Роган Юджин

Падение Османской империи [Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920]

Переводчик Ирина Евстигнеева

Научный редактор Артем Космарский

Редактор Наталья Нарциссова

Руководитель проекта А. Тарасова

Дизайн обложки Ю. Буга

Корректоры Е. Чупахина, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка М. Поташкин

© Eugene Rogan, 2015

The moral right of the author has been asserted

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2018

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2018

* * *

Юджин Роган

Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920

Эта книга посвящается Изабель Туй Вудс Роган

Примечание для читателя

В начале ХХ века Османскую империю по сложившейся традиции называли Турцией. Однако это название игнорировало этническое и религиозное многообразие империи, где арабы, курды, греки и армяне составляли такую же значимую часть османской общности, как и турки. Чтобы избежать нудного повторения слова «османский», в этой книге я употребляю слова «османский» и «турецкий» как взаимозаменяемые, особенно в отношении армии. В тех же случаях, когда мне нужно указать на какую-либо этническую или религиозную общину, не относящуюся к турецкому большинству, я использую термины «османские арабы» или «османские армяне».

Что касается городов Османской империи, то я, как правило, прибегаю к их современным турецким, а не классическим европейским названиям. Например, я пишу «Стамбул», а не «Константинополь», «Измир», а не «Смирна», и «Трабзон», а не «Трапезунд». Таким образом читателям легче найти эти города на современных картах. По той же причине я использую принятое на Западе написание названий арабских городов — например, Бейрут, Дамаск, Мекка и Медина, а не Байрут, Димашк, Макка и Мадина.

Предисловие

Младший капрал Джон Макдональд погиб на Галлиполийском полуострове 28 июня 1915 года. Ему было 19 лет, и он был моим двоюродным дедом.

Ничто в жизни Джона Макдональда не предвещало того, что он найдет смерть вдали от дома. Он родился в маленькой шотландской деревушке недалеко от Перта и учился в школе в соседнем городке Доллар, где познакомился с Чарльзом Бевериджем, который стал его лучшим другом. В 14 лет они вместе бросили школу и начали искать работу. Двое друзей переехали в Глазго, где устроились в Северную британскую локомотивную компанию. Когда летом 1914 года в Европе разразилась война, Беверидж и Макдональд вместе записались в полк Шотландских стрелков (которых также называли «Камеронцы»). Рвущиеся в бой новобранцы 8-го полка Шотландских стрелков всю осень занимались военной подготовкой, завидуя своим соотечественникам, которые уже воевали во Франции. Только в апреле 1915 года их батальон получил приказ об отправке на фронт — но не во Францию, а в Турцию.

Семнадцатого мая 1915 года Макдональд и Беверидж попрощались с семьями и друзьями и вместе со своим батальоном отплыли на греческий остров Лемнос, который служил плацдармом для британских и союзных войск перед отправкой на Галлиполийский полуостров. Всего месяц спустя после высадки союзного десанта на Галлиполи, 29 мая, они вошли в Мудросскую гавань на Лемносе, где увидели огромную армаду боевых кораблей и транспортных судов. Молодые новобранцы были поражены видом громадных дредноутов и супердредноутов. На многих судах виднелись следы тяжелых боев в Дарданеллах — корпуса пробиты турецкими снарядами, трубы искорежены.

Шотландцам дали две недели на то, чтобы привыкнуть к жаркому восточно-средиземноморскому лету, прежде чем идти в бой. В середине июня они отплыли из Мудросской гавани под приветственные крики солдат и матросов с палуб других судов. Только те, кому уже довелось быть на Галлиполи и кто знал, что ожидало молодых новобранцев, воздержались от приветствий. «Когда мы проплывали мимо судна с ранеными и больными австралийцами, — вспоминал один камеронец, — кто-то из наших бойцов прокричал им популярный в те времена девиз: „Разве мы пали духом? Нет!“ И когда один австралиец крикнул в ответ: „Так скоро падете!“ — наши парни опешили, хотя и восприняли его слова как шутку»[1].

Четырнадцатого июня батальон высадился на берег и четыре дня спустя был переброшен на передовую у Овражистого яра (Зигиндере, неподалеку от мыса Геллес). Под непрекращающимся артиллерийским и пулеметным огнем, которым был печально известен Галлиполийский фронт, камеронцы стали нести в траншеях первые потери. К тому моменту, когда они получили приказ идти в атаку на турецкие позиции, от их юношеского энтузиазма не осталось и следа. Как вспоминал один офицер: «Было ли то предчувствием или же просто напряжением из-за осознания той ответственности, которая отныне легла на их плечи, но я не чувствовал среди своих солдат ни бодрости духа, ни веры в победу»[2].

Двадцать восьмого июня атаке британской пехоты предшествовали два часа артиллерийского обстрела из корабельных орудий. По словам очевидцев, это не дало никакого результата — обстрел был слишком слабым, чтобы заставить решительно настроенных османских солдат покинуть свои оборонительные позиции. Штурм начался ровно в 11 часов утра. Как и на Западном фронте, солдаты выбрались из окопов под визгливые звуки свистков. Перебравшись через бруствер, камеронцы попали под шквальный огонь со стороны турецких траншей. В течение пяти минут батальон шотландских стрелков был почти полностью уничтожен. Джон Макдональд скончался от полученных ран в полевом госпитале и был похоронен на Ланкаширском кладбище. Чарльза Бевериджа сразила пуля, вне досягаемости для санитаров. Его останки нашли только после заключения перемирия в 1918 году, когда его кости уже невозможно было отличить от костей других погибших рядом солдат. Он был похоронен в братской могиле, и его имя выгравировано на огромном обелиске на мысе Геллес.

Трагическая судьба камеронцев потрясла их семьи и друзей в Шотландии. Школа «Доллар академи» опубликовала в осеннем выпуске школьного журнала некролог о Джоне Макдональде и Чарльзе Беверидже. В статье написали об их дружбе: «Они вместе учились, вместе работали, вместе записались в армию и даже вместе встретили смерть… Это были достойнейшие молодые люди, и они нашли достойную смерть на поле боя». В некрологе выражалось также глубокое и искреннее сочувствие их родителям.

Но горе оказалось сильнее, чем те могли вынести. Через год после гибели своего единственного сына чета Макдональдов приняла решение эмигрировать из Шотландии в Соединенные Штаты. В июле 1916 года, когда немецкие подводные лодки ненадолго прервали свою «неограниченную подводную войну», они вместе с двумя дочерьми сели на корабль с мучительным для них названием «Камерония» и отплыли в Нью-Йорк. В Шотландию, откуда их сын ушел на войну, они никогда больше не вернулись. В конце концов семья осела в штате Орегон, где позже моя бабушка по материнской линии вышла замуж и родила мою мать и моего дядю. В какой-то мере они и все их потомки, включая меня, появились на свет благодаря преждевременной смерти Джона Макдональда.

Моя личная связь с Первой мировой войной вовсе не уникальна. Опрос, проведенный в 2013 году в Великобритании агентством YouGov, показал, что у 46 процентов британцев члены семьи или близкие друзья семьи воевали на фронтах этой войны. Такие личные связи объясняют устойчивый интерес к Первой мировой, сохраняющийся на Западе на протяжении вот уже целого столетия. В странах, которые оказались втянутыми в этот конфликт, очень мало семей осталось не затронуто им[3].

Я узнал историю своего двоюродного деда в 2005 году, когда готовился к поездке на Галлиполийский полуостров. Моя мать Маргарет, мой сын Ричард и я — представители трех поколений — стали первыми за без малого 100 лет членами семьи, посетившими могилу Джона Макдональда. Пробираясь по извилистым тропам Галлиполийского полуострова к кладбищу на месте высадки Ланкаширского десанта, мы случайно свернули не в том месте и вышли к мемориалу Нури Ямут, установленному в честь османских солдат, погибших 28 июня — в том же сражении, которое унесло жизни моего двоюродного деда и его друга.

Этот памятник турецким солдатам, погибшим в битве у Овражистого яра (или в битве у Зигиндере, как называют ее турки), стал для меня настоящим откровением. Тогда как полк, где служил мой двоюродный дед, потерял 1400 человек убитыми и ранеными — половину своего личного состава, — а общие потери британцев составили 3800 человек, турки потеряли в этом сражении 14 000 человек. Мемориал Нури Ямут — это братская могила, где под общей мраморной плитой с простой надписью «Приняли мученическую смерть в 1915 г.» погребены эти тысячи павших османских солдат. Во всех прочитанных мною книгах то сражение с участием камеронцев описывалось как кровавая бойня, приведшая к напрасной гибели сотен британских солдат. Ни один из англоязычных источников не упоминал о тысячах турок, погибших в том же бою. Для меня было потрясением узнать, что в тот день, 28 июня, не только семьи в Шотландии, но и в десятки раз больше турецких семей потеряли своих близких.

Я покинул Галлиполийский полуостров, пораженный тем, как мало мы на Западе знаем об участии турецкого и арабского народов в Первой мировой войне. Все англоязычные книги, посвященные ближневосточным фронтам, отражают исключительно опыт союзных войск. Галлиполийская кампания неизменно представляется как «фиаско Черчилля», эпизод в Эль-Куте (Кут-эль-Амаре) — как «капитуляция Таунсенда», легендарный Лоуренс Аравийский — как главный вдохновитель арабского восстания, а рассказы о Месопотамской и Палестинской кампаниях завершаются торжественным описанием «вступления генерала Мода в Багдад» и «вступления генерала Алленби в Иерусалим» соответственно. Стремясь порвать с иерархическим подходом официальной истории, социальные историки изучают дневники и письма простых солдат, хранящиеся в архивах Имперского военного музея в Лондоне, Австралийского военного мемориала в Канберре и библиотеки Александра Тернбулла в Веллингтоне. За 100 лет исследований мы воссоздали исчерпывающую картину Первой мировой войны глазами солдат Антанты, но только начинаем делать попытки взглянуть на эту войну с другой стороны линии фронта — глазами османских солдат, вынужденных отчаянно сражаться против самых могущественных мировых держав.

На самом деле взглянуть на ближневосточные фронты из османских окопов — довольно непростая задача. Несмотря на десятки военных дневников и мемуаров, опубликованных на турецком и арабском, мало кто из западных историков владеет этими языками, чтобы прочитать свидетельства очевидцев, и лишь очень малая часть этих первоисточников переведена на английский язык. Архивные материалы еще менее доступны. В Архиве дирекции военной истории и стратегических исследований Генерального штаба (Askeri Tarih ve Stratejic Etüt Başkanlığı Arşivi, сокращенно ATASE) хранится крупнейшее собрание оригинальных документов времен Первой мировой войны. Однако доступ в АТАСЕ строго контролируется. Поскольку архив функционирует при Генштабе, ученые должны проходить проверку на благонадежность, которая может растянуться на несколько месяцев — и зачастую заканчивается отказом. Значительная часть этого архива закрыта для исследователей, а копирование доступных материалов жестко ограничено. Тем не менее ряд турецких и западных ученых получили доступ к этим бесценным свидетельствам и начинают публиковать важные исследования участия Османской империи в Первой мировой войне. Что же касается других государств Ближнего Востока, то в большинстве из них национальные архивы были созданы уже после войны, да и те придают мало значения сбору материалов, посвященных этому периоду истории[4].

Игнорирование Первой мировой войны, характерное для арабских архивов, находит отражение и в арабском обществе в целом. В отличие от Турции, которая чтит память своих погибших солдат многочисленными обелисками на Галлиполийском полуострове и ежегодными мемориальными торжествами, на бывших арабских территориях империи вы не найдете ни одного военного мемориала. Хотя почти все современные арабские государства так или иначе участвовали в Первой мировой войне, в сознании их народов этот конфликт остался чужой войной — временем страданий, навязанных ему слабеющей Османской империей и фанатичным младотурецким правительством. В арабском мире Первая мировая война породила не героев, а мучеников — таких как арабские активисты, которые были повешены на центральных площадях Бейрута и Дамаска, впоследствии переименованных в «Площади мучеников».

Сегодня настало время дать заслуженную оценку событиям, происходившим на Османском фронте, как в свете истории Первой мировой войны, так и в свете истории современного Ближнего Востока. В конце концов именно вступление Османской империи в войну больше, чем что-либо другое, способствовало тому, что общеевропейский конфликт перерос в мировой. В отличие от мелких стычек на Дальнем Востоке и в Восточной Африке, на Ближнем Востоке велись тяжелейшие сражения на протяжении всех четырех лет войны. Кроме того, ближневосточные фронты были самыми интернациональными — на них воевали австралийцы и новозеландцы, представители буквально всех народностей Южной Азии и Северной Африки, сенегальцы и суданцы, французы и англичане, уэльсцы, шотландцы, ирландцы, а также турки, арабы, курды, армяне, черкесы и, наконец, немцы и австрийцы. Османский фронт был настоящим Вавилонским столпотворением, где в бою сошлись армии со всех концов света.

Большинство военных стратегов Антанты отводили Османскому фронту второстепенную роль в сравнении с главным театром военных действий на Западном и Восточном фронтах. Влиятельные фигуры в британском военном кабинете, такие как Герберт Китченер и Уинстон Черчилль, лоббировали вступление в войну с турками, ошибочно исходя из уверенности, что быстрая победа над «самым слабым звеном» — Османской империей — позволит ускорить капитуляцию Центральных держав. Однако недооценка противника привела к тому, что государства Антанты были вынуждены втянуться в крупномасштабные военные кампании — на Кавказе, в Дарданеллах, Месопотамии и Палестине, — которые отвлекли колоссальные ресурсы с Западного фронта и лишь отсрочили окончание войны.

Неудачи союзников на Османском фронте спровоцировали серьезные политические кризисы во внутренней политике. Провал Дарданелльской кампании заставил британского премьер-министра от Либеральной партии Герберта Асквита в мае 1915 года создать коалиционное правительство с консерваторами, а в следующем году и вовсе уйти в отставку. Сокрушительные поражения британских войск на Галлиполи и в Месопотамии привели к созданию двух парламентских комиссий по расследованию. Доклады, подготовленные этими комиссиями, пошатнули карьеры многих ключевых политических и военных деятелей.

Если вступление Османской империи в европейский конфликт трансформировало его в мировую войну, то эта война, в свою очередь, привела к радикальной трансформации всего Ближнего Востока. Ни одна часть этого региона не избежала ее разрушительного воздействия. Военная мобилизация охватила все турецкие и арабские провинции Османской империи, а также европейские колонии Северной Африки. Сотни тысяч мужчин ушли на фронт, а оставшееся мирное население было обречено на невероятные тяготы и лишения, эпидемии и голод. Военные действия велись на территориях таких современных государств, как Египет, Йемен, Саудовская Аравия, Иордания, Израиль и земли Палестины, Сирия, Ливан, Ирак, Турция и Иран. Большинство этих стран обрели государственность вследствие падения Османской империи после окончания Первой мировой войны.

Распад Османской империи стал эпохальным событием. На протяжении своего более чем шестивекового существования она была величайшей исламской империей в мире. Основанный в конце XIII века племенами Центральной Азии Османский султанат бросил вызов Византийской империи в Малой Азии и на Балканах, а после того, как султан Мехмед II завоевал в 1453 году византийскую столицу Константинополь, превратился в самую могущественную державу Средиземноморья.

Сделав Константинополь (впоследствии переименованный в Стамбул) своей столицей, османы продолжили завоевания. В 1516 году Селим I разгромил войска Мамлюкского султаната (со столицей в Каире) и присоединил к Османской империи Сирию, Египет и провинцию Хиджаз на Красном море. В 1529 году султан Сулейман Великолепный, сеявший страх по всей Европе, подступил к стенам Вены. Османы завоевывали новые земли до тех пор, пока победа христианского войска в последней битве за Вену в 1683 году не положила конец их экспансии в Европу. К этому времени Османская империя располагалась на трех континентах, ей принадлежали Балканы, Малая Азия (которую турки называют Анатолией), Черное море и бо́льшая часть арабских земель от Ирака до границ Марокко.

В течение следующих двух веков османы постепенно сдавали свои позиции перед быстро развивающейся Европой. Они начали проигрывать войны своим соседям — Российской империи, которой правила императрица Екатерина II, и Габсбургской империи — ее столицей была Вена, едва не ставшая когда-то турецкой. Начиная с 1699 года границы Османской империи стали сужаться под напором внешних врагов. В начале XIX века османы начали терять территории из-за подъема националистического движения в своих провинциях на Балканах. После восьмилетней войны против османского господства (1821–1829) первой добилась независимости Греция. Румыния, Сербия и Черногория обрели независимость в 1878 году, и примерно в то же время османы утратили Боснию, Герцеговину и Болгарию.

Великие державы продолжали отрезать куски от османского территориального пирога — с 1878 по 1882 год Британия оккупировала Кипр и Египет, в 1881 году Франция захватила Тунис, а в 1878 году Россия аннексировала три османские провинции на Кавказе. Принимая во внимание все внутренние и внешние территориальные угрозы, в начале ХХ века эксперты в вопросах международной политики предсказывали неизбежную гибель Османской империи. Однако группа патриотически настроенных молодых офицеров, называвших себя младотурками, считала, что империя может быть возрождена с помощью конституционной реформы. В 1908 году они предприняли попытку спасти государство, подняв восстание против самодержавной власти султана Абдул-Хамида II (правившего с 1876 по 1909 год). С приходом младотурок к власти Османская империя вступила в период беспрецедентной турбулентности и в конечном итоге была втянута в свою последнюю и самую разрушительную войну.

Карты

Карта 1. Средиземноморье в 1914 году

Карта 2. Восточная Анатолия и Кавказ

Карта 3. Галлиполийская кампании

Карта 4. Египет и Синай

Карта 5. Месопотамия, Аден и Хиджаз

Карта 6. Сирия, Палестина и Трансиордания

1. Революция и три войны, 1908–1913 гг.

В период между 1908 и 1913 годами Османская империя столкнулась с серьезнейшими внутренними и внешними угрозами. Начиная с Младотурецкой революции 1908 года политические институты многовековой империи оказались под беспрецедентным давлением. Отечественные реформаторы хотели модернизировать империю в духе веяний ХХ века. В своем стремлении получить кусок османского территориального пирога могущественные державы Европы и зарождающиеся балканские государства осаждали империю непрерывными войнами. Армянские и арабские активисты пытались добиться большей автономии от слабеющего турецкого государства. Таковы были проблемы, стоявшие на повестке дня османского правительства к началу 1914 года и заложившие фундамент для участия империи в великой европейской войне.

Двадцать третьего июля 1908 года стареющий султан Абдул-Хамид II созвал экстренное заседание кабинета министров. Поводом для него стала серьезная внутренняя угроза — пожалуй, самая серьезная из всех, с которыми этому самодержавному правителю пришлось столкнуться за три десятилетия своего пребывания у власти. Османская армия в Македонии — этом крайне нестабильном балканском регионе, на сегодняшний день поделенным между Грецией, Болгарией и собственно Македонией, — подняла восстание, требуя восстановления конституции 1876 года и возвращения к парламентскому правлению. Надо заметить, что султан знал положения конституции гораздо лучше своих оппонентов. После восшествия на османский престол в 1876 году одним из первых его шагов стало принятие конституции, являвшей собой кульминацию четырех десятилетий правительственных реформ, известных как Танзимат. Этот шаг принес молодому султану славу просвещенного реформатора. Однако последующие годы пребывания у власти превратили Абдул-Хамида из реформатора в жесткого абсолютиста.

Вероятно, абсолютизм Абдул-Хамида стал результатом череды кризисов, с которыми молодой султан столкнулся в самом начале своего правления. Унаследованная им от предшественников империя находилась в ужасающем состоянии. В 1875 году Османское казначейство объявило о банкротстве, и европейские кредиторы поспешили ввести экономические санкции против турецкого правительства. После жестокого подавления восстания болгарских сепаратистов в 1876 году — событий, которые западная пресса назвала «болгарские ужасы»{1}, — османы столкнулись с растущей враждебностью со стороны европейского общественного мнения. Под влиянием лидера британских либералов Уильяма Гладстона Великобритания резко осудила действия Турции. Кроме того, назревала война с Россией. Правители империи были не в силах противостоять растущему давлению, и в том же году влиятельная группа военных-реформаторов заставила султана Абдул-Азиза, правившего империей с 1861 года, отречься от престола. Менее чем через неделю он был найден у себя дома с перерезанными венами. Официально объявили, что султан совершил самоубийство. Его преемник Мурад V правил империей недолго — спустя всего три месяца его поразило сильнейшее нервное расстройство. На этом-то зловещем фоне 31 августа 1876 года 33-летний Абдул-Хамид взошел на престол.

На молодого султана немедленно обрушилось сильнейшее давление со стороны влиятельных членов кабинета министров, которые убеждали его принять либеральную конституцию и учредить выборный парламент с представителями мусульманской, христианской и еврейской общин, чтобы избежать дальнейшего вмешательства европейцев во внутренние дела Османской империи. Довольно скоро Абдул-Хамид уступил требованиям правительственных реформаторов, хотя и сделал это больше из прагматических соображений, нежели из убеждений. Двадцать третьего декабря 1876 года он обнародовал конституцию Османской империи, а 19 марта 1877 года открыл первое заседание избранного парламента. Однако не успел парламент начать свою работу, как империя оказалась втянута в разрушительную войну с Россией.

Считая себя преемницей Византии и духовным лидером Восточной православной церкви, Российская империя преследовала завоевательные цели. Она жаждала заполучить османскую столицу Стамбул, которая до 1453 года была столицей Византийской империи — Константинополем — и центром православного христианства. Но дело было не только в культурных и духовных притязаниях. Вместе со Стамбулом русские получили бы контроль над стратегическими проливами Босфором и Дарданеллами, соединявшими российские черноморские порты со Средиземным морем. На протяжении всего XIX века европейские соседи России делали все возможное для того, чтобы не выпустить ее флот за пределы Черного моря, сохраняя территориальную целостность Османской империи. Потерпев неудачу в попытках завоевать Стамбул и проливы, русские решили реализовать свои территориальные планы, периодически ведя войны с Османской империей, а также используя в своих интересах балканские национально-освободительные движения. К концу 1876 года волнения в Сербии и Болгарии предоставили России благоприятную возможность для начала очередной завоевательной войны. Заручившись нейтралитетом со стороны Австрии и согласием Румынии пропустить войска через свою территорию, в апреле 1877 года Россия объявила войну Османской империи.

Царские войска начали стремительно продвигаться вглубь османских земель сразу по двум фронтам — на Балканах и со стороны Кавказа, в Восточной Анатолии, массово уничтожая на своем пути мирных жителей. Действия русских вызвали взрыв негодования у населения Османской империи. Умело воспользовавшись происламскими настроениями, султан Абдул-Хамид II сумел мобилизовать османское общество на войну с русскими. Он поднял знамя пророка Мухаммеда, которое хранилось в Стамбуле с тех пор, как в XVI веке османы захватили арабские земли, и объявил джихад, или священную войну, против России. Население сплотилось вокруг султана-воина, и в армию потекли потоки добровольцев и денежных пожертвований, благодаря чему османам удалось остановить дальнейшее продвижение русских войск по турецкой территории.

Между тем, пока Абдул-Хамид пытался получить народную поддержку, члены парламента все жестче критиковали действия правительства в военном конфликте. Несмотря на объявленный султаном джихад, в конце 1877 года русские возобновили наступление и в конце января 1878 года дошли до предместий Стамбула. В феврале султан срочно созвал парламентариев, чтобы провести консультации по поводу дальнейших действий, однако услышал лишь горький упрек от одного из депутатов, главы эснафа (гильдии) пекарей: «Сейчас слишком поздно спрашивать наше мнение. Это следовало сделать тогда, когда катастрофу еще можно было предотвратить. Теперь же парламент снимает с себя всякую ответственность за ситуацию, к которой не имеет никакого отношения». Судя по всему, эти слова пекаря убедили султана в том, что парламент является скорее помехой, нежели подмогой в деле спасения нации. И уже на следующий день Абдул-Хамид приостановил действие конституции, распустил парламент и поместил некоторых из наиболее влиятельных депутатов под домашний арест. Управление государством он взял полностью в свои руки. Но к тому моменту военная ситуация стала безысходной, и в январе 1878 года молодой султан был вынужден подписать мирный договор с русскими войсками, стоявшими у ворот его столицы[5].

Согласно мирному договору и последующему Берлинскому трактату, подписанному на конгрессе, который прошел в Берлине в июне — июле 1878 года, Османская империя понесла огромные территориальные потери. Конгресс, в котором приняли участие ведущие европейские державы, включая Великобританию, Францию, Австро-Венгрию и Италию, преследовал цель разрешить не только вопросы, связанные с русско-турецкой войной, но и многие балканские конфликты. По условиям Берлинского трактата Османская империя теряла две пятых своей территории и одну пятую населения на Балканах и в восточной Анатолии. Среди прочего Россия получала три провинции в Кавказском регионе — Карс, Ардаган и Батуми, — которые турецкие мусульмане считали сердцем Османской империи и с потерей которых не могли смириться. Эти земли стали своего рода османской Эльзас-Лотарингией.

Но тем дело не закончилось. Урезанная Берлинским трактатом, Османская империя продолжила терять территории. В 1881 году Франция оккупировала Тунис. В 1878 году Великобритания сделала Кипр своей колонией, а после вмешательства в египетский кризис в 1882 году взяла эту автономную османскую провинцию под свое правление. По всей видимости, эти территориальные потери убедили султана Абдул-Хамида II в том, что сильная власть — это единственный способ защитить свою империю от дальнейшего расчленения амбициозными европейскими державами. К его чести надо сказать, что в период между 1882 и 1908 годами османские владения оставались нетронутыми, хотя их целостность и сохранялась за счет политических прав граждан.

Автократический стиль правления Абдул-Хамида привел к формированию оппозиционного движения, получившего название «Младотурки». Это была коалиция широкого спектра партий, объединенных общими целями, такими как ограничение султанского абсолютизма, восстановление конституционного порядка и возвращение к парламентской демократии. Одной из ключевых партий под эгидой младотурок была организация «Единение и прогресс» — тайное общество гражданских и военнослужащих, созданное в начале 1900-х годов. Хотя партия «Единение и прогресс» имела отделения по всей Османской империи, в турецких и арабских провинциях она подвергалась суровым гонениям. Поэтому к 1908 году бо́льшая часть партийной деятельности была сосредоточена в сохранившихся османских владениях на Балканах — в Албании, Македонии и Фракии[6].

В июне 1908 года султанские шпионы раскрыли ячейку «Единения и прогресса» в Третьей османской армии в Македонии. Перед лицом угрозы суда военные решились на активные действия. Третьего июля 1908 года лидер партийной ячейки майор Ахмед Ниязи-бей возглавил отряд из двух сотен хорошо вооруженных военных и гражданских лиц и поднял мятеж, потребовав от султана восстановить действие конституции 1876 года. Бунтовщики были готовы погибнуть, однако выдвинутые ими требования как нельзя лучше отвечали настроениям широкой общественности. Движение получило народную поддержку и стало набирать обороты. Пламя восстания охватывало целые македонские города, которые один за другим заявляли о своей приверженности конституции. Один из офицеров из числа младотурок, подполковник Исмаил Энвер — впоследствии прославившийся просто как Энвер — провозгласил конституцию в городах Кёпрюлю и Тиквеш. Третья османская армия угрожала двинуться на Стамбул, чтобы «принести» конституцию в имперскую столицу.

Уже через три недели революционное движение приобрело такой размах, что султан больше не мог рассчитывать на своих военных при подавлении македонского мятежа. Осознавая чрезвычайность ситуации, 23 июня он созвал экстренное заседание кабинета министров. Они собрались в «Звездном дворце» (Йылдыз-сарае), возвышающемся на вершине холма в европейской части Стамбула с живописным видом на Босфор. Однако запуганные 65-летним султаном министры боялись затронуть ключевой вопрос о восстановлении конституционного правления. Вместо того чтобы искать пути преодоления кризиса, они принялись за поиски виноватых.

После нескольких часов бесплодных дискуссий Абдул-Хамид решительно прервал уклончивые речи своих министров. «Я последую воле народа, — заявил он. — В свое время именно я принял первую конституцию. Потом из соображений необходимости мне пришлось приостановить ее действие. Теперь я поручаю кабинету подготовить прокламацию о восстановлении конституции». С огромным облегчением министры бросились выполнять приказ султана и немедленно разослали по всем провинциям телеграммы, возвещающие о начале второй конституционной эпохи. Благодаря тому, что младотуркам удалось принудить султана восстановить конституционное правление, их мятеж получил название «Младотурецкая революция»[7].

Страна не сразу осознала всю значимость этого события. Газеты напечатали новость без громких заголовков и комментариев: «По приказу его Императорского Величества, в соответствии с положениями конституции в стране вновь созван парламент». Поскольку мало кто удосуживался читать строго цензурируемую имперскую прессу, прошло целых 24 часа, прежде чем жители страны отреагировали на это известие. Двадцать четвертого июля толпы народа начали собираться на площадях Стамбула и провинциальных городов по всей империи, чтобы отпраздновать возвращение к конституционному строю. Энвер отправился на поезде в Салоники (город в современной Греции), центр движения младотурков, где толпы ликующих людей приветствовали его как «героя свободы». На платформе вместе с Энвером находились его соратники по борьбе — подполковник Ахмед Джемаль, военный инспектор Османских железных дорог, и Мехмед Талаат, почтовый клерк. Оба они занимали высокие посты в партийной иерархии «Единения и прогресса» и, как и Энвер, были известны просто как Джемаль и Талаат. «Энвер, — кричали они, — ты — наш Наполеон!»[8]

В последующие дни улицы османских городов расцветились красно-белыми знаменами с революционным лозунгом «Справедливость, равенство, братство», а городские площади по всей империи были украшены портретами Ниязи, Энвера и других «героев свободы». Политические активисты выступали с пламенными речами, прославляя конституционные блага и делясь своими надеждами и чаяниями с широкой общественностью.

Порожденные конституционной революцией надежды сплотили в порыве патриотизма разнородное османское общество, состоявшее из множества этнических групп, включая турок, албанцев, арабов и курдов, а также различных религиозных общин от суннитского большинства и мусульман-шиитов до иудеев и более чем десятка различных христианских конфессий. Все прошлые попытки правительства взрастить османскую национальную идентичность шли ко дну, наталкиваясь на айсберг такого многообразия, однако конституционной революции удалось сделать это в одночасье. Как писал один политический деятель того времени: «Люди разных национальностей встречали друг друга с распростертыми объятиями, потому что перестали делить друг друга на арабов, турок, армян или курдов. Они считали себя гражданами Османского государства с равными правами и обязанностями»[9].

Между тем радостное празднование вновь обретенной свободы было омрачено неизбежными актами возмездия в отношении тех, кого подозревали в связях с репрессивным аппаратом Абдул-Хамида. При его правлении Османская империя превратилась в полицейское государство. Политических активистов арестовывали и отправляли в ссылку, газеты и журналы подвергали строжайшей цензуре, а граждане боялись открыто высказывать свое мнение, опасаясь вездесущих правительственных шпионов. Мухаммед Иззат Дарваза, уроженец палестинского города Наблус, описал «взрыв негодования в первые дни революции против тех правительственных служащих, как высокого, так и низкого ранга, которые подозревались в шпионаже, коррупции или причастности к репрессиям»[10].

Тем не менее у большинства граждан Османской империи Младотурецкая революция породила пьянящее чувство свободы и надежды. Эйфория того времени нашла отражение в восторженных одах турецких и арабских поэтов, воспевавших младотурок и совершенную ими революцию.

Сегодня мы радуемся свободе — благодаря вам!

Мы встречаем день и провожаем его без страха и боли.

Узники выпущены из тюрем, сменив унижение на свободу;

Возлюбленные изгнанники вернулись на родину;

Ибо нет больше шпионов, что клевещут и сеют страх;

И нет газет, к которым страшно прикасаться.

Мы перестали видеть тревожные сны

И по утрам видим солнце, а не мрак![11]

Однако революция, породившая так много надежд, привела лишь к разочарованию.

Те, кто надеялся на политические преобразования, не увидели никаких существенных перемен в управлении Османской империей. Лидер младотурецкого движения — партия «Единение и прогресс» — решил оставить султана Абдул-Хамида II во главе государства. Добровольное согласие на восстановление конституции вызвало определенное доверие к нему, и, кроме того, значительная часть населения империи почитала его не только как султана, но и как халифа — духовного главу мусульманского мира. Смещение Абдул-Хамида в 1908 году могло принести младотуркам больше проблем, чем пользы. Кроме того, лидеры «Единения и прогресса» были действительно «младыми» — молодыми — турками. В основном это были младшие офицеры и чиновники низкого ранга в возрасте 25–40 лет, которым не хватало ни уверенности в себе, ни необходимого опыта, чтобы взять власть в свои руки. Поэтому они передали функции правления страной великому визирю (премьер-министру) Саид-паше, и его кабинет взял на себя роль надзорного комитета, следящего за тем, чтобы султан и его правительство соблюдали положения конституции.

Если граждане Османской империи считали, что конституция решит их экономические проблемы, то и эти надежды пошли прахом. Спровоцированная революцией политическая нестабильность подорвала доверие к турецкой валюте. В августе — сентябре 1908 года инфляция достигла 20 процентов, усугубив положение трудящихся масс. Османские рабочие выходили на демонстрации, требуя повышения зарплат и улучшения условий труда, однако казначейство было не в состоянии удовлетворить эти законные требования. За первые полгода после революции профсоюзные активисты организовали более 100 забастовок, что привело лишь к ужесточению законов и принятию правительством суровых мер по отношению к рабочим[12].

Наконец, самое горькое разочарование испытали те, кто считал, что возвращение к парламентской демократии позволит обрести поддержку Европы и уважение к территориальной целостности Османской империи. Европейские соседи Турции воспользовались нестабильностью, спровоцированной Младотурецкой революцией, чтобы аннексировать османские территории. Пятого октября 1908 года бывшая османская провинция Болгария объявила о своей независимости. На следующий день Австро-Венгерская Габсбургская империя объявила о присоединении автономных османских провинций Боснии и Герцеговины. В тот же день, 6 октября, Крит объявил о своем объединении с Грецией. Поворот Турции к демократии не принес ей поддержки со стороны европейских держав, а лишь сделал империю еще более уязвимой.

Младотурки стремились восстановить контроль над революцией через османский парламент. «Единение и прогресс» была одной из всего лишь двух партий, участвовавших в выборах в конце ноября — начале декабря 1908 года, и иттихадисты завоевали подавляющее большинство голосов в нижней палате, кооптировав в свои ряды многих независимых депутатов. Семнадцатого декабря султан открыл первое заседание парламента, заявив в своей речи о приверженности конституции. Лидеры выборной нижней палаты и назначаемой верхней палаты приветствовали речь султана, похвалив Абдул-Хамида за мудрость, проявленную им при восстановлении конституционного правления. Этот обмен любезностями создал иллюзию гармонии между султаном и иттихадистами. Однако абсолютные монархи не меняют свой характер в одночасье, и Адбул-Хамид, не смирившийся с конституционными ограничениями своей власти и парламентским контролем, попросту решил выждать, чтобы при первой же возможности избавиться от младотурок.

Как только энтузиазм по поводу революции поутих, иттихадисты столкнулись с серьезной оппозицией в политических кругах, а также со стороны влиятельных кругов гражданского общества. Поскольку государственной религией Османской империи был ислам, религиозный истеблишмент осудил попытки младотурок навязать стране светскую культуру. В армии существовал явный раскол между офицерами, которые окончили военные академии и придерживались либеральных реформистских взглядов, и простыми солдатами, верными своей присяге на верность султану. В парламенте члены либеральной фракции, подозревая «Единение и прогресс» в стремлении захватить власть, использовали свои связи с прессой и европейскими чиновниками — в частности, с британским посольством, — чтобы подорвать позиции иттихадистов в нижней палате. Из своего дворца Абдул-Хамид умело дергал за ниточки, преследуя цель убрать младотурок со сцены.

В ночь с 12 на 13 апреля 1909 года враги «Единения и прогресса» подняли контрреволюционный мятеж. Лояльные султану солдаты Первого армейского корпуса взбунтовались против своих офицеров и объединились с учащимися столичных медресе. Вместе они направились к парламенту, по пути привлекая к своему шумному маршу все новых фанатиков и мятежных солдат. Бунтовщики требовали назначения нового кабинета, отправки в ссылку некоторых лидеров партии «Единение и прогресс», а также восстановления исламского права (шариата) — хотя страна на протяжении многих десятилетий фактически жила под действием смешанного набора правовых кодексов. Депутаты-иттихадисты бежали из столицы, опасаясь за свои жизни. Кабинет подал в отставку. А султан, якобы уступая требованиям народа, вновь взял правление страной под свой единоличный контроль.

Однако триумф Абдул-Хамида длился недолго. Военные Третьей армии в Македонии восприняли контрреволюцию в Стамбуле как покушение на конституцию, с которой они связывали политическое будущее империи. Македонские младотурки и их сторонники организовали так называемую «Армию действия» под командованием майора Ахмеда Ниязи, героя Младотурецкой революции, и 17 апреля выдвинулись из Салоник в Стамбул. Рано утром 24 апреля «Армия действия» вошла в имперскую столицу, подавила восстание, фактически не встретив сопротивления, и ввела военное положение. Две палаты османского парламента были собраны на Генеральную национальную ассамблею и 27 апреля проголосовали за низложение султана Абдул-Хамида II. Его преемником стал его младший брат Мехмед V Решад. Вернувшись к власти, партия «Единение и прогресс» всего за две недели решительно подавила остатки контрреволюционного мятежа.

Контрреволюция вывела на поверхность глубокие противоречия в османском обществе, самым опасным из которых был турецко-армянский антагонизм. Сразу же после того, как «Армия действия» восстановила власть младотурок в Стамбуле, толпы мусульман устроили погромы и массовую резню армян в городе Адане на юго-востоке страны. Первые погромы армян начались еще в 1870-е годы, и на протяжении последующих нескольких десятилетий враждебность только набирала силу, вылившись во время Первой мировой войны в первый геноцид ХХ века.

В 1909 году многие османские турки относились к армянам с большим подозрением. Они были убеждены, что это меньшинство имеет свою скрытую националистическую программу действий и лелеет надежду однажды выйти из состава империи. Являясь отдельной этнической группой с собственным языком и христианской религией, которая на протяжении многих столетий существовала как «миллет» (так в Османской империи назывались автономные религиозные конфессии), армяне имели все предпосылки для организации активного националистического движения за исключением одного: они не жили в границах одного географического региона. Этот народ был рассредоточен между Российской и Османской империями и (в пределах последней), по всей Восточной Анатолии, по средиземноморскому побережью, а также между основными торговыми городами. Больше всего их было в Стамбуле. Таким образом, не обладая критической массой в одном географическом регионе, армяне не могли надеяться на обретение государственности — разумеется, если только им не удалось бы заручиться поддержкой со стороны могущественных держав.

Впервые о своих территориальных притязаниях армяне заявили на Берлинском конгрессе в 1878 году. В рамках урегулирования итогов русско-турецкой войны османы были вынуждены уступить России три провинции со значительной долей армянского населения — Карс, Ардаган и Батуми. Переход сотен тысяч представителей их национальности в российское подданство дал армянам благоприятный повод потребовать большей автономии в составе Османской империи. Армянская делегация обосновала свои притязания на османские вилайеты Эрзурум, Битлис и Ван как на «провинции, населенные армянами». Делегация потребовала создания автономного региона с христианским губернатором во главе по образцу Горного Ливана — автономной области в Ливанских горах с преимущественно христианским населением. Европейские державы отреагировали на это включением в Берлинский трактат отдельной статьи, которая обязывала османское правительство «немедленно осуществить реформы и улучшения, вызываемые местными потребностями в областях, населенных армянами» и обеспечить им безопасность от нападений мусульманского большинства. Согласно трактату, Стамбул был обязан периодически отчитываться перед европейскими державами о мерах, принимаемых в интересах армянских граждан[13].

Между тем поддержка европейцами христианских националистических движений на Балканах внушила османам вполне понятные опасения по поводу их намерений в отношении других стратегических османских территорий. Новый статус, дарованный Берлинским трактатом притязаниям армянской общины на территории в самом «сердце» империи — Восточной Анатолии, — представлял собой явственную угрозу для Османской империи. Только что отдав России три провинции (Карс, Ардаган и Батуми) в качестве контрибуции, османы не могли примириться с перспективой лишиться других восточноанатолийских земель. Поэтому правительство Абдул-Хамида сделало все возможное для того, чтобы подавить зарождающее армянское движение и не позволить ему установить связи с Великобританией и Россией. Когда в конце 1880-х годов армянские активисты начали формировать политические организации для реализации своих националистических чаяний, османское правительство обращалось с ними как с любыми другими оппозиционными группами и применяло в ответ весь арсенал репрессивных мер, включая слежку, аресты, лишение свободы и ссылку.

В конце XIX века появились два мощных армянских националистических сообщества. В 1887 году в Женеве группа армянских студентов, обучающихся в университетах Швейцарии и Франции, сформировала партию «Гнчак» (по-армянски «колокол»), а в 1890 году группа активистов в Российской империи организовала партию под названием «Армянская революционная федерация», более известную как партия «Дашнакцутюн» (в переводе с армянского — «федерация»), или партия дашнаков. Эти два движения заметно расходились в идеологии и методах. Если члены «Гнчак» делали ставку на социализм и национальное освободительное движение, то дашнаки были сосредоточены на ведении партизанской войны и организации самообороны армянских общин в России и Османской империи. Оба общества поддерживали применение насилия для достижения своих политических целей. Они считали себя борцами за свободу, однако османы наложили на них клеймо террористов. Деятельность гнчакистов и дашнаков способствовала обострению напряженности в отношениях между мусульманами и христианами в Восточной Анатолии. Армянские активисты рассчитывали на то, что это спровоцирует вмешательство европейских держав, однако османы использовали обострение как повод жестко подавить зарождающееся националистическое движение. Нестабильная ситуация вылилась в кровопролитие[14].

В период между 1894 и 1896 годами в Османской империи произошла серия массовых убийств армян. Волна насилия началась летом 1894 года с резни в Сасуне, области на юго-востоке Анатолии, где курды-кочевники напали на армянских крестьян за отказ платить им «защитную» дань — плату за отказ от набегов, которой они облагали их помимо государственных налогов. Армянские активисты подняли крестьян на бунт против этих двойных поборов. Британский путешественник и коммерсант Генри Линч, проезжавший через Сасун накануне резни, так писал об армянских агитаторах: «Цель этих людей — поддерживать дело армянской освободительной борьбы, разжигая пламя то здесь, то там и громко крича „Пожар!“. Этот крик подхватывается европейской прессой, и, когда народ сбегается посмотреть, что случилось, они указывают пальцем на турецких чиновников и обвиняют их во всех грехах». Чтобы восстановить порядок, османское правительство направило в Сасун Четвертую армию, усиленную курдским кавалерийским полком. В результате этих беспорядков были убиты тысячи армян, что спровоцировало громкие призывы к вмешательству со стороны европейских держав, которого так жаждали активисты «Гнчака» — и так стремились избежать османы[15].

В сентябре 1895 года гнчакисты организовали в Стамбуле марш с требованием проведения реформ в провинциях Восточной Анатолии, которые европейцы теперь все чаще называли Турецкой Арменией. Организаторы за 48 часов уведомили османское правительство и все иностранные посольства о планируемой акции и изложили в петиции свои требования, включая назначение христианского генерал-губернатора для надзора за осуществлением реформ в регионе и предоставление армянским крестьянам права на ношение оружия, чтобы защищать себя от хорошо вооруженных курдских соседей. Османы окружили Блистательную Порту — обнесенный стеной комплекс зданий, где размещалась официальная резиденция великого визиря и его кабинета (Портой также называли османское правительство аналогично тому, как британское правительство называют Уайт-холлом) — полицейским кордоном, который начал теснить толпу армянских демонстрантов назад. В ходе столкновений был убит один из полицейских, в результате чего разъяренная толпа мусульман набросилась на армян. Шестьдесят протестующих были убиты только у стен Порты. Европейские страны выразили протест против убийства мирных демонстрантов. Столкнувшись с растущим международным давлением, 17 декабря султан Абдул-Хамид издал декрет, обещавший провести реформы в компромиссном варианте в шести провинциях Восточной Анатолии с армянским населением: Эрзуруме, Ване, Битлисе, Диярбакыре, Харпуте (Элязыге) и Сивасе.

Между тем султанский декрет о реформах усилил опасения мусульманского населения в этих шести провинциях. Они восприняли его как первый шаг к провозглашению независимой Армении в Восточной Анатолии, а случись такое, мусульманскому большинству пришлось бы жить под властью христиан или же покинуть свои дома и деревни и переселиться на мусульманские земли — как это уже вынуждены были сделать тысячи мусульман из Крыма, с Кавказа и Балкан, когда эти территории отошли к христианским государствам. Османские чиновники не стремились рассеять эти опасения, и через несколько дней после выхода султанского декрета по городам и деревням Восточной и Центральной Анатолии прокатилась новая, куда более кровавая волна убийств и погромов. По оценкам американских миссионеров, к февралю 1896 года было убито не меньше 37 000 армян, а 300 000 остались без крова. По другим оценкам было убито и ранено от 100 000 до 300 000 армян. Принимая во внимание изолированность этого региона, мы вряд ли сможем узнать точное число жертв этих массовых убийств. Как бы там ни было, известные факты говорят о том, что в эти годы насилие против армян достигло беспрецедентного за всю историю Османской империи уровня[16].

Теракт в Стамбуле стал третьим и последним эпизодом в этой серии массовых убийств армян в 1894–1896 годы. Двадцать шесть активистов партии «Дашнакцутюн» под видом носильщиков пронесли в здание Оттоманского банка в Стамбуле оружие и взрывчатку, спрятав их в инкассаторских сумках, и 26 августа 1896 года захватили банк. Они убили двух охранников и взяли в заложники 150 банковских служащих и клиентов, угрожая взорвать здание, если не будут выполнены их требования — включая всеобщую амнистию для армянских политзаключенных и назначение европейского верховного комиссара для контроля над проведением реформ в Восточной Анатолии. Несмотря на свое название, Оттоманский банк был иностранным учреждением — почти все его акции принадлежали британским и французским концернам. Однако расчеты террористов на то, что этой насильственной акцией им удастся добиться вмешательства европейских держав в решение армянского вопроса, не просто не оправдались, а привели к чудовищным обратным результатам. В конце концов, так и не добившись удовлетворения своих требований, террористы были вынуждены покинуть здание банка и бежать из Османской империи на французском судне. Европейцы резко осудили действия дашнаков, но, что еще хуже, нападение на банк спровоцировало волну погромов в Стамбуле, в ходе которых было убито около 8000 армян. Поскольку европейские державы придерживались разных позиций по армянскому вопросу, они не могли выступить единым фронтом и вынудить османское правительство провести реформы. Для армянского же движения кровавые события 1894–1896 годов стали настоящей катастрофой.

В последующие годы армянское движение изменило тактику и начало сотрудничать с либеральными партиями, ставившими своей целью реформировать Османскую империю. В 1907 году дашнаки приняли участие во Втором съезде османских оппозиционных партий в Париже, где также участвовал комитет «Единение и прогресс». Они с энтузиазмом поддержали Младотурецкую революцию 1908 года, благодаря чему впервые в истории эта армянская партия получила легальный статус на территории империи. Позже в том же году армянская община выдвинула своих кандидатов на выборы в Османский парламент, и 14 из них были избраны в нижнюю палату. Многие выражали надежду на то, что политические цели армян могут быть достигнуты в контексте османской конституции, обещанных ею гражданских прав и свобод, а также предполагаемой административной децентрализации. Однако от этих надежд не осталось и следа после контрреволюционного мятежа, который спровоцировал 25–28 апреля 1909 года очередное исступленное кровопролитие, унесшее жизни более чем 20 000 армян[17].

Минарет, с которого турки стреляли по христианам

В апреле 1909 года толпы мусульман разрушили принадлежавшие христианам дома и магазины в г. Адане и его окрестностях и убили около 20 000 армян. Фотографы американского новостного агентства Bain News Service запечатлели руины христианских кварталов после аданской резни.

Писательница Забел Есаян, один из самых известных армянских литературных деятелей начала ХХ века, вскоре после этих событий отправилась в Адану, чтобы участвовать в оказании помощи пострадавшим. Она увидела город в руинах, населенный вдовами, сиротами и стариками, глубоко травмированными тем, что им пришлось пережить. «Ум отказывается осознавать эту ужасающую реальность, которая находится далеко за пределами человеческого воображения — так писала она об увиденном. — Полную картину произошедшего не могут нарисовать даже те, кто непосредственно пережил эти события. Эти люди запинаются, плачут и в конце концов могут рассказать только об отдельных эпизодах». Влиятельные общественные деятели, такие как Есаян, сумели привлечь внимание международной общественности к массовым убийствам в Османской империи и добиться их осуждения[18].

Младотурки немедленно отправили Джемаля прекратить насилие и восстановить мир в Адане. Иттихадистам требовалось вернуть доверие дашнаков, чтобы те не пытались поднять европейские страны на защиту армян. Дашнаки согласились продолжать сотрудничество с «Единением и прогрессом» при условии, что правительство арестует и сурово накажет всех виновных в массовых убийствах в Адане, восстановит недвижимость выживших армян, облегчит их налоговое бремя и окажет финансовую помощь нуждающимся. В своих воспоминаниях Джемаль утверждал, что за четыре месяца они восстановили в Адане все разрушенные дома и казнили «не менее 30 магометан в Адане и 17 в близлежащем Эрзине, среди них — членов старейших и знатных семей». Эти меры, принятые не только для того, чтобы успокоить армян, но и чтобы предотвратить европейское вмешательство в армянский вопрос, позволили младотурками выиграть время[19].

Пока османы старались сохранить территориальную целостность империи в Восточной Анатолии, новый кризис поджидал их в Средиземноморье. Провинции Бенгази и Триполи, расположенные на территории современной Ливии, были последними владениями османов в Северной Африке после оккупации французами Алжира (в 1830 году) и Туниса (в 1881 году) и установления Великобританией протектората над Египтом в 1882 году. Агрессивная, как и многие молодые государства, Италия — чье объединение в единое королевство завершилось только в 1871 году — жаждала расширить свои границы за счет африканских земель и, чтобы удовлетворить свои имперские амбиции, король Виктор Эммануил III обратил взгляд на Ливию.

Османы ничего не сделали для того, чтобы спровоцировать войну с Италией в 1911 году. Между тем заранее заручившийся нейтралитетом британцев и французов Рим знал, что ничто не мешает ему реализовать свои имперские амбиции на севере Африки военным путем. Используя как предлог поставку османами оружия в свои ливийские гарнизоны, что якобы создавало угрозу для безопасности итальянских граждан, живших в Триполи и Бенгази, 29 сентября Рим объявил войну Османской империи и начал полномасштабное вторжение в ливийские прибрежные города[20].

Османские гарнизоны в Ливии не были готовы к обороне. Насчитывая в общей сложности всего 4200 солдат и не имея поддержки с моря, они вряд ли могли противостоять вторжению итальянской армии, численность которой превышала 34 000 человек. Военный министр Османской империи открыто сказал своим офицерам, что защитить Ливию невозможно. И уже в первые недели октября 1911 года итальянская армия с триумфом маршировала по улицам прибрежных городов османских провинций Триполи (в Западной Ливии) и Бенгази (в Восточной Ливии, также известной как Киренаика)[21].

Однако младотурки придерживались совершенно иной позиции в отношении итальянского вторжения, нежели османское правительство. Великий визирь и его кабинет считали, что империя не может спасти Ливию, поэтому предпочли списать эту удаленную североафриканскую территорию со счетов, вместо того чтобы вмешиваться в драку, в которой они вряд ли могли победить. Но младотурецкие ультранационалисты не желали смириться с потерей османской территории без боя.

В начале октября 1911 года Энвер отправился в Салоники, чтобы обратиться к Центральному комитету «Единения и прогресса». В ходе пятичасовой встречи ему удалось убедить своих соратников в необходимости начать партизанскую войну против итальянцев в Ливии. Он изложил свой план в письме к другу детства и сводному брату германскому военно-морскому атташе Гансу Хуманну: «Мы сплотим наши силы внутри Ливии. Организованные группы арабов, верных граждан своей страны, под командованием офицеров [из числа младотурков] не будут спускать глаз с итальянцев и не будут давать им покоя ни днем, ни ночью. Они будут внезапно нападать на любого итальянского солдата и небольшие отряды итальянцев и безжалостно их уничтожать. Если враг слишком многочислен и силен, группы будут отступать и скрываться на местности, продолжая изматывать врага при каждой возможности»[22].

После того как план был одобрен Центральным комитетом «Единения и прогресса», Энвер отправился в Стамбул, где инкогнито сел на корабль до Александрии. На призыв Энвера откликнулись десятки патриотически настроенных офицеров, среди которых был и молодой майор по имени Мустафа Кемаль (в будущем он станет известен как Ататюрк, основатель Турецкой Республики). В качестве плацдарма для ведения партизанской войны использовался Египет; некоторые офицеры проникали в Ливию через Тунис. Официально правительство отреклось от этих военнослужащих, назвав их «авантюристами, действующими против воли Османского правительства» (на деле же османское казначейство выплачивало всем находившимся в Ливии военным ежемесячное жалованье). Эти офицеры-добровольцы называли себя «федаи» и были готовы пожертвовать жизнями в борьбе за правое дело[23].

Проникнув на территорию Ливии в конце октября, Энвер со всей страстью и рвением взялся за дело. Он переоделся в арабскую одежду и на верблюде отправился вглубь страны. Он с радостью приветствовал все тяготы и суровый аскетизм жизни в пустыне и восхищался мужеством бедуинов, с которыми, не зная арабского языка, общался через переводчика. Бедуины со своей стороны также проявили к Энверу большое уважение. Невеста Энвера принцесса Эмине Наджие Султан была племянницей султана Мехмеда V. Хотя на тот момент ей было всего 13 лет (они поженились в 1914 году, когда Эмине исполнилось 17), эта связь с императорским домом делала Энвера влиятельной фигурой в глазах ливийцев. «Я говорил им: „Я, зять султана, посланник халифа, приказываю вам то-то и то-то“, — вспоминал впоследствии Энвер. — Эта возможность стала для меня огромным подспорьем»[24].

Энвер действовал в восточной провинции Бенгази. Итальянские войска были сосредоточены в трех портовых городах Киренаики — Бенгази, Дерне и Тобруке, поскольку упорное сопротивление, оказываемое ливийскими племенами, не давало им продвинуться дальше прибрежной равнины вглубь страны. Тщательно изучив итальянские позиции, Энвер расположил свой лагерь на плато, возвышающемся над портом Дерна. Десять тысяч жителей города оказались весьма негостеприимными хозяевами для 15 000 итальянских пехотинцев, которые также стали главной мишенью для партизанских отрядов Энвера. Тот собирал вокруг себя деморализованных османских солдат, которым удалось избежать плена, рекрутировал представителей местных племен, а также членов могущественного братства Санусия (суфийского религиозно-политического ордена, который охватывал своей сетью все городские и сельские районы Ливии). Кроме того, в его базовый лагерь в Айн-эль-Мансуре в Египте регулярно прибывали все новые офицеры-федаи. Благодаря своей деятельности в Ливии, включавшей привлечение местных бойцов под командование османских офицеров, грамотное использование враждебного отношения мусульманского населения к европейским захватчикам и создание эффективной разведывательной сети, Энвер заложил основы для создания новой разведывательной службы — Тешкилят-и Махсуса («Специальной организации»), — приобретшей во время войны большое влияние.

Судя по отчетам Энвера, многие арабские племена Ливии сплотились вокруг османских добровольцев. Они высоко ценили готовность младотурок прийти на помощь ливийскому народу и рисковать своими жизнями ради его освобождения от иностранного владычества. Хотя они говорили на разных языках, принадлежность к общей исламской религии делала тюркоязычных младотурок и арабоязычных ливийцев почти братьями. Энвер описывал арабских воинов в Ливии как «фанатичных мусульман, которые рассматривают смерть от руки врага как дар Божий». Особенно это касалось членов могущественного суфийского ордена Санусия, чья преданность османскому султану объяснялась его ролью халифа. Энвер и другие светские офицеры-младотурки не пытались отмежеваться от этой исламской фанатичности, считая религию мощной мобилизующей силой, способной сплотить мусульман под знаменем султана-халифа и позволить им победить своих врагов — как внутри Османской империи, так и за ее пределами, во всем мусульманском мире. Размышляя о силе ислама, Энвер писал: «У исламизма нет национальности. Просто взгляните на то, что происходит вокруг в исламском мире». Таким образом, из событий в Ливии Энвер вынес твердую убежденность в том, что исламская религия — это мощная сила, которую Османская империя может использовать против своих внутренних и внешних врагов[25].

В период с октября 1911 по ноябрь 1912 года младотурецкие офицеры и арабские племена вели поразительно успешную партизанскую войну против итальянцев. Несмотря на численное превосходство и современное вооружение, итальянцам так и не удалось вырваться за пределы своих укрепленных позиций на побережье и захватить внутренние ливийские территории. Арабские отряды наносили итальянцам огромные потери, в течение года убив 3400 и ранив более 4000 солдат. Эта военная кампания дорого обходилась итальянской казне, тогда как османы тратили на поддержание партизанских отрядов Энвера и его лагеря в Дерне всего лишь 25 000 османских лир в месяц (в те времена османская лира стоила примерно £0,90 или $4,40). В какой-то момент стало казаться, что рискованное предприятие младотурок в Ливии может достичь своей цели и итальянцам придется убраться из Африки[26].

Между тем, не желая отступаться от Ливии, итальянцы решили атаковать османов по многим фронтам. Они понимали, что война закончится только в том случае, если Османская империя официально откажется от Ливии и передаст ее под контроль Италии в соответствии с мирным договором. Чтобы вынудить Стамбул просить мира, итальянские военные корабли атаковали османские территории по всему восточному побережью Средиземного моря. В марте 1912 года они подвергли интенсивному обстрелу ливанский порт Бейрут; в мае того же года итальянская армия захватила Додеканес (архипелаг в Эгейском море с крупнейшим островом Родос, который сегодня принадлежит Греции), а в июле итальянский флот направил миноносцы в пролив Дарданеллы, и, наконец, итальянцы разыграли балканскую карту: Греция, Сербия, Черногория и Болгария создали военный альянс против своего бывшего сюзерена. Каждая из этих стран имела притязания на оставшиеся османские территории на Балканах — в Албании, Македонии и Фракии. Поскольку королевская семья Италии была связана брачными узами с первым королем Черногории Николой I, итальянцы побудили черногорцев 8 октября 1912 года объявить Османской империи войну. Теперь это был всего лишь вопрос времени, когда другие балканские государства последует ее примеру.

Надвигающаяся угроза войны на Балканах вызвала в Стамбуле панику, которая не могла не отразиться на ситуации в Ливии. Бросая значительные силы на возвращение удаленных провинций Триполи и Бенгази, османское правительство оставляло беззащитными свои балканские владения. Идеализм быстро уступил место реализму. Уже через десять дней после объявления войны Черногорией Османская империя заключила с Италией мирный договор, согласно которому она передавала свои ливийские провинции под итальянское правление. Офицерам-федаи — хотя им и стыдно было бросать своих ливийских товарищей по оружию — пришлось оставить дальнейшее ведение партизанской войны братству Санусия и поспешно вернуться в Стамбул, чтобы встать на защиту страны в военном конфликте, получившем название Первая балканская война.

Все балканские государства некогда были частью Османской империи. В течение XIX века в разнообразных этнических и религиозных общинах этого юго-восточного региона Европы сформировались активные националистические движения — которые, к слову сказать, не менее активно поддерживались европейскими державами, рассчитывавшими получить контроль над будущими государствами-сателлитами. Греция стала первым государством, добившимся полной независимости от османов в 1830 году, после десяти лет войны. В 1829 году Сербия была признана международным сообществом как автономное княжество в составе Османской империи, а в 1878 году Берлинский конгресс признал ее независимым государством. На том же Берлинском конгрессе независимость получила Черногория, а Болгария обрела статус автономии в составе Османской империи и в сентябре 1908 года стала независимым государством. Ни одно из молодых балканских государств не было удовлетворено своей территорией — и каждое жаждало получить кусок земельного пирога из Албании, Македонии и Фракии, которые все еще оставались под властью османов. Турки же с пренебрежением относились к территориальным притязаниям своих бывших балканских подданных и недооценивали опасность, которая грозила оставшимся у них европейским землям.

Однако самоуспокоенность османов была разрушена в одночасье, когда балканские государства решили воспользоваться итало-турецкой войной, чтобы попытаться удовлетворить свои территориальные амбиции. В октябре 1912 года Черногория, Сербия, Греция и Болгария друг за другом объявили войну Османской империи. Балканские союзники изначально имели численное и стратегическое превосходство над своим бывшим правителем. Объединенные силы балканских государств насчитывали свыше 715 000 человек, которым противостояло всего 320 000 османских солдат[27].

Греки использовали свое превосходство над османами на море. Они не только аннексировали Крит и захватили ряд островов в Эгейском море, но и помешали османам перебросить военное подкрепление. Восьмого ноября греческие войска взяли Салоники — родину Младотурецкой революции, а также несколько городов на юге Албании. Сербы и черногорцы напали на Македонию и Албанию с севера и полностью оккупировали эти территории. Косово пало под натиском сербов 23 октября.

Самые ожесточенные и кровопролитные сражения с османами выпали на долю болгарской армии. Двадцать четвертого октября болгарам удалось прорвать первую линию обороны османской армии в Кыркларели, 2 ноября — вторую линию обороны под Люлебургазом и дойти до укрепленной линии в Чаталдже, находящейся всего в 40 км от Стамбула. Защитники Эдирне (бывшего Адрианополя, города в современной Турции, расположенного недалеко от границы с Грецией и Болгарией) оказались в осаде и были брошены основными османскими частями. В начале декабря 1912 года Порта была вынуждена просить о перемирии. Всего через два месяца после потери Ливии Османская империя фактически лишилась своей армии — а вместе с ней и надежды на спасение последних европейских провинций.

На тот момент османское правительство возглавлял либеральный премьер-министр Камиль-паша. Поскольку между иттихадистами и либералами существовало давнее непримиримое соперничество, Камиль-паша намеренно исключил представителей «Единения и прогресса» из своего кабинета. Столкнувшись с угрозой неминуемого поражения в войне, либералы и иттихадисты также заняли диаметрально противоположные позиции. Либералы выступали за заключение перемирия, чтобы избежать дальнейших территориальных потерь и защитить Стамбул. А их противники призывали к возобновлению войны, чтобы вернуть важнейшие османские территории, в первую очередь Эдирне. Поскольку иттихадисты яростно критиковали правительство и его методы ведения военных действий, Камиль-паша приказал принять строгие меры в отношении отделений «Единения и прогресса», закрыл партийные газеты и арестовал ряд ведущих членов партии.

Вернувшись из Ливии в Стамбул, Энвер оказался в эпицентре военной и политической напряженности. «Я обнаружил крайне враждебную атмосферу, — писал он в конце декабря 1912 года. — Члены кабинета и военный министр были очень дружелюбны, но я знал, что их шпионы следуют за мной по пятам». Посетив несколько раз фронт в Чаталдже, он пришел к убеждению, что османы находятся в гораздо лучшем положении, чем болгары. Неудивительно, что Энвер стал активным сторонником продолжения войны и освобождения Эдирне. «Если кабинет сдаст Эдирне без боя, я уйду из армии и начну открыто призывать к войне. Я не знаю — вернее, не хочу говорить, — на что я буду способен в такой ситуации»[28].

Убежденный в том, что Камиль-паша готовится заключить мирное соглашение и отдать Эдирне иностранцам, Энвер решил действовать. Двадцать третьего января 1913 года десять вооруженных заговорщиков галопом промчались по мощеным улицам Стамбула к воротам Блистательной Порты. Устроив перестрелку с охраной великого визиря, Энвер и его люди ворвались в зал заседаний кабинета министров. Четыре человека, в том числе военный министр Назим-паша, были убиты, после чего Энвер приставил пистолет к голове Камиль-паши и потребовал от того уйти в отставку. «Все было кончено в четверть часа», — впоследствии писал он. Затем Энвер отправился во дворец к султану Мехмеду V, чтобы сообщить ему о перевороте и добиться назначения нового великого визиря. Им стал опытный государственный деятель и бывший генерал Махмуд Шевкет-паша, которому султан поручил сформировать правительство национального единства. Уже через четыре часа после «налета на Блистательную Порту» было назначено новое правительство, которому предстояло восстановить политическую стабильность в расколотой войной Османской империи[29].

Несмотря на то, что именно иттихадисты инициировали государственный переворот и свержение правительства Камиль-паши, партия «Единение и прогресс» не использовала эту возможность, чтобы взять политическую власть в свои руки. Махмуд Шевкет-паша поддерживал ее идеи, но сам не принадлежал к этой партии. Новый великий визирь решил создать непартийную коалицию, чтобы принести стабильность и единство на смену политической раздробленности и военным катастрофам недавнего прошлого. В результате всего три иттихадиста получили портфели в его кабинете, и все трое — с весьма умеренными взглядами. Будущий османский «триумвират» — Талаат, Энвер и Джемаль — пока остался вне правительства. Джемаль согласился занять пост военного губернатора Стамбула, Талаат продолжил деятельность в качестве генерального секретаря «Единения и прогресса», а Энвер отправился на войну.

Третьего февраля 1913 года истек срок действия перемирия, и, поскольку между воюющими сторонами не было достигнуто никаких мирных договоренностей, военные действия возобновились — с пагубными последствиями для Османской империи. Не имея возможности помочь своим находившимся в осаде городам на территории Европы, османы беспомощно наблюдали за тем, как они, один за другим, сдавались под натиском амбициозных балканских государств. Шестого марта греки захватили македонский город Янина (Иоанина в современной Греции). Черногорская армия осадила османских защитников в Шкодре (Шкодер в современной Албании). Но самый жестокий удар был нанесен болгарами, которые 28 марта вынудили умирающих от голода защитников Эдирне капитулировать и сдать город врагу. Это событие вызвало глубокий национальный кризис по всей Османской империи.

Немедленно после падения Эдирне Махмуд Шевкет-паша объявил о готовности заключить мир. В конце мая в Лондоне были возобновлены переговоры между Османской империей и Балканским союзом, в результате которых 30 мая 1913 года при посредничестве Великобритании был заключен мирный договор. В соответствии с Лондонским мирным договором, проигравшая Османская империя уступала союзникам территорию 155 400 кв. км с населением почти 4 млн человек, теряя все свои европейские владения за исключением небольшой части Восточной Фракии, прилегавшей к Стамбулу, восточнее линии Мидия — Энос. Как и в итало-турецкой войне, османы снова потерпели полное поражение.

Утрата Ливии не шла ни в какое сравнение с потерей Албании, Македонии и Фракии. Отвоеванные у Византийской империи пять столетий назад, эти европейские территории были экономическим и административным центром Османского мира. Это были одни из самых развитых и процветающих вилайетов империи. Потеря доходов от этих провинций усугубила и без того тяжелое положение османской казны, истощенной Первой Балканской войной. Правительству нужно было обеспечить жильем тысячи беженцев, которые были вынуждены покинуть свои дома и теперь жили в переполненных лагерях, где свирепствовала нищета и болезни. Кроме того, огромные средства шли на восстановление османской армии, понесшей значительные потери в ходе двух неудачных войн.

Но, пожалуй, самой серьезной проблемой, с которой столкнулись османы, стало моральное состояние общества. Проиграть войну относительно развитой европейской державе, такой как Италия, разумеется, было досадно, однако куда труднее было смириться с поражением от мелких балканских государств, которые некогда были частью империи. «Болгары, сербы и греки были нашими подданными на протяжении пяти веков. Нас победили те, кого мы презирали, — писал Юсуф Акчура, один из младотурецких идеологов. — Эта реальность, которую мы не могли представить себе даже в фантазиях, должна открыть нам глаза… если мы еще не окончательно мертвы». В XIX веке европейские пессимисты прозвали Османскую империю «больным человеком Европы». И после окончания Первой Балканской войны даже самые оптимистичные из младотурок не могли бы поручиться в том, что этот «больной человек Европы» не находится при смерти[30].

Поражение в войне поляризовало политическую ситуацию в Стамбуле. Партия «Единение и прогресс» оправдывала совершенный ею государственный переворот и свержение либерального правительства Камиль-паши в январе 1913 года как необходимую меру, чтобы предотвратить потерю Эдирне. Теперь же, после падения Эдирне, либералы были полны решимости свести старые счеты и покончить с иттихадистами как с политической силой. Джемаль, один из лидеров «Единения и прогресса» и военный губернатор Стамбула, использовал свою обширную сеть агентов, чтобы следить за всеми, кого он подозревал в заговоре против стоящего вне партий правительства. Но, несмотря на все усилия, ему не удалось защитить великого визиря. Одиннадцатого июня, всего через несколько дней после подписания Лондонского мирного договора и потери Эдирне, боевики застрелили Махмуда Шевкет-пашу за стенами Блистательной Порты.

Иттихадисты умело воспользовались смятением, вызванным убийством великого визиря, в своих политических интересах. В ходе начатой Джамалем «чистки» либералы раз и навсегда были устранены с политической арены. Многих из них арестовали, 12 лидеров партии немедленно предали суду и казнили уже 24 июня, а ряд ведущих деятелей оппозиции, находившихся за рубежом, заочно приговорили к смертной казни. Еще десятки либералов и оппозиционеров были отправлены в ссылку. Устранив своих оппонентов, иттихадисты наконец-то оказались у власти. Если после революции 1908 года младотурки побоялись взять правление страной в свои руки, то теперь они созрели для этого ответственного шага.

В июне 1913 года султан поручил Саиду Халим-паше, иттихадисту и члену египетской королевской семьи, сформировать новое правительство. Впервые в истории влиятельные фигуры младотурецкого движения получили ключевые посты в османском правительстве. Энверу, Талаату и Джемалю был дарован титул «паша», который носили высшие гражданские и военные чиновники Османской империи. Талаат-паша получил кресло министра внутренних дел. Энвер-паша, став одним из самых влиятельных армейских генералов, в январе 1914 года был назначен военным министром. Джемаль-паша остался губернатором Стамбула. Начиная с 1913 года эта троица фактически стала правящим триумвиратом Османской империи, власть которого превосходила власть самого султана и его великого визиря (османского премьер-министра).

Младотурки стали фактически безальтернативной политической силой после того, как в июле 1913 года, уже при их правительстве, империя вернула себе Эдирне. По сути, это было подарком от балканских соперников Болгарии. Непрочным договоренностям по поводу дележа территорий, заключенным между собой победившими балканскими государствами после Первой Балканской войны, был положен конец, когда европейские державы признали объявление независимости Албанией. В первую очередь создание независимой Албании поддержали Австрия и Италия, которые рассматривали ее как буферное государство для сдерживания Сербии, способное помешать ей стать новой морской державой на Адриатике. Европейские страны вынудили Сербию и Черногорию уйти с албанских территорий, захваченных ими в ходе Первой Балканской войны. Раздосадованные этой территориальной потерей, сербы потребовали в качестве компенсации часть македонских земель, принадлежавших Болгарии и Греции. Однако болгары были убеждены в том, что они сыграли ведущую роль в войне против османов, поэтому отказались уступать сербам какие-либо территории и отвергли предложенное Россией посредничество в этом вопросе. В ночь с 29 на 30 июня 1913 года болгары напали на позиции сербов и греков в Македонии, дав начало Второй Балканской войне.

Когда Греция и Сербия поспешно заключили военный союз с Румынией и Черногорией, Болгария оказалась одна против всех своих балканских соседей. Чтобы вести боевые действия против греков и сербов, болгарам пришлось перебросить свои войска с османской границы. Это был именно тот шанс, которого так ждал Энвер, и тем не менее, он столкнулся с сопротивлением со стороны правительства Саида Халим-паши, опасавшегося, что очередная военная авантюра может привести к окончательной гибели империи. «Если тем, на кого возложена ответственность за управление страной, не хватает смелости приказать армии вступить в бой, — писал Энвер, — я сделаю это сам, без приказов». В конце концов, Энвер добился необходимого приказа. Не теряя времени, он вместе с отрядом кавалерии и пехоты пересек демаркационную линию и двинулся в сторону Эдирне[31].

Когда 8 июля османы подошли к Эдирне, болгарская сторона встретила их интенсивным огнем. Энвер остановил войска, начал переговоры с болгарами и убедил их оставить город. Уже на следующий день он вступил в Эдирне, не встретив никакого сопротивления. Отправив кавалерийский отряд преследовать отступающих болгар, он занялся укреплением османских позиций в опустошенном войной городе. Радость победы омрачалась потрясением от зрелища гуманитарной катастрофы, которую османские солдаты увидели в освобожденном Эдирне. «Мы увидели нищих турок, прячущихся в своих разрушенных домах, — писал Энвер, — стариков с чудовищными шрамами, переполненные сиротами приюты. На каждом шагу мы сталкивались со следами зверств»[32].

В течение июля османские войска отвоевали бо́льшую часть Восточной Фракии, а Болгария потерпела окончательное поражение от своих балканских соседей и 10 августа подписала мирный договор. Эдирне и Восточная Фракия остались в руках османов. Энвер снова стал национальным героем, присовокупив к своему званию «героя свободы» еще один — «освободитель Эдирне». Эта победа вызвала эйфорию по всей империи. И благодаря своей роли в обеспечении этого военного триумфа после череды стольких унизительных поражений иттихадисты получили беспрецедентную поддержку населения. Весь мусульманский мир прославлял подвиг Энвера, который упивался своим последним триумфом. «Я счастлив, как ребенок, — признался он своему немецкому другу Гансу Хуманну, — и горжусь тем, что оказался тем самым человеком, который всего за одну ночь сумел вернуть стране Эдирне»[33].

Между тем вынужденный управлять страной в условиях войн и серьезных политических потрясений младотурецкий режим не сумел воплотить в жизнь либеральные идеалы революции 1908 года. Иттихадисты реагировали на внешние угрозы и внутренние вызовы ужесточением контроля над провинциями, оставшимися под османским владычеством. Правительство приняло ряд мер, направленных на борьбу с центростремительными силами, пытавшимися разорвать империю на части, за счет более эффективной централизации власти. Верховенство закона, в том числе такие непопулярные меры, как налогообложение и воинская повинность, насаждались во всех провинциях без исключения с одинаковой строгостью. Турецкий был признан единственным официальным языком Османской империи, на котором отныне должны были общаться государство и его граждане.

Эти меры по централизации власти были направлены в первую очередь на арабские провинции — чтобы помешать возникновению в них сепаратистских националистических движений, способных привести к развитию балканского сценария. После 1909 года арабский язык начал активно вытесняться турецким в школах, залах суда и правительственных учреждениях в вилайетах Сирии и Ирака. Все более-менее высокие государственные посты доставались турецким чиновникам, а опытные арабские служащие были вынуждены довольствоваться низшими должностями. Как и следовало ожидать, эти непопулярные меры заставили многих прежде лояльных арабских подданных разочароваться в авторитарном режиме младотурков и начать создавать организации гражданского общества, выступающие против принудительного «отуречивания». До начала Первой мировой войны эти проарабские общества не преследовали националистических целей и требовали расширения культурных и политических прав арабского населения в рамках Османской империи. Однако с началом войны все больше арабских активистов начали говорить о независимости.

Такие проарабские общества появлялись не только в арабских провинциях, но и в Стамбуле. Депутаты парламента арабского происхождения принимали активное участие в работе стамбульского «Общества арабо-османского братства» и «Литературного клуба», занимавшихся обсуждением вопросов культуры. В Бейруте и Басре возникли «Общества реформ», а в Багдаде открылся «Национальный научный клуб». Эти организации действовали открыто, и османские власти были хорошо осведомлены об их деятельности, держа их под контролем тайной полиции[34].

Между тем два наиболее влиятельных общества по защите интересов арабских народов были созданы вне пределов досягаемости османских цензоров и полиции. «Общество молодых арабов», также известное как «Аль-Фатат» (от его арабского названия Аль-Джам'ийа аль-'Арабийа аль-Фатат), было основано группой сирийских мусульман в Париже в 1909 году. «Аль-Фатат» ставило своей целью обеспечение полного равенства арабов и турок и создание двунационального турецко-арабского государства по образцу Австро-Венгерской империи. Как вспоминал один из основателей общества Тауфик аль-Натур: «Арабы и турки — две великие нации в составе Османской империи. Мы хотели, чтобы арабские подданные имели абсолютно такие же права и обязанности, что и турки»[35].

В 1912 году группа сирийских иммигрантов-единомышленников организовала в Каире так называемую Османскую партию децентрализации. Эти каирские активисты резко критиковали политику централизации, проводившуюся младотурецким правительством, и утверждали, что, учитывая все этническое и расовое разнообразие Османской империи, единственный способ эффективно управлять такой страной — это внедрение федеративной системы, предусматривающей значительную степень автономии ее федеральных субъектов. В качестве образца для подражания они приводили Швейцарию с ее децентрализованной системой власти и автономными кантонами. Вместе с тем Партия децентрализации выступала за единство империи как Османского султаната, а также за использование турецкого языка наряду с местными языками во всех провинциях.

Иттихадисты наблюдали за быстрым распространением проарабских обществ с растущей тревогой. В разгар войны на Балканах младотурецкий режим не был готов идти на какие-либо компромиссы в вопросах децентрализации власти или установления двойной монархии. Когда в феврале 1913 года «Бейрутское общество реформ» опубликовало манифест с призывом к административной децентрализации, власти действовали решительно: 8 апреля 1913 года полиция закрыла все отделения общества и приказала расформировать организацию. Влиятельные члены общества призвали к общегородской забастовке и организованной подаче петиций великому визирю с протестом против закрытия общества. Несколько активистов были арестованы за агитацию, что спровоцировало в Бейруте глубокий политический кризис, длившийся неделю, пока заключенные не были выпущены на свободу и забастовка не была доведена до конца. Но «Бейрутское общество реформ» так больше и не открыло свои двери, и его члены были вынуждены встречаться тайно, поскольку отныне арабское националистическое движение ушло в подполье.

Столкнувшись с растущим противодействием со стороны османских властей, арабские активисты обратились за помощью к международному сообществу. Члены «Аль-Фатат» решили провести во французской столице всеобщий съезд, чтобы, не опасаясь репрессий, обсудить политические вопросы и привлечь внимание других государств к своим требованиям. Приглашения были разосланы арабским организациям гражданского общества в Османской империи, Египте, Европе и Америке. Несмотря на все старания османского посла во Франции помешать проведению этого мероприятия, 23 делегата из арабских провинций империи — 11 мусульман, 11 христиан и один еврей — прибыли в Париж, чтобы принять участие в первом Арабском конгрессе, который открылся 18 июня 1913 года в присутствии 150 наблюдателей.

Уроженец Багдада Тауфик ас-Сувейди был одним из двух иракских делегатов, принявших участие в Арабском конгрессе (вторым был его друг еврейский делегат Сулейман Анбар, также из Багдада). Все остальные участники приехали из Сирии. Сувейди совсем недавно заинтересовался арабским национальным вопросом. «Я знал, что я — османский мусульманин арабского происхождения, — позднее вспоминал он. — Но я почти не осознавал себя арабом». Свободно говоря на турецком, Сувейди получил юридическое образование в Стамбуле и в 1912 году переехал в Париж, чтобы продолжить образование. В Париже он познакомился с группой арабских активистов, которые «сильно повлияли» на его политические взгляды. Сувейди вступил в «Аль-Фатат» и сыграл ключевую роль в организации Арабского конгресса[36].

«Первый Арабский конгресс, — вспоминал Сувейди, — стал ареной для грандиозной ссоры между тремя различными фракциями». Одну фракцию составляла мусульманская арабская молодежь, которая стремилась «к полному равноправию для всех подданных Османской империи». Вторая фракция была представлена арабами-христианами, которые были «полны непримиримой ненависти по отношению к туркам». Третью фракцию Сувейди назвал «болотом», поскольку она состояла из оппортунистов, которые «не могли сделать выбор между лояльностью туркам и лояльностью арабам» и в конце концов выбирали ту сторону, которая успешнее продвигала их материальные интересы.

За шесть дней конгресса делегаты договорились по поводу десяти резолюций, составивших основу их программы реформ. Они потребовали предоставления арабам политических прав и возможности активно участвовать в административном управлении Османской империей через децентрализацию власти. Они также потребовали, чтобы арабский был признан официальным языком империи наряду с турецким и чтобы арабским депутатам было разрешено говорить в парламенте на родном языке. Наконец, они потребовали, чтобы арабские призывники проходили военную службу в родных провинциях, «за исключением чрезвычайных обстоятельств». Конгресс также принял резолюцию, выражавшую «понимание и поддержку требований османских армян в отношении децентрализации власти» — что вызвало серьезную озабоченность в Стамбуле. Делегаты разослали свои резолюции Порте и правительствам дружественных Османской империи государств. В ночь на 23 июня конгресс завершил свою работу.

Арабские активисты едва ли могли выбрать более неудачный момент для переговоров с младотурками: 30 мая османы подписали Лондонский мирный договор, завершивший Первую Балканскую войну, по которому империя теряла Албанию, Македонию и Фракию, а 11 июня был застрелен великий визирь Махмуд Шевкет-паша. Когда открылся Парижский конгресс, иттихадисты как раз занимались «чисткой» правительства от своих либеральных оппонентов, чтобы впервые в истории взять власть в стране в свои руки. Однако встреча в Париже представляла собой слишком явную угрозу, чтобы ее можно было проигнорировать. Если бы османы не отреагировали, арабские активисты почти наверняка обратились бы за поддержкой к европейским державам, и в первую очередь к Франции, которая не скрывала своих интересов в Сирии и Ливане.

Чтобы ограничить возможные негативные последствия, младотурки направили своего генерального секретаря Мидхата Шюкрю провести переговоры с участниками конгресса и принять согласованную программу реформ. Тауфик ас-Сувейди с подозрением отнесся к миссии Мидхата Шюкрю, который, по его словам, «встречался с представителями „болота“ с явной целью переманить их на сторону османского правительства». Имперским переговорщикам удалось заключить соглашение о реформах, которое в определенной степени учитывало резолюции Арабского конгресса. Так, Парижское соглашение предусматривало расширение участия арабов в управлении империей на всех уровнях, более широкое использование арабского языка и гарантию того, что отныне «призывники будут проходить военную службу в близлежащих областях»[37].

Порта пригласила делегатов Арабского конгресса в Стамбул, чтобы отпраздновать Парижское соглашение. Приглашение приняли всего три делегата, которых в имперской столице ожидал теплый прием. Они встретились с наследным принцем, султаном Мехмедом Решадом, великим визирем Саидом Халим-пашой, а также правящим триумвиратом — Энвером, Талаатом и Джемалем. В их честь устраивали торжественные обеды, а самые высокопоставленные члены османского правительства произносили теплые слова о турецко-арабском братстве.

Однако роскошные обеды и любезные речи не могли скрыть того факта, что османское правительство ничего не делало для проведения согласованных реформ на арабских землях. По словам Тауфика ас-Сувейди: «Те, кто был знаком с внутренней ситуацией в Османской империи, считали это не более чем отвлекающим маневром, чтобы потянуть время и, когда наступит подходящий момент, свести счеты с организаторами Арабского конгресса». В сентябре 1913 года делегаты вернулись в Бейрут с пустыми руками. Все надежды и чаяния, порожденные конгрессом и последующей реакцией на него османского правительства, пошли прахом, и, судя по всему, как и предполагал Сувейди, османы взяли всех арабских активистов на мушку. В течение трех лет после проведения Арабского конгресса многие из них были осуждены за свою политическую деятельность и приговорены к смертной казни[38].

За пять лет, с 1908 по 1913 год, Османская империя пережила революцию, три войны с иностранными державами и множество внутренних беспорядков, от серии массовых убийств на фоне межконфессиональной вражды до восстаний сепаратистов, каждое из которых создавало непосредственную угрозу дальнейшего иностранного вмешательства. Потери, понесенные Османской империей в этот период, были поистине колоссальны. Она лишилась своих последних владений в Северной Африке и на Балканах вместе с их многомиллионным населением, уступив их европейским странам. Порожденная этими событиями чрезвычайная ситуация заставила османских реформаторов отказаться от либерализма в отчаянной попытке спасти империю от полного развала. Конституционное движение 1908 года, бросившее вызов султанскому абсолютизму, к концу 1913 года под влиянием череды глубоких кризисов переродилось в еще более автократический режим с правящим триумвиратом — тремя иттихадистами-идеалистами Энвером, Талаатом и Джемалем — во главе страны.

