небо, ни животные, не наделенные разумом, не способны воспринять и осмыслить святое чувство веры, кроме людей. Лишь когда вы найдёте её в своих душах, она отзовётся в вас и благословит ваш тарикат. Мюриды не из тех, кто ищет для себя рая на земле. Но для мюридов было бы счастьем сделать на земле рай для других. Поэтому мюриды, идущие по тарикату, должны беречь, украшать, лелеять эту землю и всё, что вокруг них. Мюрид должен оставить после себя добрый, яркий след, как пример для всех людей».

Поэтому вдвойне поучительной для нас должна быть история Гази-Хаджи из Зандака – человека, сломавшего хребет шайтану. Уверен, вы уже слышали легенду о человеке, сына которого убили прямо на свадьбе. Убийца пришёл к кровникам сам, и смиренно сказал: «Делайте, что должны, забирайте свою кровь». И только Гази-Хаджи встал между ним и людьми и спросил тихим голосом: «Зачем ты убил моего сына?». И тогда убийца рассказал, что он и невеста сына Гази – любили друг друга больше жизни, но не могли быть вместе, потому что её родные насильно выдали её за сына уважаемого человека. Он знал, на что идет, и желал заплатить за своё злодеяние. Любой бы его убил, но Гази-Хаджи – нет. Он на месте простил кровника и, более того, попросил родителей девушки выдать её за убийцу его сына.

Почему он пошёл на такой странный поступок? Думаете, он не скорбел по сыну? Думаете, не хотел отмщения? Не желал покарать убийцу? Конечно, желал. Чудовищные муки терзали Гази-Хаджи, когда он понял, что больше никогда не увидит любимого сына. Больше всех на свете он хотел тут же, на месте, не разбираясь, выхватить кинжал и разрубить сердце этого человека. Но он был слишком мудр, чтобы пойти на такой необдуманный поступок. Неизвестно, каких усилий ему стоило подавить в себе горе и гнев, вернуть себе ясный ум, удержаться от непоправимого, но он смог. И тогда он ещё раз сказал себе: «Я могу отомстить, а могу этого и не делать, но я никогда уже не верну себе сына». И спросил себя: «О Аллах, зачем ты это сделал? За что?» И понял, что Всевышний лишил его сына за то, что он попытался лишить счастья двух влюблённых. И теперь, если он отомстит, – то снова, второй раз пойдет против воли Аллаха. Гази-Хаджи решил, что подчинится высшей воле, и на Страшном суде сможет сказать, что переступил через свои гнев и боль ради счастья других людей, чтобы сделать добро ближнему. Разве это не самое лучшее, что может сделать в своей жизни мусульманин?

Урок, который оставил нам Гази-Хаджи, не в том, чтобы всех всегда прощать. Есть поступки, которые не могут быть прощены, и есть люди, прощать которых не следует ни в коем случае. К примеру, если бы убийца знал, что будет прощён, если бы пошёл на преступление только потому, что думал, что окажется безнаказанным, – прощать его было бы нельзя. Но если найти в себе любовь к человеку, если задуматься, если прислушаться к нему, попытаться понять его, то всегда можно услышать внутри себя голос Всевышнего, который скажет, как лучше поступить.

Именно в этом состоит важный урок. Шайтан насылает на нас соблазны и страсти. Шайтан предлагает нам простые решения, он мешает нам слушать своё сердце, он кричит: «Убей! Отомсти!» Не каждый способен сдержаться, не у каждого хватит терпения, чтобы перебороть Шайтана и услышать Аллаха. Но у Гази-Хаджи – хватило. Поэтому его и назвали «Человеком, который сломал хребет Шайтану»».

Когда Канта закончил, слушавшие его Руслан с Микаилом разом вздохнули.

– Несколько лет назад я узнал, что из всех Дарговых остался только мой младший брат Саид, – сказал Канта, обращаясь к Руслану. – А это значило, что, если ты жив, то я смогу вернуть тебе сына. Я не знал, как сообщить о себе, но начал всё чаще появляться на телевидении, и что-то внутри меня всегда говорило, что эти послания найдут адресата, и, с божьей помощью, это случилось.

– Мы никогда не знаем, когда и как к нам вернётся добро, которое мы совершили, – сказал Руслан. – Но оно всегда возвращается, рано или поздно.

– Это правда.

Они чуть помолчали.

– Получается, ты защитил нас обоих. И меня, и Микаила, и даже Яшу… – начал Руслан.