Освобождение Эдирне дало Османской империи новую надежду на лучшее будущее. Османская армия доказала свою способность вернуть утраченные земли. «Отныне у нас есть армия, которой можно доверить защиту интересов страны, — ликовал Энвер, — армия, которая стала в тысячу раз более боеспособной, чем в начале этой удручающей войны, несмотря на все понесенные нами поражения». И хотя империя продолжала оплакивать свои территориальные потери в Северной Африке и на Балканах, она сохранила значительную по площади консолидированную территорию, охватывавшую турецкие и арабские провинции. Внутренняя связанность и закономерность существования такой азиатской мусульманской империи потенциально делали ее более устойчивой к внутренним и внешним вызовам по сравнению с прежней Османской империей[39].

Возлагая надежды на лучшее будущее, младотурки, однако, хорошо осознавали, какие внутренние и внешние вызовы стояли перед империей. Они опасались того, что арабы могут не устоять перед призывами националистов, и рассматривали требования армян как угрозу существованию империи. Провинции в Восточной Анатолии, которые были в центре внимания армянских реформаторов, поддерживаемых европейскими державами, представляли собой жизненно важный центр Османской империи. Тесное взаимодействие между армянскими общинами по обе стороны русско-турецкой границы усугубляло опасность армянского сепаратизма.

Но главной угрозой для выживания Османской империи младотурки считали Россию. Имея территориальные притязания на земли в Восточной Анатолии, на проливы и даже на сам Стамбул, Россия открыто добивалась распада своего соседа. Османы понимали, что сдержать амбиции этой могущественной державы им под силу только в партнерстве с другими дружественными европейскими странами. Таким образом, Османская империя вступила в роковой 1914 год в поисках оборонительного союза. И эти поиски в результате привели османов к участию в очередной — Первой мировой — войне.

2. Мир перед Великой войной

Весна 1914 года породила новую волну оптимизма в Османской империи. Победа во Второй Балканской войне и возвращение Эдирне и Восточной Фракии привели к мощному подъему духа нации. После череды суровых военных лет с их застоем и затягиванием поясов османская экономика стала главным бенефициаром возвращения к мирной жизни. Помещики прогнозировали рекордные урожаи. В городах по всем турецким и арабским провинциям начался строительный бум. После того как морские пути были очищены от военных кораблей и мин, торговля возобновилась с новой силой. С расширением внешней торговли в страну пришли новейшие изобретения, которые менее чем в течение года были поставлены на службу военным целям.

С наступлением автомобильной эпохи от прежнего спокойствия стамбульских улиц не осталось и следа. До 1908 года автомобили в Османской империи были запрещены. После Младотурецкой революции этот запрет был снят, однако первые автолюбители сталкивались со множеством препятствий. Улицы в империи были большей частью немощеными. Гаражей, где можно было отремонтировать автомобили и заправить их горючим, явно не хватало, и находились они на большом расстоянии друг от друга. Не существовало никаких правил дорожного движения, поэтому водителям приходилось спорить друг с другом по самым элементарным вопросам, например по какой стороне дороги они должны ехать. Неудивительно, что после 1908 года в Османской империи было продано очень мало автомобилей. К концу 1913 года, когда по дорогам Соединенных Штатов уже ездило больше миллиона машин, по оценкам сотрудников американского консульства, во всей Османской империи их насчитывалось не более 500–250 из них в Стамбуле. В удаленных провинциальных городах, таких как Багдад, количество автомобилей можно было сосчитать на пальцах одной руки. Но к середине 1914 года на улицах имперской столицы появились первые пробки, и «многочисленные лимузины, гоночные автомобили, грузовики, автофургоны и машины скорой помощи» начали активную борьбу за пространство[40].

В эпоху младотурок в Османской империи появились и первые самолеты. В те времена авиация находилась еще в зачаточном состоянии: братья Райт провели свой первый успешный полет на механическом аппарате тяжелее воздуха всего несколько лет назад, в декабре 1903 года. Шесть лет спустя один из пионеров авиации Луи Блерио приехал в Стамбул, чтобы продемонстрировать чудеса летного искусства. Блерио прославился тем, что 25 июля 1909 года совершил на моноплане перелет через Ла-Манш, и в Стамбуле с нетерпением ожидали его визита. Однако из-за сильного ветра самолет Блерио врезался в крышу дома, и следующие три недели пилот провел в местной больнице, восстанавливаясь от полученных травм[41].

В 1911 году османы отправили учиться в Европу своих первых летчиков. В 1914 году турецкие авиаторы начали осваивать небо над Османской империей. В феврале лейтенант Фетхи-бей в сопровождении одного из помощников Энвер-паши — Садык-бея попытался совершить перелет из Стамбула через Анатолию и Сирию в Египет. Их самолет, который был сконструирован Блерио и назывался «Муавенет-и Миллие» («Народная поддержка»), преодолел расстояние 40 км из Тарсуса до Адана за 20 минут со скоростью свыше 96 км/час. Собравшиеся на земле толпы людей приветствовали пролетающий самолет аплодисментами. Летчикам удалось долететь до Дамаска, но по пути к Иерусалиму у самолета возникли проблемы с двигателем, и он врезался в гору к востоку от Галилейского моря. Оба пилота разбились, став первыми турецкими летчиками, погибшими на военной службе. Фетхи-бей и Садык-бей были похоронены рядом с могилой легендарного Саладина в Мечети Омейядов в Дамаске. Вторая воздушная миссия закончилась столь же печально. И только третьему экипажу — Салим-бею и Кемаль-бею — с очередной попытки удалось совершить перелет из Стамбула в Египет в мае 1914 года[42].

В июне 1914 года американский авиатор Джон Купер продемонстрировал в Стамбуле перед тысячами зрителями возможности летающей лодки «Кертис» (прототип гидросамолета). Поднявшись в воздух с поверхности Мраморного моря, он пролетел 24 км на средней высоте 300 м и приземлился в водах Босфора между европейской и азиатской частями Стамбула. На этой демонстрации присутствовали члены правительства, парламента и семьи султана. Затем Купер совершил семь рейсов с главными османскими сановниками на пассажирском сиденьи, как писал один из очевидцев, «на фоне аплодисментов и искреннего восторга зрителей, для большинства из которых такого рода авиация была совершенно в новинку». На следующий день все крупнейшие стамбульские газеты напечатали рассказ и фотоотчет об этом событии[43].

Распространение механизированного транспорта усиливало чувство оптимизма, охватившее Османскую империю весной 1914 года. В мае османское правительство договорилось о предоставлении Францией государственного займа в размере $100 млн, что дало ему средства на реализацию крупных государственных проектов, которые должны были обеспечить электричеством, уличным освещением, городскими трамваями, междугородним железнодорожным сообщением и современными портами все провинции империи. Известие о французском займе подогрело всеобщие ожидания в отношении коммерческого и промышленного бума.

Французский заем стал итогом мирных переговоров, инициированных при посредничестве европейских держав для урегулирования разногласий, оставшихся между Османской империей и ее соседями после балканских войн. Вливание французского инвестиционного капитала сулило перспективу реального экономического роста и было для османов мощным стимулом, чтобы смириться с территориальными потерями в Албании, Македонии и Фракии. Но даже после подписания всех мирных соглашений и достижения договоренности по французскому займу между Стамбулом и Афинами остались нерешенными серьезные вопросы.

По условиям Лондонского мирного договора 1913 года, завершившего Первую Балканскую войну, три бывших османских острова в Эгейском море отошли к Греции. Острова Хиос и Митилини (Лесбос), расположенные на подходе к Смирне (современному Измиру), находились в пределах видимости от материковой части Турции. А остров Лемнос с его глубоководным портом Мудрос от пролива Дарданеллы отделяли меньше 80 км. Порта не могла смириться с потерей этих островов и доминированием Греции в турецких прибрежных водах. В то время как османские дипломаты пытались заручиться европейской поддержкой и вернуть эти эгейские острова империи путем переговоров, османские военные стратеги предприняли важный шаг, чтобы изменить баланс военно-морских сил в восточной части Средиземноморья.

В августе 1911 года османское правительство заказало британским судостроителям Vickers Limited и Armstrong Whitworth два современных дредноута, которые должны были сойти со стапелей в июле 1914 года. Заказы были размещены в рамках британской военно-морской миссии по содействию модернизации османского флота. Названные «Султан Осман» и «Решадие» в честь основателя Османской империи и правящего султана Мехмеда Решада, эти корабли легли непосильным бременем на османскую казну. Поэтому правительству пришлось воззвать к османскому патриотизму и начать кампанию по публичному сбору средств, за счет которых и была в значительной степени профинансирована их постройка. Турецких школьников призывали жертвовать свои карманные деньги, а повсюду на городских площадях появились стойки для сбора средств, где за внос пять пиастров и больше лояльным гражданам предлагалось забить гвоздь в массивный деревянный блок. Корабли стали предметом гордости для османов, надеждой на восстановление военно-морских сил империи после поражения в Ливии и Первой Балканской войне. Но Россия и Греция наблюдали за происходящим с растущей тревогой. К весне 1914 года строительство дредноутов близилось к завершению. Эти мощные линкоры должны были обеспечить османскому флоту преимущество над российским черноморским флотом и греческим флотом в Эгейском море.

Спор по поводу островов в Эгейском море и скорое завершение строительства дредноутов создавали реальную угрозу войны между Грецией и Турцией. Официальные лица в Греции призывали к превентивному удару, чтобы разгромить османов, прежде чем те получат в распоряжение новые военные корабли. В ответ османы начали готовиться к очередной военной кампании и в апреле 1914 года разослали деревенским старостам по всей империи письма, где предупреждали их о возможной мобилизации и апеллировали к их лояльности исламу, тем самым породив слухи о надвигающейся войне с христианской Грецией[44].

Перспектива возобновления войны между Грецией и Турцией прозвучала тревожным звонком для Санкт-Петербурга. Русские были обеспокоены сохранением баланса военно-морских сил не меньше, чем греки, но еще больше их заботило другое: будут ли османские воды открыты для их торгового судоходства. Пятьдесят процентов российского экспорта, в том числе 90 процентов экспорта зерна, осуществлялось через турецкие проливы. Возобновление войны в Эгейском море привело бы к их закрытию, и российский торговый флот оказался бы заперт в Черном море с катастрофическими последствиями для российской экономики. Поэтому Россия приложила все дипломатические усилия к тому, чтобы не дать Греции вступить в войну с Турцией, одновременно оказывая давление на Великобританию, чтобы задержать поставку кораблей для турецкого флота[45].

Российская дипломатия преследовала в том числе и скрытые цели. Убежденное в неминуемом распаде Османской империи, царское правительство хотело заявить свои права на территории, имевшие стратегическое значение для России, при будущем разделе османских земель европейскими державами. Приоритетами для России было возвращение Константинополя в лоно православного христианства спустя почти пять веков турецкого мусульманского владычества, а также получение контроля над проливами, связывающими российские черноморские порты со Средиземным морем. Таким образом, Санкт-Петербург был решительно настроен на предотвращение любой войны, в результате которой вожделенные османские территории могли бы оказаться в руках греков или болгар. В феврале 1914 года российский совет министров провел заседание, чтобы обсудить перспективы завоевания Константинополя и проливов, и пришел к выводу, что наиболее благоприятная возможность для этого возникнет в контексте общеевропейской войны. В апреле 1914 года царь Николай II утвердил рекомендации своего кабинета и поручил правительству предпринять все необходимые подготовительные меры для того, чтобы при первой же возможности захватить Стамбул и проливы[46].

Планируя оккупацию османской столицы, русские также хотели укрепить свои позиции в Восточной Анатолии. Восточные окраины Османской империи граничили с очень нестабильными российскими провинциями на Кавказе и открывали доступ к северо-западному Ирану, где Россия боролась за влияние с Великобританией. Кроме того, Восточная Анатолия состояла из шести вилайетов — Эрзурума, Вана, Битлиса, Харпута (Элязыга), Диярбакыра и Сиваса, которые европейские державы считали «территориями, населенными армянами» и называли их Турецкой Арменией. По российскую сторону границы проживало около 1,25 млн армян, и порядка 1 млн армян жило в этих шести османских провинциях в Восточной Анатолии. Начиная с 1878 года царское правительство использовало защиту прав коренных армян как предлог для вмешательства в дела своего соседа. Притязания России на османскую территорию только усугубляли сложные отношения между турками и армянами[47].

Напряженность между армянами и курдами вновь обострилась после Младотурецкой революции. Некоторые армяне, выжившие в ходе серии массовых убийств 1890-х годов, попытались восстановить свои права на дома и земли после революции 1908 года. Однако курдские племена, занявшие брошенные армянами деревни, отказались возвращать собственность прежним владельцам. Уже в 1909 году земельные споры между армянами и курдами привели к насильственному противостоянию, в котором курды взяли верх. Кочевые курды были вооружены гораздо лучше оседлых армян, да и османские чиновники в большинстве случаев занимали сторону мусульман-курдов, а не армян-христиан. Ситуация обострилась, когда османские войска были передислоцированы из Восточной Анатолии на фронты ливийской и балканской войны и армянских призывников в 1912 году отправили на балканский фронт. Армянские крестьяне остались один на один с курдами[48].

В июне 1913 года, воспользовавшись вакуумом власти, Россия предложила план реформ, призванный обеспечить бо́льшую автономию армянам Восточной Анатолии. Опираясь на эдикт о реформах, изданный султаном Абдул-Хамидом II в 1895 году, этот план предусматривал консолидацию шести восточных вилайетов Османской империи в две полуавтономные провинции, которые управлялись бы иностранными генерал-губернаторами, назначенными Великими державами. Также план предполагал создание провинциальных советов, состоящих из равного числа мусульманских и армянских депутатов. Европейские и османские дипломаты отнеслись к предложенному плану реформ с нескрываемым подозрением — как к прелюдии к разделу Анатолии и заявлению Россией своих прав на восточные провинции. Санкт-Петербург подкрепил свои дипломатические усилия предложением провести военную мобилизацию не только вдоль русско-турецкой границы, но и на османской территории в Эрзуруме — якобы под предлогом защиты армян. Чтобы предотвратить милитаризацию ситуации, Порта согласовала с царским правительством программу реформ, которая была подписана 8 февраля 1914 года.

Однако это соглашение только отсрочило конфликт с Россией и обострило армянский вопрос в глазах младотурецкого режима, который рассматривал план реформ как первый шаг к армянской государственности и угрозу самому существованию империи. Младотурки были полны решимости любой ценой не допустить реализации этих реформ. Талаат-паша, министр внутренних дел и член правящего триумвирата, начал разрабатывать экстренные меры по переселению армянского населения из шести восточноанатолийских вилайетов, чтобы таким образом избежать необходимости реформ[49].

Переговоры между правительством младотурок и Россией показали, что еще недавно изолированная Османская империя превращается в арену международного противостояния, где сталкиваются интересы множества могущественных держав. Порта хорошо осознавала опасность, которую представляла собой Россия для территориальной целостности империи. Если раньше османы могли полагаться на влияние Великобритании или Франции, которые могли держать амбиции русских в узде, отныне эти три державы были союзниками по Антанте. Лишившись поддержки своих бывших друзей в столь опасные времена, Османская империя нуждалась в новом сильном друге. И главным кандидатом на эту роль была Германия.

Германо-османская дружба имела довольно глубокие корни. В 1898 году кайзер Вильгельм II посетил Османскую империю с государственным визитом. Начав со Стамбула, он объехал многие турецкие и арабские провинции, посетил крупнейшие города и исторические места. В Дамаске кайзер поклялся в вечной дружбе Османской империи и мусульманском миру в целом: «Пусть султан и триста миллионов магометан, разбросанных по земле и почитающих его как халифа, будут уверены в том, что германский император во все времена останется их другом»[50].

Разумеется, эта декларация дружбы носила не совсем бескорыстный характер. В партнерстве с османами Вильгельм увидел благоприятную возможность для расширения влияния Германии в ее соперничестве с более старой и устоявшейся Британской империей. Вильгельм считал, что дружба с османским султаном, который в своей роли халифа, или преемника пророка Мухаммеда, также являлся духовным лидером мировой мусульманской общины, побудит мусульман во всем мире больше симпатизировать Германии, нежели другим европейским державам. А поскольку в те времена под британским правлением в Индии, Египте и регионе Персидского залива находилось более 100 млн мусульман, Германия видела в исламе мощное потенциальное оружие против англичан, которым она могла в случае необходимости воспользоваться.

Еще одним весомым мотивом для дружбы было важное стратегическое положение, которое занимала Османская империя. В период визита кайзера в Стамбул между Великобританией и Россией шло интенсивное соперничество за господство в Центральной Азии, которое получило название «Большая игра». Османские провинции в Восточной Анатолии были одновременно воротами в Персию и Центральную Азию. Это давало Германии возможность вмешаться в «Большую игру» и оказывать давление на Великобританию и Россию через союз с османами.

Наконец, поскольку южные рубежи Османской империи достигали Персидского залива, Германия рассчитывала посягнуть на эти ревниво охраняемые британцами воды. В течение XIX века британцы умело сдерживали амбиции османов и других европейских держав при помощи системы «исключительных соглашений», которые связывали жесткими обязательствами перед британской короной арабских правителей в шейхствах Договорного Омана (ныне Объединенные Арабские Эмираты), Омане, Катаре, Бахрейне и Кувейте. Сразу же после визита кайзера в Османскую империю в 1898 году Германия решила воспользоваться своими новыми партнерскими отношениями с османами, чтобы бросить вызов британской монополии в Персидском заливе посредством железной дороги, соединяющей Берлин и Багдад.

В декабре 1899 года Германия получила концессию на строительство железной дороги на территории Турции от Коньи до Багдада и от Багдада до Басры на берегу Персидского залива. Строительство началось в 1903 году; в 1914 году дорога связала Стамбул с Анкарой и со Средиземноморским побережьем недалеко от Аданы. Однако строители столкнулись с непредвиденными трудностями в двух горных цепях в Киликии и отстали от графика. В результате, тогда как бо́льшая часть дороги в Анатолии была введена в эксплуатацию, значительные участки в Сирии и Ираке еще были далеки от завершения[51].

Первый поезд отправился со станции в Багдаде 1 июня 1914 года без особой шумихи. Железнодорожная линия протянулась на 60 км на север до безлюдной области Сумайха посреди пустыни. Не смутившись отсутствием публичного интереса к «поезду в никуда», железнодорожная компания распечатала расписание движения поездов и распространила его среди государственных учреждений, иностранных консульств, отелей и клубов. Работы продолжались, и к октябрю 1914 года дорогу довели до города Самарра на берегу реки Тигр. Теперь раз в неделю в 10 часов утра из Багдада в Самарру отправлялся поезд, который преодолевал расстояние 120 км за 4 часа, со средней скоростью 30 км в час. Обратный поезд отправлялся в Багдад каждый четверг также в 10 утра. Хотя прямое сообщение между Багдадом и Берлином пока оставалось отдаленной мечтой, этот проект способствовал укреплению отношений между Германией и Османской империей в эти неспокойные для европейского континента времена[52].

Укрепление связей между Берлином и Стамбулом и отправка германской военной миссии в Османскую империю в конце 1913 года спровоцировали кризис в отношениях двух стран с остальной Европой. Великий визирь Саид Халим-паша обратился к кайзеру Вильгельму II с просьбой направить в Османскую империю группу немецких офицеров под командованием опытного генерала, чтобы оказать помощь в реформировании и реорганизации османской армии после балканских войн. Кайзер выбрал для этого прусского генерала Отто Лимана фон Сандерса, который в то время командовал 22-й дивизией немецкой армии в Касселе. Тот много лет прослужил в Генеральном штабе и много путешествовал, однако до сего момента судьба никогда не сводила его с османами. Тем не менее Лиман без колебаний принял назначение и уже в середине декабря 1913 года сел на поезд до Стамбула.

Вскоре после прибытия Лиман встретился с султаном Мехмедом Решадом, великим визирем и правящим триумвиратом младотурок. Немецкий генерал был впечатлен «личным обаянием» министра внутренних дел Талаат-паши и заметил, что Джемаль-паша, командующий Первым армейским корпусом, «сочетал замечательный интеллект с весьма решительным настроем». Однако он почти сразу же поссорился с Энвером. Очевидно, что Энвер, которого всего несколько месяцев назад прославляли как «освободителя Эдирне», был возмущен тем фактом, что отныне османская армия будет подчиняться какому-то немцу. Между тем Лиман, хотя и подверг резкой критике плачевное состояние, в котором он обнаружил османскую армию, — с ее недоедающими нищими солдатами, вынужденными ходить в рваной форме и жить в зловонных казармах, — не винил в этом Энвера. Скорее, немецкий генерал считал, что Энвер не соответствовал занимаемому им высокому посту, учитывая его способности и опыт. Он открыто высказал свое мнение в январе 1914 года, когда партия «Единение и прогресс» назначила Энвера военным министром. Похожего мнения придерживался и султан Мехмед Решад. Узнав из газет об этом назначении, он, казалось, повторил слова Лимана, в изумлении воскликнув: «Здесь написано, что Энвер стал военным министром. Это немыслимо, он слишком молод!»[53]

Санкт-Петербург с самого начала выступал против отправки германской военной миссии в Османскую империю. Недовольство России переросло в дипломатический кризис, когда Джемаль-паша передал Лиману командование Первым армейским корпусом, отвечавшим за безопасность Стамбула и проливов. Для русских это было равносильно тому, что Германия получала непосредственный контроль над территориями, к которым Россия питала кровный интерес. Царское правительство пригрозило захватом Эрзурума в Восточной Анатолии, чтобы компенсировать такое изменение баланса сил.

Британия и Франция ни в коем случае не хотели допустить принятия Россией ответных мер, что почти наверняка привело бы к преждевременному разделу Османской империи. Но англичане оказались в сложном положении. Начиная с 1912 года британский адмирал Артур Лимпус возглавлял военную миссию из 72 офицеров в Османской империи и занимал пост главнокомандующего Османским военно-морским флотом. В качестве альтернативы расформированию немецкой военной миссии британские дипломаты предложили, чтобы Лиман взял командование над Вторым армейским корпусом, оставив контроль над Стамбулом и проливами османским военным. Однако Лиман отказался идти на компромисс из-за политического давления и твердо стоял на своем. В конце концов Вильгельм II нашел решение, присвоив Лиману звание фельдмаршала — слишком высокое для того, чтобы командовать армейским корпусом. Командование Первым армейским корпусом перешло османскому офицеру. Так Германия и Османская империя вместе преодолели кризис, еще больше укрепивший связи между двумя государствами[54].

Таким образом, к лету 1914 года Османская империя переживала, с одной стороны, экономический бум, вызывавший подъем оптимизма, а с другой — кризис в международных отношениях. Это противоречие трагически разрешилось, когда в боснийском городе Сараево 28 июня 1914 года был убит наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд. Убийство привело в движение сложную сеть явных и тайных союзов, разделивших Европу на два противоборствующих блока. И тот факт, что Османская империя находилась вне этой сети альянсов, сильно тревожил Порту. Надвигающаяся перспектива общеевропейской войны влекла за собой неминуемую угрозу захвата Стамбула, проливов и Восточной Анатолии Россией и окончательное расчленение Османской империи державами Антанты. Франция жаждала заполучить Сирию, Британия имела интересы в Месопотамии и Греции и хотела расширить контроль над Эгейским морем. У османов не было шансов в одиночку защитить свою территорию от стольких могущественных врагов.

Устав от войн и нуждаясь в передышке для восстановления своих вооруженных сил и экономики, османское правительство не хотело вмешиваться в европейский конфликт. Скорее, оно искало союзника, чтобы защитить уязвимые территории империи от последствий такой войны. Между тем поворот османов к Германии не был решенным вопросом. Одним из примечательных аспектов османской дипломатии в период июльского кризиса была открытость Порты для заключения оборонительного союза практически с любой европейской державой.

Трое представителей младотурецкого триумвирата придерживались разных взглядов по поводу потенциальных союзников. Энвер и Талаат склонялись к союзу с Германией, а Джемаль считал, что только державы Антанты способны сдержать российские амбиции на османской территории. Сам он был франкофилом, и, кроме того, имелись весомые причины рассматривать Францию как лучшего кандидата для оборонительного союза. Франция была главным кредитором османов после предоставления им $100 млн государственного займа в мае 1914 года. А в случае отказа Франции хорошей альтернативой, по мнению Джемаля, была Великобритания. На протяжении большей части XIX века она была самым активным поборником сохранения территориальной целостности Османской империи. Совсем недавно Великобритания оказала помощь в реорганизации османского флота, направив в Стамбул военно-морскую миссию Лимпуса и разместив у себя заказы на постройку новых дредноутов. Став морским министром, Джемаль тесно сотрудничал с британской военно-морской миссией и проникся уважением к профессионализму англичан. Естественно, что он смотрел на Англию или Францию как на потенциальных союзников, способных обеспечить столь необходимые османам гарантии по защите территориальной целостности их империи.

В начале июля 1914 года, вскоре после убийства в Сараево, Джемаль посетил Францию по приглашению ее правительства, чтобы принять участие во французских военно-морских учениях. Он воспользовался визитом в Европу, чтобы встретиться с османскими офицерами, отвечавшими за взаимодействие с британскими судостроителями, которые завершали работу над новыми османскими дредноутами. Офицеры доложили Джемалю, что «англичане ведут себя очень странно. Кажется, они постоянно ищут все новые предлоги, чтобы отсрочить завершение строительства и передачу кораблей». Джемаль приказал офицерам вернуться в Великобританию и принять корабли в кратчайшие сроки, оставив их окончательную доделку османским верфям в Стамбуле[55].

После посещения маневров французского флота в Тулоне Джемаль-паша вернулся в Париж и связался с министерством иностранных дел Франции. В разговоре с главой политического департамента он открыто перешел к сути дела: «Вы должны принять нас в Антанту и защитить от угроз, исходящих со стороны России». Взамен Джемаль пообещал, что Османская империя станет верным союзником Франции и Британии и поможет «сковать железное кольцо вокруг Центральных держав». Французский дипломат осторожно ответил: Франция может вступить в союз с османами только при одобрении других союзников, что представлялось «весьма сомнительным». Джемаль воспринял такой ответ как отказ. «Я прекрасно их понимал. Франция была убеждена, что мы не сможем избежать железной хватки России, поэтому ей не имело смысла вмешиваться в это дело и приходить нам на помощь». Восемнадцатого июля Джемаль покинул Париж и вернулся в Стамбул ни с чем.

Через месяц после убийства в Сараево, 28 июля 1914 года, империя Габсбургов объявила войну Сербии. То, что началось как балканский конфликт, быстро переросло в полномасштабную войну, в которую были втянуты все ведущие военные державы Европы. Россия, связанная альянсом с Сербией, отреагировала на этой угрозой начать войну с Австро-Венгрией. Германия вступилась за своего союзника, после чего в конфликт вмешались союзники России Британия и Франция. К 4 августа страны Антанты официально вступили в войну с Германией и Австрией[56].

Начало войны в Европе вызвало тревогу по всей Османской империи — от кабинетов Блистательной Порты до удаленных сельских районов Анатолии и арабских провинций. Заключение оборонительного союза для сохранения территориальной целостности стало для империи фактически вопросом выживания. Из отчета Джемаля младотурки знали, что у них не было шансов заключить такое соглашение с Францией. А от прежнего доверия к Великобритании, к их великому сожалению, не осталось и следа.

Первого августа, за три дня до объявления войны Германии, правительство Великобритании реквизировало дредноуты, построенные по заказу Османской империи. Эта новость ошеломила Джемаль-пашу, который, будучи морским министром, рассматривал новые корабли как основу модернизации османского военно-морского флота. Вспоминая свои разговоры с османскими офицерами в Париже, он со всей ясностью осознал, что многократные отсрочки поставок «были не более чем предлогом… разоблачавшим истинные намерения Британии, которая уже давно лелеяла надежду завладеть этими кораблями». Поскольку постройка судов была оплачена в полном объеме в значительной степени за счет общественных взносов, решение англичан реквизировать корабли было воспринято османами как национальное унижение и исключало возможность любых договоренностей между Великобританией и Османской империей. Уже на следующий день, 2 августа 1914 года, османы заключили тайный договор о союзе с Германией[57].

Австрийцы первыми предложили включить Османскую империю в Тройственный союз в середине июля 1914 года. Заключив соглашение со Стамбулом, Вена надеялась изолировать Сербию и нейтрализовать Болгарию. Но немцы поначалу отвергли эту идею. Посол Германии в Стамбуле барон Ганс фон Вангенгейм и генерал Лиман фон Сандерс, глава германской военной миссии, считали, что османы будут больше бременем, нежели полезным союзником как в дипломатическом, так и в военном отношении. «Турция, — писал Вангенгейм в Берлин 18 июля, — на сегодняшний день остается бесполезной в качестве союзника. Она станет лишь обузой для своих партнеров, будучи не в состоянии обеспечить им ни малейшего преимущества»[58].

Энвер, Талаат и великий визирь Саид Халим-паша во второй половине июля приложили все силы к тому, чтобы изменить позицию Вангенгейма в отношении германо-турецкого союза. Они предупредили, что в случае отказа Германии османы будут вынуждены искать поддержку у Антанты через союз с Грецией. Когда Вангенгейм доложил об этом в Берлин, кайзер Вильгельм II выступил за заключение союза с Османской империей. В конце концов, после двух десятилетий пестования германо-османской дружбы кайзер не мог допустить, чтобы османы переметнулись к русским или французам, и 24 июля Вильгельм поручил послу в Стамбуле немедленно удовлетворить просьбу османов. «Своим отказом или промедлением мы сами толкнем их в объятия русских и галлов, — воскликнул кайзер, — и лишимся влияния в этом регионе раз и навсегда!»[59]

К 27 июля немцы и османы согласовали условия тайного оборонительного альянса против России. Восемь статей этого крайне просто составленного документа вступали в силу только в случае нападения России на любую из двух сторон — что на момент подписания договора уже стало свершившимся фактом, поскольку за день до этого, 1 августа, Германия официально объявила войну России. Самое главное, Германия обязывалась защищать территориальную целостность Османской империи от посягательств русских. По договору германская военная миссия переходила в подчинение османских властей в обмен на гарантии того, что она будет обладать «действенным влиянием на общее руководство армией». Договор был заключен сроком до конца 1918 года с возможностью продления по соглашению обеих сторон. Однако было еще одно ключевое условие, которое Германия не решилась прописать на бумаге, состоявшее в том, что при вступлении в войну османы немедленно должны были начать военную операцию либо против России на востоке, либо против Великобритании в Египте, чтобы попытаться поднять мусульманских подданных в империях Антанты на восстание[60].

Накануне подписания пакта с Германией военный министр Энвер-паша объявил всеобщую мобилизацию. Все мужчины в возрасте от 20 до 45 были обязаны встать на воинский учет для отбывания воинской повинности, а все резервисты — явиться в свои части. Мобилизация, произведшая в империи эффект разорвавшейся бомбы, была призвана продемонстрировать немецким союзникам, что младотурки готовы к выполнению своих обязательств. Между тем османы, так спешившие заключить оборонительный союз, вовсе не торопились вступать в мировую войну.

После экономического бума первой половины 1914 года османскую экономику ждал мощный обвал. Поскольку все молодые мужчины были призваны на военную службу, поля и фабрики остались без рабочих рук. Столь многообещающие перспективы торговли рухнули в одночасье на фоне ожиданий того, что османские порты будут закрыты для судоходства из-за военных действий на море. Армейские интенданты начали реквизицию продовольствия, скота и техники для обеспечения потребностей армии в условиях всеобщей мобилизации. Турецкие семьи стали готовиться к худшему. Пережив за короткое время три войны подряд, они знали, к какой катастрофе может привести очередной военный конфликт.

Известному турецкому летчику-истребителю и писателю Ирфану Орга, уроженцу Стамбула, в 1914 году исполнилось всего шесть лет. Война разрушила уютный и процветающий мир семьи, в котором он провел первые годы своей жизни. Он вспоминает, что после начала войны в Европе в доме стали разгораться жаркие споры. Однажды вечером он выскользнул из постели, чтобы подслушать разговор взрослых. «В доме было очень тихо, поэтому я слышал каждое слово. Отец пытался убедить мою бабушку продать наш дом! „Это глупости! — ответила бабушка. — Почему война в Европе должна повлиять на нашу жизнь?“»

Отец Орга потряс близких, объявив о намерении продать не только семейный дом, но и бизнес по экспорту ковров. «Нам необходимо продать наш бизнес, если мы хотим выжить, — объяснил он. — У нас уже есть проблемы с рабочей силой, экспортом, представительством за рубежом. Война в Европе положила конец моим надеждам на европейские рынки. Если Турция вмешается в схватку — а я уверен, что она это сделает, — мне придется идти воевать». Его отцу на тот момент было всего 26 лет, и он знал, что в случае войны ему грозит призыв в армию. «Лучше избавиться от бизнеса как можно быстрее и получить хоть какие-то деньги. А если я вернусь, с нашим именем мы легко сможем создать новый бизнес». Ошеломленная семья молчала.

«Эти разговоры стали предвестием грядущей катастрофы», — вспоминал Орга. Вскоре дом и бизнес были проданы, что обеспечило семью деньгами и запасами продовольствия, которые, как считал его отец, могли позволить им пережить долгую и разрушительную войну. Но даже этих мер оказалось недостаточно, и, в конце концов, семья впала в крайнюю нищету[61].

Внешняя торговля в Османской империи прекратилась 3 августа 1914 года, когда правительство закрыло проливы. Капитан порта проинформировал все иностранные правительства, что османский флот установил мины на входе в Босфор со стороны Черного моря и на входе в Дарданеллы со стороны Средиземного моря, а также погасил все навигационные огни и убрал сигнальные буи. С 4 августа по 26 сентября османы использовали буксирную службу, чтобы проводить суда через минные поля. Но 27 сентября буксирное обслуживание было прекращено, и проливы окончательно закрылись для торгового судоходства. Это стало катастрофическим ударом для османской внешней торговли, хотя России также был нанесен серьезный ущерб. Из-за перекрытия доступа из Черного моря на международные рынки сотни российских кораблей, груженных зерном и другими товарами, остались в черноморских портах[62].

Германский флот был первым, кто получил доступ в закрытые проливы. Вскоре после объявления войны Франции германская средиземноморская эскадра направилась к побережью Северной Африки, чтобы помешать переброске французских войск из Алжира. Четвертого августа линейный крейсер «Гёбен» и легкий крейсер «Бреслау» обстреляли прибрежные алжирские города Бон (сегодня Аннаба) и Филиппвиль (Скикда). Этот рейд привел к гибели людей и вызвал панику на побережье Северной Африки. Великобритания, которая в тот же день объявила войну Германии, приказала своему средиземноморскому флоту потопить немецкие корабли. К погоне за «Гёбен» и «Бреслау» немедленно присоединились и разъяренные французы, и в попытке уйти от преследователей немецкие крейсеры двинулись в восточную часть Средиземноморья.

Германское адмиралтейство уже дало приказ командующему Средиземноморской эскадрой контр-адмиралу Вильгельму Сушону (чья французская фамилия выдавала его гугенотское происхождение) направить корабли в турецкие воды. На встрече с послом Германии и главой военной миссии Лиманом фон Сандерсом, состоявшейся в Стамбуле 1 августа, еще до заключения оборонительного союза с Германией, Энвер-паша сам попросил об отправке немецких военных кораблей в османские воды. Это позволило бы османам компенсировать потерю дредноутов, реквизированных Британией ранее в тот же день, и обеспечить баланс военно-морских сил с Россией на Черном море. Посол Вангенгейм заручился согласием Берлина в надежде на то, что немецкие корабли позволят втянуть Турцию в войну и открыть новый фронт с Россией.

И вот, спустя всего несколько дней, немецкие корабли на всех парах мчались к турецким водам. Немцы знали, что британские и французские суда вооружены гораздо лучше, чем их крейсеры, и, кроме того, у «Гёбена» были проблемы с работой котла. Столкновение с врагом в открытом море сулило немецким кораблям верную гибель. Кроме того, канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег был убежден, что присутствие немецких военных кораблей в турецких водах «лишит османов возможности сохранять нейтралитет». Неизбежный кризис вынудит Порту искать поддержки в тайном союзе с Германией, который требовал от османов предпринять немедленные действия либо против России на востоке, либо против Великобритании в Египте. В любом случае немецкие корабли в турецких водах будут способствовать открытию нового фронта против Антанты и изменению баланса сил в пользу Германии[63].

Но османы сумели обратить сложную ситуацию, в которой оказалась немецкая средиземноморская эскадра, себе на пользу. Хотя Энвер первым попросил о направлении немецких кораблей в османские воды, он сделал это по собственной инициативе, не имея на то полномочий правительства, поэтому поначалу Порта отказалась дать убежище приближающимся кораблям. Шестого августа среди ночи посол Вангенгейм встретился с премьер-министром Саидом Халимом, который, в конце концов, пошел на уступки и изложил условия, на которых османы позволят «Гёбену» и «Бреслау» войти в свои проливы. Саид Халим-паша настоял на том, чтобы немецкие корабли воздерживались от любых действий, которые могли бы поставить под угрозу османский нейтралитет в расширяющемся европейском конфликте. Затем он изложил шесть требований к Германии, которые представляли собой первое заявление о целях Османской империи в Первой мировой войне.

Прежде всего Саид Халим потребовал от Германии помочь Османской империи в отмене старых двусторонних договоров, обеспечивавших торговые привилегии и фактически полную неприкосновенность европейцам, живущим и работающим в османских землях. Османы даровали эти привилегии на пике своей силы более слабым европейским государствам, чтобы облегчить торговые отношения. Самые ранние привилегии были пожалованы итальянским городам-государствам еще в XIV столетии и распространились на Великобританию и Францию в XVI веке. Но в XX веке, когда Османская империя стала гораздо слабее своих европейских соседей, эти договоры превратились в неравные и во многих отношениях ставили под угрозу османский суверенитет. Османы надеялись воспользоваться большой европейской войной, чтобы избавиться от них, и хотели поддержки Германии в этой односторонней «инициативе», которая, как они знали, вызовет возмущение у государств Европы.

Два из поставленных Халимом условия касались недавних османских потерь в Балканских войнах. Во-первых, прежде чем начинать военные действия против Антанты, османы хотели заручиться соглашениями с Румынией и Болгарией, чтобы гарантировать, что балканские соседи не будут угрожать османской Фракии или Стамбулу. Великий визирь попросил германского содействия в заключении «совершенно необходимых договоренностей с Румынией и Болгарией», а также «справедливого соглашения с Болгарией» для равноправного раздела «возможных трофеев». Во-вторых, если Греция вступит в войну на стороне Антанты и будет побеждена, Германия должна добиться возвращения трех островов в Эгейском море — Хиоса, Митилини (Лесбоса) и Лемноса — под османский суверенитет.

Османское правительство также преследовало цель территориальных приобретений за счет России. В случае победы над Антантой Порта хотела, чтобы Германия «гарантировала Турции небольшую корректировку ее восточной границы», что обеспечило бы ей «непосредственный контакт с мусульманами России». Османы хотели вернуть три провинции, отошедшие к России в 1878 году. Также они потребовали, чтобы Германия не заключала никаких мирных соглашений с побежденными европейскими державами до тех пор, пока все османские территории, оккупированные в ходе войны, не будут освобождены от иностранных войск и возвращены под османский суверенитет — что, по сути, было подтверждением территориальных гарантий, определенных германо-турецким союзным договором. Наконец, Саид Халим попросил немецкого посла гарантировать, что Турция получит «соответствующую военную контрибуцию» за свои усилия[64].

У посла Германии не было иного выбора, кроме как немедленно согласиться на все условия великого визиря. Была середина ночи, немецкие корабли приближались к османским водам, и к тому же бо́льшая часть условий вступала в силу только в том случае, если османы внесут свой вклад в победу Германии. Однако тем самым Вангенгейм создал прецедент, позволив более слабому османскому партнеру добиться важных уступок от своего немецкого союзника — эта практика будет продолжаться до конца войны.

Днем 10 августа немецкие корабли появились у турецкого побережья. Энвер-паша телеграфировал командующему османскими фортами в Дарданеллах приказ впустить «Гёбен» и «Бреслау» в пролив. На следующее утро к ним был направлен турецкий торпедный катер, чтобы провести корабли через заминированные воды к безопасному месту якорной стоянки в проливе. Но не успели немецкие корабли войти в Дарданеллы, как британский и французский послы явились к великому визирю, чтобы заявить протест против присутствия немецких кораблей в османских территориальных водах, что они приравнивали к нарушению османского нейтралитета.

Вечером 11 августа младотурецкий триумвират собрался за ужином в доме великого визиря. Только Энвер знал о драматических событиях, развернувшихся в Дарданеллах. «У нас родился сын!» — воскликнул он с загадочной улыбкой, приведя в замешательство своих соратников. Энвер, который по ряду причин был самым ярым сторонником союза с Германией, приветствовал прибытие немецких кораблей с таким же энтузиазмом, как если бы это было рождение сына. Проинформировав своих товарищей о прибытии «Гёбена» и «Бреслау», он также сообщил о политических проблемах, которые это влекло за собой. По законам войны османское правительство, чтобы сохранить нейтралитет, должно было или потребовать у немецких кораблей покинуть османские воды в течение 24 часов, или разоружить и задержать их в османскому порту[65].

Было очевидно, что изгнание союзных кораблей из турецких вод приведет к неминуемому их уничтожению британской и французской эскадрами, которые в ожидании стояли на рейде. Но когда великий визирь и его министры затронули тему разоружения кораблей в разговоре с немецким послом, Вангенгейм решительно отверг этот вариант. Тогда османы нашли компромиссное решение, предложив немцам передать корабли в собственность Османской империи через фиктивную продажу, и, прежде чем посол смог получить одобрение Берлина, Джемаль-паша выпустил официальное коммюнике для прессы от 11 августа, объявив о «покупке» крейсеров «Гёбен» и «Бреслау» османским правительством за 80 млн марок — цифра, которую Джемаль, казалось, взял из воздуха. В коммюнике говорилось, что эти немецкие корабли заменят дредноуты «Султан Осман» и «Решадие», реквизированные британцами.

Заявление о продаже кораблей османскому флоту оказалось весьма грамотным пиар-ходом как для младотурок, так и для ошеломленного немецкого правительства. Гнев османов на Великобританию, «укравшую» их корабли, превратился в благодарность Германии за согласие продать современные линкоры, в которых так нуждался османский флот. Младотурки не только переиграли британцев и французов, но и получили в свое распоряжение современные военные суда, дававшие османскому флоту преимущество над российским черноморским флотом. Послу Вангенгейму предоставили объяснять этот свершившийся факт своему правительству в Берлине, в то время как «Гёбен» и «Бреслау» были спешно переименованы в «Явуз Султан Селим» и «Медилли». Адмирал Сушон был назначен командующим Османским флотом, а немецкие моряки были приняты в ряды Османских военно-морских сил. Самым лучшим, с точки зрения османов, было то, что эти корабли изменили баланс военно-морских сил в пользу империи и упрочили их связи с Германией, не вынудив Стамбул отказаться от своего нейтралитета в расширяющемся глобальном конфликте.

Пережив все августовские кризисы 1914 года, османы оказались в выигрышном положении. Они заручились союзом с могущественной европейской державой, чтобы защитить свои территории от российской агрессии. Они мобилизовали свои вооруженные силы, чтобы заставить европейские державы принимать их в расчет как сильного игрока. Они приобрели два современных боевых корабля, изменивших баланс военно-морских сил в Эгейском и Черном море в их пользу. И при этом Стамбулу удалось избежать втягивания в стремительно разгоравшуюся войну. В идеале османы хотели бы сохранить нейтралитет на протяжении всего европейского конфликта. Лучшим сценарием для них было бы дождаться, когда Центральные державы ослабят армии Антанты и перспектива австро-германской победы явственно замаячит на горизонте, и только затем вмешаться в схватку, чтобы достигнуть своих военных целей с минимальными рисками и потерями.

Однако у Германии были иные планы, в которых ее османскому союзнику отводилась куда более активная роль. После того как немецкие корабли перешли в собственность османов, Берлин начал давить на Турцию, чтобы заставить ее вступить в войну. Единственный вопрос, стоявший перед немецкими военными стратегами, заключался в том, как лучше использовать османского партнера. Некоторые считали, что османы должны открыть новый фронт против русских, чтобы оттянуть на себя часть их сил, направленных против Центральных держав. Это позволило бы Германии нарастить свое присутствие на Западном фронте и более успешно противостоять Британии и Франции. Те же, кто лучше знал османов, понимали колебания Стамбула относительно вступления в войну с Россией. Начиная с 1711 года Османская империя проиграла России все семь войн, и после пережитых недавно военных конфликтов с Италией и Балканскими странами у нее не было уверенности в победе над своим самым опасным соседом. Османы знали, что, если они нападут на Россию и проиграют, их империю ожидает неминуемое расчленение.

Другие стратеги утверждали, что наибольший эффект будет достигнут, если использовать османские войска для стремительной атаки на британские позиции в Египте. Если османы сумеют захватить Суэцкий канал, они смогут прервать британское сообщение с Индией и прекратить поставки людей и техники не только из Индии, но также из доминионов Австралии и Новой Зеландии. Немецкие военные стратеги не питали иллюзий по поводу системы обороны, выстроенной британцами вдоль канала. Однако они делали ставку на «мощное секретное оружие», которое могли задействовать османы, чтобы подорвать британские позиции с тыла.

Помимо своей роли главы Османского государства султан также носил титул халифа, или духовного лидера мировой мусульманской общины. Немцы хотели сыграть на религиозном энтузиазме 12 млн египетских мусульман, а также миллионов мусульман в британских и французских колониях в Азии и Африке, чтобы ослабить державы Антанты изнутри. Нападение на Египет вместе с объявлением джихада, или «священной войны мусульман против неверных», могло спровоцировать восстание среди неспокойного населения Египта и подорвать позиции британцев — по крайней мере так предполагали немецкие стратеги.

Популярный роман Джона Бакена «Зеленая мантия», впервые опубликованный в 1916 году, поразил воображение европейцев описанием скрытой силы исламского фанатизма. «Ислам — это вера воинов, и сегодня, как и в прежние времена, имамы стоят на минбаре с Кораном в одной руке и обнаженным мечом в другой, — с восхищением говорил сэр Уолтер Булливант, шпион в романе Бакена. — Представьте себе, что существует некий Ковчег Завета, который способен заразить последнего мусульманского крестьянина в самой далекой деревне мечтами о рае». Эта вымышленная беседа в романе Бакена состоялась в стенах министерства иностранных дел в конце 1915 года, но в те времена похожие разговоры действительно звучали в правительственных кабинетах в Берлине. Подобные взгляды получили название «исламская политика», и многие немцы были уверены, что именно через «исламскую политику» Османская империя способна принести Германии наибольшую пользу в этой войне[66].

Главным идеологом исламской политики в Германии был немецкий дипломат и востоковед барон Макс фон Оппенгейм. Родившись в династии банкиров в 1860 году, он располагал необходимыми средствами, чтобы финансировать свое увлечение Востоком. Первую поездку на Ближний Восток он совершил в 1883 году и с тех пор много путешествовал по всему региону как ученый и искатель приключений. В 1892 году Оппенгейм перебрался в Каир, который до 1909 года служил ему «базой» для путешествий по Ближнему Востоку. Он был плодовитым автором, и на его четырехтомное классическое исследование арабских племен «Бедуины» (Die Beduinen) до сих пор ссылаются многие ученые. Среди его читателей был и Томас Лоуренс, впоследствии прославившийся как Лоуренс Аравийский. Оппенгейм был обвинен немецкими дипломатами в «чрезмерном сближении с туземцами» и отправлен в отставку, однако в 1900 году он сумел завоевать доверие кайзера Вильгельма II, который сделал этого экстравагантного востоковеда своим советником по восточным вопросам. С тех пор каждое лето Оппенгейм посещал Германию и встречался с кайзером, чтобы проинформировать его о состоянии дел в мусульманском мире — к которому Вильгельм испытывал личный интерес после своей триумфальной поездки по Османской империи в 1898 году.

Будучи непримиримым противником Британской империи, Оппенгейм был одним из первых, кто предложил использовать дружбу Германии с мусульманским миром как «новое оружие» против британцев. Еще в 1906 году Оппенгейм предсказал: «В будущем ислам станет играть гораздо более важную роль… Поразительная мощь и демографическое преимущество исламского мира будут иметь большое значение для европейских держав». Барон хотел использовать эту силу в интересах Германии. Когда в августе 1914 года началась война, Оппенгейм создал в Берлине так называемое Агентство восточных новостей («Бюро джихада»), чтобы заниматься панисламской пропагандой с целью возбуждения мусульманского населения на бунты во французской Северной Африке, российской Центральной Азии и в первую очередь в британских колониальных владениях, включая «главную драгоценность короны» — Британскую Индию с ее 80 млн мусульманских подданных. Оппенгейм заверил канцлера, что, даже если надежды на мятежи не оправдаются, сама угроза мусульманского восстания в Индии «принудит Англию согласиться на благоприятные для нас условия мира»[67].

Хотя эту стратегию часто называют «джихадом, сделанным в Германии», многие светски настроенные младотурки также поддерживали идею использования религиозного фанатизма в борьбе против Антанты. Энвер оценил всю силу ислама во время войны в Ливии в 1911 году. Перед отправкой в Ливию он призывал к партизанской войне против итальянцев, но, оказавшись на месте и столкнувшись с местным населением, постепенно начал рассматривать этот конфликт с точки зрения джихада. В своих письмах Энвер описывал арабских воинов в Ливии как «фанатичных мусульман, которые считают смерть от руки врага даром Аллаха» и отмечал их преданность халифу и ему лично как зятю халифа. Джемаль-паша также рассматривал ислам как ключевое связующее звено между арабами и турками и считал, что религиозная война будет способствовать укреплению этой связи. Джемаль утверждал, что «большинство арабов без колебаний пойдут на любые жертвы в этой великой войне за освобождение исламского халифата». Таким образом, влиятельные члены руководства партии «Единение и прогресс» были убеждены в том, что джихад, мощное оружие раннего ислама, может быть возрожден и использован как источник силы в грядущем конфликте с великим европейскими державами[68].

Но каковы бы ни были надежды, возлагавшиеся на джихад, главной целью младотурков было как можно дольше удержать Османскую империю от вступления в войну. На протяжении всего августа и сентября 1914 года османские официальные лица искали всевозможные оправдания своему бездействию перед все более нетерпеливыми немцами. Главным предлогом была незавершенная мобилизация. Если они нападут на Россию, прежде чем их армия будет приведена в полную боевую готовность, утверждали османы, они рискуют потерпеть поражение, что сделает их скорее обузой, нежели полезным союзником, для Центральных держав. Османы неизменно подчеркивали перед немцами, что по-прежнему рассматривают Россию как основную угрозу для существования своей империи. Однако младотурки умалчивали о том, что в своей попытке устранить российскую угрозу они предложили заключить тайный союз самой России — известие, которое непременно привело бы к разрыву с их новым европейским союзником.

Энвер-паша, самый рьяный сторонник союза с Германией, был первым, кто заговорил о возможности альянса с Российской империей. Пятого августа, спустя всего три дня после заключения тайного соглашения с немцами, Энвер ошеломил российского военного атташе в Стамбуле, генерала М. Н. Леонтьева, предложением заключить российско-турецкий оборонительный союз. К переговорам присоединились великий визирь Саид Халим и соратник Энвера Талаат-паша, а также российский посол М. Н. Гирс. Османы хотели получить от русских гарантии территориальной целостности Османской империи, а также содействие в возвращении трех островов в Эгейском море и Западной Фракии, захваченной Болгарией в ходе балканских войн. В свою очередь, османы обещали полную военную поддержку в военных усилиях Антанты и увольнение всех немецких офицеров и техников, работавших в Османской империи. Энверу, Талаату и Халиму удалось убедить российского посла и военного атташе в искренности своего предложения, и оба российских чиновника пообещали выступить в поддержку предложенного Турцией альянса[69].

Посол Османской империи в Санкт-Петербурге Фахреддин-бей обратился к российскому правительству с просьбой рассмотреть возможность русско-турецкого союза. Он объяснил министру иностранных дел Сергею Сазонову, что османы хотят получить территориальные гарантии и обещание русских не поддерживать националистические устремления армян в Восточной Анатолии. Однако ни османскому послу, ни российскому послу в Стамбуле не удалось убедить Сазонова. Тот отказался оставлять проект армянских реформ и верить обещаниям Энвера порвать с Германией. Максимум, на что был готов пойти Сазонов, да и то при поддержке союзников России по Антанте, — это гарантировать территориальную целостность Османской империи в обмен на нейтралитет в войне. Но такие гарантии не позволяли османам вернуть их территориальные потери в Эгейском море и Фракии и не защищали их от российских амбиций по окончании войны.

Тот факт, что Сазонов подтвердил приверженность России проекту армянских реформ, только усилил опасения османов по поводу будущих планов расчленения их империи. Таким образом, договоренность с Германией осталась лучшим из возможных вариантов, и в конце августа османы вернулись к своим особым отношениям с Центральными державами. Между тем обращение младотурок за поддержкой к России наглядно показывало, как далеко они готовы были зайти, чтобы остаться в стороне от европейского конфликта.

Принимая во внимание ход военных действий в августе и сентябре 1914 года, османы имели все основания медлить со вступлением в конфликт. В первые недели германская армия, ведя маневренную войну, быстро оккупировала Бельгию и стремительно продвигалась к Парижу, пока не была остановлена в решающей битве на Марне 5–12 сентября. Воюющие стороны начали рыть окопы, что перевело войну на Западном фронте из маневренной в позиционную. Другой ставшей очевидной уже к сентябрю особенностью Первой мировой войны оказались беспрецедентные масштабы потерь. Во французской армии число убитых и раненых превысило 385 000 человек, а в немецкой на одном только Западном фронте — 260 000. В конце августа в битве при Танненберге немецкие войска уничтожили целую российскую армию, убив и ранив 50 000 человек и взяв в плен 90 000. На Австрийском фронте русские воевали более успешно; в ходе кампании в Галиции австрийская армия потеряла 320 000 человек убитыми и ранеными и 100 000 были взяты в плен (но русские также понесли тяжелые потери: 200 000 человек были убиты и ранены и 40 000 оказались в плену). Кроме того, в августе 1914 года Австрия предприняла неудачную попытку наступления в Сербии, в ходе которого ее армия потеряла 24 000 человек — намного больше, чем Сербия, население которой составляло менее одной десятой от населения Австро-Венгрии. Потери британцев в ноябре 1914 года достигли 90 000 убитыми и ранеными, что превышало первоначальную численность всех семи дивизий Британских экспедиционных сил. Менее чем за шесть недель войны совокупные потери Антанты и Центральных держав составили свыше 1 млн человек. Этого было достаточно для того, чтобы заставить младотурок колебаться и откладывать начало военных действий[70].

Однако в сентябре 1914 года терпение их союзников-немцев лопнуло. Германские войска увязли в позиционной войне на Западном фронте, а австрийская армия была серьезно ослаблена Россией и Сербией, поэтому Центральным державам было срочно необходимо, чтобы османы открыли новый фронт против русских. Младотурки продолжали кормить своего союзника обещаниями вступить в войну, требуя при этом оказать им помощь финансами и военной техникой. В середине сентября немецкий военный министр генерал Эрих фон Фалькенхайн отказался выполнять любые дальнейшие «запросы о предоставлении офицеров, артиллерии и боеприпасов… до тех пор, пока Османская империя не начнет наконец-то военные действия против врагов Германии». Берлин считал, что передача «Гёбена» и «Бреслау» обеспечила османский флот всем необходимым, чтобы начать военные действия против России и установить военно-морское господство в Черном море. Нападение на Российскую империю положило бы конец нейтралитету и втянуло бы Турцию в войну в Европе. Кроме того, это дало бы османскому султану повод объявить джихад, на который германские военные стратеги возлагали большие надежды как на способ подорвать державы Антанты изнутри через их мусульманские колонии. Таким образом, Германии нужно было во что бы то ни стало заставить османов оставить сомнения и напасть на Россию[71].

Главным препятствием для османов были деньги. Поддержание высоких темпов мобилизации и подготовка к войне требовали значительных средств. В середине октября военный министр Энвер-паша сел за стол переговоров и пообещал Германии немедленно напасть на Россию на море в обмен на финансовую поддержку. Кроме того, Энвер пообещал сдерживать русских в Восточной Анатолии и атаковать позиции британцев в Египте, а также обеспечить объявление султаном священной войны против держав Антанты. Немцы поспешили принять это предложение и отправили в Стамбул 2 млн османских лир золотом, которые должны были быть переданы османским властям после начала военных действий против России. Немцы пообещали еще 3 млн лир в течение следующих восьми месяцев, после того как Османская империя официально вступит в войну. Эти средства обеспечили османам необходимую финансовую стабильность, чтобы преследовать свои собственные амбициозные военные планы.

Двадцать четвертого октября морской министр Джемаль-паша отдал адмиралу Сушону роковой приказ отправиться на маневры в Черное море. Однако Энвер-паша вручил Сушону второй секретный пакет приказов, в котором инструктировал османский флот атаковать русские военные корабли без объявления войны. Адмирал согласился оставить конверт с приказами Энвера запечатанным до тех пор, пока не получит радиограмму с указанием вскрыть его. Однако, как только сменившие флаг немецкие корабли 27 октября 1914 года вышли в Черное море, османы выпустили инициативу из рук.

Хотя адмирал Сушон и был назначен командующим османским флотом, он оставался верен кайзеру Германии. Когда Энвер не сумел передать радиограмму Сушону, немецкий адмирал взял инициативу в свои руки и 29 октября атаковал российские базы на Крымском побережье, потопив канонерку и минный заградитель. «Гёбен» также обстрелял Севастополь. На следующий день османское правительство выступило с заявлением, в котором осудило нападение России на османский флот. Россия, а вслед за ней Англия и Франция отозвали своих послов из Стамбула и 2 ноября объявили Турции войну.

Так Османская империя официально вступила в Первую мировую. Все, что ей оставалось, — это поднять знамя джихада. Османы прежде уже прибегали к религии, чтобы мобилизовать своих подданных на войну. Совсем недавно, в 1877 году, султан Абдул-Хамид II объявлял джихад против России. Однако в 1914 году ситуация была совсем иной. На этот раз перед султаном стояла гораздо более сложная задача — сплотить мусульман не только в Османской империи, но и за ее пределами и поднять их на джихад против одних не-мусульман — в первую очередь против русских, британцев, французов, сербов и черногорцев, — поддержав при этом других, а именно немцев и австрийцев, союзников османов. Группа из 29 исламских правоведов встретилась в Стамбуле, чтобы обсудить и подготовить пять правовых заключений (фетв), разрешающих джихад. Эти пять фетв были официально санкционированы султаном и представлены ключевым политическим, военным и религиозным деятелям на закрытом заседании 11 ноября. Только после этого, 14 ноября, призыв к священной войне был зачитан от имени султана перед большой толпой, собравшейся у мечети султана Мехмеда-Завоевателя. Толпа встретила эти слова восторженным ревом[72].

Османские власти могли быть уверены в том, что арабы и турки внутри империи откликнутся на призыв султана. Но пока было неясно, распространится ли джихад за пределы империи и поднимется ли на войну весь мир.

3. Всех под ружье

В первую неделю августа 1914 года весть о войне облетела мир со скоростью телеграфной связи. По городам и деревням пяти континентов начали маршировать барабанщики и горнисты, пытаясь пробудить боевой дух у рядового населения. У мужчин в Европе, чьи страны были связаны между собой всевозможными тайными договорами и пактами о взаимной обороне, не оставалось иного выбора, кроме как откликнуться на призыв встать под ружье. Одни делали это с ура-патриотическим энтузиазмом, другие колебались, не желая сражаться с врагами, которых у них пока не было повода ненавидеть.

Между тем правительства в Лондоне и Париже, не довольствуясь потоком добровольцев в собственных странах, решили обратиться за помощью к своим имперским владениям в Канаде, Австралии и Новой Зеландии. И хотя у канадцев, австралийцев и новозеландцев поводов для ненависти к Центральным державам было еще меньше, они с энтузиазмом поддержали британскую корону. В конце концов, все поселенцы «белых доминионов» были выходцами с Британских островов, а король Великобритании Георг V был и их королем тоже. Поэтому, когда он призвал своих подданных под ружье, канадцы, австралийцы и новозеландцы сочли своим долгом откликнуться.

Однако того же нельзя было сказать о жителях британских и французских колоний в Азии и Африке, которые в основном недолюбливали своих иностранных правителей. Когда Британия обратилась к Индии, а Франция попыталась мобилизовать Африканскую армию, обнаружилось, что у них есть весомые причины сомневаться в лояльности своих колоний. Германия активно содействовала подъему антиколониального движения — особенно среди мусульман. В 1914 году их насчитывалось в мире около 240 млн, и бо́льшая часть жила под колониальным господством держав Антанты: 100 млн под британским правлением, 20 млн во французских колониях и еще 20 млн в Российской империи. Вступление Османской империи в войну на стороне Центральных держав в ноябре 1914 года и призыв султана к джихаду против Великобритании, Франции и России поставили под сомнение верноподданность мусульманского населения государств — членов Антанты. Если бы призыв османов к мировому исламскому сообществу (умме) оказался успешным, это могло бы склонить чашу весов в пользу Центральных держав[73].

Вербовка добровольцев для священной войны

Первого августа 1914 года в Османской империи была объявлена всеобщая мобилизация. Деревенским старостам предписывалось поощрять воинский энтузиазм «барабанным боем и созданием радостного и бодрого настроения». Официальный османский фотограф запечатлел на снимке отряд вербовщиков с барабанами и знаменами за работой в палестинском городе Тверия.

Между тем сами османы столкнулись с серьезной проблемой, пытаясь мобилизовать свое уставшее от войн население, чтобы противостоять самой серьезной угрозе за всю шестивековую историю империи. После войн в Ливии и на Балканах мужчины призывного возраста стали в массовом порядке уезжать из Османской империи. В 1913 году поток эмигрантов в Северную и Южную Америку увеличился на 70 процентов по сравнению с предыдущими годами. Сотрудники американского консульства подтверждали, что большинство эмигрантов были молодыми мужчинами, уклонявшимися от военной службы. Слухи о надвигающейся войне в первой половине 1914 года ускорили бегство молодых мусульман, христиан и евреев со всей империи, пока османское правительство не издало указ о всеобщей мобилизации и не запретило мужчинам призывного возраста покидать страну[74].

Первого августа военное министерство разослало по всей империи телеграммы с призывом к оружию. Деревенские и городские квартальные старосты развесили на площадях и на дверях мечетей плакаты, возвещавшие: «Объявлена мобилизация! Все мужчины призывного возраста — под ружье!» Независимо от вероисповедания мужчины в возрасте от 21 до 45 лет обязаны были в пятидневный срок явиться в ближайший призывной пункт. Местным чиновникам было предписано поощрять воинский энтузиазм «барабанным боем и созданием радостного и бодрого настроения, дабы не оставлять места унынию и равнодушию»[75].

Но никаким барабанным боем и официально предписанной демонстрацией радости нельзя было преодолеть мрачные предчувствия, которые породило известие о всеобщей мобилизации среди арабских крестьян. Один шиитский священнослужитель в южноливанской деревне в своем дневнике от 3 августа 1914 года хорошо описал чувство тревоги и смятения, охватившее местное население:

Люди были глубоко обеспокоены и взбудоражены этой вестью. Они собирались небольшими группами в общественных местах, испуганные и ошеломленные, словно накануне надвигающегося Судного дня. Некоторые хотели бежать — но куда им было податься? Другие хотели избежать призыва любой ценой, но не видели, как это можно было бы сделать. Потом мы услышали, что Германия и Австрия вступили в войну со странами Антанты. Это только усилило страх перед развязыванием смертоносной войны, которая может охватить все земли[76].

Подобная реакция наблюдалась по всей Османской империи. В ответ на указ о мобилизации 3 августа в Алеппо закрылись все магазины. Как заметил один из местных жителей: «Весь город охватила сильнейшая тревога». В черноморском порту Трабзон, по сообщению американского консула, «местное население было, как громом, поражено декретом о всеобщей мобилизации». Хотя уклонение от призыва на военную службу каралось смертной казнью, многие молодые мужчины предпочитали рискнуть и податься в бега, вместо того чтобы, как они были уверены, обрекать себя на верную смерть, отправляясь служить в османскую армию[77].

В столице империи Стамбуле городские служащие, известные в народе как «бекчи-баба», громко зачитывали призывы к оружию в каждом квартале. В дневное время бекчи-баба доставляли в городские кварталы воду, а по ночам служили уличными сторожами. Кроме того, бекчи-баба поднимали тревогу, когда где-то начинался пожар, а теперь именно они выполняли роль глашатаев, созывавших мужчин на войну.

Ирфан Орга вспоминает, как они с отцом впервые услышали страшную новость о начале войны от бекчи-баба. Мобилизация, начавшаяся летом 1914 года, активизировалась после вступления Османской империи в военные действия, распространяясь на мужчин все более старшего возраста. Одним холодным ноябрьским днем Ирфан с отцом вышли на улицу и услышали крик глашатая. Бекчи-баба вышел из-за угла и остановился под уличным фонарем, «чтобы прокричать страшную новость»: «Все мужчины, рожденные между 1880 и 1885 годами, должны явиться на призывной пункт в ближайшие 48 часов. Те, кто этого не сделает, будут преследоваться по закону».

Один из присутствовавших мужчин спросил: «Что это значит, бекчи-баба?»

«Война! Война! Разве вы не знаете, что ваша страна вступила в войну?!» — прокричал тот в ответ[78].

В столичных призывных пунктах, наводненных толпами мужчин, царила полная неразбериха. Измученные служащие всеми силами пытались создать видимость порядка среди гражданских лиц, которые толпились как скот, голодные, потерявшие надежду и апатичные. Процедура оформления призывников растягивалась на несколько дней. После получения направления в военную часть мужчинам разрешалось вернуться домой, чтобы собрать вещи и попрощаться с семьей. Во всех районах города от дома к дому двигались шумные группы с оркестром, которые собирали молодых людей, отправлявшихся на войну. Когда новобранец выходил из дома, солдат протягивал ему османский флаг, в то время как вся группа прыгала и кричала, чтобы музыкой и криками заглушить женский плач. Но когда воинские подразделения покидали Стамбул, «оркестры играли невероятно грустную песню», вспоминает Орга, и все начинали петь:

О, воины, я вновь пускаюсь в путь

Как одинокий странник,

И моих печалей и слез

Не вынести даже камням[79].

Так, не оставив в стороне буквально ни одного дома, к началу военных действий в ноябре 1914 года османские власти сумели увеличить свою постоянную армию с 200 000 до почти 500 000 солдат и офицеров. За всю войну под ружье было поставлено порядка 2,8 млн османских мужчин — около 12 процентов от общей численности населения, составлявшей 23 млн человек, — хотя стоит отметить, что в любой отдельно взятый момент времени численность османской армии никогда не превышала 800 000 человек[80].

По сравнению с другими Центральными державами и странами Антанты это были ничтожные цифры. В 1914 году австрийская армия насчитывала 3,5 млн человек — и при этом испытывала хроническую нехватку личного состава. В ходе войны Германия мобилизовала около 13,2 млн человек, или 85 процентов мужского населения в возрасте от 17 до 50 лет. России удалось поставить под ружье от 14 до 15,5 млн мужчин; Франции — 8,4 млн, из них примерно 500 000 — из своих колониальных владений; а Великобритания призвала в армию и Королевский ВМФ более 5,4 млн мужчин — одну треть всего мужского населения работоспособного возраста. Неудивительно, что европейские державы не принимали Османскую империю в расчет как сильного игрока[81].

Быстрый рост вооруженных сил лег тяжким бременем на османскую казну. Экономические последствия всеобщей мобилизации были катастрофическими. Занятые в сельском хозяйстве, торговле и промышленности мужчины были вынуждены покинуть свои рабочие места и пойти в армию, что привело к резкому сокращению продуктивной рабочей силы и истощению государственных ресурсов, поскольку прежде платившие налоги работники стали солдатами, находящимися на содержании у правительства, которых нужно было обеспечить обмундированием, питанием и жильем. Закрытие проливов и угрозы военного времени на море привели к прекращению торгового судоходства. Транспорт с сотнями тысяч солдат и военных грузов заполонил автомобильные и железные дороги, что создало дополнительные препятствия для внутренней и международной торговли и вызвало дефицит продовольствия и потребительских товаров. Началась инфляция, и, когда встревоженные люди принялись запасаться продовольствием, над османскими городами нависла угроза голода.

Все эти потрясения в османской экономике привели к значительному сокращению производительности и, следовательно, доходов государства. По современным оценкам, они упали с $63,2 млн за последние шесть месяцев 1913 года до $50,2 млн за последние шесть месяцев 1914 года, то есть на 20 процентов. Поскольку расходы государства намного превосходили его доходы, османское правительство столкнулось с дефицитом бюджета, который, по прогнозам американской консульской службы, должен был превысить в 1914 году $100 млн — по сути, одним махом сведя на нет все преимущества от получения в мае 1914 года французского займа[82].

Доверие международного сообщества к османской экономике было низким еще до того, как страна встала на военные рельсы. Не успели османы объявить мобилизацию, как европейские банки принялись поспешно отзывать кредиты, выданные местным финансовым учреждениям. В торговых городах в арабских и турецких провинциях парижские банкиры потребовали немедленного погашения золотом выданных кредитов уже в первую неделю августа 1914 года. Внезапный дефицит драгоценных металлов вызвал панику в коммерческих кругах по всей империи. Вкладчики кинулись забирать свои сбережения из османских банков. В одном только Стамбуле в августе банки выплатили вкладчикам более $9 млн.

Чтобы предотвратить бегство капитала, 3 августа центральное правительство ввело мораторий на банковские операции сначала на один месяц, но затем продлевало его каждый квартал до конца войны. По условиям моратория заемщики были обязаны выплатить всего 25 процентов от своих долговых обязательств, а вкладчикам разрешалось снимать не более 5 процентов от суммы вклада каждый месяц. Эти меры ослабили давление на заемщиков, но полностью парализовали банковскую систему и экономику в целом. Отныне банки выдавали кредиты только правительству. По данным американских консульств, в коммерческих центрах, таких как Алеппо, Бейрут, Харпут, Измир и Стамбул, мораторий привел к закрытию «почти всех торговых и промышленных предприятий»[83].

За финансовой поддержкой османы обратились к своему могущественному союзнику — Германии. В обмен на начало османами военных действий Германия пообещала выделить 2 млн османских лир золотом и еще 3 млн, которые будут выплачены частями в течение восьми месяцев после официального вступления в войну. Эта финансовая помощь позволила османскому правительству восстановить свои резервы и напечатать бумажные деньги, обеспеченные золотом. По оценкам, в течение войны Германия также предоставила Османской империи военную технику, оружие и боеприпасы на общую сумму 29 млн османских лир[84].

Чтобы увеличить государственные доходы и оплатить расходы на войну, османское казначейство прибегло к чрезвычайным мерам военного времени. Девятого сентября Османская империя объявила экономическую независимость от европейских держав, в одностороннем порядке аннулировав их торговые привилегии — что было одной из военных целей, поставленных Портой. Этот шаг вызвал резкое осуждение в европейских столицах и одобрение населения империи. Люди украшали свои дома и магазины флагами и транспарантами, чтобы отпраздновать освобождение от оков западных держав. Отмена привилегий стала первой осязаемой выгодой, полученной османами от европейского конфликта, и день 9 сентября был объявлен государственным праздником. В Эдирне, Стамбуле и Кютахья толпы людей заполнили площади и улицы, устроив патриотические демонстрации.

Покончив с торговыми привилегиями, османы немедленно приняли закон, который уже с 1 октября 1914 года вводил налогообложение не только в отношении иностранных резидентов и компаний на территории Турции, но и тысяч османских граждан, имевших безналоговый статус как «протеже» западных держав. Эта мера обеспечила османской казне поток доходов в «несколько миллионов долларов»[85].

Реквизиция была еще одной чрезвычайной мерой, которая применялась как к османским подданным, так и к иностранцам. Закон обязывал правительство предлагать справедливую компенсацию за все имущество, изъятое государством, однако на практике оно установило фиксированные цены и вместо оплаты наличными выдавало расписки. Таким образом для собственников реквизиция была равносильна потере имущества. Османские подданные в принудительном порядке были обязаны отдавать своих лошадей, скот и зерно на нужды армии.

Представители властей врывались в магазины и реквизировали все продукты и товары, которые считали необходимыми для ведения войны. Зачастую реквизиция превращалась в вымогательство, поскольку владельцев магазинов обязывали поставлять товары, которых у них не было, и, следовательно, им приходилось покупать эти товары у государственных поставщиков по установленным ценам. Иностранный бизнес также понес значительные потери. В Сирии местный губернатор изъял у компании Singer швейные машины как «пожертвование» для местной фабрики по пошиву военной формы. В Адане и Багдаде губернаторы реквизировали у американской компании Standard Oil сотни канистр с керосином. По оценкам консульской службы США, за первые шесть месяцев мобилизации общая стоимость реквизированного османским правительством имущества превысила $50 млн[86].

Но османские граждане по-прежнему оставались главной мишенью для новых налоговых сборов. Хотя христиане и евреи подлежали военному призыву, им доверяли меньше, чем мусульманским солдатам, поэтому дали возможность получать освобождение от военной службы, заплатив огромную пошлину 43 османские лиры ($189,20). В апреле 1915 года правительство повысило эту пошлину до 50 лир ($220). Этот налог принес казне около $12 млн за девять месяцев, последовавших после мобилизации. Правительство также ввело новые пошлины на популярные, но не жизненно важные потребительские товары, такие как сахар, кофе, чай, сигареты и алкогольные напитки, и регулярно повышало их в течение всей войны. Сельскохозяйственная «десятина» была увеличена с 10 до 12,5 процента. Все ранее существовавшие налоги возросли на 70 процентов — для обеспечения военных нужд. Плюс ко всему власти вымогали у граждан и компаний «добровольные взносы» для разного рода патриотических организаций и обществ содействия армии[87].

Эти экстраординарные налоговые меры за короткое время принесли османской казне десятки миллионов долларов, необходимых для финансирования военных действий, однако нанесли непоправимый ущерб османской экономике в долгосрочной перспективе. Но в 1914 году османов волновало только их ближайшее будущее. Как и все воюющие стороны в начале конфликта, они ожидали быстрого финала. В случае победы они должны были получить необходимые средства для восстановления разрушенной экономики; в случае же поражения их неминуемо ожидало расчленение империи, поэтому все экономические проблемы стали бы головной болью новых оккупационных властей. Османы понимали, что им предстоит борьба не на жизнь, а на смерть, и они пошли ва-банк, поставив все на победу[88].

В начале августа 1914 года, когда османы объявили всеобщую мобилизацию, британцы и французы обратились за тем же к своим колониям. В ответ на призыв французов солдаты из Сенегала, Мадагаскара и Индокитая погрузились на корабли и отправились на Западный фронт. Однако самой большой по численности колониальной военной силой была французская Африканская армия. Первоначально ее части направили на Западный фронт, а затем перебросили и на борьбу с турками, и солдаты из колониальной Северной Африки оказались на передовой с обеих сторон.

Африканская армия состояла из алжирских, тунисских и марокканских полков. Мобилизация в колониях была особенно деликатным делом. Французам нужно было убедить мужское население Северной Африки в необходимости воевать со страной — Германией, — к которой они не испытывали никакой ненависти, и защищать империю, которая сделала их гражданами второго сорта у себя же на родине. Эта задача осложнялась тем, что немцы вели свою пропаганду, настраивая мусульман против французов, а османский султан объявил джихад.

Первые североафриканские колониальные полки были созданы в Алжире в начале XIX века. Легкая пехота «зуавов», названная так по имени берберского племени зуауа, поразила воображение всего мира своей красочной униформой, состоявшей из красных шаровар, синей куртки и красной фески. В середине XIX века в Европе и Америке по алжирской модели создавались элитные части зуавов из белых солдат, одетых в такую же экзотическую форму. Во время Гражданской войны в США обе стороны — и армия Конфедерации, и армия Союза — использовали подразделения зуавов. В течение XIX века французские призывники постепенно заменяли коренных алжирцев в полках зуавов, пока те не стали полностью европейскими. К началу ХХ века существовало пять полков зуавов в Алжире и один в Тунисе. Другими европейскими подразделениями в Африканской армии были кавалерийский корпус «Африканские егеря» и знаменитый французский Иностранный легион.

Арабские и берберские солдаты, которых не принимали в полки зуавов, зачислялись в «туземные» войска: алжирские и тунисские полки «стрелков», в народе известные как «туркос», а также полки легкой кавалерии «спаги». Рядовой состав этих воинских частей почти полностью состоял из местных жителей, однако офицерами были в основном французы. Алжирцы могли дослужиться только до звания лейтенанта и составлять не более половины от общей численности лейтенантского состава (хотя на практике алжирцы никогда не достигали такого паритета с французами). Кроме того, французы имели преимущество перед алжирскими военнослужащими того же ранга[89].

Несмотря на все эти особенности и налагаемые французами ограничения, арабские и берберские мужчины охотно шли служить в армию. Один алжирский ветеран объясняет это тем, что в стране со слаборазвитой экономикой, где у мужчин трудоспособного возраста было мало возможностей найти применение своим силам, армия предлагала стабильную работу и стабильный заработок. Мустафа Табти, выходец из арабского племени, жившего в провинции Оран, не имея никакого образования, записался в полк Алжирских стрелков в 1892 году, когда ему было всего 16 лет, движимый любопытством и желанием «поиграть с порохом». Отслужив первый срок, он вернулся к гражданской жизни и открыл маленькую бакалейную лавку, после чего 17 лет пытался заработать средства к существованию, совмещая розничную торговлю с занятием сельским хозяйством, пока в возрасте 37 лет не решил вернуться в армию, завербовавшись капралом во 2-й полк Алжирских стрелков. В начале 1910-х годов с ростом напряженности в Европе французы начали активную вербовку в Северной Африке, предлагая арабам и берберам заманчивое вознаграждение и привилегии. Помимо еды, крова и регулярной зарплаты армия давала человеку определенное положение в обществе, которым не могли похвастаться ни мелкие лавочники, ни издольщики[90].

До 1910-х годов Африканская армия формировалась на добровольной основе и состояла из европейского и коренного населения Алжира, Туниса и Марокко. Однако, столкнувшись с острой необходимостью наращивания вооруженных сил, в 1912 году правительство Франции ввело в Северной Африке всеобщую воинскую повинность. Многие в Париже и Алжире выступили против этой меры, опасаясь, что коренное население Алжира либо восстанет, либо, что еще хуже, потребует равных гражданских прав с французами как плату за службу в армии. Но военные сумели преодолеть возражения колониального лобби, установив особый порядок призыва на военную службу. Указом от 3 февраля 1912 года количество призывников ограничивалось: 2400 человек выбирали с помощью жеребьевки. Чтобы обеспечить поддержку мусульманской знати, французы предусмотрели так называемое «право на замену», которое позволяло состоятельным алжирцам за установленную плату освободить своих сыновей от военной службы. Это вызвало еще больше протестов среди менее обеспеченных алжирцев, которые воспротивились введению всеобщей воинской обязанности. «Мы скорее умрем, чем позволим отобрать наших детей!» — заявляли алжирские семьи. Но, несмотря на все народные протесты, с 1912 года в стране начали проводиться ежегодные призывные жеребьевки. Накануне войны, в 1914 году, на службе у французов состояло 28 000 алжирских солдат, из них 3900 призванных на срочную службу[91].

Третьего августа 1914 года новость об объявлении Германией войны Франции достигла Алжира. Французы в порыве патриотизма наводнили улицы столицы колонии. Они пели «Марсельезу» и «Походную песню» (еще одну известную песню эпохи Великой французской революции) с ее торжественным припевом:

Республика зовет нас!

Давайте же победим или погибнем!

Для Республики француз должен жить,

За Республику должен умереть!

Алжирские французы изменили последние строки в припеве, чтобы пробудить такую же готовность к самопожертвованию и у коренных алжирцев: «За Республику готов умереть француз, за Республику готов умереть араб!» Вспоминая о том времени, Мессали Хадж, уроженец Тлесмена, отмечал, что «эти патриотические мелодии затронули глубинные струны души алжирских арабов»[92].

Германия выпустила первые снаряды по Франции, когда крейсеры «Гёбен» и «Бреслау» атаковали прибрежные города Филиппвиль и Бон. В ранний предрассветный час «Бреслау», вывесив британский флаг, обстрелял из своих орудий Бон. Выпущенные им 140 снарядов поразили портовые сооружения, железнодорожную станцию, некоторые из главных улиц города и стоявший в гавани пароход. Погиб один человек по имени Андре Гальон, который стал первым французом, павшим в Первой мировой войне. Через час в прибрежных водах Филиппвиля появился тяжелый крейсер «Гёбен» под российским флагом, который выпустил по городу 20 снарядов, разрушив железнодорожную станцию, казармы и газовый завод и убив 16 человек. Затем оба корабля поспешно отошли от побережья Северной Африки и направились в османские воды, преследуемые британским и французским флотом (как вы уже знаете, впоследствии эти корабли сыграли ключевую роль в вовлечении Османской империи в европейскую войну). Французы не дали для этого нападения никакого повода, поэтому принято считать, что таким образом немцы хотели воспрепятствовать переброске войск из Северной Африки во Францию и подорвать доверие алжирцев к могуществу французов.

Эти атаки вызвали всплеск всеобщего негодования, пробудив у европейцев и коренных алжирцев желание отомстить немцам. Но начало войны совпало со священным месяцем Рамадан, поэтому в полную силу вербовка коренного мусульманского населения началась только ближе к концу августа, когда закончился обязательный пост. Вербовочные отряды, состоявшие из французских и арабских солдат, ходили по городам и деревням Алжира в рыночные дни. Они маршировали по улицам под бой барабанов и пронзительные звуки гайты (духовой инструмент, похожий на кавказскую зурну). Ритмичная музыка и яркие мундиры привлекали толпы любопытных, но офицеров-вербовщиков интересовали в первую очередь безработные и крестьяне. «Когда вокруг собралось достаточно много народа, фельдфебель махнул рукой, и музыка стихла, — вспоминал Мессали Хадж. — Затем вперед вышел сержант-араб и очень красноречиво описал все выгоды службы в армии. Его предложение было крайне заманчивым для молодых людей, особенно для тех, у кого были пустые животы». Многие родители безуспешно пытались удержать своих сыновей от опрометчивого шага, опасаясь, что могут потерять их в войне на чужбине.

Худшие опасения североафриканских родителей сбылись уже через несколько недель. Почти сразу же в начале войны Африканская армия понесла тяжелые потери. Капрал Мустафа Табти, вернувшийся в армию в 1913 году, был в числе первых отправлен сражаться во Францию. Вскоре после событий сентября 1914 года он сочинил стихотворение, в котором запечатлел то, что ему пришлось пережить. Это стихотворение было записано на бумаге алжирским армейским переводчиком, когда Табти лечился в госпитале от полученных ранений, и стало очень популярно среди североафриканских солдат на Западном фронте. Так Табти стал одним из первых поэтов Первой мировой[93].

Полк Алжирских стрелков, где служил Табти, был переправлен из порта Оран в западной части Алжира во французский городок Сет и дальше продолжил свой путь к месту сражений по железной дороге. Табти описывает, с какой бравадой молодые алжирцы предвкушали предстоящую схватку с врагом:

«Мужчины, — говорили мы себе, — забудем страх!

Покажем нашу отвагу!

В этом — наше счастье!

Мы, арабы, сделаны из доблести и пороха!»

Североафриканские войска были направлены на Бельгийский фронт, где впервые вступили в бой при Шарлеруа 21 августа. Никто из алжирцев не был готов к столь ожесточенному сражению, которое их ожидало.

Послушайте мою историю, друзья: бой у Шарлеруа

Стал для нас страшным днем, братья мои!

Нас поливали градом снарядов и проливным дождем пуль

С дневной до вечерней молитвы…

Каждый новый день сражений увеличивал количество жертв с обеих сторон. «Вокруг лежали горы мертвых тел, — вспоминал Табти. — Мусульман хоронили в общих могилах с неверными».

Огнем рвущихся снарядов была объята земля и камни, братья мои!

Мы гибли от пуль, свистевших со всех сторон.

Не давая нам передышки, они преследовали нас

Шесть дней, братья мои!

Они настигали нас стремительным потоком!

В Бельгии они не знали жалости к нам, друзья.

Прежде чем отступить, французские и североафриканские войска сумели нанести немцам значительные потери. «Мы тоже дали им ожесточенный отпор, — хвалился Табти. — Куда бы вы ни ступили, вы бы наткнулись на могилы, заполненные ими [немцами]». Но воспоминание о гибели тысяч североафриканских соотечественников — «от Орана и Туниса до Марокко и Сахары» — тяжелым грузом лежало на сердце поэта.

Я видел смерть стольких молодых солдат,

Что мое сердце разбилось на части.

Братья мои! Эти мертвые герои навечно

Остались на поле боя.

Никто не прочитал над ними слова молитвы!

Они остались лежать на съедение диким зверям и стервятникам.

В их память я пою эту грустную песнь, братья мои!

Даже тем, кто сделан из камня, не сдержать своих слез.

Битва при Шарлеруа оказалась бесполезной бойней, выкосившей ряды регулярной французской армии и североафриканских полков. За один только день боевых действий батальоны из 1200 пехотинцев сократились до менее чем 500 человек — потери среди «туркос» составили почти 60 процентов убитыми и ранеными. Выбывшие из строя опытные солдаты заменялись неподготовленными новобранцами, которые под интенсивным обстрелом впадали в панику, тем самым увеличивая процент потерь. Когда французы отступили от Шарлеруа, чтобы перегруппироваться для обороны Парижа, североафриканские части были переброшены на Марну, где они сыграли ключевую роль в сдерживании наступления немецких войск — хотя и на этот раз ценой страшных потерь. В общей сложности только за период с августа по декабрь 1914 года погибло 6500 североафриканских солдат и несколько тысяч получили ранения[94].

Весть об огромных потерях на Западном фронте неизбежно докатилась до Северной Африки. Начали распространяться слухи о том, что североафриканских солдат используют как пушечное мясо, бросая их в самые тяжелые сражения, чтобы сохранить жизнь французских солдат. В сентябре — октябре 1914 года в сельских районах Алжира начали вспыхивать стихийные протесты против вербовки и призыва в армию. Семьи отказывались отдавать своих сыновей на срочную службу, а группы местных жителей стали нападать на отряды вербовщиков, отбивая у них добровольцев, прежде чем те дойдут до казарм.

Эти бунты послужили для французов наглядным предостережением, к чему может привести полномасштабное религиозное восстание, вдохновленное объявленным османами джихадом. Столкнувшись с общенациональными протестами, власти вынуждены были вернуть 1600 солдат из Европы в Алжир, чтобы восстановить порядок. Несколько французских солдат были схвачены и убиты бунтовщиками, прежде чем армия сумела взять ситуацию под контроль и возобновить вербовку свежих сил для Западного фронта. Но, несмотря на все сопротивление местных жителей, мобилизация шла довольно успешно. В общей сложности за всю войну во французской армии на Западном и Средиземноморском фронтах воевало более 300 000 североафриканцев — около 180 000 алжирцев, 80 000 тунисцев и 40 000 марокканцев[95].

Обратились к своим колониальным владениям с призывом оказать им помощь в войне и британцы. Когда 4 августа 1914 года Англия объявила войну Германии, три ее доминиона — Австралия, Канада и Новая Зеландия — откликнулись на ее призыв в тот же день. Там была объявлена мобилизация под лозунгом защиты Британии от европейских врагов. Большинство канадцев действительно оказались на Западном фронте (за исключением небольшого числа служивших на речных судах во время Месопотамской кампании и в медицинских подразделениях в Салониках). Но большинство добровольцев из Австралии и Новой Зеландии попали на войну с Османской империей. Вместе с турками, арабами и выходцами из Северной Африки эти мобилизованные со всего мира солдаты превратили европейский конфликт в мировую войну.

Находясь на другом конце света от театра военных действий, жители Австралии и Новой Зеландии отреагировали на начало войны в Европе с ничуть не меньшим чувством долга, чем сами британцы. В Австралии лидер оппозиционной Лейбористской партии Эндрю Фишер выразил общенациональный настрой, заявив, что его страна будет поддерживать Британию «до последнего человека и последнего шиллинга». В начале августа 1914 года Содружество Австралии объявило мобилизацию в Австралийские имперские силы, а Новая Зеландия — в свой Новозеландский экспедиционный корпус. Их объединенные силы стали известны как Австралийский и Новозеландский армейский корпус — сокращенно АНЗАК.

Австралия и Новая Зеландия ранее уже направляли свои контингенты на поддержку Великобритании в Англо-бурской войне (1899–1902). Но этот опыт никоим образом не подготовил жителей этих стран к тому, с чем им пришлось столкнуться в Первой мировой. Из 16 000 австралийцев, направленных в Южную Африку, в боях погиб всего 251 человек, а 267 умерли от болезней. У Новой Зеландии были аналогичные показатели потерь: из 6500 отправленных в Африку солдат 70 были убиты в сражениях, 23 погибли в результате несчастных случаев и 133 умерли от болезней. Движимые недавними воспоминаниями об Англо-бурской войне, австралийцы и новозеландцы кинулись записываться добровольцами в армию, мечтая о заморских путешествиях и приключениях и не сомневаясь в том, что вскоре все они вернутся домой, увенчанные воинской славой[96].

Австралийские и новозеландские войска состояли не только из пехоты, но и из кавалерии. Большинство добровольцев в кавалерийских полках были уроженцами сельской местности и приходили на службу с собственными лошадьми — по оценкам, в Первой мировой войне участвовало в общей сложности более 16 млн лошадей. Если животное проходило проверку, добровольцу выплачивали за него £30. После этого лошадь становилась собственностью армии, на ней ставили государственное клеймо, а на копыте выжигали номер. Военная лошадь должна была соответствовать строгим критериям: быть мерином или кобылой в возрасте от четырех до семи лет, ростом не выше 15,2 ладони (1,57 метра), иметь хорошо развитую мускулатуру, спокойный нрав и высокую выносливость и не бояться выстрелов. Австралийская порода «уэлер» полностью отвечала этим требованиям[97].

Новозеландский экспедиционный корпус собрал добровольцев со всех уголков страны и из всех слоев общества. Там были фермеры и механики, пастухи и лесорубы, клерки и учителя, биржевики и банкиры. Одни записывались в армию вслед за друзьями. Другие воображали себе войну как увлекательное приключение. Третьи были движимы чувством патриотизма по отношению к Британской империи. Но даже через шесть недель военной подготовки никто из них не имел ни малейшего представления о том, с чем им предстоит столкнуться. Молодой адвокат из Окленда по имени Тревор Холмден вспоминал, как шел с товарищами маршем из тренировочного лагеря в Уан-Три-Хилл в порт, где их ожидали транспортные корабли:

Все жители Окленда вышли посмотреть на наш марш, и, хотя большинство из них, вероятно, были рады тому, что избавились от всех местных хулиганов и бандитов, сами мы считали себя героями и держались подобающим образом. Лично я испытывал огромную радость и гордость, и со стороны наше шествие, с развевающимися флагами и играющим бравурную музыку оркестром, выглядело весьма впечатляюще и воинственно. Мы покинули такой родной и знакомый нам мир через железные ворота на набережной Королевы и погрузились на корабли, которые должны были отвезти нас Бог знает куда[98].

Учитывая небольшую численность населения, Австралия и Новая Зеландия могли направить на помощь Великобритании довольно ограниченный контингент. В 1914 году в Австралии проживало около 5 млн человек, а в Новой Зеландии всего 1 млн. На военную службу брали только австралийских мужчин в возрасте от 18 до 35 лет и новозеландских мужчин в возрасте от 21 года до 40 лет ростом не ниже 5 футов 6 дюймов (примерно 167 см) с хорошим здоровьем. К концу августа Австралия мобилизовала 19 500 солдат (17 400 в пехоту и 2100 в кавалерию) под командованием почти 900 офицеров. За то же время Новая Зеландия мобилизовала примерно 8600 солдат с 3800 лошадьми в свой Новозеландский экспедиционный корпус плюс еще 1400 человек в отдельную армию, которая была направлена на захват островов Германского Самоа[99].

Отплытие транспортных судов было задержано из-за сообщений о присутствии немецких военных кораблей в южной части Тихого океана. И хотя добровольцы завершили военную подготовку в конце сентября, 10 транспортников вышли из Веллингтона только 16 октября в сопровождении одного японского и двух небольших британских военных кораблей. Тревор Холмден оказался на судне «Ваймана» вместе с 1500 другими солдатами и 600 лошадьми, «упакованными как сардины в банку». Они направились в Австралию, где объединились с Австралийскими имперскими силами, и 1 ноября отплыли из порта Хобарт на юго-западном побережье Австралии. Их пункт назначения по-прежнему был никому не известен. Уже после того, как конвой АНЗАКа двинулся в путь, 2 ноября Османская империя официально вступила в Первую мировую войну. И вместо того, чтобы плыть на Британские острова или в Европу, австралийские и новозеландские армии высадились на побережье Египта, чтобы сражаться на Ближневосточном фронте.

Обратившись с призывом о военной помощи к колониям, британцы и французы были вынуждены испытать на прочность лояльность своих мусульманских подданных. Алжирцы давно были недовольны своим положением в родной стране и отсутствием гражданских прав у коренных жителей — арабов и берберов. В Индии мусульмане также все активнее поднимали голову и все чаще декларировали свою верность османскому султану как халифу, то есть главе мусульманского мира. А в Египте три десятилетия британского владычества привели к формированию мощного националистического движения, которое уже не раз предпринимало безуспешные попытки добиться независимости. Отсюда возникали вполне обоснованные опасения, что колониальная политика так сильно настроила мусульман Индии и Северной Африки против своих имперских правителей, что они могут примкнуть к врагам Британии и Франции в надежде получить независимость в случае победы Германии[100].

Находясь на перекрестке дорог Британской империи, Египет играл в ходе войны важнейшую роль. Суэцкий канал служил жизненно важной артерией, связывавшей Британию с Индией, Австралией и Новой Зеландией. Египетские военные базы использовались как учебные лагеря для войск империи, а также как плацдарм для операций на Ближнем Востоке. И если бы египетские националисты решили воспользоваться войной в Европе или же благочестивые мусульмане откликнулись на объявление джихада и подняли восстание, последствия этого для Великобритании были бы поистине катастрофическими.

Когда в августе 1914 года в Европе вспыхнула война, все правительство Египта находилось в летних отпусках. Хедив Аббас II Хильми отправился на отдых в Стамбул, а законодательное собрание было распущено на каникулы. Таким образом, премьер-министр Хусейн Рушди-паша был вынужден принимать решения в ходе быстроразвивающегося кризиса в одиночку, без согласования с главой государства. Пятого августа британцы вынудили Рушди-пашу подписать документ, который, по сути, обязывал Египет объявить войну врагам британской короны. Но вместо того, чтобы обеспечить поддержку британцам, этот указ только усилил враждебность к ним со стороны египетского народа. «Глубоко укорененное недоверие, присущее всем слоям населения по отношению к оккупационным властям, переросло в чувство сильнейшей, хотя и молчаливой, ненависти, — вспоминал один из британских офицеров, служивших в Египте. — В результате вынужденного и ненавистного союза с Великобританией Египет оказался втянут в войну, причины и цели которой были совершенно чужды его народу»[101].

С августа по октябрь британские цензоры ограждали египетское общество от плохих новостей с фронта. Новости из Стамбула также подлежали строгой цензуре — до тех пор, пока 2 ноября османы не вступили в войну. Парадокс заключался в том, что Египет, хотя и был оккупирован британцами и находился под их фактическим правлением с 1882 года, юридически оставался частью Османской империи, в которую он входил начиная с 1517 года. Хедив был османским наместником, который назначался османским султаном и платил ежегодную дань в османскую казну. Как союзница Германии, Османская империя стала врагом Британской короны. Таким образом, Египет оказался в противоречивом положении: с одной стороны, он был вассальным государством Османской империи, но, с другой, в соответствии с указом от 5 августа, был обязан вступить в войну против османов на стороне Британии. В ничуть не менее сложном положении находилась и Великобритания. Вступление османов в войну означало, что она оккупировала вражескую территорию и 13 млн жителей Египта были ее врагами.

В тот же день, когда османы официально вступили в войну, британцы ввели в Египте военное положение. Несмотря на отсутствие реакции со стороны широкой общественности, у британских властей по-прежнему оставались серьезные сомнения в лояльности египтян. Чтобы не привлекать египетских солдат к боевым действиям, где религиозные узы почти наверняка перевесят лояльность колониальной власти, британцы решили полностью освободить население страны от участия в войне. Шестого ноября командующий британскими силами в Египте генерал сэр Джон Максвелл сделал следующее заявление: «Отдавая дань уважению и почитанию, с которым магометане Египта относятся к султану, Великобритания берет на себя все бремя ответственности за ведение настоящей войны, не взывая к помощи египетского народа»[102].

По словам известного египетского политического деятеля Ахмеда Шафика, это заявление Максвелла «успокоило египетское общество», которое после 30 лет оккупации меньше всего доверяло намерениям британцев. Пообещав избавить египетский народ от участия в войне, британцы в то же время ввели строгие ограничения, чтобы исключить любое препятствование своим действиям в Египте и оказание помощи османам. Кроме того, вскоре британцы поняли, что не в состоянии выполнить свое обещание и справиться без помощи египтян. Когда пришло время, египетские солдаты были направлены оборонять Суэцкий канал, а рабочие мобилизованы в трудовые отряды на Западный и Ближневосточный фронты Первой мировой войны[103].

Хотя британцы сумели сохранить общественный порядок, им еще предстояло разрешить юридические противоречия, связанные с их положением в Египте. Поэтому 18 декабря Великобритания в одностороннем порядке объявила о переходе Египта под британский протекторат, положив конец 397-летнему периоду османского правления. На следующий день британцы сместили правящего хедива, который слишком явно симпатизировал османам, и поставили у власти старшего принца правящей семьи Хусейна Камиля. А поскольку теперь Египет перестал быть вассальным государством, британцы дали новому правителю титул «султан» — что было весьма лестным «повышением», так как ставило правителя Египта на один уровень с султаном в Константинополе. С новым лояльным правителем, обязанным им своим положением, британцы могли сосредоточиться на защите Египта, и, в частности Суэцкого, канала от нападения османов. И хотя значительная часть британского контингента была отправлена на Западный фронт, вскоре на помощь прибыло подкрепление из Австралии, Новой Зеландии и Индии.

Индия находилась под прямым управлением Великобритании с 1858 года и была важнейшей частью империи. Во главе созданной британцами системы стоял вице-король, который управлял 175 княжествами, принесшими клятву верности короне. Имея собственный государственный аппарат и армию, Индия оказалась государством в государстве в составе Британской империи. Четверть из 255 млн ее жителей — более 65 млн человек — были мусульманами. Немецкая разведка считала недовольных индийских мусульман ахиллесовой пятой Британской империи и надеялась использовать османский призыв к джихаду, чтобы спровоцировать восстание, которое приведет к дестабилизации в Индии и ускорит поражение Великобритании на Западном фронте[104].

Таким образом, в начале войны перед Великобританией в Южной Азии стояли две ключевые задачи: мобилизовать как можно больше индийских солдат и сохранить лояльность индийских мусульман, не позволив им поддаться пропаганде со стороны османов и немцев. Чтобы достичь этих целей, 4 августа 1914 года британский «король-император» Георг V обратился с воззванием «К правителям и народу Индии». Он объяснил причины, по которым Великобритания объявила войну Германии, и призвал Индию поддержать британцев в этой войне. К великому облегчению британского правительства, индийская правящая элита откликнулась на призыв короля пламенными заверениями в своей лояльности. «Верность индийских мусульман королю-императору, — заявил Ага-хан III, лидер индийской общины исмаилитов, — так непоколебима, что устоит против любых попыток германской дипломатии на Ближнем Востоке или в других местах породить фальшивые панисламистские настроения в пользу „бронированного кулака“, сделанного в Германии». Мусульманские правители княжеств по всей Индии подтвердили эту позицию в своих публичных заявлениях[105].

Вступление Османской империи в войну в ноябре 1914 года и объявление султаном джихада грозило обернуться восстанием в индийских землях. Часть местного населения была лояльна султану-халифу, часть — английскому королю. Чтобы заручиться поддержкой индийских мусульман, Георг V заверил, что Великобритания и ее союзники сделают все возможное для того, чтобы защитить от военных действий Мекку и Медину, порт Джидда на Красном море, а также священные города Месопотамии. Это помогло британцам сохранить поддержку индийских мусульман. Однако, как и в случае с египтянами, сдержать обещание оказалось непросто: в скором времени стало ясно, что Хиджаз — территория, где находятся Мекка, Медина и Джидда, — едва ли окажется не затронут войной.

После обещания короля защитить святыни ислама индийская мусульманская знать рассыпалась в заверениях верности британцам. Навабы Бхопала, Ранпура, Муршидабада и Дакки вместе с низамом Хайдарабада заявили, что османский султан ввел мусульман в заблуждение «ложным» призывом к джихаду и что индийские мусульмане обязаны поддержать Великобританию. Ага-хан III пошел еще дальше, отказавшись признавать османские притязания на халифат: «Отныне, когда Турция позволила себе стать орудием в руках Германии, она не только погубила себя, но и лишила себя положения опекуна исламского мира, и зло поглотит ее»[106].

В ноябре 1914 года совет Всеиндийской мусульманской лиги принял резолюцию, в которой подтвердил, что «участие Турции в настоящей войне» не влияет на «верность и преданность» индийских мусульман Британской империи. Совет заявил о своей уверенности в том, что «ни один мусульманин в Индии ни на волосок не отступит от своего долга перед сувереном», британским монархом. Аналогичные резолюции были приняты на массовых собраниях мусульманской аристократии, состоявшихся в ноябре 1914 года по всей Индии[107].

Заручившись лояльностью мусульман, британцы приступили к военной мобилизации. В ответ на призыв Георга V Индия обеспечила Британию бо́льшим количеством добровольцев, чем все остальные колонии и доминионы вместе взятые. За период с конца 1914 года до конца 1919 года почти 950 000 индийцев записались добровольцами в армию и еще 450 000 служили в нестроевых частях — в общей сложности 1,4 млн индийских мужчин участвовали в войне на стороне Британии в качестве солдат, медработников, рабочих и другого вспомогательного персонала. Индийская армия воевала на всех фронтах этой войны — более 130 000 человек на одном только Западном фронте, но больше всего индийских солдат — почти 80 процентов — оказались на Ближнем Востоке: на Галлиполийском полуострове (9400 человек), в Адене и Персидском заливе (50 000), Египте (116 000) и прежде всего в Месопотамии (около 590 000)[108].

Следуя примеру Британской Индии, где мусульманские правители так красноречиво высказались против объявленного османами джихада, французы обратились к своей мусульманской знати, чтобы та опровергла факт вступления османами в войну по религиозным мотивам. Французы привлекли на свою сторону бея Туниса и султана Марокко, которые призвали своих солдат храбро сражаться за Францию, а свой народ — подчиняться и помогать колониальным властям. Маликитские и ханафитские муфтии Алжира открыто поддержали позицию мусульман в Индии, на Кавказе и в Египте, отказавшихся признавать правомерность османского призыва к джихаду. Другие религиозные лидеры — руководители религиозных братств, судьи и прочие влиятельные деятели — заявили о своей верности державам Антанты, осудили Германию и ее младотурецких протеже и отказались признавать притязания османского султана на халифат (власть над всеми мусульманами), а также его право объявлять джихад от имени всей уммы. Колониальные власти опубликовали десятки таких деклараций на арабском языке с переводом, тщательно отредактированным французскими учеными. Пропагандистская война за и против джихада велась не столько самими мусульманами, сколько европейскими востоковедами из Британии, Франции и Германии[109].

Немцам удалось добиться кое-каких успехов в своей попытке поднять мусульман на священную войну против Великобритании и Франции. Они сделали ставку на вербовку исламских активистов, таких как шейх Салих аль-Шариф. Уроженец Туниса, он был исламским богословом и сейидом (потомком пророка Мухаммеда). В 1900 году Салих аль-Шариф покинул родину в знак протеста против французского господства. Этот тунисский активист привлек внимание младотурок еще в 1911 году во время ливийской войны, когда он служил под началом Энвера. По имеющимся сведениям, именно Салих аль-Шариф объявил джихад против Италии, придав войне религиозный смысл. Энвер, впечатленный способностью ислама мобилизовывать своих последователей, чтобы дать отпор «неверным», завербовал аль-Шарифа в свою разведывательную организацию «Тешкилят-и Махсуса»[110].

В 1914 году Салих аль-Шариф перебрался в Берлин, где поступил на службу в новое разведывательное и пропагандистское подразделение при Министерстве иностранных дел Германии — Бюро информации по Востоку (Nachrichtenstelle für den Orient) барона фон Оппенгейма. Тунисский активист много посещал Западный фронт, где занимался пропагандой среди воевавших за Британию и Францию мусульманских солдат. Он подготовил ряд брошюр на арабском и берберском языках, которые — вместе с листовками с известием об объявлении джихада — разбрасывались за линией фронта над траншеями с солдатами из Северной Африки. Некоторые солдаты откликнулись на это воззвание к религиозным чувствам и дезертировали[111].

Поскольку немцы начали брать в плен все больше мусульман (к концу 1914 года их насчитывалось около 800), пришлось создать для них специальный «Лагерь полумесяца» в Вюнсдорфе недалеко от Берлина. Немецкое командование лагеря говорило с пленными по-арабски; еда полностью соответствовала нормам ислама. В лагере даже была богато украшенная мечеть, построенная на деньги самого Вильгельма II, чтобы дать мусульманским военнопленным возможность удовлетворять свои духовные потребности — а также показать добрые намерения кайзера в отношении исламского мира.

В Вюнсдорфе недалеко от Берлина немцы создали специальный лагерь для мусульманских военнопленных, где велась активная вербовка добровольцев для османской армии. Многие военнопленные впоследствии воевали под османским флагом на ближневосточных фронтах. На снимке запечатлена группа североафриканских солдат, захваченных в плен на французском фронте, которые стоят в строю перед одним из своих офицеров в лагере.

Пожилой крестьянин из Марракеша по имени Ахмед бин Хусейн был одним из восьми марокканских солдат, которые сдались в плен немцам на бельгийском фронте. По его словам, как только немцы узнали о том, что они мусульмане, «они проявили к нам должное уважение… Каждый старался похлопать нас по плечу, нас накормили и напоили». Его отправили в специальный лагерь для мусульманских военнопленных — вероятнее всего, это был «Лагерь полумесяца». «Что касается еды, то нам оказали любезность. Свинину нам не давали. Нас кормили хорошим мясом, пловом, нутом и т. п. Каждому выдали по три одеяла, нижнее белье и новую пару обуви. Раз в три дня нас водили в баню и стригли волосы». Условия в лагере были гораздо лучше тех, в которых ему приходилось жить во французской армии и на фронте[112].

Лагерь регулярно посещали мусульманские активисты, которые вели пропаганду джихада среди пленных. Уже упомянутый тунисский активист Салих аль-Шариф был в лагере частым гостем и редактировал газету для заключенных, выходившую на арабском языке, с соответствующим названием «Аль-Джихад». Также в лагерь приезжали и другие известные личности и богословы из Северной Африки, чтобы встретиться с заключенными и попытаться переманить их на сторону Центральных держав. Эти гости объясняли пленным, почему сражение на стороне держав Антанты было отступлением от веры и почему присоединение к объявленной османами священной войне против врагов ислама (Великобритании и Франции) было их религиозным долгом[113].

Сотни военнопленных записались добровольцами в османскую армию, включая марокканского крестьянина Ахмеда бин Хусейна. Однажды, примерно спустя полгода после того, как Хусейн и его товарищи оказались в плену, в лагерь прибыл немецкий офицер в сопровождении османского офицера по имени Хикмет Эфенди. «Кто хочет поехать в Стамбул, — сказали они, — поднимите руку». Двенадцать марокканских и алжирских солдат немедленно вызвались добровольцами. «Другие испугались», — пояснял Ахмед бин Хусейн. Им выдали гражданскую одежду и паспорта и отправили в Стамбул, где они вступили в османскую армию.

Сложно сказать, сколько пленных мусульман записалось в османскую армию из религиозных убеждений, а сколько — чтобы выбраться из лагеря для военнопленных. Но, каковы бы ни были их мотивы, из Германии в Стамбул тек постоянный поток индийских и североафриканских солдат, направлявшихся воевать за султана. Мобилизованные во второй раз как мусульмане, а не как колониальные солдаты, они снова оказывались на фронтах Первой мировой войны, стремительно охватывавшей Ближний Восток[114].

К тому моменту, когда Османская империя официально вступила в войну, все вооруженные силы, которым предстояло воевать на Ближнем Востоке, уже были мобилизованы и в спешном порядке стягивались к ее границам. Солдаты из Северной Африки уже сражались и тысячами погибали на Западном фронте, а некоторые из них, оказавшись в немецких лагерях для военнопленных, переходили на сторону османов и отправлялись в Стамбул. Кавалерийские и пехотные части АНЗАКа пересекали Индийский океан, направляясь к побережью Египта. Часть индийских экспедиционных сил тайно двигалась через Персидский залив в сторону Месопотамии, тогда как другая часть плыла мимо османского Йемена также в Египет. Османские войска были сосредоточены в Восточной Анатолии и Сирии и готовились атаковать позиции русских на Кавказе и британские силы в Египте. Европейская война пришла на Ближний Восток.

4. Открыть огонь!

Басра, Аден, Египет и восточное Средиземноморье

Османская империя была рождена в войнах и веками расширяла территорию с помощью завоеваний. Но только в ноябре 1914 года, с вступлением в Первую мировую, османы впервые столкнулись с угрозой военных действий на всех своих рубежах сразу. Их граница, протянувшаяся по морю и суше на 12 070 км от Средиземного и Черного морей до Персидского залива и Красного моря, имела множество уязвимых мест.

Не успели османы объявить о начале военных действий, как разные части их обширной империи немедленно подверглись атакам со стороны сил Антанты. Военный флот союзников произвел первые залпы еще до официального объявления войны. Первого ноября 1914 года британские корабли в Красном море обстреляли небольшой форт (с гарнизоном 100 солдат) в заливе Акаба. А два дня спустя британские и французские корабли подвергли интенсивному обстрелу внешние оборонительные сооружения Дарданелл. Он длился всего 20 минут, но в результате был взорван склад с боеприпасами, что привело к разрушению форта Седдюльбахир и вывело из строя его орудия. Османы не смогли ответить на эти атаки, тем самым наглядно продемонстрировав уязвимость своего побережья и превосходство Антанты на море[115].

Государства Антанты считали Османскую империю самым слабым звеном в союзе Центральных держав — игроком, которого проще всего вывести из игры. Поскольку военные действия на Западном и русско-германском фронтах скоро зашли в тупик, они сосредоточили свое внимание на Османском фронте, который, казалось, обещал быструю победу. Державы Антанты были уверены, что османы быстро сломаются под их совместным натиском. Поэтому, как только Османская империя официально объявила о вступлении в войну, Россия и Британия направили свои войска, чтобы оккупировать плохо защищенные территории на ее периферии.

Россия была первой, кто атаковал османов на суше. Сразу после того, как 29 октября «Гёбен» и «Бреслау» обстреляли их черноморские порты и корабли, русские приняли решение отправить войска через кавказскую границу в Восточную Анатолию. Поскольку, по данным разведки, в районе Эрзурума находилось всего от 70 000 до 80 000 османских солдат, русские сочли, что османы не представляют угрозы для позиций России на Кавказе. Поэтому они решили ограничиться созданием вдоль границы буферной зоны, а основные силы бросить на Германию и Австрию.

Русские войска под командованием генерала Георгия Берхмана вторглись на территорию Османской империи 2 ноября 1914 года. В течение следующих трех дней они продвигались вперед, не встречая особого сопротивления и к 5 ноября захватили обширный клинообразный участок, уходящий примерно на 25 км вглубь османской территории. Выполнив задание, Берхман приказал своим войскам закрепиться на высотах вдоль долины Пасин, всего в 80 км от Эрзурума.

Вероятно, опьяненный той легкостью, с которой ему удалось захватить османскую территорию, Берхман решил проявить инициативу и, не посоветовавшись с главным штабом, продолжить свои завоевания в провинции Эрзурум. Он приказал своим частям захватить деревню Кёпрюкёй, которая находилась на полпути между российской границей и Эрзурумом и имела важное стратегическое значение, связывая два берега реки Аракс.

Берхман не знал, что османское верховное командование наблюдало за его продвижением с растущим беспокойством. Четвертого ноября военный министр Энвер-паша отправил Хасану Иззет-паше, командующему османской армией в Эрзуруме, телеграмму, приказав контратаковать вторгшихся русских. Иззет-паша хотя и был обеспокоен недоукомплектованностью своей Третьей армии, но знал, что решения начальства лучше не ставить под сомнение, поэтому направил против русских большой отряд. Они встретились на берегу реки Аракс вечером 6 ноября, и эта схватка стала первой битвой османов в Великой войне[116].

Капрал Али Риза Ети был санитаром в одном из подразделений, отправленных сражаться с русскими в Кёпрюкёй. Выходец из деревни близ города Эрзинджан в восточной Турции, Али был образованным человеком. Когда его призвали на военную службу, ему было 27 лет, он был женат и имел сына. Али было ради чего жить, но он был готов отдать свою жизнь в войне с русскими. Его отец, ветеран русско-турецкой войны 1877–1878 годов, глубоко переживал поражение Османской империи. И в 1914 году Али отправился на войну, чтобы свести старые счеты[117].

Подразделение Али вступило в бой на рассвете 7 ноября. Солдаты медленно продвигались по дорогам, превратившимся в скользкое месиво из-за холодных осенних дождей. Когда они приблизились к деревне, русские открыли интенсивный артиллерийский огонь, обрушив на испуганных солдат град снарядов. Позже в своем дневнике Али пытался передать звук свистящих со всех сторон пуль: пи-у, пи-у, пи-у… «Это был мой первый бой, поэтому я очень боялся умереть. От каждого пи-у меня обдавало холодным потом с головы до пят». По мере того как османские солдаты продвигались вперед, огонь со стороны русских усиливался. Бой продолжался до глубокой ночи. В 3 часа ночи Али и его товарищи разбили свою «залатанную» палатку и попытались уснуть. «До утра мы лежали и дрожали от жуткого холода», — написал он.

Утром на следующий день сражение возобновилось. Русская артиллерия обрушила на османские позиции плотный шрапнельный огонь, поражая разлетающимися во все стороны острыми металлическими осколками людей, лошадей и вьючных мулов. «Я пишу эти строки, а на холме недалеко от меня взорвался шрапнельный снаряд. Бум! Мертвые разбросаны вокруг». Поскольку сражение было слишком интенсивным, чтобы санитары могли забирать раненых с поля боя, Али схватил свою винтовку и стал пробираться к воюющим товарищам. «Риза-эфенди, возьми с собой патроны и ползи», — крикнул ему капитан. Взяв две упаковки патронов и медицинскую сумку, Али дополз до передовой. С присущей ему точностью он записал потом в своем дневнике, что выстрелил 83 раза и убил одного русского лейтенанта и трех солдат, с сожалением добавив, что «другие патроны были потрачены впустую».

Русские попытались обойти позиции османов с флангов, но им это не удалось. Командир роты, в которой служил Али, ходил от солдата к солдату, подбадривая их и снабжая боеприпасами. В какой-то момент он приподнялся и крикнул в порыве отваги: «Мы неуязвимы для их пуль!» И тут же пуля попала ему в шею; он упал на колени и умер на глазах у напуганных подчиненных. «Солдаты, мы воюем не за этого капитана! Мы воюем во славу Бога!» — крикнул другой офицер и открыл яростный огонь по русским. Оставив уныние, османы стали сражаться не на жизнь, а на смерть. Их артиллерия пристрелялась по позициям русских и серией метких попаданий нанесла им серьезные потери, заставив уцелевших отступить. «В десять часов, — записал Али в своем дневнике, — враг начал отходить по всем фронтам. Всех охватила безмерная радость».

Когда бой закончился, Али вернулся к своим обязанностям санитара: вынес с поля боя раненых и отправил их в тыл. Среди них и среди погибших он увидел многих своих товарищей и был потрясен этим первым опытом столкновения с жестокостью войны.

Закончив работу на османских позициях, Али решил поближе взглянуть на человека, которого он застрелил. Русский лейтенант лежал там же, где упал. Не испытывая никакого сочувствия к убитому им «типу» (в своем дневнике он неизменно называет его уничижительным турецким словом herif — «мужик, тип»), Али забрал его револьвер, ранец, бинокль и саблю. В ранце он нашел пачку писем, женский платок с ароматом лаванды, перчатку, флягу и немного русских денег. «Можно сказать, что это был дар небес», — написал он. Али отдал бинокль командиру полка, ранец — его адъютанту, а саблю — врачу. Размышляя о потерях своего отряда в первом сражении — один капитан, пять «принявших мученическую смерть» солдат и 36 раненых, — Али написал: «Этим утром мы утратили все романтические представления о войне, которые были у нас прежде».

Благодаря ожесточенному сопротивлению османской пехоте удалось удержать свои позиции. Последнюю попытку атаки русские предприняли 11 ноября, но потеряли 40 процентов своих сил. С боеприпасами на исходе, под решительным натиском османов с обоих флангов, под интенсивным огнем они были вынуждены отступить. Войска Берхмана вернулись на свои начальные позиции, занятые ими 5 ноября, примерно в 25 км от российской границы. Обе стороны заплатили высокую цену за эту авантюру российского генерала. По данным османской стороны, ее потери в ходе этой ноябрьской операции составили более 8000 человек (1983 убитыми и 6170 ранеными), 3070 солдат были взято в плен и почти 2800 дезертировали с поля боя. Потери русских составили 1000 убитыми, 4000 ранеными, и еще 1000 человек погибли от холода. Получив боевое крещение, обе стороны укрепились на своих позициях, прежде чем первые снегопады обрушились на горы, сделав их непроходимыми. Стало ясно, что ни одна из сторон не возобновит боевые действия до весны. Энвер-паша, ободренный «таким сравнительно удовлетворительным началом», собрался в скором времени прибыть на Кавказ, чтобы продолжить войну с Россией. Но пока османское верховное командование было занято тем, что происходило на другом конце империи — в Месопотамии[118].

Город Басра, расположенный на реке Шатт-эль-Араб, образованной слиянием рек Тигр и Евфрат, имел важное стратегическое значение и являлся крупнейшим портом Персидского залива. Будучи последним пунктом на реке, куда могли подниматься крупнотоннажные океанские корабли, Басра служила торговыми воротами Месопотамии. В нескольких километрах к югу от Басры по реке Шатт-эль-Араб — посередине между двумя берегами — пролегала граница между Персидской и Османской империями (сегодня там проходит граница между Ираном и Ираком). Земли на персидской стороне представляли особый интерес для британцев, поскольку в мае 1908 года Англо-персидская нефтяная компания обнаружила здесь крупнейшее месторождение нефти.

В мае 1901 года уроженец Девона миллионер Уильям Нокс д'Арси получил 60-летнюю концессию на разработку нефти в Персии. Его компания финансировалась британским синдикатом и поддерживалась Королевским военно-морским флотом, который переводил свои корабли с угля на нефть и был заинтересован в том, чтобы обеспечить надежный источник топлива для своих нужд. Наткнувшись на месторождение нефти возле южноперсидского города Ахваз, Англо-персидская компания принялась искать место для строительства нефтеперерабатывающего завода с выходом к морю, чтобы экспортировать добытую нефть. Свой выбор она остановила на острове Абадан в дельте реки Шатт-эль-Араб, в 220 км к югу от нефтяного месторождения. Предлагая прямой доступ к морским путям, Абадан представлял собой идеальное место для постройки завода. Кроме того, владелец острова персидско-арабский шейх Хазал аль-Кааби, правивший близлежащим городом Мохаммера (Хорремшехр в современном Иране) был британским протеже.

Имея под ружьем примерно 20 000 кавалеристов, шейх Хазал был влиятельным местным властителем, достаточно независимым от Тегерана. В 1902 году британцы обязались взять его мини-государство под свою протекцию в обмен на присоединение к британской «договорной» системе, охватывавшей большинство арабских правителей в Персидском заливе. После обнаружения нефти дружба с шейхом приобрела для Великобритании еще бо́льшую ценность. В Мохаммеру был направлен британский резидент в Персидском заливе сэр Перси Кокс, чтобы договориться с шейхом Хазалом об аренде острова Абадан с целью строительства нефтеперерабатывающего завода, нефтехранилища и отгрузочного терминала. В июле 1909 года было заключено десятилетнее соглашение, по которому шейх получал £6500 наличными и кредит в размере £10 000. К 1912 году трубопроводы были проложены, завод построен, и нефть потекла в британские танкеры[119].

Никто не сомневался в том, что при послевоенном разделе Османской империи, учитывая нефтяные и торговые интересы, а также 100-летнее доминирование в регионе Персидского залива, в качестве награды Британия выберет Месопотамию. Еще до начала переговоров с Россией и Францией британцы отправили в Басру экспедиционные силы, чтобы застолбить свою территорию.

Планы по вторжению в Басру начали претворяться в жизнь британо-индийскими войсками в сентябре — октябре 1914 года в обстановке строжайшей секретности. Учитывая, с каким почтением индийские мусульмане относились к османскому султану как к халифу исламского мира, британцы опасались, что преждевременное нападение на султанские земли может спровоцировать религиозный бунт. Задача состояла в том, чтобы заблаговременно, до официального вступления османов в войну, сосредоточить британские войска в районе Басры — но без того, чтобы эти действия были восприняты как акт враждебности, направленный против сохранявшей нейтралитет Османской империи. Для этого было необходимо, чтобы операция по переброске войск сохранялась в тайне даже от самих командиров и солдат, принимавших в ней непосредственное участие.

Когда 16 октября бригадный генерал Уолтер Деламейн погрузился со своими войсками на корабли в Бомбее, чтобы в составе индийских экспедиционных сил отправиться на Западный фронт, он получил запечатанный пакет и приказ вскрыть его только через 72 часа после отплытия из порта. После трех дней пути Деламейн вскрыл пакет и с удивлением узнал, что он назначается командующим одной из бригад 6-й дивизии Индийской армии и должен направиться в Персидский залив. Все 5000 солдат и 1400 лошадей и вьючных мулов были предусмотрительно погружены на четыре транспортных судна с малой осадкой, которые могли свободно передвигаться в неглубоких водах залива. Деламейну было приказано плыть в Бахрейн, где ждать дальнейших распоряжений.

По прибытии в Бахрейн 23 октября Деламейн был встречен бывшим британским резидентом в Персидском заливе сэром Перси Коксом, который был назначен его заместителем по политическим вопросам. Кокс передал ему пачку распоряжений, из которых Деламейн узнал, что ему предстоит направиться в Шатт-эль-Араб, чтобы взять под охрану нефтеперерабатывающий завод Англо-персидской компании на острове Абадан и нефтепроводы и защищать их от возможных атак с османской стороны. Деламейн также должен был заручиться поддержкой арабских союзников Великобритании в верховьях Персидского залива — шейха Хазала аль-Кааби, правителя Кувейта шейха Мубарака аль-Сабаха и правителя Аравии Абдул-Азиза ибн Абдуррахмана ибн Фейсал Аль Сауда, больше известного на Западе как Ибн-Сауд. Пока Османская империя сохраняла нейтралитет, Деламейну было приказано «избегать любых вооруженных стычек с османами без особого на то распоряжения правительства Индии». Однако в случае объявления войны ему предписывалось немедленно предпринять «все необходимые военные меры» для укрепления своих позиций и «по возможности взять Басру». Простояв на якоре всего шесть дней, 29 октября — когда османский флот обстрелял российские военные корабли и базы в Черном море — Деламейн получил приказ срочно двигаться в устье реки Шатт-эль-Араб. Известие об отплытии британских войск из Бахрейна быстро долетело до Басры, где в спешном порядке бросились готовиться к вторжению[120].

С того момента, как транспортные корабли с британо-индийским контингентом прибыли в Бахрейн, в Басре начали ходить слухи о неизбежном нападении. Теперь, когда начатая в далекой Европе война стояла у них на пороге, горожане не знали, чего именно они хотят. По сообщению британского консула Ридера Балларда, в конце октября в Басре «царили сильные антироссийские и антибританские настроения». Однако город жил торговлей, и его экономика была бы полностью разрушена, если бы он оказался изолирован от остального Персидского залива в результате военных действий между Османской империей и Великобританией[121].

Что касается османских хозяев, то отношение к ним горожан было в лучшем случае весьма прохладным. Многие видные городские деятели открыто выступали против политики младотурок, которую они считали враждебной интересам арабов. В 1913 году группа активистов-единомышленников создала в Басре «Общество реформ», которое стало одним из самых влиятельных проарабских обществ в Ираке. Как и «Аль-Фатат» и Османская партия децентрализации, «Общество реформ» в Басре выступало за защиту культурных прав арабов и предоставление арабским областям большей автономии через децентрализацию Османской империи. Лидером движения был Сайид Талиб аль-Накиб.

Будучи самой популярной личностью в довоенной Басре, Талиб стал первым, кого горожане избрали депутатом в османский парламент в 1908 году. Безуспешно попытавшись наладить сотрудничество с партией «Единение и прогресс», он начал все более резко высказываться в защиту культурных и политических прав арабского населения. За время своей работы в парламенте он приобрел весьма опасных врагов среди турецких националистов в правящей партии. Младотурки подозревали Талиба аль-Накиба в сепаратистских устремлениях и открыто угрожали ему. В 1914 году, несмотря на то, что кандидаты от «Общества реформ» уверенно победили на очередных парламентских выборах в провинции Басра, он не решился поехать в Стамбул, опасаясь ареста или покушения[122].

По воспоминаниям Сулеймана Фейди, еще одного уроженца Басры, избранного депутатом османского парламента в 1914 году от «Общества реформ», британцы попытались завербовать аль-Накиба, предложив ему сотрудничать с ними после оккупации Басры. За несколько дней до прибытия экспедиционных сил в Шатт британцы через своего союзника шейха Хазала, близкого друга Талиба, пригласили того на тайную встречу в Мохаммеру (портовый город на реке Шатт-эль-Араб, ныне на территории Ирана). Они предложили ему пост губернатора провинции Басра и пообещали, что позволят проводить любую угодную ему внутреннюю политику (разумеется, с помощью британцев). В обмен на это он должен был гарантировать им полную лояльность, помощь в экономической эксплуатации региона и безопасность всех будущих вложений в развитие Басры. Сайид Талиб отказался, заявив, что не желает менять для себя и своего народа одного хозяина на другого, то есть османов на британцев[123].

Вместо того чтобы последовать примеру своих соседей и присоединиться к британской «договорной» системе, аль-Накиб решил связать свою судьбу с Османской империей. Его решение осложнялось тем, что иттихадисты выдали ордер на его арест по обвинению в государственной измене. В отчаянной попытке доказать свою лояльность и изменить судьбу, он отправил Энвер-паше телеграмму, в которой пообещал заручиться поддержкой правителя Неджда Ибн-Сауда, чтобы защитить Басру от британского вторжения. Иттихадисты ничего не теряли от этой инициативы, поэтому в случае успеха пообещали Сайид Талибу аль-Накибу пост губернатора Басры.

Между тем обеспокоенные лояльностью арабов британцы делали все возможное, чтобы предупредить попытки османов переманить на свою сторону шейхов Персидского залива или сплотить арабские племена вокруг идеи священной войны против держав Антанты. Политический резидент в Персидском заливе С. Дж. Нокс опубликовал 31 октября обращение «К правителям и шейхам Персидского залива и их подданным», где объявил о вступлении Османской империи в войну. «Вас связывают длительные отношения с Великобританией, — напоминал он арабским союзникам, — и я хочу воспользоваться возможностью заверить вас в том, что в этой войне мы сделаем все от нас зависящее, чтобы защитить вашу свободу и вашу религию». Чтобы подкрепить свои слова делом, 3 ноября британцы заключили официальное соглашение о признании независимости Кувейта от Османской империи. Отныне Кувейт получал статус независимого княжества под протекторатом Великобритании. В качестве ответной услуги правитель Кувейта шейх Мубарак пообещал договориться с шейхом Хазалом, могущественным аравийским правителем Ибн-Саудом и другими «надежными шейхами» о помощи в «освобождении Басры от турецкого владычества»[124].

Сэр Перси Кокс, политофицер Индийского экспедиционного корпуса, интенсивно контактировал с арабскими союзниками Британии, стараясь обеспечить их поддержку вторжению в южную Месопотамию. Пятого ноября Кокс разослал арабским правителям в верховьях Персидского залива прокламацию, чтобы сообщить им о подходе британских сил, которые, по его утверждению, направлялись в район Шатт-эль-Араб «для защиты коммерческих интересов и друзей Великобритании и изгнания враждебных турецких войск». Таким образом, британцы наладили «дружеские» связи с правителями Залива задолго до того, как Сайид Талиб аль-Накиб выступил со своей проосманской инициативой[125].

Посетив Мохаммеру, Кувейт и Неджд, аль-Накиб обнаружил, что никто из местных правителей Залива не хочет поддержать его планы. Шейх Хазал попытался убедить своего друга согласиться на предложенные британцами условия. Правитель Кувейта пригрозил заключить аль-Накиба и его товарищей под домашний арест в соответствии с распоряжениями британцев. «Если вы попытаетесь воспрепятствовать моему отъезду из Кувейта, — ответил разгневанный аль-Накиб шейху Мубараку, — я сначала застрелю из своего револьвера вас, а затем себя!» Талибу и небольшой группе его друзей удалось покинуть Кувейт, но им пришлось скакать верхом целых девять дней, чтобы добраться до Бурайды — столицы региона Эль-Касим в центральной Аравии, где находилась резиденция могущественного Ибн-Сауда[126].

Саудовский правитель принял гостей благожелательно. Он не скрывал того, что состоял в переписке с британцами, которые, по его словам, пытались убедить его сохранить нейтралитет (Британия установила с ним формальные договорные отношения только в 1915 году). Ибн-Сауд находился на перепутье. Его образ истинного мусульманина и защитника веры не позволял ему открыто поддерживать британцев, собравшихся воевать с его мусульманскими братьями в Басре. Но и ссориться с британцами, учитывая их мощное присутствие в Персидском заливе и шаткое положение его собственного государства, Ибн-Сауд боялся. Поэтому он решил потянуть время в надежде, что вопрос разрешится сам собой, прежде чем ему придется встать на ту или иную сторону.

Девять дней Ибн-Сауд говорил аль-Накибу, что собирает войска для обороны Басры, пока наконец-то небольшая группа из 500 всадников не выдвинулась в сторону Залива. Ибн-Сауд, известный тем, что мог скакать со своими воинами днем и ночью без остановки, покрывая сотни километров пустыни за считаные дни, в этот раз никуда не торопился. Они ехали не больше четырех часов в день, регулярно останавливаясь для отдыха и намаза, и, добравшись в конце ноября до первой почтовой станции, узнали, что британцы уже почти неделю как заняли Басру. Эта новость, как писал Сулейман Фейди, поразила Сайид Талиба и его товарищей «в самое сердце». Но Ибн-Сауд испытал огромное облегчение. Выразив свое глубокое сочувствие, он немедленно развернул свой отряд и поскакал домой, чтобы, как подозревал аль-Накиб, поторговаться с новыми хозяевами[127].

После падения Басры политик оказался в изгнании. Он не выполнил обещание, данное османам, и настроил против себя британцев, не согласившись на сделку. В конце концов, он поехал в Кувейт и сдался британцам. Его отправили в почетный плен в Индию до конца войны, которая, как все ожидали, должны была быть довольно короткой. Однако оккупация Басры положила начало военной кампании в Месопотамии, затянувшейся очень надолго.

Пятого ноября Великобритания официально объявила войну Османской империи. На рассвете следующего дня британские подразделения индийских экспедиционных сил вошли в османские территориальные воды в реке Шатт-эль-Араб. Британский шлюп «Один», малое гибридное судно, сочетающее паруса с паровыми двигателями, занял позицию в устье Шатта и открыл огонь по османской крепости на полуострове Фао. В течение часа комендант крепости был убит, а османские солдаты — общим числом около 400 — бросили свои позиции и разбежались. Деламейн высадил на берег 500 солдат, чтобы окончательно зачистить крепость и наладить телеграфную связь с Индией с помощью подводного кабеля, который тянули корабли. Операция не обошлась без трудностей. Сильные приливные течения срывали десантный корабль с якоря, а илистые берега в устье Шатта в отсутствии причалов и доков еще больше усложняли выгрузку людей, лошадей и орудий. Тем не менее быстрота и решительность, с которой действовали британцы, вкупе с полным отсутствием потерь с их стороны, говорили в пользу британской кампании[128].

Оставив одну роту для защиты телеграфной станции на полуострове Фао, Деламейн с остальной бригадой двинулся на защиту нефтеперерабатывающего комплекса на острове Абадан. Он решил высадиться в Сании — на османском берегу реки вверх по течению от Абадана. В отсутствие плоскодонных лихтеров выгрузка на берег личного состава, лошадей и орудий с транспортных кораблей растянулась на два дня. Транспортные проблемы вообще стали проклятием Месопотамской кампании. Из-за отсутствия нормальных дорог все перевозилось по реке, которая изобиловала мелями и установленными османами заграждениями, а ее топкие берега делали любую погрузку и выгрузку с кораблей невероятно сложным делом. Тем не менее, расположившись лагерем в Сании, дивизия Деламейна заняла удобную позицию для защиты Абадана от османов.

Прежде чем двигаться вверх по реке в направлении Басры, Деламейн решил дождаться прибытия подкрепления. Одиннадцатого ноября османы атаковали позиции британцев, и те понесли первые потери, но в конечном итоге нападавшие были вынуждены отступить. Индийским и британским солдатам пришлось держать оборону на незнакомой им местности, в крайне неблагоприятных погодных условиях. Внезапно обрушившиеся проливные дожди превратили берега Шатта в трясину, а сильные ветры вызвали песчаные бури, которые свели видимость к нулю и сделали невозможной сигнальную связь. Еще одним природным явлением, осложнявшим положение британо-индийских войск, стали миражи. Как вспоминал прикомандированный к дивизии журналист Эдмунд Кандлер, «из-за миражей было сложно понять, перемещаются ли вражеские войска пешком или на лошадях, и оценить их количество. Время от времени кавалеристы ошибались, принимая отару овец за пехоту». Все это укрепило Деламейна во мнении, что следует проявить осторожность и дождаться прибытия подкрепления, прежде чем двигаться дальше вверх по реке[129].

Подкрепление прибыло 14 ноября. Генерал-лейтенант сэр Артур Барретт вошел в устье Шатта с остатками 6-й Индийской дивизии, чтобы принять на себя командование индийскими экспедиционными силами. Барретт был уверен, что у британцев достаточно сил для того, чтобы защитить Абадан и двинуться на Басру, возобновив боевые действия без неоправданного риска. Вместе с Барреттом в Шатт прибыли несколько мелкосидящих канонерок Королевского ВМФ, которые были пригодны для транспортировки войск по реке, а также могли вести обстрел османских позиций из своих тяжелых орудий. Барретт хотел нанести удар, прежде чем османы успеют опомниться от внезапного вторжения и перегруппироваться, чтобы дать отпор захватчикам.

Британцы атаковали позиции османов уже на следующий день после прибытия Барретта и заставили их отступить от своего лагеря в Сании, оставив на поле боя более 160 погибших и раненых. Спустя два дня, 17 ноября, они напали на османскую линию обороны в районе города Сахиль. В ходе упорных боев, которые шли в условиях проливных дождей и песчаных бурь, обе стороны понесли значительные потери — около 500 убитых и раненых у британо-индийской армии и от 1500 до 2000 человек у османов. Тем не менее британцам удалось захватить османскую линию обороны и заставить противника отступить во второй раз. В своих депешах Барретт утверждал, что эти сражения «доказали наше военное превосходство над османами» и «деморализовали османскую армию, понесшую тяжелые потери»[130].

После череды поражений османы решили, что им не под силу защитить Басру, и 21 ноября оставили город. Сразу же после отбытия властей там начались погромы и мародерство. Американский консул Джон Ван Эсс послал по реке курьера со срочным сообщением к британскому командованию, в котором просил «как можно скорее занять город и предотвратить разграбление». В Басре воцарилось полное беззаконие: «Весь вчерашний день арабы грабили здания, оставленные правительством; во всем городе шла стрельба»[131].

Британцы немедленно отправили в Басру шлюпы «Один» и «Дерзкий», чтобы закрепиться на городском берегу, пока на следующий день по суше не прибудут основные войска. Барретт торжественно въехал в Басру 23 ноября и поднял на центральной площади британский флаг, что ознаменовало переход города из рук османов под британский контроль. Сэр Перси Кокс написал восторженную прокламацию, которую зачитал перед собравшимися горожанами на арабском языке с сильным английским акцентом: «Находясь в состоянии войны с Османской империей, Великобритания оккупировала Басру. Однако мы не испытываем никакой вражды или недоброжелательности по отношению к жителям города, для которых мы надеемся стать добрыми друзьями и покровителями. В этом регионе не осталось турецкой администрации. Отныне ее место занял британский флаг, под которым вы сможете наслаждаться всеми благами свободы и справедливости как в религиозных, так и светских делах». Прокламация Кокса привела в замешательство как жителей Барсы, так и самих британцев. Британцы не были уверены в том, сколько «свободы и справедливости» они готовы дать местному населению, а местное население не знало, как долго «британский флаг» задержится в их городе. После нескольких столетий османского господства людям было трудно поверить в то, что турки никогда больше не придут на их землю. И пока шансы на возвращение османов сохранялись, местные жители предпочитали держаться подальше от британцев, опасаясь последующих репрессий[132].

Оккупировав Басру, британцы решили все свои задачи в Месопотамии. Османы были изгнаны из верховья Персидского залива, стратегические нефтяные объекты на Абадане — защищены, а местные правители окончательно уяснили, кто в доме хозяин. Сэр Перси Кокс настаивал на том, чтобы продолжить преследование отступающих османских войск и захватить Багдад, но командование экспедиционными силами и индийское правительство, отвечавшее за эту военную кампанию, отвергли его план. Вместо этого Лондон санкционировал ограниченную операцию по захвату города Эль-Курна, расположенного в месте слияния Тигра и Евфрата, благодаря чему вся река Шатт-эль-Араб оказалась бы под британским контролем.

Поход на Эль-Курну начался 3 декабря. Британские канонерские лодки высадили солдат в безопасном месте в 6 км южнее города на левом берегу реки. По мере приближения к городу британо-индийские силы столкнулись с растущим сопротивлением со стороны османов, которым, в конце концов, удалось остановить их на подходах к Тигру. Очевидно, османы планировали переправиться через Тигр и перегруппироваться, используя реку в качестве естественного препятствия между собой и вражескими силами. Но когда британцы захватили понтонный мост, османы поняли, что не смогут отстоять город. Ближе к полуночи 6 декабря к британским кораблям подошел небольшой речной пароход с зажженными огнями и ревущими сиренами, с тремя османскими командирами на борту, чтобы провести переговоры о капитуляции. Сдача города состоялась 9 декабря. Губернатор провинции Басра Субхи Бей передал власть в Эль-Курне командующему индийскими экспедиционными силами и сдался в плен вместе с 45 офицерами и 989 солдатами[133].

Обманчивая простота военной кампании на реке Шатт-эль-Араб с ее быстрыми и легкими победами ввела британцев в опасное заблуждение. За все время боевых действий, начиная с высадки в Фао и заканчивая захватом Эль-Курны, британо-индийские силы потеряли меньше 100 человек убитыми и 675 ранеными. Потери османов были в четыре раза больше и составили порядка 3000 убитыми и ранеными. Эти победы создали у британцев ложную уверенность в собственном превосходстве над «плохо обученными и легко впадающими в панику турками», за что впоследствии им пришлось поплатиться[134].

Обезопасив себя в Басре, британцы принялись наводить в регионе свои порядки. Как оккупанты, по законам войны они обязаны были сохранить османские государственные институты. Однако им серьезно мешало нежелание местных жителей сотрудничать с новыми властями. Британцы приписывали это страху перед возможным возвращением османов, однако ничуть не меньшую роль играла и врожденная неприязнь к иностранным оккупантам, которая усугублялась жесткими мерами по обеспечению порядка и безопасности, принимавшимися британцами в Месопотамии.

Рядовой Уильям Бёрд, служивший во 2-м (Дорсетском) батальоне 6-й дивизии, описал в своем дневнике типичный рейд в деревню неподалеку от Басры в январе 1915 года. Британские и индийские солдаты вошли в деревню на рассвете и начали обходить дома, выбивая все двери, которые не открывались на первый стук. «Всех жителей мужского пола согнали в одно место и перевернули их жилища вверх дном в поисках оружия». Британцы не церемонились с теми, кто подозревался в неподчинении и сопротивлении оккупационному режиму. «Деревня была окружена, поэтому те, кто пытался бежать, попадали в руки наших солдат, — вспоминал Бёрд. — Их считали боевиками и приговаривали к смертной казни, и, разумеется, если кто-то открывал по нам огонь, его либо убивали, либо вешали на рыночной площади». Такие меры едва ли могли помочь британцам завоевать расположение местных жителей[135].

Предоставление политических свобод народу Басры также не входило в планы новой власти. В феврале 1915 года с визитом в Басре и Эль-Курне побывал вице-король Индии лорд Хардинг, и вместо первоначально данных Коксом пылких обещаний «всех благ свободы и справедливости» он пообещал «более чуткую и отзывчивую администрацию» и восстановление процветания. Таким образом, вместо бо́льшей автономии или самоуправления местное население получило британскую администрацию. Сайид Талиб аль-Накиб не ошибся: народ Басры попросту сменил одного хозяина на другого[136].

После отбытия бригады Деламейна в Персидский залив оставшаяся часть индийских экспедиционных сил продолжила путь в Египет. Но, прежде чем войти в Красное море, она сделала заход в порт Аден на Аравийском полуострове. Этот город-порт был центром крошечной колонии (200 кв. км), захваченной британцами и присоединенной к их индийским владениям в 1839 году. Первоначально Королевский флот использовал его в качестве базы для операций против пиратов. С открытием Суэцкого канала в 1869 году Аден оказался идеальным местом для размещения угольной базы, где курсирующие между Британией и Индией пароходы могли пополнить свои запасы угля. Как и Гонконг, он превратился в один из важнейших плацдармов британской морской империи и важный торговый центр.

Во второй половине XIX века британцы заключили с племенами, жившими на прилегающих к Адену территориях, серию договоров, создав особую зону влияния, известную как Аденский протекторат. Он включал девять отдельных мини-государств с собственными независимыми правителями, британскими протеже, и в совокупности занимал территорию 285 000 кв. км вдоль южного побережья Аравийского полуострова. Аденский протекторат граничил с османской провинцией Йемен. В 1902–1905 годах британско-турецкая пограничная комиссия демаркировала границу между двумя территориями. С вступлением османов в войну в 1914 году эта пограничная линия неожиданно превратилась в границу между вражескими государствами — и стала второй горячей точкой в военном конфликте между Великобританией и Османской империей.

Граница между османским Йеменом и Аденским протекторатом выходила к Баб-эль-Мандебскому проливу, который служил воротами в Красное море. В самой южной точке своих владений, на скалистом полуострове Шейх-Саид, османы воздвигли несколько фортов, орудия которых держали под прицелом морские пути. Британцам же принадлежал крошечный остров Перим площадью около 13 кв. км, расположенный прямо напротив Шейх-Саида, в 160 км к западу от Адена.

В начале ноября британская разведка сообщила, что османы собирают в Шейх-Саиде войска. Аналитики предположили, что они планируют напасть на британские позиции в Аденском протекторате или даже захватить остров Перим. Учитывая стратегическую важность Красного моря для Британской империи — чтобы попасть в Суэцкий канал, всем военным и транспортным кораблям, идущим из Новой Зеландии, Австралии и Индии, приходилось проходить через Баб-эль-Мандебский пролив, — британские военные стратеги в Индии решили нейтрализовать османскую угрозу, уничтожив их форты на Шейх-Саиде. Второго ноября из Индии в Аден были направлены свежие войска с задачей обезопасить морские пути в проливе.

Утром 10 ноября британские корабли подошли к Периму и открыли огонь по османским позициям, расположенным на возвышенностях Шейх-Саида. Лейтенант Г. Гелл, связист в 69-м Пенджабском полку, с нетерпением ждал конца обстрела, чтобы вместе с остальным десантом выгрузиться на берег и «вступить в первый бой». Наконец небольшой буксир принялся медленно тянуть вереницу из нескольких десантных шлюпок в сторону берега. Со своих господствующих над морем позиций османские артиллеристы стреляли по ним с все возрастающей точностью. Когда Гелл с товарищами на шлюпке преодолевали последний отрезок пути к берегу, в нескольких метрах от них взорвался снаряд, убив молодого индийского резервиста. Остальные благополучно выгрузились на берег, перегруппировались и, укрывшись от интенсивного огня, стали ждать приказа об атаке. Только через четыре часа солдатам приказали подниматься к османским позициям. «Выстрелы почти прекратились, — вспоминал Гелл, — лишь изредка кое-где свистели шальные пули»[137].

Когда британские и индийские солдаты достигли первого форта, обнаружилось, что османы оставили свои позиции. Вероятно, интенсивный обстрел с британских кораблей вкупе с приближающимся десантом убедил защитников в том, что у них нет шансов выстоять. Учитывая количество брошенной одежды, оружия и боеприпасов, османы явно отступали в панике. «Жаль, что они ушли, — написал Гелл в своем дневнике. — Их было около 500 человек». Поскольку Гелл не увидел ни одного убитого или раненого османа, он написал только о потерях британо-индийских сил: пятеро убитых и 11 раненых. Десант провел в Шейх-Саиде ночь, уничтожил все уцелевшие огневые точки, после чего погрузился на корабли и 11 ноября продолжил свой путь в Египет.

Несмотря на военный успех, операция в Шейх-Саиде создала политические проблемы, которые были источником головной боли для британцев в Адене до конца Первой мировой войны. Военные чиновники в Индии разработали свои планы, не посоветовавшись с местными властями в Адене, которые вели переговоры по изоляции османов в Йемене. Основные дипломатические усилия были направлены на имама Яхью бен Мухаммеда Хамид-ад-Дина, лидера общины шиитов-зейдитов, проживавшей в северном нагорье у города Сана (сегодняшней столицы Йемена). В 1911 году имам заключил с османами мирное соглашение, а в 1913 году согласился править провинцией Йемен совместно со Стамбулом. Хотя имам Яхья и не мог разорвать свои связи с османами, он был не прочь установить дружеские отношения с британцами[138].

Нападение на Шейх-Саид все изменило. «Имам Яхья был разгневан, а османский генерал-губернатор Саны выпустил манифест, в котором разоблачал тайные мотивы Великобритании, якобы одержимой идеей аннексии, — писал британский чиновник в Адене Гарольд Джейкоб. — Наша акция сыграла на руку турецким пропагандистам». Имам, в свою очередь, заявил, что «нападение на Шейх-Саид насторожило всех арабов во всех землях». Вместо того чтобы обезопасить позиции Великобритании в Южном Йемене, эта операция только сделала Аден более уязвимым. Изгнать 500 солдат из изолированных прибрежных фортов было не так уж сложно. Гораздо труднее оказалось защищать 285 000 кв. км Аденского протектората от 14 000 находившихся в Йемене османских солдат, к тому же поддерживаемых подданными могущественного имама Яхьи[139].

Османские пушки на Шейх-Саиде вовсе не угрожали британскому судоходству. Даже в самом узком месте ширина Баб-эль-Мандеба достигает 30 км, поэтому британские корабли могли проходить через пролив вне зоны досягаемости османских орудий. Гораздо бо́льшую опасность представляли собой османские мины и немецкие подводные лодки, но с этими угрозами мог справиться только флот, а не сухопутные войска. Британское командование поставило перед Королевским флотом задачу — установить блокаду османских портов вдоль всего побережья Красного моря, а также обеспечить безопасность морских путей для судоходства дружественных стран, и, судя по нескончаемому потоку грузовых и транспортных кораблей, которые на протяжении всей войны доставляли грузы и солдат из имперских владений через Красное море и Суэцкий канал в зону боевых действий, Королевский ВМФ успешно справлялся со своей задачей.

Начиная с сентября 1914 года Египет был наводнен тысячами солдат из Великобритании и доминионов. Первой в конце сентября прибыла Восточно-Ланкаширская территориальная дивизия, которая заменила собой базировавшуюся в Египте профессиональную армию, отправленную воевать на Западный фронт. В конце октября из Бомбея были доставлены индийские экспедиционные силы, дислоцированные в городах в зоне Суэцкого канала. В начале декабря в Александрию прибыла первая волна добровольцев АНЗАКа из Новой Зеландии и Австралии. В последующие недели и месяцы еще тысячи и тысячи иностранных солдат высадились на египетскую землю. Железнодорожная линия между Александрией и Каиром была забита военными эшелонами, перевозившими солдат и лошадей в лагеря в окрестностях Каира. Австралийская пехота разместилась к западу от Каира, в Мене, неподалеку от пирамид; австралийская легкая кавалерия расположилась в зеленом южном пригороде Каира Маади, а новозеландцы — в северном пригороде Зейтун, недалеко от Гелиополя.

Прибытие имперских войск в какой-то мере стабилизировало напряженную обстановку в Египте. С начала войны политические основы Египта серьезно пошатнулись в результате череды знаковых событий, таких как вступление османов в войну и призыв халифа к джихаду, разрыв многовековых связей с Османской империей, смещение хедива Аббаса II и восхождение на престол султана Хусейна Камиля под покровительством британцев. Кроме того, народ Египта устал от 32-летней британской оккупации и смотрел на Германию как на возможного избавителя. Победы немецкой армии над британцами на Западном фронте, в частности в битве при Монсе в Бельгии (23–24 августа 1914 года), подогревали эти надежды. Британские власти опасались, что подрывная деятельность немецких и османских шпионов может привести к восстанию египетских националистов и религиозным волнениям «легко возбудимых» народных масс[140].

Внезапный приток огромного количества иностранных солдат убедил местное население в том, что бросать британцам вызов бессмысленно — их позиции в Египте слишком сильны. Каир был окружен учебными лагерями АНЗАКа, где десятки тысяч пехотинцев и кавалеристов упражнялись в военных навыках и поднимали в пустыне пыль учебными маневрами. Чтобы произвести впечатление на тех каирцев, которые могли не увидеть этой демонстрации военной мощи в загородных лагерях, британские власти приказали имперским войскам пройти маршем через центр города. «Несколько дней назад нас заставили устроить большой марш по Каиру, — написал в письме домой кавалерист Гордон Харпер из Кентербери, Новая Зеландия. — Нам пришлось пройти через все старые кварталы города с их извилистыми улочками и смердящими трущобами». Харпер понимал политическое значение этого парада: «Цель была в том, чтобы впечатлить нашей военной силой местных жителей, которые сохраняют свои традиционные и духовные связи с турками… Эффект был весьма любопытный. На всем пути нас поджидали толпы мужчин в фесках и женщин в чадрах, которые внимательно наблюдали за нами без тени улыбки и без слова приветствия. Кажется, что под властью британцев эти люди превратились в камни»[141].

За пределами своих лагерей британские и имперские солдаты становились туристами. Они позировали для фотографий на фоне сфинксов, катались на верблюдах, скупали у местных торгашей подделки под антиквариат времен фараонов. Их заманивали в лавки при помощи вывесок, играющих на австралийском чувстве юмора: «Австралийцы, зачем далеко ходить, чтобы вас обманули? Идите сюда!» и «Говорим по-английски и по-французски; понимаем по-австралийски». Египетский туристический бизнес, славящийся своей способностью быстро приспосабливаться к меняющейся клиентуре, переименовывал отели и рестораны по названию городов и местечек в Австралии и Новой Зеландии. Так, в Каире распахнули свои двери бар «Балклута» и читальня «Вайпукурау»[142].

Европейские кварталы вокруг садов Эзбекия стали главным местом отдыха и развлечений для иностранных солдат в Каире. Офицеры собирались в ресторанах и на террасах роскошных отелей, таких как знаменитый «Шефард», «Новый отель» и «Бристоль». Простые солдаты посещали кафе и бары в узких переулках каирского квартала красных фонарей, известного как «Красный слепой квартал» или «Воззер» (от арабского названия улицы Вазаа) и находящегося к северу от парка.

В барах и борделях этого квартала, где толпы солдат пытались отвлечься от скуки и тягот лагерной жизни, царила, мягко говоря, накаленная обстановка. Уставшие ждать отправки на войну, вынужденные пить «мерзкое зелье», которым их поили в дешевых барах, и затаившие обиду на проституток, наградивших многих солдат венерическими заболеваниями (от которых в то время фактически не было лекарств), имперские войска с каждым днем представляли собой все бо́льшую угрозу для общественного спокойствия и порядка в Каире[143].

Задокументировано по меньшей мере два случая массовых беспорядков, устроенных солдатами АНЗАКа в центре Каира в 1915 году. Перед отбытием на Галлиполийскую кампанию в апреле и июле того года пьяные солдаты напали на бордели. Эти вспышки насилия объяснялись разными причинами: солдаты обвиняли проституток в кражах, хотели отомстить за заражение венерическими болезнями и даже ссылались на расистское нападение на одного солдата маори. В том и другом случае солдаты уничтожали личные вещи проституток и выбрасывали на улицу мебель и постельное белье. Поскольку шкафы и комоды были слишком большими, чтобы пролезть в окна, их выносили на крыши и сбрасывали с высоты пятого этажа. Собравшиеся внизу толпы зевак собирали мебель в кучи и поджигали. Огонь быстро распространялся на дома по обеим сторонам узкой улочки Вазаа[144].

Конная военная полиция, направленная британскими властями восстановить порядок в центре Каира в апреле 1915 года, столкнулась с толпой пьяных и разъяренных солдат, которые отказывались подчиняться приказам. «Они бросали в полицейских все, что попадалось им под руку, — бутылки, обломки мебели», — сообщал один из очевидцев. Полицейские произвели предупредительные выстрелы над головами дебоширов, после чего начали стрелять по толпе. «Четверо или пятеро человек упали, но остальные продолжали двигаться прямо на полицейских, стоявших всего в пяти ярдах от них, словно ничего не произошло». Тогда пожарные машины, прибывшие на тушение пожара, направили на толпу струи воды из брандспойтов. Но взбунтовавшиеся солдаты атаковали пожарных и завладели пожарными шлангами. В конце концов, на помощь пришлось вызвать британское армейское подразделение. Прибывшие британские солдаты быстро перегородили улицу, заняв положение для стрельбы — «задний ряд стоял, средний ряд встал на колено, а передний лег на землю». Командир предупредил толпу, что «если они не разойдутся, ему придется открыть огонь, и толпа мгновенно рассеялась». «Когда вы не вооружены, вы вряд ли пойдете в атаку на три ряда солдат с оружием наизготовку», — резонно заметил очевидец. К восьми часам вечера порядок был восстановлен; пятеро солдат АНЗАКа получили ранения, 50 были взяты под арест. В британских отчетах не приводится данных о жертвах среди египтян в ходе апрельских беспорядков, но известно, что несколько домов сгорело дотла. Еще больше домов было сожжено во время массовых беспорядков в июле 1915 года[145].

Все эти события усугубляли и без того неприязненное отношение жителей Каира к солдатам из доминионов — и к британским властям, по приглашению которых те прибыли в Египет. В своем отчете о беспорядках в Красном слепом квартале известный египетский политик Ахмед Шафик выразил серьезную озабоченность поведением солдат АНЗАКа, которые поджигали бордели, нисколько не заботясь о находившихся там женщинах, тогда как их товарищи стояли и смотрели на их действия, не пытаясь им помешать. «Если бы эти события произошли при любых других обстоятельствах, они бы вызвали восстание народных масс, — написал Шафик. — Иностранные солдаты, особенно из доминионов, относятся к египтянам с нескрываемым презрением и грубостью»[146].

Таким образом, приток имперских войск не столько стабилизировал ситуацию в Египте, сколько усугубил напряженность. Однако на несколько ближайших лет египетскому народу пришлось смириться со своей незавидной участью. Их страна была важным перевалочным пунктом, учебной и госпитальной базой для войск, участвовавших в военных кампаниях в Египте, Палестине и на Галлиполийском полуострове, которые длились до самого конца войны. Кроме того, северные порты Египта Александрия и Порт-Саид служили важными базами для британского и французского флотов, утверждавших свое господство в восточном Средиземноморье.

После того как в ноябре 1914 года Османская империя официально вступила в войну, Великобритания и Франция установили блокаду вдоль всего Эгейского побережья от фракийского порта Дедеагач (современный Александруполис на северо-востоке Греции) до острова Самос, к югу от османского порта Смирна (современный Измир). Объединенный союзный флот, известный как Восточно-Средиземноморская эскадра, в общей сложности насчитывал 18 линкоров, 40 эсминцев, 15 торпедных катеров, 12 подводных лодок и 20 мониторов (мелкосидящих броненосных кораблей с мощным артиллерийским вооружением, преимущественно прибрежного или речного действия). Эскадра базировалась в гавани Мудрос на спорном острове Лемнос, всего в 80 км от Дарданелл[147].

К началу войны в Европе османская система обороны, защищавшая проливы, давным-давно устарела и не соответствовала требованиям современной войны. Вскоре после того, как 2 августа немцы и младотурки заключили тайный союз, немецкие корабли начали доставлять в Дарданеллы людей и технику, чтобы усилить оборону проливов. Третьего ноября, когда британские и французские корабли подвергли Дарданеллы показательной бомбардировке, уничтожив бо́льшую часть форта Седдюдьбахир на входе в пролив, османам и немцам пришлось удвоить свои усилия. Сотни немецких солдат и военных инженеров проектировали и возводили новые фортификационные сооружения на европейском и азиатском берегах, устанавливая мощные орудия, чтобы преградить вражеским кораблям путь в этот стратегически важный пролив. В самом проливе был поставлен на якорь старый османский броненосец «Мессудие», построенный еще в 1876 году, но вооруженный тяжелыми пушками, которые были направлены в сторону моря. В самом узком месте Дарданелл в районе Чанаккале и у входа в Босфорский пролив в Черном море османы установили несколько линий минных заграждений. На мысах были установлены мощные прожекторы, чтобы не позволить вражеским кораблям проскользнуть в ночное время, а все военные посты были оборудованы радиотелеграфной аппаратурой, чтобы обеспечить оперативную связь.

Весь свой Средиземноморский флот османы сосредоточили в Дарданеллах, чтобы защитить от нападения держав Антанты столицу империи Стамбул. Два бывших немецких крейсера «Гёбен» и «Бреслау», переданные османскому флоту в августе 1914 года, были дислоцированы в Босфоре для защиты Стамбула с севера, а также для нападения на российские порты и корабли в Черном море. Таким образом к моменту вступления Османской империи в войну Босфор и Дарданеллы были защищены от нападения с моря гораздо лучше, чем прежде. Однако и немцы, и османы признавали, что, несмотря на все принятые меры, эти проливы нельзя было назвать неприступными. Как сообщал в декабре 1914 года руководивший работами немецкий генерал, по его оценкам, мощная британо-французская флотилия могла прорвать оборону Дарданелл и захватить пролив ценой потери четырех-пяти кораблей[148].

Последним средством сдерживания в случае наступления сил Антанты на Стамбул должна была стать османская пехота. И немцы, и османы считали, что для захвата Стамбула противнику потребуется высадка сухопутных войск, поскольку одного только флота для этого недостаточно. Чтобы защитить столицу и тыл страны, османы сосредоточили бо́льшую часть своей армии в проливах и во Фракии. Помимо Первой османской армии (160 000 человек), состоявшей из самых опытных воинских подразделений, и Второй армии (80 000 человек), турки смогли выставить еще 250 000 солдат — половину своих вооруженных сил, мобилизованных к ноябрю 1914 года, — на защиту от десанта Антанты[149].

Поскольку османский флот был заперт в проливах, прибрежные города империи на Эгейском и Черном морях оказались не защищены от вражеских атак. Пользуясь этим, военно-морские силы Антанты подрывали экономическую деятельность в регионах и прерывали морские пути сообщения. Семнадцатого ноября 1914 года русские военные корабли обстреляли черноморский порт Трабзон. Османы понесли «большие человеческие и материальные потери», как сообщал американский консул, ставший очевидцем нападения. В период с ноября 1914-го по март 1915 года русские нападали на Трабзон шесть раз, топя корабли, разрушая город и вынуждая горожан искать убежище в удаленных от моря районах. Русские также обстреляли турецкие угольные шахты в Зонгулдаке в попытке уничтожить жизненно важный источник топлива для османских и немецких кораблей. В Эгейском море британцы и французы напали на порт Измир, где из-за блокады оказалось заперто множество торговых судов. В отместку османы захватили три британских торговых судна в качестве военных трофеев и затопили их в устье гавани, чтобы помешать входу военных кораблей Антанты. В результате шесть пароходов из США, Греции, Болгарии, Нидерландов и Германии были вынуждены оставаться в гавани Измира до конца войны[150].

В прибрежном Киликии, где османская Анатолия граничила с сирийскими землями, османов больше всего беспокоила безопасность железнодорожных линий. С закрытием всех морских путей сообщения железные дороги стали играть ключевую роль в транспортировке войск, вооружения и продовольствия из провинций на фронты — на Кавказ, в Месопотамию и Сирию. Между тем порт Мерсин, связанный с Багдадской железной дорогой через соседнюю Адану, в начале войны был совершенно не защищен с моря. По сообщениям, к концу ноября 1914 года по железнодорожной линии Мерсин — Адана было перевезено около 16 000 военнослужащих, а также огромное количество военных грузов. Не имея никаких средств сдерживания на море, османы были вынуждены мириться с тем, что французские военные корабли безнаказанно заходили в Мерсин, обстреливали порт и уничтожали корабли[151].

Александреттский залив к востоку от Мерсина был еще одним важным перекрестьем железнодорожных и морских путей сообщения. В этом месте Багдадская железная дорога выходила к средиземноморскому побережью, хотя в 1914 году линия не была связана с Аданой из-за недостроенных туннелей в горах Тавра и с Алеппо из-за незавершенных работ в горах Аманоса. Это означало, что пассажирам приходилось высаживаться из поезда, преодолевать горы и после этого возобновлять путешествие по железной дороге. Точно так же транспортировались и грузы. Несмотря на эти неудобства, Александретта (Искендерун в современной Турции) служила важным транзитным пунктом, через который десятки тысяч османских солдат и тонны военных грузов перебрасывались между Сирией, Месопотамией и Анатолией.

Воскресным утром 20 декабря 1914 года британский легкий крейсер «Дорис» вошел в Александреттский залив и обстрелял железнодорожную линию с моря. «Корабль подошел к берегу возле деревни Дёртьёл и начал стрелять по железной дороге, постепенно продвигаясь вдоль побережья в сторону Александретты», — сообщал в своем отчете Г. Бишоп, американский дипломатический агент в Александретте. Вскоре после полудня корабль вошел в Александреттскую гавань под белым флагом и отправил на берег посыльное судно, чтобы доставить городским властям ультиматум. Сославшись на то, что железнодорожные линии используются для перевозки османских войск на фронт, где они угрожают британским войскам (особенно в Месопотамии), британцы потребовали от местных властей сдать все железнодорожное и военное имущество и дать возможность британскому десанту уничтожить его на берегу. Если это требование не будет выполнено, «Дорис» начнет обстрел административных, железнодорожных и портовых сооружений из своих тяжелых орудий. При этом вся ответственность за потери среди гражданского населения будет лежать на османских властях, поскольку британцы в соответствии с условиями Гаагской конвенции 1907 года сделали предварительное предупреждение, прежде чем открыть огонь по незащищенному порту[152].

Губернатор Александреттского округа сообщил о британском ультиматуме Джемаль-паше, одному из младотурецких триумвиров, который только что занял новую должность командующего османскими войсками в Сирии. Получив это известие, тот пришел в ярость и ответил встречной угрозой. Он категорически отказался сдавать подвижной состав и военную технику британцам. Признавая Османскую империю воюющей нацией, он согласился с тем, что британцы имеют право открыть огонь по правительственным зданиям. Однако за каждое здание, поврежденное британским флотом, он пригрозил отомстить немедленным уничтожением аналогичного количества британской собственности в Сирии. Более того, в запале Джемаль сообщил командиру «Дорис», что с началом войны в Сирии были интернированы десятки британских подданных, и пообещал, что за каждого гражданина Османской империи, погибшего в результате бомбардировки Александретты британским крейсером, они расстреляют одного британца.

Этот провокационный ответ Джемаля привел к эскалации Алексадреттского инцидента в полномасштабный кризис, который, к счастью, удалось разрешить благодаря усилиям американской дипломатии. Соединенные Штаты по-прежнему оставались нейтральной державой (так будет до апреля 1917 года) и сохраняли дружественные отношения с Османской империей. Американцы также согласились представлять интересы держав Антанты на османской территории. И британцы, и османы охотно ухватились за предложение американцев выступить посредниками, чтобы найти выход из созданного ультиматумом и ответными угрозами тупика.

Американский дипломат Г. Бишоп договорился с британцами о 24-часовой отсрочке, чтобы провести переговоры с османскими и немецкими чиновниками в Александретте и постараться найти удовлетворительное для обеих сторон решение. Поскольку Джемаль-паша отказался эвакуировать из Александретты мирных жителей, местный губернатор хотел избежать бомбардировки любой ценой. В свою очередь, британский командующий желал предотвратить ответное убийство британских подданных. Бишоп сообщил капитану «Дорис», что «в Александретте нет никаких войск и, по сообщению представителей местной власти, все военное имущество транспортировано вглубь страны» (как написал Бишоп в секретном отчете, впоследствии он узнал, что на самом деле «в то время в городе находилось кое-какое военное имущество»). Американский консул проинформировал британцев, что османская сторона готова передать им для уничтожения два паровоза, которые якобы были «единственной техникой военного назначения в Александретте», и это позволит команде «Дорис» выполнить поставленную перед ней задачу прервать военное сообщение.

«После консультаций между офицером с корабля и губернатором города при моем посредничестве, — впоследствии написал Бишоп в своем отчете, — было решено, что паровозы будут выведены на открытую местность и взорваны в присутствии моем и представителей британской стороны». С «Дорис» была доставлена взрывчатка, и в половине десятого вечера группа из четырех официальных лиц — османского капитана, капитана порта, британского мичмана и американского консула — отправилась за город, чтобы засвидетельствовать уничтожение двух приговоренных паровозов. Заряды были взорваны, «к счастью, не причинив никому вреда», и после осмотра паровозов было признано, что «полученные ими повреждения достаточны для того, чтобы сделать их непригодными для дальнейшей эксплуатации». Бишоп завершил свой отчет не без иронии: «В 10.45 вечера мы вернулись на железнодорожную пристань, где командир британского десанта передал мне благодарность капитана корабля за то, что я засвидетельствовал честную игру, после чего британцы погрузились на свое посыльное судно и отплыли от пристани. Инцидент был исчерпан».

В отличие от этой, следующая демонстрация превосходства британцев на море оказалась куда более кровавой. Они отправили свою подводную лодку потопить броненосец «Мессудие», стоявший на якоре в Дарданеллах. Одним солнечным и спокойным воскресным утром в декабре 1914 года британская субмарина прошла незамеченной через протянувшиеся на 6,5 км минные поля и выпустила торпеду в носовую часть старого крейсера. В 11.55 утра страшный взрыв сотряс «Мессудие», окутав корабль клубами дыма. Когда дым рассеялся, «Мессудие» дал два залпа из своих тяжелых орудий в тщетной попытке отомстить тайному обидчику, но продолжить стрельбу не смог из-за сильного крена. Крейсер опрокинулся и, по словам одного из очевидцев, затонул меньше чем за семь минут. Поскольку «Мессудие» стоял на якоре на мелководье недалеко от берега, когда он сел на дно, бо́льшая часть его корпуса осталась над водой. Десятки моряков оказались заперты в орудийных отделениях и во внутренних отсеках; с берега были отправлены лодки, чтобы спасти оставшихся в живых. Операция продолжалась до поздней ночи, поскольку техникам пришлось прорезать в корпусе отверстия для спасения людей. Всего в результате этой атаки погибло от 50 до 100 человек[153].

Успешное проникновение вражеской субмарины через плотное минное заграждение и неожиданная потеря крупного корабля стали настоящим потрясением для османских властей. Как нехотя признал немецкий вице-адмирал Иоганнес Мертен, отвечавший за оборону Дарданелл: «Это была мастерская работа». Но самое главное — атака на «Мессудие» вкупе с предшествующим обстрелом турецких позиций в Дарданеллах ясно дали османам понять, что державы Антанты готовятся к масштабной кампании по захвату проливов[154].

Уже через два месяца после начала войны уязвимость Османской империи стала очевидной как для Антанты, так и для Центральных держав. Османы продемонстрировали неспособность защитить от нападения свои рубежи, и, учитывая обширную территорию империи, было бы нереалистично ожидать, что они сумеют сделать это в дальнейшем. Они были вынуждены отступить по всем фронтам: на Кавказе, в Басре, в Йемене, в Эгейском море и Киликии. Русские захватили кусок территории в Анатолии, британцы отняли бывшую автономную провинцию Египет, изгнали османов из Персидского залива и взяли под свой контроль Красное море, а также совместно с французами установили полное военно-морское превосходство в Средиземном море. Больше того, пополняя свои сухопутные войска десятками тысяч солдат, прибывающих каждый месяц в Египет из Индии, Австралии и Новой Зеландии, и увеличивая присутствие военного флота в Эгейском море, державы Антанты продолжали наращивать силы на границах Османской империи.