– Я сделал то, что должен был сделать, – прервал его Канта, слабо подняв руку. – Ничто не приносит такого счастья, как знание, что ты идёшь прямо по пути, начертанному тебе Всевышним. Немногие могут похвастаться этим прекрасным чувством. Я благодарен ему за каждую секунду этой жизни, которую он позволил мне прожить. Я смог добиться большего, чем любой из моих предков, – я сохранил целый род, и я верю, что теперь точно так же, как я сохранил Гацуевых, вы сможете сохранить Дарговых. Но я этого уже не увижу. Мой путь пройден до конца – теперь я могу умереть.

…Он умер через несколько дней, окружённый заботой и любовью. Одну его руку держал Руслан, а вторую Микаил. Его уход был тихим, спокойным и безболезненным. И не было в мире человека, который чувствовал бы такую же лёгкость на сердце в эти последние дни.

Через несколько дней Руслан позвонил Саиду:

– Ас-салам алейкум.

– Ва-алейкум ас-салам.

– Простите, мы не знакомы, – Руслан старался говорить как можно более мягко и вежливо. – Я хотел бы поговорить с вами по поводу Канты.

– Канты?.. – Саид на несколько секунд запнулся, собираясь с мыслями. – Где он?

– В Лос-Анджелесе… был…

– Что значит «был»?

– Сейчас он уже в лучшем мире.

– Что с ним случилось? Его убили?

– Нет. Саид, ваш брат прожил долгую и благородную жизнь. Он умер от болезни. Я звоню вам, потому что Канта хотел быть похоронен у себя на родине, в Баражое, рядом со своими предками.

На той стороне повисла тишина.

Пауза продолжалась несколько минут, пока Руслан не спросил: «Саид?..»

Ему ответили не сразу.

– Как вас зовут? – спросил Саид.

– Руслан. Меня зовут Руслан. Я… – Руслан попытался найти правильное слово, – …был другом вашего брата.

– Руслан, мне очень стыдно в этом признаться, но… – Саид вздохнул, ему тяжело было говорить, – …но я не могу исполнить последнюю просьбу брата. Я и моя дочь Лайла – мы последние из Дарговых, и у нас… – наступила долгая пауза, – …у нас нет денег, чтобы привезти тело Канты сюда.

– Саид, вам не нужно извиняться. Я сам всё устрою. Исполнить его последнее желание – это меньшее, что я могу для него сделать.

– Вы… но… – Саид снова потерял дар речи. – Но это огромные деньги!

– Это всего лишь деньги, брат.

– Да… о, благослови вас Аллах! Поистине, Канта прожил прекрасную жизнь, если у него были такие друзья как ты, Руслан!

– Саид, но… есть одно обстоятельство, о котором я должен сказать вам.

– Это неважно, Руслан! Мы всегда будем рады вас видеть, так же, как рад был вам Канта!

– Саид, я должен сказать вам. Я – Руслан Гацуев.

И снова повисла пауза.

– Саид, послушайте, ради Аллаха, – Руслан попытался объяснить. – Ваш брат, Канта, потратил жизнь на то, чтобы остановить вражду между нашими семьями. Он был очень умным человеком и понимал, что времена изменились, и теперь мы, чеченцы, уже не отрезаны от остального мира, теперь мы часть целого, и мы можем жить иначе, чем жили наши предки. Давайте будем современными цивилизованными людьми.

– Руслан, – наконец Саид заговорил, тихим размеренным тоном. – Я бесконечно благодарен вам за то, что вы сделали, я понимаю, что Канта хотел бы, чтобы вы исполнили его последнюю просьбу и не имею права вмешиваться в это. Но для меня быть цивилизованным человеком не значит – забыть про честь. В конце концов, я – последний мужчина в роде Дарговых, у меня нет богатства и влияния, но никто никогда не отнимет у меня чувства собственного достоинства. Руслан, скажите, у вас есть дети?

– Да.

– Ясно. Тогда, ради Аллаха, не сообщайте мне, когда вы приедете в Баражой с телом брата. Потому что, если представится возможность убить вас, я убью вас. – Саид положил трубку.

Руслан был не из тех, кто быстро сдаётся, он решил тем или иным способом добиться официального примирения. Он готов был на всё, лишь бы Микаилу, или его сыну, внуку, не пришлось пережить того, что пережил он сам.

Действовал Руслан не торопясь, заранее обдумав всё. В первую очередь, он дождался, когда подойдёт время Рамадана, зная, что в этот месяц люди прощают друг друга, а потом позвонил своему старому другу Мухаммеду, работавшему в комиссии по примирению кровников. Руслан знал его трепетное отношение к национальным традициям и позицию по отношению к институту кровной мести, и то, какое влияние комиссия оказывает на то, чтобы кровная месть в республике была бы изжита.