Под усиливающимся давлением со стороны Германии османы решили перейти в наступление. Им срочно требовались победы, чтобы поднять боевой дух своей армии и народа. К тому же они еще не задействовали имевшееся у них сверхмощное оружие — провозглашенный султаном-халифом джихад.

5. Провал джихада

Османские кампании на Кавказе и Синае

В первые недели войны османы потерпели череду поражений на окраинах своей огромной империи. Но их армия была цела, и они еще не разыграли против держав Антанты карту джихада. В немецком верховном командовании многие считали, что наибольшую пользу Центральным державам османы могли бы принести не столько участием в боевых действиях, сколько тем, что спровоцировали бы религиозные волнения среди мусульманского населения, жившего под французским колониальным господством в Северной Африке, под господством британцев в Египте и Индии и под властью Российской империи на Кавказе и в Центральной Азии. Одна только угроза подобных восстаний могла вынудить державы Антанты перебросить часть войск в Азию и Африку, чтобы поддержать порядок на своих мусульманских территориях, и это облегчило бы положение немецких и австро-венгерских войск на Западном и Восточном фронтах.

А оно с середины сентября 1914 года только ухудшалось. Совместное контрнаступление французских и британских войск на Марне 5–12 сентября положило конец маневренной войне немецкой армии и заставило ее рыть окопы. Разработанный немцами план войны предполагал, что Германия одержит быструю победу над Францией, после чего бросит освободившиеся войска на помощь Австрии, чтобы в полную силу обрушиться на Россию. Однако, завязнув на западном направлении, Германия была вынуждена воевать на два фронта. Между тем положение австрийцев на Восточном фронте было сложным. В августе и сентябре 1914 года Австро-Венгрия потерпела ряд крупных поражений от сербов на Балканах и от русских в Галиции, области на востоке империи. В одной только Галиции австрийцы потеряли 350 000 человек. Чтобы срочно облегчить положение союзников, немцы принялись давить на османов, требуя начать военные действия против Британии и России[155].

Согласно немецкому плану, османы должны были напасть на Британию и Россию в таких местах, где это принесло бы максимальную пользу австрийцам и немцам. Генерал Лиман фон Сандерс, командующий немецкой военной миссией в Османской империи, предложил отправить пять османских армейских корпусов (примерно 150 000 человек) через Черное море в Одессу, что заставило бы русских распределить силы между османами и австрийцами и позволило бы облегчить положение последних в Галиции. Берлин высказывался за нападение на британские позиции в Суэцком канале, чтобы прервать морское сообщение Великобритании с ее заморскими доминионами и сыграть на враждебном отношении египтян к британским оккупантам. Кайзер и его военачальники надеялись, что такими дерзкими ударами по Антанте османы смогут воодушевить мусульман в Азии и Африке и те откликнутся на призыв к джихаду[156].

Однако младотурки преследовали свои цели, рассчитывая воспользоваться войной для возвращения утраченных территорий в Египте и Восточной Анатолии. Контролируемый британцами Египет и три провинции, отошедшие России в 1878 году, были мусульманскими землями. Младотурки пребывали в уверенности, что их солдаты будут сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы вернуть эти османские территории, и надеялись, что их победы побудят местных мусульман восстать против британцев и русских[157].

В середине ноября 1914 года военный министр Энвер-паша пригласил своего близкого друга и соратника Джемаль-пашу, в то время морского министра, к себе домой на личную встречу. «Я хочу начать наступление на Суэцкий канал, чтобы англичане стянули все силы в Египет, — сообщил Энвер. — Это вынудит их оставить здесь индийские дивизии, которые сейчас отправляются на Западный фронт, а также помешает сконцентрировать силы для атаки на Дарданеллы». Он предложил Джемалю собрать в Сирии армию и возглавить военную кампанию против британцев на Синае. Джемаль с готовностью согласился и пообещал претворить этот план в жизнь в течение нескольких недель[158].

Двадцать первого ноября Джемаль прибыл на стамбульский железнодорожный вокзал Хайдарпаша, чтобы сесть на поезд до Сирии. Его провожала целая толпа из членов кабинета, высокопоставленных чиновников и сотрудников дипломатических корпусов, которые, по едкому замечанию посла США Генри Моргентау, «устроили отъезжающему сатрапу торжественные проводы». В порыве военного энтузиазма патриотически настроенная толпа досрочно прославляла Джемаля как «спасителя Египта». И прежде чем поезд тронулся, Джемаль поклялся своим сторонникам, что «не вернется, пока не вернет Египет своей империи». Поскольку Моргентау не был большим поклонником младотурков, он нашел «весь спектакль несколько помпезным»[159].

Энвер-паша взял на себя войну с Россией. Его ничуть не заинтересовало предложение немцев провести операцию на северном побережье Черного моря вдали от османских границ. Гораздо больше его привлекала возможность вернуть три утраченные провинции в Восточной Анатолии. Энвер был уверен, что многочисленное мусульманское население Кавказа с энтузиазмом поддержит наступление османов. Кроме того, османские войска уже получили опыт боевых действий против русской Кавказской армии. Недавний успех османов, когда было остановлено продвижение русских в сражении у деревни Кёпрюкёй, только подогревал амбиции Энвера. Шестого декабря он вызвал к себе Лимана фон Сандерса и объявил, что этой ночью отплывает в черноморский порт Трабзон, чтобы возглавить военные действия на кавказской границе. Как впоследствии вспоминал Лиман: «Держа в руках карту, Энвер вкратце обрисовал мне план операций Третьей армии. Одиннадцатый армейский корпус должен был атаковать русских на главном направлении, в то время как два других корпуса, девятый и десятый, должны были перейти через горы за несколько маршей и напасть на русских с фланга и с тыла в районе Сарыкамыша. После этого Третья армия должна была взять Карс». Разработанный Энвером план был сопряжен со значительными рисками. Лиман предупредил о том, что передвижение войск в горах в отсутствие хороших дорог будет чрезвычайно затруднено, как и налаживание линий связи и снабжения. Но Энвер в ответ заявил, что эти вопросы «уже приняты во внимание и разведка местности произведена»[160].

В конце встречи Энвер затронул тему джихада, на которую Берлин возлагал главные надежды. Как вспоминал немецкий генерал: «Энвер озвучил фантастические, но довольно интересные идеи. Он сказал мне, что обдумывает возможность пройти маршем через Афганистан до самой Индии. Затем он удалился». Лиман оценил шансы Энвера на успех как не очень высокие, но не собирался становиться у него на пути.

Таким образом, двое из трех членов правящего младотурецкого триумвирата отправились возглавить первые кампании османов против держав Антанты. Возможно, сосредоточь они усилия в одном направлении, у них были бы шансы на успех. Но решение вступить в схватку сразу с двумя великими державами обрекло обе кампании на катастрофический провал.

Восьмого декабря Энвер-паша сошел с корабля в порту Трабзон в сопровождении своих ближайших немецких советников — полковника Пауля Бронзарта фон Шеллендорфа и майора Отто фон Фельдмана. Далее они продолжили свой путь до штаб-квартиры Третьей османской армии в Эрзуруме по суше. Многие в верховном командовании выказывали недовольство тем, что немцы имеют слишком большое влияние на их военного министра. И действительно, общая концепция смелого плана Энвера по разгрому русской Кавказской армии появилась на свет не без участия германских советников.

В конце августа 1914 года немецкие войска провели чрезвычайно успешную операцию против русских в Танненберге в Восточной Пруссии. Ведя интенсивные бои с российской армией на основном направлении, немцы отправили пехоту и артиллерию автомобильным и железнодорожным транспортом, чтобы обойти позиции русских с левого фланга. Им удалось отрезать линии связи и снабжения и взять российские войска в окружение. Когда русские осознали, в сколь опасном положении они оказались, было уже слишком поздно. Немцы разгромили 2-ю армию генерала Самсонова. Около 30 000 человек были убиты, 92 000 попали в плен, и это стало самой крупной победой Германии в Первой мировой войне. Энвер решил применить немецкую тактику и привести османскую армию к аналогичному триумфу над русскими на Кавказе[161].

Будучи человеком горячим, Энвер сделал карьеру благодаря смелым, рискованным инициативам. Он был одним из лидеров Младотурецкой революции 1908 года, архитектором священной войны в Ливии в 1911 году, в 1913 году возглавил налет на Блистательную Порту и под дулом пистолета заставил премьер-министра уйти в отставку, а также стал «освободителем Эдирне» во время Второй Балканской войны. Энвер верил в преимущество решительных действий и не сомневался в собственных суждениях и способностях. Он был уверен, что сможет привести османскую армию к победе над русскими и эта победа даст туркам впоследствии большое преимущество. Османы не только вернут себе территории, утраченные в 1878 году, но и заставят Россию отказаться от всех притязаний на османские земли — особенно на проливы и Стамбул, и, как предположил Энвер в разговоре с Лиманом фон Сандерсом, эта блестящая победа на поле боя может привести к подъему исламского движения по всей Центральной Азии и тем самым открыть османам путь в Афганистан и Индию.

Однако османские командиры на местах сомневались в том, что план сражения, сработавший в европейском Танненберге в разгар лета, может быть так же успешно реализован в Понтийских горах в зимнее время. Немцы вели боевые действия вблизи баз снабжения и использовали для переброски крупных группировок войск и военной техники автомобильные и железные дороги, что позволило им быстро окружить русские войска. Грунтовые дороги и тропы в покрытых лесом горах Восточной Анатолии были практически непроходимы для колесного транспорта, тем более в зимний период. В горах высотой более 3000 метров, где температура зимой опускалась ниже –20 °C, а глубина снега доходила до полутора метров, могли выжить только солдаты, имеющие специальную подготовку и снаряжение. Возможность ведения успешных боевых действий в таких неблагоприятных условиях казалась более чем сомнительной. Тем не менее даже самые скептически настроенные османские офицеры верили в невероятную удачливость Энвера и считали, что он может одержать победу вопреки всему[162].

В течение лета 1914 года Энвер консолидировал османские силы в Кавказском регионе Восточной Анатолии под крылом Третьей армии со штаб-квартирой в Эрзуруме. В сентябре 9-й корпус был передислоцирован со своей базы в Ване в Эрзурум, где уже находился 11-й корпус, а в октябре сюда же тайно переправился из Эрзинджана 10-й корпус. Третья османская армия была приведена в боевую готовность. В декабре 1914 года, когда Энвер прибыл в Эрзурум, общая ее численность составляла около 150 000 человек (включая нерегулярные части курдской конницы и другие вспомогательные войска). Таким образом, в распоряжении османов имелось примерно 100 000 человек, которых можно было использовать для нападения на русских, тогда как остальные должны были остаться в резерве, чтобы обеспечить защиту Эрзурума и кавказской границы от озера Ван до Черного моря — почти 500 км[163].

Командующий Третьей османской армией Хасан Иззет-паша, опытный военный, изучив план Энвера, высказал ряд здравых соображений. Он заявил, что для зимней кампании его людям требуется соответствующее снаряжение, в том числе теплая одежда и обувь, достаточное количество провианта и боеприпасов. Однако Энвер воспринял эти логистические соображения как тактику затягивания со стороны чрезмерно осторожного командира. Гораздо больше он доверял амбициозному офицеру по имени Хафыз Хаккы-бей, написавшему Энверу тайное письмо, в котором сообщалось, что он провел рекогносцировку дорог и перевалов и убежден, что они пригодны для прохода пехоты с горными пушками (легкими орудиями, перевозившимися на мулах) в зимний период. «Наши командиры не поддерживают идею зимней кампании, потому что им не хватает мужества и стойкости, — написал он в письме Энверу. — Но я бы с готовностью взялся выполнить эту задачу, имей я надлежащие полномочия»[164].

Когда Энвер прибыл в Эрзурум, чтобы начать военную операцию, Хасан Иззет-паша подал прошение об отставке с поста командующего Третьей армией. Он был твердо убежден, что в отсутствие адекватного снаряжения для солдат кампания обречена на провал. Учитывая его великолепное знание местности и военный опыт, уход Иззет-паши стал огромной потерей для османской армии в регионе. Однако Энвер не доверял генералу, поэтому охотно принял его отставку и 19 декабря взял личное командование над Третьей армией. Честолюбивый Хафыз Хаккы-бей был назначен командующим 10-м корпусом. Таким образом к 22 декабря, тому дню, когда Энвер отдал роковой приказ о начале наступления на позиции русских в Сарыкамыше, османской армией командовали офицеры, почти не имевшие опыта ведения масштабных военных кампаний и плохо знавшие ту полную опасностей местность, где им предстояло сражаться.

Когда в Восточной Анатолии началась военная кампания, часть армян, оказавшихся на линии фронта, была на стороне Российской империи, а часть — на стороне османов. В 1878 году значительная часть армянского населения, проживавшего в трех провинциях — Карс, Ардаган и Батуми, перешла в российское подданство. Хотя царское правительство оказалось ничуть не более уступчивым в отношении армянских сепаратистских устремлений, чем османы, Санкт-Петербург апеллировал к общей христианской вере (несмотря на глубокие доктринальные расхождения между русской и армянской церковью) в попытке поднять армян на борьбу с турками-мусульманами.

Российская религиозная политика на Кавказе мало чем отличалась от османской: царское правительство хотело поднять христиан на восстание против турок, тогда как турки пытались сыграть на мусульманской солидарности, чтобы поднять мусульман Кавказа и Закавказья на священную войну против русских. Еще до начала войны Армянский национальный совет тесно сотрудничал с царским правительством и рекрутировал четыре добровольческих полка для помощи русской армии во вторжении на османскую территорию. Русские консульские чиновники и военная разведка сходились во мнении, что армянские добровольческие формирования могут обеспечить поддержку российскому вторжению среди османских армян, и в сентябре 1914 года министр иностранных дел Сергей Сазонов подписал приказ о налаживании контрабандной поставки оружия османским армянам в преддверии ожидаемого вступления Османской империи в войну. Некоторые армянские активисты пересекли границу, чтобы присоединиться к российской армии, но большинство осталось дома, опасаясь, что известие об участии османских армян в добровольческих полках поставит под угрозу безопасность их соотечественников в османских землях[165].

Летом 1914 года османские власти настороженно наблюдали за армянами в Восточной Анатолии. В июле и августе, когда военная мобилизация была в самом разгаре, армянские мужчины из Вана, Трабзона и Эрзурума прилежно прибывали на призывные пункты, а остальное гражданское население, согласно отчетам, сохраняло лояльность властям. Между тем, по данным русских, с августа по октябрь 1914 года около 50 000 человек, большинство из них армяне, дезертировали из османской армии, перейдя на сторону русских[166].

На фоне растущей обеспокоенности лояльностью армянского населения в октябре 1914 года младотурки организовали в Эрзуруме большой съезд, на котором обратились к армянским националистическим партиям дашнаков и гнчаков с предложением о сотрудничестве. Младотурки обязались учредить автономную армянскую администрацию, которая будет управлять несколькими провинциями в Восточной Анатолии, а также всеми землями, отвоеванными у России, — в обмен на помощь армянских общин на территории России и Османской империи в войне против русских. Армянские националисты отказались, заявив, что армяне должны сохранять лояльность своим правительствам по обе стороны русско-османской границы. Этот разумный ответ только усилил сомнения младотурок относительно лояльности армян[167].

Отношения между армянами и турками резко ухудшились с началом войны. Медбрат Али Риза Ети в своем дневнике все более неприязненно отзывался об армянах, встреченных им на фронте. К концу ноября русские перебросили в Восточную Анатолию свои армянские добровольческие полки. Их разместили на участке близ Вана, крупного центра армянской общины в Османской империи, вдоль реки Аракс — без сомнения, это было сделано умышленно, чтобы спровоцировать бегство армян из османской армии. Расчет оказался верным: капрал Ети сообщал, что армяне дезертировали целыми группами по 40–50 человек, переходя на сторону русских. «Можно не сомневаться, они расскажут им о наших позициях все, что знают», — резонно замечал Ети[168].

В ноябре подразделение капрала Ети прошло через несколько покинутых деревень: их армянские жители перешли на сторону русских, а мусульманские бежали или были убиты. «Когда местные армяне вставали под русский флаг, — написал капрал в своем дневнике 15 ноября, — они проявляли невероятную жестокость по отношению к своим бывшим соотечественникам иной веры». Ети описал оскверненные мечети, заваленные тушами животных, и пустынные улицы, по которым ветер гонял страницы разорванных Коранов. В его словах сквозит гнев[169].

Когда новость об армянских перебежчиках распространилась по армии, турецкие солдаты начали все более враждебно относиться к находящимся среди них армянам. Капрал Ети буднично пишет о том, что «намедни у одного турецкого солдата случайно разрядилась винтовка, и пуля угодила в армянина, который стоял неподалеку». Судя по тому, как Ети описывает этот инцидент, он вряд ли был несчастным случаем. «Мы похоронили этого парня», — бесстрастно завершил он рассказ. Виновный турецкий солдат не понес никакого наказания за убийство сослуживца. Для турок армяне все больше и больше становились врагами, а не соотечествениками[170].

За несколько дней до начала наступления Энвер-паша объехал свои войска. Его слова, обращенные к солдатам Третьей османской армии, были отрезвляющими. «Солдаты, я посетил все наши части, — объявил он. — Я видел, что у вас нет ни теплой обуви на ногах, ни теплых шинелей на плечах. Но враг вас боится. Скоро мы пойдем в наступление и покорим Кавказ. Там вас ждет изобилие. Весь мусульманский мир смотрит на вас»[171].

Оптимизм Энвера относительно шансов османской армии на успех подпитывался благоприятным стечением обстоятельств на Кавказском фронте. Поскольку приближалась зима, русские были уверены, что османы не будут предпринимать никаких действий до весны. Они воспользовались этой возможностью, чтобы перебросить часть войск с Кавказа на более актуальные направления, сократив таким образом численность своего контингента в Восточной Анатолии. Османам же удалось втайне передислоцировать свой 10-й корпус. Эти перемещения войск дали османам численное преимущество: 100 000 турецких солдат против 80 000 русских[172].

Поскольку российские войска готовились спокойно зимовать на своих позициях, Энвер рассчитывал неожиданным нападением застать противника врасплох. Чтобы сохранить элемент внезапности, османские силы должны были максимально быстро проникнуть на территорию соседнего государства. Энвер приказал солдатам оставить походные ранцы и взять с собой только оружие и боеприпасы с минимумом провианта. Это заметно облегчило ношу солдат, но означало также, что они не взяли с собой ни горючего, ни палаток, ни достаточных запасов еды. По расчетам Энвера, войска должны были ночевать и питаться в деревнях, которые они будут захватывать по пути в Сарыкамыш. «Наша база снабжения находится перед нами» — эти слова он повторял как заклинание[173].

Бо́льшая часть русских войск была рассредоточена на клинообразном участке османской территории, захваченном ими в ходе ноябрьского вторжения. Их центр снабжения находился в Сарыкамыше; через него проходила единственная линия снабжения и коммуникации, а также их единственный путь отступления через горные долины в Карс, и, по данным османской разведки, этот стратегически важный пункт был фактически не защищен — все его силы обороны состояли из небольшой горстки пограничников, ополченцев и железнодорожных рабочих.

У Энвера был дерзкий замысел: большими силами обойти русских с правого фланга, перерезать железнодорожное сообщение и захватить Сарыкамыш. Таким образом русская Кавказская армия окажется в окружении и, не имея путей к отступлению, будет вынуждена сдаться. Захватив Сарыкамыш и разгромив Кавказскую армию, османы смогут безо всякого сопротивления вернуть себе Карс, Ардаган и Батум — города и окружающие их три провинции, которых они лишились в 1878 году. Эти блистательные победы воодушевят мусульманское население в Центральной Азии, Афганистане и Индии, и оно с радостью будет приветствовать триумфаторов на своих землях. Таким образом захват одной стратегически важной железнодорожной станции открывал перед Османской империей — и амбициозным младотурецким военачальником — поистине грандиозные перспективы.

В своем плане операции, озвученном 19 декабря, Энвер поставил перед тремя корпусами третьей армии (насчитывавшими от 30 000 до 35 000 человек каждый) разные задачи. Одиннадцатому корпусу было поручено атаковать позиции русских вдоль южного фронта, чтобы отвлечь их внимание от обходного маневра 9-го и 10-го корпусов, пока те будут пробираться к Сарыкамышу с запада и севера. Девятому корпусу предстояло пройти по внутренней дуге и выйти на Сарыкамыш с запада, тогда как 10-й корпус должен был пройти по внешней дуге, отправив одну дивизию (примерно 10 000 человек) на север к Ардагану, а двумя другими дивизиями перерезать железнодорожное сообщение Сарыкамыш — Карс и подойти к Сарыкамышу с севера. Начало операции было запланировано на 22 декабря[174].

После периода аномально теплой погоды в ночь с 19 на 20 декабря пошел снег. Утром 22 декабря, когда Третья армия выступила в поход, разыгралась настоящая снежная буря. Взяв с собой в качестве пайка только плоский хлеб, одетые в легкие мундиры и не подходящую для этой суровой местности обувь, османские солдаты отправились выполнять сверхчеловеческую задачу, которую поставил перед ними Энвер.

Войска 11-го корпуса начали боевые действия вдоль южного берега реки Аракс, чтобы отвлечь силы русских с запада от Сарыкамыша, где 9-й и 10-й корпуса должны были обойти позиции противника с фланга. Капрал Али Риза Ети из своей палатки наблюдал за тем, как русские открыли ответный огонь и, нанося османам тяжелые потери, заставили их отступить. У капрала возникло опасение, что, если русские пойдут в контратаку, они могут захватить его медсанчасть.

Ети слышал от раненых много историй о том, как им удалось избежать плена. Когда одна османская деревня была захвачена русскими, группа из 60 османских солдат укрылась на сеновале. Их обнаружили три русских солдата-мусульманина из казацкого полка, которые — после того, как турки доказали свою принадлежность к мусульманской вере, показав им, что они проходили обрезание, — оставили их в убежище. «Братья, оставайтесь здесь и ждите, — сказали казаки. — Мы уже уходим из деревни». Ети с одобрением пишет о таком братском отношении друг к другу мусульманских солдат, воевавших по разные стороны линии фронта[175].

Однако подобное же религиозное родство между армянами и русскими вызывало у медбрата все большее раздражение. В первый день сражения он увидел, как два армянских солдата османской армии перебежали на русские позиции, а третий не успел — был убит. Турецкие солдаты обвиняли армян не только в переходе на сторону врага, но и в том, что те снабжали русскую разведку сведениями об османской армии. «Несомненно, русские получают много важной информации от армян, которые бегут из нашей армии каждый день, — с горечью написал капрал Ети в своем дневнике. — Интересно, будут ли армяне как-либо наказаны за это после войны?»[176]

Между тем армянские солдаты в османской армии оказались в невыносимой ситуации. Они знали, что чем дольше они остаются среди турецких солдат, тем большей опасности подвергается их жизнь, поскольку недоверие к ним переросло в открытую враждебность. Капрал Ети с присущим ему педантизмом сообщил, что в каждом батальоне каждый день «случайно» погибает по три-пять армян, и сделал резонный вывод: «Если так пойдет и дальше, через неделю в нашей армии не останется ни одного армянина»[177].

Одиннадцатый корпус столкнулся с ожесточенным сопротивлением со стороны русских войск. Линия фронта была слишком протяженной, чтобы османы могли предпринимать массированные атаки, поэтому в первые дни после начала боевых действий они не только не сумели оттеснить русских на север от реки Аракс, как планировалось, но, наоборот, были отброшены в сторону своей штаб-квартиры в Кёпрюкёй. Однако, несмотря на растущие потери, 11-му корпусу удалось отвлечь на себя основные русские силы, дав возможность 9-му и 10-му корпусам выполнить свои задачи на фланге. И в первые дни кампании эти два армейских корпуса добились замечательных успехов.

Десятый корпус под командованием Хафыза Хаккы-бея стремительно продвигался на север, чтобы обойти русских с правого фланга. Османы прорвались через оккупированный русскими клинообразный участок и перешли границу, чтобы осадить плохо защищенный гарнизон Ольты. По пути они случайно наткнулись на русского полковника с небольшим отрядом из 750 человек, который, не ожидая нападения, сдался османам. Но сражение за Ольту не обошлось без неприятного сюрприза и для самих османов. Из-за густого тумана на подходах к Ольте один османский полк по ошибке принял другой полк за русских и вступил с ним в бой. Турки сражались друг с другом четыре часа, потеряв свыше 1000 человек. Тем не менее к вечеру османам удалось выбить русских защитников из Ольты. Здесь османские солдаты нашли еду и приют, как и обещал Энвер, и разграбили завоеванный город[178].

После захвата Ольты честолюбивый Хафыз Хаккы-бей, как и следовало ожидать, бросился в погоню за отступающими русскими — вместо того, чтобы продолжить свой путь на восток, где его 10-й корпус должен был присоединиться к Энвер-паше и 9-му корпусу для наступления на Сарыкамыш. Поскольку связь в горной местности почти отсутствовала, такое спонтанное изменение планов поставило под угрозу всю кампанию.

Энвер-паша сопровождал 9-й корпус в его героическом марше на Сарыкамыш. Упорно пробираясь по узким горным тропам сквозь снежные заносы, османские солдаты преодолели почти 75 км всего за три дня. Из-за холода они несли тяжелые потери, поскольку вынуждены были спать под открытым небом без палаток, а хворост был единственным топливом для костра, которое они могли добыть в заснеженном лесу при минусовых температурах. В утреннем свете можно было увидеть группы солдат, лежавших вокруг погасших костров и не подававших признаков жизни. Более трети личного состава 9-го корпуса не дошло до Сарыкамыша.

Наконец 24 декабря войска 9-го корпуса достигли окрестностей города. Здесь они остановились, чтобы дождаться прибытия 10-го корпуса и начать атаку. Из допросов русских пленных османы узнали, что в Сарыкамыше не было никаких войск, за исключением нескольких тыловых подразделений, и никакой артиллерии. Информация о том, что этот стратегически важный город так плохо защищен, только укрепила Энвера в уверенности, что его смертельно замерзшие и изнуренные войска находятся в двух шагах от решающей победы[179].

Русские осознали масштабы происходящего только 26 декабря, когда взяли в плен османского офицера вместе с планом военной операции Энвера. Только теперь они узнали, что Третья армия была усилена 10-м корпусом и что османы имеют значительное численное превосходство. К тому моменту османы уже взяли Ольту, стремительно наступали на Ардаган и, что самое главное, стояли на подходах к Сарыкамышу. Мусульманское население, жившее на территории между черноморским портом Батум и Ардаганом, восстало против русских властей в том самом порыве религиозного энтузиазма, на который так рассчитывали османы и которого так опасались русские. По сообщению летописцев этой военной кампании, русские генералы «были близки к панике… Они были убеждены, что им не удастся отстоять Сарыкамыш и основная масса Кавказской армии будет отрезана от единственного пути отступления в Карс». В отчаянной попытке спасти армию или по крайней мере какую-то ее часть от полного разгрома российские военачальники отдали приказ об общем отступлении[180].

Однако фортуна благоволила русским, и дерзкий план Энвера начал трещать по швам. После первых дней победоносного наступления погода и человеческий фактор начали брать свое. На высокие пики Понтийских гор обрушились снежные бури, сделав горные тропы почти непроходимыми. Из-за нулевой видимости и сильных метелей многие солдаты отбивались от своих подразделений и погибали. Отсутствие нормальных дорог, экстремальные погодные условия и высокие горы фактически лишили османскую армию связи. Что еще хуже, один из генералов, Хафыз Хаккы-бей, как уже говорилось выше, пренебрег приказом Энвера и отправился в погоню за небольшим отрядом русских, в результате оказавшись в нескольких десятках километров от Сарыкамыша.

Энвер отправил Хафызу Хаккы-бею срочный приказ прекратить преследование и вернуться к первоначальному плану операции. Командующий 10-м корпусом доверил штурм Ардагана одному из своих полков (как это было предусмотрено первоначальным планом) и лично повел два других полка, чтобы присоединиться к 9-му корпусу для атаки на Сарыкамыш. Хафыз Хаккы двинулся в путь 25 декабря и пообещал Энверу прибыть на следующее утро. На тот момент он со своими войсками находился в 50 км от Сарыкамыша, и им предстояло преодолеть горный хребет Аллахуекбер, возвышающийся на 3000 метров над уровнем моря, — в разгар зимы. Следующие 19 часов стали для османской армии настоящим маршем смерти. Один из выживших так описывал этот смертельный путь: «Мы поднимались все выше и выше. Было очень трудно, мы совершенно выбились из сил, но продолжали идти строем. Когда мы достигли плато, началась сильнейшая пурга. Мы ничего не видели. Невозможно было даже разговаривать друг с другом. Весь строй распался. Солдаты разбежались в поисках укрытия. Стоило им увидеть дом с дымящейся трубой, как они всей толпой бросались туда. Офицеры изо всех сил пытались восстановить дисциплину, но не могли заставить солдат повиноваться». Холод был за гранью человеческих возможностей, так что некоторые солдаты даже сходили с ума: «Я увидел одного солдата, который сидел в снегу на обочине дороги. Он обнимал снег, хватал его пригоршнями и запихивал в рот, при этом дрожа и визжа от холода. Я хотел помочь ему и вывести обратно на дорогу, но он продолжал кричать и загребать снег, словно не видел меня. Бедняга лишился рассудка. Таким образом за один только день мы оставили под снегом 10 000 человек»[181].

Двадцать пятого декабря Энвер-паша созвал османских офицеров и немецких советников на совещание, чтобы оценить ситуацию и решить, что делать дальше. Русские начали отступать от своей линии фронта вдоль реки Аракс в сторону Сарыкамыша. На помощь отступающим частям Кавказской армии по железной дороге было отправлено подкрепление. Тогда как командование по-прежнему было убеждено в неминуемом поражении, с севера и юга к Сарыкамышу подходило все больше русских войск. Таким образом, не предприняв немедленной атаки, османы могли упустить шанс взять город, пока тот был относительно незащищен.

На совещании Энвер и его немецкие советники спросили командующего 9-м корпусом Ихсан-пашу и начальника штаба Шерифа Илдена, когда османская экспедиция будет готова атаковать Сарыкамыш. Ихсан-паша изложил всю горькую правду о ситуации, в которой находилась Третья армия. Они полностью потеряли связь с 10-м корпусом Хафыза Хаккы, который в тот момент шел маршем через горы Аллахуекбер, и не могли с уверенностью сказать, когда он присоединится к атаке на Сарыкамыш. На подступах к городу находился только 9-й корпус. «Я не знаю всех ваших планов, — сказал в заключение Ихсан-паша, — но если задача может быть решена силами одной дивизии, то 29-я дивизия готова выполнить ваши приказы»[182].

Выслушав турецких офицеров, Энвер спросил мнение своих немецких советников. Поскольку те вместе с Энвером непосредственно отвечали за разработку плана кампании и поддерживали его честолюбивый замысел повторить немецкую победу под Танненбергом на Кавказском фронте, они посоветовали Энверу дождаться прибытия 10-го корпуса Хафыза Хаккы, прежде чем атаковать город. Но ожидание было не по душе Энверу. Он понимал, что чем дольше они будут медлить, тем с более сильным противником им придется столкнуться. Кроме того, с каждой ночью, проведенной под открытым небом, его армия теряла сотни солдат — а со взятием Сарыкамыша они получили бы крышу над головой и еду. Офицеры также подозревали, что у Энвера существовало негласное соперничество с Хафызом Хаккы-беем: Энвер опасался, что командующий 10-м корпусом может первым захватить Сарыкамыш. Однако младотурецкий триумвир хотел приберечь этот особый военный трофей вместе со всей сопутствующей славой для себя.

Поэтому Энвер-паша проигнорировал мнение немецких советников и приказал своим войскам начать наступление уже на следующее утро, 26 декабря. Это судьбоносное решение словно определило дальнейшую судьбу всей османской кампании: с этого момента османам будет катастрофически не хватать людей, чтобы отражать контратаки русских и удерживать захваченные позиции.

К чести османских солдат нужно сказать, что они выполнили все сверхчеловеческие задачи, поставленные планом Энвера, — хотя бы на короткое время. Войска Хафыза Хаккы-бея, преодолев непроходимые горы Аллахуекбер, достигли железной дороги между Карсом и Сарыкамышем и перерезали эту жизненно важную линию сообщения. Но им не хватило людей, чтобы удержать ее под натиском подошедшего из Карса подкрепления. Одна из дивизий Хаккы-бея захватила Ардаган, но ей не хватило сил удержать город, и через неделю османы потеряли его. Солдаты некогда победоносного 10-го корпуса оказались в окружении, и оставшиеся в живых 1200 человек (из первоначальных 5000) были вынуждены сдаться русским. Османским войскам даже удалось проникнуть в Сарыкамыш, но за эту кратковременную победу пришлось заплатить колоссальным количеством человеческих жизней.

Первые атаки 9-го корпуса на Сарыкамыш 26 декабря были отбиты защитниками города с тяжелыми потерями для османов. Ночью наконец-то прибыли остатки 10-го корпуса Хафыза Хаккы. Учитывая большие потери, понесенные 9-м корпусом, и плачевное состояние солдат 10-го корпуса после марш-броска через горы, Энвер принял решение отложить операцию на 36 часов, чтобы консолидировать силы[183].

Решающая битва за Сарыкамыш состоялась 29 декабря. К тому моменту мороз безжалостно выкосил ряды османской армии. От первоначальных 50 000 человек в 9-м и 10-м корпусах вместе взятых осталось не больше 18 000, и эти несчастные выжившие были не в состоянии нормально сражаться. Между тем в Сарыкамыш стекалось все больше русских солдат. Их число уже превысило 13 000, у них было больше пушек и пулеметов, чем у османов, и они занимали хорошо укрепленные позиции. Используя тяжелое оружие, русские на протяжении всего дня успешно отбивали османские атаки.

Ночью 29 декабря Энвер предпринял последнюю попытку взять Сарыкамыш. На этот раз османы сумели ворваться в гарнизон, завязав с защитниками города рукопашный бой в полной темноте. Большинство османских солдат были убиты или взяты в плен, хотя одному особенно отважному отряду из нескольких сотен бойцов удалось захватить русские казармы в центре города. На одну ночь крошечный отряд армии Энвера завладел крошечной частью столь желанного города. К утру русские окружили казарму и заставили османских солдат сдаться. В этом наступлении погибла целая османская дивизия.

Вскоре русские осознали, насколько слаб атакующий их противник, и, оправившись от первоначальной паники, перешли в контрнаступление. Теперь не русская Кавказская армия, а Третья турецкая армия оказалась под угрозой окружения и неминуемого полного разгрома.

В первые две недели января 1915 года русские войска заставили османов поспешно отступать и вернули себе все территории, потерянные в первые дни кампании. В процессе этого они — корпус за корпусом — уничтожили Третью армию. Девятый корпус был окружен и сдался русским 4 января. По сообщению начальника штаба Шерифа Илдена, на тот момент вместе с ним в штаб-квартире корпуса оставалось всего 106 офицеров и 80 солдат. Десятый корпус Хафыза Хаккы-бея отступал под огнем, но сумел избежать полного уничтожения, и спустя 16 дней примерно 3000 выживших достигли османской территории[184].

Османские военнопленные в Ардагане

В ходе Сарыкамышской кампании один из отрядов османской кавказской армии захватил Ардаган, но ему не хватило сил удержать город, и в начале января 1915 года османы были вынуждены сдаться подошедшим русским войскам. Освобождение Ардагана считается первой победой русской армии на Кавказском фронте.

Поскольку 9-й и 10-й корпуса были разгромлены, 11-му корпусу пришлось принять всю мощь контрнаступления русских на себя. В какой-то момент отходящие османы с удивлением увидели, как на левый фланг русских обрушилась неизвестная конница и рассеяла их ряды. Это был отряд местных мусульман, которые, узнав об объявлении султаном джихада, немедленно отправились на помощь турецким войскам. Капрал Али Риза Ети, ставший свидетелем атаки горцев, с восторгом описывал это очередное проявление мусульманского братства.

К середине января 11-й корпус завершил свое отступление, сохранив всего 15 000 солдат из первоначальных 35 000. Третья османская армия была уничтожена. Из почти 100 000 солдат, отправленных в бой, уцелели всего 18 000 людей, но и те были сломлены духом[185].

Энвер-паша чудом избежал плена и был вынужден с позором вернуться в Стамбул, но ни в отношении него, ни в отношении Хафыза Хаккы не было проведено какого-либо дисциплинарного расследования, хотя некоторые офицеры оценили их действия как преступную халатность. Более того, перед отъездом из Эрзурума Энвер повысил Хафыза Хаккы-бея из полковника в генерал-майоры с присвоением титула паши и назначил его командующим остатками Третьей армии (спустя два месяца Хафыз Хаккы умер от тифа). Это поражение было слишком сокрушительным, чтобы младотурки могли признать его, и, согласно Лиману фон Сандерсу, разгром Третьей армии был засекречен не только в Османской империи, но и в Германии. «Об этом было запрещено говорить, — впоследствии написал он. — Нарушения приказа карались арестом и наказанием»[186].

Последствия Сарыкамышской кампании Османская империя ощущала до самого конца войны. Без боеспособной армии в Восточной Анатолии она уже не могла защищать свою территорию от посягательств России. Это поражение привело к обострению напряженности между турками, курдами и армянами в приграничных с Россией областях, и, несмотря на отдельные всплески исламского движения на начальных этапах Сарыкамышской кампании, всякую надежду на восстание мусульман Российской империи пришлось оставить.

Кроме того, масштабы этого сокрушительного поражения придали смелости союзникам России по Антанте в их планах нападения на Дарданеллы, захват которых позволил бы им оккупировать Стамбул и раз и навсегда вывести османов из игры[187].

Через месяц после поражения при Сарыкамыше на другом конце империи Джемаль-паша выступил со своей армией в поход на Суэцкий канал. Едва ли можно было бы найти бо́льший контраст, чем между египетской пустыней и кавказскими метелями, но засушливые земли Синая оказались ничуть не более гостеприимными к османским войскам, чем заснеженные Понтийские горы.

После публичного заявления, сделанного Джемалем на Центральном железнодорожном вокзале Стамбула 21 ноября 1914 года, никто не мог бы обвинить его в сокрытии намерения напасть на Египет. Но, поскольку любая такая экспедиция столкнулась бы с почти непреодолимыми препятствиями, британцы восприняли обещание Джемаля покорить Египет как голословное заявление. Они не думали, что тот сумеет собрать в Сирии большую армию, которая будет представлять опасность для британских войск в Египте. Но даже если бы ему это удалось, на пути его армии лежала обширная Синайская пустыня, где не было ни источников воды, ни растительности, ни нормальных дорог. Снабжать там войско продовольствием, водой и боеприпасами было настолько сложно, что подобная экспедиция казалась неосуществимой. Наконец, если бы османы все-таки преодолели все препятствия и достигли Суэцкого канала, их отделяло бы от Египта водное пространство сотни метров шириной и 12 метров глубиной, которое защищалось военными кораблями, бронепоездами и армией численностью 50 000 человек. Британские позиции на Суэцком канале казались неприступными.

Британцы не ошиблись в расчетах. Джемаль столкнулся с серьезными трудностями, пытаясь мобилизовать армию в Сирии. В декабре 1914 года османы стянули все свои силы в Анатолию, чтобы укрепить злополучную кавказскую границу и обеспечить защиту Стамбула и проливов. Джемалю оставалось рассчитывать лишь на призывников из арабских провинций и добровольцев из числа местных бедуинов, друзов, черкесов (и других переселенцев из Российской империи). Из 50 000 бойцов, которых ему удалось собрать, он мог использовать в Суэцкой кампании не больше 30 000; остальными нужно было укомплектовать гарнизоны в арабских провинциях. Кроме того, 5000–10 000 человек требовалось оставить в резерве, чтобы в случае необходимости защитить или усилить основную армию. Таким образом, у Джемаля оставалось всего 20 000–25 000 солдат, чтобы атаковать британцев, которые как минимум вдвое превосходили их численностью и занимали хорошо укрепленные позиции, — поистине самоубийственный план[188].

Джемаль мог полагаться только на случай. «Я поставил все на неожиданность», — впоследствии написал он. Джемаль рассчитывал на то, что, застав британцев врасплох, его армия сумеет захватить участок в зоне Суэцкого канала и «надежно закрепиться на противоположном берегу, разместив там 12 000 винтовок». С этого плацдарма он планировал захватить стратегически важный город Исмаилия и увеличить численность османских войск на западном берегу канала до 20 000. Захват османами Исмаилии, по его мнению, должен был побудить народ Египта восстать против британского господства под знаменем джихада, провозглашенного османским султаном. Таким образом, утверждал Джемаль, «Египет будет освобожден в неожиданно короткие сроки, при помощи довольно небольшой военной силы и незначительных технических ресурсов»[189].

Дерзкий план Джемаля-паши был полностью поддержан немцами, которые все еще лелеяли надежду спровоцировать масштабный джихад на территории противника. Кроме того, Суэцкий канал был для Германии бельмом на глазу. С 1 августа по 31 декабря 1914 года через канал прошло не менее 376 транспортных кораблей, доставивших 163 700 иностранных солдат для сил Антанты. Хотя британцы использовали для транспортировки войск еще и железную дорогу, связывавшую Суэц с Каиром и средиземноморскими портами, но канал был жизненно важной артерией для военных и торговых кораблей, следовавших из Индийского океана в Средиземное море. Пока канал функционировал, Британия могла широко использовать ресурсы колоний и доминионов. Любая атака османов на Суэцкий канал, которая нарушила бы движение по нему или заставила бы британцев сосредоточить в Египте войска, которые в ином случае могли быть переброшены на Западный фронт, была на руку немцам[190].

Прибыв в Дамаск 6 декабря, Джемаль активно взялся за подготовку опасной экспедиции на Синай. Ему удалось собрать регулярную армию численностью около 35 000 человек, в основном из призывников из арабских провинций Алеппо, Бейрут и Дамаск и автономных округов в Ливанских горах и Иерусалиме. Джемаль также воззвал к патриотизму племенных вождей в арабских землях, призвав их совместными силами сокрушить англичан и освободить Египет от иностранного ига.

Друзский эмир Шакиб Арслан в 1914 году был действующим членом Османского парламента. Узнав о планах Джемаля, он попросил освободить его от исполнения депутатских обязанностей, чтобы возглавить добровольческий полк друзов в Синайской кампании. Эмир встретился с Джемалем и пообещал поставить под ружье 500 бойцов, хотя иттихадист просил не больше 100. По словам Арслана, у него сложилось впечатление, будто Джемаль не очень-то доверял боеспособности неорганизованных добровольческих формирований, считая их «малоценными для военной кампании». Между тем друзские добровольцы, как утверждал Арслан, превосходили солдат регулярной армии в точности стрельбы по мишеням и искусстве верховой езды, и хотя изначально предполагалось, что они будут в течение месяца проходить боевую подготовку на военной базе в Дамаске, их немедленно погрузили на поезда и отправили присоединиться к основным экспедиционным силам[191].

С декабря 1914 года по январь 1915 года Джемаль сосредотачивал свою разнородную армию в укрепленном приграничном городе Маан (сегодня находится на территории Иордании), примерно в 290 км к югу от Дамаска. Маан лежал на пути паломников, путешествующих в Мекку, а также был крупным узлом Хиджазской железной дороги. По прибытии Арслан встретил здесь «отряды добровольцев из числа жителей Медины, турок из Румынии, сирийских бедуинов, албанцев и т. д.», включая курдскую кавалерию из Дамаска (район Салихия).

Османские солдаты в Палестине перед первым походом на Суэцкий канал

В январе 1915 года Джемаль-паша сосредоточил в Сирии и Палестине основной корпус экспедиционных сил. Отряды регулярной армии и добровольческие отряды проводили показательные патриотические марши, чтобы обеспечить поддержку военной кампании среди населения арабских провинций.

Вахиб-паша, губернатор и военный комендант провинции Хиджаз (где находятся священные для мусульман города Мекка и Медина), привел в Маан самый большой отряд. Однако, как утверждал Арслан, среди 9000 солдат в отряде Вахиб-паши было очень мало новобранцев; в основном это были солдаты османского гарнизона в Мекке. Джемаль-паша написал Хусейну ибн Али, шерифу (хранителю) Мекки, попросив его направить отряд войск под командованием одного из его сыновей. Джемаль надеялся, что шериф использует свое религиозное влияние, чтобы обеспечить поддержку Суэцкой экспедиции среди мусульманского населения и доказать свою лояльность Османской империи. Шериф Хусейн вежливо ответил на просьбу Джемаля и послал своего сына Али вместе с Вахиб-пашой, который в то время как раз отправлялся с отрядом из Мекки. Добравшись с Вахиб-пашой до Медины, Али остался в городе, пообещав присоединиться к экспедиционным силам, как только соберет отряд добровольцев. Как позже с горечью отмечал Джемаль, сын шерифа Хусейна так никогда и не выполнил своего обещания[192].

К концу января 1915 года основной корпус османских экспедиционных сил был сосредоточен в Беэр-Шеве (сегодня город на юге Израиля) вблизи египетской границы. Османские и немецкие военные стратеги тщательно спланировали все логистические аспекты операции. Начальник штаба 7-го османского корпуса полковник Фридрих Фрайхер Кресс фон Крессенштейн приказал создать базы снабжения на расстоянии каждые 25 км между Беэр-Шевом и Исмаилией, где находилась штаб-квартира администрации Суэцкого канала. На каждой базе инженеры вырыли колодцы и построили водохранилища для сбора воды во время зимнего сезона дождей, чтобы обеспечить армию необходимым количеством воды. Кроме того, на каждой базе создали медицинские пункты и склады с запасами продовольствия. Были проложены временные телеграфные линии для обеспечения оперативной связи, а в Сирии и Аравии реквизировали более 10 000 верблюдов для транспортных нужд.

Серьезные трудности представляла собой транспортировка 25 понтонов, которые нужны были османской экспедиции для пересечения Суэцкого канала. Понтоны были изготовлены из оцинкованного железа и имели от 5,5 до 7 метров в длину и 1,5 метра в ширину. Верблюды и мулы тянули понтоны на специально сконструированных тележках, а солдаты помогали им, укладывая перед ними доски, чтобы колеса тележек не увязали в песке. Перед началом экспедиции солдаты прошли специальную подготовку, обучаясь управляться с этими неповоротливыми плавсредствами на суше и делать из них мосты.

Между тем британцы не обращали на готовящуюся в Сирии экспедицию никакого внимания. Первым, кто открыл им глаза на развернутую Джемалем интенсивную подготовку, был французский священник, изгнанный османами из Иерусалима. Этот священник много лет занимался археологическими раскопками, поэтому знал Сирийскую пустыню как свои пять пальцев и хорошо говорил по-арабски. На допросе, состоявшемся 30 декабря, он утверждал, что видел в Дамаске и Иерусалиме не менее 25 000 солдат, которые направлялись в Беэр-Шеву с большим количеством материально-технических средств, включая понтонные лодки, катушки с кабелем и телеграфную аппаратуру. Он также сообщил о строительстве инженерных сооружений для обеспечения водой и о том, что в Дамаске в больших количествах пекли галеты, которые отправляли затем на базы снабжения на Синае. Поначалу британцы подняли его на смех, однако чем больше подробностей он излагал, тем серьезнее они относились к его словам[193].

Чтобы проверить полученные от священника сведения, британцы и французы — впервые в войне на Ближнем Востоке — решили задействовать авиацию. К счастью для османов, центральные районы Синая с самым твердым грунтом, лучше всего подходящим для передвижения армии, находились далеко от зоны возможного воздушного наблюдения, что на начальном этапе обеспечило османской экспедиции высочайший уровень секретности. Базировавшиеся в Исмаилии британские аэропланы имели слишком небольшую дальность полета, чтобы добираться до центральных районов Синая, тогда как французские гидропланы, базировавшиеся в Порт-Саиде и заливе Акаба, могли контролировать только северную и южную оконечности Синайского полуострова, где было сосредоточено меньше всего османских войск. Поскольку османы и немцы не использовали для поддержки своих войск аэропланы, в небе всецело господствовали пилоты Антанты.

Когда 14 января 1915 года первая часть османских экспедиционных сил выдвинулась из Беэр-Шевы в сторону Суэцкого канала, британцы имели слабое представление о том, где находились османы и куда направлялись. Основной корпус экспедиционных сил двинулся маршем через центральную часть Синайского полуострова, а два меньших по численности соединения разошлись — один направился от Эль-Ариша вдоль средиземноморского побережья, другой — через крепость Калаат аль-Накл в пустыне. Каждый солдат нес с собой небольшой рацион, состоявший из фиников, галет и оливок, общим весом не больше одного килограмма, а запасы воды были строго нормированы. Поскольку зимние ночи были слишком холодны для того, чтобы спать, войска шли ночами, а день использовали для отдыха. Они пересекли пустыню всего за 12 дней, не потеряв в пути ни одного человека и ни одно вьючное животное — за что стоит воздать должное исключительно грамотному планированию Суэцкой кампании.

В последние десять дней января французские пилоты начали сообщать о концентрации османских войск в районах, находящихся в пределах досягаемости их гидропланов. Низко летящие гидропланы все чаще возвращались на базу с изрешеченными выстрелами крыльями. Известие о скоплении сил противника в нескольких точках Синайского полуострова заставило британцев усилить оборону Суэцкого канала[194].

Суэцкий канал протянулся на 160 км от Порт-Саида на Средиземном море до крупного порта Суэц на Красном море. Благодаря тому, что канал проходит через два больших соленых озера и их топкие берега, протянувшиеся на 45 км, непригодны для каких бы то ни было военных действий, длина требующего защиты участка сокращалась до 115 км. Кроме того, британские инженеры воспользовались низменностями в северо-восточной части канала и затопили участок протяженностью 32 км, в результате чего уязвимый участок сократился всего до 83 км. Британские и французские боевые корабли были дислоцированы во всех ключевых точках канала между Эль-Кантарой и Исмаилией, к северу от озера Тимсах, и между Туссумом и Серапеумом, к северу от Большого Горького озера, где британцы считали нападение наиболее вероятным. Индийские войска были усилены австралийскими и новозеландскими формированиями, а также батареей египетской артиллерии[195].

Британцы с некоторой опаской ожидали, что османы будут делать дальше. Г. Гелл, молодой офицер-связист, принимавший участие в Аденской операции, находился среди защитников северной части Суэцкого канала недалеко от Эль-Кантары. Хотя Гелл горел желанием «увидеть какие-то действия», в своем дневнике он отметил, что никто, включая командиров, не знал, на что были способны османы, и описал несколько коротких перестрелок и ложных тревог, случившихся в последние дни января 1915 года. Например, во время патрулирования на бронепоезде на западном берегу канала 25 января они получили срочное сообщение из штаба бригады: «Немедленно вернуться в лагерь. К Кантаре подошли большие силы противника». Но тревога оказалась ложной. Двадцать шестого января британские позиции были обстреляны артиллерийским огнем из турецких пушек, и Гелл был отправлен на пост в нескольких километрах к югу от Эль-Кантары. «Говорят, у озера Баллах обнаружено 300 османов», — написал он. Получая поток все более тревожных сообщений о вражеских солдатах на Синае, британцы не могли точно определить, где находятся османы, сколько их и где они планируют нападение. В какой-то мере Джемаль-паше удалось достичь задуманного — британцы были в полной растерянности[196].

В качестве меры предосторожности британцы переместили все свои войска на западный берег Суэцкого канала. На восточном берегу на одинаковом расстоянии друг от друга были оставлены сторожевые собаки, которые в случае приближения врага должны были поднять лай. Поскольку ночью аэропланы были бесполезны, старые добрые собаки были самым надежным способом обнаружить ночное появление вражеских войск[197].

Приказ об атаке был распространен по османской армии 1 февраля. Чтобы нападение стало неожиданностью для противника, «офицеры и солдаты должны были сохранять абсолютную тишину. Приказы нельзя было отдавать в полный голос, не должно было быть никаких покашливаний и шума». Солдатам было запрещено заряжать винтовки, пока они не достигнут западного берега канала, чтобы случайным выстрелом не предупредить британцев о своем приближении. Курить также было запрещено, что стало самым трудным испытанием для нервничающих солдат. Все османские солдаты должны были надеть на левую руку белую повязку в качестве опознавательного знака, чтобы в темноте не открыть огонь друг по другу. Пароль для начала атаки — «Священное знамя» — обыгрывал символику джихада.

«По милости Аллаха мы должны атаковать врага в ночь со 2 на 3 февраля и захватить канал», — гласил приказ. Основные силы должны были переправиться на тот берег вблизи Исмаилии и закрепиться там, тогда как в северной части канала рядом с Эль-Кантарой и в южной, вблизи Суэца, планировалось нанести отвлекающие удары. Далее батарея гаубиц должна была занять позицию близ озера Тимсах и открыть огонь по вражеским кораблям. «Перед батареей стояла задача попытаться затопить корабль у входа в канал». Захват канала был всего лишь частью операции. Перегородить его при помощи затопленных кораблей было гораздо более реалистичной целью, чем выбить британцев с их хорошо укрепленных позиций на западном берегу[198].

За день до атаки поднялась сильнейшая песчаная буря, которая свела видимость почти к нулю. Как впоследствии вспоминал один французский офицер: «Даже просто открыть глаза уже было подвигом». Под прикрытием песчаной бури османские и немецкие офицеры переместили свои войска как можно ближе к каналу в районе чуть южнее Исмаилии. К вечеру ветер стих, ночь была ясной: идеальные условия для нападения[199].

«Мы подошли к каналу поздно ночью, — вспоминал Фахми аль-Таржаман из Дамаска, прошедший Балканские войны. — Мы двигались тихо, курение и разговоры были запрещены. Песок поглощал все звуки шагов. С нами шел немецкий офицер. Нам приказали спустить на воду две металлические лодки. Немец поплыл на одной лодке на другой берег и вернулся примерно через час. Он приказал солдатам по очереди грузиться на лодки и переправлял их на тот берег. Так он перевез туда 250 солдат, которые должны были охранять то место, где будет собираться понтонный мост»[200].

Переправа заняла больше времени, чем предполагали османские командиры, и к рассвету монтаж понтонного моста все еще не был завершен. Тишина на западном берегу укрепляла уверенность османов в том, что они нашли неохраняемый участок канала. Ливийские добровольцы из Триполи, называвшие себя защитниками ислама, нарушили тишину, начав выкрикивать джихадистские лозунги, чтобы подбодрить друг друга. Где-то недалеко залаяли собаки, и вдруг, когда шестая лодка была присоединена к понтонному мосту, западный берег взорвался пулеметным огнем[201].

«Пуль было так много, что вода канала бурлила от них, будто кипела, — вспоминал Фахми аль-Таржаман. — Металлические лодки были прострелены и начали тонуть. Большинство наших солдат не могли даже открыть ответный огонь. Те, кто умел плавать, спаслись, но многие утонули вместе с лодками». Таржаман вместе с другими солдатами бросился бежать прочь от открытого берега «так быстро, как мы не бегали никогда в жизни». Он увидел, что по каналу идет группа бронированных кораблей с орудиями, направленными в сторону османских позиций. «В небе появились аэропланы, которые начали сбрасывать на нас бомбы, в то время как корабли обстреливали нас с воды». Поскольку Таржаман был телеграфистом, он установил свою аппаратуру в относительно укрытом месте за дюнами и «связался с находившимися позади нас войсками, чтобы сообщить им о ситуации»[202].

Самый интенсивный огонь по османам вела египетская артиллерийская батарея, расположившаяся на возвышенности на западном берегу канала, откуда открывался прекрасный вид на понтонный мост и османские позиции. Как впоследствии рассказывал египетский политик Ахмед Шафик, первый лейтенант Ахмад Эфенди Хильми приказал батарее дождаться, когда османы пересекут канал, прежде чем открывать огонь, но был убит в перестрелке. Хильми был одним из трех египтян, погибших в ходе этой оборонительной операции (еще двое были ранены). Впоследствии военнослужащие 5-й артиллерийской батареи были награждены египетским султаном Фуадом за проявленный героизм. Но Шафик не преминул заметить, что «участие египетской армии в обороне Египта противоречило обещанию британцев [от 6 ноября 1914 года] о том, что они возьмут все бремя ответственности за ведение войны на себя, не прибегая к помощи египетского народа». Как бы ни гордились египтяне доблестью своих солдат, они негодовали по поводу того, что британцы втянули их в войну, к которой Египет не имел никакого отношения[203].

В сражении 3 февраля британские канонерки полностью уничтожили османские понтоны. Турецкие солдаты, которые оказались на западном берегу, были либо убиты, либо взяты в плен. Таким образом, не сумев выполнить свою главную задачу и закрепиться на плацдарме на западном берегу, османы решили попытаться выполнить вторую часть плана — затопить несколько кораблей, чтобы заблокировать судоходство по каналу. Батарея тяжелых гаубиц смогла нанести серьезные повреждения кораблю британских ВМС «Хардиндж», у которого в результате прямого попадания снарядов были разрушены обе дымовые трубы, повреждено рулевое управление и передние пушки, а также выведена из строя телеграфная связь. Столкнувшись с неминуемой угрозой затопления, «Хардиндж» поднял якорь и отошел в озеро Тимсах, находившееся вне досягаемости османской артиллерии.

Следующей целью османской батареи стал французский крейсер «Рекэн». Только после того, как французы заметили небольшое облако дыма, они смогли определить местоположение османских гаубиц и открыть по ним ответный огонь, заставив их замолчать. Между тем легкая османская артиллерия довольно метко обстреляла британский корабль «Клио», который получил несколько прямых попаданий, прежде чем сумел обнаружить османские пушки и уничтожить их[204].

К вечеру 3 февраля все османские наземные атаки были отбиты британцами, а бо́льшая часть артиллерийских батарей уничтожена. Джемаль-паша собрал османских и немецких офицеров в штабе на срочное совещание. Командующий 8-м корпусом Мерсинли Джемаль-бей считал, что армия больше не в состоянии продолжать боевые действия. Начальник штаба Джемаля, немецкий офицер, был согласен с ним и предложил прекратить наступательную операцию. Только начальник штаба 8-го корпуса полковник фон Крессенштейн настаивал на том, чтобы продолжать сражаться до последнего человека. Но Джемаль-паша не поддержал его, заявив, что гораздо разумнее сохранить 4-ю армию для обороны Сирии, и приказал, как только стемнеет, начать отступление[205].

Британцы, ожидавшие продолжения наступления 4 февраля, с удивлением обнаружили, что османские войска буквально в одночасье растворились в пустыне. Британские патрули на восточном берегу канала сталкивались лишь с отдельными небольшими группами османских солдат, которые не знали об отступлении. Однако британцы решили не преследовать отступающих турок, поскольку до сих пор не знали, какова численность войск противника, и опасались того, что вся экспедиция может оказаться не более чем ловушкой, призванной завлечь их в засаду в глубине Синайского полуострова. В свою очередь, османы, с облегчением убедившись в том, что британцы не собираются пускаться за ними в погоню, неспешно продолжили свой путь в Беэр-Шеву.

Потери обеих сторон в ходе этой военной операции были довольно незначительными. Британцы потеряли 162 человека погибшими и 130 ранеными. Османы потеряли больше. Британцы утверждали, что похоронили 238 убитых и 716 человек взяли в плен, а еще больше османских солдат распрощалось с жизнью в водах канала. По сведениям Джемаля, в этой операции османская армия потеряла 192 человека убитыми, 381 ранеными и еще 727 пропавшими без вести[206].

Потерпев поражение на Кавказе и Синайском полуострове, османское военное министерство решило взять реванш в Басре. Быстрые и легкие победы британо-индийской армии на юге Ирака больно ударили по самолюбию младотурок и показали шаткость их положения в регионе Персидского залива. Было решено попытаться вернуть Басру и изгнать британцев из Месопотамии, задействуя минимальное количество регулярных войск. Эта непростая миссия была поручена одному из ключевых сотрудников секретной разведывательной службы Тешкилят-и Махсуса по имени Сулейман Аскери.

Родившийся в 1884 году в городе Призрен (на территории современного Косово) в семье турецкого генерала и окончивший элитную турецкую военную академию Сулейман Аскери был военным «до мозга костей». Даже его лакаб (часть имени) Аскери на турецком и арабском языках означает «принадлежащий к военному сословию». Кроме того, у него была безупречная партийная репутация. Еще будучи молодым офицером, он возглавлял партийную ячейку в Монастире (город Битола в современной Македонии) и принял участие в Младотурецкой революции 1908 года. В 1911 году он участвовал в партизанской войне против итальянцев в Ливии, где обеспечивал связь между лагерем Энвера в Дерне и начальником османского штаба в Бенгази. В Тешкилят-и Махсуса он вступил во время войны на Балканах и к 1914 году стал вторым человеком в организации после самого Энвера. Имея столь же запальчивый и решительный нрав и обладая немалой долей фанатизма, Аскери был военачальником в духе Энвера. Он разрабатывал дерзкие военные планы и мечтал о славных победах над врагами империи[207].

В период с 1909 по 1911 год Аскери возглавлял багдадскую жандармерию и обладал ценным для младотурок опытом, хорошо разбираясь в хитросплетениях местной племенной политики в Месопотамии. После захвата британцами Басры и Эль-Курны он настаивал на немедленном контрнаступлении, призванном сбросить захватчиков обратно в залив. Аскери был твердо убежден, что успешная кампания в Басре поднимет на священную войну мусульман не только в Месопотамии, но и во всем арабском мире, включая британскую Индию и российский Кавказ и Центральную Азию, воплотив таким образом в жизнь германо-турецкую мечту о сверхмощном религиозном оружии. По мнению Энвера и его соратника Талаат-паши, министра внутренних дел, Сулейман Аскери идеально подходил для этой задачи, поэтому 3 января 1915 года они назначили его губернатором и военным комендантом провинции Басра — и амбициозный офицер немедленно отправился в путь.

Аскери понимал, что ему необходимо освободить Басру с минимальным количеством регулярных османских войск, и решил привлечь на свою сторону местных арабских шейхов. Несомненно, Аскери надеялся добиться того же, что он наблюдал в Бенгази во время ливийской войны, когда мусульманские племена сплотились под знаменем султана в борьбе против европейских завоевателей. Религиозный призыв к джихаду он усиливал взятками и обещаниями передела собственности. Не желая тратить время на обучение добровольцев военному делу, уже через несколько дней после приезда в Месопотамию Аскери повел свое разношерстное войско в поход на британцев.

Двадцатого января 1915 года Аскери был тяжело ранен в стычке с британскими войсками на реке Тигр в 16 км к северу от Эль-Курны. Его перевезли в Багдад для лечения, но ретивый турецкий командующий не мог допустить, чтобы полученные раны помешали его планам. Активная вербовка добровольцев для османской армии продолжалась, а сам Аскери регулярно встречался со своими офицерами, чтобы разработать план освобождения Басры. Зная о том, что британцы разместили основные силы в Эль-Курне, в стратегическом месте слияния трех рек — Тигра, Евфрата и Шатт-эль-Араб — и что местность вокруг Эль-Курны была по-прежнему затоплена из-за разлива рек и оставалась почти непроходимой для пехоты, Аскери и его офицеры решили обойти Эль-Курну и сразу атаковать Басру, где находился меньший по численности британский гарнизон.

Еще не оправившись от ран, в апреле 1915 года Аскери вернулся в строй, чтобы возглавить штурм города. В его распоряжении были 4000 солдат регулярной армии и 15 000 ополченцев из арабских племен, с которыми он и выступил в поход. Когда отряд обходил Эль-Курну с запада, его обнаружили британские разведчики и предупредили штаб в Басре о замеченных маневрах. Одиннадцатого апреля британцы заранее перебросили в Шейбу, к западу от Басры, 4600 пехотинцев и 750 кавалеристов, которые заняли хорошо укрепленные позиции и подготовились к встрече Сулеймана Аскери и его войска.

Османы разбили свой лагерь в редкой для этих мест роще к юго-западу от Шейбы. На рассвете 12 апреля они пошли в атаку, а все еще страдавший от ран Аскери наблюдал за боем из своего штаба, скрытого среди деревьев. Передвижная артиллерия открыла огонь по британским позициям, пулеметчики поливали их окопы огнем, тогда как турецкая пехота, волна за волной, шла в атаку, пытаясь прорвать британскую линию обороны. Когда солнце достигло зенита, обе армии обнаружили, что стреляют по миражам, которые в изобилии появлялись в условиях высокой влажности и яркого солнечного света. Хорошо обученные османские солдаты продолжали мужественно сражаться, сохраняя высокую дисциплину, но племенные ополченцы к исходу дня начали постепенно покидать поле боя[208].

Вера Сулеймана Аскери в бедуинских моджахедов — «воинов Аллаха» — была подорвана на корню. Оказалось, что племена Ирака не чувствовали себя особо обязанными османскому султану и не сильно почитали его даже в роли халифа исламского мира, а также не видели в британцах большой угрозы. Многие арабские правители в регионе Персидского залива, включая шейхов Кувейта, Катара и Бахрейна, напротив, искали британского покровительства, чтобы защититься от власти османов. Поддавшись на посулы Сулеймана Аскери и выступив на стороне османов, бедуины были готовы перебежать на другую сторону, если фортуна начнет благоволить британцам, и чем дольше шел бой, тем меньше племенные ополченцы видели причин погибать на поле боя за османскую идею.

Британцы перешли в наступление на следующий день. В отсутствие аэропланов (битва при Шейбе была одной из последних, которая велась британской армией по старинке, без воздушной разведки) британцы не знали, что происходит на поле боя. Из-за пыли, жары и миражей они не могли видеть панического бегства ополчения, а оставшиеся турки сражались с ожесточенной решимостью. Генерал-майор сэр Чарльз Джон Меллис, британский командующий, уже было принял решение отступать, когда получил сообщение, что его войскам удалось прорвать турецкую линию обороны. «Подобную мучительную неопределенность я не хотел бы пережить когда-либо снова, — позже написал он своей жене. — Мне поступали сообщения о тяжелых потерях с обеих сторон, и я сомневался, возможно ли дальнейшее продвижение. Я бросил в бой своего последнего солдата — но исход сражения по-прежнему оставался совершенно неясен»[209].

После 72 часов битвы измученные британо-индийские войска не стали преследовать отступающую османскую армию. За три дня боев обе стороны понесли тяжелые потери: у османов были убиты и ранены 1000 человек, у британцев — 1200. Очищая поле после сражения, британские медики воочию увидели, какие страдания война приносит людям. Один врач вспоминал «нескончаемую вереницу возов, на которых лежали убитые и раненые турки, все вперемешку. Это было столь ужасно, что не поддается описанию»[210].

Хотя британцы позволили противнику уйти с миром, даже во время отступления изнуренные битвой османы не знали передышки. Во время перехода протяженностью 140 км вверх по реке до гарнизона в Хамисии они подвергались налетам местных бедуинских племен. Как подозревали османские офицеры, многие налетчики были теми самыми «добровольцами», которые еще вчера вместе с ними наступали на Басру. Подобное предательство арабских племен сделало для Аскери унижение от понесенного поражения совсем уж невыносимым. По возвращению в Хамисию он собрал офицеров и излил свою ярость, рассказав о бедуинах и их роли в поражении османской армии. Не случилось никакого повторения ливийской войны, когда младотурки сражались бок о бок с арабскими племенами против внешнего врага. Не случилось никакого исламского восстания, которое распространилось бы от освобожденной Басры по всему Персидскому заливу и воспламенило бы Индию. Его мечты о славе рухнули. Сулейман Аскери выхватил пистолет и покончил с собой на глазах своих офицеров.

Поражение при Шейбе стало важнейшим событием на ближневосточном театре военных действий. Османы никогда больше не предпринимали попыток освободить Басру, и британская нефтедобыча на персидском берегу Шатт-эль-Араб была надежно защищена до конца войны. Угроза восстания арабских племен и городов против британо-индийской оккупации в провинции Басра на некоторое время была нейтрализована. Надеждам немцев и османов на то, что решительная победа зажжет пламя священной войны против держав Антанты, был положен конец, как и страхам британцев перед подобным исходом. Поразмыслив, британское командование объявило битву при Шейбе «одним из решающих сражений Первой мировой войны»[211].

Тяжелые потери и самоубийство командующего серьезно подорвали боевой дух османской армии в Месопотамии. Неудачная попытка Сулеймана Аскери изгнать британцев из Басры сделала Месопотамию лишь еще более уязвимой для дальнейшего захвата. Индийский экспедиционный корпус, не понесший больших потерь и воодушевленный своими победами, воспользовался смятением османов, чтобы продолжить свои завоевания в Ираке. В мае британо-индийские войска дошли до Амары на Тигре и Насирии на Евфрате. Османам пришлось принимать срочные меры, чтобы защитить от вторжения Багдад — задача, которая значительно осложнялась на фоне поражения при Шейбе и хронической нехватки людей (одновременно надо было восстанавливать разгромленную Третью армию на Кавказе).

Таким образом, между декабрем 1914 года и апрелем 1915 года османы предприняли три военные операции на разных фронтах, но везде потерпели поражение. В битве за Сарыкамыш была почти уничтожена Третья османская армия. В Синайской кампании Джемаль-паша принял разумное решение об отступлении, сохранив Четвертую армию почти нетронутой. Попытка Сулеймана Аскери вернуть Басру также закончилась неудачей. Эти кампании показали, что османские командиры строили нереалистичные планы, тогда как османские солдаты сохраняли стойкость и дисциплинированность даже в самых тяжелых условиях. Кроме того, со всей наглядностью была продемонстрирована ограниченность «сверхмощного оружия» — провозглашенного султаном джихада, — на которое так рассчитывали немцы. Неудачи османских войск отбивали у местных мусульман всякое желание восставать против держав Антанты. А решающее поражение османов при Шейбе, по мнению союзников, положило конец угрозе джихада раз и навсегда.

Решив, что турецкая армия не представляет большой угрозы, союзники по Антанте принялись за подготовку масштабной кампании, призванной окончательно вывести османов из игры. На этот раз в центре их внимания оказались Стамбул и пролив Дарданеллы, защищавший морской путь к древней столице. Это был дерзкий замысел британских военных стратегов, к которому их, как ни парадоксально, подтолкнула Сарыкамышская операция Энвера.

6. Битва за Дарданеллы

Второго января 1915 года в Лондоне состоялось срочное заседание Военного совета. Он должен был рассмотреть просьбу о помощи, поступившую от главнокомандующего армии Российской империи. Военный совет, в состав которого входили ключевые члены кабинета, был создан премьер-министром Гербертом Асквитом с целью руководить действиями Великобритании в войне. Хотя юридически он был всего лишь правительственным комитетом, на деле Совет превратился в орган, который самостоятельно принимал решения и ставил кабинет министров перед фактом. Все гражданские лица в Совете были весьма решительными и сильными личностями: первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль, канцлер казначейства Дэвид Ллойд Джордж, министр иностранных дел Эдвард Грей и др. Однако решающий голос в Совете принадлежал военному человеку — а именно фельдмаршалу Горацио Герберту Китченеру, военному министру.

Лорд Китченер, портрет которого со знаменитыми усами и указующим перстом в 1914 году печатали на всех плакатах о военной мобилизации, был в Британской империи культовой фигурой. Он привел англичан к победе в сражении при Омдурмане, позволившей им в 1898 году отвоевать Судан. Он командовал британскими войсками во Второй англо-бурской войне (1899–1902) и до 1909 года был главнокомандующим британской армии в Индии. Это был единственный настоящий солдат среди гражданских лиц, заседавших в Военном совете.

На заседании 2 января все внимание Совета было сосредоточено на опасной ситуации, сложившейся на Кавказском фронте. Великий князь Николай Николаевич, Верховный главнокомандующий русской армии, встретился с британским военным атташе в Санкт-Петербурге и проинформировал его о шатком положении России. Новости о победе русских в Сарыкамыше еще не дошли до столицы, а из последних докладов от 27 декабря следовало, что русская армия на Кавказе была фактически окружена турками и находилась на грани уничтожения. Великий князь Николай Николаевич обратился к Китченеру с просьбой срочно начать наступление на османов, чтобы отвлечь их внимание от Кавказа.

Политики в Уайтхолле не могли знать о том, что как раз в тот момент, когда они обсуждали османскую угрозу на Кавказе, русская армия решительно громила остатки войск Энвера. Не желая отказывать союзнику в помощи, Военный совет принял решение начать боевые действия против Османской империи. Сразу же после окончания заседания Китченер отправил в Санкт-Петербург телеграмму, в которой известил великого князя о том, что британские войска «нанесут отвлекающий удар по туркам». Приняв это судьбоносное решение, Великобритания начала разрабатывать план Дарданелльской операции[212].

Китченер с самого начала выступал за военно-морскую операцию против турок. Считая, что Великобритания не может перебросить ни одного солдата с Западного фронта, он предлагал задействовать британскую и французскую эскадры в восточном Средиземноморье. Нужно было найти такую цель на побережье, атака на которую была бы воспринята османами как серьезная угроза и заставила бы их отвести войска с Кавказского фронта. Королевский флот уже подвергал обстрелу османские позиции в Месопотамии, Адене, заливе Акаба и Александреттском заливе, однако османы не отреагировали на это сколько-нибудь значимой переброской войск. Китченер считал, что новая атака на Дарданеллы позволит добиться нужного результата, если османы воспримут ее как угрозу их столице. «Единственное место, где отвлекающий удар может произвести необходимый эффект, остановив переброску войск на восток, — писал Китченер Черчиллю, — это Дарданеллы, ворота в Стамбул»[213].

Китченер поручил Черчиллю как первому лорду Адмиралтейства проконсультироваться с адмиралами по поводу целесообразности нанесения такого «отвлекающего удара» по Дарданеллам. Однако в ходе консультаций со своими флотоводцами в восточном Средиземноморье Черчилль поднял ставки, попросив их рассмотреть возможность не только обстрела Дарданелл с моря, но и «форсирования пролива силами одних только кораблей» с перспективой дальнейшего захвата Стамбула. Другими словами, он предложил им пробиться на кораблях через хорошо защищенный и заминированный пролив в Мраморное море и взять город.

Пролив Дарданеллы протянулся на 65 км от Средиземного до Мраморного моря. Чтобы защитить Стамбул от вторжения, османы и немцы сосредоточились на обороне 22-километрового отрезка от Средиземного моря до так называемой узкости Чанаккале, где расстояние между европейским и азиатским берегами составляет менее 1500 метров. При помощи немецких союзников османы усилили оборону этого стратегически важного отрезка новыми артиллерийскими батареями. На берегах были установлены мощные прожекторы, чтобы помешать ночным операциям. Металлические подводные сети препятствовали проникновению вражеских субмарин, а плотные минные поля делали пролив почти непроходимым для кораблей.

Адмирал Сэквилл Карден, командующий британскими военно-морскими силами в Средиземном море, ответил Черчиллю 5 января. Он заявил, что, хотя преодолеть османскую систему обороны будет непростой задачей, это вполне можно сделать при условии «расширенной операции с большим количеством кораблей». Адмирал Карден предложил четырехэтапный план форсирования пролива. Операция должна была начаться с «разгрома внешних фортов», что позволило бы британским и французским кораблям открыть устье пролива и обеспечить прикрытие минным тральщикам, пока те будут расчищать путь от мин. Второй этап операции предусматривал «уничтожение внутренних оборонительных сооружений до мыса Кепез», находящегося в шести километрах от входа в пролив. Взяв под свой контроль широкую часть пролива, можно было приступить к прохождению наиболее опасного участка — узкости Чанаккале, где находились основные минные заграждения, а береговые батареи стояли очень близко к морским путям. На четвертом и заключительном этапе операции флот должен был зачистить оставшиеся минные поля, уничтожить внутренние оборонительные сооружения за узкостью Чанаккале и, преодолев оставшиеся 43 км пролива, войти в Мраморное море. Карден считал, что эти амбициозные задачи можно выполнить в течение нескольких недель при помощи одних только военно-морских сил. Тринадцатого января 1915 года Черчилль представил план адмирала Кардена на утверждение Военного совета[214].

К тому моменту, когда Военный совет рассматривал план, русские уже разгромили армию Энвера на Кавказском фронте и больше не нуждались в помощи британцев. Однако перспектива крупной морской победы в Дарданеллах и оккупации османской столицы уже завладела воображением Китченера. Поскольку ситуация на Западном фронте окончательно зашла в тупик, многие считали, что решающая победа на Ближнем Востоке позволит разом выиграть всю войну. Череда поражений османской армии в период с ноября 1914 года по январь 1915 года — в Месопотамии, Адене, Александреттском заливе и Сарыкамыше — убедила многих в Уайтхолле в том, что османы находятся на грани краха и, если союзникам удастся форсировать проливы и взять Стамбул, Османская империя окончательно выйдет из войны.

Хотя главным призом, безусловно, был Стамбул, ничуть не менее важным стратегическим активом были проливы, соединяющие Средиземное и Черное моря. Получив их, Британия и Франция обрели бы возможность перебрасывать войска и вооружение через Черное море, чтобы поддерживать наступление русских на Германию и Австрию с востока. В то же время это открыло бы путь для российского зерна из Черного моря, позволив накормить британских и французских солдат на Западном фронте. Признавая все риски, Китченер успокоил самых скептически настроенных коллег в Военном совете тем, что в случае неудачи корабли могут просто развернуться и уйти обратно в Средиземное море. Привлекательность этой операции усиливалась тем, что она не требовала использования наземных сил.

В надежде на решающую победу, которая сможет приблизить конец войны, Военный совет в тот же день, 13 января, утвердил план адмирала Кардена. Королевскому флоту было приказано «подготовиться к морской экспедиции в феврале, целью которой является обстрел и взятие Галлиполийского полуострова и дальнейший захват Константинополя»[215].

Приняв решение открыть новый фронт на Ближнем Востоке, британцы немедленно известили об этом своих союзников по Антанте. Черчилль связался со своим французским коллегой и проинформировал его о предстоящей операции в Дарданеллах. Французское правительство полностью поддержало план и пообещало предоставить эскадру для участия в ней под командованием британцев. Девятнадцатого января Черчилль сообщил Великому князю Николаю Николаевичу, что вместо изначально запланированной небольшой «демонстрации силы» Великобритания собирается форсировать Дарданеллы и захватить Стамбул. Черчилль попросил русских о помощи — о том, чтобы они одновременно с британцами и французами напали на османов в Босфорском проливе со стороны Черного моря. Русские пообещали направить свой флот в Босфор, как только союзные корабли войдут в Мраморное море.

Российская империя была кровно заинтересована в том, чтобы помочь союзникам в этой военной кампании. Она давно лелеяла мечту воспользоваться общеевропейским конфликтом для захвата Стамбула и проливов. И вот наконец-то такая возможность представилась. Однако русские были озабочены тем, чтобы какое-либо другое государство — особенно Греция — не опередило их, введя свои войска в Стамбул до того, как они успеют застолбить его за собой. Поэтому, пообещав союзникам поддержать совместное нападение на проливы, они потратили гораздо больше сил не на подготовку к военной операции, а на дипломатическую работу, чтобы быть уверенными, что их притязания на Константинополь будут удовлетворены[216].

Таким образом, планирование Дарданелльской операции повлекло за собой непредвиденные последствия: союзники начали загодя делить шкуру еще не убитого османского медведя. В преддверии британо-французской атаки на Дарданеллы царское правительство принялось настойчиво добиваться от своих союзников официального признания его притязаний на османскую территорию. Четвертого марта 1915 года министр иностранных дел России Сергей Сазонов написал послам Великобритании и Франции, что Россия хочет прийти с союзниками к «согласию по вопросу Константинополя и проливов» в соответствии с «исконными чаяниями России». Сазонов четко обозначил территории, на которые претендовала Россия: город Стамбул; европейское побережье Босфора, Мраморного моря и Дарданелл и османская Фракия до линии Мидия — Энос (по которой была проложена граница Османской империи после ее поражения в Первой Балканской войне в 1912 году). Это оставляло азиатское побережье проливов и Мраморного моря, а также азиатскую половину Стамбула под властью османов, но обеспечивало России господство над жизненно важными водными путями, связывающими Черное и Средиземное моря.

Поскольку эти дерзкие требования русских не сильно противоречили британским и французским интересам, Лондон и Париж проявили сговорчивость. Двенадцатого марта Великобритания согласилась отдать России то, что она назвала «самым ценным трофеем всей войны», оставив за собой право предъявить свои требования на османскую территорию, когда настанет срок. Франция уже знала, что ей нужно из османских земель: в обмен на признание российских притязаний на Константинополь и проливы она желала получить Сирию (включая Палестину), Александреттский залив и Киликию (прибрежную область вокруг города Адана на юго-востоке Турции). Эти территориальные претензии и взятая Великобританией отсрочка были официально оформлены рядом документов, которыми союзники обменялись между собой в период с 4 марта по 10 апреля 1915 года. Они получили название Англо-франко-русское соглашение (или Константинопольское соглашение) и стали первым из нескольких последующих планов раздела Османской империи — которая не собиралась сдаваться так скоро, как ожидали ее враги[217].

В конце января и начале февраля британцы и французы сосредоточили свои флоты в Эгейском море неподалеку от пролива. По соглашению с правительством Греции они «арендовали» Мудросскую гавань на спорном острове Лемнос, в 80 км от Дарданелл, чтобы использовать ее как базу. Британцы также заняли мелкие острова Имброс и Тенедос (острова Гёкчеада и Бозджаада в современной Турции), оба в пределах видимости турецкого побережья по обе стороны устья Дарданелл. Поскольку Османская империя никогда не признавала греческих претензий на эти острова, захваченные в ходе Первой Балканской войны, присутствие союзников у входа в Дарданеллы не нарушало греческого нейтралитета (Греция вступила в войну на стороне держав Антанты только в июне 1917 года).

Вскоре военные стратеги признали, что в помощь военно-морским маневрам в Дарданеллах все-таки придется задействовать некоторое количество сухопутных войск. По данным британской разведки, на Галлиполийском полуострове находилось около 40 000 османских солдат. Даже если эти солдаты отступили бы перед лицом массированной военно-морской атаки, британцам и французам необходимо было взять под свой контроль брошенные укрепления вдоль Дарданелл, чтобы обеспечить безопасность пролива для прохода союзных кораблей. Им также требовалась оккупационная армия, чтобы занять Стамбул, когда тот падет. Сложность заключалась в том, чтобы убедить лорда Китченера перебросить часть пехоты с Западного фронта на Восток.

Однако зачарованный потенциальными выгодами Дарданелльской операции для войны в целом, Китченер положительно отнесся к необходимости привлечения армии. Он рассматривал это как временное «заимствование» пехотных подразделений для краткосрочной кампании в Турции, после чего те снова вернутся на Западный фронт, где, по мнению Китченера, они были нужнее всего. Тем не менее военный министр призвал Черчилля полагаться в первую очередь на военно-морские силы. Все сухопутные войска должны были оставаться в резерве, пока флот не форсирует пролив. Исходя из этих соображений, в конце февраля Китченер приказал командующему британскими силами в Египте направить 36 000 солдат АНЗАКа присоединиться к 10 000 солдат Королевской военно-морской дивизии в Мудросе. Французы тоже начали собирать сухопутные войска для Дарданелльской операции. Уже в первую неделю марта они мобилизовали и отправили в пролив Восточный экспедиционный корпус, объединявший европейские подразделения, колониальных солдат и иностранных легионеров — всего 18 000 человек.

По мере того как у входа в Дарданеллы скапливались десятки тысяч союзных солдат и моряков, «демонстрация силы» все больше превращалась в полномасштабную военную кампанию, которую державы Антанты не могли позволить себе проиграть. Аргумент Китченера — что в случае неудачи британцы могут отступить без ущерба для своей репутации, — стал несостоятелен. Открыв в феврале 1915 года огонь по внешним фортам Дарданелл, британцы начали столь грандиозное шоу, что теперь едва ли могли просто так дать задний ход.

К концу зимы 1915 году в глубоководной Мудросской гавани собралась внушительная армада, готовая применить новейшие достижения военной техники на Ближневосточном фронте. Британцы направили в Дарданеллы свой первый гидроавианосец «Арк Ройял». Это было переоборудованное торговое судно с установленными на нем двумя мощными паровыми кранами, которые поднимали гидросамолеты из трюма через люк в палубе и спускали их на воду для взлета, а также возвращали обратно в трюм после посадки. Шесть гидросамолетов «Арк Ройял» должны были обеспечивать воздушную разведку, пока на островах Лемнос и Тенедос не будут построены взлетно-посадочные полосы для тяжелых самолетов с большей дальностью полета. Из 14 британских и четырех французских линкоров самым крупным и современным был супердредноут «Королева Елизавета», введенный в эксплуатацию в том же году. Его восемь 15-дюймовых пушек, способных стрелять снарядами весом в одну тонну на расстояние 29 км, были самыми мощными орудиями в восточном Средиземноморье. Меньшие по размеру дредноуты и более старые боевые корабли были оборудованы 12-дюймовыми пушками — с чуть меньшей дальностью стрельбы, но тоже очень мощными. Помимо этого в гавани собралось еще 70 кораблей, в том числе крейсеры, эсминцы, подводные лодки, тральщики и торпедные катера. Совокупная огневая мощь англо-французского флота составляла 274 средних и тяжелых орудия.

Операция началась 19 февраля 1915 года. Первой задачей союзного флота было уничтожение внешних фортов на входе в Дарданеллы — вблизи Седдюльбахира на европейской стороне и на мысе Кум-Кале на азиатском берегу — с их 19 устаревшими орудиями. Современные британские дредноуты имели гораздо бо́льшую дальность стрельбы, чем турецкие пушки. Они открыли огонь по фортам с моря, с расстояния 8–12 км, сами оставаясь в полной безопасности. После множества, как им показалось, прямых попаданий по османским укреплениям, британские корабли подошли ближе к берегу, чтобы оценить нанесенный ущерб. Только тогда османские артиллеристы открыли ответный огонь, заставив британские корабли отступить на безопасное расстояние и пересмотреть свою тактику.

Новость об обстреле пролива (хотя и неудачном) союзным флотом вызвала в Стамбуле настоящую панику. Османское правительство и султанский двор приготовились покинуть столицу и перебраться в анатолийский город Эскишехир, находящийся на полпути между Стамбулом и Анкарой. Казначейство начало перемещать свои золотые запасы на хранение в Анатолию. Реакция османов укрепила надежду Лондона на то, что успешное форсирование пролива может спровоцировать в Стамбуле политический кризис, который приведет к свержению младотурецкого правительства и быстрой капитуляции Османской империи. В частности, Китченер с самого начала рассчитывал на то, что успешная атака на Стамбул приведет именно к таким последствиям[218].

Из-за плохой погоды и сильного волнения на море продолжение боевых действий было отложено на пять дней. А 25 февраля адмирал Карден возобновил обстрел османских позиций с более близкого расстояния, тем самым сделав свои корабли досягаемыми для вражеского огня. Линкор «Агамемнон» получил тяжелые повреждения, но британо-французской эскадре удалось заставить замолчать османские пушки на азиатской и европейской сторонах Дарданелл. Под шквальным огнем морской артиллерии османские защитники оставили свои позиции. Когда подразделения Королевской морской пехоты высадились на южной оконечности Галлиполийского полуострова, они не встретили никакого сопротивления, беспрепятственно добрались до фортов, разрушили все огневые точки и вернулись на корабли[219].

Теперь корабли союзников могли войти в устье Дарданелл без опасения быть обстрелянными из внешних фортов. Можно было переходить ко второму этапу операции: тралению минных заграждений и уничтожению внутренних укреплений от устья пролива до мыса Кепез. Если бы британцы действовали быстро, то Дарданеллы были бы защищены относительно небольшим количеством османских сухопутных войск. Однако ошибочные разведданные и плохая погода затормозили операцию и позволили османам выиграть драгоценное время, чтобы укрепить свои позиции.

Сильные ветры и волнение на море на протяжении многих дней подряд, с конца февраля до середины марта, мешали союзникам приступить к сложной работе по тралению мин в проливе. Наконец-то погода позволила тральщикам начать работу. Вместе с ними в пролив вошли британские и французские корабли, чтобы защитить их от береговой артиллерии. Однако уничтожить стационарные береговые батареи, которыми были буквально усыпаны внутренние берега Дарданелл, союзники так и не смогли. Благодаря грамотному размещению пушки были почти незаметны — и недосягаемы — с моря. Тяжелые снаряды союзных линкоров врезались в землю вокруг огневых точек, засыпая пушки землей, но не повреждая их. Как только корабли отходили, турки и немцы откапывали орудия, и береговые батареи были снова готовы к бою[220].

Но, как бы ни были раздосадованы своим поединком со стационарными батареями британцы и французы, самую большую опасность для них представляла новая передвижная артиллерия, которую использовали в Дарданеллах немцы. «Эти отвратительные пушки не дымятся, турки мгновенно перетаскивают их с места на место, и никто понятия не имеет, как их можно обнаружить!» — жаловался один французский морской офицер. Передвижные гаубицы стреляли из-за скал, поливая шрапнелью незащищенные палубы кораблей и нанося тяжелые потери. Сообщалось, что одно прямое попадание в ходе операции по разминированию унесло жизни 20 французских моряков на крейсере «Аметист». Обнаружить эти передвижные пушки можно было только с самолетов, но, прежде чем британские пилоты успевали передать на корабли информацию о местоположении гаубиц, орудийные расчеты уже перемещали свои орудия в другое место и в полной безопасности возобновляли смертоносный огонь по вражеским кораблям[221].

Между тем британские тральщики преуспели в обезвреживании мин не больше, чем линкоры — в поиске передвижных батарей. По данным британской разведки, османы установили минные заграждения от устья пролива до мыса Кепез. В действительности же те благоразумно решили сосредоточить свои ограниченные запасы мин чуть дальше, в самой узкой части пролива, сделав участок между мысом Кепез и узкостью у Чанаккале практически непроходимым для вражеских кораблей. Из-за этих ошибочных разведданных союзники потратили несколько недель на траление широкой части Дарданелл, где мин не было вовсе. Один французский морской офицер высказал подозрение, что немцы умышленно ввели союзников в заблуждение. «Несмотря на все наши точные сведения (как я подозреваю, полученные от немцев) о местоположении, количестве и плотности минных заграждений, мы не нашли ни одной мины, — в раздражении записал он в своем дневнике. — Так какого дьявола мы делаем здесь с 25 февраля?!»[222]

За месяц операции союзный флот мало преуспел в борьбе с османскими батареями, да и тральщики вернулись с пустыми руками. Уинстон Черчилль в Лондоне начал терять терпение. «Если нельзя достичь успеха без потерь в кораблях и личном составе, значимость результатов должна быть достаточно велика, чтобы оправдать такие потери, — телеграфировал он адмиралу Кардену 11 марта. — Любое хорошо продуманное действие, ведущее к достижению цели, даже если оное повлечет за собой прискорбные потери, будем нами поддержано». В ответ на давление со стороны Черчилля 15 марта адмирал Карден отдал приказ начать атаку на внутренние укрепления и форсировать узкости. Однако 16 марта состояние здоровья Кардена резко ухудшилось, вероятно, под влиянием стресса; он подал в отставку и отправился лечиться на Мальту. Место командующего занял его заместитель вице-адмирал Джон Де Робек, который приказал начать операцию утром 18 марта[223].

Османская батарея на Галлиполийском полуострове

Артиллеристы разворачивали передвижную артиллерию за скалами, нанося британским и французским кораблям тяжелый урон. Как в сердцах заметил один французский морской офицер: «Эти отвратительные пушки не дают дыма, турки мгновенно перетаскивают их с места на место, и никто понятия не имеет, как их можно обнаружить!»

Ясным, спокойным утром 18 марта британо-французская эскадра вошла в пролив, чтобы начать, как сказал один немецкий офицер, «величайшую в истории битву между броненосцами и наземными батареями». В 11.00 шесть самых мощных британских кораблей во главе с супердредноутом «Королева Елизавета», оказавшись в широкой части пролива, открыли по османским укреплениям огонь «поистине ужасающей силы», как описал это один из очевидцев. «Орудия из фортов отвечали им довольно метко, хотя казалось невероятным, что люди могут выжить в таких условиях внутри фортов и за их пределами». Брошенные деревянные дома в Чанаккале и Килитбахире загорелись и пылали весь день. На протяжении полутора часов обе стороны обменивались выстрелами, но ни одной не удалось добиться решающего преимущества[224].

В 12.30 в бой вступили четыре французских корабля. Они направились к мысу Кепез, но в узком месте попали под шквальный перекрестный огонь береговых батарей, передвижных гаубиц и орудий из крепостей, стоявших по обеим сторонам пролива. В течение следующего часа тяжелый крейсер «Сюффрен» и эскадренный броненосец «Буве» получили по несколько прямых попаданий, но упорно продолжали вести обстрел. Через час ожесточенной канонады османы ослабили огонь, и французская эскадра получила приказ отступить, чтобы ее заменили свежие британские корабли.

С этого момента у союзного флота все пошло наперекосяк. Когда «Буве» повернул обратно, чтобы выйти из пролива, он попал в сильное течение и наткнулся на мину в бухте Эренкёй на азиатской стороне Дарданелл. Взрыв проделал огромную брешь в корпусе, и корабль моментально начал крениться на правый борт — в мгновение ока мачты оказались в горизонтальном положении, а морская вода, вскипая, заполнила трубы. Буквально за две минуты «Буве» опрокинулся, и три его винта продолжали вращаться в воздухе. Почти весь экипаж корабля, 724 человека, оказался заперты в перевернутом корпусе и вместе с кораблем погрузились в морскую пучину. «Казалось, никто, даже Бог, не в силах остановить гибельное погружение корабля, — записал в своем дневнике один французский офицер. — Даже если я проживу еще 100 лет, мне никогда не забыть того ужаса, который я испытал, наблюдая за гибелью „Буве“». Все закончилось в считаные минуты. Из всего экипажа выжило всего 62 человека[225].

Мины в заливе Эренкёй стали для союзников неожиданностью. Понаблюдав за тем, как на протяжении нескольких недель британские и французские тральщики маневрировали по заливу в поисках мин, в ночь с 7 на 8 марта османы установили в устье залива новое заграждение из 20 мин. Эти мины не были обнаружены ни тральщиками союзников, ни воздушной разведкой. Поскольку на тот момент было неясно, что стало причиной гибели «Буве» — прямое попадание артиллерийского снаряда, дрейфующая мина или пущенная с берега торпеда, — в минную ловушку в заливе Эренкёй угодило еще несколько британских кораблей. Примерно в 16.00 на мине подорвался британский линкор «Несгибаемый», который получил серьезные повреждения, и почти сразу же после этого на мину наткнулся броненосец «Непобедимый», который полностью лишился рулевого управления и был вынужден беспомощно дрейфовать по заливу. Ему на помощь был направлен линкор «Океан», но и его постигла та же печальная участь. Таким образом, одна жалкая линия из 20 мин уничтожила четыре линейных корабля союзного флота.

Гибель «Непобедимого»

Одно заграждение из 20 мин, тайно установленное османами, уничтожило три линейных корабля союзного флота — среди них броненосец «Непобедимый» — в ходе драматического сражения в Дарданеллах 18 марта 1915 года. Союзным кораблям удалось спасти бо́льшую часть экипажа «Непобедимого», прежде чем османские артиллеристы пустили корабль ко дну.

Увидев, что один корабль затонул, а три других получили тяжелые повреждения, османские артиллеристы принялись с удвоенным рвением обстреливать беспомощные суда. Один меткий снаряд угодил в погреб боеприпасов на «Сюффрене», вызвав мощный взрыв, от которого погибли 12 матросов. Экипаж успел затопить погреб, чтобы предотвратить дальнейшие взрывы, однако корабль едва держался на плаву. Эскадренный броненосец «Галуа» также сильно пострадал от артиллерийского огня и начал набирать воду. Супердредноут «Королева Елизавета» получил пять прямых попаданий. Как только подбитый «Несгибаемый» ушел из пролива, а выжившие члены команды «Океана» и «Непобедимого» были спасены со своих вышедших их строя судов, адмирал Де Робек поднял флаг, сигнализирующий об общем отступлении.

Одна османская батарея получила особое удовлетворение от участия в разгроме англо-французского флота. Орудия с несчастного броненосца «Мессудие», торпедированного британской подлодкой в декабре 1914 года, были спасены со дна пролива и установлены на импровизированной фортификации, названной в честь затонувшего корабля. Выжившие корабельные орудийные расчеты, собравшиеся на батарее «Мессудие», яростно обстреливали вражеские корабли, пока у них не кончились боеприпасы. Капитан Шефик, артиллерийский офицер с «Мессудие», вспоминал, с какой великой радостью он наблюдал за поражением англо-британского флота. «Битва была выиграна, — ликовал он. — Мы отомстили за гибель нашего корабля!» Турецкие артиллеристы продолжали стрелять по дрейфующему «Океану» и «Несгибаемому», пока те не погрузились в морскую пучину, присоединившись к «Буве» (и «Мессудие»)[226].

Когда последний корабль союзников покинул Дарданеллы, обороняющиеся едва ли могли в полной мере оценить масштабы и значимость того, что они совершили. По сути, это была первая победа османов в мировой войне. Ликующие орудийные расчеты забирались на брустверы своих батарей и кричали традиционное турецкое приветствие: «Padişahım Çok Yaşa!» («Да здравствует наш султан!»). Однако реакция в Стамбуле и других городах Османской империи была весьма сдержанной. Американский посол в Стамбуле рассказывал, что полиции приходилось ходить от дома к дому и призывать горожан вывешивать флаги в честь победы. Не было ни парадов, ни спонтанных демонстраций.

Молодой турецкий лейтенант Хаккы Суната узнал о победе в Дарданеллах, когда сидел в кофейне и писал письма своим друзьям. Впоследствии он вспоминал: «На тот момент мало что было известно об этом сражении, и никто не мог оценить масштабов урона, который был нанесен врагу. Я думаю, что поначалу даже правительство не могло понять всю значимость этого события, поэтому воздерживалось представлять его как большую победу». Генеральный штаб сделал серию заявлений для стамбульской прессы, отметив свирепость атаки противника и героизм османской армии, защитившей родину от самого мощного флота в мире. Однако османы не верили, что все закончилось, и ожидали, что корабли союзников вернутся на следующий день, чтобы возобновить операцию[227].

Британцы и французы, в свою очередь, были ошеломлены масштабами своего поражения. Они потеряли три крупных корабля, три других были настолько сильно повреждены, что фактически утратили боеспособность; более 1000 моряков погибли и еще сотни получили ранения. Союзный флот сократился на треть за один только день сражения, тогда как османским позициям не был нанесен сколь-нибудь существенный урон. Хотя британцы и французы этого не знали, османы вышли из боя почти невредимыми. Их внутренние артиллерийские батареи фактически не пострадали, минные поля между мысом Кепез и узкостью у Чанаккале остались нетронутыми, а потери не превышали 150 человек убитыми и ранеными. Поражение 18 марта положило конец военно-морской операции в Дарданеллах и заставило союзников сосредоточиться на плане наземной кампании[228].

Чтобы оценить сложившуюся ситуацию, 19 марта в Лондоне собрался Военный совет. После фиаско в Дарданеллах сэр Иэн Гамильтон, главнокомандующий Средиземноморскими экспедиционными силами, убедил лорда Китченера в том, что пролив нельзя взять силами одного только военно-морского флота. По его убеждению, чтобы оккупировать Галлиполийский полуостров и заставить замолчать пушки, дав возможность кораблям безопасно войти в пролив и дойти до Стамбула, необходима была большая сухопутная армия. Не могло быть и речи о том, чтобы Британия отказалась от наступления на залив после столь сокрушительного поражения. Однако Королевский флот не мог больше позволить себе таких потерь. И хотя Китченер поначалу был категорически против того, чтобы перебрасывать армию с Западного фронта на еще один новый фронт, теперь он не видел альтернативы. «Вы знаете мою позицию, — сказал Китченер Гамильтону. — Я считаю, что Дарданеллы нужно взять, и, если для этого требуется большая военная операция на Галлиполийском полуострове, она должна быть предпринята, чтобы довести дело до конца». На эту кампанию Китченер выделил 75 000 пехотинцев[229].

Между тем Россия фактически бросила своих союзников в их стамбульской кампании. Поскольку британские и французские корабли не смогли войти в Мраморное море, царская армия не стала атаковать Босфор с севера. Помимо незначительных демонстративных ударов по побережью Черного моря русские мало что сделали для того, чтобы помочь союзникам в Дарданеллах. Правда, официальный британский историк Галлиполийской компании великодушно отметил, что «страх перед высадкой русских войск удерживал три турецкие дивизии на Босфоре почти до конца июня», тогда как в противном случае эти войска могли быть отправлены на защиту Дарданелл[230].

Британия и Франция дали себе всего месяц на подготовку к вторжению на Галлиполийский полуостров. Этого времени было явно недостаточно, чтобы распланировать и скоординировать то, что должно было стать самой масштабной десантной операцией за всю историю. Но военные стратеги хорошо понимали, что чем дольше они промедлят, тем лучше успеют подготовиться османы и их немецкие союзники. Из-за неудачной военно-морской операции они уже получили месяц форы, чтобы укрепить свои позиции на полуострове. Британские стратеги должны были за четыре недели разработать план наступления, который позволил бы сокрушить самую надежную систему обороны, какую их враги успели бы создать за тот же срок.

Перед союзниками стояла сложнейшая задача. Планирование и логистика совместной военно-морской и наземной операции были невероятно трудным делом. Требовалось найти огромное количество транспортных судов, чтобы перебросить войска, передвижную артиллерию, боеприпасы, вьючных животных, запасы продовольствия и воды к месту операции. Высадка десанта по побережье требовала большого количества десантных кораблей и лихтеров. Британские офицеры рыскали по средиземноморским портам, скупая все доступные малые суда и щедро платя за них наличными. (Разумеется, активная скупка плавсредств не осталась незамеченной для османской и немецкой разведки, подтвердив имевшиеся у них сведения о готовящейся десантной операции.) Необходимо было построить и доставить к месту десантирования пирсы и понтоны, а военные инженеры должны были научиться монтировать эти причальные сооружения в самых неблагоприятных условиях. Также нужно было подготовить медицинский персонал и передвижные медсанчасти для приема раненых, а также госпитальные суда, чтобы транспортировать тяжелораненых в медицинские центры на Мальте и в Александрии. Короче говоря, перечень подготовительных мер, каждая из которых была исключительно важна, казался бесконечным.

Планирование осложнялось многообразием сил вторжения. Галлиполийская операция стала самым глобальным сражением Первой мировой войны. Средиземноморские экспедиционные силы насчитывали около 75 000 солдат буквально со всего света. Помимо британских подразделений — валлийцев, ирландцев, шотландцев и англичан — там были австралийцы и новозеландцы (с подразделениями пакеха и маори), гуркхи и сикхи, французы, иностранные легионеры со всего света и колониальные войска со всей Африки — из Сенегала, Гвинеи, Судана и Магриба. Солдаты, которые едва могли общаться между собой, должны были слаженно координировать свои действия в этой сложнейшей операции. Без четкого плана сражения, прописывающего действия каждого подразделения, экспедиция рисковала превратиться в Вавилонское столпотворение[231].

Задача османских защитников была проще, чем у их врагов, но ставки для них были очень высоки. Они справедливо рассматривали оборону Галлиполийского полуострова как битву за выживание своей империи. Энвер-паша, вернувшийся в Стамбул после полного разгрома Третьей армии на Кавказе, как никто другой понимал, что османы не могут позволить себе еще одного поражения. Чтобы победить такого мощного врага, требовалась высочайшая степень организации и четкая коммуникация между всеми подразделениями, рассредоточенными по обширной территории на азиатской и европейской сторонах пролива. В последнюю неделю марта 1915 года Энвер принял решение реорганизовать отдельные подразделения в Дарданеллах в единую — Пятую — армию. Несмотря на прошлые разногласия с главой германской военной миссии в Османской империи, Энвер проглотил свою гордость и назначил Отто Лимана фон Сандерса командующим новой Пятой армией, на которую и была возложена задача по обороне Дарданелл. Лиман немедленно отправился в город Галлиполи, где разместил свою штаб-квартиру. «Британцы дали мне четыре недели перед началом своей большой десантной операции, — позже писал Лиман в своих мемуарах. — Этого времени было достаточно только для того, чтобы принять лишь самые необходимые меры»[232].

Пятая турецкая армия насчитывала около 50 000 человек, что составляло всего две трети от войск союзников. Но оборона побережья от высадки десанта всегда требует меньше людей, чем захват, — если она организована грамотно и люди размещены в правильных местах. Задачей Лимана было попытаться предугадать планы британцев и сосредоточить свои войска на тех участках, где высадка десанта была наиболее вероятна. Он развернул две дивизии (примерно по 10 000 человек в каждой) на азиатском берегу Дарданелл, а остальные три сосредоточил на Галлиполийском полуострове, который протянулся на целых 96 км и имел множество уязвимых мест.

После тщательного размышления Лиман и его турецкие офицеры выделили на полуострове три зоны, наиболее слабые с точки зрения противника: мыс Геллес, мыс Арибурну и Булаир. Южная оконечность полуострова вокруг мыса Геллес была удобным местом для высадки десанта, поскольку союзные корабли могли вести обстрел побережья с трех сторон сразу. Побережье к северу от мыса Арибурну (впоследствии получившее название бухты Анзак) также было хорошей точкой для десантирования, находившейся всего в 8 км от Дарданелл. Если бы союзникам удалось захватить линию от Арибурну до города Майдос (современный Эджеабат), расположенный на берегу пролива, они отрезали бы южную часть полуострова и османские войска оказались бы в ловушке. Однако самым уязвимым местом, по убеждению Лимана, был Булаирский перешеек в северной части, где ширина полуострова составляла всего 3 км. Успешная высадка в Булаире позволила бы союзникам отрезать весь полуостров и занять позиции, которые обеспечили бы им доминирование в Мраморном море и дали возможность перерезать жизненно важные морские пути снабжения и сообщения с Пятой турецкой армией в проливе. Оценив все риски, Лиман решил разместить по одной дивизии в каждой из трех уязвимых точек — на мысе Геллес, на мысе Арибурну и в районе Булаирского перешейка.

Османские войска принялись поспешно рыть оборонительные траншеи и перегораживать подходы к побережью затопленными проволочными сетями, чтобы помешать высадке десанта. Поскольку британские самолеты не переставали кружить над полуостровом и направлять огонь кораблей союзников в те места, где велись работы или наблюдалось скопление османских войск, турки были вынуждены вести бо́льшую часть оборонительных работ в ночное время. К середине апреля защитники вырыли километры траншей с замаскированными пулеметными огневыми точками и артиллерийскими батареями, направленными в сторону моря. Работы продолжались вплоть до самого вторжения, которое, судя по массовому скоплению кораблей и солдат в Мудросской гавани, должно было начаться со дня на день.

После скучной лагерной жизни в Египте большинство солдат АНЗАКа с радостью погрузились на корабли, чтобы отправиться на Галлиполи. Единственные, кто сделал это с сожалением, были кавалеристы, вынужденные оставить своих лошадей в Египте. Полуостров с его скалистым побережьем и гористой местностью совершенно не подходил для кавалерийских атак.

Солдаты писали домой письма, полные предвкушения боевой славы. Капрал Мостин Прайс Джонс из новозеландского Кентерберийского батальона в письме к матери с восхищением описывал увиденное им в Мудросской гавани, куда их транспортный корабль вошел 16 апреля 1915 года: «Перед нами были десятки транспортных судов, перевозящих британские, французские, австралийские и новозеландские войска, которые рвались в бой. Еще мы увидели сотни крейсеров, дредноутов, супердредноутов, подводных лодок, эсминцев и торпедных катеров. Это было потрясающее зрелище». Демонстрация военной мощи вызвала у капрала чувство гордости и уверенности в победе. «Это позволяет осознать всю великую мощь НАШЕЙ Империи, а мысль о том, что ты являешься частью (пусть даже небольшой) этого священного и огромного братства людей вызывает глубочайшее волнение и невероятную гордость». Джонс и его товарищи были уверены, что их ожидает величайшее приключение в их жизни[233].

Командование Средиземноморскими экспедиционными силами старательно пыталось представить приближающуюся битву как рискованное, но увлекательное предприятие. В ночь перед высадкой командующий экспедиционным корпусом сэр Иэн Гамильтон обратился с воззванием к «солдатам Франции и Королевства», в котором назвал предстоящую операцию «самым невиданным приключением современной войны». Эта бравада была призвана вселить мужество в солдат накануне битвы. Однако в не меньшей степени она отражала иллюзии военачальников, которые зачастую были столь же неопытны в ведении «современной войны», как и солдаты, которых они вели в бой.

Для турок же Галлиполийская операция была далеко не приключением. Это был вопрос жизни и смерти. Чтобы укрепить решимость своих офицеров, командующий османскими войсками в Арибурну полковник Мустафа Кемаль произнес свою знаменитую речь: «Я не приказываю вам атаковать, я приказываю вам умереть! Пока мы будем умирать, другие солдаты и командиры смогут прийти и встать на наши места». Для десятков тысяч турецких солдат слова будущего Ататюрка оказались трагическим пророчеством[234].

Лунной ночью 25 апреля корабли союзников выдвинулись к своим позициям. Они шли в полной тишине, с потушенными огнями, чтобы не выдать свое приближение. Места высадки сохранялись в строжайшей тайне и были известны только командующим союзными войсками. Расчет делался на то, чтобы застать противника врасплох, сокрушить его оборону и закрепиться на плацдарме, позволив остальным силам вторжения выгрузиться на берег в относительной безопасности.

Чтобы обмануть османов, британцы и французы запланировали ложные атаки с южной и северной стороны от основной зоны боевых действий. Французы отправили несколько кораблей в бухту Бешик на азиатском побережье южнее Дарданелл, где они должны были сымитировать высадку крупных сил, чтобы отвлечь османские войска от фактического места десантирования. Британцы невольно сыграли на страхах Лимана фон Сандерса, организовав ложное нападение в северной части полуострова в районе Булаира. Для защиты Булаирского перешейка Лиман выделил целую дивизию и лично отправился на место наблюдать за британскими маневрами. Эти обманные операции сделали свое дело: в отражении этих нападений были задействованы две османские дивизии, которые иначе отправились бы к настоящим местам высадки.

Средиземноморские экспедиционные силы, участвовавшие в основной операции, были разделены на три группы. Британцам предстояло высадиться на главном направлении вокруг мыса Геллес на южной оконечности Галлиполийского полуострова. Высадка должна была производиться одновременно в пяти разных точках в районе мыса. Французы планировали захватить азиатское побережье Дарданелл вокруг Кум-Кале, чтобы помешать османам обстреливать британские войска через пролив. Как только британский десант закрепится на побережье, французы должны были покинуть Кум-Кале, чтобы усилить десант союзников на мысе Геллес. Австралийцев и новозеландцев направили в район мыса Арибурну, чтобы задержать османские подкрепления и создать угрозу нападения на оборонительные силы Геллеса с тыла. Атакуя в нескольких местах сразу, союзники надеялись сбить османов с толку, чтобы те не знали, где сосредоточить свои силы. Кроме того, это позволило бы им за короткое время высадить на побережье как можно больше людей, чтобы сокрушить османскую оборону.

В предрассветные часы первая партия десанта спустилась на веревочных лестницах с высоких палуб кораблей в шлюпки, на которых им предстояло добраться до берега. Маленькие пароходы должны были отбуксировать связки из четырех шлюпок как можно ближе к береговой линии, а последние 100 метров солдаты должны были преодолеть на веслах. Солдаты, сидящие в десантных лодках, были как нельзя более уязвимы для пулеметно-пушечного огня и шрапнели. Чтобы защитить их от обстрела с берега, в 4.30 британские и французские корабли подвергли прибрежную зону интенсивному обстрелу. «Вокруг все грохотало, все было в дыму», — впоследствии написал один британский морской офицер. Корабли вели обстрел до тех пор, пока десантные лодки не оказались в 800 метрах от берега[235].

Для османских защитников, давно ожидавших вторжения, корабельная канонада стала призывом к оружию. Турецкие офицеры засвистели в свои свистки и приказали солдатам занять оборонительные позиции. Поскольку огонь кораблей был сосредоточен на нескольких небольших участках побережья, которые они обстреливали одновременно с двух-трех направлений, им удалось нанести серьезный ущерб османским позициям. «Весь берег был покрыт густым черным дымом с сине-зеленоватым оттенком, — вспоминал майор Махмуд Сабри. — Видимость была нулевая». По словам майора Сабри, огонь корабельной артиллерии уничтожал огневые позиции, засыпал соединительные траншеи и превращал «окопы, предназначенные для спасения жизни, в могилы». Шрапнель «размером с яйцо» косила османских солдат, лежавших в своих окопах. Но вместо того, чтобы вызвать панику, интенсивный обстрел, казалось, только укрепил решимость османских защитников дать отпор врагу. «Видя вокруг себя мертвых и лишившихся конечностей товарищей, наши солдаты не испытывали страха ни перед шквальным огнем противника, ни перед его численным превосходством. Они ждали момента, когда смогут пустить в дело свое оружие». Когда корабли прекратили огонь, чтобы позволить десантным лодкам подойти к берегу, оставшиеся в живых османские солдаты терпеливо выждали момент и вскинули ружья[236].

Основной точкой высадки британского десанта было отлогое побережье между старой крепостью Седдюльбахир и разрушенным маяком на мысе Геллес, так называемый участок V. Королевская морская пехота уже успешно высаживалась здесь 25 февраля, чтобы уничтожить пушки, уцелевшие после корабельного обстрела внешних фортов. Но после февраля османы постарались максимально укрепить систему обороны на этом участке, имевшем форму естественного амфитеатра с видом на бухту. Британские командиры ломали голову над тем, как доставить на берег достаточное количество войск, чтобы преодолеть ожесточенное сопротивление, которое они ожидали здесь встретить. В связках из четырех шлюпок умещалось по 120–130 человек, а поскольку британцы имели в своем распоряжении всего шесть буксиров, они могли за раз доставить на берег максимум 800 человек. Им нужно было найти способ одновременно десантировать на берег как можно больше людей.

Имевшие классическое образование британские офицеры нашли решение у Гомера. По легендам, подтвержденным археологическими раскопками, Троянская война проходила у азиатского побережья Дарданелл. Капитан Королевского флота Эдвард Анвин предложил использовать «своего рода Троянского коня — безобидный с виду старый угольщик, до отказа заполненный солдатами», который мог подойти к берегу вплотную. Мало того, что вид парохода, идущего к берегу на полной скорости, должен был сбить османских защитников с толку, так к тому же переоборудованный углевоз мог вместить в себя не меньше 2100 солдат. Встав на прибрежной отмели, судно стало бы защищенной платформой для высадки десанта, а также могло быть использовано как причал для других десантных лодок. Предложение немедленно утвердили, а для выполнения этой задачи было решено использовать переоборудованный угольщик «Ривер Клайд». Инженеры усилили его корпус, установили на полубаке за мешками с песком крупнокалиберные пулеметы, чтобы прикрывать высадку войск, и прорезали по бокам дополнительные отверстия, чтобы ускорить выгрузку десанта из грузовых отсеков[237].

Рано утром 25 апреля угольщик «Ривер Клайд» под командованием капитана Анвина двинулся к берегу. Анвин видел, как вышедшие раньше них маломощные буксиры с вереницами шлюпок борются с сильным течением пролива, пытаясь подойти к месту высадки. Берег был по-прежнему окутан дымом от корабельного обстрела, и на нем царила полная тишина. Рядом с Анвином на капитанском мостике стоял подполковник Уильямс из Генерального штаба, который вел поминутный журнал. В 6.22 «Ривер Клайд» встал на отмель в точно обозначенном месте. «Все тихо, — оптимистично записал подполковник Уильямс. — Скорее всего, мы не встретим никакого сопротивления». Но он поспешил. Три минуты спустя, когда буксиры приблизились к берегу, османы открыли огонь. «Над нами словно разверзся ад», — записал Уильямс в 6.25. Он с ужасом увидел, как сильное течение пронесло мимо угольщика десантную шлюпку — все солдаты и матросы в ней были мертвы. Из первых 800 человек лишь единицам удалось добраться до берега и укрыться за первым рядом дюн[238].

Майор Махмуд Сабри описал эту сцену глазами османских защитников:

«Враг подходил к берегу на судовых шлюпках. Когда они вошли в зону досягаемости, наши солдаты открыли огонь. Море стало красным от крови врагов. Они стреляли из пушек и пулеметов по тем местам, где видели вспышки наших винтовок, но им не удавалось ослабить силу нашего огня.

В надежде спасти свои жизни некоторые вражеские солдаты прыгали из шлюпок в воду. С борта корабля их командиры с помощью сигнальных флажков пытались показать им, чтобы они укрылись за мысами, но и там не было спасения. Несмотря на бешеный огонь из пушек и пулеметов, наши солдаты продолжали поражать свои цели, и море поглощало мертвых одного за другим. Береговая линия была усеяна вражескими трупами, которые издали были похожи на россыпь крупных бобов»[239].

«Ривер Клайд», задуманный как троянский конь, превратился в легкую мишень. Судно село на мель на слишком большой глубине для того, чтобы скрывавшиеся внутри его корпуса 2100 солдат могли легко высадиться на берег. Используя несколько лихтеров, которые угольщик тянул за собой, и буксир, экипаж соорудил понтонный мост, по которому десант мог перебежать с корабля на мелководье. Чтобы соединить между собой лихтеры и проложить по ним мостки, морякам пришлось бороться с сильнейшим течением, выходящим из Дарданелл. Мичман с «Ривер Клайд» Г. Друри прыгнул в воду, чтобы ускорить монтаж понтонного моста. Огонь с берега был настолько сильным, что, когда Друри попытался помочь раненому солдату выбраться из воды, того буквально разорвало пулями на куски на руках у мичмана. Невероятно, но отважному моряку удалось выжить в этом сражении и не получить ни одного ранения. Между тем османы начали пристреливать по сидящему на мели угольщику свои пушки. Два снаряда попало в грузовой отсек номер четыре, унеся жизни нескольких человек. Турецкие снайперы обстреливали иллюминаторы корабля, убивая тех, кто пытался посмотреть на сцену боя.

Но своего пика бойня достигла на понтонном мосту. Солдаты, столпившиеся на узких, возвышающихся над морем мостках, были как на ладони, и османы уничтожили две роты Мюнстерских и Дублинских фузилеров до того, как те успели добраться до берега. «Я оставался на лихтерах и пытался ускорить продвижение людей на берег, но турки поливали нас смертельным огнем, и через несколько минут первый лихтер был усеян убитыми и ранеными», — рассказывал Друри. Как и Махмуд Сабри, Друри увидел, как море окрасилось в красный цвет от крови, и был потрясен этим зрелищем. «Тех, кто добирался до берега, ожидала ничуть не лучшая участь. Большинство из них были сражены пулями тут же, у кромки воды».

Тысяча человек попыталась преодолеть понтонный «мост смерти», прежде чем командиры решили прекратить самоубийственную высадку. Лишь горстке солдат удалось добраться живыми до берега и укрыться за песчаными дюнами, где они стали ждать наступления ночи. Вскоре мощное течение сместило плохо закрепленные лихтеры и разрушило мост. Оставшиеся солдаты, укрывавшиеся в усиленном броней корпусе угольщика, дожидались вечера, когда стрельба стихнет, чтобы восстановить мост и продолжить операцию. Только вечером они рискнули перенести раненых с понтонного моста на корабль[240].

При высадке на участке W британские войска также понесли тяжелые потери. Почти 1000 английских солдат в тревоге сидели на скамьях шлюпок, приближавшихся к берегу недалеко от разрушенного маяка, где еще не рассеялся дым от недавнего интенсивного обстрела. На берегу их поджидал небольшой отряд хорошо окопавшихся османских защитников — всего около 150 человек. Как вспоминал майор Хаворт из подразделения Ланкаширских стрелков, когда десантные шлюпки подошли к берегу на расстояние полусотни метров, «из-за прибрежных скал на нас обрушился шквал ружейного и пулеметного огня». «Моряки мужественно продолжали грести, несмотря на то, что их товарищи и солдаты гибли один за другим». Наконец, майор Хаворт приказал десанту высаживаться на берег, чтобы избежать смертельного огня. Спрыгивая с лодок, солдаты оказывались по грудь в воде. Многие из них были ранены турками и утонули под тяжестью своего снаряжения (каждый солдат нес на себе по две сотни патронов и провиант на три дня)[241].

Достигнув участка W (впоследствии он получил название «место высадки Ланкаширского десанта»), отряд Хаворта был пригвожден к земле шквальным огнем. Один из сопровождавших его капитанов был смертельно ранен. Заметив, что огонь ведется с одной из высот, Хаворт приказал своим людям взять ее штурмом. Пробираясь вверх по крутому склону, майор видел, как вокруг него падали его солдаты, сраженные пулями. Он сам едва не погиб, когда выскочивший на него турок выстрелил в него с близкого расстояния: пуля снесла ему верхнюю часть правого уха. Хаворт успел выхватить револьвер и застрелить нападавшего и продолжил подниматься в гору. «Как только я добрался до траншеи, раздался мощный взрыв — подходы к окопам были заминированы — и все мы скатились вниз, к подножию горы». Ошеломленный, Хаворт собрал 40 оставшихся в живых солдат и укрылся с ними на берегу, где на протяжении всего дня их обстреливали османские снайперы. Шесть человек были убиты, а сам Хаворт — тяжело ранен в спину. Не в состоянии двигаться из-за полученного ранения, он пролежал среди мертвых и раненых до наступления темноты, когда медики смогли добраться до этого участка[242].

На других участках в районе мыса Геллес высадка прошла сравнительно легко. В бухте Морто десант наткнулся на горстку османских защитников и легко выбил их с их позиций. На участке Х османы также не ожидали высадки десанта, поэтому оставили для его охраны всего один взвод. Благодаря этому британцы захватили пляж с относительно небольшими потерями.

Десантный отряд, высадившийся на участке Y, не обнаружил там ни одного османского защитника. В течение 15 минут 2000 человек выгрузились на берег и взобрались по крутому склону на плато. Однако, двинувшись на юг, чтобы соединиться с другими десантными отрядами на мысе Геллес, они наткнулись на глубокий Овражистый яр (Зигиндере). Британские стратеги пользовались неточными картами, на которых не было указано это непреодолимое препятствие. В результате британский десант не только не смог прийти на помощь товарищам, которые несли тяжелые потери на южной оконечности полуострова, но и сам оказался в ловушке, когда турки внезапно контратаковали его во второй половине дня. Отступать британцам было некуда, и они всю ночь отражали яростные атаки турок, потеряв больше 700 человек. Лишь на следующее утро они смогли эвакуироваться с участка Y.

В течение дня британский десант волна за волной высаживался на побережье, и в конце концов османские войска удалось оттеснить от береговой линии, в том числе на участках V и W, где сопротивление было наиболее ожесточенным. Когда опустилась ночь, на эти участки прибыли свежие партии британских войск. Моряки «Ривер Клайда» заново смонтировали понтонный мост, и с восьми вечера до половины двенадцатого ночи остававшиеся на корабле солдаты десантировались на берег. Османские защитники продолжали стрелять по берегу «снарядами, шрапнелью и прочими мерзкими вещами», но огонь заметно ослаб и «причинял мало вреда», как рассказывал мичман Друри, наблюдавший за происходящим с борта «Ривер Клайда».

После целого дня тяжелейших боев османы с тревогой наблюдали за прибытием свежих британских войск. Один из защитников участка V написал своему командиру сообщение, в котором умолял срочно прислать подкрепление или разрешить отступление. «Пришлите медиков, чтобы забрать моих раненых. Мой капитан, ради Бога, пришлите мне подкрепление. Они высаживают на берег сотни новых людей». На участке W за ночь британцам пришлось отразить две штыковые атаки османов, прежде чем те отошли на свои оборонительные позиции[243].

К рассвету понедельника 26 апреля британцы закрепились на четырех из пяти мест высадки; уцелевшие солдаты были эвакуированы с участка Y и переброшены на другие позиции. Таким образом, за первый день Галлиполийской операции британцы сумели захватить плацдарм, хотя и заплатили за это поистине страшную цену. Ожесточенность сопротивления османских войск стала для них неожиданностью, амбициозные планы за один день достичь возвышенности Ачи-Баба (Эльчи Тепе) в 8 км от побережья рухнули. И несмотря на все их попытки, несмотря на все войска и технику, переброшенные ими на Галлиполийский полуостров в течение 1915 года, британцам так и не удалось добраться до Ачи-Баба.

Что касается французских войск, то они высадились на побережье Кум-Кале довольно спокойно, поначалу почти не встретив сопротивления. В 5.15 французский флот открыл огонь по османским позициям вдоль побережья. Обстрел длился дольше, чем планировалось, поскольку высадка десанта задержалась из-за сильного течения, ставшего для французов неожиданностью (как и для британцев у мыса Геллес). Французы обернули двухчасовую задержку себе на пользу, превратив Кум-Кале в руины и заставив защитников отойти на восточный берег реки Мендерес. В 10.00, когда сенегальские войска приблизились на шлюпках к берегу, по ним стрелял всего один пулемет, и тот вскоре был подавлен корабельной артиллерией. В 11.15 французские войска оккупировали город Кум-Кале, и теперь британский десант на Геллесе мог не опасаться, что его обстреляют с этой стороны пролива[244].

Высадка в Кум-Кале продолжались почти весь день. К 17.30 солдаты и артиллерия были выгружены на берег. Французы укрепили свои позиции в Кум-Кале, чтобы подготовиться к наступлению османских войск, которые скапливались в соседнем городке Енишехир. С наступлением темноты османы предприняли первую из четырех атак на французские позиции. Ночные штыковые атаки превращались в ожесточенные и беспорядочные рукопашные схватки. Потери с обеих сторон росли. Хотя французы смогли удержаться в Кум-Кале, они начали сомневаться в целесообразности атаки на Енишехир. Захват азиатского побережья был временной операцией, и каждый солдат, погибший в Кум-Кале, означал, что у французов будет меньше сил для переброски на Галлиполийский полуостров, где они были нужнее всего.

Утром 26 апреля к французским позициям подошла группа из 80 безоружных солдат османской армии — греков и армян — с белым флагом и сдалась в плен. Вскоре после этого к французским укреплениям открыто приблизилась еще одна группа османских солдат, хотя на этот раз они были вооружены винтовками с примкнутыми штыками. Полагая, что солдаты намереваются сдаться, французы подпустили их вплотную к своим позициям. Французский офицер капитан Рокель подошел к группе, чтобы провести переговоры и убедить их сложить оружие. Больше капитана Рокеля никто не видел. Османские солдаты воспользовались замешательством, чтобы проникнуть за линию обороны и захватить несколько домов в оккупированном Кум-Кале. Другие вступили с французами в рукопашную схватку и сумели завладеть двумя пулеметами. Когда о случившемся стало известно командующему французскими войсками генералу Альберу Амаду, тот приказал открыть огонь. Начался полный хаос — французы оказались под обстрелом, который велся из домов, находившихся внутри их укрепленных позиций, и им пришлось стрелять по кварталу, где были и французские, и османские солдаты. К середине дня французам удалось выбить османов из Кум-Кале, подвергнув захваченные дома интенсивному артобстрелу. Турецкий офицер и восемь солдат были расстреляны на месте за совершенное ими, как предполагалось, убийство капитана Рокеля и вероломный обман с использованием белого флага. Как бы там ни было, туркам удалось посеять в рядах французов смятение, нанести им значительный урон и не позволить выйти за пределы Кум-Кале[245].

Поскольку потери французских войск продолжали расти, а британцы остро нуждались в подкреплении на Геллесе, союзное командование приняло решение оставить Кум-Кале. Под покровом темноты французские солдаты и техника вместе с 450 османскими военнопленными были погружены на корабли и покинули азиатский берег. Утром 27 апреля они пересекли пролив и высадились на участке V, используя теперь уже безопасную понтонную пристань у «Ривер Клайда». Французские войска расположились на восточной стороне Галлиполийского полуострова, выходящей к Дарданеллам, а британские сосредоточились слева от них, в западной части, у побережья Эгейского моря. Таким образом они укрепили фронт, чтобы совместными силами сокрушить мощную османскую линию обороны, преграждавшую путь к Ачи-Баба, возвышенности на юге полуострова[246].

Первая партия австралийских войск отправилась на побережье Арибурну на рассвете 25 апреля. Они должны были высадиться на длинном отлогом участке побережья, протянувшемся на север от скалистого мыса Габа-Тепе. Однако при планировании операции вновь не рассчитали силу течения у побережья Галлиполийского полуострова, и паровые катера со связками из четырех десантных лодок отклонились от курса примерно на 1,5 км на север. Экипажам буксиров было трудно сориентироваться на незнакомом берегу в тусклом утреннем свете. В результате австралийские войска высадились в небольшой бухте, которая впоследствии была названа бухтой Анзак. Они обнаружили совершенно не тот ландшафт, что был на их картах, и от плато их отделяла еще одна гряда холмов. Последствия этой ошибки войскам АНЗАКа пришлось расхлебывать весь этот день.

Австралийские войска высаживаются в бухте Анзак ранним утром 25 апреля 1915 года

Солдаты, «набитые в лодки, как сардины в банке», были уязвимы для ружейного и артиллерийского огня османов. Фотография сделана капралом А. Джойнером, который уцелел в Галлиполийской операции, но погиб на Западном фронте в декабре 1916 года.

Османские часовые заметили приближавшиеся к берегу десантные шлюпки. Журналист Чарльз Бин, сопровождавший австралийские войска, записал в своем дневнике, что в 4.38 он услышал первый ружейный выстрел с берега — «за которым последовал непрерывный оглушительный треск». Солдаты на шлюпках чувствовали себя совершенно беззащитными. Австралиец из первой партии десанта позже вспоминал: «Мы были набиты в лодки, как сардины в банке, а османы что есть мочи палили по нам с высокой гряды холмов, окаймлявшей берег». Видя, как турецкие пули одна за другой сражают их товарищей, солдаты спешили выбраться из шлюпок, чтобы найти укрытие на берегу[247].

Однако, когда первая группа выгрузилась на берег, весь тщательно разработанный план начал проваливаться. Десантные шлюпки причалили не только не к тому участку побережья, но и в неправильном порядке. Все подразделения перемешались, и солдаты не могли найти своих командиров. В конце концов под интенсивным огнем противника они сгруппировались вокруг ближайших офицеров, присоединили штыки и двинулись штурмовать первую гряду холмов. Как впоследствии написал в письме домой один австралийский пехотинец: «Наши парни громкими воплями приветствовали каждый пройденный дюйм, что, как я думаю, напугало турок до смерти. Когда мы добрались до вершины холма, они выпрыгнули из своих окопов и бросились бежать от нас, как от чертей, а затем укрылись во второй линии траншей, которая располагалась примерно в полумиле от первой». Быстрая и успешная штыковая атака вселила в австралийцев ложное чувство уверенности, в то время как османы начали готовиться дать захватчикам решительный отпор[248].

Штаб Мустафы Кемаль-бея располагался в нескольких километрах от бухты Анзак. Услышав о высадке десанта, он отправил туда кавалерийский эскадрон, чтобы провести разведку и доложить о ситуации. В 6.30 вышестоящее командование приказало Кемалю направить в бухту батальон (примерно тысячу человек). Однако, опираясь на сведения своей разведки, Кемаль пришел к выводу, что успешно отразить вторжение такого масштаба можно только силами целой дивизии (около 10 000 человек). Он приказал Первому пехотному полку и конной батарее приготовиться к бою и лично направился к месту высадки, чтобы возглавить контратаку[249].

К 8.00 в бухте Анзак высадилось 8000 австралийских солдат. В 10.45 на берег прибыли первые новозеландские подразделения. С самым сильным сопротивлением десант столкнулся на северной и южной оконечностях участка, откуда хорошо окопавшиеся османы поливали их смертоносной шрапнелью и пулеметным огнем. Одна связка из четырех шлюпок, отнесенная течением к северной оконечности бухты, попала под интенсивный пулеметный обстрел, в результате чего из 140 человек до берега добрались всего 18. На высотах у мыса Габа-Тепе обосновалась османская батарея, которая обрушивала град шрапнели на всех, кто десантировался на этом участке. Тем не менее к полудню основным силам АНЗАКа удалось высадиться на берег и вытеснить османских защитников с первой и второй гряды высот, окружавших бухту. По прибытии на передовую Мустафа Кемаль встретил группу отступающих османских солдат, у которых закончились боеприпасы. Он приказал им вставить в винтовки штыки и удерживать свои позиции без патронов.

Мустафа Кемаль верно оценил уязвимость позиций противника. Хотя АНЗАКу удалось высадить на берег большое количество солдат, им приходилось удерживать «очень протяженную линию фронта, которая проходила по гряде холмов и была перерезана множеством долин, в результате чего враг был слаб в каждой отдельно взятой точке». Кроме того, Кемаль был уверен в боевом духе своих солдат. «Это не было обычной атакой, — впоследствии вспоминал он. — Каждый солдат шел в бой, полный решимости одолеть врага или умереть».

Мустафа Кемаль на Галлиполи

Во время Первой мировой войны он показал себя одним из лучших османских полководцев, сражаясь в Чанаккале, Эдирне, на Кавказе, в Палестине и Сирии. Позже он стал основателем и первым президентом Турецкой Республики.

Мощный ответный удар османов застал войска АНЗАКа врасплох. «За несколько минут до полудня турки, получив большое подкрепление, начали отчаянную контратаку. Их поддерживали пушки и пулеметы. Они задали нам такого жару, что выжившие запомнят это на всю жизнь», — впоследствии написал в письме домой один австралийский солдат. Когда прибыло новозеландское подкрепление, солдаты АНЗАКа сумели окопаться и «всю ночь напролет вели бешеную перестрелку с турками». Используя передвижную артиллерию, османы поливали австралийские и новозеландские войска шрапнелью и пулеметным огнем, и те несли все более тяжелые потери[250].

Новозеландский капрал Мостин Прайс Джонс в первый же день боев лишился всех иллюзий относительно того, что война может быть увлекательным приключением. Высадившись около 11 утра на берег, его подразделение двинулось по узкой долине с крутыми склонами, поливаемое градом шрапнели. «Наши парни падали один за другим, но мужественно продолжали идти вперед, пока наконец-то не достигли огневого рубежа». Огромное количество погибших и раненых лишило Джонса присутствия духа. «Вы не представляете, насколько это ужасно — видеть, как твои друзья и товарищи, с которыми ты еще недавно шутил и смеялся, падают вокруг тебя с ужасными ранениями». К концу дня из 256 человек в подразделении Джонсона осталось всего 86 — остальные были убиты, ранены, пропали без вести или в лучшем случае отстали от своих взводов во время высадки на побережье[251].

К вечеру все больше солдат начали самовольно покидать передовую и возвращаться на берег. Утром они оставили там свои тяжелые вещмешки, чтобы было проще подниматься по крутым склонам и штурмовать османские позиции, но теперь после дня ожесточенного сражения были измучены жаждой и голодом, и к тому же у них кончались боеприпасы. Все больше изнуренных и деморализованных людей брело по долинам в сторону моря, фактически превращаясь в дезертиров.

Османские защитники не преминули воспользоваться царившими в рядах АНЗАКа путаницей и неразберихой, чтобы осуществить дерзкий план. Группа турок под видом индийских солдат из Британских имперских сил пробралась к австралийским позициям. Поскольку австралийцы действительно ожидали прибытия индийского подкрепления, хитрость турок сработала даже лучше, чем они могли надеяться. По позициям мгновенно пронеслась весть о прибытии индийского отряда, представители которого просят о встрече с австралийским офицером. На встречу с «индийцами» отправился лейтенант Элстон в сопровождении переводчика, однако те попросили пригласить офицера рангом повыше, чтобы «обсудить все вопросы». К ним был послан капитан Макдональд, но «прибывшие захотели поговорить с самим полковником». Когда полковник Поуп подошел к месту, он увидел, что Элстон и Макдональд «разговаривали с шестью солдатами, державшими в руках винтовки со штыками». Когда полковник приблизился к группе, османские солдаты окружили австралийцев. Поупу удалось ускользнуть, но Элстон, Макдональд и капрал были взяты в плен. Об этом подвиге уже на следующий день написали все стамбульские газеты. Австралийский журналист Чарльз Бин был поражен этой историей. «Оказывается, любой человек восточной внешности может переодеться в индийскую одежду и затесаться в ряды наших войск — и никто из австралийцев не опознает в нем врага»[252].

К концу первого дня в районе Арибурну высадилось примерно 15 000 солдат АНЗАКа. Они потеряли около 20 % личного состава — 500 человек были убиты и еще 2500 ранены. После дня напряженных боев десант АНЗАКа сумел захватить плацдарм, но не смог выполнить и половины поставленных задач, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением османских войск. Кроме того, поскольку в бой были брошены все силы, у АНЗАКа не осталось свежих резервов. Когда с огневого рубежа в сторону берега потянулись вереницы отбившихся от частей солдат, командиры сочли, что оставшимися силами невозможно удерживать занятые позиции. Они опасались, что, если османы на следующий день пойдут в контратаку, катастрофическое поражение будет неизбежно. Оценив свои шансы, командиры решили запросить лодки, чтобы эвакуироваться с Арибурну[253].

В ночь с 25 на 26 апреля сэр Иэн Гамильтон, командующий Средиземноморскими экспедиционными силами, встретился с командным составом, чтобы оценить ситуацию. Союзникам, пусть и ценой больших потерь, удалось провести высадку и закрепиться на полуострове. Несмотря на то, что за первые сутки ни один десантный отряд не смог решить поставленные амбициозные задачи, Гамильтон считал, что теперь, когда союзные солдаты находились на берегу, худшее было уже позади. Согласно всем докладам, османы также понесли тяжелые потери и были вынуждены рассредоточить свои силы одновременно по нескольким направлениям. Упорно защищая свои позиции, союзники могли надеяться сломить боевой дух и сопротивление османских войск. В то же время любая попытка эвакуировать десант возымела бы противоположный эффект. Турки воспряли бы духом, а отступающие солдаты — в случае АНЗАКа погрузка на корабли заняла бы два дня — были бы уязвимы для контратаки.

Поэтому Гамильтон решил отказать командирам АНЗАКа в просьбе об эвакуации войск. «Вам ничего не остается, кроме как окопаться и держаться, — сообщил им главнокомандующий. — Обратитесь лично к своим войскам и призовите их всеми силами удерживать позиции». Чтобы усилить это послание, в постскриптуме Гамильтон добавил: «Вы прошли через трудные испытания. Сейчас вам надо только окапываться, окапываться и окапываться, пока не обеспечите свою безопасность». Чтобы компенсировать отсутствие полевой артиллерии и дать австралийцам и новозеландцам время консолидировать силы и укрепить свои позиции, Гамильтон приказал флоту открыть огонь по османам. Утром 26 апреля, когда взошло солнце, страшная турецкая контратака, которой так боялись командиры АНЗАКа, не состоялась. Обеим сторонам нужно было время, чтобы приготовиться к продолжению битвы[254].

С первого же дня наземной операции на Галлиполийском полуострове союзные силы вторжения и османские защитники показали себя достойными противниками. Обе стороны проявили необычайную стойкость и мужество в сражениях, которые стали первым опытом боевых действий для большинства их участников. Но события утра 25 апреля положили начало военной операции, которая в последующие месяцы ожесточенных боев потребовала от своих участников еще больше стойкости и мужества. Военачальникам с той и другой стороны пришлось принимать непростые решения, чтобы вести военную кампанию в проливе и на других фронтах. И если для союзников главным приоритетом всегда оставался Западный фронт, то для османов защита Дарданелл была залогом выживания их империи.

Но даже в такой ситуации османские военачальники не могли всецело сосредоточиться на обороне пролива. Это было для них непозволительной роскошью. Империя остро нуждалась в военных ресурсах на нескольких фронтах сразу — особенно на Кавказе, где тесные связи между армянами и русскими создавали угрозу вторжения. Для устранения этой угрозы младотурки прибегли к таким средствам, за которые их по сей день обвиняют в преступлениях против человечности.

7. Уничтожение армян

К весне 1915 года османы столкнулись с вторжением сразу на трех рубежах своей обширной империи. Британо-индийские силы в последние месяцы 1914 года захватили Басру и прилегающие к Персидскому заливу территории на юге Ирака, создав серьезную угрозу у южных ворот империи. На Кавказе османы потерпели сокрушительное поражение от русских в ходе Сарыкамышской кампании Энвера в декабре 1914-го — январе 1915 года. На западе британский и французский флот непрерывно атаковал Дарданеллы, а союзной пехоте удалось захватить несколько плацдармов по обеим сторонам пролива. Короче говоря, для паники, охватившей имперскую столицу в марте 1915 года, имелись все основания. Крах империи казался неизбежным.

С наступлением весны зимняя передышка, обеспечиваемая неблагоприятными погодными условиями, подошла к концу. В Понтийских горах начали таять глубокие снега. Зимние шторма в Эгейском море уступили место летним штилям. Враги Османской империи заметно активизировались, и к апрелю 1915 года империя столкнулась с самыми серьезными вызовами за всю историю своего существования.

Между тем младотурки располагали весьма ограниченными средствами, чтобы противостоять этим угрозам. Им требовалось восстановить Третью армию, чтобы защитить Кавказ от вторжения русских, а также обеспечить оборону Дарданелл, куда они перебрасывали все свободные ресурсы. В результате у них почти не оставалось регулярных войск, чтобы изгнать британцев из Месопотамии. Османы призвали население к войне до победного конца, расширили призыв и использовали для усиления регулярной пехоты полицейские и жандармские подразделения (жандармерией в Османской империи называлась сельская конная полиция). Секретная служба Энвера Тешкилят-и Махсуса мобилизовала курдов и бедуинские племена и выпустила заключенных для службы в нерегулярных войсках. А когда весной 1915 года младотурки объявили всех османских армян опасной «пятой колонной», для участия в их уничтожении были привлечены даже рядовые граждане.

После поражения при Сарыкамыше ряды выживших солдат Третьей турецкой армии продолжал косить невидимый враг — болезни. В период с октября 1914 года по май 1915 года 150 000 солдат и мирных жителей на северо-востоке Турции умерли от инфекционных заболеваний (для сравнения: за всю Сарыкамышскую кампанию погибло около 60 000 человек)[255].

Солдаты страдали от множества инфекций. После нескольких недель пребывания в экстремальных условиях их иммунная система была серьезно ослаблена, и они легко заражались тифом и дизентерией от загрязненной воды и пищи. Немытые солдаты буквально кишели вшами и блохами, переносившими тиф. Находясь на постое в городах и селах Восточной Анатолии, они заражали гражданское население. Таким образом, передаваясь от солдат к мирным жителям и обратно, в первые месяцы 1915 года эти смертельные болезни достигли масштабов эпидемий.

Медицинская служба в Эрзуруме, которая едва справлялась с лечением раненых, не была готова принять многотысячный поток больных. Поскольку местный военный госпиталь был рассчитан всего на 900 коек, власти были вынуждены реквизировать в Эрзуруме все школы, мечети и правительственные здания. Ежедневно госпитализировалось до тысячи новых пациентов, так что в разгар эпидемии общее количество больных в Эрзуруме превышало 15 000 человек. Запасы продовольствия и медикаментов быстро заканчивались, усугубляя страдания больных и раненых. Иногда пациенты были вынуждены по два-три дня обходиться без еды. Солдаты в больницах буквально умирали от голода. Кроме того, у властей не было заготовлено достаточно дров для обогрева этих импровизированных медицинских учреждений в разгар зимних холодов. Трудные условия усугубляли состояние больных и раненых, приводя к беспрецедентно высокому уровню смертности[256].

Американская миссионерская школа в Эрзуруме была переоборудована в больницу на 400 коек, которая, по мнению медицинского миссионера доктора Эдварда Кейса, больше способствовала распространению болезней, чем их лечению. Пациенты лежали вплотную друг к другу на соломенных тюфяках прямо на полу; в школе не было отдельных помещений, чтобы изолировать заразных больных. В отсутствии дезинфицирующих средств и каких-либо санитарных мер госпитали сами быстро превращались в рассадники болезней. По сообщению доктора Кейса, в период с декабря 1914 года по январь 1915 года в госпиталях Эрзурума скончалось 60 000 человек (гражданских лиц и солдат) — что фактически равнялось населению самого Эрзурума до начала войны. И такая ситуация наблюдалась не только в Эрзуруме. По оценкам американского консула в Трабзоне, зимой 1914/15 года в городе скончалось от тифа от 5000 до 6000 солдат и гражданских лиц, а, по сообщению местных врачей, уровень смертности в разгар эпидемии достигал 80 процентов[257].

Медицинские работники в подобных условиях подвергались ничуть не меньшей опасности, чем пациенты. По словам доктора Кейса, в какой-то момент в «инфекционную больницу» в Эрзуруме были госпитализированы без малого 40 врачей, «почти все они были больны тифом, и больше половины из них умерли от болезни». После двух месяцев самоотверженной работы в этих смертоносных условиях доктор Кейс сам заразился тифом, но ему удалось выздороветь. Ему повезло больше, чем многим его коллегам: по сообщению консула США в Трабзоне, более 300 врачей и медработников умерли на северо-востоке Турции в период между октябрем 1914 года и маем 1915 года. А поскольку смерть безжалостно выкашивала медицинский персонал, лечить раненых и больных и облегчать их страдания зачастую было попросту некому, и это еще больше повышало уровень смертности.

Забота о мертвых тяжким бременем ложилась на живых. Доктор Кейс описывал ужасные картины, увиденные им зимой 1915 года в Эрзуруме: «Мертвых было так много, что их запретили хоронить днем. Ночью их перевозили голыми на обозах и сваливали в траншеи. Однажды я видел большую яму, которая наполовину была заполнена мертвыми телами. Те лежали, как мусор, одной кучей, из которой торчали головы, руки, ноги и даже внутренние органы. Это было жуткое зрелище». Кейс видел, как подчас в братские могилы сбрасывали еще живых людей. Перед лицом всепоглощающей смерти живые теряли чувство сострадания[258].

Уже известный нам медбрат Али Риза Ети в разгар эпидемии был переведен в военный госпиталь в Эрзуруме. Он был назначен главным санитаром карантинного отделения, где его предшественник заболел тифом. Как писал Ети в своем дневнике, эта работа была в высшей степени изнурительной и, учитывая постоянные контакты с сотнями инфекционных больных, опасной. Он несколько раз пытался добиться перевода в другое место, но безуспешно, поскольку в госпиталь поступал непрерывный поток больных и раненых. Ети искренне сочувствовал своим пациентам, простым солдатам, с которыми он плечом к плечу воевал на Кавказском фронте, и в нем росло возмущение по поводу страданий простых людей. В конце концов, он пришел к выводу, что в муках турецкого народа были повинны армяне, и именно на них обратил весь свой гнев.

Еще во время пребывания на Сарыкамышском фронте капрал Ети начал испытывать глубокое чувство враждебности по отношению к армянам. Он обвинял их в предательстве, в том, что они перебегали на сторону русских и сообщали им о расположении османских позиций. В своем дневнике он с нескрываемым удовлетворением описывал эпизоды «случайной» гибели армянских солдат от рук их турецких сослуживцев. Но только во время службы в госпитале Ети представилась возможность воплотить переполнявшую его враждебность в конкретные действия.

Последней каплей, переполнившей чашу его ненависти к армянам, стала смерть солдата из его родного города. Он рассказал Ети, что его эвакуировали с фронта, но перевозивший раненых армянский санитар бросил его в придорожной канаве. Проведя два дня на сильном морозе, солдат получил обморожение обеих рук и ног. В попытке спасти ему жизнь медики в Эрзуруме ампутировали ему конечности, но на следующий день солдат скончался. «Только представьте, каким ничтожеством нужно быть, чтобы бросить раненого человека в канаве! — с гневом писал Ети. — Разве после этой войны мы сможем оставаться братьями и согражданами с этим народом? Я говорю — нет! Я хочу отомстить. Мне не составит труда дать яд трем-четырем армянам в нашем госпитале»[259].

Несмотря на эти слова, в своей личной кампании против армян капрал Ети не стал прибегать к убийствам, ограничившись проявлениями жестокости. В январе 1915 года он воспользовался своим положением главного санитара, чтобы уволить всех армянских работников. «Я отправил троих армян, из Вана и Диярбакыра, в руки сельских мародеров, которые их ограбили и раздели [обычно эти бандиты убивали своих жертв]. Пусть они почувствуют вкус турецкой мести», — злорадствовал Ети в своем дневнике. Кроме того, он уволил четырех армянских женщин, заменив их турчанками. «Армянским санитарам я стараюсь поручать самую опасную работу», — с мрачным удовлетворением добавлял он[260].

Хотя он никогда не писал о том, что лично убил хотя бы одного армянина, Али Риза откровенно желал армянам смерти. И он был далеко не одинок в своих чувствах. Поражение при Сарыкамыше и эпидемии инфекционных заболеваний сделали Османскую империю как нельзя более уязвимой на Восточном фронте. Приверженность некоторых армян к русским в глазах многих турок бросала тень на все армянское население. И младотурецкое правительство начало искать радикальные способы решения «армянской проблемы».

За свое недолгое пребывание у власти младотуркам уже довелось проводить массовые депортации. Территориальные потери в ходе Балканских войн вынудили тысячи мусульман искать убежище в османских землях. Чтобы разрешить возникший гуманитарный кризис, османские власти освободили земли для балканских беженцев, депортировав тысячи османских христиан в Грецию. Специальный правительственный комитет контролировал перераспределение домов, земель и мастерских депортированных христиан среди балканских беженцев-мусульман. Такие «обмены населением» регулировались официальными соглашениями между Портой и Балканскими государствами — представляя собой, по сути, этнические чистки с соблюдением всех международных формальностей[261].

Депортация этнических греков из Османской империи служила нескольким целям. Она не только освободила жилье и рабочие места для мусульманских беженцев с Балкан, но и позволила османам избавиться от нескольких тысяч граждан, в чьем верноподданичестве можно было сомневаться. В первой половине 1914 года усиливающаяся напряженность вокруг островов в Эгейском море угрожала перерасти в новую войну между Грецией и Османской империей, что поставило бы османских греков в неоднозначное и опасное положение. Договоренности об обмене населением, заключенные после Балканских войн, стали для турок хорошим официальным предлогом, чтобы кардинально разрешить «греческую проблему».

То, что началось как управляемый обмен населением приграничных районов между враждующими сторонами, превратилось в систематическое изгнание этнических греков из османских земель. Хотя точных цифр нет, предположительно перед Первой мировой войной и в ходе нее было насильно переселено несколько сотен тысяч греков-христиан. В удаленных от границы районах власти для достижения своих целей прибегали к насилию и запугиванию. Так, в Западной Анатолии, находящейся вдали от неспокойных Балкан, греки наотрез отказались покидать насиженные места. Жандармы начали угрожать местному населению, избивали мужчин, грозили похищением женщин и даже убивали тех, кто оказывал наиболее активное сопротивление. Иностранные консулы были потрясены насилием против мирного христианского населения, сообщая о десятках убитых жителей некоторых деревень. Но несмотря на все это, изгнание османских греков сопровождалось относительно низким уровнем насилия, поскольку имелось государство, куда их можно было депортировать.

Ситуация с османскими армянами была совсем иной. Они населяли почти все регионы Османской империи, но сконцентрированы были в трех, оказавшихся во время Первой мировой войны ключевыми для безопасности государства. Значительное по численности армянское население проживало в Стамбуле, находившемся под непосредственной угрозой вторжения союзных войск. Армян — жителей Киликии, примыкающей к Александреттскому заливу, турки подозревали в сговоре с флотом Антанты. Небольшая часть армянских активистов из восточных провинций, перешедших на сторону русских, подорвала доверие ко всем армянам. Младотурки считали, что те представляли собой гораздо бо́льшую угрозу для Османской империи, чем греки, принимая во внимание надежды части армянского населения на то, что победа держав Антанты в войне позволит им создать независимое государство на османских землях.

Одним из первых шагов османского правительства после вступления в Первую мировую войну стала отмена Русско-турецкого соглашения по армянским реформам, подписанного в феврале 1914 года. Соглашение предусматривало реорганизацию шести восточных османских провинций, граничивших с Россией, где проживала значительная доля армянского населения, в две автономные административные единицы под правлением иностранных губернаторов. Турецкое население воспротивилось этой реформе, которую оно рассматривало как прелюдию к разделу исконно турецкой Анатолии и созданию армянского государства под патронажем России на землях с мусульманским большинством. Таким образом, 16 декабря 1914 года османские власти с облегчением аннулировали соглашение, подписанное ими всего десять месяцев назад[262].

После поражения в Сарыкамыше младотурки сочли, что «армянская проблема» представляет собой прямую угрозу для существования империи, и принялись искать радикальные способы ее разрешения. В феврале 1915 года доктор Бехаэддин Шакир, один из руководителей организации Тешкилят-и Махсуса и член Центрального комитета партии «Единение и прогресс», вернулся в Стамбул с Кавказского фронта. Вооруженный отчетами и документами с места событий, Шакир встретился с влиятельным министром внутренних дел Талаат-пашой и еще одним членом ЦК партии — доктором Мехмедом Назимом. Шакир заявил о необходимости устранения «внутреннего врага» из-за «общего оппозиционного настроя армян по отношению к Турции и того содействия, которое они позволили себе оказать русской армии». Хотя эти встречи не стенографировались — те, кто замышляет злодеяние, редко оставляют письменные улики, — из имеющихся документов и воспоминаний современников следует, что именно эти трое младотурецких лидеров приняли ключевые решении, инициировавшие уничтожение армянского населения в Турции в феврале — марте 1915 года[263].

Между тем армянская община Стамбула играла злодеям на руку, открыто выражая свою поддержку держав Антанты в войне против Османской империи и Германии.

Священнослужитель армянской церкви Григорис Балакян в 1914 году изучал теологию в Берлине. Когда в Европе разразилась война, он решил немедленно вернуться в Стамбул, хотя жившие в Берлине армяне пытались отговорить его от этого шага. «Многие советовали мне поехать на Кавказ и присоединиться к армянским добровольческим отрядам, чтобы вместе с русской армией отвоевать турецкую Армению», — вспоминал Балакян. Но он не хотел иметь ничего общего с армянскими бригадами в России, которые он считал скорее угрозой, нежели поддержкой для армянских общин на востоке Османской империи. Друзья в Берлине не понимали тревог Балакяна. «Всецело поддавшись националистическим настроениям, они не хотели упускать эту уникальную возможность исправить несправедливость, допущенную турками в отношении армянского народа», — вспоминал Балакян[264].

Григорис Балакян, 1913 год

Епископ армянской церкви Балакян был одним из 240 лидеров армянской общины, арестованных в Стамбуле в ночь на 24 апреля 1915 года. Он пережил марши смерти и рассказал историю геноцида армян в своей книге «Армянская Голгофа».

По прибытии в Стамбул он счел необходимым открыто заявить сотрудникам иммиграционной службы о том, что он вернулся из Берлина и в этой войне всецело находится на стороне Германии и Османской империи, поддерживая турецко-германский союз. Один из иммиграционных чиновников, почувствовавший симпатию к армянскому священнику после такого выражения лояльности, сказал ему следующее: «Господин, посоветуйте вашим соотечественникам в Константинополе, чьи взгляды полностью противоположны вашим, быть более сдержанными в своей любви к России. В своем выражении родства и любви к России, Франции и Британии они доходят до крайностей… Когда русские одерживают победу на фронте, армяне едва ли не устраивают празднества. А когда русские терпят поражение, они не могут скрыть печали. Такая искренность впоследствии может обернуться для них большими неприятностями». В течение нескольких дней после прибытия Балакян смог лично убедиться в правоте слов таможенника и был серьезно обеспокоен этим.

С началом атаки союзников на Дарданеллы стамбульские армяне не пытались скрыть свою радость от предвкушения скорого освобождения от турецкого ига. «Могущественный английский и французский флот уже находится в Дарданеллах. Константинополь падет через несколько дней, — вспоминал Балакян. — Разве это не повод для ликования?» Он с тревогой наблюдал за тем, как армяне каждый день собирались на набережной в ожидании «величественных британских кораблей, которые полным ходом идут к Босфору, разумеется, с целью спасти армян». По словам Балакяна, его соотечественники считали, что «настал исторический час, когда вековые надежды и чаяния народа сбудутся», и это приводило османских армян «в состояние небывалой эйфории» в тот момент, когда турки столкнулись с серьезной угрозой существованию их империи. Все это неминуемо должно было привести к взрыву насилия[265].

Первые меры против армянского населения были приняты Талаат-пашой и его соратниками в Киликии. Область вокруг Александретты была особенно уязвима для нападения с моря, что наглядно продемонстрировал рейд британского крейсера «Дорис», который в декабре 1914 года обстрелял железнодорожные пути и подвижной состав в деревне Дёртьёл и самой Александретте. Боевые корабли союзников продолжали блокаду и обстрел Киликийского побережья и посылали на берег разведчиков. Местную армянскую общину подозревали в том, что она оказывает помощь этим иностранным агентам и снабжает их информацией о перемещениях османских войск в регионе. Военный министр Энвер-паша следил за развитием событий с растущей тревогой. «Мы можем надеяться только на то, что противник не узнает о нашей слабости в Киликии», — признался он немецкому фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу. Не имея возможности увеличить численность своей армии, Энвер и Талаат решили насильно переселить ненадежную армянскую общину подальше от побережья[266].

В феврале 1915 года турки начали депортацию армян из Дёртьёла и Александретты в район Аданы. Как и в случае переселения греков, принудительно освобожденные армянские дома и земли распределялись среди мусульманских беженцев. Эта депортация сняла остро стоявший вопрос безопасности в Александреттском заливе. Однако турки совершенно не позаботились о переселенных армянах, которые лишились всей своей собственности и были вынуждены полагаться на своих единоверцев в Адане, чтобы выжить. Подобное безразличие государства оживило в памяти армян воспоминания о прошлых погромах, и армянские общины в Восточной Анатолии охватил страх[267].

В ответ на первые депортации активисты городка Зейтун, отстоящего примерно на 100 км на северо-восток от Дёртьёла, решили поднять восстание против османских властей. В середине февраля группа активистов отправилась в Тифлис, чтобы договориться с русскими о поставке оружия и военной поддержке. Они утверждали, что против османов готовы подняться ни много ни мало 15 000 армян. Многие все еще пребывали в заблуждении, что массовое восстание может послужить толчком для военной интервенции держав Антанты, которые не оставят армян в беде. Однако русские не имели возможности снабдить их оружием, не говоря уже о том, чтобы отправить войска в Киликию, находившуюся так далеко от их границ[268].

В конце февраля встревоженные представители армянской знати из Зейтуна предупредили османские власти о готовящемся восстании. Они надеялись, что это проявление лояльности защитит их общину от насилия, однако своими разоблачениями только спровоцировали репрессии, которых так опасались. В Зейтун были направлены войска для проведения массовых арестов. Многим мужчинам пришлось покинуть свои дома и присоединиться к группам армянских повстанцев и армейских дезертиров, готовившихся противостоять властям.

Девятого марта группа вооруженных армян устроила засаду на отряд жандармерии в предместьях Зейтуна. Они убили нескольких солдат (по разным сведениям, от шести до пятнадцати) и захватили оружие и деньги. Это нападение стало поводом для тотальной депортации армян из Зейтуна. Солдаты оцепили город и арестовали всех лидеров местной общины. С апреля по июль все жители Зейтуна были высланы в город Конья в Центральной Анатолии, а на их место пришли мусульманские переселенцы. Лишившись всей своей собственности, армяне — более 7000 — оказались в Конье без крова и средств к существованию. Около 1500 из них погибли от голода и болезней еще до того, как началась вторая волна депортации в Сирию[269].

Накануне высадки британских и французских войск в Дарданеллах в апреле 1915 года Талаат-паша и его соратники переключили свое внимание с Киликии на Стамбул. Они хотели заранее лишить армянскую общину политической и интеллектуальной верхушки, чтобы в случае нападения союзников на столицу армяне не начали сотрудничать с оккупантами. В ночь на 24 апреля полиция арестовала 240 видных армянских деятелей — политиков, журналистов, лидеров армянских националистических партий и священников. Все эти люди входили в черный список, составленный османскими властями с помощью армянских коллаборационистов. Поскольку аресты производились среди ночи, многие были доставлены в тюрьму прямо в пижамах.

Армянский епископ Григорис Балакян также был в числе арестованных той ночью. Как и всех остальных, арест застал его врасплох. Полицейские посадили Балакяна в «кроваво-красный автомобиль», ждавший на улице рядом с домом. Вместе с восемью товарищами его перевезли на пароме из азиатской в европейскую часть Стамбула. «Ночь пахла смертью; море штормило, а наши сердца были полны ужаса», — вспоминал он. Балакяна и его товарищей поместили в центральную тюрьму, где уже находились другие арестованные армяне. «Там были все знакомые лица — политические и общественные лидеры, активисты и просто известные личности, не причастные ни к какой политической деятельности и даже не сочувствующие ей». Всю ночь автобус доставлял новые партии арестованных, которые «терзались душевными муками и страхом неизвестности, желая хотя бы какой-то определенности». На следующий день заключенные слышали далекую канонаду союзного флота, поддерживавшего высадку войск на Галлиполийском полуострове, но не знали, что принесет им этот зловещий грохот — освобождение или гибель[270].

Арест политической и интеллектуальной элиты в Стамбуле в ночь на 24 апреля положил начало систематическому уничтожению армянских общин в Анатолии. Впоследствии эта дата была объявлена международным сообществом Днем памяти жертв армянского геноцида. Но для османов война с армянами началась за четыре дня до этого — с восстания в городе Ван в Восточной Анатолии[271].

Расположенный на берегу большого озера город Ван был крупным по меркам того времени торговым центром. Старый город, традиционно обнесенный крепостной стеной с четырьмя воротами, стоял на скалистой возвышенности, поднимавшейся над окружающей равниной на 200 метров. Скалу венчала древняя цитадель, построенная еще Сулейманом Великолепным, а узкие и извилистые улочки города были застроены двухэтажными домами вперемежку с мечетями, церквями и рынками. Ван был разделен на армянские и мусульманские кварталы, а правительственные учреждения, полицейский участок и жандармерия находились в юго-восточной части.

В XIX веке Ван вышел за пределы старого города и распространился на плодородные земли к востоку от озера. Высокие глинобитные стены и ряды фруктовых деревьев окружали роскошные дома нового района. Многие иностранные консульства, в том числе британское, французское, иранское, итальянское и российское, а также католическая и протестантская миссии разместили здесь свои резиденции. Это была удивительная для провинциального городка, чье население, по данным одного французского демографа, в 1890-е годы насчитывало всего 30 000 душ, космополитическая смесь: 16 000 мусульман, 13 500 армян и 500 евреев. Жители гордились своим городом. Уроженец Вана Гурген Маари в своем романе «Горящие сады» описывал родной город как «зеленовласую сказочную красавицу… раскинувшуюся на берегу Ванского моря»[272].

Армянская община в Ване и окружавших его деревнях была довольно многочисленной и политически активной. Кроме того, провинция занимала стратегически важное положение недалеко от границ с Ираном и Россией. Эти факторы неизбежно превратили Ван в очаг острой напряженности между османским государством и его армянскими гражданами.

В марте 1915 года губернатор Вана Джевдет-паша, убежденный иттихадист и к тому же родственник Энвера, приказал жандармерии провести облавы в армянских деревнях в окру́ге Вана, чтобы найти спрятанное оружие и арестовать всех подозреваемых в подготовке восстания против империи. Эти облавы превратились в жестокие погромы. В качестве следующего шага Джевдет-паша решил обезглавить местную армянскую общину. Для этого он пригласил лидеров армянской националистической партии «Дашнакцутюн» «на переговоры», где двое из них — Никогайос Микаэлян, больше известный как Ишхан (по-армянски «князь»), и Аршак Врамян, член османского парламента, — были схвачены и предположительно убиты. Третий лидер, Арам Манукян, не доверял Джевдету и на встречу не явился. Узнав об исчезновении двоих своих товарищей, Арам ушел в подполье и начал готовить армян Вана к восстанию, чтобы предотвратить неминуемую расправу[273].

Венесуэльский «солдат удачи» по имени Рафаэль де Ногалес вступил в ряды османской армии больше из любви к приключениям, нежели из убеждений. Энвер-паша познакомился с Ногалесом в Стамбуле, куда тот был направлен немецким командованием в качестве военного советника, и предложил ему руководящий пост в Третьей армии, недавно потерпевшей поражение при Сарыкамыше. Ногалес прибыл в штаб Третьей армии в Эрзуруме в середине марта, однако обнаружил, что местные офицеры куда больше озабочены сражением с тифом, нежели с русскими. Рвущийся в бой венесуэлец добился перевода в жандармерию провинции Ван, подразделения которой были единственными, кто вел активные боевые действия на русском фронте. Так он оказался в зоне напряженного противостояния между турками и армянами. Он прибыл в Ван как раз в тот день, когда армяне подняли восстание против османских властей.

Двадцатого апреля Ногалес в сопровождении группы жандармов, объезжая северо-западную оконечность озера Ван, наткнулся на участок дороги, «усеянный изуродованными телами армян». Он увидел столбы дыма, поднимавшиеся из деревень на южном берегу озера. «Тогда я понял, что жребий был брошен, — впоследствии написал в своих мемуарах Ногалес. — Армянская „революция“ началась»[274].

На следующее утро он стал свидетелем жестокой резни в армянской части села Адилджеваз на северном берегу озера Ван. Турецкие каратели вместе с курдами и «прочим окрестным сбродом» врывались в армянские дома и магазины, убивали мужчин и забирали имущество. Когда Ногалес, одетый в форму офицера османской армии, подошел к одному османскому чиновнику и потребовал от него остановить бесчинства, тот ответил, что «всего лишь выполняет приказ генерал-губернатора провинции [Джевдет-паши]… уничтожить всех армянских мужчин от 12 лет и старше». Ногалес не имел полномочий отменить этот губернаторский приказ, и ему не оставалось ничего другого, кроме как покинуть место массовой резни, которая продолжалась еще полтора часа[275].

Из Адилджеваза Ногалес на моторном катере отправился на другой берег озера Ван и с наступлением темноты добрался до села Эдремит на окраине Вана. «От горящих домов над берегом поднималось алое зарево», — вспоминал он. В Эдремите шло ожесточенное сражение, церкви и дома были объяты пламенем, в воздухе стоял запах горящей плоти, а грохот выстрелов заглушал треск рушащихся домов. Ногалес провел в Эдремите всю ночь, став свидетелем яростной перестрелки между курдскими и турецкими нерегулярными формированиями и очень малочисленными группами армян.

В полдень Ногалес с сопровождением отправился из Эдремита в Ван. «По сторонам дороги кружили орущие стаи черных грифов, которые соперничали с собаками за разлагавшиеся трупы армян, валявшиеся буквально повсюду», — вспоминал он. Когда он прибыл в Ван, восстание длилось уже два дня и старый город был захвачен армянскими бунтовщиками. Стоявшая над старым городом цитадель осталась в руках османов, и с этих высот турецкая артиллерия днем и ночью вела огонь по армянским позициям. Поскольку Ногалес был артиллерийским офицером, с его прибытием эта задача была поручена ему. Он расположил свой штаб в мечети на территории крепости, чтобы использовать ее высокий минарет для корректировки огня.

На протяжении 21 дня Ногалес участвовал в османской кампании против ванских армян. «Мало где еще мне доводилось видеть такие ожесточенные сражения, как во время осады Вана, — впоследствии написал он. — Никто не давал никому пощады, и никто ее не просил». Он был свидетелем зверств, которые совершались как турками, так и армянами, и его мемуары об осаде Вана полны сочувствия и осуждения по отношению к обеим сторонам.

Между тем русские войска медленно продвигались от персидской границы в направлении к Вану, чтобы прийти на помощь армянам в осажденном городе. Восстание армян значительно облегчило для русских оккупацию этой стратегически важной территории Османской империи. Двенадцатого мая ввиду неминуемого приближения русских войск Джевдет-паша издал указ об эвакуации всех мусульман из Вана. Последние солдаты османской армии покинули крепость 17 мая. Армяне из долины наконец-то смогли воссоединиться со своими товарищами в старом городе. Вместе они сожгли мусульманские кварталы и все правительственные здания еще до прибытия русской армии 19 мая[276].

Заняв Ван, русские назначили его губернатором лидера дашнаков Арама Манукяна. Манукян немедленно учредил в городе армянскую администрацию, полицию и народное ополчение. По словам одного армянского историка, эти меры «способствовали пробуждению армянского политического сознания и придали уверенности тем, кто мечтал о свободной и независимой Армении под защитой русских» — короче говоря, они привели именно к тому, чего так опасались османы[277].

Однако турки не были готовы смириться с потерей Вана и упорно атаковали русские и армянские позиции. В конце концов российские войска были вынуждены отступить, и 31 июля армянам было рекомендовано собрать вещи и покинуть свои дома. Примерно 100 000 армян ушли вместе с русскими — что впоследствии стало известно как «великое отступление». Между тем сражения за Ван продолжались, и в течение лета 1915 года он трижды переходил из рук в руки, пока осенью 1915 года русские войска не взяли его окончательно. Но к тому моменту город был фактически превращен в руины, а в Восточной Анатолии армянского населения почти не осталось.