– Салам «алейкум, мир твоему дому, – сказал Руслан.

– Ва-алейкум салам, и тебе мир, – ответил тот. – Рад слышать тебя, Руслан, брат! – он всегда был рад звонкам старых друзей.

Поговорив о здоровье, семье и других делах, Руслан перешёл к делу:

– Брат, у меня есть одна просьба. Она небольшая, но очень важная для меня.

– Конечно, о чём разговор. Рассказывай.

И Руслан подробно рассказал свою историю, о вражде Гацуевых и Дарговых, о потере и возвращении сына.

Он знал, что Мухаммед по работе не раз участвовал в примирении кровников, но сейчас, учитывая, что от обоих родов почти никого не осталось, ситуация была особо деликатной. Было несложно надавить на Саида, но Руслан хотел добиться добровольного согласия.

Внимательно выслушав, Мухаммед сказал:

– Не беспокойся, я всё улажу.

Прошло несколько дней, и Мухаммед заглянул в дом к Саиду. Они пожали друг другу руки, поговорили о семье, о здоровье, а потом Мухаммед сообщил о цели своего визита:

– Что скажешь, Саид? Не пора ли прекратить всё это кровопролитие?

– Прости, но это не в моих силах, – Саид опустил голову.

– В твоих. Скажи, Саид, у тебя есть претензии к Гацуевым? Кто-нибудь из них совершил против тебя какое-то зло?

– Нет, но…

– На чьей стороне были последние жертвы вашей вражды?

– На стороне Гацуевых. В сорок первом мой отец практически уничтожил их род.

– Значит, это они должны вам мстить, а не вы им.

– Всё сложнее. Сейчас мы просто следуем законам, оставленным нам предками.

– Послушай, Всевышний создал нас не для того, чтобы мы обрекали своих детей на вечную вражду. Наоборот, мы живём, чтобы обеспечить им спокойное достойное будущее. Почему же сейчас, в священный месяц Рамадан, когда все должны примириться, ты отталкиваешь руку, предлагающую доверие и мир? Чего ты боишься? Что пострадает твоя честь? Но это не так, – мы уже помирили сотни семей, и никто ни разу не посмел обозвать их трусами, ни в лицо, ни за спиной. Мы все понимаем, что это решение наиболее разумно не только для них самих, но и для будущего нашего народа. Ты понимаешь это, Саид?

– Я понимаю, – тихо проговорил Саид.

– Так ты согласен прекратить, наконец, эту бессмысленную и никому не нужную ненависть к людям, которых ты даже не знаешь, и которые пытаются быть твоими друзьями? Вы же последние в своих родах. Ещё одна смерть, и одна из ваших семей просто исчезнет. Мы не можем допустить этого.

Саид молчал.

– Я согласен помириться с Гацуевыми, – наконец, сказал он.

Казалось бы, на этом можно было бы поставить точку в этой запутанной истории, однако на самом деле история закончилась через несколько лет, обычным летним днём, в Грозном, когда сыграли свадьбу Микаила и Лайлы.

… – Дорогие братья и сестры, – сказал на той свадьбе один из старейшин Баражоя. – Все мы знаем историю Дарговых и Гацуевых. Если бы у меня спросили когда-то: «Какая война будет продолжаться до самого Страшного суда?», – я бы, не задумываясь, назвал их. Не было врагов непримиримее во всей Чечне. Если бы тогда мне сказали, что я буду гостем на свадьбе Гацуева и Дарговой, я бы ответил: «Мир должен перевернуться, чтобы такое случилось». И вот я здесь. Мир перевернулся. Но это не сила перевернула его, не оружие, не принуждение, а разум и добро. Мир перевернули добро и прощение, потому что сильнее их ничего нет.

Слушая старика, Руслан вздохнул: «Это правда…».

А потом Руслану вдруг захотелось поделиться своим секретом, он наклонился к сидевшим рядом Яше и Лидии Андреевне и сказал: «Я знаю, как их назовут».

– Кого? – хором спросили они.

– Моих внуков. И, если на то будет воля Всевышнего, я решил, что назову их Азаматом и Лорсом. И пусть они будут братьями семерых братьев…

Послесловие

В виде эпилога мне хотелось бы напрямую, просто и ясно, без всяких «литературных оборотов», рассказать, что за книгу вы только что прочитали, с какой целью она была написана, и какие мысли с её помощью я пытался донести до вас.