Оказав содействие русским в оккупации Вана в обмен на право управлять провинцией, армяне только укрепили младотурок в их подозрениях, что они являются «пятой колонной» и представляют собой прямую угрозу для территориальной целостности империи. Кроме того, тот факт, что восстание в Ване совпало по времени с высадкой союзников на Галлиполийском полуострове, был воспринят младотурками как доказательство того, что армяне и державы Антанты координировали свои действия. Как писал Джемаль-паша в своих мемуарах: «На мой взгляд, это абсолютно неопровержимый факт, что армяне подняли восстание в Восточной Анатолии по приказу британцев и французов, когда те столкнулись с кризисом в Дарданелльской кампании». Хотя это утверждение Джемаля не подкреплялось никакими доказательствами, младотурки были убеждены в сговоре армян с державами Антанты. Поэтому после падения Вана османские власти начали принимать меры по искоренению армянского населения не только в шести провинциях Восточной Анатолии, но и в азиатской части Турции в целом[278].

Депортация армян проводилась совершенно открыто, в соответствии с официальными указами правительства. Первого марта 1915 года младотурецкая правящая верхушка досрочно отправила парламент на каникулы, тем самым развязав руки министру внутренних дел Талаат-паше и его соратникам, которые могли теперь принять любой закон без парламентских дебатов. Через неделю после вступления русской армии в Ван, 26 мая 1915 года, Талаат представил в Совет министров «Закон о депортации». Правительство быстро утвердило закон Талаата, который санкционировал тотальное переселение армянского населения из шести провинций Восточной Анатолии в неразглашаемые места вдали от русского фронта.

В конце мая Министерство внутренних дел издало указы для губернаторов провинций и округов за подписью Талаата с требованием начать немедленную депортацию всех армян. На центральных улицах городов и сел Восточной Анатолии были вывешены объявления, в которых местная армянская община уведомлялась о том, что в срок от трех до пяти дней должно начаться так называемое «временное переселение». Армянам рекомендовалось не брать с собой все имущество, а оставить его на хранение властям[279].

Однако наряду с этими публично объявленными мерами по принудительному переселению, младотурки распространили секретные приказы об организации массовых убийств армянских переселенцев. Эти приказы об истреблении не были зафиксированы в письменной форме, а передавались губернаторам устно либо самим их автором, членом ЦК «Единения и прогресса» Бехаэддином Шакиром, либо другими высокопоставленными членами партии. Любой губернатор, который осмеливался просить письменного подтверждения приказа или другим образом выступал против массового убийства безоружных мирных жителей, немедленно увольнялся или же сам становился жертвой. Когда один глава округа в провинции Диярбакыр потребовал письменного приказа о массовом истреблении армян в его округе, его отстранили от должности, вызвали в Диярбакыр и в пути убили[280].

Более сговорчивые губернаторы столкнулись с проблемой вербовки вооруженных банд для убийства депортируемых. Им помогала тайная организация Энвера Тешкилят-и Махсусе, которая вербовала преступников в тюрьмах, головорезов среди курдов, имевших долгую историю вражды с армянами, и недавних мусульманских беженцев с Балкан и российского Кавказа. В убийстве армянских переселенцев принимали участие даже простые турецкие крестьяне. Одни шли на это ради того, чтобы забрать одежду, деньги и драгоценности, которые армяне несли с собой, чтобы выжить на новом месте. Другие убивали, потому что правительственные чиновники убедили их в том, что этим они вносят свой вклад в священную войну османов против держав Антанты. Армянский епископ Григорис Балакян рассказал о разговоре с турецким капитаном, который утверждал, что «правительственные чиновники отправили жандармов по всем турецким деревням в округе, чтобы призвать мусульманское население во имя джихада выполнить свою священную религиозную обязанность», приняв участие в резне армян[281].

Правда об этом «двойном подходе» — публичном указе о депортации и секретном приказе об истреблении — всплыла на поверхность в послевоенных свидетельствах правительственных чиновников. Вот показания одного из членов Совета министров Османской империи, данные им в 1918 году: «Мне стали известны несколько любопытных подробностей. Указ о депортации был издан министром внутренних дел [Талаат-пашой] и разослан по провинциям по официальным каналам. После этого Центральный комитет [„Единения и прогресса“] распространил по всем партийным ячейкам свой собственный приказ, в котором предписывалось подготовить банды головорезов и задействовать их для выполнения „второй задачи“ — массовых убийств»[282].

Мехмед Талаат-паша в 1915 году

Один из членов младотурецкого триумвирата, который фактически управлял Османской империей с 1913 года, сначала в качестве министра внутренних дел, а позже великого визиря. Именно Талаат санкционировал меры, приведшие к геноциду армян.

По всей Анатолии депортация шла по стандартной схеме. По истечении трех-пяти дней после вывешивания уведомлений о переселении отряды жандармов со штыками выгоняли армян из их домов. Мальчиков от 12 лет и мужчин отделяли от женщин и убивали. В небольших деревнях убийства зачастую происходили так, что женщины и дети видели и слышали это, в крупных же городах мужчин уводили в отдаленные места, подальше от глаз свидетелей, особенно иностранцев. После этого армянских женщин и детей под вооруженным конвоем выводили из города. По словам выживших, зачастую эти караваны подвергались массовым грабежам и убийствам, чему охрана нисколько не препятствовала. Всех больных, немощных и стариков, которые не могли выдержать тяжелый пеший переход и отставали от каравана, убивали. Конечным пунктом назначения были выбраны города в пустынях Сирии и Ирака Дейр-эз-Зор (по-турецки Дер Зор) и Мосул, путь к которым лежал через безжизненные пустынные земли.

Организаторы геноцида — Талаат и его советники Мехмед Назим и Бехаэддин Шакир — поставили задачу полностью очистить от армян шесть восточных провинций и добиться того, чтобы в любой части империи армяне составляли не более 10 процентов населения. Таким образом, они никогда не смогли бы претендовать на независимую государственность на османских землях. Однако, чтобы достичь такого соотношения населения, требовалось уничтожить значительную часть османских армян — что и было сделано посредством массовой резни и «маршей смерти» через пустыни[283].

Армяне Эрзурума и Эрзинджана были в числе первых, кто подвергся депортации в мае 1915 года. Через два месяца пешего перехода, преодолев 200 км пути, оставшиеся в живых дошли до города Харпут. Американский консул встретился с депортированными в организованном правительством пересыльном лагере. «Среди них было очень мало мужчин, так как большинство из них были убиты по дороге, — сообщал консул Лесли Дэвис. — Судя по всему, банды курдов специально поджидали караваны армян и убивали мужчин… Почти все женщины были до крайности оборванными, грязными, голодными и больными. Это было вовсе неудивительно, учитывая, что они находились в пути почти два месяца, не имея возможности помыться и сменить одежду, ночуя под открытым небом и голодая». Голодные женщины толпой бросались к охранникам, приносившим им еду, но те отгоняли их ударами дубинок «достаточно сильными для того, чтобы убить их». Отчаявшиеся матери просили американского консула забрать их детей в надежде избавить их от дальнейших ужасов. «Продолжение этого марша позволит избавиться от всех этих людей за сравнительно короткое время, — заметил Дэвис. — В целом все это переселение представляется мне хорошо спланированной, невиданных доселе масштабов акцией по уничтожению народа»[284].

В июне Талаат распространил политику депортации «на всех армян без исключения» во всех восточных вилайетах Анатолии. Города Эрзинджан, Сивас, Кайсери, Адана, Диярбакыр и Алеппо стали перевалочными пунктами для депортированных армян, направлявшихся в Дейр-эз-Зор, Мосул и Урфу. Каждый этап перехода был полон мучений. «Эти дни были наполнены столь неслыханным ужасом, что разум отказывался осознать его в полной мере, — вспоминал Григорис Балакян. — Те из нас, кто до сих пор оставался жив, завидовали тем, кто уже заплатил свою неизбежную дань кровавых страданий и смерти. Мы, выжившие, были живыми мучениками, каждый день по несколько раз умирая и вновь возвращаясь к жизни»[285].

Григорис Балакян твердо решил выжить, чтобы донести правду о страданиях и уничтожении своего народа до будущих поколений. Арестованный в Стамбуле накануне высадки союзных войск на Галлиполийском полуострове, Балакян вместе со 150 другими видными деятелями стамбульской армянской общины был отправлен в город Чанкыры в Центральной Анатолии, к северо-востоку от Анкары. Когда 21 июня Талаат издал указ о всеобщей депортации армян, Балакян за огромную взятку в размере 1500 золотых монет сумел договориться с местными чиновниками о том, что они оставят небольшую группу армян в Чанкыры. Эти деньги позволили епископу и его товарищам получить семимесячную отсрочку, избежав самых страшных месяцев геноцида. Но в феврале 1916 года их группу все же выслали в Дейр-эз-Зор, и Балакяну и его спутникам пришлось пережить на себе весь ужас нападений вооруженных банд, за которыми сельские жители наблюдали с полным равнодушием.

Идя по дорогам, на которых уже встретили свою смерть тысячи армян, Балакян пытался завязать разговор с сопровождавшими караван офицерами. Жандармы охотно отвечали на все вопросы, будучи уверены в том, что «охраняемые» ими армяне обречены на верную смерть. Одним из самых разговорчивых оказался капитан Шукри, который, по его собственному признанию, руководил убийством 42 000 армян.

— Господин, откуда взялись все эти человеческие кости, лежащие вдоль дороги? — с притворным удивлением спросил Балакян у капитана.

— Это кости армян, которые были убиты в августе и сентябре. Это был приказ из Константинополя. Министр [Талаат-паша] приказал вырыть ямы, чтобы спрятать трупы, но зимние ливни размыли землю, и теперь кости лежат повсюду, — ответил капитан Шукри.

— А кто именно отдавал приказы об убийстве армян? — продолжал расспрашивать Балакян.

— Мы получали их из центрального комитета «Иттихада» и Министерства внутренних дел, — объяснил капитан. — Особенно отличился в этом деле Кемаль, вице-губернатор Йозгата. Кемаль — уроженец Вана. Когда он узнал о том, что во время восстания в Ване армяне убили всю его семью, он из мести вырезал всех армянских мужчин, женщин и детей в своем районе[286].

Вопросы Балакяна не смущали турецкого капитана. Казалось, он был рад скрасить долгие часы утомительного пути беседой с армянским священником, с невозмутимостью рассказывая о виденных им злодеяниях: о тысячах зарубленных мужчин, о том, как ему пришлось конвоировать 6400 армянских женщин, которых грабили и убивали вместе с детьми. Он называл эти акции «очищением» (по-турецки paklama). Казалось, этот турецкий офицер даже привязался к армянскому священнику: он пообещал защитить Балакяна от любых неприятностей, если тот согласится принять ислам.

Из разговоров с турецкими офицерами Балакян сумел узнать обо всех подробностях армянской трагедии так, как ее видело османское правительство. А благодаря разговорам со своими собратьями по несчастью, встреченными по пути к месту ссылки, он составил полную картину того, что пришлось пережить армянскому народу. Обе эти точки зрения он отразил в своих мемуарах, впервые опубликованных на армянском языке в 1922 году. Тем самым Балакян выполнил свой долг перед будущими поколениями, донеся до них правду о том, что он назвал «Армянская Голгофа».

Но сохранить жизнь было нелегко. Поддерживая теплые отношения с конвоирами и, по его словам, всецело вверив свою жизнь в руки Божьи, Балакян жил одним днем, под постоянной угрозой смерти. Во время длительного перехода он и его товарищи могли воочию видеть масштабы трагедии османских армян: усеянные мертвыми телами дороги, нечеловеческие страдания выживших, позор тех, кто ради спасения жизни принял ислам. Он записывал все подробности в своем дневнике, который вел на протяжении всего пути из Анатолии до Киликии и дальше по сирийской пустыне. Рассказы других людей, переживших армянский геноцид, подтверждают написанное им.

Страх насильственной смерти, могущей наступить в любой момент без предупреждения, усугублял и без того тяжелое состояние людей, вынужденных ежедневно терпеть жестокость, усталость и лишения. Многие армяне предпочитали расстаться с жизнью, чем страдать дальше. Даже Григорис Балакян, который поклялся выжить, признавался в том, что его посещали мысли о самоубийстве. Когда на берегу реки Халис (Красной реки) они наткнулись на вооруженную банду, Балакян и его товарищи решили прыгнуть в реку в случае, если «катастрофа будет неизбежна», как это уже сделали многие до них. «Эта река, уже ставшая могилой для десятков тысяч армян, не отказалась бы принять и нас в свои мутные, бурлящие воды и спасти нас от жестокой и мучительной смерти в руках этих турецких головорезов», — записал он в своем дневнике. Однако Балакяну удалось сохранить присутствие духа: он сумел убедить бандитов пропустить их караван, не тронув его[287].

Мануэлю Кркяшаряну было всего девять лет, когда мать на его глазах прыгнула с моста в бурные воды Евфрата. Семья Мануэля была депортирована из Аданы в Месопотамию, в город Рас-эль-Айн (сейчас находится на территории Сирии). На глазах у Мануэля, единственного ребенка в семье, его близких грабили вооруженные бандиты и избивали сопровождавшие их жандармы. У его матери опухли ноги, так что каждый шаг сопровождался болью, но она продолжала упорно идти, зная, какая участь ожидает отставших[288].

Но однажды ночью она поняла, что не сможет идти дальше. Мануэль слышал, как мать обратилась к отцу со страшной просьбой: «Отведи меня на мост. Я хочу броситься в реку. Если я не убью себя, арабы замучают меня до смерти». Муж отказался, но их сосед хорошо понимал ее опасения и донес ее на спине до моста над разлившимся от паводков Евфратом. Ее маленький сын и священник последовали за ними, но Мануэль отвел глаза, чтобы не видеть, как она бросится в реку. Обернувшись, он лишь на мгновение увидел мать в бурлящем потоке, навсегда уносящем ее прочь.

Через два дня после самоубийства матери отец Мануэля умер во сне. Мальчик остался сиротой, и о нем некому было позаботиться. Его босые ноги опухли, так что, в конце концов, он не смог идти. Он видел, как солдаты убили нескольких женщин и детей, отставших, как и он, от каравана. Его самого ограбили, сняв всю одежду вплоть до трусов, и бросили на дороге — до смерти напуганным, страдающим от голода и жажды.

Григорис Балакян встречал по пути много таких сирот. В Ислахие, неподалеку от того места, где остался сиротой Мануэль, он столкнулся с восьмилетним мальчиком и его одиннадцатилетней сестрой — они просили подаяние, на них почти не было одежды, и они умирали от голода. Старшая сестра «на правильном армянском языке, на котором говорят прилежные школьницы» объяснила, что все 14 членов их семьи, включая мать, умерли, и двое детей остались одни. «Как жаль, что мы выжили», — со слезами сказала она[289].

Вопреки всему маленький Мануэль Кркяшарян тоже сумел выжить. Волею судеб он оказался среди арабов и курдов — людей с чуждым ему языком и культурой. Одни грабили и забрасывали его камнями, другие давали еду и одежду. Ему довелось стать очевидцем страшной жестокости, он пересекал равнины, усеянные телами армян. Его спасли четыре курдские женщины, которые нашли его на дороге и отвели в свою деревню, чтобы сделать домашней прислугой. До конца войны Мануэль скитался между курдскими деревнями на турецко-сирийской границе, всецело завися от милости чужих людей.

Однажды вечером он увидел, как на склонах далекого холма пылает деревня. Его курдский хозяин объяснил ему, что это горит ассирийская деревня Азак, одна из нескольких христианских деревень в округе. «Эй, дитя неверных, ты видишь? — злорадно спросил курд. — Турция избавилась от всех армян и других неверных. Это пылает деревня гяуров [иноверцев], и все они сгорели заживо». О том, что в Турции не осталось христиан, курд сказал специально, чтобы напугать маленького армянина. «И я ему поверил», — вспоминал Манэуль[290].

Ассирийские христиане, жившие на территории Османской империи, как и армяне, в начале Первой мировой войны были обвинены в сговоре с Россией. Ассирийцы представляют собой этническую группу, говорящую на диалектах, произошедших от древнего арамейского языка. Среди них есть последователи несторианства, православные и халдеи. Они веками жили среди курдских общин в приграничных районах современной Турции, Сирии, Ирана и Ирака.

Ассирийские общины Османской империи также страдали от периодических погромов, в том числе в ходе массовых убийств армян 1895–1896 годов и Аданских погромов 1909 года, и, как и армяне, в поисках защиты со стороны великих держав возлагали свои надежды на Россию. После вступления Османской империи в Первую мировую войну ассирийцы были обвинены в сотрудничестве с державами Антанты и приговорены младотурецким режимом к уничтожению. До войны в империи проживало 620 000 ассирийских христиан, из которых во время войны было уничтожено 250 000. Армянскому мальчику Мануэлю Кркяшаряну казалось вполне правдоподобным, что турки могли уничтожить всех армян и ассирийцев в своей империи[291].

Скитаясь по деревням Юго-Восточной Анатолии, Мануэль встречал и других армянских детей и молодых женщин, которые также нашли убежище у курдов. Многих забрали из караванов смерти, чтобы использовать для работы по дому и на полях. Мануэль познакомился с несколькими молодыми армянками, которые вышли замуж за сыновей своих курдских хозяев. Именно так смогла пережить геноцид армянка по имени Херануш Гардарян.

Херануш родилась в уважаемой семье в деревне Хабаб в Восточной Анатолии, где была большая армянская община на 200 семей, две церкви и монастырь. В 1913 году, когда Херануш пошла в школу, ее отец и два дяди эмигрировали в США. Как только она научилась писать, она написала отцу письмо, которое тот носил в бумажнике до самой смерти. «Мы все надеемся, что у вас все хорошо, и молимся за вас. Мы ходим в школу каждый день и очень стараемся быть воспитанными детьми», — написала она от имени своих братьев и сестер на том самом «правильном армянском языке прилежных школьниц», о котором говорил Григорис Балакян[292].

Когда Херануш училась в третьем классе, в ее деревню нагрянули жандармы. Они убили деревенского старосту на глазах перепуганных жителей, а остальных мужчин согнали в кучу и увели из деревни. Херануш никогда больше не видела своего деда и трех дядей. Затем жандармы отвели всех женщин и детей в близлежащий рыночный город Палу, где заперли их в местной церкви. Вскоре женщины услышали с улицы жуткие крики. Одна девочка забралась на высокое окно, чтобы посмотреть, что происходит. Херануш никогда не забудет ужасную сцену, которую описала девочка: «Они перерезают мужчинам глотки и бросают их в реку».

В Палу женщин и детей из деревни Хабаб соединили с другими армянами и отправили в марш смерти через Анатолию в сторону сирийской пустыни. «Во время перехода наша мать так боялась оказаться в задних рядах, что шагала так быстро, как могла. Мы не могли угнаться за ней, поэтому она почти тащила нас за руки, — позже вспоминала Херануш. — Мы слышали, как позади нас люди плакали, кричали и умоляли о пощаде». В конце первого дня марша беременная тетка Херануш выбилась из сил и отстала от каравана. Жандармы закололи ее штыками и оставили на обочине. «Они убивали всех, кто не мог идти, — старых, больных, немощных — и оставляли лежать там, где они упали».

Армянские вдовы, Турция, сентябрь 1915 года

Информация о систематических расправах над армянами просочилась за пределы Османской империи, и осенью 1915 года страшные новости стали появляться в европейских и американских газетах.

В городе Маден по пути в Диярбакыр их караван переходил через реку. Херануш увидела, как ее бабушка по отцовской линии бросила в воду двоих своих осиротевших внуков, которые больше не могли идти. Она держала их головы под водой, пока те не утонули, после чего сама бросилась в бурлящий поток, «уже ставший могилой для десятков тысяч армян», как писал Григорис Балакян.

Когда они дошли до городка Чермик, местные жители окружили несчастных выживших, чтобы подыскать здоровых детей для работы по хозяйству. Один конный жандарм выбрал Херануш, а мужчина из соседней деревни — ее брата Хорена, однако мать наотрез отказалась отдавать своих детей. «Никто не сможет забрать их у меня. Я никогда их не отдам!» — крикнула она. Бабушка попыталась убедить ее отдать детей ради их же спасения. «Дочка моя, — умоляла она, — посмотри, дети умирают один за другим. Никто не останется живым в этом караване. Если ты отдашь детей, ты спасешь им жизнь». Пока женщины вели этот ужасный спор, мужчины просто схватили Херануш и ее брата. Мать держала Херануш из последних сил, но жандарм на лошади в конце концов вырвал девочку из ее рук — и она навсегда потеряла свою дочь.

Жандарм отвез Херануш на свою ферму за пределами Чермика, где она встретила восемь других армянских девочек из своей родной деревни Хабаб, которых также забрали с марша смерти. Девочки работали во фруктовом саду, их хорошо кормили и хорошо с ними обращались. Каждый вечер жандарм забирал Херануш в свой дом в предместьях Чермика. У них с женой не было детей, и жандарм относился к Херануш как к дочери. Однако его жена ревновала мужа к молоденькой армянской девушке и всячески унижала ее, напоминая о том, что она всего лишь служанка. Они дали Херануш турецкое имя Сехер и обучили ее турецкому языку.

Лишившись свободы, имени, родного языка, Херануш сумела пережить геноцид. Многие члены ее семьи погибли во время депортации, но на удивление многим удалось выжить. Ее брат Хорен, которого забрали в тот же день, что и Херануш, работал в соседней деревне, где его прозвали Ахметом Пастухом. Одну из ее теток, самую красивую из сестер матери, похитил и взял замуж довольно состоятельный курд. Она не только сумела выжить, но и нашла Херануш в ее новом доме. Удивительно, но ее мать тоже пережила переход до Алеппо, где и жила всю войну, после окончания которой воссоединилась с мужем, приехавшим из Соединенных Штатов на поиски своей семьи. Однако Гардаряны никогда больше не увидели свою дочь Херануш[293].

Процесс тюркизации Херануш завершился, когда в 16 лет она вышла замуж за одного из племянников приютившего ее жандарма. В свидетельстве о браке она указана как Сехер, дочь жандарма Хусейна и его жены Эсмы. Остаток своей жизни Сехер провела как турецкая домохозяйка, воспитывая детей правоверными мусульманами.

Григорис Балакян встречал много армян, принявших ислам, чтобы избежать репрессий. Взрослым людям такая перемена давалась с трудом, но дети приспосабливались легко. Сотни, возможно, даже тысячи армянских детей интегрировались в турецкое общество, почти забыв о своих корнях — хотя и не до конца. На протяжении многих лет после войны этнические турки с опаской называли таких новообращенных «оставшимися»[294].

Самому Григорису Балакяну удалось бежать до начала смертельного перехода через пустыню в Дейр-эз-Зор. Он встретил двух армянских возничих, служивших в Османском транспортном корпусе, которые только что прибыли из Дейр-эз-Зора и с изумлением обнаружили живого армянского епископа. Всеми силами они убеждали Балакяна не идти дальше. «Как сделать так, чтобы вы поняли? — в отчаянии спрашивали они. — Невозможно описать человеческим языком все то, что приходится пережить людям по пути в Дер Зор». Один возничий все-таки попытался передать этот ужас словами:

«Тысячи семей прибывают из Алеппо, чтобы продолжить свой путь в Дер Зор. Из них до Дер Зора живыми доходит меньше пяти процентов. По всей пустыне бандиты на лошадях, вооруженные копьями, нападают на этих беззащитных людей. Они убивают их, грабят, насилуют, похищают тех, кто им приглянулся, а всех, кто пытается им сопротивляться, подвергают чудовищным истязаниям. Поскольку возвращаться обратно им запрещено, да и невозможно это сделать, у выживших нет иного выбора, кроме как идти вперед и подвергаться все новым нападениям и грабежам. Мало кто из них доходит до Дер Зора»[295].

В подробностях описывая все ужасы, возничие сумели уговорить Балакяна покинуть караван, тщательно спланировав побег. По их словам, это был единственный шанс выжить. Священник поделился своими планами с ближайшими друзьями, и в начале апреля 1916 года они бежали при помощи армянина, занимавшегося контрабандой табака: он помог им укрыться в горах Аманоса.

Несмотря на войну, немецкая железнодорожная компания продолжала работы по прокладке туннелей через горы Аманоса и Тавра, которые оставались последним незавершенным участком Берлино-Багдадской железной дороги. Эта железнодорожная линия была крайне важна для ведения боевых действий в Месопотамии и Палестине, и Энвер как военный министр дал немецкой компании полную свободу действий в найме любой рабочей силы для скорейшего завершения строительства туннелей через горные массивы. Многие беглые армяне находили убежище на туннельных работах в горах. По оценкам Балакяна, на начало 1916 года там работало порядка 11 500 армян. Они выполняли самую тяжелую работу за мизерную плату, но это было гораздо лучше, чем марши смерти. Здесь Григорис Балакян, сняв с себя одежду священника и сбрив патриархальную бороду, начал свое бегство от геноцида.

Немецкие и австрийские инженеры вскоре заметили свободно владевшего немецким языком Балакяна и назначили его на должность инспектора. Однако и в горах армяне не были в безопасности. В июне 1916 года турецкие власти забрали и депортировали всех армянских рабочих, несмотря на протесты немецких инженеров, которые утверждали, что те необходимы для завершения строительства. Балакян оказался среди 135 «специалистов», спасенных инженерами от этого последнего марша смерти. Однако тех немногих армян, которым удалось избежать депортации, турки пытались заставить принять ислам. Для Балакяна это было совершенно неприемлемо, и через некоторое время немецкие коллеги помогли ему перебраться на другой строительный участок под вымышленным немецким именем (Балакян с огромной теплотой описывал немецких и австрийских гражданских служащих, искренне пытавшихся ему помочь, в то время как немецкие военные проявляли к армянам ничуть не меньшую враждебность, чем младотурки). До самого конца войны Балакян скрывался или жил по поддельным документам, чтобы избежать депортации. Таким образом, ссыльному священнику удалось пережить геноцид, в ходе которого, по его оценкам, к концу 1915 года было уничтожено три четверти армянского населения Османской империи.

Не существует официальных данных о точном количестве османских христиан, погибших во время Первой мировой войны. Тогда как перемещение населения в Грецию прошло с относительно небольшим количеством жертв, всеобщая депортация, начатая в 1915 году, привела к гибели сотен тысяч армян и ассирийцев. Вплоть до наших дней продолжаются споры о том, было ли массовое убийство армян в 1915–1918 годах непреднамеренным последствием войны или же целенаправленной политикой уничтожения армянского народа. Но даже те, кто отрицает факт геноцида, признают, что в результате этих мер военного времени было уничтожено от 600 000 до 860 000 армянских гражданских лиц. Армянские историки утверждают, что эта целенаправленная политика турецкого государства привела к гибели от 1 млн до 1,5 млн армян — что стало первым случаем геноцида в современной истории[296].

Нет сомнений в том, что армянская и ассирийская общины преследовали одни и те же цели с врагами Османской империи, которая весной 1915 года столкнулась с вторжением сразу на трех фронтах: в Дарданеллах, на Кавказе и в Месопотамии. Это позволяет в какой-то мере объяснить причины, заставившие младотурок пойти на столь беспрецедентные насильственные меры в отношении своих христианских подданных, но никоим образом не оправдывает совершенных ими преступлений против человечества.

Горькая ирония состоит в том, что уничтожение армян и других христианских общин нисколько не помогло туркам в той войне. Войска Антанты так и не атаковали Киликийское побережье, что оправдало бы выселение армян из этого региона. Депортация армян, задействованных на строительстве Багдадской железной дороги, помешало военным действиям османов в Месопотамии. Наконец, истребление армянских общин в Восточной Анатолии не помогло защитить Кавказ от вторжения русских. В феврале 1916 года царские войска захватили город-крепость Эрзурум, почти не встретив сопротивления. Позже в том же году русская армия взяла черноморский порт Трабзон и крупный торговый город Эрзинджан — и в этих сокрушительных поражениях османы не могли обвинить армянских коллаборационистов, которых к тому моменту там попросту не осталось.

И лишь в Дарданеллах, вопреки всему, османам удалось одержать триумфальную победу над объединенными войсками Франции, Великобритании и ее доминионов — причем сделали они это исключительно благодаря мужеству и стойкости своих солдат, а не посредством уничтожения христианских меньшинств.

8. Триумф османов на Галлиполи

Галлиполийская кампания быстро превратилась из молниеносной операции в окопную войну. Без учета убитых и раненых союзники сумели высадить на полуостров около 50 000 боеспособных солдат. Но, несмотря на столь мощные силы, они не смогли решить те амбициозные задачи, которые были поставлены перед ними лондонскими стратегами. Британцы должны были оттеснить османских защитников и занять стратегическую возвышенность Ачи-Баба, находившуюся в 8 км от побережья, с которой они могли бы подавить турецкие огневые позиции на берегах Дарданелл. Войскам АНЗАКа надлежало захватить не только горную гряду на побережье у мыса Арибурну, но и плато, тянущееся до города Майдос на Дарданеллах, отрезав османов от линий связи и снабжения. Если бы союзные войска сумели выполнить эти задачи, они заставили бы замолчать береговые батареи в проливе и открыли бы для британских и французских кораблей путь в Мраморное море и к Стамбулу. Однако они столкнулись с ожесточенным сопротивлением османов, которые окружили плацдармы в бухте Анзак и на мысе Геллес укрепленными линиями обороны и не давали противнику пройти дальше.

Три раза британцы и французы пытались прорваться через турецкую оборону на оконечности Галлиполийского полуострова, чтобы захватить стратегически расположенную деревню Крития и возвышенность Ачи-Баба. И три раза они потерпели неудачу. В первом сражении за Критию 28 апреля британцы и французы потеряли 3000 человек убитыми и ранеными (20 процентов участвовавших в наступлении войск), продвинувшись вперед разве что на несколько метров. Спустя девять дней, 6 мая, союзники предприняли вторую попытку и после трех дней боев, потеряв 6500 человек (около 30 процентов задействованных в операции), продвинулись вперед на 550 метров. В третьем и последнем сражении за Критию, состоявшемся 4 июня, союзники отвоевали от 230 до 450 метров территории вдоль линии фронта протяженностью полтора километра, потеряв 4500 британских и 2000 французских солдат. Таким образом незначительное продвижение к Критии стоило союзникам в общей сложности 20 000 убитых и раненых. Цена была слишком высока для того, чтобы продолжать попытки[297].

Оборона Галлиполийского полуострова дорого обошлась и османам. В трех сражениях за Критию турецкая армия понесла потери наравне с союзниками и еще больше пострадала в ходе контратак на британские и французские позиции, предпринятых, чтобы выполнить приказ Энвер-паши — сбросить захватчиков в море. После первого штурма британских позиций на Геллесе в ночь на 1–2 мая османы потеряли 6000 человек, а во вторую ночную атаку в том же районе 3–4 мая — еще 4000, всего за десять часов лишившись 40 процентов участвовавших в операции солдат.

Еще один массированный штурм был предпринят в ночь на 18 мая: 50 000 пехотинцев попытались вытеснить австралийцев и новозеландцев с их плацдарма на Арибурну. Однако британский самолет-разведчик сообщил о концентрации войск противника, и солдаты АНЗАКа приготовились дать отпор. Через семь часов сражения атака захлебнулась, и османская армия была вынуждена отступить, оставив лежать на поле боя между двумя линиями траншей более 10 000 убитых и раненых. Так солдаты на Галлиполийском полуострове на собственном горьком опыте узнали то, что уже знали солдаты на Западном фронте: против хорошо окопавшихся защитников с пулеметами у атакующих почти не было шансов[298].

Спустя месяц кровопролитных сражений на Галлиполийском полуострове наступила патовая ситуация. Обе стороны окопались и были решительно настроены не уступить друг другу ни пяди земли, за которую пролили кровь десятки тысяч их товарищей. Австралийцы и новозеландцы удерживали свой крошечный плацдарм в бухте Анзак, британцы и французы закрепились на мысу полуострова, не более чем в 5 км от Геллеса. Хотя османам и не удалось сбросить захватчиков в море, они не дали им занять стратегические высоты. На своих узких плацдармах войска Антанты подвергались постоянному артиллерийскому, шрапнельному и пулевому обстрелу, в то время как османы находились под огнем тяжелых орудий британских и французских кораблей. Это была позиционная война, со всеми тяготами которой уже были хорошо знакомы солдаты на Западном фронте.

Британское правительство наблюдало за ситуацией на Галлиполийском полуострове с растущей тревогой. Кампания разворачивалась вовсе не так, как было запланировано. От военно-морской операции, за которую ратовал Уинстон Черчилль, пришлось отказаться после катастрофической попытки форсировать проливы 18 марта, да и последующая «ограниченная» наземная операция, одобренная лордом Китченером, не увенчалась успехом ввиду решительного сопротивления со стороны османов. Потери нарастали, количества задействованных в кампании боеспособных солдат было явно недостаточно для того, чтобы добиться решающей победы, а морские пути между Александрией и Лемносом (островом, служившим базой для Дарданелльской операции) перестали быть безопасными.

Впервые османы успешно атаковали британский корабль 13 мая. Старый броненосец «Голиаф» стоял на якоре в бухте Морто, расположенной в Дарданелльском проливе вблизи южной оконечности Галлиполийского полуострова, обеспечивая огневое прикрытие французских войск. Турецкий эскадренный миноносец «Муавенет-и Миллие» спустился вниз по проливу, к месту стоянки союзного флота. Поскольку он двигался медленно, кормой вперед, офицеры на вахте приняли османский корабль за британский. Ошибка обнаружилась, когда он выпустил в корпус «Голиафа» три торпеды. Британский броненосец затонул за две минуты вместе с 570 из 700 членов экипажа, а турецкий эсминец совершенно безнаказанно ушел в свои воды.

Прибытие немецких подводных лодок в конце мая привело к радикальному изменению баланса военно-морских сил в Дарданеллах. С того момента, как британцы потопили турецкий броненосец «Мессудие» в декабре 1914 года, в проливе безраздельно господствовали британские, французские и даже австралийские подводные лодки. Более того, 25 апреля 1915 года австралийской субмарине АЕ2 удалось преодолеть все подводные препятствия и проникнуть в Мраморное море. Две британские подлодки E11 и Е14 также форсировали полный опасностей пролив и несколько недель курсировали по Мраморному морю, пуская ко дну транспортные корабли, которые везли подкрепление, оружие и продовольствие для османских войск, находящихся на Галлиполийском полуострове. Безусловно, подводный флот союзников нес потери из-за множества подводных ловушек, установленных османами на всем протяжении пролива и в Мраморном море. Австралийская субмарина АЕ2 была торпедирована турецким эсминцем спустя всего несколько дней после проникновения в Мраморное море, а к маю из-за подводных сетей и мин двух подлодок — «Сапфир» и «Жюль» — лишились французы[299].

Немецким подводным лодкам было гораздо проще атаковать британские корабли в открытых водах Эгейского моря. Германская субмарина U-21 25 мая торпедировала и потопила британский эскадренный броненосец «Триумф», когда тот обстреливал османские позиции в районе бухты Анзак. Корабль был атакован вскоре после полудня на виду у обеих армий, что вызвало победоносное ликование у османов и нанесло страшный удар по боевому духу австралийцев и новозеландцев. «Триумф» затонул за 20 минут; бо́льшая часть экипажа была спасена, но 75 матросов и три офицера погибли. Два дня спустя та же подводная лодка потопила у мыса Геллес британский эскадренный броненосец «Маджестик», в результате погибли 49 человек. Опрокинутый корпус судна, воткнувшегося мачтами в дно недалеко от берега, стал наглядным напоминанием о неудаче союзных флотов в Дарданелльской кампании. После гибели трех броненосцев подряд командование Королевского флота приняло решение вывести из пролива все тяжелые корабли. Отныне вся военно-морская поддержка наземной операции была переложена на мониторы (суда с малой осадкой, предназначенные для берегового обстрела) и малые суда, не столь уязвимые для атак подводных лодок. Однако подлодки противника продолжали оставаться бичом британских и французских транспортных и грузовых кораблей, доставлявших войска и военные грузы из Александрии в Мудросскую гавань, что значительно усложняло и без того непростую для союзников ситуацию[300].

В конце концов последовательные неудачи в Галлиполийской кампании привели к политическому кризису в Великобритании. В мае 1915 года премьер-министр от Либеральной партии Герберт Асквит был вынужден создать коалицию с партией консерваторов. В кабинет пришли новые политические фигуры. Артур Джеймс Бальфур, член Консервативной партии, сменил Уинстона Черчилля на посту первого лорда Адмиралтейства. Черчилль поплатился за свою роль в неудачной морской кампании в Дарданеллах — он был понижен в должности до канцлера герцогства Ланкастерского, став, по сути, министром без портфеля. Взамен прежнего Военного совета для стратегического руководства Галлиполийской операцией был создан новый орган — Дарданелльская комиссия. Седьмого июня 1915 года она собралась на свое первое заседание, чтобы решить дальнейшую судьбу этой военной кампании.

Выгрузка артиллерийского расчета на берег

Снабжение Галлиполийской кампании сталкивалось с беспрецедентными трудностями, поскольку все — людей, продовольствие, военную технику и боеприпасы — приходилось доставлять по морю, под непрерывным огнем обороняющих свои позиции османов.

Лорд Китченер сохранил за собой пост военного министра и остался самой влиятельной фигурой в новой комиссии. (Парадоксально, но вину за поражение при Галлиполи по сей день продолжают возлагать на Черчилля, несмотря на тот очевидный факт, что ключевым лицом, принимавшим все решения в этой операции, был военный министр.) Китченер представил комиссии три возможных варианта действий: во-первых, Великобритания и ее союзники могли отказаться от продолжения Галлиполийской кампании и убраться с полуострова; во-вторых, направить на полуостров крупные силы, чтобы сокрушить османскую оборону и одержать решительную победу, и, в-третьих, продолжать перебрасывать подкрепления небольшому корпусу под командованием сэра Иэна Гамильтона в надежде на медленный, но неуклонный прогресс.

Члены комиссии исключили вариант с полным уходом с Галлиполи. Они боялись, что, признав свое поражение в этой громко разрекламированной кампании, они тем самым подтолкнут до сих пор не определившиеся балканские государства на то, чтобы выступить против держав Антанты и, по словам одного официального британского историка, «почти наверняка спровоцируют подъем религиозных восстаний по всему мусульманскому миру». Последнее показывает, что умы военных стратегов Антанты по-прежнему занимал османский призыв к джихаду. Однако члены комиссии затруднялись сделать выбор между масштабной операцией и сохранением статус-кво — главным образом потому, что не знали, насколько крупные силы требуются, чтобы сокрушить турок на Галлиполийском полуострове, а также сколько времени займет переброска этих сил. При этом любая задержка была на руку османам и их немецким союзникам, позволяя выиграть драгоценное время, чтобы укрепить свою оборону и сделать Галлиполийский полуостров почти неприступным[301].

В конце концов Китченер отдал свой голос за переброску крупного подкрепления и активную военную кампанию. Главнокомандующий Средиземноморскими экспедиционными силами сэр Иэн Гамильтон попросил три свежие дивизии (в период Первой мировой войны британские дивизии насчитывали от 10 000 до 15 000 человек), что, по его оценкам, позволило бы союзным войскам вырваться за пределы бухты Анзак и завершить завоевание полуострова. На заседании 7 июня Дарданелльская комиссия утвердила предоставление трех запрашиваемых дивизий, а в конце июня Китченер добился отправки еще двух дивизий, чтобы обеспечить Гамильтону необходимый численный перевес для окончательной победы на Галлиполи. Первые подразделения должны были прибыть на полуостров уже в начале августа.

За лето 1915 года британские и французские солдаты изрыли ландшафт Галлиполийского полуострова разветвленной сетью траншей. Французы в своем секторе перемещались к огневому рубежу по широкой соединительной траншее с оптимистичным названием «Авеню де Константинополь» (Константинопольская авеню), а возвращались с него по параллельной траншее, названной «Авеню де Пари» (Парижская авеню). Британцы также давали своим окопам остроумные названия. Траншея «Риджент-стрит» шла на юг от линии фронта, мимо «Площади Пикадилли» и «Оксфорд-стрит». Самое сложное перекрестье траншей солдаты окрестили «Клэпхем Джанкшн» — по названию крупной железнодорожной станции в Лондоне. Десятки более мелких траншей были названы в честь полков, которые в них сражались: «Ланкашир-стрит», «Мюнстерская терраса», «Эссексский холм», «Вустерская равнина». А самые остроумные названия были оставлены для самой линии фронта: «Гайд-Парк», «Мейн-стрит» (Главная улица) и, наконец, самый опасный участок — «Хоуп-стрит» (Улица надежды)[302].

Но шутливые названия не могли замаскировать ожесточенность развернувшегося здесь противостояния. Те, кому довелось воевать на Западном фронте и на Галлиполи, могли сравнивать их. «По мнению всех, кто воевал на обоих фронтах, османский фронт гораздо хуже французского», — писал домой французский капрал Жан Леймонри в июне 1915 года. Британцы были того же мнения. «Во Франции, если не было приказа идти в наступление, пехотинцы могли спокойно жить по несколько месяцев, не сделав ни единого выстрела и не подвергаясь ни малейшему риску получить снайперскую пулю, — писал А. П. Герберт. — На Галлиполи же турки и союзники обстреливали друг друга из винтовок и артиллерийских орудий днями напролет, а с наступлением темноты вылезали из окопов и шли друг на друга в штыковую атаку. Солдатам приходилось все время быть начеку, не зная ни минуты передышки»[303].

Жизнь в окопах стала тяжелейшим испытанием для солдат, она подрывала физическое и психическое здоровье тех, кто не был убит или ранен. Описанный Гербертом опыт на Галлиполи в одинаковой мере относился как к британцам и французам, так и к туркам. Захватчики и защитники разделяли общие ужасы и тяготы окопной войны.

С первой же минуты высадки на полуострове на солдат обрушивался почти не стихающий грохот артиллерии. При этом союзники находились в более уязвимом положении. С тех пор как немецкие подводные лодки вытеснили британские линкоры из Дарданелл, османские артиллеристы безнаказанно вели огонь с азиатского побережья по французским позициям. На самом полуострове турки удерживали высоты, доминировавшие над мысом Геллес и бухтой Анзак. «Благодаря тому, что мы занимали возвышенность Ачи-Баба, мы имели возможность вести артиллерийский обстрел в любом направлении, — вспоминал один турецкий офицер. — Другими словами, инициатива была в наших руках». Британцы и французы никак не могли установить местонахождение османских огневых точек. Турки применяли грамотную маскировку, имитировали дым от пушечных выстрелов, заставляя противника стрелять в пустоту, а также широко использовали передвижные гаубицы. Все усилия союзных войск заставить османские пушки замолчать оказывались тщетны. Османы и их немецкие союзники ожесточенно обстреливали союзные войска, теснившиеся на крошечных плацдармах на Геллесе и в бухте Анзак. Ведя огонь из легких и тяжелых орудий, с ближнего и дальнего расстояния, турки не давали британским и французским солдатам покоя ни днем, ни ночью, подвергая их жизни постоянной опасности и увеличивая потери противника[304].

Турецкие солдаты на Галлиполийском полуострове

Бойцы по обеим сторонам фронта разделяли ужасы и тяготы окопной войны, становясь жертвами беспощадных шрапнельных обстрелов, снайперских пуль и болезней.

В ходе Галлиполийской кампании османы познакомили противника со снайперским искусством. Поначалу союзные войска были в ужасе от невидимых убийц: османские снайперы в камуфляже, с раскрашенными зеленой краской лицами, знающие местность гораздо лучше захватчиков, проникали в тыл врага, по словам А. Герберта, «с одной целью — убить как можно больше неверных, пока не погибнут сами». «Это были очень храбрые люди». Снайперы серьезно подрывали боевой дух союзных войск. «Наши солдаты не были подготовлены к подобной опасности, — писал Герберт. — Они все время ощущали себя под прицелом и ненавидели это чувство. Необходимость ходить по окопам, пригнув голову, перемещаться короткими перебежками, действовала как нельзя более деморализующе. Люди уставали от того, что приходилось всегда быть начеку, ни на секунду не ослабляя бдительности». Один солдат так описал это в своем стихотворении:

Весь день снайперы стреляли,

Весь день пули летали,

И наши солдаты

Умирали один за другим[305].

Постепенно британцы и французы оправились от первоначального потрясения и сами превратились в опытных снайперов. Сержант Г. Клуни из полка Веллингтонских конных стрелков, прибывший на Галлиполи в начале мая 1915 года, рассказывал, как через несколько дней после приезда ему пришлось вступить в перестрелку с османским снайпером. «Сегодня утром у меня состоялась весьма увлекательная дуэль, — записал он в своем дневнике 16 мая. — Я неосмотрительно высунул голову из-за бруствера, и в то же мгновение ее едва не прострелили. Тогда я быстро переместился на другую позицию и увидел турка, который прятался за кустом на расстоянии около 200 ярдов от меня. Тогда я выстрелил в него, а он выстрелил в меня. Должно быть, мы произвели около десяти выстрелов каждый, пока я наконец не сразил его. Клянусь вам, это было очень непросто!» Клуни не пытался скрыть своего ликования по поводу убийства вражеского снайпера.

Со временем турки начали уважать способности британских и французских снайперов. «Мы были поражены тем, что они оказались настолько меткими стрелками, — писал Ибрагим Арикан в своем дневнике. — Мы охотились на врага, а враг охотился на нас». Но, несмотря на это, союзные солдаты продолжали жить в постоянном страхе перед невидимыми убийцами, способными нанести удар в любой момент[306].

Самое удивительное, что, по утверждению союзных солдат, среди турецких снайперов было немало женщин. Ввиду отсутствия каких-либо документов, которые подтверждали бы тот факт, что во время Первой мировой войны в османской армии служили женщины, а также принимая во внимание сегрегацию полов в османском обществе, это утверждение кажется невероятным. В то же время, учитывая многочисленные сообщения солдат Британской армии и АНЗАКа о случаях убийства, ранения или взятия в плен женщин-снайперов, такое заявление трудно сбросить со счетов просто как солдатский миф. Один британский врач записал в своем дневнике, что в их госпиталь на мысе Геллес была доставлена «раненная в руку» турецкая женщина-снайпер — хотя он и не уточнил, видел ли эту женщину лично. Один рядовой из Новой Зеландии рассказывал об этом как очевидец: «Сегодня мы убили снайпершу, но она была застрелена, прежде чем мы узнали, что это была женщина. Здесь много женщин-снайперов. Они очень хорошие стрелки». По словам рядового Джона Грея из Уилтширского полка, воевавшего у Шоколадного холма у бухты Анзак, обнаружение женщин-снайперов потрясло солдат его подразделения сильнее всего. «Они были вооружены и скрывались на деревьях, как и мужчины. Некоторые женщины были одеты в штаны, другие — в длинные серые юбки. Они были очень худые и выглядели так, словно не ели несколько месяцев». Разумеется, на основании этих рассказов нельзя однозначно сказать, действительно ли женщины принимали участие в боевых действиях на Галлиполийском полуострове или же союзные солдаты оправдывали насилие в отношении турчанок, заявляя об их участии в боевых действиях[307].

Не довольствуясь постоянными артиллерийскими и снайперскими обстрелами, союзники и турки регулярно делали подкопы под траншеи друг друга в попытке добраться до врага снизу. Однажды капрал Леймонри проснулся около полуночи в своем блиндаже, разбуженный глухими звуками, доносившимися из-под земли. Прислушавшись, он различил размеренные удары киркой. «Должно быть, это были турки, — записал он в дневнике, — которые делали подкоп, чтобы взорвать наш форт». Он предпочел найти более безопасное место для сна. «Я не хотел бы распрощаться с жизнью, взлетев посреди ночи на воздух в собственном блиндаже». По словам капрала, он больше не чувствовал себя в безопасности в этом секторе траншей, опасаясь, что турки могут взорвать под ним заряд в любой момент[308].

Турецкий лейтенант Мехмед Фасих не так боялся взлететь на воздух, как быть похороненным заживо в результате подземного взрыва. Молодой офицер описал в своем дневнике, как однажды раздался столь мощный взрыв, что у него под ногами затряслась земля. «Это произошло в том месте, где несколько дней назад я слышал звуки кирки, — написал он. — У нас пропало семь человек». Позже в этот же день одному из пропавших солдат удалось самому выбраться из-под завала, к великому облегчению турецкого лейтенанта. «Это самая страшная смерть из всех возможных, — размышлял Мехмед Фасих. — Ты медленно умираешь, пребывая в полном сознании!.. Не дай бог никому испытать такое!»[309]

Жизнь в окопах представляла собой периоды тягостного ожидания, перемежавшиеся ожесточенными атаками. Турки и союзники поочередно проявляли инициативу, обрекая бойцов по обе стороны фронта жить в состоянии вечного напряжения. «Мы все время боялись, что турки снова пойдут в атаку, — писал капрал Жан Леймонри, воевавший во французском секторе. — Но, надо признаться, гораздо больше мы боялись услышать приказ о том, чтобы в атаку шли мы». Преодоление нейтральной полосы под шквальным огнем было страшным испытанием для солдат в окопной войне, хотя ничуть не менее страшно было видеть толпу вражеских солдат, бегущих на позиции обороняющихся со штыками наперевес[310].

Сержант Мориарти из полка Королевских мюнстерских фузилеров так описывал ночную атаку турок, произошедшую в ночь на 1 мая: «Они подобрались вплотную к нашим окопам. Их были тысячи. Они бросились на нас с воплями „Аллах! Аллах!“, и ночь превратилась в настоящий кошмар». Солдаты полка отбивали одну волну атакующих за другой, отчаянно сражаясь за свои жизни. «Когда эти дьяволы подбирались на расстояние ближнего боя, они использовали ручные гранаты, так что впоследствии установить личности убитых солдат можно было только по их жетонам». Мориарти отчаянно сражался всю ночь, а утром перед ним предстало ужасающее зрелище — нейтральная полоса перед британскими окопами была буквально завалена телами сотен турецких солдат. «Пока я живу, я не забуду эту ночь», — написал Мориарти[311].

Австралийский военный поэт Харли Мэтьюс в своих стихах попытался передать тот ужас, который наводил на союзных солдат чуждый уху османский боевой клич «Аллах»:

Мы слышали, как вновь они на холмах собирались,

Как кричали, свистели и в горны трубили.

«Аллах!» — кричали они. И вот глухой топот ног раздался.

«Аллах!» И на левом фланге огонь начался.

Они бежали на нас толпой. «Готовься!»

Вот они уже рядом. «Пли!» и снова «Пли!»

Мы стреляли в крики и тени,

И вдруг они исчезли, ушли…[312]

Каждая атака превращалась для солдат в беспощадное крещение огнем — и становилась тяжелым травматическим опытом, который выжившие не могли потом забыть до конца своих дней. «Жизнь в окопах нельзя было назвать райской, — писал французский капрал Леймонри. — Но даже на ее фоне штыковые атаки были настоящим адом. Турецкие пулеметчики и стрелки выкашивали наших людей, прежде чем те успевали перебраться через бруствер»[313].

Рядовой Роберт Эрдли прибыл на Галлиполийский полуостров в составе Манчестерской территориальной дивизии в июне 1915 года. Его первая атака на османские позиции состоялась 12 июля, и он запомнил каждую секунду, предшествовавшую роковому приказу: «Секунды ожидания тянулись как часы. Офицер, не отрываясь, смотрел на свои наручные часы, а их стрелка ужасающе медленно отсчитывала оставшиеся нам мгновения жизни. У всех на сердце было тяжело и печально — все думали о жертве, которую нам предстояло принести. Некоторые бормотали молитвы, некоторых била дрожь от ощущения того, как медленно, но неумолимо подкрадывается смерть». Чтобы рассеять страх, солдаты пытались поддержать друг друга бодрыми восклицаниями, совершенно не соответствовавшими серьезности момента.

«Выше нос, старина!»

«Встряхнись, дружище, надейся на лучшее!»

И вот, наконец, раздался приказ, заставивший всех содрогнуться.

«Вперед, братья, удачи!»

Эрдли выбрался из относительно безопасной траншеи на линию огня. Он бежал что есть мочи по нейтральной полосе со штыком наперевес и удивлялся собственной живучести (он получил только поверхностное ранение в ногу и зацепил нос сломанным штыком), в то время как его товарищи один за другим падали вокруг убитые и раненые. «Эти крики раненых о помощи, последнее рукопожатие умирающего товарища… я буду помнить этот ад, пока жив»[314].

Солдаты АНЗАКа бегут в штыковую атаку на Галлиполийском полуострове

В окопной войне атакующая сторона всегда несла самые большие потери.

После каждой атаки поле битвы было усеяно сотнями и тысячами тел павших. Оставаясь лежать непогребенными на нейтральной полосе, они разлагались под жарким летним солнцем, наполняя воздух над Галлиполи зловонием смерти. В первые недели боевых действий османские и союзные войска периодически договаривались о локальном прекращении огня на три-четыре часа, чтобы забрать и похоронить трупы. А 24 мая после массированной османской атаки на позиции АНЗАКа, когда на поле боя остались сотни погибших, стороны договорились о перемирии на целых девять часов. Хотя противники были согласны с необходимостью прекращения огня, каждая сторона подозревала другую в том, что та использует передышку, чтобы провести разведку чужих траншей, а также перегруппировать людей и технику перед возобновлением военных действий. Поэтому девятичасовое прекращение огня 24 мая стало последним; воюющие стороны больше не могли договориться друг с другом, и мертвые все больше угрожали боевому духу — и здоровью — живых.

«Находиться в окопах просто омерзительно. В некоторых местах над бруствером торчат ноги мертвых солдат, погибших много дней назад, а за бруствером поле буквально покрыто ковром из мертвых тел, которые разлагаются в стоящей духоте, — написал молодой офицер Пограничного полка Бартли Брэдшоу в письме домой. — Мы пытаемся засыпать их известью, но все равно стоит ужасное зловоние. Мы вынуждены спать в нескольких ярдах от мертвых и есть там же — причем есть приходится очень быстро, потому что стоит тебе остановиться хотя бы на мгновенье…» Брэдшоу оставил предложение незаконченным, вероятно, потому что не хотел уточнять, что, стоило остановиться хотя бы на мгновенье, как еду мгновенно покрывал рой жирных зеленых мух — тех самых, которые роились над мертвыми телами[315].

А. Герберт описал это в своем стихотворении «Мухи», созданном на Галлиполи в 1915 году:

Мухи! О Боже, полчища мух,

Оскверняющих священную смерть.

Роем вылетают они из глаз мертвых

И делят с солдатами их хлеб.

До конца моих дней не забыть мне

Грязи и смрада войны,

Трупы на бруствере,

Личинки на дне траншей[316].

Полчища мух переносили болезни от мертвых к живым. Солдаты по обеим сторонам линии фронта страдали от инфекционных заболеваний. Из-за отсутствия надлежащих туалетов солдаты, боясь стать мишенью для снайперов, были вынуждены справлять нужду в тех же окопах, где воевали, ели и спали. Дизентерия достигла масштабов эпидемии. Французский офицер-артиллерист Раймон Вейль с растущим беспокойством отмечал рост заболеваемости в войсках. Прививки от холеры и тифа не спасали французских солдат от лихорадки и желудочно-кишечных расстройств. «За последние дни заболело так много людей, что в строю почти не осталось даже офицеров», — написал Вейль в своем дневнике. Несмотря на строгие ограничения на отпуска по болезни, медики были вынуждены отправлять с фронта тысячи солдат в состоянии тяжелого обезвоживания, которые были слишком слабы для того, чтобы ходить, не говоря уже о том, чтобы воевать. В разгар лета с Галлиполийского полуострова ежедневно эвакуировались сотни больных. Они отправлялись на лечение в госпитали на Лемносе, чтобы, восстановив здоровье, снова вернуться на фронт[317].

Не менее суровому испытанию в условиях окопной жизни подвергалось и психическое здоровье солдат. В отличие от Западного фронта, где бойцы могли взять отпуск и отдохнуть от войны в удаленных от фронта городах и селах, на Галлиполийском полуострове от насилия негде было укрыться. Даже во время купания в море солдаты подвергались риску быть убитыми или искалеченными случайным артиллерийским снарядом или снайперской пулей. Не знали они отдыха и во сне. Постоянный грохот артиллерии вкупе с ударными волнами от разрыва снарядов, а также почти никогда не прекращающиеся боевые действия не давали людям возможности нормально выспаться. В своих письмах и дневниках солдаты часто жаловались на то, как мало они спят. «Мои люди вымотались, — писал Жан Леймонри. — Я тоже, хотя и стараюсь держаться». Той ночью ему удалось поспать всего два часа, с половины третьего до половины пятого утра. Османские солдаты находились в ничуть не лучшем положении. «Сегодня ночью я спал не больше трех часов, да и то мне все время снились кошмары», — написал в своем дневнике Мехмед Фасих[318].

Шла неделя за неделей, и ежедневная тревога и бессонница делали свое дело. Все больше солдат становились жертвами нервных срывов и неврозов военного времени. Сержант Генри Корбридж из британского полевого медицинского отряда столкнулся с первым случаем «болезни нервов» 14 июня, спустя всего семь недель после начала кампании. Он был в ужасе от «душераздирающего зрелища, которое представляли собой душевнобольные солдаты, с их отсутствующим, остекленевшим взглядом и частичным параличом; некоторые из них бредили». «Один раз нам пришлось эвакуировать настоящего гиганта, который потерял рассудок, хотя на нем не было ни единой царапины, — вспоминал Корбридж. — Понадобилось восемь человек, чтобы удерживать его на корабле во время транспортировки в госпиталь». В течение лета количество таких случаев стремительно возрастало. К середине августа, по сообщению Корбриджа, количество душевнобольных в пять раз превышало число раненых[319].

Османские солдаты также страдали от неврозов военного времени. Бывший жандарм Ибрагим Арикан, пошедший на фронт добровольцем, был удивлен, когда однажды обнаружил своего закаленного в боях командира сидящим в одиночном окопе и трясущимся, словно в лихорадке. «Ибрагим, сынок, куда ты идешь?» — спросил его капитан. Услышав обращение «сынок» от капитана, который обычно ограничивался жесткими приказами и бранью, Арикан понял, что с командиром что-то неладно. Тот был полностью дезориентирован и попросил Арикана сопровождать его. «Он потерял рассудок и волю, — вспоминал Арикан. — У него так сильно дрожали руки, что он даже не мог держать винтовку». Безжалостная Галлиполийская кампания ломала даже самых стойких[320].

За месяцы военных действий между захватчиками и защитниками полуострова сложились специфические отношения. В первые месяцы войны пресса и пропаганда всячески старались вызвать у британцев, французов, австралийцев и новозеландцев глубокую ненависть к немцам, но к османам они не испытывали большой вражды. Союзные солдаты давали туркам безобидные прозвища: британцы называли их Абдула или Джонни Турк, французы — месье Тюрк. Сами османы ласково называли своих солдат Мехметчик (крошка Мехмет), хотя к захватчикам они, по понятным причинам, не испытывали таких теплых чувств и именовали их англичанами, французами или просто душманами, врагами.

На некоторых участках фронта траншеи были вырыты так близко друг от друга, что солдаты могли слышать разговоры противника. Жизнь в такой тесноте вызывала некое подобие человеческих чувств друг к другу, и в периоды затишья солдаты перебрасывались угощениями. Турки бросали солдатам АНЗАКа сигареты, изюм, фундук и миндаль. Те в качестве благодарности — банки с конверсированными фруктами и вареньем. Эмин Чёль считал примечательным тот факт, что никто никогда не бросал испорченные угощения и не сопровождал подарки ручной гранатой. Эти обмены были искренним жестами доброй воли[321].

Разумеется, это вовсе не делало войну менее беспощадной. Обе стороны могли посоперничать друг с другом в жестокости, однако обе совершали и благородные поступки. Сержант Генри Корбридж из медицинской службы рассказывал, как однажды они вылечили турецкого солдата, спасшего жизнь британскому сержанту. Сержант Эссекского полка оказался пригвожденным к земле между двумя линиями траншей под интенсивным перекрестным огнем. Турецкий солдат помог ему выползти из-под обстрела, однако сам был ранен в руку и ногу. Сержант сопроводил своего спасителя на перевязочный пункт, чтобы позаботиться о его лечении. Корбридж и его санитары «следили за тем, чтобы турок не испытывал никаких неудобств и получал в госпитале наилучший уход»[322].

С рядовым Робертом Эрдли из полка Ланкаширских фузилеров также произошла поистине удивительная история — сначала он в ходе боя спас османского солдата, а потом этот солдат спас его. В начале августа Ланкаширские фузилеры штурмовали османскую линию обороны на подступах к деревне Крития на южной оконечности полуострова. Рядовой Эрдли участвовал в штыковой атаке и в очередной раз, преодолевая бегом нейтральную полосу, поражался собственной живучести. Добежав до османской траншеи, он увидел раненого турка, который лежал на земле, а британский солдат собирался заколоть его штыком.

Солдат из полка Королевских ирландских фузилеров дразнит турецких снайперов на Галлиполийском полуострове, поднимая над бруствером на винтовке свою каску

— Эй ты, уйди с дороги! Он убил моего товарища и я пригвозжу его к земле! — зарычал британец.

Эрдли постарался вразумить своего сослуживца. Он сказал, что убивать беззащитного человека — это трусость.

— Поставь себя на его место, старина. Никогда не знаешь, в какой ситуации окажешься сам. Не делай этого. Это будет мужской поступок, — убеждал он.

Эрдли удалось отговорить разгневанного ланкаширца от убийства османского солдата. Он остался в окопе с раненым турком. Хотя они не понимали слов друг друга, Эрдли было ясно, что турок испытывает ужасную боль. «Бедняга», — пробормотал он и перебинтовал кровоточащую рану у того на голове. Затем он перенес раненого солдата в безопасное место подальше от линии огня, положил ему под голову шинель и некоторое время просидел рядом с ним, «обмениваясь с турком жестами и взглядами». Когда Эрдли позвали нести караульную службу, он напоил раненого водой и дал ему сигарету. «Я видел по его глазам, что он был благодарен мне за проявленную доброту».

Ланкаширские стрелки не смогли надолго удержать захваченные позиции. Предприняв массированную контратаку, османы оттеснили британские войска обратно на их линию обороны. Эрдли остался в одном из окопов прикрывать отход товарищей. Он видел, как в его сторону бегут сотни османских солдат со штыками наперевес. «Я буквально чувствовал их возбуждение. Мой лоб покрылся холодной испариной — наш враг несся на нас, чтобы в едином порыве смести нас с лица земли». Внезапно через бруствер перепрыгнул турецкий солдат. «Я почувствовал острую колющую боль под левой лопаткой и понял, что он воткнул в меня штык. Я отчетливо чувствовал, как он с силой надавил на штык, а потом выдернул его обратно». Эрдли упал на дно траншеи между убитыми и ранеными и от болевого шока и потери крови лишился сознания.

Он очнулся через несколько часов, почувствовав, как ему на спину падают комки земли. Испытывая страшную слабость и головокружение, он попытался встать, и ему в грудь тут же уперлось несколько штыков. Он не сомневался, что сейчас его убьют. Но прежде чем османы успели нанести хотя бы один удар, в окоп внезапно запрыгнул турецкий солдат с повязкой на голове и прикрыл Эрдли своим телом. Британец сразу же узнал своего спасителя. Раненый турок сам был довольно слаб — судя по всему, его спасли его товарищи во время недавней контратаки, — но он решительно загородил собой Эрдли и крикнул, чтобы позвали сержанта.

Когда османский сержант пришел, раненый солдат рассказал ему свою историю. «Они что-то тараторили на своем языке», — вспоминал Эрдли. Он ни слова не понимал из того, что говорил его защитник, но, судя по тому, как менялось выражение лица сержанта, было понятно, что его шансы на выживание резко возрастали. Наконец сержант повернулся к Эрдли и заговорил с ним на ломаном английском: «Англичанин, вставай, тебя никто не тронет. Ты спас нашего солдата. Ты остановил ему кровь и дал воды и сигарету. Ты благородный человек». И похлопал Эрдли по плечу. Перед уходом Эрдли простился со своим турецким другом. «Я пожал ему руку (я отдал бы все, чтобы увидеть этого человека вновь). Когда наши руки соприкоснулись, он поднял глаза к небу и воззвал к своему Аллаху. А потом поцеловал меня в щеку (я до сих пор чувствую этот поцелуй, словно он отпечатался на моей щеке, как клеймо, или проник в мою кровь)». Они никогда больше не видели друг друга. Эрдли отвели в траншею для допроса, где один враждебно настроенный турецкий солдат сильным ударом в челюсть свалил его с ног. Для большинства османских солдат британский мундир был признаком врага. Но для Эрдли война закончилась. Позже его присоединили к небольшой группе других раненых британских военнопленных, и следующие три года он провел в турецком плену на тяжелых работах[323].

Окопная война на Галлиполийском полуострове собирала с союзных войск все более тяжкую дань. Британские и французские солдаты погибали от постоянных артиллерийских обстрелов и попеременных атак и контратак, немало из них попало в плен врагу; с полуострова нескончаемым потоком эвакуировались раненые, больные и контуженные. Госпитали на Лемносе, Мальте и в Александрии были переполнены, и, чтобы справиться с растущим потоком пациентов, все больше и больше пассажирских судов приходилось переоборудовать в плавучие госпитали. Многие из тех, кто оставался в окопах, страдали сильнейшей дизентерией и были слишком слабы для того, чтобы сражаться. Но в сильно поредевших союзных войсках их некем было заменить. Между тем Энвер-паша продолжал перебрасывать свежие силы из Анатолии и арабских провинций на помощь османским защитникам на полуострове. Если бы не пять новых дивизий, отправленных на Галлиполи по инициативе Китченера, союзные войска были бы обречены. Однако 3 августа в бухту Анзак прибыли первые подразделения, чтобы, согласно задумке Китченера, начать новое мощное наступление и наконец-то покорить неприступный полуостров.

Главнокомандующий Средиземноморскими экспедиционными силами сэр Иэн Гамильтон на протяжении нескольких недель трудился над планом августовского наступления. Он понимал, что союзные войска находятся в невыгодном положении как на мысе Геллес, так и в бухте Анзак. Из-за того, что турки удерживали высоты над позициями союзных войск, последним никак не удавалось прорвать османскую оборону и продвинуться в глубь полуострова. Чтобы помочь британцам вырваться за пределы плацдарма, занятого ими еще 25 апреля, Гамильтон решил сосредоточить основные силы к северу от их позиций, в бухтах Анзак и Сувла.

Для августовского наступления был разработан сложный план. Операция должна была начаться с нескольких ложных атак, чтобы отвлечь внимание османов от главного направления. Союзным войскам на Геллесе предстояло предпринять отвлекающую атаку на османские позиции южнее Критии, чтобы помешать командующему османскими силами в Дарданеллах Лиману фон Сандерсу перебросить войска с оконечности полуострова к бухте Анзак. Атаки на Геллесе планировалось осуществить без каких-либо подкреплений, только лишь силами находившихся там истощенных войск. Три свежие дивизии, обеспеченные Китченером, Гамильтон решил сосредоточить к северу от Геллеса. Две дивизии должны были высадиться в слабо защищенной бухте Сувла, находящейся чуть севернее бухты Анзак. Гамильтон хотел высадить на полуостров как можно больше войск в безопасном месте, где их меньше всего ожидали. Он надеялся, что свежие и здоровые солдаты, не сдерживаемые османскими линиями обороны и свободно передвигающиеся по полуострову, смогут обойти с фланга османские позиции вокруг бухты Анзак в районе, который турки называли Анафарта, — и переломить ход кампании.

Одна свежая дивизия была отправлена в саму бухту Анзак, чтобы принять участие в наступлении на гряду Сары-Байыр. Эта гряда включала три отдельно стоящие вершины — гору Броненосца (по-турецки Дюз-Тепе), Чунук-Байыр и высоту 971 (или Коджачимен-Тепе) — которые возвышались над окружающей местностью и рассматривались союзным командованием как ворота к Дарданеллам. Новозеландский майор Фред Уэйт так сформулировал замысел военных стратегов: «Захватим хребет — захватим узкости [наиболее укрепленную часть Дарданелл]. Захватим узкости — захватим Константинополь!» Если бы османы были вытеснены с этих высот, они больше не смогли бы удерживать свои позиции, и объединенные силы АНЗАКа и высадившихся в Сувле свежих дивизий смогли бы отрезать всю Пятую турецкую армию на южной оконечности полуострова и принудить ее к капитуляции. «План сэра Гамильтона великолепен, — писал в письме к жене австралийский лейтенант Оливер Хог, — а штабные офицеры проработали его до мельчайших деталей. Они проделали отличную работу. Теперь остается увидеть, насколько наша тактика будет соответствовать нашей стратегии»[324].

Шестого августа британские войска нанесли на мысе Геллес первый отвлекающий удар. Это был тот самый бой, в котором рядовой Роберт Эрдли попал в плен. Турецкие пулеметчики сплошным огнем выкашивали ряды нападавших, превратив отвлекающую атаку в кровавое побоище по всей линии фронта. В первый день операции британцы потеряли 2000 человек из 3000, участвовавших в наступлении, а на следующий день, 7 августа, лишились еще 1500 солдат, фактически не продвинувшись вперед ни на метр. Османская армия понесла еще более тяжелые потери: за период с 6 по 13 августа в боях на Геллесе османы потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 7500 человек. Несмотря на это, союзникам не удалось выполнить свою задачу по удержанию османских войск вдали от основного фронта. Лиман фон Сандерс правильно истолковал цель атаки на Геллесе и перебросил подкрепление на южный фронт, чтобы противостоять более серьезной угрозе с севера[325].

Второй отвлекающий удар был нанесен у высоты Лоун-Пайн (Одинокая сосна) к юго-востоку от бухты Анзак и также дорого обошелся обеим сторонам. Австралийцы провели успешную штыковую атаку и выбили турок из их окопов в районе Канлы Сирт (Кровавого хребта). С 6 по 10 августа турецкие и австралийские солдаты вели друг с другом почти непрерывную череду рукопашных боев, что впоследствии турки признали самым ожесточенным сражением за всю Галлиполийскую кампанию. Битва за Лоун-Пайн навсегда отпечаталась и в памяти австралийцев. «Из всех сражений, в которых довелось участвовать войскам АНЗАКа, битва за Лоун-Пайн была самой беспощадной и самой кровопролитной», — вспоминал кавалерист Уильям Бейлбридж. Потери османской армии составили около 7500 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Австралийцы сообщали о потере 1700 человек. Отвоеванная территория едва ли оправдывала такие потери, однако австралийцам удалось выполнить поставленную перед ними задачу, сковав значительные османские силы, чтобы облегчить основное наступление на севере в районе хребта Сары-Байыр и бухты Сувла[326].

В трех других местах нанесения отвлекающих ударов австралийские войска понесли еще более тяжелые потери — главным образом из-за того, что артиллеристам не удалось уничтожить турецкие пулеметные точки. Во время полуночного штурма османской позиции, известной как «немецкая офицерская траншея», две волны атакующих были выкошены почти полностью. На гряде Мертвеца пешим солдатам австралийской легкой кавалерии поначалу удалось захватить три турецкие траншеи, но они были вытеснены оттуда в ходе последующей контратаки, также понеся большие потери. Однако апофеозом бездумного уничтожения человеческих жизней на Галлиполи стала австралийская атака на высоту Нек. После того как первая волна из 150 атакующих солдат была полностью выкошена турецкими пулеметчиками в нескольких метрах от их окопов, австралийские офицеры, слепо следуя приказу, отправили на верную смерть еще две партии солдат. Из 450 солдат, штурмовавших высоту Нек, было убито или ранено 435, при этом турки не потеряли ни одного человека. Таким образом, союзные войска заплатили очень высокую цену за то, чтобы отвлечь османов от главного места наступления на Сары-Байыр[327].

Основные силы АНЗАКа начали наступление на Сары-Байыр под покровом ночи 6 августа. Четыре колонны прокладывали себе путь по долинам с крутыми склонами, окружавшими высоту 971 и Чунук-Байыр. После двух дней интенсивных боев объединенные силы австралийцев, новозеландцев, гуркхов и британцев не смогли выбить турок с высоты 971, однако сумели захватить центральную вершину хребта Чунук-Байыр. Это стало самым большим успехом наступательной операции, который союзники, однако, не смогли развить. С вершины 971, возвышавшейся над Чунук-Байыром, османы вели по противнику непрерывный артиллерийский обстрел, пока 10 августа в результате решительной контратаки не вернули утраченные позиции. Спустя четыре дня после начала операции войска АНЗАКа тщетно ожидали помощи от двух свежих дивизий, которые высадились в бухте Сувла и, в соответствии с планом операции, уже должны были атаковать врага с севера.

По общему признанию, высадка в Сувле и последующая операция стали полным провалом. Британцы сумели выгрузить две дивизии — свыше 20 000 человек — с относительно небольшими потерями на участке побережья, который защищало всего 1500 османских солдат. Однако плохая организация и необоснованные задержки нарушили все дальнейшие планы.

В ночь на 6 августа британские военные корабли доставили две новые дивизии призывников, мобилизованные Китченером, к месту высадки в бухте Сувла, в 8 км к северу от бухты Анзак. На южной стороне бухты высадка батальонов прошла без проблем: десантные катера спокойно подошли к берегу и установили сходни, по которым солдаты сошли на берег, даже не замочив ног. Однако в центральной части возникли непредвиденные проблемы. В кромешной тьме безлунной ночи многие десантные катера сбились с курса и отклонились к югу от назначенного места высадки, где наткнулись на коварные рифы или сели на мель. В результате солдаты были вынуждены прыгать в воду, где глубина доходила им по шею, или же ждать несколько часов, пока их катера будут сняты с мели. Все они высадились в неправильном месте. Кроме того, османские защитники использовали сигнальные ракеты, в свете которых три британских эсминца, стоявшие на рейде и выгружавшие войска, были видны как на ладони. Османское командование было предупреждено о предстоящей высадке противника еще до ее начала.

Когда взошло солнце, десантировавшиеся войска потратили первые драгоценные часы на перегруппировку, а не на то, чтобы стремительным штурмом вытеснить врага со слабо защищенных вершин, возвышающихся над долиной Сувла. Несколько батальонов в течение ночи вступили в сражение и понесли потери, но большинство оставалось в полном составе. Между тем задержки в десантировании означали, что выгрузка артиллерии, боеприпасов и провианта также затормозилась. С небольшими запасами воды и при отсутствии пушек британские офицеры решили ограничиться захватом ближайших к месту высадки высот — проигнорировав задачи, поставленные перед ними тщательно разработанным планом Гамильтона. Что еще хуже, своими несанкционированными задержками британцы дали туркам время на то, чтобы перебросить подкрепление. Лиман фон Сандерс передислоцировал подразделения с Геллеса и Булаира, чтобы противостоять вторжению в бухте Сувла, и назначил командующим фронтом в районе деревни Анафарта — находящемся на возвышении над долиной Сувла и позициями войск АНЗАКа — энергичного и талантливого полковника Мустафу Кемаля.

Через 24 часа после высадки британские командиры решили дать своим солдатам возможность отдохнуть. После бессонной ночи и целого дня боевых действий неопытные новобранцы были измотаны. Высадившиеся войска потеряли убитыми и ранеными около сотни офицеров и 1600 солдат. Стояла невыносимая августовская жара, запасы воды были на исходе. Артиллерия и провиант еще не были полностью выгружены на берег. Поскольку в ходе первых атак из-за отсутствия артиллерийского прикрытия уже погибло много солдат, британские офицеры отказались покидать защищенные позиции на побережье до тех пор, пока их люди не восстановят силы и не получат пушки, чтобы штурмовать хорошо укрепленные, как они ошибочно полагали, османские позиции. В результате до 8 августа дивизии не воевали. Солдаты целый день отдыхали на берегу и купались в море. По горькой иронии судьбы, если бы британские командиры сразу же после высадки отправили своих уставших солдат в наступление, они бы не встретили серьезного сопротивления. Как заметил в своих мемуарах Лиман фон Сандерс, отсрочка дала ему необходимое время, чтобы передислоцировать войска и остановить дальнейшее вторжение. Англичане дорого заплатили за один день пляжного отдыха[328].

Девятого августа, когда боевые действия возобновились, силы турок почти равнялись силам британцев. К тому же османы занимали возвышенности, что давало им тактическое преимущество. И они были опытными бойцами, сражавшимися на собственной территории, — а им противостояли новобранцы, снабженные к тому же неточными картами. «К 9 августа задуманная главнокомандующим [сэром Иэном Гамильтоном] схема операции в бухте Сувла уже была обречена на провал» — такой вывод сделан в британской официальной истории Дарданелльской кампании[329].

На протяжении 9 и 10 августа британцы и османы яростно сражались, обе стороны несли тяжелые потери. Девятого августа артиллерийский обстрел в какой-то момент достиг такой интенсивности, что низкорослый кустарник загорелся. Ветер раздул пожар по всему полю боя, и британские и турецкие раненые сгорели заживо, прежде чем их товарищи сумели их спасти. Хотя 10 августа англичане понесли меньше потерь, они не смогли вытеснить турок с их позиций и ни на шаг не приблизились к войскам АНЗАКа, сражавшимся за гряду Сары-Байыр и отчаянно нуждавшимся в помощи. После четырех дней боев за высоту Чунук-Байыр объединенные британские силы были вынуждены отойти на свои исходные позиции в бухте Анзак. Они потеряли 12 000 человек, и у них не было никаких резервов, чтобы продолжать наступление. В общей сложности на трех фронтах, задействованных в «прорывном наступлении» Гамильтона, — на Геллесе, в бухте Анзак и бухте Сувла — союзники за четыре дня потеряли 25 000 человек. Османская армия, которая понесла потери наравне с войсками Антанты и держалась из последних сил, сумела отстоять свои позиции.

Хотя было очевидно, что совместное наступление со стороны Сувлы и бухты Анзак провалилось еще 10 августа, союзные войска продолжили операцию. Двенадцатого августа батальон из 15 офицеров и 250 солдат Норфолкского полка, сформированный в поместье королевской семьи Сандрингеме, таинственно исчез, не оставив следов. Предположительно отряд попал в тыл врага и был полностью уничтожен. Наконец, 15 августа наступление застопорилось окончательно; османы остались на своих позициях на всех трех фронтах, а у союзников больше не было ни сил, ни возможности прорвать их оборону[330].

Позиции союзных войск на полуострове из-за провала наступательной операции стали еще слабее, чем прежде. По утверждению Гамильтона, за период с 6 августа его войска потеряли 40 000 человек убитыми, ранеными и больными, а оставшиеся 68 000 солдат отныне были вынуждены защищать гораздо более длинную линию фронта. С добавлением плацдарма на Сувле союзный фронт растянулся на 21 км. Семнадцатого августа Гамильтон запросил 45 000 человек, чтобы восстановить свои сильно поредевшие войска, плюс еще 50 000 человек свежего подкрепления. Но Китченер, считавший, что пяти отправленных на Галлиполи дивизий было более чем достаточно для того, чтобы добиться победы, отказал ему в новом запросе. Двадцатого августа он телеграфировал Гамильтону, что на Западном фронте планируется «большое наступление», поэтому «с главного театра военных действий во Франции не может быть переброшено никакого значимого подкрепления». Гамильтон ответил ему, что без этого союзным войскам придется оставить либо бухту Анзак, либо бухту Сувла[331].

Потери союзников на Галлиполийском полуострове и неспособность форсировать Дарданеллы заставили балканские государства склониться на сторону Центральных держав. После года колебаний Болгария нарушила нейтралитет, заключив в сентябре 1915 года военный пакт с Германией и Австрией. Успехи немецкой армии на русском фронте и успешная турецко-немецкая оборона пролива убедили правительство Болгарии в том, что победа в мировой войне будет на стороне Центральных держав. Поэтому 15 октября Болгария вступила в военный конфликт, присоединившись к австро-германской кампании против Сербии.

Это стало настоящей катастрофой для союзников, воюющих в Дарданеллах. Сербия и Греция запросили 150 000 солдат, чтобы защититься от Центральных держав. Британии и Франции требовалось в кратчайшие сроки мобилизовать эти силы и отправить их в северо-восточную Грецию, и они, конечно же, обратили свой взор на Галлиполийский фронт. В результате вместо получения крупного подкрепления Гамильтону пришлось смириться с тем, что целые дивизии из его истощенного гарнизона были переброшены на Балканы.

Успешное наступление Центральных держав в Сербии отчасти улучшило положение турок на Галлиполийском полуострове. С завоеванием сербского города Ниш 5 ноября Германия и Австрия смогли установить прямое железнодорожное сообщение из Белграда в Стамбул (хотя из-за повреждений железнодорожного полотна регулярное сообщение было налажено только в январе 1916 года). Это дало европейским союзникам Османской империи возможность свободно отправлять в Стамбул пушки и боеприпасы, что привело к резкому изменению баланса сил на Галлиполи. Британцы и французы следили за ситуацией с растущей тревогой, поскольку отныне их уставшие от войны и сильно поредевшие войска были обречены подвергаться все более регулярным и мощным артиллерийским обстрелам.

В октябре 1915 года правительство Великобритании встало перед необходимостью принять решение по дальнейшей судьбе Дарданелльской операции. Провал августовского наступления серьезно ухудшил положение союзников на Галлиполи. На фоне потерь на Западном фронте и отправки больших сил в Салоники у них не оставалось ни одного лишнего солдата для усиления Галлиполийского гарнизона. Артобстрелы, снайперы и болезни продолжали выкашивать ряды союзных войск. Между тем турки усиливали свои позиции, получая поставки новых пушек из Европы и перебрасывая свежие войска из Анатолии. Спустя несколько месяцев после начала операции британцы и французы, понеся огромные потери, столкнулись с угрозой полного разгрома. В конце концов союзное командование начало склоняться к тому, что лучше предотвратить дальнейшие потери, проведя эвакуацию, чем лишиться всего войска, пытаясь отстоять обреченные плацдармы.

Лорд Китченер первым сообщил о возможной эвакуации сэру Иэну Гамильтону в телеграмме от 11 октября. «Каковы будут, по вашим оценкам, возможные потери, с которыми столкнутся наши войска, если будет решен вопрос об эвакуации с полуострова Галлиполи и если провести ее самым организованным образом?» Гамильтон был потрясен. «Если они решатся на это, Дарданеллы станут местом самой кровавой трагедии в мире», — сказал он своим офицерам. Гамильтон опасался, что если первые подразделения смогут уйти с полуострова незамеченными, то полную эвакуацию войск невозможно будет скрыть от османских наблюдателей и оставшиеся на берегу части будут полностью уничтожены турками. В своем ответе Китченеру Гамильтон сообщил, что, по его личным оценкам, потери союзников составят от 35 до 45 процентов личного состава, добавив, что его Генштаб оценивает эти потери в 50 процентов[332].

Несмотря на пессимистичную оценку Гамильтона, Дарданелльская комиссия (подкомитет британского кабинета министров по надзору за ведением Галлиполийской кампании) считала эвакуацию неизбежной. Кроме того, после череды неудач в ходе этой военной кампании члены комиссии не считали Гамильтона подходящей фигурой для командования операцией отвода войск, и 16 октября он был снят с поста главнокомандующего Средиземноморскими экспедиционными силами, а на его место был назначен генерал сэр Чарльз Монро. Некоторые в правительстве выступали за продолжение кампании на Галлиполи — в частности, лорд Китченер, — утверждая, что на фоне обострения ситуации на Западном фронте победа на Галлиполийском полуострове по-прежнему оставалась наилучшей возможностью привести Центральные державы к поражению и что отказ от захвата проливов оставит Россию в изоляции и обречет ее на проигрыш в войне. Однако даже сторонники Галлиполийской стратегии признавали, что новое наступление придется отложить до окончания зимних штормов. Кроме того, было неизвестно, смогут ли союзники удерживать свои позиции на полуострове в течение всей зимы. Как уже говорилось, это потребовало бы переброски крупных ресурсов: людей и техники, которые отчаянно требовались на других фронтах. Нужно было принять решение — и как можно скорее.

Когда сэр Чарльз Монро в конце октября прибыл на Галлиполийский полуостров, он был потрясен увиденным. «Это напоминает мне Алису в Стране чудес, — признался он одному из штабных офицеров. — Чудеса на чудесах». На Геллесе, в бухтах Анзак и Сувла он спросил у находившихся там офицеров, считают ли они, что их люди смогут удержать позиции против турок с их свежим подкреплением и немецкими тяжелыми орудиями. Большинство командиров пообещало, что их люди сделают все от них зависящее. Это убедило Монро в том, что эвакуация была единственным возможным решением, но теперь в этом требовалось убедить военного министра Китченера. Когда Монро сообщил о своих выводах в Уайтхолл, Дарданелльская комиссия решила направить на полуостров самого Китченера, чтобы тот оценил обстановку лично[333].

Китченер отплыл из Франции на Галлиполи с решительным настроем избежать вывода войск любой ценой. Он жалел, что не отправил сюда больше войск раньше, и был по-прежнему убежден, что прорыв на Ближневосточном фронте был гораздо более вероятен, чем на Западном. Однако по прибытии в штаб Средиземноморских экспедиционных сил в Мудросской гавани Китченер обнаружил, что все местные офицеры поддерживали идею эвакуации. И самому военному министру хватило всего одного визита на передовые позиции на Галлиполи, чтобы также осознать неизбежность вывода войск.

Тринадцатого ноября главный инициатор кампании в Дарданеллах наконец-то посетил полуостров, на котором по его приказу сложили головы тысячи британских, французских и колониальных солдат. Если солдаты и таили на него злобу, то никак этого не показали, повсюду встречая Китченера приветственными возгласами. Он нанес короткий визит в штаб на мысе Геллес и встретился с французским командованием в Седдюльбахире. В бухте Анзак он не поленился взобраться по крутому склону на высоту Рассела и посетил передовую траншею в районе гряды Нек, где сотни солдат полка австралийской легкой кавалерии приняли напрасную смерть. С вершины холма в бухте Сувла Китченер внимательно обозрел протянувшуюся за Соленым озером гряду Сары-Байыр с ее непокоренными высотами Коджачимен-Тепе и Чунук-Байыр, где новозеландцам удалось добиться, по утверждению многих, самой значительной, хотя и краткосрочной, победы за всю Галлиполийскую кампанию. Увидев Галлиполийский полуостров своими глазами, военный министр прозрел. «Местность оказалась гораздо сложнее, чем я себе представлял, — позже написал Китченер в докладе Дарданелльской комиссии. — Турецкие позиции являют собой естественные крепости, которые, если не застигнуть защитников врасплох и не взять стремительным штурмом, можно без труда оборонять против значительно превосходящих сил». Китченер понял: чтобы сокрушить османскую оборону на Галлиполи, требовалось задействовать гораздо больше сил, чем союзники могли себе позволить в данный момент, поэтому у них оставался один выход — уйти[334].

Хотя принять решение об эвакуации было сложно, еще сложнее оказалось провести ее. Стояла поздняя осень, и плохие погодные условия уже наносили серьезный ущерб союзным войскам. Штормы разрушили многие ненадежные причалы, сооруженные на Геллесе и в бухтах Анзак и Сувла, а британский эсминец «Луис» во время одного из штормов был выброшен на берег в бухте Сувла и затонул. Проливные ноябрьские дожди затопили траншеи, усугубив и без того тяжелое положение солдат по обе стороны линии фронта. В такую погоду погрузка людей, животных и орудий на десантные лодки была попросту невозможна.

Командование союзных войск было особенно озабочено тем, чтобы сохранить планы эвакуации в тайне. Оно опасалось, что, если османы или их немецкие союзники узнают о выводе войск, они предпримут массированное наступление и сотрут отходящие войска с лица земли. Однако все их усилия пошли прахом из-за жарких споров, разгоревшихся в британском парламенте, члены которого потребовали от правительства четкого ответа: собирается ли оно эвакуировать войска с Галлиполи или нет? Эти дебаты широко освещались в британской прессе и, разумеется, не остались в стороне от внимания османских газет. «Враг собирается бежать! — торжествовал 19 ноября молодой лейтенант Мехмед Фасих. — Он готов уйти с Галлиполи». Поначалу Фасих был настроен скептически, но в конце концов поверил в утверждения турецких газет, что дебаты в британском парламенте предвещают «окончательный уход англичан из Чанаккале». Однако турецкие и немецкие военачальники не принимали эти новости из Великобритании всерьез, рассматривая их как намеренную дезинформацию, призванную замаскировать новый штурм Дарданелл. А британское командование беспокоилось по поводу открытого обсуждения военных планов, считая, что это может поставить под угрозу всю операцию[335].

Хотя кампания приближалась к концу, обе стороны продолжали неистово обстреливать позиции противника и множить потери друг друга. Условия, в которых существовали солдаты, были поистине ужасны, и боевой дух стремительно падал. Низшая точка была достигнута в конце ноября, когда трехдневные ливни затопили траншеи, после чего начались сильные морозы и снежные бури. Многие солдаты получили обморожения; несколько десятков замерзли до смерти. В бухте Сувла британцы и турки буквально тонули в мощных ливневых потоках, смывавших окопы. Тем не менее налаживание поставок тяжелого вооружения и боеприпасов из Австрии и Германии действовало на османских защитников ободряюще. Девятого ноября лейтенант Мехмед Фасих сообщил в своем дневнике «приятную новость о прибытии в Османскую империю 300 железнодорожных вагонов с гаубицами и боеприпасами из Германии». «Теперь мы сможем обстреливать врага без перерыва не 22 часа, а целых 70 часов», — написал он. Растущее неравенство в огневой мощи дополнительно подстегивало союзников к тому, чтобы как можно скорее отвести войска с позиций, где они обречены на поражение[336].

После сильнейших штормов в конце ноября на Галлиполийском полуострове на три недели воцарилось полнейшее безветрие и штиль. Седьмого декабря британский кабинет министров принял окончательное решение срочно эвакуировать войска из бухт Анзак и Сувла, но на некоторое время оставить контингент на мысе Геллес. Погрузка на корабли началась почти сразу же. На 9 декабря в бухтах Анзак и Сувла находилось около 77 000 британских и имперских солдат. За 11 дней все они должны были покинуть северные плацдармы.

Союзное командование предприняло ряд мер, чтобы скрыть эвакуацию от турок. Солдаты и артиллерия грузились на лодки только с наступлением темноты — благо длинные декабрьские ночи обеспечивали прикрытие почти на 12 часов. В дневное время самолеты Королевской службы морской авиации вели постоянное патрулирование воздушного пространства над бухтами Анзак и Сувла, чтобы не допустить туда самолеты противника. Мехмед Фасих видел, как однажды в середине декабря четыре самолета союзников перехватили немецкий самолет, направлявшийся в сторону бухты Анзак. Благодаря этим мерам союзникам удалось вывезти тонны ценного военного имущества, прежде чем начать эвакуацию личного состава[337].

Эвакуация орудий и личного состава в бухте Сувла в декабре 1915 года

Уходя с Галлиполийского полуострова, войска подвергались не меньшей опасности, чем во время первоначальной высадки.

Британцы всячески старались сохранить видимость нормального хода военной операции, поддерживая привычный уровень активности на огневых рубежах и тщательно контролируя количество судов, подходящих и отходящих от берега. Они варьировали интенсивность стрельбы из окопов, чередуя интенсивные артобстрелы с длительными периодами почти полной тишины и заставляя османов гадать, что происходит. Их стратегия сработала. «На линии фронта полная тишина», — записал в дневнике Мехмед Фасих на рассвете 24 ноября. К вечеру он был искренне озадачен. «По-прежнему стоит тишина. Иногда слышны одиночные выстрелы. Почти не кидают гранат». На следующий день османские офицеры и солдаты, сбитые с толку молчанием союзников, начали нервничать. «Наши мужчины, особенно старые солдаты, волнуются, — записал Фасих 25 ноября. — Они пытались спровоцировать противника, с риском для жизни обстреливая их позиции. Но не получили никакого ответа». Встревоженные турки отправили патрули, чтобы понаблюдать за британцами и обстрелять вражеские окопы в попытке вызвать реакцию. Но вдруг 28 ноября, после четырех дней тишины, британцы открыли по османским позициям интенсивный заградительный огонь. «Эта внезапная активность испортила мне настроение, — записал Фасих. — Мы надеялись, что они ушли, а они оказались на месте… вряд ли это может обрадовать!» Судя по скрупулезным дневниковым записям Фасиха, турки были озадачены непредсказуемым поведением союзных войск, но даже не подозревали о том, что эвакуация уже ведется. Как раз наоборот, они пришли к убеждению, что британцы готовятся к новой атаке[338].

Полная эвакуация в бухтах Анзак и Сувла была проведена за две ночи и завершена в ночь на 20 декабря. Хотя командование прогнозировало огромные потери порядка 25 000 человек, вывод войск прошел бескровно. Он был тщательно срежиссирован: в передовых траншеях оставались добровольцы, которые периодически обстреливали османские позиции, чтобы сохранить видимость того, что ничего не изменилось. Пути отхода с передовой были помечены мукой, которая была хорошо видна на темной почве полуострова и позволила всем оставшимся быстро найти путь к берегу в полной темноте. Когда последний человек был благополучно погружен на десантную лодку, корабли союзников открыли огонь по оставленным на берегу оружию и боеприпасам, вызвав мощные взрывы. Турки открыли ответный огонь по пустым траншеям и берегу — к радости отступивших захватчиков.

Окончательное решение оставить Геллес последовало вскоре после успешной эвакуации из бухт Анзак и Сувла. Приказ начать вывод войск с южной оконечности полуострова был дан 24 декабря. Однако задача существенно осложнялась из-за успеха предыдущих эвакуаций. Османы были начеку, и Лиман фон Сандерс отдал приказ начать массированную атаку в случае начала эвакуации с Геллеса. Тем не менее британцам и французам удалось скоординировать свои действия и за две ночи полностью вывести войска с мыса. Последний человек покинул его в 3.45 9 января 1916 года.

На рассвете османские патрули с удивлением обнаружили, что на позициях противника никого нет. Но солдаты АНЗАКа оставили после себя неприятные сюрпризы. «Мы смонтировали взрывные устройства, которые срабатывали от свечей или от консервных банок с водой и должны были взорвать старые и сломанные винтовки через несколько часов после того, как последний человек покинул окопы, — написал в письме домой пулеметчик из Новой Зеландии. — В самых неожиданных местах мы оставили мины, срабатывающие от пружины. Первым туркам, которые сунутся в наши окопы, придется очень несладко». Так и случилось. Солдаты Ибрагима Арикана, вступив на освобожденные участки побережья, наткнулись на множество спрятанных мин. «Мы потеряли много людей», — сетовал он[339].

Помимо мин союзные войска оставили после себя огромное количество провианта и обмундирования, что стало самым ценным трофеем для замерзших и изголодавшихся османских солдат. Люди, которым приходилось снимать теплую одежду с мертвых, были поражены, найдя на позициях сваленные в кучи рубашки, штаны и теплые шинели. Осматривая брошенные палатки, Ибрагим Арикан был удивлен «щедростью» союзных войск. «Одна палатка была похожа на базар — там были керамические плитки, цинковая посуда, тарелки, велосипеды, мотоциклы, вилки, ложки и множество других вещей… — вспоминал он. — На берегу лежали груды одежды и провианта высотой с многоэтажный дом. Этих вещей хватило бы для того, чтобы содержать целый армейский корпус в течение года». Хаккы Суната и его люди расположились в брошенной британской палатке и устроили пир из найденных там мармелада, сыра, масла и молока[340].

Солдаты в подразделении Эмина Чёла тем утром также пребывали в приподнятом настроении. Один из них, прирожденный комик, нахлобучил британскую каску на голову своего товарища и сделал вид, будто допрашивает его.

— Джонни, почему ты остался?

«Британец», входя в образ, попросил товарища стать его «переводчиком».

— Я заснул, — ответил он к всеобщему веселью.

— Вам понравилось, когда мы начали стрелять по вам из нашей новой тяжелой артиллерии? — спросил «дознаватель».

— Если бы ваши пушки поработали еще день или два, это были бы не мы, кто покинул бы полуостров, — после некоторого молчания ответил «британец».

— А кто тогда покинул бы полуостров? — продолжал допрос турок.

— Наши души.

И все солдаты разразились истерическим смехом людей, которые с трудом могли поверить в то, что сумели выжить в этой кровопролитной битве и победить[341].

В 8.45 9 января Лиман фон Сандерс отправил военному министру Энвер-паше телеграмму, где с ликованием сообщил: «Слава Богу, весь Галлиполийский полуостров очищен от врага». Галлиполийская кампания завершилась.

Наземная операция на Галлиполийском полуострове продолжалась 259 дней, начиная со дня высадки 25 апреля 1915 года и заканчивая 9 января 1916 года, когда последний солдат был эвакуирован с мыса Геллес. Общая численность экспедиционного корпуса, которую лорд Китченер изначально планировал ограничить 75 000 человек, к концу кампании достигла почти полумиллиона — 410 000 британцев и 79 000 французов. Численность османской армии на Галлиполи составила около 310 000 человек (многие из них были ранены один или несколько раз и после лечения возвращались на фронт).

Из примерно 800 000 человек, воевавших на Галлиполи, более 500 000 были ранены, взяты в плен или убиты. Показатели потерь с обеих сторон за восемь с половиной месяцев борьбы за Дарданеллы были примерно одинаковы: 205 000 солдат из Британии и доминионов и 47 000 французских и колониальных солдат против 250 000–290 000 османских солдат. Всего на Галлиполийском полуострове нашли смерть 140 000 человек: 86 500 турецких солдат, 42 000 солдат из Британии и доминионов и 14 000 французских и колониальных солдат[342].

Для Великобритании Галлиполийская кампания была тяжким бременем. Вместо того чтобы сосредоточить все силы на главном театре военных действий во Франции, Британия была вынуждена перебрасывать людей и технику на Галлиполи. При этом союзникам не удалось выполнить ни одну из поставленных там задач: Стамбул не покорился, Османская империя не вышла из войны, а черноморские морские пути, связывавшие Россию с другими государствами Антанты, так и остались закрыты. Вместо того чтобы приблизить конец Великой войны, Галлиполийская кампания лишь отдалила его, причем значительно. Турецко-германский союз стал сильнее, чем когда-либо прежде. Налаживание прямого железнодорожного сообщения позволило свободно перебрасывать людей и вооружение между Берлином и Стамбулом. Державы Антанты серьезно опасались, что блистательная победа османов в Дарданеллах может спровоцировать подъем джихада среди мусульманского населения их колоний. Британцам нужно было срочно одержать верх над османами — и наиболее подходящим местом для этого была Месопотамия.

Для турок же историческая победа с лихвой окупила все потери на Галлиполи. Защитив Дарданеллы от войск Антанты, османская армия избавилась от «проклятия», наложенного на нее Балканскими войнами 1912–1913 годов и чередой поражений в Басре, Сарыкамыше и на Синае в начале Великой войны. Победа на Галлиполи показала всем, что османская армия способна сражаться и побеждать в современной войне величайшие державы. Кроме того, в горниле суровых испытаний Галлиполийской кампании было выковано новое поколение командиров, которые впоследствии привели османскую армию к новым победам над британцами.

Покидая свои окопы, британцы и солдаты АНЗАКа оставили османам записки, в которых пообещали им встретиться снова. Один австралийский военный поэт в своих стихах выразил уважение к турецким солдатам, которые сумели изгнать их со своей земли:

Мы заслужили уважение турок, они заслужили наше.

Абдула — хороший, честный боец,

Мы с ним сражались и знаем.

Мы оставили ему письмо, где написали об этом.

Но мы не сказали ему «Прощай!»,

Мы сказали ему «До встречи!».

Прежде чем кончится война, мы еще встретимся вновь!

Я надеюсь, что это произойдет на более широких просторах,

И летчики, кружа над полем боя, увидят славную драку![343]

Эти слова оказались пророческими. Многие из британских и османских солдат, воевавших на Галлиполийском полуострове, встретились снова — на полях сражений в Палестине.

9. Месопотамская кампания

Победа на Галлиполи высвободила тысячи османских солдат для других важнейших фронтов. Защитив имперскую столицу, Энвер-паша наконец-то смог удовлетворить настоятельные просьбы о подкреплении, поступавшие со всех концов империи. Разгромленная османская армия на Кавказе получила семь пехотных дивизий, чтобы противостоять угрозе со стороны Российской империи. Войска Джемаль-паши в Сирии и Палестине, истощенные Дарданелльской кампанией, получили четыре дивизии, что позволило полностью укомплектовать Четвертую армию в Леванте. В Месопотамии у османов находились плохо обученные и плохо снабжаемые войска, вынужденные противостоять мощным британо-индийским силам. Энвер-паша надеялся, что переброска двух закаленных в боях дивизий из Галлиполи в Багдад изменит баланс сил в Междуречье в пользу османов[344].

После поражения Сулеймана Аскери при Шейбе в апреле 1915 года положение османов в Месопотамии серьезно ухудшилось. Высокий уровень дезертирства среди иракских рекрутов истощал и без того сильно поредевшие в сражениях с британцами ряды османской армии. У османских командиров в Месопотамии не оставалось иного выбора, кроме как обходить города и села и устраивать облавы на дезертиров с показательными публичными наказаниями. Турецкие офицеры не питали никаких иллюзий в отношении военной ценности арабских призывников и насильно возвращенных дезертиров, поскольку имели возможность на собственном горьком опыте убедиться в их ненадежности. Но даже самые пессимистичные османские командиры не ожидали встретить такого ожесточенного сопротивления, которое встретили их попытки вернуть иракских дезертиров в ряды османской армии[345].

С мая 1915 года в городах и селах Среднего Евфрата начали вспыхивать восстания, которые не утихали на протяжении двух лет, до самого конца османского владычества на юге Ирака. Первым взбунтовался Эн-Наджаф — место паломничества мусульман-шиитов, ставшее убежищем для сотен иракских дезертиров, решивших укрыться за стенами священного города. Шиитская община Ирака выражала все большее недовольство политикой османских правителей-суннитов, не желая быть втянутой в мировую войну, которая все больше сказывалась на жизни местного населения. Ужесточение мер по борьбе с дезертирством накалило ситуацию, и, когда османский губернатор Багдада направил в Эн-Наджаф большой отряд под командованием офицера по имени Иззет-бей, чтобы произвести облаву на беглецов, скрывавшихся в стенах древнего города, недовольство переросло в восстание.

Первым делом Иззет-бей объявил полную амнистию для всех, кто добровольно сдастся в трехдневный срок. Поскольку дезертирство каралось смертной казнью, османский офицер надеялся, что иракцы воспользуются амнистией и добровольно вернутся на военную службу. Но большинство дезертиров бежали из Эн-Наджафа еще до прибытия отряда Иззет-бея, поэтому никто в городе не откликнулся на его призыв.

Спустя три дня османский офицер отправил своих солдат обыскивать дома. В ходе облавы османские солдаты грубо оскорбили консервативных женщин Эн-Наджафа, заставив их показывать лица, чтобы убедиться в том, что под паранджами не скрываются переодетые мужчины. Горожане были возмущены этим посягательством на честь своих женщин и стали ждать подходящего момента, чтобы отомстить обидчикам[346].

В ночь на 22 мая 1915 года группа вооруженных дезертиров вошла в Эн-Наджаф и осадила правительственные здания и армейские казармы. Горожане действовали сообща с бунтовщиками. В Эн-Наджаф стекалось все больше дезертиров из прилегающих районов, чтобы дать отпор надоевшим османским властям с их стремлением навязать народу Ирака ненужную ему войну. Бои продолжались три дня, в течение которых мятежники систематически уничтожали правительственные учреждения и документы. Сообщение между Эн-Наджафом и другими административными центрами было прервано, поскольку племена перерезали все провода и выкорчевали телеграфные столбы в окрестностях города. В то время как оставшиеся в живых османские солдаты и служащие продолжали держать осаду в нескольких правительственных зданиях, главы городских кварталов разослали по улицам города глашатаев, чтобы призвать торговцев открыть свои лавки, а горожан — вернуться к нормальной жизни.

Встревоженный губернатор Багдада отправил в Эн-Наджаф делегацию. На встрече с лидерами мятежников члены османской делегации напомнили им о том, что империя ведет «войну не на жизнь, а на смерть» против неверных и что религиозный долг каждого мусульманина — помочь ей в этой борьбе. В свою очередь, наджафцы возложили всю ответственность за ситуацию на самих османов и наотрез отказались выполнять предъявленные делегацией требования. В конце концов делегация сумела договориться только об освобождении находившихся в осаде османских солдат и чиновников и назначении номинальной администрации, чтобы сохранить видимость османского правления в священном городе. Однако фактически власть в городе перешла к самим жителям Эн-Наджафа, и город стал в значительной степени независим от османских властей.

Воодушевленные примером наджафцев, летом 1915 года жители еще нескольких городов на Среднем Евфрате подняли мятежи против османского господства. Для жителей Кербелы, еще одного шиитского священного города, восстание стало вопросом гордости. «Разве люди в Эн-Наджафе лучше или смелее нас?» — риторически вопрошали они. Группа дезертиров начала в городе мятеж 27 июня — они жгли муниципальные здания, школы и даже спалили новую больницу и 200 домов в одном из новых городских районов, вынудив проживавших там иракцев искать убежище в старых кварталах. Мятежники и бедуины принялись мародерствовать и сражаться друг с другом за награбленное, и в Кербеле воцарился настоящий хаос. Османам пришлось снова согласиться на передачу власти в городе в руки местных жителей[347].

В городе Эль-Хилла османская армия предприняла отчаянную попытку дать мятежникам отпор, но была вынуждена отступить под напором значительно превосходящих сил. В Эс-Самаве в августе 1915 года горожане, узнав о приближении британо-индийских войск, нарушили все клятвы верности, принесенные ими на Коране османским властям. Подразделение из 90 местных солдат дезертировало в полном составе, а горожане и бедуины напали на находившихся в городе турецких солдат. Они обезоружили целый конный отряд из 180 человек, забрав у них лошадей, оружие и одежду и прогнав по всему городу нагими. Аналогичные события происходили в городах Эль-Куфа, Эль-Шамийя и Тувайридж. В конце концов, османы поняли, что пополнить ряды своей регулярной армии в бассейне Евфрата за счет арабских дезертиров не удастся.

В то время как турки были заняты подавлением внутренних восстаний, британцы продолжали неуклонное продвижение в глубь Месопотамии. После знаменательной победы при Шейбе в апреле 1915 года Индийские экспедиционные силы получили свежее подкрепление и нового командующего — генерала сэра Джона Никсона. Ему был дан приказ взять под контроль всю османскую провинцию Басра, и Никсон начал готовиться к наступлению вверх по реке Тигр на стратегически важный портовый город Эль-Амара[348].

Этот город с населением около 10 000 человек находился примерно в 150 км к северу от Басры. После нескольких недель тщательного планирования и подготовки Никсон приказал 6-й дивизии под командованием генерал-майора Чарльза Таунсенда двинуться в наступление. Чтобы прорвать османскую оборону к северу от Эль-Курны, Таунсенд использовал для транспортировки войск сотни плоскодонных речных лодок и британские пароходы, вооруженные пушками и пулеметами. Эта импровизированная армада, прозванная «регатой Таунсенда», выдвинулась к Эль-Амаре на рассвете 31 мая. Благодаря интенсивному артобстрелу с пароходов и массированным атакам десантировавшихся с лодок пеших подразделений британцам без особого труда удалось прорвать османскую оборону севернее Эль-Курны и продолжить путь вверх по реке, не встречая никакого сопротивления со стороны отступающей османской армии. Британцы и индийцы оказались на дружественной территории. Арабские деревни вдоль берегов Тигра вывешивали белые флаги, чтобы показать свои добрые намерения в отношении новых завоевателей, и отступление османской армии превратилось в бегство.

Третьего июня авангард армады Таунсенда подошел к окраинам Эль-Амары, где обнаружил около 3000 османских солдат, собиравшихся спешно оставить город до прихода британо-индийских войск. Британский речной пароход с экипажем всего из восьми моряков, вооруженный 12-фунтовой пушкой, свободно проследовал по реке до Амары — османские защитники не сделали ни единого выстрела. Внезапное появление парохода под британским флагом оказало настолько деморализующее воздействие на местный гарнизон, что 11 османских офицеров и 250 солдат сдались на месте, а остальные 2000 с лишним человек отступили вверх по реке. Генерал Таунсенд прибыл в город на пароходе в тот же день после полудня и поднял над таможней британский флаг, тем самым объявив о завоевании города еще до прибытия 15 000 человек основных сил. Сдача в плен сотен турецких и арабских солдат британскому авангарду, которому они с легкостью могли бы дать отпор, наглядно показывала, сколь сильно пал боевой дух в рядах османской армии[349].

После захвата Эль-Амары Никсон планировал продвинуться вверх по Евфрату, чтобы оккупировать Эн-Насирию и тем самым завершить завоевание провинции Басра. Эн-Насирия была молодым городом, основанным в 1870-х годах как торговый центр мощной племенной конфедерации Мунтафик, и, как и Эль-Амара, имела население около 10 000 человек. Никсон считал, что британцы в Басре и Эль-Курне подвергаются угрозе до тех пор, пока в Насирии остается османский гарнизон, и рассчитывал, что победа над турками позволит завоевать поддержку могущественных бедуинских племен в окрестностях Евфрата. Двадцать седьмого июня британо-индийские силы под командованием генерала Джорджа Горринджа выдвинулись в сторону Насирии.

Евфрат в своем нижнем течении был гораздо сложнее для навигации, чем Тигр. В течение лета река обычно мелела — до полутора метров глубины в июне, менее чем до одного метра к середине июля, а в августе становилась и вовсе непроходимой. Не имея плавсредств со столь малой осадкой, британцы были вынуждены отремонтировать и ввести в строй несколько старых колесных пароходов, чтобы доставить свои войска вверх по реке до Насирии. Один из британских пароходов, «Шушан», использовался еще в 1885 году генералом Гордоном при эвакуации европейцев из осажденного Хартума. Эти древние пароходы должны были пересечь низовья Евфрата, превратившиеся буквально в цепь болот, по плохо обозначенным на карте каналам, которые мелели с каждой неделей.

Несмотря на восстания в Эн-Наджафе и Кербеле, османская армия дала британцам в нижнем течении Евфрата решительный отпор. Около 4200 османских солдат и нерегулярные бедуинские части занимали хорошо укрепленные позиции на подходах к Эн-Насирии и изначально превосходили захватчиков в численности. Не желая вступать в сражение с превосходящими силами, Горриндж запросил подкрепление и оставался на своих позициях вплоть до третьей недели июля, пока численность его войск не достигла 4600 пехотинцев. Из-за стремительно мелеющей реки, которая к концу июля местами стала недоступна для навигации, дальнейшую отправку подкрепления пришлось приостановить. Поскольку рассчитывать на прибытие дополнительного подкрепления по реке не приходилось, Горриндж решил действовать имеющимися силами.

Предварительные попытки штурма османских позиций на подходах к Эн-Насирии британцы предприняли еще в начале июля. Уроженец североиракского города Мосул Али Джавдат находился среди защитников османского гарнизона. Джавдат был профессиональным военным — прежде чем вступить в ряды османской армии, он окончил Багдадскую военную школу и элитную Военную академию Харбийе. Тем не менее его преданность интересам арабского народа соперничала с клятвой верности Османской империи. Разочарованный младотурецким правительством он, как и многие представители образованной арабской элиты, желал большей автономии арабских провинций в составе Османской империи и стал одним из основателей тайного офицерского общества «Аль-Ахд» (в переводе с арабского «Договор»), созданного после Арабского конгресса в Париже 1913 года. Будучи военным аналогом «Аль-Фатат», младоарабское общество «Аль-Ахд» оказалось особенно сильно в Ираке, где его членами стали многие из самых блестящих арабских офицеров. Как и «Аль-Фатат», и Османская партия децентрализации, «Аль-Ахд» ставило своей целью всего лишь предоставление арабам автономии в составе реформированного османского государства, а не полной независимости — из страха оказаться под европейским колониальным господством. С началом Первой мировой войны Джавдат встал на защиту Османской империи против держав Антанты с ничуть не меньшей преданностью и решимостью, чем его турецкие соотечественники.

В 1915 году Али Джавдат участвовал вместе с Сулейманом Аскери в битве при Шейбе. Вместе с разгромленными войсками Аскери он отступил в Эн-Насирию и после самоубийства командующего был назначен командиром отряда османской армии, защищавшего подступы к городу. Одним из союзников османов был влиятельный бедуинский вождь Аджайми ас-Садун, который мобилизовал в подвластных ему племенах нерегулярное ополчение и отправил его на помощь малочисленному османскому гарнизону, чтобы дать отпор британским завоевателям. Бедуины попросили военных снабдить их боеприпасами, и Джавдату было поручено обеспечить их всем необходимым для защиты Насирии.

Когда армия Горринджа атаковала османские позиции на Евфрате, Джавдат не поверил своим глазам, увидев, как бедуинские ополченцы повернули оружие против османов. Он видел, как его солдаты падали убитыми и ранеными под интенсивным артиллерийским обстрелом со стороны британцев, а арабские бедуины нападали на его бойцов с тыла и забирали у них винтовки и патроны. «Наши солдаты оказались меж двух огней, — впоследствии написал Джавдат. — С одной стороны — британцы, с другой — вероломные бедуины». Спустя некоторое время Джавдат сам угодил в засаду к бедуинам, которые разоружили и ограбили его, после чего попал в плен к британцам в деревне Сук-эш-Шуюх рядом с Эн-Насирией[350].

Британский лодочный мост через Евфрат в Эн-Насирии, охраняемый индийскими солдатами

Османы сдали Эн-Насирию британцам после ожесточенного сражения 24 июля 1915 года и перебросили оставшиеся войска вверх по Тигру для обороны Багдада.

Имея богатый военный опыт, Али Джавдат считал, что османская армия не сможет удержать нижний Евфрат под напором регулярных атак противника. У нее попросту не хватило бы солдат, чтобы противостоять британо-индийским силам, а бывшие союзники из числа бедуинов мгновенно превращались во врагов, почувствовав, кто сильнее. Если раньше Джавдат, уроженец Ирака, искренне преданный своему народу, считал жалобы турецких офицеров на ненадежность арабских и бедуинских солдат предвзятыми, то теперь он на собственном горьком опыте убедился в справедливости подобных обвинений. Джавдата отправили в Басру, где он оставался в качестве военнопленного почти до конца войны, когда британцы начали активно вербовать арабских активистов.

Операция по взятию Эн-Насирии началась утром 24 июля с интенсивного артиллерийского обстрела с пароходов. Затем британские и индийские солдаты принялись волна за волной атаковать траншеи османов. Те отчаянно сопротивлялись, заставляя противника биться за каждый метр. Боевые действия продолжались до захода солнца. Потеряв 2000 человек убитыми и ранеными и 950 попавшими в плен, османская армия под покровом темноты отступила. На рассвете следующего дня делегация горожан подплыла на лодках к британским позициям и предложила сдать город. Таким образом, британцы, которые также понесли тяжелые потери за предыдущий день боев, были избавлены от необходимости продолжать сражение[351].

С захватом Эн-Насирии британцы завершили оккупацию османского вилайета Басра. Однако генерал Никсон не желал останавливаться на достигнутом и решил захватить еще один стратегически значимый город — Эль-Кут. Он располагался в излучине Тигра, где начинался канал Шатт-аль-Хай, соединяющий Тигр с Евфратом южнее Эн-Насирии. По данным британской разведки 2000 османских солдат из Эн-Насирии отступили именно в Эль-Кут, где стоял гарнизон в 5000 человек, и эти объединенные силы представляли собой потенциальную угрозу для британцев в Эль-Амаре и Эн-Насирии. Никсон утверждал, что британцы в провинции Басра не будут чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока Эль-Кут будет оставаться в руках османов.

Тем временем между правительством в Лондоне и правительством в Индии возникли разногласия по поводу военной политики. Несмотря на то, что Индия была частью Британской империи, она имела собственное правительство во главе с вице-королем лордом Хардингом и собственную армию. Эта армия верно служила Британской короне, воюя на Западном фронте, на Галлиполийском полуострове и в Месопотамии. Кроме того, довольно многочисленный контингент был оставлен внутри страны для обеспечения собственной национальной безопасности. Учитывая активную деятельность германских агентов в Персии и Афганистане и вполне реальную угрозу джихада в населенных мусульманами северо-западных провинциях Индии, вице-король считал необходимым иметь в своем распоряжении мощное средство сдерживания. Принимая во внимание важность Индии для империи, Лондон полностью разделял озабоченность наместника.

Но со временем британское правительство в Лондоне разошлось с правительством Индии во мнении относительно использования экспедиционных войск. Для Лондона приоритетом, безусловно, был Западный фронт, на втором месте стоял Галлиполи и лишь на третьем Ирак. Но для правительства Британской Индии он был на первом месте, так как оккупированные там территории расширяли сферу ее влияния в Персидском заливе. Многие правительственные чиновники, прикомандированные к индийской армии в Месопотамии, лелеяли надежду на то, что однажды она полностью перейдет под контроль Индии. Таким образом, вице-король лорд Хардинг, не желая сокращать оставшийся в Индии военный гарнизон, хотел вернуть индийские полки с Западного фронта, чтобы продолжить завоевание Месопотамии. Лондон же всецело устраивала ситуация, сложившаяся на тот момент в Ираке, и он выступал за «безопасную игру в Месопотамии», как выразился министр по делам Индии лорд Кру-Милнс[352].

После взятия Эн-Насирии правительство Индии обратилось к Лондону с просьбой санкционировать захват Эль-Кута как «стратегическую необходимость». Одновременно вице-король потребовал перебросить 28-ю бригаду Индийской армии из Адена в Месопотамию, чтобы усилить имевшиеся в распоряжении генерала Никсона войска перед наступлением на Эль-Кут. Учитывая крайне напряженную ситуацию на юге Йемена, это была вполне обоснованная просьба, но британское правительство не имело возможности удовлетворить ее[353].

А ситуация была такова, что 28-я бригада требовалась в Йемене, чтобы не допустить захвата османской армией порта Аден. Как уже говорилось, нападение на Шейх-Саид в ноябре 1914 года — когда командование в Лондоне и Индии приняло решение уничтожить турецкие форты на входе в Красное море, не посоветовавшись с британскими властями в Адене, — лишь ослабило позиции Великобритании в Южном Йемене. Колониальная администрация в Адене считала эту операцию большой ошибкой, поскольку она настроила против британцев влиятельного йеменского имама Яхью, лидера общины шиитов-зейдитов в округе города Сана, который счел это нападение посягательством на его территорию. Хотя официально имам Яхья был союзником Османской империи, местные колониальные власти надеялись сохранить с ним дружеские отношения. Эти надежды рухнули в феврале 1915 года, когда имам написал полковнику Гарольду Джейкобу, первому заместителю представителя Великобритании в Адене, гневное письмо, в котором подтвердил свою лояльность Османской империи и косвенно заявил о враждебном отношении к англичанам[354].

В феврале 1915 года турецкие войска при поддержке имама Яхьи вступили на территорию Аденского протектората. Поначалу английские власти сквозь пальцы смотрели на эти военные маневры, не видя в них большой угрозы для положения британцев в Адене. Но по мере того, как османы наращивали численность своих войск, а их агенты переманивали на свою сторону все больше племенных вождей, британцы начали тревожиться. К июню их разведка сообщила о присутствии в Южном Йемене шести батальонов (в составе каждого от 350 до 500 человек) османской регулярной армии, которая, таким образом, превзошла по численности британские войска. Первого июля османы напали на одного из ключевых союзников Британии в городе Лахедж, менее чем в 50 км от Адена[355].

Султан Али аль-Абдали был полунезависимым правителем султаната Лахедж — одного из мини-государств в Аденском протекторате. Хотя он находился на престоле менее года, британцы рассматривали его как одного из основных своих союзников на юге Йемена. Когда Лахедж оказался под угрозой османского вторжения, британский резидент в Адене направил свой малочисленный и неопытный гарнизон дать отпор силам турков. Передовой отряд из 250 индийских солдат с пулеметами и 10-фунтовыми пушками отправился в Лахедж в ночь на 3 июля и прибыл туда рано утром на следующий день. Основные уэльские и индийские подразделения вышли на несколько часов позже и были вынуждены идти под палящим йеменским солнцем, каким оно бывает в самый разгар лета. Двое уэльских солдат умерли на марше от теплового удара, и даже привычные к жаре индусы с трудом выдержали переход. Изнуренные, шатаясь, солдаты вошли в Лахедж перед заходом солнца 4 июля и нашли город в состоянии хаоса.

Когда на город спустилась ночь, колонна османских войск, не подозревая о присутствии британских сил в городе, дошла до центральной городской площади. Лояльные султану арабские племена дали предупредительные выстрелы в воздух. Застав османов врасплох, британцы взяли в плен командующего османскими силами майора Рауф-бея и захватили несколько пулеметов. Однако османы в конце концов сориентировались в обстановке и двинулись в штыковую атаку на британские войска. В неразберихе боя индийский солдат по ошибке принял султана Лахеджа за турка и убил того самого ключевого союзника, которого британцы намеревались защитить.

Четыре сотни британских солдат были вынуждены поспешно ретироваться из города под напором значительно превосходящих османских сил, поддерживаемых племенными ополченцами. Измученные марш-броском до Лахеджа и ожесточенным ночным сражением, оставшиеся британские войска вернулись в Аден с 40 турецкими пленными, потеряв 50 человек в бою и 30 от теплового удара. В этой краткосрочной экспедиции они лишились всех своих пулеметов, двух передвижных пушек, трех четвертей всех имевшихся у них боеприпасов и всего военного снаряжения. Лахедж остался в руках османов.

Отныне дорога на Аден была открыта для османской армии. Недолго думая, турки захватили пригород Адена Шейх-Осман, находящийся на противоположной стороне Аденской гавани. Как впоследствии написал в своих мемуарах генерал-майор сэр Джордж Янгхазбенд, командующий 28-й бригадой, из Шейх-Османа турки могли «обстреливать портовые сооружения, жилые кварталы, клуб, правительственную резиденцию и стоящие в гавани корабли». Что еще хуже, в Шейх-Османе находились колодцы и очистные сооружения, обеспечивавшие весь Аден питьевой водой. Если бы британцы не сумели выгнать турок из Шейх-Османа, они не смогли бы долго удерживать Аден. А потеря Адена ставила под угрозу не только судоходное сообщение Британии с колониями, но и ее репутацию в арабском мире, чего она никак не могла себе позволить[356].

Правительство Индии срочно потребовало перебросить подкрепление из Египта на помощь Аденскому гарнизону. Лондон не мог не удовлетворить эту просьбу, и 13 июля 1915 года генерал Янгхазбенд получил приказ немедленно выдвинуться в Аден во главе 28-й бригады. Британцы достигли Адена пять дней спустя и высадились на берег ночью, чтобы скрыть свое прибытие от турок. Двадцать первого июля они пересекли дамбу между Аденом и Шейх-Османом и, предприняв неожиданную атаку, выгнали османов обратно в Лахедж. Тогда как британцы понесли очень небольшие потери, у османов были убиты около 50 человек и несколько сотен попали в плен.

Янгхазбенд укрепил оборону Шейх-Османа и принял решение остаться на этих позициях. Вернув британцам контроль над системой водоснабжения Адена, он отказался рисковать жизнями своих солдат, идя в наступление. «Во-первых, стоит слишком сильная жара; во-вторых, в существующих обстоятельствах было бы неразумно покидать укрепленную крепость и пускаться в опасные авантюры в пустыне», — написал он главнокомандующему британскими силами в Египте. Такова была ситуация на конец июля, когда лорд Хардинг попросил об отправке 28-й бригады в Месопотамию, чтобы помочь в захвате Эль-Кута. Разумеется, Лондон отказал вице-королю в просьбе. Имея под боком в Лахедже около 4000 османских солдат, крошечный аденский гарнизон с его 1400 защитниками явно не смог бы удержать этот стратегически важный порт без подкрепления — и такая шаткая ситуация будет сохраняться здесь до конца войны[357].

Ситуацию в южном Йемене осложняло и то, что, как и на Галлиполийском полуострове, османы показали здесь свое превосходство. Британцы оказались слишком слабы, чтобы защитить правителей и территорию своего Аденского протектората. Но гораздо больше, чем утрата территории, британские власти в Лондоне, Каире и Шимле{2} тревожила потеря лица в арабском и мусульманском мире. Как писал исполняющий обязанности британского резидента в Адене Гарольд Джейкоб: «Неспособность Британии одержать победу над турками в Адене является главной причиной ослабления нашего влияния в этом регионе». На фоне германской и османской активной пропаганды джихада британцы понимали, что их неудачи в Адене играют на руку врагам и подрывают положение держав Антанты в мусульманском мире в целом[358].

Не получив подкрепления в Месопотамии, генерал Никсон тем не менее убедил вице-короля Хардинга в том, что Индийская армия сможет взять Эль-Кут имеющимися силами. По утверждению Никсона, османская армия в Ираке пребывала после череды поражений в плачевном состоянии, тогда как британо-индийские войска приобрели благодаря одержанным победам боевой опыт и уверенность в себе. Никсон был уверен, что, оправившись от лихорадки (даже генерал Таунсенд стал жертвой болезни после взятия Эль-Амары и был вынужден отправиться в Индию для поправки здоровья), его солдаты смогут продолжить свое, как казалось, неудержимое наступление вверх по Тигру. Он предложил отложить нападение на Эль-Кут до сентября 1915 года, и лорд Хардинг дал свое согласие на следующий этап Месопотамской кампании.

Операцию по захвату Эль-Кута должен был возглавить генерал Таунсенд, «регата» которого так легко взяла Эль-Амару. Однако Таунсенд выражал серьезные сомнения по поводу дальнейшего расширения британской территории. «Где именно мы собираемся остановиться в Месопотамии?» — резонно спрашивал он. Его тревога была вполне обоснована. Проведя в Месопотамии почти год, его армия нуждалась в подкреплении, к тому же Таунсенда беспокоило, как будет проводиться снабжение войск по мере их продвижения в глубь полуострова. С захватом новых территорий линии снабжения, которое шло по рекам, становились все длиннее. Имевшегося в распоряжении Индийской армии речного транспорта было явно недостаточно для выполнения этой задачи, и увеличение протяженности линии снабжения из Басры в два раза ставило под угрозу всю экспедицию. Находясь на лечении в Индии, Таунсенд встретился с сэром Бошампом Даффом, главнокомандующим Индийской армией, который заявил ему: «Вам не придется сделать ни шагу за пределы Эль-Кута, пока вы не получите от меня достаточного подкрепления». Исходя из этого заверения, Таунсенд согласился выполнить приказ Никсона возглавить наступление на Эль-Кут и 1 сентября со своими войсками двинулся вверх по реке[359].

Между тем у Таунсенда было гораздо больше оснований для беспокойства, чем он полагал. Новым командующим османскими силами в Месопотамии был назначен энергичный и опытный офицер Нуреттин-бей — боевой генерал, который участвовал еще в греко-турецкой войне 1897 года и подавлял мятежи в Македонии и Йемене перед началом Первой мировой. По словам одного из военных историков, полиглот Нуреттин (он свободно говорил на арабском, французском, немецком и русском) был «исключительно талантливым военным». Получив приказ защитить Багдад от британцев, Нуреттин принялся активно восстанавливать свои поредевшие дивизии и даже сумел добиться переброски в Месопотамию новых подразделений. Таким образом, ситуация на Месопотамском фронте стремительно менялась не в пользу Британии: численность османских сил постепенно росла, тогда как британских сокращалась[360].

Чтобы оценить османские позиции в районе Эль-Кута, в воздух были подняты британские и австралийские авиаторы. Воздушная разведка оказала неоценимую помощь Таунсенду и его штабу в планировании операции. Они увидели, где именно турки расположили свои линии обороны, и смогли определить местоположение их траншей и артиллерийских батарей с невиданной доселе точностью. Однако воздушная разведка была опасным делом. В условиях летней жары и стоявшей в воздухе пыли самолеты часто ломались, да и турецкие снайперы наносили им серьезные повреждения, когда они старались опуститься как можно ниже, чтобы было лучше видно вражеские позиции. Так, 16 сентября британский самолет был вынужден приземлиться на османской территории, и австралийский пилот и британский наблюдатель были взяты в плен[361].

Воздушная разведка показала, что османы создали мощную линию обороны в 11 км вниз по течению от Эль-Кута, в местечке, известном как Эль-Синн. Их траншеи тянулись на несколько километров по обе стороны Тигра между непроходимыми болотами, что вынуждало британо-индийские войска либо рисковать и наступать по открытой местности, либо много километров идти в обход вокруг болот, чтобы попасть к османской линии обороны с фланга. Однако установленная поперек реки преграда помешала бы британским кораблям с палубной артиллерией пройти вверх по реке до Эль-Кута. Нуреттин заявил своим войскам, что их позиции абсолютно неприступны для британцев.

По оценкам британцев, общая численность османских сил в Эль-Синне достигала 6000 пехотинцев, из которых всего лишь четверть составляли турки, а три четверти были арабами. Таунсенд был уверен, что 11 000 солдат, вооруженных пушками и пулеметами, было более чем достаточно для прорыва османской линии укреплений. Но некоторые из его младших офицеров не проявляли такого оптимизма. «Увидев позиции противника, — написал в своем дневнике капитан Рейнольдс Лики, — очень протяженные и хорошо укрепленные, мы поняли, что нам предстоит трудная работа»[362].

Британские войска заняли позиции в ночь на 28 сентября, чтобы рано утром начать атаку на османскую линию обороны сразу по нескольким направлениям. План предусматривал высокую точность маневров: одни подразделения должны были принять огонь на себя, другие — обойти османские позиции с фланга. Однако в предрассветной темноте несколько британских колонн заплутали среди болот и опоздали. Вынужденные атаковать среди бела дня, британцы не только упустили элемент внезапности, но и оказались на открытой местности под мощным артиллерийским и пулеметным обстрелом. «Это был дьявольский день, — записал в своем дневнике капитан Лики. — Мы потеряли массу людей. В одном месте турки устроили нам настоящий ад из шрапнели. Они пристреляли свои пушки с точностью до фута и били прямо по нам… Один из пулеметов в пяти ярдах от меня получил прямое попадание и разлетелся на куски. Мы всю ночь окапывались и к рассвету устали до смерти». Судя по сообщениям Лики, османы были хорошо подготовлены к обороне и дали нападавшим решительный отпор. Две армии яростно сражались от рассвета до заката. И пока измученные британские войска всю ночь поспешно окапывались, чтобы удержать захваченные позиции, османы тайно отступили в Эль-Кут. Капитан Лики уважительно заметил: «Турки ушли ночью и сделали это профессионально, оставив после себя абсолютно пустые траншеи».

Британцам потребовалось несколько дней, чтобы добраться от брошенной османами линии обороны в Эль-Синне до Эль-Кута. Несмотря на то, что они разрушили преграждавшие реку барьеры, те еще долго препятствовали судоходству, а низкий уровень воды еще больше затруднял навигацию. Раненых оказалось намного больше, чем рассчитывали при планировании операции, и их нужно было транспортировать вниз по реке в Эль-Амару и Басру, прежде чем войска могли продолжить наступление на Эль-Кут[363].

Однако турки избавили британцев от необходимости сражаться за город: 29 сентября авиаразведка сообщила, что османская армия покинула его и организованно отступила вверх по реке к Багдаду. С одной стороны, это была хорошая новость, поскольку британцы смогли без сопротивления занять Эль-Кут. Но, с другой, турки лишили Таунсенда столь желанной победы: они ускользнули из его рук, сохранив в целости почти весь свой личный состав и артиллерию. Каждая неудачная попытка британцев окружить и уничтожить армию противника в Месопотамии давала османам возможность перегруппироваться и заманить врага еще дальше в глубь страны, удлиняя его линии снабжения и сообщения. С каждой новой битвой, выигранной в Ираке, Индийские экспедиционные силы становились все более уязвимыми.

В то время как армия Таундсенда без боя взяла в октябре 1915 года Эль-Кут, в Лондоне начали понимать, что Дарданелльская кампания обречена на провал. Многие политики опасались негативных последствий поражения Британии на Галлиполи для ее репутации в мусульманском мире. Британский кабинет считал, что фиаско в Дарданеллах сыграет на руку джихадистской политике османов и немцев. Поэтому некоторые члены кабинета сочли, что оккупация Багдада позволит компенсировать репутационные риски, связанные с эвакуацией с Галлиполи.

Мнения военачальников в самой Месопотамии разделились. Генерал Никсон был убежден, что Багдад вполне можно взять имевшимися в его распоряжении силами, и, более того, сделать это необходимо, поскольку без захвата этого ключевого города британцы не смогут чувствовать себя в Месопотамии в безопасности. Генерал Таунсенд, приведший 6-ю дивизию к победе в Амаре и Эль-Куте, напротив, считал, что британцам необходимо как следует закрепиться на уже завоеванной ими обширной территории. Даже если его солдаты смогут взять Багдад, им потребуется значительное подкрепление, чтобы удержать город и обеспечить безопасность путей снабжения и сообщения, растянувшихся на сотни километров от Басры до Багдада по реке Тигр. По оценкам Таунсенда, для успеха операции экспедиционным силам требовалось не меньше двух свежих дивизий.

Дарданелльская комиссия, отвечавшая за руководство боевыми действиями на Ближнем Востоке, 21 октября обсудила ситуацию в Месопотамии. Лорд Керзон занял сторону Таунсенда, считая, что Британии необходимо закрепиться на уже завоеванных территориях от Басры до Эль-Кута. Однако влиятельная тройка министров, включавшая министра иностранных дел лорда Грея, первого лорда Адмиралтейства Артура Бальфура и Уинстона Черчилля (разжалованного после Галлиполийского фиаско в канцлеры герцогства Ланкастерского, однако сохранившего свое влияние в правительстве), поддержала Никсона и выступила за оккупацию Багдада. Лорд Китченер, будучи опытным военным, предложил промежуточный вариант — а именно: совершить рейд на Багдад, разгромить там османские войска, после чего отступить на более выгодные для обороны позиции. «Если мы оккупируем Багдад и уйдем с Галлиполи, — утверждал Китченер, — турки, чтобы вернуть его себе, смогут перебросить в Месопотамию 60 000–70 000 человек», и тогда Таунсенду потребуется несколько дивизий, чтобы противостоять такой армии. Однако влияние Китченера на кабинет министров после неоднократных неудач в Дарданеллах стало заметно слабее, поэтому его предложение не получило поддержки. Как заметил официальный историк ближневосточной кампании, политики рассматривали оккупацию Багдада как возможность «одержать такую блистательную победу, какой Британия еще не одерживала в этой войне, и обещаемые ею политические (и даже военные) выгоды было трудно переоценить»[364].

Дарданелльская комиссия так и не смогла прийти к однозначному решению. Но, не дав прямого запрета на наступление на Багдад, она молчаливо одобрила любые самые решительные действия. И этими решительными действиями — в глазах генерала Никсона, вице-короля лорда Хардинга и их сторонников в кабинете министров Грея, Бальфура и Черчилля — было взятие Багдада. Министр по делам Индии Остин Чемберлен неохотно согласился с этим решением и, с благословения правительства, 23 октября отправил лорду Хардингу телеграмму, в которой генералу Никсону разрешалось начать наступление на Багдад и было обещано отправить две индийские дивизии из Франции в Месопотамию в кратчайшие сроки[365].

Между тем у османской армии в Месопотамии впервые с начала войны было достойное командование и достаточно войск, чтобы дать отпор британо-индийским завоевателям. В сентябре 1915 года османы реорганизовали свои силы в Месопотамии и Персии в единую 6-ю армию и поставили во главе нее опытного прусского фельдмаршала барона Кольмара фон дер Гольца. Семидесятидвухлетний Гольц-паша и его немецкие штабисты прибыли в Багдад в декабре 1915 года и были встречены как герои.

По сравнению со своими предшественниками в Ираке прусский командующий получил ряд важных преимуществ. Турецкие генералы, находившиеся под его командованием, уже получили ценный опыт боевых действий против британцев, а с прибытием двух новых дивизий 6-я армия в Месопотамии достигла численного паритета с британо-индийскими силами. Закаленная в боях 51-я дивизия, целиком состоявшая из анатолийских турок, была гораздо более дисциплинированной и мощной силой, чем все те османские части, с которыми Индийской армии приходилось сталкиваться в Ираке до сих пор.

Прибытие новых дивизий осенью 1915 года произвело сильнейшее впечатление на жителей Багдада. Вот как вспоминал об этом событии один местный житель: «Городской глашатай ходил по рынкам Эль-Казимии [район Багдада] и призывал народ собраться на берегу реки, чтобы поприветствовать прибывшие турецкие войска. Подойдя к реке, люди увидели огромное количество плотов, каждый из которых был заполнен солдатами. Они высадились на берег, выстроились в колонны и начали маршировать под громкую музыку. Со всех сторон раздались приветственные крики, некоторые женщины заплакали от радости». Таким образом, баланс сил в Месопотамии изменился в пользу османов, которые отныне и количеством, и качеством превосходили изнуренную в боях Индийскую армию[366].

Перед Таунсендом стояла задача взять Багдад силами около 14 000 человек. Еще 7500 солдат были рассредоточены по многочисленным британским гарнизонам на территории, простиравшейся от Басры до Эль-Кута на Тигре и до Эн-Насирии на Евфрате. Обещанные индийские дивизии могли прибыть в Басру не раньше января 1916 года. Хотя одержанные победы, безусловно, придавали уверенности британо-индийским войскам, много месяцев маршей и сражений, жаркое иракское лето и болезни изнурили их. Многие подразделения под командованием Таунсенда были недоукомплектованы, и, кроме того, у генерала возникали опасения по поводу лояльности его индийских солдат-мусульман.

Османские пропагандисты активно играли на религиозных чувствах, пытаясь внести раскол в ряды британской армии. Правительственные типографии в Багдаде печатали листовки на хинди и урду, в которых индийских мусульман призывали покинуть «армию неверных» и присоединиться к своим братьям по вере в османских войсках. Мусульманским воинам напоминали о том, что Салман-Пак — город на подходах к Багдаду, где турки расположили свои линии обороны, — почитался как место захоронения одного из самых верных соратников пророка Мухаммеда Салмана аль-Фариси, или Салмана Чистого («пак» на персидском и турецком языках означает «чистый»)[367].

Эти листовки возымели определенный эффект. Среди сипаев-мусульман росло нежелание атаковать «святое место». Сообщалось о единичных случаях мятежа. В октябре 1915 года капитан Лики написал в своем дневнике, что четверо солдат-мусульман во время патрулирования перерезали горло своему командиру вблизи османских позиций, обстреляли британские траншеи и перешли на сторону противника. После этого инцидента 20-й Пенджабский полк был отправлен в Аден «из-за дезертирства». Британцы опасались усиления беспорядков под влиянием османской пропаганды, манипулировавшей священным именем сподвижника Пророка. Чтобы снизить религиозную значимость этого места, британцы стали обозначать Салман-Пак его древнеперсидским названием Ктесифон[368].

В центре османской системы обороны в Салман-Паке находилась знаменитая арка Ктесифона, памятник архитектуры VI века, которая и по сей день остается самой высокой кирпичной аркой в мире. В течение нескольких месяцев турки выстраивали вокруг нее свои оборонительные позиции. Их линия фронта простиралась на 10 км, 15 земляных укреплений были оснащены пушками и пулеметами. Сложная сеть соединительных траншей позволяла свободно перемещать людей и боеприпасы к огневому рубежу. Чтобы защитники не испытывали жажды, на одинаковом расстоянии друг от друга были установлены емкости с водой. Примерно в 3 км за передовой располагалась вторая линия обороны, также с хорошо продуманной системой траншей. Опытная 51-я дивизия находилась в резерве на второй линии. Система обороны была настолько неприступной, насколько можно было сделать ее таковой под руководством опытных боевых офицеров за время между отступлением из Эль-Кута в октябре 1915 года и наступлением британо-индийских войск в следующем месяце.

У британского командования не было достоверной информации о численности османских войск, защищавших Багдад. Перед штурмом Салман-Пака она составляла от 11 000 до 13 000 солдат. В начале ноября Никсон и Таунсенд начали получать противоречивые сообщения о переброске османами подкрепления из Сирии и с Кавказа в Ирак, однако они сочли эту информацию ненадежной. Неопределенность усугублялась тем, что 13 ноября, после потери еще одного самолета, сбитого противником, Никсон приказал прекратить разведывательные полеты над линией фронта. Таким образом, Никсон и Таунсенд считали, что силы противника или равны силам британцев, или превосходят их ненамного. Однако, руководствуясь прошлым опытом, когда османская армия легко уступала под напором даже значительно меньших сил, они были уверены, что сумеют одолеть врага и на этот раз[369].

Накануне сражения в ноябре 1915 года Таунсенд приказал двум оставшимся самолетам провести дальнюю разведку позиций противника. Первый летчик благополучно вернулся и сообщил об отсутствии каких-либо изменений на османской стороне. Однако второй пилот, полетевший на восток от Ктесифона, с тревогой обнаружил значительные изменения и свидетельства переброски крупного подкрепления. Когда он опустился ниже, чтобы получше рассмотреть вражеские позиции, османские солдаты выстрелами пробили двигатель самолета, заставив его сесть на своей территории. Летчика взяли в плен. Хотя он отказался отвечать на вопросы, турки нашли у него карту с отмеченным на ней месторасположением 51-й дивизии — секретного подкрепления, о котором не подозревали британцы. Один турецкий офицер заметил: «Как хорошо, что карта, содержащая эту бесценную информацию, попала в руки к нам, а не к нашим врагам»[370].

Пленение сбитого британского летчика не позволило Таунсенду узнать, что его войска значительно уступают в численности силам противника, которые на тот момент насчитывали более 20 000 человек. Кроме того, оно подняло боевой дух османских солдат. «Это небольшое событие было воспринято как счастливое предзнаменование, означавшее, что отныне удача оставила противника и будет на нашей стороне», — написал один турецкий офицер. Так и случилось.

Ранним утром 22 ноября британцы начали наступление на османские позиции. Четыре колонны войск уверенно продвигались вперед, рассчитывая на элемент внезапности. Однако внезапно защитники открыли по ним шквальный огонь из пулеметов и артиллерии. «Мы попали почти под прямой артиллерийский обстрел, — записал капитан Лики в своем дневнике и перечислил имена своих товарищей, убитых в ходе первой атаки. — Огонь не прекращался до четырех часов пополудни. Бой был ожесточенным».

После нескольких штыковых и рукопашных атак британцам удалось вытеснить османов из передовых траншей. Однако не успели они закрепиться на новых позициях, как османы начали мощную контратаку, задействовав несколько подразделений из закаленной в боях 51-й дивизии. Бой продолжался до глубокой ночи; потери с обеих сторон стремительно росли. «Это был страшный день, — написал Лики. — Мертвые и раненые лежали повсюду, и у нас не было возможности вынести их с поля боя». К концу первого дня сражения британцы потеряли 40 процентов личного состава, османы — почти 50 процентов, что повергло командиров по обе стороны линии фронта в состояние глубокой подавленности[371].

Боевые действия продолжились уже на следующий день 23 ноября; раненых с обеих сторон становилось все больше. «Весь день не прекращался поток раненых, — записал капитан Лики, — сотни из них не получали никакой помощи. Не хватало ни носилок, ни морфия, ни опиума, ни других средств». Однако рукопашные схватки продолжались до глубокой ночи. «Около 10 часов вечера, — написал Лики, — они вновь атаковали позиции Дорсетского полка. Раненым пришлось особенно туго, поскольку они по-прежнему лежали на открытой местности за пределами траншей. Наши пушки находились очень близко и стреляли почти в упор. Мы слышали, как турецкие офицеры гонят своих солдат в атаку. Это была дьявольская ночь».

В течение трех дней османская армия сдерживала напор британо-индийских сил. Тем удалось взять первую линию обороны, но не хватало солдат, чтобы сокрушить защитников на второй линии. В отличие от османов, которые могли эвакуировать своих раненых в близлежащий Багдад, для британцев огромное количество раненых становилось все более серьезной проблемой. Британское командование не ожидало таких тяжелых потерь и не предприняло необходимых мер для оказания помощи тысячам пострадавших солдат. По свидетельству капитана Лики, «людей с раздробленными ногами и вообще без ног переносили на шинелях. Поскольку не было никаких лекарств, они испытывали неописуемые страдания». Непрерывные бои, доносившиеся со всех сторон стоны раненых и слухи о турецком подкреплении лишали армию Таунсенда остатков боевого духа.

Турецкая пехота в Месопотамии начинает контратаку

Османы задействовали для обороны Багдада опытные подразделения, и мощь их контратак стала неожиданностью для британцев. В решающей битве за Салман-Пак в ноябре 1915 года обе стороны потеряли от 40 до 50 процентов личного состава.

К 25 ноября Таунсенд и его командиры были вынуждены признать, что их войска не в состоянии продолжать наступление. Индийская армия была в численном меньшинстве и предельно изнурена боями. Поскольку в наступлении были задействованы все войска, у британцев не оставалось свежих резервов. Первое подкрепление должно было прибыть в Месопотамию не раньше января. Британцам нужно было срочно эвакуировать раненых, а также сохранить как можно больше боеспособных солдат, чтобы защитить ранее оккупированную территорию от Басры до Эль-Кута. Таунсенд распорядился погрузить тысячи раненых на все имевшиеся в его распоряжении пароходы и лодки и отправить их вниз по реке, и отдал приказ об отступлении. Для бойцов, обессиленных после трех дней напряженных боев, это отступление под интенсивным огнем противника превратилось в настоящий кошмар.

Отход британцев от Салман-Пака ознаменовал собой поворотный момент в Месопотамской кампании. Османы спешно перешли в наступление — как на поле боя, так и в пропагандистской войне.

Отношения между турками и иракцами достигли низшей точки в сентябре — октябре 1915 года, во время победоносного продвижения британцев вверх по Тигру. Жители Багдада открыто смеялись над султаном Мехмедом Решадом и его вооруженными силами, повторяя шутливый стишок:

Сын совы Решад{3}, твоя армия разбита!

Непутевый Решад, твоя армия бежит![372]

Поскольку в городах на среднем Евфрате вспыхивали все новые мятежи против османской власти, а жители Багдада становились все более дерзкими в своем неповиновении, османы решили активизировать джихадистскую пропаганду, на этот раз нацелив ее на недовольное шиитское население Ирака. Младотурецкое правительство решило сыграть на религиозном энтузиазме, используя «священное знамя имама Али», чтобы обеспечить себе поддержку среди шиитов Ирака[373].

Али ибн Абу Талиб, двоюродный брат и зять пророка Мухаммеда, был ближайшим его сподвижником и четвертым «праведным» халифом. С первого века существования ислама мусульмане-шииты почитали халифа Али и его потомков как единственных законных наследников Пророка и руководителей мусульманской общины (само название «шииты» происходит от арабского названия последователей Али — «Шиат Али» или «партия Али»). Из-за этих религиозных разногласий шииты не рассматривали османского султана-суннита как своего халифа, то есть духовного лидера мирового мусульманского сообщества.

Турки надеялись мобилизовать иракскую шиитскую общину на борьбу с «неверными» британскими захватчиками, апеллируя к их почитанию халифа Али. С этой целью они занялись откровенным надувательством, представляя «знамя халифа [или, в шиитской терминологии, имама] Али» как святыню, наделенную особой силой. Правительственные агенты в шиитских городах Ирака описывали знамя как своего рода секретное оружие, приносившие мусульманским полководцам победу над неверными во всех сражениях, которые велись под этим знаменем.

Осенью 1915 года делегация со «священным знаменем имама Али» под охраной кавалерийского полка выдвинулась из Стамбула в Ирак. Ходили слухи, что по пути она подкупала золотом бедуинских вождей, предпочитавших материальные стимулы духовным. Для начала делегация направилась в город Эн-Наджаф — место захоронения имама Али и политический центр шиитского Ирака. Жители этого города первыми подняли восстание против османского правления в мае 1915 года. Чтобы произвести наибольший эффект, османы решили поднять знамя над мечетью, в которой был похоронен имам Али, в самый священный для шиитов месяц исламского календаря Мухаррам.

В 11-й день Мухаррама (19 ноября по западному календарю) знамя было развернуто перед восторженными толпами шиитов, собравшихся в Эн-Наджафе поглядеть на святыню. Шиитские лидеры красноречиво призывали к джихаду против неверных британцев, «поклоняющихся кресту» — тем самым напоминая не только о христианской вере британских солдат, но и о средневековых крестовых походах, превративших христиан в злейших врагов мусульман в восточном Средиземноморье.

Военная фортуна благоприятствовала мифу о «священном знамени». За те десять дней, пока знамя путешествовало из Эн-Наджафа в Багдад, османская армия сумела одержать свою первую победу над британцами. Заместитель губернатора Багдада не преминул отметить связь между этими двумя событиями в своей речи перед горожанами, собравшимися поприветствовать прибытие мистического знамени. «Не успело это священное знамя покинуть Эн-Наджаф, как враг был остановлен на подступах к Багдаду и разгромлен в грандиозной атаке на Салман-Пак», — торжественно заявил Шафик-бей, и толпа одобрительно зашумела в ответ. Встревоженные жители Багдада были ободрены победой османской армии, сумевшей отогнать врага от стен города, — пусть даже для этого потребовалось божественное вмешательство.

В то время как османские власти размахивали «священным знаменем Али» в Ираке, группа османских офицеров пыталась возобновить джихад в ливийской пустыне. В мае 1915 года Италия вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты. Младотурки воспользовались случаем, чтобы подорвать шаткое положение Италии в ливийских землях, которые они были вынуждены уступить ей в 1912 году. Всячески содействуя религиозному экстремизму в пограничной зоне между Ливией и Египтом, турки и их немецкие союзники надеялись ослабить позиции не только Италии, но и Великобритании в ее североафриканской колонии. При этом они опирались на поддержку лидера религиозного ордена Санусия Сайид Ахмада аш-Шарифа ас-Санусси[374].

Сайид Ахмад руководил нерегулярными формированиями сануситов еще в ходе итало-турецкой войны 1911 года. Братство Санусия было могущественным суфийским орденом, имевшим разветвленную сеть лож по всей Северной Африке и охватывавшим своим членством весь мусульманский мир. Лидер ордена с 1902 года, Сайид Ахмад продолжал борьбу против итальянцев даже после того, как в 1912 году османы окончательно уступили Ливию Риму. Положение главы транснационального суфийского ордена и репутация непримиримого борца с иностранными захватчиками делали Сайид Ахмада ценнейшим союзником османов в деле разжигания пламени джихада.

В январе 1915 года два влиятельных османских офицера отправились в рискованное путешествие из Стамбула в Ливию. Главой миссии был Нури-бей, брат военного министра Энвер-паши. Его сопровождал Джафар аль-Аскари, уроженец северного иракского города Мосул. Выпускник османской военной академии, завершивший свое обучение в Берлине, Аскари был одним из основателей мосульского отделения тайного проарабского общества «Аль-Ахд». Как и многие его проарабски настроенные сослуживцы, он был заклятым врагом британцев и французов, которые хотели завоевать и расчленить османские и арабские земли. Защитить Османскую империю от посягательств европейцев было для него ничуть не менее важно, чем защитить права арабов от посягательства турок. Джафар аль-Аскари с радостью принял поручение отправиться на помощь братству Санусия.

Первым целью путешествия Нури и Джафара стали Афины, где они приобрели небольшой пароход и оружие для своих ливийских братьев. Чтобы проскользнуть мимо британских и французских военных кораблей, курсировавших по восточному Средиземноморью, они добрались до Крита, откуда, дождавшись хорошей погоды, на полной скорости двинулись к ливийскому побережью, велев капитану доставить их к безлюдному участку побережья между ливийским городом Тобрук и египетским приграничным городом Саллум. Они высадились на берег в феврале 1915 года в 30 км от египетской границы и немедленно вступили в контакт с Сайид Ахмадом[375].

По прибытии османские офицеры обнаружили, что лидер Санусии озабочен сохранением политического равновесия. С одной стороны, ему требовалось поддерживать хорошие отношения с британцами в Египте, чтобы оставить открытым единственный путь снабжения своих военных формирований, ведь на западе от них находились итальянцы, а на юге — французский Чад. Британцы открыто обхаживали Сайид Ахмада, чтобы сохранить мир на западной границе Египта. С другой стороны, прибывшие османские офицеры напомнили Сайид Ахмаду о его религиозном долге влиятельного мусульманского лидера вести джихад против всех неверных. «Без сомнения, сердцем он склонялся к османам, — писал впоследствии Джафар аль-Аскари, — однако нам никак не удавалось рассеять пессимистичные настроения, подозрительность и опасения, владевшие умом этого предводителя арабов».

Военные формирования Санусии представляли собой крайне «нерегулярную» армию. Одни состояли из племенных ополченцев и были организованы в соответствии с племенной иерархией. Другие были сформированы из учащихся медресе, такие как элитный корпус Мухафизия, состоявший из 400 богословов и отвечавший за охрану Сайид Ахмада. «Находясь в карауле, они не прекращали читать Коран, и низкий гортанный гул, непрерывно стоящий вокруг, был потрясающим свидетельством набожности, которая глубоко поражала всех очевидцев», — вспоминал Джафар аль-Аскари. Перед ним и еще примерно 20 арабскими и турецкими офицерами стояла задача преобразовать эти нерегулярные формирования в регулярную военную силу и заставить ее сражаться с британцами в западном Египте. Впоследствии эти отряды добились на поле боя таких успехов, что даже британцы были вынуждены признать: Аскари оказался «отличным учителем»[376].

Проведя несколько месяцев в восточной Ливии, османские офицеры уже с нетерпением ожидали от Санусии активных действий. Раздосадованный нерешительностью Сайид Ахмада, Нури-бей подговорил нескольких нижестоящих руководителей ордена в конце ноября 1915 года совершить атаку на британские позиции. Двадцать второго ноября сануситским отрядам удалось вытеснить британцев с пограничных постов в Саллуме и заставить их отступить на 200 км на восток, в прибрежный город Мерса-Матрух. Сайид Ахмад был взбешен тем, что его подчиненные действовали без его разрешения, однако османские офицеры остались довольны.

Сануситское движение набирало обороты. К наступлению на британцев присоединилось крупное бедуинское племя под предводительством Авлада Али. Вскоре на сторону сануситов перешел отряд египетского Верблюжьего корпуса. Четырнадцать офицеров и 120 солдат из египетской береговой охраны (все местные уроженцы) дезертировали вместе с оружием, снаряжением и верблюдами. После этих случаев британцы приняли меры предосторожности, передислоцировав египетские артиллерийские подразделения с «сомнительной» лояльностью подальше от Мерса-Матруха. Эти события укрепили османов в их стремлении спровоцировать более широкое восстание против британцев в Египте и подняли боевой дух среди бойцов Санусии.

Британцы действовали быстро, чтобы сдержать исходившую от сануситского движения угрозу джихада. В Мерса-Матрух для защиты новой западной границы было направлено 1400 британских, австралийских, новозеландских и индийских солдат, усиленных артиллерией, броневиками и авиацией. Они должны были восстановить британский контроль над ливийской границей и помешать Сайид Ахмаду поднять народные массы на восстание в Египте и во всем арабском мире. События развивались в декабре 1915 года, когда британцы находились в особо уязвимом положении из-за поражений на Галлиполи и в Месопотамии.

Одиннадцатого декабря несколько отрядов Западного пограничного корпуса выдвинулись из Мерса-Матруха, чтобы атаковать арабские формирования, вставшие лагерем в 26 км к западу от города. Дождавшись, когда британская пехота войдет в зону досягаемости их пушек, сануситы открыли огонь, и солдатам пришлось дожидаться, пока им на помощь не придет артиллерия и конница. Бои продолжались два дня; арабское ополчение действовало поразительно дисциплинированно. В конце концов, 13 декабря британцы точным артиллерийским огнем рассеяли ополченцев, а австралийская легкая кавалерия заставила их отступить. В этой первой стычке обе стороны понесли относительно небольшие потери, хотя с британской стороны был убит командир подразделения разведки Западного пограничного корпуса[377].

Второе внезапное нападение на позиции сануситов британцы совершили на рассвете в день Рождества 1915 года. Внезапное появление противника вызвало среди арабских ополченцев настоящую панику. Когда Джафар аль-Аскари прибыл на место сражения, он обнаружил свои войска в состоянии, которое, по его словам, «больше напоминало беспорядочное бегство, нежели организованный отход». Аскари попытался восстановить дисциплину, но только с восходом солнца он смог оценить всю тяжесть положения: «Я увидел, что наши позиции со всех сторон окружены противником». Два пехотных батальона приближались с запада, большой отряд легкой кавалерии ожидал на правом фланге, большая походная колонна маршировала с востока из Мерса-Матруха, а слева в бухте на рейде стоял британский военный корабль, который все более точно обстреливал арабские позиции. «Это было устрашающее зрелище, — впоследствии признался Аскари, — и я с трудом удерживал людей от бегства».

Ожесточенное сражение шло весь день, и британцы заставили арабские отряды отступить с занимаемой ими возвышенности. Джафару аль-Аскари едва удалось избежать пленения, но новозеландцы захватили его палатку со всеми документами. «На закате мы дали сигнал к отступлению, — записал Аскари. — Нам пришлось бросить наших убитых и раненых на милость врага. Все запасы боеприпасов и продовольствия у нас иссякли». Это поражение не могло не повлиять на боевой дух арабских ополченцев, и османские офицеры отметили «небольшой, но непрекращающийся поток дезертиров».

Хотя британцы одержали победу, им еще предстояло уничтожить собравшуюся под знаменами ордена Санусия армию, которая к тому времени выросла до 5000 человек. Захватив отрезок береговой линии от Саллума до британского гарнизонного городка Мерса-Матруха, Сайид Ахмад получил ряд важных преимуществ. Благодаря тому, что отныне ливийской кампанией фактически руководили османские офицеры, немецкие подводные лодки, курсировавшие вдоль ливийского и египетского побережья, снабжали войска Ахмада оружием, боеприпасами и деньгами. Кроме того, новости об уходе британцев с Галлиполи и о поражении в Месопотамии заставили многих в Египте с надеждой смотреть на братство Санусия как на силу, способную избавить их от ненавистного британского господства.

Между тем британское правительство было гораздо больше озабочено поражением в Месопотамии, чем проблемами, которые могла создать горстка ополченцев в пустыне Египта. Непобедимая 6-я дивизия столкнулась в Салман-Паке с ожесточенным сопротивлением и была вынуждена отступить под интенсивным огнем. При этом у британского командования в Месопотамии не было никаких резервов, чтобы помочь разгромленной армии Таунсенда. В ожидании обещанного подкрепления британцы из последних сил удерживали города, захваченные ими в первый год Месопотамской кампании.

После недели отступления под непрерывным огнем 2 декабря измученные британские и индийские солдаты вошли на знакомые улицы Эль-Кута. Расположенный в подковообразной излучине Тигра, Эль-Кут был процветающим городом, центром местной торговли зерном и международной торговли лакричным корнем. Он был застроен глинобитными домами в несколько этажей с деревянными резными украшениями. Самыми большими общественными зданиями были правительственные учреждения, две мечети (одна с высоким минаретом) и большой крытый рынок, который британцы реквизировали под военный госпиталь. Глинобитные стены у реки в северо-восточной части города стали основой британской линии обороны, протянувшейся через перешеек полуострова на левом берегу Тигра.

Некоторые офицеры Таунсенда ставили под сомнение обоснованность отступления в Эль-Кут. Учитывая расположение города, османская армия могла легко окружить его и взять в осаду, что подвергло бы смертельной опасности не только находившиеся там войска, но и гражданское население. Несмотря на то, что жители сдали город британцам без боя, в случае длительной осады едва ли можно было бы рассчитывать на их сотрудничество. Сравнив два варианта — изгнать мирных жителей из города, оставив 7000 человек без крова, и тем самым спровоцировать гуманитарный кризис, или же вынудить их разделить с солдатами все тяготы осады, — Таунсенд и его командиры решили, что оставить жителей Эль-Кута в их домах будет меньшим из зол. Однако последующие события показали, что они ошиблись.

Таунсенд смирился с неизбежностью осады, полагая, что она будет краткосрочной. Остатки Индийской армии, выжившей в Салман-Паке, вместе с гарнизоном Эль-Кута насчитывали 11 600 строевых и 3350 нестроевых солдат, а имевшихся запасов продовольствия должно было хватить на 60 дней. Таунсенд был уверен, что его войска смогут выдержать несколько недель осады до прибытия в январе обещанного подкрепления, которое позволит им прорвать осаду и продолжить завоевание Ирака.

Авангард османской армии Нуреттин-бея подошел к Эль-Куту 5 декабря. Войска начали занимать позиции вокруг города, и к 8 декабря он был полностью окружен. После года непрерывных отступлений под натиском британо-индийских сил османам удалось переломить ход военной кампании в Месопотамии. Под священным знаменем Али, развевавшимся над Тигром, османская армия предвкушала близкую победу над захватчиками.

10. Осада Эль-Кута

С момента вступления Османской империи в мировую войну Британия и Франция рассматривали ее как самое слабое звено в альянсе Центральных держав. Военные стратеги в Уайтхолле рассчитывали на то, что быстрый разгром Османской империи даст толчок решительному прорыву, который силам Антанты никак не удавалось совершить на Западном фронте. Череда поражений османской армии в первые шесть месяцев войны укрепила это мнение. Корабли союзников безнаказанно атаковали османское побережье, британцы с относительной легкостью захватили провинцию Басра, а кампании, предпринятые османской армией на Кавказе и Синайском полуострове, завершились полным провалом.

Поворотным пунктом стала Дарданелльская кампания. Османы сумели удержать свои позиции под мощным напором союзнических сил и, более того, принудили их к унизительной эвакуации. Внезапно британцы были вынуждены перейти к обороне, уступая свои территории под натиском османской армии. Турецкие войска вторглись в британский протекторат в южном Йемене и создали угрозу для важнейшего стратегического порта Аден. Ливийские племена под командованием османских офицеров потеснили британцев на западной границе Египта, взяв под контроль 200 км береговой линии. А в Месопотамии Нуреттин-бей со своей армией осадил целую британскую дивизию в городе Эль-Кут.

Ни один из этих успехов османской армии сам по себе не представлял серьезной угрозы для держав Антанты. Британцы были уверены, что, в конечном итоге, разгромят арабские племена в Йемене и на западе Египта. Осаду Эль-Кута они рассматривали как досадную задержку перед неизбежным завоеванием Багдада. Гораздо больше их заботило то, как поражение на Галлиполийском полуострове и неудачи в Йемене, Ливии и Месопотамии повлияют на их репутацию в мусульманском мире в целом. Они не сомневались, что немецкие пропагандисты, работающие на Ближнем Востоке и в Южной Азии, не преминут сыграть на этих османских победах, и отчаянно боялись столкнуться с религиозным фанатизмом на фронтах и мусульманскими восстаниями в колониях. В некотором смысле британцы и немцы придавали призыву османского султана к джихаду куда больше значения, чем сами мусульмане по всему Ближнему Востоку, в Северной Африке и Южной Азии[378].

Чтобы устранить угрозу джихада, которая, как им казалось, нависала над ними дамокловым мечом, британцы считали необходимым подтвердить свое превосходство над османами — вернув утраченные территории, прорвав осаду Эль-Кута и продолжив завоевания в османских землях. Им нужно было любой ценой больше не дать османам победить.

Между тем на фоне упорного противостояния на Западном фронте у британцев было не так много ресурсов, чтобы переломить ситуацию на Ближнем Востоке. В феврале 1916 года Германия начала новую крупную наступательную операцию против французских сил под Верденом. По словам начальника немецкого генерального штаба генерала Эриха фон Фалькенхайна, это была «война на истощение». Ее задачей было не столько взять Верден, сколько максимально обескровить французскую армию в ходе обороны города. Подвергаясь мощнейшему артиллерийскому обстрелу, интенсивность которого на некоторых участках фронта достигала 40 снарядов в минуту, французы десять месяцев сдерживали немецкие войска. К тому моменту, когда в декабре 1916 года немцы отказались от планов дальнейшего наступления, они понесли почти такие же тяжелые потери, как и французы, — 337 000 против 377 000 убитыми и ранеными соответственно. Чтобы не дать немцам возможность совершить решающий прорыв, который обеспечил бы им победу на Западном фронте, британцы вынуждены были сосредоточить свои основные силы во Франции для помощи союзнику.

Таким образом, Париж и Лондон стояли перед дилеммой: с одной стороны, им нельзя было позволить османам одержать очередную крупную победу, способную разжечь пламя джихада в войсках и колониях союзников по Антанте; с другой — им нужно было решить эту задачу, не перебрасывая войска с Западного фронта, где фактически решался исход войны. Эта дилемма обрекла их в Эль-Куте на очередной провал.

С первых же дней защитники Эль-Кута ощутили на себе все опасности и тяготы осады. Они чувствовали себя как пресловутая рыба в бочке. «Турки поливали нас градом снарядов, — вспоминал младший офицер Дж. Хивуд из Оксфордширского и Бакингемширского легкого пехотного полка. — На более близком расстоянии они сметали все живое сплошным пулеметным огнем. А со стороны реки нас держали под постоянным прицелом снайперы». Пока британцы под непрекращающимся огнем пытались углубить свои траншеи, турки приблизили свои окопы к британским позициям на расстояние всего в сотню метров. «В первые недели турки не предпринимали массированных атак, но они подошли очень близко к нашим позициям и иногда устраивали нам кошмарные ночи, совершая вылазки к нашим траншеям», — признавался Хивуд[379].

Командующий 6-й турецкой армией фельдмаршал барон Кольмар фон дер Гольц лично прибыл на фронт под Эль-Кутом, чтобы встретиться с Нуреттин-беем и обсудить с ним дальнейшую стратегию. Двое командиров кардинально разошлись во мнениях. Нуреттин, воинственный боевой генерал, хотел взять Эль-Кут штурмом и разгромить британцев в открытом бою. Гольц же желал уберечь войска от лишних потерь и выступал за продолжение блокады до тех пор, пока у британцев не кончатся запасы боеприпасов и еды и они не сдадутся по собственной воле. Поскольку они так и не смогли прийти к соглашению, Нуреттин просто дождался, когда Гольц уедет инспектировать другие участки персидского фронта, и бросил свои войска в бой[380].

Османский командующий решил начать штурм Эль-Кута накануне Рождества. Артиллерия пробила большие бреши в глинобитных стенах крепости, а османские пехотинцы волна за волной шли в атаку на траншеи противника. Подразделение Хивуда приняло на себя основной удар: «Они продолжали атаковать нас даже после захода солнца и обстреливали всю ночь… Им удалось захватить один из бастионов форта и построить там временную баррикаду из тюков сена, бочек, мешков с мукой и прочего, что нашлось под рукой. Враги были с одной стороны баррикады, наши солдаты с другой. Обстрел и сражение продолжались почти всю ночь, и наши потери росли». Убитых и раненых было много с обеих сторон, но, что характерно для Первой мировой войны, нападавшие пострадали гораздо больше оборонявшихся. Когда над Эль-Кутом забрезжил рассвет и наступило рождественское утро, британцы увидели сотни убитых и раненых османских солдат: их тела покрывали всю территорию между траншеями противников. Многие британские солдаты пытались помочь раненым туркам, однако были вынуждены отказаться от этого из-за непрекращающегося пулеметного огня с османской стороны. В конце концов они ограничились тем, что бросали раненым хлеб и бутылки с водой, и были вынуждены слушать их стоны, пока неумолимая смерть не установила тишину на поле кровавой битвы. Несколько недель спустя тела османских солдат все еще продолжали лежать там, где они нашли свою смерть в канун Рождества.

После неудачной атаки 24 декабря Нуреттин-бей больше не предпринимал попыток штурмовать британские позиции. Признав правоту Гольца, он приказал ужесточить блокаду Эль-Кута, перерезав все пути снабжения и подвергая укрепленные районы интенсивному артиллерийскому, пулеметному и снайперскому обстрелу. Когда Гольц вернулся из поездки по персидскому фронту, он был потрясен масштабами потерь, понесенных османскими войсками в ходе рождественского штурма, и стал ходатайствовать о переводе Нуреттина на Кавказский фронт. В начале января его ходатайство было удовлетворено, и в Месопотамию на смену своенравному генералу прибыл Халиль-бей, двоюродный брат военного министра Энвер-паши.

Британцы также понесли потери в ходе предрождественской атаки, и Чарльз Таунсенд начал задаваться вопросом, как долго они смогут выдержать осаду. На протяжении первой ее недели ежедневные потери британо-индийских сил превышали 75 человек убитыми, ранеными и больными. При таких темпах армия Таунсенда численностью 7800 человек сократилась бы до 6600 к 1 января и всего до 5400 человек к 15 января. Поддерживая связь со штабом Экспедиционных сил по беспроволочному телеграфу, Таунсенд пытался убедить командование в необходимости как можно быстрее начать операцию по снятию осады Эль-Кута, пока его армия была еще достаточно сильна для того, чтобы помочь собственному освобождению[381].

Между тем британское подкрепление уже начало собираться в Месопотамии. Первой прибыла 28-я бригада генерала Джорджа Янгхазбенда. Обеспечив защиту Адена от дальнейших атак турецкой армии, она была переброшена в Месопотамию. В Басре бригада оказалась 2 декабря. Новый командующий силами спасения генерал-лейтенант сэр Фентон Эйлмер прибыл на той же неделе. Восьмого декабря командующий Месопотамскими экспедиционными силами генерал Джон Никсон поставил перед Эйлмером задачу разгромить османскую армию на Тигре и снять осаду Эль-Кута. О завоевании Багдада уже не было и речи.