Дарговы, Гацуевы и Дадиевы – выдуманные семьи. Их никогда не существовало, да и сама ситуация, при которой две чеченские семьи уничтожали бы друг друга в течение сотен лет, – кажется маловероятной. Скорее всего, примеров такой долгой вражды не было, да и не могло быть. Однако истории отдельных персонажей базируются на рассказах, которые я слышал, разговаривая со стариками во всех уголках республики. Фактически я брал реальные истории и «привязывал» их к единой сюжетной канве, потому что хотел получить не сборник рассказов, а единый роман, где все персонажи были бы связаны между собой. Конечно, как уже не раз замечали мои герои, – многие истории кажутся неправдоподобными, но давайте оставим это на совести рассказчиков.

Моя книга пытается донести несколько вещей и одновременно обращается к совершенно разным людям.

Чеченская культура – красивая и древняя, полная мудрости и смысла. Но мы же перестали когда-то молиться языческим богам. Мир меняется, люди меняются. А сейчас далеко не каждый даже умеет скакать на коне и управляться с кинжалом, потому что времена коней и кинжалов прошли. Были времена, когда кровная месть была единственным существующим в мире методом наведения порядка, были времена, когда тюрем просто не существовало, потому что содержать заключённого, если он не князь и не граф, было слишком дорого. Если у человека не было собственности, в виде наказания его можно было только убить, потому что чести он и так уже был лишён, так что у него не было ничего, кроме жизни. Но сейчас, когда обычные люди хватаются за нож и убивают преступника, – это неразумно. Многие народы научились жить без этого. Все прошли через это, некоторые ещё практикуют кровную месть исподтишка, но законно такого нет нигде в мире, и ни одна страна, ни одно содружество стран не позволит такого на своей территории. Сейчас существует налаженная система правосудия, специально предназначенная для поиска, поимки и наказания преступников. Эта система не идеальна, но и кровная месть – тоже не идеальна. И старейшины, и родственники убитого – точно такие же люди, как и судьи, как и милиция. Они тоже совершают ошибки, они тоже могут оказаться нечистыми на руку. Их решение ничем не лучше и не хуже. И поэтому систему кровной мести нельзя считать более справедливой, чем обычные современные методы осуществления гражданского правосудия. Скорее, наоборот, она технически хуже, потому что заставляет заниматься правосудием случайных людей, которые непрофессионалы в этом деле и, более того, эмоционально заинтересованы в том или ином результате. Как известно, глаза Фемиды должны быть всегда завязаны, потому что закон – должен быть один для всех. Правосудие не должно испытывать никаких эмоций к обвиняемым и к защите.

И вдвойне несправедливым я считаю закон, при котором кровная месть переходит на потомков убийцы. Я считаю, что это вообще неправильно и не имеет никаких оправданий – когда убивают ни в чём не повинного человека. Дети не должны платить за грехи своих отцов. Мне говорили, что это сделано затем, чтобы устрашить убийцу. Так вот я хочу сказать, что оно того не стóит. Я повторяю – нет ничего, ничего в мире, ради чего следует приносить в жертву ни в чём не повинного человека… Неужели мы не можем быть выше этого?

Я верю, что можем.

Одновременно эта книга обращается к представителям других наций. Им я хотел рассказать о нашей истории и культуре, об отношениях в чеченских семьях, об отношениях между друзьями.

В заключение я хотел бы повторить мысль, которую уже высказывал устами Канты.

Нельзя бороться за принцип из принципа, нельзя бороться за идею ради идеи. Идея сама по себе ничего не стоит. Не важно, как хорошо идея звучит, насколько она правильная и добрая. Важно – кому ваши действия помогут в данном конкретном случае. Всё остальное – только слова.

Content

Кровная месть
Чеченская вендетта
Ибрагим Хараев

Глава 1. Руслан Дадиев (2014)

Глава 2. Руслан и Бэла

Глава 3. Руслан в армии

Глава 4. История Азиза

Глава 5. Рассказ Абрамова

Глава 6. Азамат Гацуев и Лорс Даргов (1793)

Глава 7. Рассказ Лом-Али. Исповедь

Глава 8. Адам Даргов (1798)

Глава 9. Темирбек Гацуев (1839)

Глава 10. Сурхо Даргов (1864)

Глава 11. Иса Даргов (1910)

Глава 12. Тимур Дадиев (1951) (Рассказ Канты)

Глава 13. Зураб (1967)

Глава 14. Руслан Гацуев (2014)

Послесловие