Поскольку две дивизии Индийской армии находились на пути из Франции в Месопотамию, Эйлмер был уверен, что к февралю 1916 года у него будет достаточно сил для выполнения поставленных задач. Однако находившийся в осаде Таунсенд считал, что медлить до февраля нельзя. Он видел, как с каждой неделей тают его войска, в то время как османы постоянно получают подкрепление. Времени оставалось мало; нужно было нанести удар до того, как осажденная в Эль-Куте армия окончательно лишится сил или будет сокрушена османами в ходе очередного штурма.

Осознавая политические последствия поражения в Месопотамии вскоре после неудачи на Галлиполийском полуострове, британское командование разделяло опасения Таунсенда. Имея в своем распоряжении всего три бригады — в общей сложности около 12 000 человек, Эйлмер приказал генералу Янгхазбенду 3 января 1916 года выдвинуться в сторону Эль-Кута. Янгхазбенд был серьезно обеспокоен решением начать наступление на превосходящие османские силы до прибытия всего подкрепления. Впоследствии в своих мемуарах он назвал приказ Эйлмера «очень серьезной ошибкой. Преждевременное наступление привело к череде всех тех трагедий, которые последовали друг за другом в течение следующих четырех месяцев»[382].

Османы создали несколько линий обороны на участке, отделявшем шедшие на помощь войска Эйлмера от армии Таунсенда в Эль-Куте. Османский гарнизон в Месопотамии был усилен двумя свежими дивизиями. К январю 1916 года 6-я Турецкая армия имела численное превосходство над британскими войсками на Тигре — по оценкам англичан, османские силы составляли около 27 000 человек, в то время как войска Эйлмера и осажденная армия Таунсенда вместе насчитывали не более 23 000. Однако британцы были уверены в своей победе, по-прежнему недооценивая своего врага.

Первое столкновение армии Эйлмера с османами произошло 7 января рядом с поселением Шейх-Саад, примерно в 40 км вниз по течению от Эль-Кута. Османские окопы протянулись на несколько километров по обе стороны реки, из-за чего британцы были вынуждены идти в лобовую атаку на открытой местности под шквальным ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем. За четыре дня кровопролитных боев британцы потеряли около 4000 человек, прежде чем смогли взять позиции противника. Несмотря на большие потери, они заявили о своей победе и расположили в Шейх-Сааде базовый лагерь. Эйлмер телеграфировал генералу Таунсенду, которому удавалось поддерживать телеграфную связь с внешним миром на протяжении всей осады, и сообщил, что идущая им на помощь колонна продвигается по обоим берегам Тигра. После 35 дней осады эта новость вызвала «великое ликование» среди солдат, как отметил в своем дневнике военный капеллан Гарольд Спунер[383].

Четыре дня спустя войска Эйлмера вступили в бой с османами у притока Тигра Эль-Вади. Сражаясь под проливным дождем и при сильнейшем ветре, британцам удалось вытеснить османов с их позиций во второй раз, но они потеряли более 1600 человек убитыми и ранеными, что сократило войска Эйлмера всего до 9000 солдат. Однако тот продолжал гнать их вперед и вперед — а дальше на их пути находилась самая неприступная османская позиция на перешейке Ханна (узком участке земли между рекой Тигр и непроходимыми болотами).

Двадцать первого января Эйлмер приказал своим войскам идти в прямое наступление на хорошо окопавшихся на перешейке османов. Солдаты скользили и увязали в грязи, в которую превратилась земля после обильных зимних ливней, и были вынуждены идти в атаку по открытой местности, где не было даже кустарника, чтобы укрыться от шквального огня. Впервые за всю Месопотамскую кампанию британцы понесли больше потерь, чем их противник. После двух дней боев им не оставалось ничего иного, кроме как отойти от Ханны, по словам генерала Янгхазбенда, с «самыми жуткими воспоминаниями». Потерпев неудачу в первой попытке снять осаду Эль-Кута, Эйлмер был вынужден отступить и ждать прибытия остального подкрепления, чтобы пополнить свои истощенные войска и продолжить операцию[384].

«Боюсь, ситуация такова, что идущие нам на выручку войска оказались недостаточно сильны для того, чтобы прорвать турецкую оборону, и были вынуждены сами окопаться… в ожидании подкрепления», — записал 23 января в своем дневнике преподобный Спунер. После надежд на скорое освобождение солдатам пришлось смириться с тем, что им предстоит выдержать еще несколько недель осады. «Это не очень-то хорошо, поскольку турки, без сомнения, к тому времени перебросят еще больше подкрепления… Но разве мы пали духом? Не-е-ет!» — закончил он популярным в те времена лозунгом.

Однако зимние ливни, затруднившие продвижение войск Эйлмера к Эль-Куту, в какой-то мере помогли британцам. Разлившийся Тигр затопил османские и британские передовые траншеи у Эль-Кута, заставив обе стороны отступить на позиции, разделенные теперь полосой воды почти 2 км шириной. Хотя от наводнения пострадали все, оно исключило возможность любых неожиданных атак или массированных штурмов со стороны османов. Таким образом, отныне задачей Таунсенда было сохранить свою армию в боеспособном состоянии к тому моменту, когда уровень воды спадет и идущая ему на выручку колонна приблизится к Эль-Куту.

Главным для Таунсенда была экономия продовольствия, и 22 января он приказал вдвое сократить дневной рацион. Эти ограничения касались не только солдат, но и 6000 жителей Эль-Кута, поскольку все они питались из общих ограниченных запасов провизии. Кроме того, он приказал своим солдатам провести рейд по домам и реквизировать все оставшиеся запасы продовольствия. Было найдено 900 тонн ячменя, 100 тонн пшеницы и 19 тонн топленого масла. И хотя жители были крайне возмущены этими мерами, реквизированные продукты вместе с тем, что оставалось у британцев, увеличили запасы продовольствия на столько, что при половинном дневном рационе можно было продержаться уже не 22 дня, а 84[385].

Сокращение продовольственных пайков было далеко не единственной трудностью, с которой столкнулось население Эль-Кута. Крытый рынок, где находились их лавки, был реквизирован под военный госпиталь. Британские солдаты пробивали в стенах их жилищ дыры, чтобы обеспечить защищенные от вражеского огня проходы с одного конца города в другой, и срывали с домов резные деревянные украшения, чтобы использовать их на дрова. Мирное население подвергалось такой же смертельной опасности, как и военные. Преподобный Спунер описывал, как глубоко и искренне горожане скорбели по женщине, застреленной на берегу реки, куда она пошла за водой. Эта бедная женщина была одной из почти 900 жителей города, погибших во время блокады.

Жители Эль-Кута оказались меж двух огней: с одной стороны, британцы подозревали их в том, что они помогают туркам и снабжают их секретными сведениями; с другой стороны, турки считали их коллаборационистами, укрывшими врага в своем городе. В результате турки стреляли по всем мирным жителям, пытавшимся покинуть город. Тем самым они в каком-то смысле только помогали осажденным: каждый лишний рот ускорял истощение ограниченных запасов продовольствия.

Нормирование дневного рациона по-разному сказалось на британских и индийских солдатах в Эль-Куте. Солдаты-индуисты были вегетарианцами, в силу религиозных предписаний и вкусовых привычек они не употребляли мясо, однако количество хлеба и овощей в их рационе постоянно сокращалось. Мусульманские солдаты также отказались от мяса, когда британцы исчерпали запасы говядины и баранины и начали забивать рабочих лошадей и мулов, чтобы накормить войска. Поначалу Таунсенд увеличил для индийских солдат пайки, состоявшие только из хлеба и овощей, а также попросил у мусульманских и индуистских религиозных властей в Индии разрешить его солдатам временно употреблять в пищу мясо. Но это не помогло. Получая значительно меньше калорий, индийские солдаты гораздо сильнее страдали от холода и сырости и умирали от болезней в намного большем количестве, чем англичане.

Между тем османы продолжали играть на расовых различиях в армии Таунсенда. Обследуя передовые траншеи, оставленные османскими войсками из-за наводнения, британские солдаты нашли тысячи пропагандистских листовок на хинди и урду, отпечатанных в правительственных типографиях в Багдаде. Эти листовки османы привязывали к камням и перебрасывали на британские позиции. Как писал преподобный отец Спунер, в них «туземных солдат призывали поднимать мятежи, убивать своих командиров и переходить на сторону османской армии, где они будут находиться под защитой Аллаха. Им также обещали гораздо лучшее отношение и более высокую оплату».

Некоторые индийские солдаты откликнулись на призывы турок. Уже в конце декабря генерал Таунсенд сообщил о «ряде неприятных инцидентов» в своих индийских частях. Другие солдаты высказывались более откровенно. «За время осады я слышал о нескольких случаях, когда индийцы (магометане) покидали наши позиции и перебегали к туркам, — вспоминал британский артиллерист У. Ли. — Некоторых ловили при попытке дезертирства и расстреливали». Хотя было очевидно, что не все индийцы горели желанием умирать за британскую корону, имеющиеся сведения говорят о том, что на самом деле таких перебежчиков было очень мало — к моменту окончания осады «пропавшими без вести» числилось не более 72 человек[386].

В то время как британцы пытались спасти осажденные в Эль-Куте войска, в Египте, на границе с Ливией, по-прежнему сохранялась кризисная ситуация. В январе 1916 года сэр Джон Максвелл, командующий британскими силами в Египте, обратился в военное министерство в Лондоне с настоятельной просьбой санкционировать кампанию по возвращению территорий, захваченных сануситским ополчением двумя месяцами ранее. Восстановление британского контроля над Западной пустыней пока еще не было военной необходимостью, однако представлялось целесообразным по политическим мотивам, утверждал Максвелл. Эвакуация имперских войск с Галлиполийского полуострова вкупе с завоеваниями арабских ополченцев под знаменем ордена Санусия в Западной пустыне заставляли недовольные египетские массы сомневаться в военном могуществе Британии и вселяли в них опасную решимость.

С одобрения Лондона Максвелл сформировал новый корпус — Западные пограничные войска, которые должны были вернуть территорию Египта у ливийской границы под британский контроль. Воспользовавшись тем, что после эвакуации с Галлиполи в его распоряжение поступило большое количество имперских войск, Максвелл сосредоточил на западной границе большие силы, в состав которых входили англичане, индийцы, австралийцы, новозеландцы и даже южноафриканцы. Для помощи пехоте он привлек такие современные достижения техники, как самолеты воздушной разведки и броневики, а также конницу и верблюжью кавалерию, которая лучше всего подходила для перемещения по пескам пустыни. Таким образом, Западные пограничные войска в полной мере задействовали как традиционные, так и современные средства ведения войны.

Арабские племена, воевавшие под знаменем суфийского ордена Санусия, находились под командованием двух османских офицеров — Нури-бея, брата военного министра Энвер-паши, и иракца Джафара аль-Аскари. Османское верховное командование направило Нури и Джафара в Ливию с четким приказом «проникнуть на территорию Египта и посеять там тревогу и смятение, тем самым удерживая там как можно больше британских солдат». Османы и их немецкие союзники рассматривали лидера ордена Сайид Ахмада как весьма ценного помощника в деле разжигания джихада — тем более что успехи, одержанные османской армией в конце 1915 года, придали местным египетским националистам смелости и энтузиазма[387].

В январе 1916 года силы Санусии встали лагерем у Бир-Туниса примерно в 30 км к юго-западу от британского гарнизона в Мерса-Матрухе. Увидев летающий над лагерем британский аэроплан, Аскари понял, что противник готовится к наступлению. Он усилил патрули вокруг лагеря и приказал быть особенно бдительными. Всю ночь 22 января шел проливной дождь. На рассвете один из османских офицеров разбудил Аскари и сообщил ему о «приближении длинной колонны противника, состоящей из пехоты, кавалерии, артиллерии и бронированных автомобилей». Проливные дожди, которые так проклинали османские офицеры, обернулись благом: броневики увязли в грязи и дали арабским ополченцам немного времени, чтобы подготовиться к обороне.

Сражение у Бир-Туниса началось 23 января и продолжалось весь день. Нерегулярные арабские формирования, обученные и руководимые османскими офицерами, удивили британцев своей высокой дисциплиной. Нури-бей командовал атакой пулеметчиков, передвигавшихся на верблюдах, на правый фланг британских сил, в то время как Аскари возглавил атаку на кавалерию противника. Сам Сайид Ахмад, лидер ордена, вместе со своей охраной удалился в безопасное место в 30 км на юг. В течение дня сануситам пришлось растянуть свою линию фронта на 8 км, что существенно ослабило их позиции. Это позволило британцам в конце концов прорвать их оборону в центре и захватить брошенный лагерь. Палатки со всем их содержимым были сожжены, однако силам Сайид Ахмада в очередной раз удалось избежать разгрома[388].

Генерал Максвелл имел в своем распоряжении достаточно сил, чтобы легко справиться с сануситской угрозой. При этом арабское ополчение по мере продолжения военной кампании несло все бо́льшие потери. «Наши силы значительно сократились из-за тех тягот, которые нам приходилось выносить, — признавался впоследствии Джафар аль-Аскари. — Численность ополчения увеличивалась или уменьшалась в зависимости от количества имевшихся у нас продовольствия и боеприпасов. У нас не было надежного ядра, на которое можно было положиться, и казалось, ничто не могло удержать этих воинов Аллаха от дезертирства, если они решали уйти». В очередной раз арабские ополченцы показали себя ненадежными солдатами.

После отступления от Бир-Туниса Сайид Ахмад с отрядом верных ему последователей и войско Нури и Джафара разошлись в разные стороны. Бойцы Санусии двинулись на юг, чтобы оккупировать города-оазисы в Западной пустыне, начиная с оазиса Сива недалеко от ливийской границы и заканчивая оазисами Фарафра и Бахария, находившимися в опасной близости к долине Нила, но вне досягаемости британской армии. Джафар и Нури продолжили досаждать британцам на Средиземноморской прибрежной равнине. Однако, насчитывая меньше 1200 человек и имея в своем распоряжении всего одну скорострельную пушку и три пулемета, их маленький партизанский отряд не представлял для британцев большой угрозы.

Они преследовали отступающее войско арабов до Акакира, находящегося в 24 км к юго-востоку от прибрежной деревни Сиди-Баррани. Здесь 26 февраля Джафар аль-Аскари дал британцам свой последний бой. Когда противник начал окружать их позиции, Нури отозвал с линии фронта батальон регулярной армии и спешно бежал, не известив об этом своего ближайшего соратника. Джафар не мог поверить своим глазам, когда посыльный доставил ему от Нури записку с сообщением о поспешном «отходе». Но что-либо предпринимать было уже поздно, и он со своим небольшим отрядом остался в окружении превосходящих сил англичан.

Завязавшийся бой напоминал сцену из Крымской войны: офицеры на лошадях с саблями наголо ринулись в атаку на врага. Джафар получил глубокое сабельное ранение в правую руку, а вскоре под ним застрелили его любимую кобылу, и он продолжал сражаться пешим. Через какое-то время буквально под ноги Джафару рухнул командующий британским отрядом полковник Хью Соутер, у которого также убили лошадь. «Прежде чем я успел сделать хоть одно движение, — вспоминал Джафар, — меня плотным кольцом окружили всадники противника, и я потерял сознание от большой потери крови». Джафар аль-Аскари был взят в плен, и ему были оказаны все почести, полагающиеся высокопоставленному офицеру.

Сражение у Акакира положила конец турецко-сануситской угрозе британскому правлению в Западной пустыне. Западные пограничные войска, не встретив никакого сопротивления, вернули себе контроль над портом Саллум и восстановили прежнюю границу с Ливией. «Эти победы произвели в Египте большое впечатление, — отметили авторы официальной британской истории. — Волнения в Александрийском округе [где наблюдалась повышенная активность сторонников Санусии] заметно поутихли». Восстановив свою репутацию на северном побережье, британцы могли теперь заняться освобождением оазисов от сил Сайид Ахмада. С марта 1916-го до февраля 1917 года эта задача была полностью решена[389].

В Каире Джафар аль-Аскари оправился от полученных ранений в военном госпитале при лагере военнопленных в Маади. С ним встретились сам султан Египта Хусейн Камиль и командующий британскими войсками сэр Джон Максвелл. Джафар с удивлением увидел в лагере многих своих друзей и сослуживцев, арабских офицеров османской армии, взятых в плен в Месопотамской и Синайской кампаниях. Многие из них разделяли его политические проарабские взгляды, например его старый друг Нури аль-Саид, плененный британцами в Басре. Британская разведка не могла не попытаться использовать их националистические устремления для достижения собственных военных целей.

Устранив угрозу подъема джихада под знаменем Санусии в Египте, британское командование могло сосредоточиться на оказании помощи армии генерала Таунсенда в Эль-Куте.

В ходе осады обе воюющие стороны временами снижали накал враждебности, демонстрируя друг другу человеческое отношение. После одного сильного зимнего ливня замерзшие британцы пренебрегли постоянной опасностью, исходящей от османских снайперов, и вылезли из своих затопленных окопов, чтобы согреться игрой в футбол. Как утверждал преподобный Спунер, «турецкие снайперы были так увлечены этим зрелищем, что перестали стрелять и превратились в обычных зрителей». Другая дневниковая запись Спунера рассказывает об обмене своеобразным окопным юмором. Турецкий солдат, занимавшийся рытьем траншей, время от времени поднимал лопату и размахивал ею перед британскими окопами, словно в знак шутливого приветствия. Понаблюдав за несколькими такими «приветствиями», британский солдат взял винтовку и выстрелил по дразнящей лопате. «На какое-то время турок пропал, — вспоминал Спунер, — а потом из окопа медленно высунулась лопата… с забинтованным, как голова, лезвием!»[390]

Но такие случаи были редким исключением на фоне непреклонной решимости османов сжать кольцо осады вокруг Эль-Кута и сломить волю осажденных. Однажды утром в середине февраля 1916 года внимание британских солдат и жителей города привлек низко летящий моноплан «Фоккер». «Все с интересом наблюдали за этой стремительной машиной, — вспоминал майор Алекс Андерсон. — Она облетела город с юга, а потом повернула на северо-запад. На мгновение в слепящих лучах солнца можно было увидеть, как на землю полетели четыре каких-то предмета, отчего интерес только возрос». До того момента самолеты использовались только для воздушной разведки, и осажденные в Эль-Куте стали первыми очевидцами воздушной бомбардировки.

Когда фугасные бомбы упали на землю, солдаты были слишком удивлены, чтобы как-то на это отреагировать. В результате одно артиллерийское орудие разлетелось на куски, а находившиеся в окопах часовые были засыпаны землей. Одна бомба попала в жилой дом, но, к счастью, никто из жителей не погиб. С этого дня монопланы (британцы прозвали их «фрицами», будучи уверены в том, что их пилотировали немецкие летчики) совершали регулярные воздушные налеты на Эль-Кут, сбрасывая фугасные бомбы весом до 50 кг. Одна такая бомба пробила крышу крытого рынка, где располагался военный госпиталь, в результате чего 18 человек погибли и 30 получили ранения. Воздушные бомбардировки серьезно усугубили и без того тяжелое положение осажденных в Эль-Куте[391].

После нескольких недель непрерывного обстрела 18 февраля над Эль-Кутом воцарилась непривычная тишина. Поначалу британцы решили, что прекращение огня предвещает очередной штурм. И лишь на следующий день они узнали, что приостановка боевых действий была следствием глубокого потрясения, которое испытали османы после получения известия о падении Эрзурума.

Главнокомандующий русской армией на Кавказе, генерал Николай Юденич предвидел неизбежную перегруппировку османских войск после вывода союзнических сил с Галлиполийского полуострова. Он понимал, что Энвер воспользуется этой возможностью для усиления Третьей турецкой армии, которая испытывала острую нехватку личного состава и была вынуждена защищать османские рубежи в Восточной Анатолии — сотни километров гористой местности — своими 11 значительно недоукомплектованными дивизиями. Юденич решил нанести удар, пока османы были относительно слабы, и разгромить Третью армию, прежде чем Энвер успеет перебросить подкрепление.

Генерал начал разработку кампании в строжайшем секрете. Офицеры получали минимум сведений, а солдат держали в полном неведении. Чтобы отвлечь внимание своих собственных солдат и турок, Юденич пообещал устроить пышное празднование Рождества и Нового года, которые по православному календарю приходились на 7 и 14 января 1916 года. Он также распространил слухи о планах русских вторгнуться в Персию, что еще больше запутало османскую разведку. Эта дезинформационная кампания сделала свое дело, и турки приготовились к спокойной зимовке, уверенные в том, что русские не пойдут в наступление до весны, а к тому моменту они успеют перебросить на Кавказ освободившиеся дивизии с Галлиполи. Турецкие командиры считали, что после страшного опыта Сарыкамышской кампании в декабре 1914 года русские, как и они, не горят желанием воевать в самый разгар зимы в горах[392].

Русские, безусловно, извлекли уроки из плохо спланированной Сарыкамышской операции Энвера. Юденич приказал снабдить свои пехотные части теплой зимней одеждой. Все солдаты получили полушубки из натурального меха, утепленные штаны, валенки, теплые рубашки, варежки и шапки. Он также приказал заготовить дрова, чтобы каждый солдат на стоянке получал по два коротких толстых полена для растопки костра. Таким образом, Юденич принял все меры, чтобы защитить своих людей от холода, убившего тысячи османских солдат в зимних Понтийских горах. Юденич хорошо помнил о том, как неожиданное нападение Энвера у Сарыкамыша вызвало настоящую панику в рядах русских и едва не вынудило их сдаться, и взял на заметку, как легко застать ничего не подозревающего врага врасплох посреди зимы. Благодаря тщательной подготовке и общей секретности Юденич надеялся преуспеть в том, в чем Энвер потерпел неудачу.

Война пришла в Кёпрюкёй в третий раз 10 января 1916 года, когда русские начали наступление. Царская армия оттеснила османов к этому поселению еще в первые дни войны в ноябре 1914 года, и после отступления от Сарыкамыша в январе 1915 года разгромленная Третья армия закрепилась на этих позициях. Городок Кёпрюкёй занимал стратегически важное положение на реке Аракс, защищая восточные подступы к Эрзуруму, где располагался крупный гарнизон османов. Зная о том, что османские войска сосредоточены вокруг Кёпрюкёй, Юденич начал кампанию 10 января с отвлекающего удара к северу от города, за которым последовала вторая отвлекающая атака вдоль реки Аракс 12 января. Османы дали русским решительный отпор, задействовав пять из девяти сосредоточенных у Кёпрюкёй дивизий. В результате, когда 14 января русские нанесли по поселению свой главный удар, его обороняли всего четыре дивизии. Турки оказали ожесточенное сопротивление, однако, столкнувшись с угрозой окружения, были вынуждены оставить поселение в ночь на 16 января — и уже на следующий день оно было оккупировано русскими войсками.

Сражение за Кёпрюкёй дорого обошлось Третьей турецкой армии. Из 65 000 человек, защищавших кавказскую границу, до Эрзурума дошли всего 40 000. Тем не менее они отступили на позиции, которые сами османы считали неприступными. Два кольца укреплений, включавших 15 современных фортов и артиллерийских батарей, окружали Эрзурум, защищая его прежде всего с востока. Более того, в середине января Энвер отправил на Кавказ семь дивизий с Галлиполийского полуострова. Первое подкрепление должно было прибыть в Эрзурум уже в начале марта. Турки были уверены, что смогут продержаться до весны, а потом, с прибытием свежего подкрепления, отразят вторжение русской армии. Русские же были полны решимости захватить Эрзурум раньше[393].

Вместо того чтобы с ходу обрушиваться на хорошо укрепленные османские позиции, Юденич тщательно подготовился к штурму Эрзурума. Он приказал расширить дорогу от Кёпрюкёй, чтобы дать возможность задействовать автотранспорт для перевозки артиллерийских орудий к линии фронта (русская железнодорожная линия уже была продлена от Сарыкамыша до Караургана, где проходила довоенная граница с Османской империей). На Кавказ был переброшен Пятый Сибирский корпусной авиационный отряд, который впервые на Кавказском фронте обеспечивал воздушную разведку. Пока велись все эти приготовления, Юденич и его офицеры разработали окончательный план взятия Эрзурума.

Османские линии обороны были предназначены защищать Эрзурум в первую очередь от нападения с востока, со стороны Кёпрюкёй. Вместо того чтобы атаковать позиции противника в лоб, что было чревато тяжелыми потерями, Юденич решил нанести основной удар с севера, со стороны гор, где османы, надеясь на сложный горный рельеф, не стали так сильно укреплять свои позиции. Захват четырех фортов на северо-востоке открывал русской армии дорогу на Эрзурум с севера.

Русские начали наступление 11 февраля с интенсивной артподготовки и последующего ночного штурма двух самых северных фортов, защищавших подходы к Эрзуруму. Атакой на форт Далангёз командовал армянский офицер полковник Бек-Пирумян, и после нескольких часов яростной рукопашной схватки его войскам удалось взять крепость. На следующий день русские продолжили наступление, захватывая османские форты один за другим. Защитники начали оставлять свои позиции и отступать в город. Пятнадцатого февраля русская воздушная разведка сообщила о наблюдаемом в Эрзуруме интенсивном движении и отправлении товарных поездов в западном направлении. Было ясно, что после захвата русскими войсками нескольких фортов вся османская система обороны рухнула, и турки в спешке покидали город.

Утром 16 февраля казачий кавалерийский полк галопом ворвался на улицы Эрзурума. После 18 месяцев окопной войны и тяжелых поражений на Западном и Восточном фронтах это стало тем самым моментом славы, которого так долго ждали русские и их союзники по Антанте. Зрелище бесстрашных всадников на конях, обращающих врага в бегство, стало для них символом грядущей победы. Русские войска хлынули в некогда гордившийся своей неприступностью город-крепость и взяли в плен 5000 османских солдат. В течение следующих двух дней русские продолжили преследовать отступающих турок и взяли в плен еще 5000 человек. Вместе с 10 000 убитых и раненых и почти 10 000 дезертиров это сократило численность Третьей турецкой армии всего до 25 000 боеспособных солдат. Юденичу удалось добиться безоговорочной победы. Воспользовавшись слабостью османской армии и действуя внезапно, он разгромил Третью армию, и русские войска продвинулись далеко в глубь османской территории.

Продолжая свое победоносное шествие на фоне замешательства османов, в период с 16 февраля по 3 марта русская Кавказская армия захватила города Муш и Битлис недалеко от озера Ван. Восьмого марта был взят черноморский порт Ризе, а 18 апреля пал Трабзон. Когда долгожданное подкрепление наконец-то достигло Восточной Анатолии, османская армия пребывала в полном смятении.

День тишины, устроенный османскими солдатами после получения известия о падении Эрзурума, стал маленьким подарком осажденным в Эль-Куте. Но уже на следующий день, оправившись от потрясения, османы удвоили свои усилия в надежде добиться победы в Месопотамии и тем самым компенсировать болезненные территориальные потери на востоке страны. Всякий раз, когда туркам удавалось отбить атаку британских войск, шедших на помощь Таунсенду в Эль-Кут, они выставляли огромные щиты с надписью на французском: «Кут побежден. Убирайтесь домой!» Не желая отставать, британцы отвечали им плакатами: «Как насчет Эрзурума? Убирайтесь сами!»[394]

В феврале из Франции в Басру пришло дополнительное подкрепление. Поскольку переброска производилась в спешке, личный состав зачастую транспортировался отдельно от лошадей и артиллерийских орудий. В доках Басры царила полная неразбериха, подразделения были вынуждены неделями ожидать свои орудия и лошадей, прежде чем отправиться на фронт. Нехватка речного транспорта приводила к тому, что большинству формирований приходилось преодолевать расстояние 300 с лишним километров от Басры до линии фронта в районе Эль-Кута маршем. Таким образом, генерал Эйлмер, командующий британскими силами освобождения, получил обещанные ему две дивизии подкрепления — но они прибывали слишком медленно и неравномерно, чтобы достичь весомого численного превосходства над османскими войсками.

Эйлмер стоял перед трудным решением. В идеале ему нужно было дождаться прибытия всего подкрепления, чтобы ударить по османам в полную силу. Однако с каждой неделей Шестая турецкая армия также получала все новые резервы, в то время как армия Таунсенда в Эль-Куте слабела из-за нехватки продовольствия и медикаментов. Эйлмеру нужно было выбрать оптимальный момент для удара — в отсутствие сколь-нибудь точной информации о реальном соотношении сил. Он решил возобновить наступление в начале марта 1916 года, когда пошел третий месяц осады. Но вместо того, чтобы продолжать продвигаться дальше вдоль реки Тигр, Эйлмер предложил нанести неожиданный смелый удар со стороны канала Шатт-аль-Хай к югу от Эль-Кута. Его целью было укрепление на возвышенности Эд-Дуджайла — последний крупный бастион османов на подступах к Эль-Куту.

Чтобы сохранить элемент внезапности, Эйлмер приказал войскам выдвинуться в ночь, чтобы атаковать Эд-Дуджайлу на рассвете. Захват этого укрепления позволил бы открыть безопасный коридор, через который армия Таунсенда могла бы покинуть Эль-Кут с южной стороны, пересечь Тигр и соединиться с силами Эйлмера. Если бы войска последнего следовали разработанному им плану, они вполне могли бы добиться успеха, поскольку турки покинули свою линию обороны в Эд-Дуджайле в ночь на 7 марта, приготовившись к наступлению.

Однако британские колонны, вынужденные идти по незнакомой пересеченной местности в полной темноте, заблудились во время ночного марша и опоздали с атакой. На рассвете 8 марта они все еще находились почти в 4 км от Эд-Дуджайлы. Британские командиры решили, что османы уже обнаружили их колонны, марширующие по открытой местности. Они не знали, что турецкие окопы в Эд-Дуджайле были пусты и что османы совершенно не ожидали атаки с этого направления. Эйлмер счел, что элемент внезапности уже не сработает, и решил не выставлять своих людей под прямой артиллерийский обстрел.

По горькому опыту генерал знал, как дорого обходятся попытки штурмовать хорошо укрепленные османские позиции на открытой местности. Он приказал своим офицерам остановить продвижение войск и подвергнуть укрепление на возвышенности интенсивному артиллерийскому обстрелу, чтобы заставить замолчать турецкие пушки, прежде чем отправлять людей в атаку. Британские артиллеристы открыли огонь в 7 утра и продолжали обстрел в течение трех часов. Но вместо того, чтобы защитить солдат от вражеского огня, артобстрел лишь предупредил османов о готовящейся атаке, и те поспешно вернули в Эд-Дуджайлу свои войска. К тому моменту, когда британская пехота получила приказ идти в бой, пустые окопы на высоте были снова заполнены османскими солдатами.

Али Ихсан-бей командовал османскими войсками на южных подступах к Эль-Куту. Прибыв в Месопотамию с Кавказа в феврале 1915 года, первый месяц он потратил на то, чтобы научить своих солдат воевать на непривычной для них местности. Седьмого марта Ихсан-бей спокойно лег спать, не получив никаких сообщений о необычной активности противника. Однако на следующее утро один из батальонных командиров разбудил его донесением об интенсивной артподготовке в районе Эд-Дуджайлы. Ихсан-бей мгновенно понял планы британцев.

Оценив всю серьезность ситуации, он вызвал командиров роты горной артиллерии и пулеметной роты и показал им на карте расположение британских войск. «Я приказал им ответить на огонь вражеской артиллерии и вести огонь по всем вражеским войскам, которые движутся в сторону турецких позиций». Затем он проинструктировал командира 35-й дивизии — подразделения, состоявшего из иракских солдат-срочников, в «дисциплинированности и обученности» которых он серьезно сомневался. Их Ихсан-бей направил защищать холмы к северу от Эд-Дуджайлы, приказав сражаться до последнего человека. «Я сказал, что каждый, кто попытается покинуть линию фронта, будет казнен, и, зная о моей репутации на Кавказском фронте, все мне поверили». Своих надежных анатолийских солдат он поместил в центре, у самого бастиона, уверенный, что они удержат свои позиции[395].

Пока британская артиллерия вела подготовительный огонь, Али Ихсан-бей сосредоточил у Эд-Дуджайлы все силы, которые имелись в его распоряжении. «Пока их пушки стреляли, враг не мог послать свою пехоту в атаку, — впоследствии написал Ихсан-бей в своих мемуарах. — Мы воспользовались этой ошибкой и успели перебросить наши войска к бастиону, прежде чем британцы начали пехотный штурм». Он выразил свою признательность британским генералам за то, что те дали ему целых три часа на подготовку к атаке.

Ветеран галлиполийской кампании Абидин Еге, подразделение которого было передислоцировано в Месопотамию, находился в передовой траншее, когда британская пехота пошла в атаку. Он смотрел, как тысячи английских и индийских солдат пересекают равнину, и думал о том, как сможет их батальон остановить такое количество атакующих. «Расстояние между нами и противником сократилось всего до 800 метров. Обе стороны начали стрелять, и завязался бой. Враг прилагал все усилия, чтобы добраться до нас, но его силы таяли на глазах под шквальным огнем». Потери с османской стороны также росли; Еге написал о том, что «мученики» падали вокруг него один за другим. Однако османам удалось продержаться на своих позициях до второй половины дня, когда подошло подкрепление. К вечеру у британцев было столько потерь, что они не могли продолжать штурм и отступили. «Мы одержали полную победу над врагом, — гордо написал Еге, — хотя потеряли половину батальона»[396].

Сражение при Эд-Дуджайле, которое турки называют битвой при Сабисе, принесло им решающую победу. Потери британцев оказались почти в три раза выше, чем у противника. Масштабы этой победы значительно подняли боевой дух в рядах османской армии, тогда как британцев, наоборот, повергли в отчаяние. «На протяжении трех дней и трех ночей мы слышали, как палят наши тяжелые орудия, как канонада подходит все ближе и ближе, и сами приготовились к прорыву осады, подготовили мост для переправы и т. д., — написал преподобный Спунер в своем дневнике. — И новость о том, что наши силы освобождения вновь потерпели неудачу, стала для нас серьезным ударом»[397].

Командующий османскими силами Халиль-бей предпринял попытку воспользоваться унынием осажденных. Десятого марта он отправил к генералу Таунсенду посыльного с предложением о капитуляции. «Вы героически выполнили свой воинский долг, — написал Халиль на французском. — Отныне нет никаких шансов, что вы будете освобождены. Ваши перебежчики сообщают, что у вас кончилось продовольствие, а ваших солдат выкашивают болезни. У вас есть выбор — продолжать сопротивление в Эль-Куте или сдаться на милость моих войск, численность которых постоянно растет». Таунсенд решительно отклонил предложение Халиля, однако оно заставило его задуматься. В своем донесении в Лондон британский командующий попросил разрешения вступить в переговоры с турками, если возникнут сомнения в освобождении его армии до 17 апреля, когда запасы продовольствия в городе закончатся[398].

Уныние воцарилось не только в Месопотамии, но и в Уайтхолле. Спустя всего три месяца после унизительного ухода с Галлиполи британцы вновь столкнулись с угрозой сокрушительного поражения в Ираке. Военный комитет был озабочен не только и не столько бедственным положением армии Таунсенда, сколько тем, как это поражение отразится на репутации Великобритании в мусульманском мире в целом. Британское правительство опасалось, что победа османской армии может спровоцировать восстания мусульман в Индии и по всему арабскому миру. И в своем стремлении предотвратить катастрофу британский кабинет был готов рассматривать даже самые фантастические сценарии.

Лорд Китченер предложил два плана действий по освобождению армии Таунсенда, один нереалистичнее другого. Вероятно, вдохновленный волной народных восстаний против османского владычества на Среднем Евфрате — в шиитских городах Эн-Наджаф, Кербела и их окрестностях, Китченер предложил направить агентов-провокаторов, чтобы поднять массовые восстания против османов и создать им проблемы в тылу. Если повстанческое движение наберет достаточно силы, Халиль-бей может быть вынужден отвести часть своих войск от Эль-Кута и направить их на подавление внутренних восстаний, что ослабит позиции османов вокруг города и позволит прорваться британским силам освобождения.

Второй план Китченера был еще фантастичнее. Убежденный в глубокой коррумпированности всего османского военно-бюрократического аппарата, он предложил дать крупную взятку командующему османской армии, чтобы тот негласно позволил Таунсенду со всей его армией выйти из города. Китченер обратился в Управление военной разведки в Каире с просьбой предоставить ему человека, подходящего для выполнения этой сложной и одновременно щекотливой миссии — поднять народный бунт и подкупить турецкого генерала. Ни один из высокопоставленных британских офицеров не захотел рисковать своей репутацией, берясь за выполнение этого задания, поэтому выбор пал на младшего офицера разведки капитана Т. Лоуренса. Лоуренс свободно говорил по-арабски, имел тесные контакты с арабскими офицерами османской армии, содержавшимися в британских лагерях для военнопленных в Египте, в том числе с Джафаром аль-Аскари и Нури аль-Саидом, и был уверен в том, что сумеет справиться с этой трудновыполнимой миссией[399].

Лоуренс отплыл из Египта 22 марта и 5 апреля прибыл в Басру. Войска освобождения под командованием нового генерала сэра Джорджа Горринджа готовились к очередной попытке прорвать османскую линию обороны. Эта попытка, кстати сказать, завершилась ничуть не более успешно, чем все предыдущие. Лоуренс понимал: для того, чтобы арабское восстание помогло освобождению Эль-Кута, оно должно было быть поднято в кратчайшие сроки. Проконсультировавшись с сотрудниками британской разведки в Ираке, в том числе с сэром Перси Коксом и Гертрудой Белл, Лоуренс договорился о встречах с влиятельными арабскими политическими деятелями Басры. Первым из них был Сулейман Фейди.

Фейди, бывший депутат османского парламента от провинции Басра, был близким другом Сайид Талиба аль-Накиба, самого популярного политического деятеля в довоенной Басре, и сопровождал Сайида в его злосчастной поездке к Ибн-Саиду и другим арабским правителям региона в октябре — ноябре 1914 года, когда они попытались заручиться их поддержкой в борьбе против британских захватчиков. Проводив аль-Накиба в Кувейт, где тот добровольно сдался британцам и был сослан в Индию, Фейди вернулся в Басру и стал жить под британской оккупацией. Отрезанный от османского мира и своих бывших друзей и соратников, он открыл небольшое дело и совершенно отошел от политики[400].

Перед отъездом в Ирак Лоуренс встретился с Нури аль-Саидом и другими арабскими офицерами в Каире, известными своими националистическими настроениями. Когда Лоуренс попросил членов тайного проарабского общества «Аль-Ахд» посоветовать ему людей, к которым он может обратиться в Ираке, те единодушно порекомендовали ему Фейди. Лоуренс навел о нем подробные справки и к моменту встречи с Фейди был хорошо информирован о его прошлом.

Лоуренс договорился встретиться с Фейди в бюро британской военной разведки в Басре. Презентабельная внешность британца и его беглый арабский, хотя и с заметным каирским акцентом, приятно удивили иракца. Однако беседа с Лоуренсом лишила его душевного покоя. Фейди встревожило то, как много знал о нем этот британский офицер[401].

— Простите за вопрос, — наконец решился спросить Фейди, — мы с вами раньше встречались? Если да, то я никак не могу припомнить, где именно.

— Нет, мы никогда не встречались, но я хорошо осведомлен о вашей деятельности, — ответил Лоуренс.

— Откуда вы обо мне узнали и какую именно деятельность имеете в виду?

Только когда Лоуренс рассказал о своих контактах среди военнопленных арабских офицеров в Каире, Фейди понял, почему его собеседник так хорошо информирован.

Наконец Лоуренс перешел к сути дела. Арабы, утверждал он, хотят получить независимость от турецкого господства. Британцы, находясь в состоянии войны с Османской империей, готовы помочь арабам добиться этой независимости, поскольку это будет способствовать достижению их собственных военных целей. Британское правительство может предоставить оружие и золото, чтобы поддержать народное восстание против османской власти в Ираке.

— И принимая во внимание ваши способности, — заключил Лоуренс, — я хотел бы, чтобы вы взяли организацию этого восстания на себя.

Фейди пришел в ужасе от этой идеи:

— Вы совершаете ошибку, сэр, предлагая мне взяться за такое грандиозное дело. У меня нет никакого влияния в Басре и никакой поддержки среди племенных вождей. Никто не пойдет за таким человеком, как я!

Вместо себя Фейди предложил кандидатуру Сайид Талиба, который, по его мнению, мог гораздо лучше справиться с этой задачей. Однако Лоуренс знал, что британское правительство никогда не согласится выпустить на свободу Талиба, которого оно считало опасным националистом, и отверг это предложение. Имея очень небольшой список потенциальных лидеров, способных возглавить арабское восстание в Ираке, Лоуренс решил во что бы то ни стало переубедить Фейди.

После долгого и откровенного разговора Лоуренсу так и не удалось добиться от испуганного иракца согласия. Единственное, на что тот согласился, — это встретиться с тремя пленными арабскими офицерами в Басре и узнать их мнение по этому вопросу, прежде чем озвучить свое окончательное решение. Одним из этих офицеров был уже упоминавшийся выше Али Джавдат, взятый в плен британцами на Евфрате в июле 1915 года.

Иракцы проговорили четыре часа, обсуждая необычное предложение Лоуренса — поднять арабские племена на восстание против османского владычества при поддержке британцев. Они не доверяли британцам, присутствие которых в Египте и Индии давало мало оснований верить словам Лоуренса о том, что Британия не заинтересована в установлении колониального владычества в Ираке. Еще меньше оснований у них было доверять своим арабским соотечественникам, особенно бедуинам. Пережив горькое разочарование от предательства племенных ополченцев в Евфратской кампании, Джавдат считал арабские племена в высшей степени ненадежными союзниками в любом деле. К концу встречи все трое офицеров посоветовали Фейди отклонить предложение Лоуренса.

Вернувшись в бюро британской разведки, Фейди сообщил Лоуренсу об отказе. Они расстались по-дружески, однако в последующем отчете британец описал Сулеймана Фейди как «чересчур нервного, чтобы быть способным возглавить восстание народных масс». Хотя Лоуренс не зафиксировал это в письменном виде, отказ Фейди заставил его поставить крест на первом из нереалистичных планов Китченера — поднять арабское восстание в тылу османской армии, чтобы оттянуть войска от Эль-Кута. Уже на следующий день Лоуренс отправился на пароходе к линии фронта, ломая голову над тем, как лучше подкупить турецкого полководца[402].

Британские войска под командованием генерала Джорджа Горринджа, сменившего Эйлмера после поражения при Эд-Дуджайле, возобновили наступление на османские позиции 5 апреля 1916 года. Они сумели вытеснить османов с узкого перешейка Ханна, который не удалось взять войскам Эйлмера в январе, однако были остановлены всего в 13 км выше по течению у местечка Саннайат, понеся тяжелые потери. Через восемь дней британцы продолжили наступление, однако их уверенность в успехе таяла с каждым днем.

Между тем ситуация в Эль-Куте становилась все безнадежнее. Солдаты начали страдать от голода. Ежедневная норма хлеба была уменьшена до шести унций (170 г), к этому добавлялся один фунт конины (около 450 г), на которую соглашались только британские солдаты. «Наши солдаты выглядят слабыми и изможденными, — написал преподобный Спунер 9 апреля, — но хуже всех выглядят индийцы». После неудачи при Саннайате Таунсенд сократил ежедневный паек до пяти унций хлеба (140 г). Двенадцатого апреля умирающие от голода индийские солдаты наконец-то воспользовались официальным разрешением индуистских и мусульманских религиозных властей и начали есть конину. Генерал Таунсенд сообщил на Большую землю, что его запасы продовольствия закончатся к 23 апреля, но конины может хватить примерно до 29 апреля. После этого в городе не останется ни крошки еды.

Чтобы выиграть время, британцы придумали новаторский способ доставки продовольствия в осажденный город. Таким образом защитники Эль-Кута стали первыми свидетелями не только воздушной бомбардировки, но и сбрасывания продовольствия с самолетов. Однако этот план не сработал из-за плохих погодных условий, ограниченной грузоподъемности первых аэропланов и неточности пилотов. «Весь день над городом летали аэропланы и сбрасывали грузы, — записал капеллан Спунер 16 апреля. — Также летали гидропланы, но последние были плохими „грузометателями“, и большинство их грузов падало в Тигр или в турецкие траншеи!» Абидин Еге, наблюдавший за происходящим с османских позиций, отметил, что каждый аэроплан нес по три мешка с продовольствием и что сброс провизии продолжался весь день 16 апреля с утра до самого вечера. «Два мешка муки упали на наши окопы», — написал он, подтверждая слова Спунера о «плохих грузометателях». За весь день самолетам удалось осуществить 14 рейсов, сбросив в общей сложности около 1100 кг продовольствия. Однако в расчете на 13 000 солдат и 6000 мирных жителей это составляло около 60 г на человека. Таким образом, этот способ помощи при всей его кажущейся привлекательности не мог спасти голодающих осажденных в Эль-Куте[403].

Солдат, переживший осаду Эль-Кута

Индийские солдаты, мусульмане и индуисты, по религиозным соображениям до последних недель осады отказывались употреблять в пищу конину, из-за чего почти умирали от голода. Этот изможденный сипай был сфотографирован вскоре после освобождения в ходе обмена британскими и османскими военнопленными.

Семнадцатого апреля британцы мобилизовали свои силы, чтобы предпринять последнюю попытку прорваться к Эль-Куту. Они атаковали османские позиции у Байт-Иса, но были отброшены назад значительно превосходящим их по численности противником. Абидин Еге описывал, как своей контратакой они буквально «сокрушили» британцев. «Враг отступал, а мы преследовали его по пятам. Мы гнали его до основных траншей». Потерпев неудачу в Байт-Исе, 22 апреля британцы предприняли свое последнее наступление на османские позиции у Саннайата, примерно в 24 км от Эль-Кута, но также получили решительный отпор. К вечеру обе стороны договорились о временном прекращении огня, чтобы вынести с поля боя раненых. Османские и британские санитары трудились до глубокой ночи. Казалось, обе стороны в полной мере осознали всю бессмысленность дальнейшего противостояния.

За четыре месяца боевых действий в попытке освободить 13 000 осажденных в Эль-Куте британцы потеряли более 23 000 человек, и 22 апреля генерал Горриндж и его офицеры запросили разрешение прекратить операцию. Их обессиленные и деморализованные войска больше ничего не могли сделать.

В последней отчаянной попытке выиграть время британцы обшили корпус речного парохода стальными пластинами, чтобы попытаться прорваться в осажденный город с грузом продовольствия и медикаментов. Утяжеленный стальными доспехами и груженный 240 тоннами провизии — которых гарнизону в Эль-Куте хватило бы на три недели, — «Джульнар» мог идти против течения со скоростью не больше пяти узлов. Укомплектованный экипажем из числа добровольцев пароход отправился в путь в ночь на 24 апреля. Защитники в Эль-Куте были предупреждены о прибытии судна и должны были обеспечить артиллерийское прикрытие вдоль берега, где должен был проходить «Джульнар». Однако пароход так и не вошел в зону прикрытия. Турки протянули через Тигр стальной трос, и медлительный «Джульнар» попался, как рыба в сети, в 8 км от пункта назначения.

Майор-артиллерист Дж. Хивуд с нетерпением ожидал прибытия парохода. «Мы слышали сопровождавшие его ружейную пальбу и канонаду и следили, как пароход медленно движется по реке, как вдруг он резко остановился примерно в четырех милях к востоку от города. Вскоре мы поняли, что случилось худшее». Турки завладели судном и всем его драгоценным грузом. Капитан был расстрелян, экипаж взят в плен, и судьба Эль-Кута решилась.

Двадцать шестого апреля генерал Таунсенд был уполномочен вступить в переговоры с Халиль-беем, чтобы договориться об условиях капитуляции.

Несколько месяцев осады тяжело сказались на генерале Таунсенде, который фактически был не в состоянии вести переговоры с турками. «Я болен телом и душой, — телеграфировал он своему командиру генералу Перси Лейку. — Признавая, что на мне лежит значительная доля ответственности, я полагаю, что эти переговоры следует вести вам». На самом же деле ни один из высокопоставленных британских офицеров не хотел брать на себя ответственность за переговоры, которые должны были закончиться для британской армии невиданным унижением. Не желая пятнать свою репутацию участием в этом деле, Лейк приказал Таунсенду начать переговоры с Халилем и предложил услуги посредников — капитана Лоуренса из Каирского управления военной разведки и капитана Обри Герберта, блестящего лингвиста и офицера разведки, славившегося своим безрассудством[404].

Во время первой встречи с Халилем 27 апреля Таунсенд попытался купить свободу своих войск за деньги и трофеи. За возможность выйти из города под честное слово (то есть под обещание не обращать оружие против османов) британский генерал предложил Халилю 40 пушек и £1 млн. Османский командующий сказал, что ему нужно передать это финансовое предложение Энверу, однако ясно дал понять, что сам он предпочитает безоговорочную капитуляцию. Таунсенд вернулся в Эль-Кут в унынии, понимая, что Энвер и его немецкие советники гораздо больше жаждали полной победы, нежели денег. «Когда на пороге стоит голодная смерть, трудно вести переговоры», — телеграфировал он Лейку, пытаясь убедить своего командира взять эту сложную задачу на себя. Однако главнокомандующий Месопотамскими экспедиционными силами отказался лично участвовать в переговорах и снова предложил услуги Лоуренса и Герберта.

Молодые офицеры отправились на встречу с Халиль-беем на рассвете 29 апреля. Под белым флагом они подошли к турецким окопам и прождали там несколько часов, дружески болтая с вражескими солдатами. «Турки показывали нам свои медали, и мы были раздосадованы тем, что ничем не могли похвастаться в ответ», — посетовал Герберт впоследствии. В конце концов Лоуренсу, Герберту и возглавлявшему их делегацию полковнику Эдварду Бичу завязали глаза, чтобы доставить через османские позиции в штаб Халиля. Бича и Герберта посадили на лошадей, а Лоуренса, который повредил колено и не мог ехать верхом, повезли отдельно. Он прибыл, когда Герберт уже начал переговоры с османским командующим[405].

Свободно владея французским, Герберт говорил от имени всей делегации. Он был уже знаком с Халилем — до войны им доводилось встречаться на балах в британском посольстве в Стамбуле. «Он был довольно молод для столь высокого положения, я полагаю, ему было около 35 лет, и имел весьма впечатляющую внешность — глаза, как у льва, квадратная челюсть и рот, похожий на пасть» — так Герберт описывал Халиля. Англичане начали переговоры с призыва помиловать арабское население Эль-Кута. «Я сказал, что мирные жители поступили так, как поступают все слабые люди: они боялись солдат Таунсенда и ничего не могли сделать, когда те оккупировали их город». Халиль ответил, что судьба жителей Эль-Кута как подданных Османской империи не должна заботить британцев. Он отказался давать какие-либо гарантии того, что после сдачи города не последует «никаких повешений и репрессий».

Дождавшись прибытия Лоуренса, Герберт перешел к обсуждению условий капитуляции. Чтобы затронуть деликатную тему взятки, Бич велел Герберту «сообщить Халилю, что мы готовы заплатить за безопасность гражданского населения Эль-Кута». Однако Халиль, который считал горожан предателями-коллаборационистами, «тут же отмел эту возможность». Османский командующий разрушил все надежды британцев на возможность купить выход Таунсенда и его армии из осажденного города.

В свою очередь, Халиль обратился к британцам с просьбой. Он попросил их предоставить речной транспорт, чтобы доставить Таунсенда и его людей в Багдад. «В противном случае им придется идти пешком, — резонно заметил османский генерал, — что в их состоянии будет очень непросто». Халиль пообещал вернуть пароходы британцам, как только все пленные будут перевезены в Багдад. Полковник Бич на английском языке сообщил Лоуренсу и Герберту, что у британцев не хватает пароходов для собственных нужд, поэтому они вряд ли согласятся с этим условием, и приказал Герберту сказать Халилю, что они передадут эту просьбу генералу Лейку. Сам Халиль или кто-то из его свиты достаточно хорошо знал английский язык, чтобы понять слова Бича. Выводы были сделаны. Если уж самих британцев так мало заботила безопасная транспортировка их больных и ослабленных солдат, то чего можно было требовать от турок?

В ходе этих тяжелых переговоров британцы стали свидетелями еще одной вспышки гнева турецкого генерала. Ему сообщили, что утром того же дня Таунсенд приказал уничтожить все свои артиллерийские орудия. «Халиль был явно разгневан и не мог скрыть этого, — заметил Герберт. — Он сказал, что восхищается Таунсендом, но был явно разочарован тем, что не получит его пушек». Как и следовало ожидать, Таунсенд не мог допустить, чтобы его орудия попали в руки врага и впоследствии были использованы против британских войск. Однако, уничтожив пушки, Таунсенд лишил Халиля желанного трофея, который довершил бы его триумф.

Младшие британские офицеры были не в том положении, чтобы торговаться с османским генералом-победителем. После того как финансовое предложение лорда Китченера было решительно отклонено, Герберту и Лоуренсу больше нечего было ему предложить. Они не знали, что Таунсенд, потерпев неудачу в своей попытке подкупить Халиля двумя днями ранее, этим утром согласился на безоговорочную капитуляцию. Эль-Кут был в руках османов, а Таунсенд и его люди уже стали военнопленными. Халиль ни словом не обмолвился об этих знаменательных событиях, беседуя со своими британскими гостями. Поняв, что капитаны Лоуренс и Герберт не наделены особыми полномочиями и не могут предложить ему ничего нового, Халиль, зевнув, завершил переговоры. «Извинившись, что у него много дел, он ушел», — записал в своем дневнике Герберт. Для Халиля это был богатый событиями день.

В полдень 29 апреля истощенные и обессиленные солдаты в Эль-Куте приготовились встречать своих поработителей. «Долгий период ожесточенных сражений, ожидания и надежд, тревоги, неизвестности, и изнурительного голода подошел к концу, — написал майор Алекс Андерсон. — Невозможное и немыслимое случилось, и все были ошеломлены». Однако потрясение от произошедшего смешивалось с явным чувством облегчения. После 145 дней осады, непрекращающейся канонады и все более страшного голода британские и индийские солдаты были рады, что это суровое испытание для них закончилось. Они надеялись, что как военнопленных их едва ли ждет что-либо хуже того, что им уже довелось испытать.

Уныние на британской стороне резко контрастировало с эйфорией на османских позициях. «Все улыбались, не в силах скрыть своей радости и счастья, — записал 29 апреля в своем дневнике ветеран галлиполийской кампании Абидин Еге. — Сегодняшний день был объявлен „Кут Байрамом“ [праздником в честь Кута], и отныне это будет национальный праздник». Он восхищался масштабами османской победы: пять генералов, четыре сотни офицеров и около 13 000 солдат были взяты в плен. «Никто и никогда еще не наносил британцам такого поражения», — написал он. И был абсолютно прав. Сдача Эль-Кута стала самым крупномасштабным поражением британской армии за всю ее историю: в плен сдались 277 британских и 204 индийских офицера, 2592 британских и 6988 индийских солдат, а также 3248 индийцев из числа вспомогательного персонала, всего 13 309 человек[406].

К полудню 29 апреля бывшие осажденные с тревогой ожидали прихода османских войск. Примерно в час дня раздался громкий крик: «Они идут!» — и все вскарабкались повыше, чтобы видеть происходящее. Артиллерист У. Ли со своей орудийной площадки наблюдал за тем, как колонны подходят к полуразрушенной крепости Эль-Кута. «Они двигались одной темной массой, и казалось, что они бегут, — писал он. — До крепости оставалась пара сотен ярдов, и я был поражен их желанием побыстрее добраться до нас. Только резкие команды их офицеров не давали им перейти на бег и ворваться в город беспорядочной толпой».

Дойдя до британских позиций, турецкие солдаты бросились брататься с людьми, с которыми так долго сражались по разные стороны линии фронта. Они раздавали сигареты британским солдатам, которые были слишком слабы, чтобы курить. Артиллерист У. Ли использовал все иностранные слова, которые знал, — «французские, турецкие, арабские и немного из кокни», — пытаясь наладить общение с победителями. Он обнаружил, что многие османские солдаты в свое время воевали на Галлиполи и теперь пытались найти в городе австралийцев. Вероятно, получив письма, оставленные солдатами АНЗАКа в окопах перед эвакуацией с полуострова, они «хотели продолжить свое знакомство с нашими колонистами». Между пленными офицерами и их турецкими коллегами также завязались дружеские разговоры. Т. Уэллс, офицер Королевского авиационного корпуса, беседовал с двумя турецкими офицерами с полвосьмого вечера до полуночи и «рассказал им много любопытных подробностей о событиях последних дней»[407].

Но мирному населению города окончание осады принесло только ужасы. Как и опасался капитан Герберт, османы огульно обвинили их в предательстве и коллаборационизме. Как сообщал преподобный Спунер, многие из тех, кто подозревался в сотрудничестве с британцами, были повешены на виселицах-треногах и «оставлены медленно умирать от удушья. Среди этих людей были евреи и арабы, которые служили нам переводчиками или, по мнению турок, оказывали нам какую-либо другую помощь. Также среди них был шейх Эль-Кута и его сыновья». У. Ли был потрясен «ужасающими воплями и плачем арабских женщин и детей», не стихавшими в первые дни после прихода в город османской армии. Как утверждал один британский офицер, четыре дня спустя, когда британские пленные покидали город, половина горожан были казнены и «все деревья были увешаны трупами»[408].

Британское и османское командование договорились об обмене недееспособными военнопленными. Около 1100 больных и раненых британских солдат были обменяны на такое же количество турок. Остальным пленным приказали собрать свои вещи и подготовиться к пешему переходу до Багдада. Рядовым солдатам было разрешено взять по два одеяла и комплект сменной одежды, тогда как офицеры могли взять с собой по 90 кг вещей и палатки. Офицеры, а также оставшиеся больные и раненые солдаты, неспособные идти пешком, были погружены на пароходы — в том числе на злополучный «Джульнар». Остальные же солдаты из-за отказа британского командования предоставить речной транспорт были вынуждены пройти 160 км от Эль-Кута до Багдада.

Перед началом похода турецкий комендант раздал британским офицерам приказы, которые те зачитали своим солдатам. Пленным предстояло пройти несколько десятков километров по пустынной местности, неся с собой минимум вещей. Они не могли рассчитывать ни на какой-либо транспорт, ни на помощь. Отставшим от конвоя грозила страшная смерть в руках бедуинов. Как вспоминал У. Ли: «Мы слушали это и понимали, что нам предстоит тяжелый путь». Затем офицеров отделили от солдат, для которых это стало потрясением. «Некоторые пожилые мужчины плакали, когда их строем провели мимо нас, — написал в своем дневнике полковник Л. Белл-Сайер, — особенно сильно переживали раджпутанцы, которые считали, что без британских офицеров они остались без защиты»[409].

Когда первые пленные британцы добрались до Багдада, город пребывал в праздничном настроении. Талиб Муштак в то время учился в старшей школе. Уроженец Ирака, он был ярым османским патриотом и мечтал завербоваться в армию, чтобы защитить свою родину от вторжения иностранцев. Вместе с толпой он встречал первую партию британских пленных. «Весь Ирак праздновал эту победу, — вспоминал он. — Багдад был украшен флагами, иллюминацией и пальмовыми листьями». Он смотрел, как пароходы с пленными вереницей шли по реке. «Когда пароходы пристали, я легко забрался на один из них, чтобы своими глазами посмотреть на этих несчастных узников, сражавшихся против людей, к которым они не испытывали никакой вражды». На палубе он увидел одного английского сержанта и подошел к нему. «Тот был очень худым и изможденным, по нему было видно, что он долго голодал». Хотя Муштак не говорил по-английски, оказалось, что сержант знает несколько слов на арабском.

— Как дела? — спросил Муштак.

— Хорошо, — ответил англичанин по-арабски.

— Как тебе турецкая армия? — продолжил расспрашивать Муштак.

— Английский ба-бах сильнее… Но нет хлеба, — ответил тот на ломаном арабском.

«Я понял, что он хотел сказать, — продолжал Муштак. — Он имел в виду, что у британцев было более мощное оружие и артиллерия, но им пришлось сдаться, потому что у них кончилась еда»[410].

В Багдаде пленных рассортировали по рангу и этнической принадлежности. Энвер-паша прибыл на место с личной инспекцией и дал пленным обещание, которое те вскоре будут вспоминать с горькой усмешкой. «Отныне все ваши мытарства закончились, друзья мои, — успокоил он слабых и истощенных людей. — С вами будут обращаться как с почетными гостями султана». Однако вскоре стало ясно, что султан проводит между своими гостями четкие разграничения[411].

Гостеприимство предназначалось в основном офицерам из числа индийских мусульман. Их отделили от британских сослуживцев и соотечественников индуистского вероисповедания, предоставили комфортабельное жилье, снабжали лучшей едой и сигаретами и возили в городские мечети для молитвы. «Похоже, турки старались переманить их на свою сторону», — с вполне оправданным подозрением заметил полковник Белл-Сайер. Каждый индийский офицер, завербованный в османскую армию, служил наглядной пропагандой столь лелеемой османами идеи джихада[412].

Чтобы усилить воздействие султанского призыва к джихаду на колониальных мусульман, османы разместили рядом с Багдадом батальон алжирских солдат. Изначально эти североафриканские солдаты были призваны во французские колониальные войска и воевали на Западном фронте. Попав в плен к немцам, они оказались в привилегированном лагере для мусульманских военнопленных в Вюнсдорфе, известном как «Лагерь полумесяца». Там эти 3000 североафриканцев были завербованы турецкими офицерами, после чего их перебросили под Багдад, где находился лагерь для индийских военнопленных. Мало кому еще из участников Первой мировой войны пришлось пережить такие же перипетии, как этим алжирцам, которым довелось воевать на стороне и Антанты, и Центральных держав в Африке, Европе и Азии[413].

Однако, оказавшись в Багдаде, многие из этих североафриканских солдат усомнились в своем решении сменить знамена. Некоторые из них обращались за помощью к американскому консулу. «Одни говорили, что приехали сюда, потому что им обещали хорошую жизнь и что они будут сражаться с „неверными“. Другие говорили, что были посланы сюда немцами. Но все они сходились на том, что их обманули». Американский консул мало чем мог помочь добровольцам в османских мундирах, разве что дать им немного денег. Впоследствии многих из них отправили воевать с русскими на персидской границе[414].

Как уже говорилось, индийские офицеры-мусульмане находились в гораздо лучших условиях, чем рядовые североафриканские пехотинцы, — и эта учтивость османских властей вскоре себя окупила. В августе 1916 года местная пресса в Ираке сообщила о том, что султан принял группу из 70 индийских офицеров мусульманского вероисповедания, взятых в плен в Эль-Куте. Заявив, что офицеры воевали «против Империи халифа» не по собственной воле, султан вернул им сабли в знак личного уважения. «Это проявление благосклонности со стороны султана так поразило военных, — написала газета, — что все они выразили желание служить империи». Если эта история достоверна, значит, туркам удалось перевербовать почти всех индийских офицеров-мусульман, взятых в плен в Эль-Куте (всего было пленено 204 индийских офицера, включая индуистов и мусульман)[415].

Всем 277 британским офицерам также были предоставлены хорошие условия проживания и привилегии в соответствии с их рангом. Каждый офицер получал от османских властей денежное содержание. Им разрешалось держать прислугу для приготовления еды и ведения хозяйства. Выделенное им жилье было простым, однако офицеры имели крышу над головой и минимум удобств. Из Багдада в Анатолию, где офицерам предстояло содержаться в плену, их перевозили по железной дороге, на пароходах или на лошадях. В обмен на обещание не пытаться бежать (офицерское «слово чести») они пользовались значительной свободой передвижения в городах, куда были сосланы. Им даже разрешалось получать почту и посылки из дома[416].

Молодой лейтенант Э. Джонс, содержавшийся в городе Йозгат в Центральной Анатолии, подробно описал, чем британские офицеры заполняли свои дни в плену. «Нашей главной проблемой было чем занять себя, — впоследствии вспоминал он. — Мы устраивали турниры по хоккею на траве командами по четыре человека, загородные прогулки (когда разрешали турки), пикники, катания на санях и на лыжах. Что касается домашних развлечений, то мы сочиняли драмы, веселые и серьезные, мелодрамы, фарсы и пантомимы. У нас был оркестр, который играл на сделанных пленными музыкальных инструментах, мужской хор из числа военнопленных, а также собственные композиторы, которые писали для нас музыку»[417].

Отношение к британским офицерам резко контрастировало с отношением к простым солдатам. Их судьба не так хорошо задокументирована, поскольку мало кто из «низших чинов» пережил марши смерти, чтобы поведать свою историю. Сумевшие выжить были немногословны, не желая вспоминать те ужасы, свидетелями которых они стали. «Я не буду описывать здесь все страдания и страшные жестокости, пережитые нашими солдатами на этом марше, или же те ужасные сцены, которые мы видели, когда проходили через земли, населенные депортированными армянами», — написал артиллерист У. Ли в заключении к своим мемуарам об осаде Эль-Кута. Сержант Австралийского авиационного корпуса Дж. Слосс был более многословен. «Османские конвоиры подгоняли наших солдат ружейными прикладами и кнутами. Некоторых били до тех пор, пока те не падали на землю. Я видел, как один солдат из бригады морской пехоты так и не смог подняться. Стоило вам раскрыть рот, как конвоиры обрушивались на вас с кнутами». Во время марша по «дороге смерти» сержант Джерри Лонг поделился своими страхами с одним сочувствующим османским офицером: «Я сказал ему, что от наших людей уже осталось менее половины и мы начинаем думать, что турки делают это специально, чтобы к концу марша никого из нас не осталось в живых»[418].

Обращение с военнопленными из Эль-Кута часто сравнивают с армянскими маршами смерти — в первую очередь об этом говорят сами выжившие. Им пришлось пешком пересечь такую же труднопроходимую местность под надзором османских конвоиров, не щадивших их жизни, не имея ни воды, ни еды, ни предметов первой необходимости, в частности одежды, чтобы защититься от палящего солнца, или подходящей обуви. Тех, кто не мог идти, оставляли умирать мучительной смертью на дороге или же от рук местных бедуинов.

Тем не менее между маршем военнопленных из Эль-Кута и армянскими «маршами смерти» были свои различия. Османы заставляли армян идти через сирийскую пустыню в рамках целенаправленной политики истребления. В случае же с британскими военнопленными османские власти не преследовали цель уничтожить их; просто они не предприняли никаких мер, чтобы сохранить им жизнь. Большинство османских конвойных, казалось, совершенно не интересовало, выживут или погибнут конвоируемые ими люди. Это равнодушие было вполне объяснимо. Испытывая хроническую нехватку продовольствия и медикаментов для обеспечения собственных солдат, османы не считали себя обязанными заботиться о тысячах больных и голодных вражеских солдат, которые вторглись в их страну и еще недавно проливали кровь их соотечественников на поле боя. По их мнению, пленные были недостойны того, чтобы тратить на них драгоценные ресурсы. Тех, кто был слишком слаб и не мог принести пользу империи, они обрекали на смерть — и таковых было большинство. Из 2592 британских солдат, взятых в плен в Эль-Куте, во время «маршей смерти» или в плену погибло более 1700 — почти 70 процентов. По индийским солдатам таких точных цифр нет, однако предположительно из 9300 индийских солдат и вспомогательного персонала в османском плену погибло не менее 2500 человек[419].

Выжившие пленные из Эль-Кута были отправлены на принудительные работы по строительству железной дороги между Анатолией и Багдадом. Индийские солдаты трудились в районе железнодорожной станции Рас-эль-Айн, а британцев задействовали на туннельных работах в горах Тавра и Аманоса. После того как османские власти депортировали всех армян, прокладка туннелей фактически остановилась. В своих мемуарах армянский священник Григорис Балакян рассказал о том, как в середине лета 1916 года он встретил колонну британских и индийских военнопленных на железнодорожной станции Бахче в горах Аманоса.

Первая группа из 200 британских и индийских солдат прибыла в Бахче поздно вечером. «Они двигались в темноте, как колонна живых призраков… сгорбленные и худые, как скелеты… в лохмотьях, все покрытые грязью», — вспоминал Балакян. Они обращались ко всем, кого встречали по пути. «Среди вас есть армяне? — спрашивали они. — Дайте нам кусок хлеба. Мы не ели ничего много дней». Балакян и его товарищи были потрясены этой встречей. «Услышав, что они говорят по-английски, мы были ошеломлены… это были британцы, наши далекие друзья, разделившие нашу участь и просившие у нас хлеба… Что за превратности судьбы!»[420]

Поскольку прибывшие оказались не в состоянии выполнять тяжелую работу в туннелях, им дали неделю отдыха, чтобы восстановить силы. Балакян и небольшая группа выживших армян воспользовалась этой передышкой, чтобы встретиться и поговорить с британскими пленными — людьми, разделившими их судьбу во всех смыслах этого слова. «Когда британские солдаты закончили свои душераздирающие истории о переходе через пустыню, они с искренним состраданием рассказали нам об ужасающих сценах насилия против армян, свидетелями которых они были в Дер Зоре». Как заключил Балакян, «турки обращались с пленными британцами точно так же, как с тысячами депортированных армян, не думая об ответственности, которую впоследствии могут повлечь за собой их преступные деяния».

Между тем, как только о сдаче Эль-Кута стало известно прессе, бремя ответственности легло на британский кабинет. Эта капитуляция, последовавшая вскоре за поражением на Галлиполи, удвоила давление на правительство во главе с либеральным премьер-министром Гербертом Асквитом, от которого требовали создать уже не одну, а две комиссии: по расследованию причин провала Дарданелльской кампании и Месопотамской кампании. Месопотамская комиссия начала свою работу 21 августа 1916 года. В течение следующих десяти месяцев она провела 60 заседаний. Ее отчет содержал столь резкую критику действий правительств Великобритании и Индии, что политики два месяца откладывали его публикацию. «Я с сожалением вынужден сказать, — подвел итог лорд Керзон, влиятельный член военного кабинета и бывший вице-король Индии, — что более шокирующей демонстрации правительственной некомпетентности и грубых ошибок мы не видели со времен Крымской войны»[421].

Отчет Месопотамской комиссии был опубликован 27 июня 1917 года, и уже через неделю после этого в парламенте произошли ожесточенные дебаты. Государственный секретарь по делам Индии Остин Чемберлен был вынужден подать в отставку. По иронии судьбы уже летом 1917 года Багдад был в руках англичан. Однако эта отсроченная победа не могла вернуть 40 000 человек, потерявших свои жизни в этой неумело организованной военной операции. Их жизни, как и жизни десятков тысяч человек, погибших на Галлиполийском полуострове, стали напрасной жертвой, принесенной на алтарь Первой мировой войны, поскольку их гибель не приблизила, а лишь отдалила завершение этого кровопролитного конфликта.

Но что бы ни происходило в Вестминстере, гораздо больше британское правительство опасалось того, как отреагирует на эти две блистательные победы османов мусульманский мир. В Каире Бюро по арабским делам прилагало все усилия к тому, чтобы подорвать влияние османского султана как халифа путем заключения стратегического альянса со второй по значимости религиозной фигурой в османских землях и исламском мире в целом — шерифом Мекки Хусейном ибн Али аль-Хашими, представителем Хашимитской династии, потомком пророка Мухаммеда.

11. Арабское восстание

После нескольких месяцев сложнейших переговоров тайный альянс между британскими властями и шерифом Мекки был заключен. Обе стороны выигрывали от этого союза. Шериф Хусейн имел все основания опасаться, что младотурки строят планы его свержения и, возможно, даже убийства. Он также понимал, что для реализации его амбициозных планов по созданию независимого арабского государства на османских землях ему требуется поддержка великих держав. В свою очередь, британцев тревожило, что недавняя череда блистательных побед османской армии может подвигнуть мусульманское население колоний на восстание против держав Антанты. Военные стратеги в Каире и Лондоне надеялись, что союз с хранителем величайших святынь ислама позволит нейтрализовать авторитет османского султана-халифа и ослабить влияние его призыва к джихаду в этот тяжелый для Британии период, когда вера в ее военную мощь пошатнулась.

Мекканский эмират с его многовековой историей был уникальным политическим и религиозным институтом в арабском и исламском мире. Титул эмира Мекки — самого священного для мусульман города, места паломничества — наследовался исключительно прямыми потомками пророка Мухаммеда от его внука Хасана ибн Али, которых называли шерифами. Эмир Мекки назначался османским султаном и был вторым по значимости религиозным авторитетом после султана-халифа. Несмотря на очевидно религиозный характер своего титула, эмиры Мекки были весьма активны в политическом плане. Османы играли на амбициях соперничающих ветвей Хашимитской династии, чтобы не давать действующему шерифу Мекки добиться слишком явной независимости от Стамбула. Харизматичный арабский правитель со столь весомыми религиозными полномочиями мог представлять собой серьезную угрозу для османского господства на арабских землях[422].

Интриги османских властей не обошли стороной и шерифа Хусейна. Он родился в Стамбуле в 1853 году, где султан держал его отца при себе в качестве заложника. После смерти отца в 1861 году он смог вернуться в провинцию Хиджаз, где находятся два священных исламских города Мекка и Медина. Как и другие шерифы Мекки, Хусейн вырос среди бедуинов Хиджаза. В 1893 году ему пришлось переехать в Стамбул, где в просторном доме с видом на Босфор выросли четыре его сына — Али, Абдалла, Фейсал и Зейд. После младотурецкой революции 1908 года султан Абдул-Хамид II назначил шерифа Хусейна эмиром Мекки, хотя иттихадисты поначалу не поддержали этот выбор. Будучи компромиссной кандидатурой, шериф Хусейн тем не менее сумел пережить свержение Абдул-Хамида II в 1909 году и утвердить свою власть в Мекке.

С приходом в 1913 году к власти триумвирата Энвера, Джемаля и Талаата отношения между шерифом Мекки и иттихадистами начали ухудшаться. Шериф активно сопротивлялся попыткам младотурок централизовать власть в Хиджазе. Он препятствовал усилиям внедрить новый закон об административной реформе в провинции, а также планам продлить Хиджазскую железную дорогу от Медины до Мекки. Эти меры подорвали бы автономность власти эмира Мекки, а прокладка железной дороги нанесла бы ущерб местной экономике, лишив заработка погонщиков верблюдов, перевозивших мусульманских паломников между Мединой и Меккой. Шериф Хусейн понимал, что, противясь этим инициативам младотурецкого правительства, он роет себе могилу. Но вместо того, чтобы уступить давлению Стамбула, он начал готовиться к восстанию. Зная о том, что в 1899 году Великобритания поддержала правителя Кувейта, когда тот провозгласил независимость от Османской империи, шериф отправил своего сына Абдаллу в Каир для тайных переговоров с британскими властями.

В феврале и апреле 1914 года эмир Абдалла встретился с лордом Китченером, в то время генеральным консулом Великобритании в Египте, и его секретарем по делам Востока сэром Рональдом Сторрзом. Абдалла воспользовался этой возможностью, чтобы выяснить позицию британцев по вопросу обострения напряженности между Стамбулом и Меккой. «Когда я спросил у Китченера, мог ли шериф в случае разрыва отношений рассчитывать на какую-либо поддержку со стороны Великобритании, — вспоминал Абдалла, — тот ответил отрицательно, сославшись на дружественные отношения между двумя странами, и заявил, что этот конфликт будет внутренним делом Османской империи, в который не надлежит вмешиваться иностранному государству». Абдалла тут же напомнил Китченеру о том, что эти дружественные отношения не помешали британцам вмешаться во «внутреннее дело» между Кувейтом и Портой в 1899 году. Это меткое замечание вызвало у Китченера улыбку, но не заставило его изменить свою позицию, и встреча завершилась ничем. Однако визит Абдаллы запал в память Китченера и Сторрза, которые вспомнили о нем спустя несколько месяцев после начала войны, когда от «дружественных отношений» между Британией и Османской империей не осталось и следа[423].

В сентябре 1914 года, ожидая, что со дня на день Османская империя вступит в войну на стороне Германии, британцы осознали, сколь ценным может оказаться почитаемый мусульманский союзник в войне с османами. Сторрз написал лорду Китченеру, который к тому времени был отозван в Лондон и назначен военным министром, и предложил ему возобновить контакты с шерифом Мекки. «Своевременными переговорами с Меккой мы можем обеспечить не только нейтралитет арабских племен в Аравии, но и альянс с ними в случае вступления османов в войну». Китченер с воодушевлением откликнулся на это предложение и поручил Сторрзу отправить к Абдалле надежного гонца, чтобы выяснить, «на чьей стороне будет их семья и арабы Хиджаза, если османы объявят нам войну»[424].

После того как Османская империя начала боевые действия, и турки, и британцы принялись активно добиваться лояльности эмира Мекки. Учитывая высочайшее положение шерифа в арабском мире, турки хотели, чтобы он поддержал джихад, объявленный османским султаном. Однако шериф тянул время. Заверив младотурок в том, что лично он полностью поддерживает идею войны с неверными, Хусейн тем не менее отказался делать какие-либо публичные заявления из опасения спровоцировать ответные меры со стороны врагов. Блокада портов в Красном море Королевским флотом, утверждал он, отрежет Хиджаз от основных путей поставки продовольствия и приведет к голоду и восстаниям племен. Но, насколько бы резонные доводы ни приводил шериф, своим отказом он приобрел куда более опасного врага в лице младотурецкого правительства. Младотурки публиковали в османской прессе пропагандистские статьи, в которых утверждалось, что шериф Хусейн «провозгласил священную войну в землях Хиджаза» и что «племена по всей провинции откликнулись на его призыв». Но келейно было принято тайное решение свергнуть ненадежного шерифа[425].

В то время как младотурки пытались добиться от шерифа Хусейна поддержки объявленного ими джихада, британцы, по словам одного из арабских националистов, стремились «лишить бомбу, кою являл собой призыв к священной войне, ее главного запала», переманив на свою сторону самого шерифа. В ноябре 1914 года Сторрз написал сыну шерифа Абдалле от имени Китченера письмо, в котором предложил заключить тайный союз: если шериф и арабские племена окажут поддержку британцам, Великобритания гарантирует создание независимого арабского государства и его защиту от внешней агрессии. Под диктовку отца Абдалла ответил Сторрзу, что Хашимиты не будут проводить политику, враждебную по отношению к Британии, однако на данный момент положение шерифа таково, что он не может разорвать отношения с османами, и потому его возможности ограничены[426].

С британцами Хашимиты были ничуть не менее уклончивы, чем с турками. Если бы шериф поднял восстание против османских властей и потерпел неудачу, он был бы обречен на неминуемую смерть. Чтобы обеспечить успех восстания, нужно было собрать значительные силы. Кроме того, эмиру необходимо было четко определить цели планируемой кампании: хочет ли он добиться автономии одного только Хиджаза или же желает стать правителем гораздо более обширной части арабского мира? На эти вопросы требовалось ответить прежде, чем вступать в детальные переговоры с британцами.

Семья Бакри была уважаемыми представителями дамасской знати и старыми друзьями династии Хашимитов. Когда их сын Фаузи был призван на службу в османскую армию, они использовали свое влияние, чтобы добиться его назначения телохранителем эмира Мекки. Пусть в Мекке он будет находиться вдали от дома, решили Бакри, но зато он окажется далеко и от кровопролитных фронтов на Кавказе, в Месопотамии и в Дарданеллах, на которые все чаще отправляли арабских призывников.

В январе 1915 года, накануне отъезда в Хиджаз, Фаузи по рекомендации своего младшего брата Насиба был посвящен в члены тайного националистического общества «Аль-Фатат». Основанное в 1909 году в Париже, оно сыграло ключевую роль в организации первого Арабского конгресса в 1913 году. С тех пор «Аль-Фатат» перебралось в Сирию, хотя османские власти и загнали его в подполье. Это общество так хорошо хранило свои тайны, что старший брат даже не подозревал о политической активности младшего. Молодые сирийские националисты попросили Фаузи передать шерифу Хусейну устное послание, которое опасно было доверять бумаге[427].

Фаузи аль-Бакри прибыл в Мекку в последнюю неделю января. Дождавшись, когда ему удастся остаться с шерифом Хусейном наедине, он прошептал на ухо эмиру доверенное ему послание: лидеры националистического движения в Сирии и Ираке собираются поднять восстание против османского владычества с целью создания независимого арабского государства. Среди них было много высокопоставленных офицеров османской армии. Согласится ли шериф Хусейн возглавить их движение и, если да, готов ли он принять их делегацию в Мекке, чтобы скоординировать усилия? Когда Фаузи закончил говорить, эмир продолжал пристально смотреть в окно, словно не слышал никакого вопроса. Тайный посланник тихо ушел, чтобы позволить пожилому правителю обдумать ответ.

Вскоре после получения тайного послания от Фаузи аль-Бакри в руки шерифа Хусейна попали неопровержимые доказательства того, что младотурки готовят против него заговор. Просматривая корреспонденцию османского губернатора Хиджаза Вехип-паши, агенты шерифа обнаружили правительственные документы с планами свержения и убийства мекканского эмира. Это открытие заставило 61-летнего правителя Мекки отказаться от нейтралитета. Он встал перед необходимостью наконец-то определиться с выбором: сохранить лояльность Османской империи или же поднять арабское восстание в союзе с Великобританией. Но, прежде чем принять окончательное решение, он хотел получить больше информации.

Чтобы собрать эту информацию, шериф отправил своего сына Фейсала с миссией в Дамаск и Стамбул. Дипломатичный Фейсал идеально подходил для этого поручения. Будучи в свое время депутатом османского парламента от провинции Хиджаз, Фейсал был известен как сторонник империи. Он должен был встретиться с султаном и великим визирем под предлогом того, чтобы изложить жалобы своего отца на османского губернатора Вехип-пашу и группу заговорщиков среди правящей младотурецкой верхушки, планировавших низложение и убийство эмира Мекки. По их реакции проницательный Фейсал мог бы понять, есть ли у его отца будущее в Османской империи. Кроме того, по дороге в Стамбул Фейсал должен был посетить Дамаск и вступить там в контакт с членами арабских националистических обществ, чтобы получить подтверждение тому, что сообщил Фаузи аль-Бакри, и оценить их готовность к восстанию[428].

Шериф Хусейн, эмир Мекки (около 1854–1931 годов)

После интенсивной переписки с британскими властями в Каире 5 июня 1916 года шериф провозгласил начало арабского антитурецкого восстания.

Фейсал прибыл в Дамаск в конце марта 1915 года по пути в Стамбул. Генерал-губернатор Сирии и командующий Четвертой турецкой армией Джемаль-паша пригласил сына эмира остановиться в своем доме, однако Фейсал с извинениями отказался от его гостеприимства, сославшись на то, что уже принял приглашение семьи Бакри. Все свои дни он проводил за разговорами с представителями османских властей, обсуждая ход войны. У Джемаля были свои интересы. Недавно вернувшись из неудачного первого похода на Суэцкий канал, он пытался добиться поддержки Хашимитов для организации второй кампании. По ночам же Фейсал встречался с ведущими членами арабских националистических обществ в относительной безопасности дома Бакри.

Убежденные в том, что он симпатизирует их делу, арабские активисты открыто делились с сыном мекканского эмира своими планами. Они хотели порвать с Османской империей, но опасались европейских притязаний на арабские земли. Франция, в частности, не скрывала своих планов относительно Сирии. Прежде чем восставать против османов, арабские активисты хотели получить гарантии будущей независимости. Отвечая взаимностью на их доверие, Фейсал раскрыл им основные аспекты тайных переговоров Хашимитов с британцами и предложения лорда Китченера — а именно обещанные британцами гарантии независимости в обмен на союзничество против османов. К моменту своего отъезда в Стамбул Фейсал был принят в члены тайного военного общества «Аль-Ахд» и тайного политического общества «Аль-Фатат». Когда он покинул Дамаск, активисты остались обдумывать возможные последствия поддержки британцами арабского восстания.

В Стамбуле Фейсал встретился с султаном и великим визирем, а также с представителями младотурецкого триумвирата. В начале мая 1915 года в имперской столице царила крайне напряженная атмосфера. Войска Антанты захватили плацдармы на мысе Геллес и в бухте Анзак, а сами османские власти запустили репрессивную кампанию против армян. В лояльность арабов младотурки верили едва ли больше, чем в лояльность армян. На этом-то фоне Фейсал и изложил жалобы своего отца на османского губернатора Хиджаза.

Представители османских властей выразили свое сожаление по поводу «недоразумений» в связи с письмами Вехип-паши, однако не стали отрицать угрозу, нависшую над правителем Мекки. Талаат и Энвер призвали Хашимитов обеспечить полную поддержку османам в войне. Если эмир Мекки поддержит призыв султана к джихаду и отправит племенные ополчения для участия в новой Синайской кампании, его безопасность, жизнь и пребывание в должности правителя Мекки будут гарантированы. Энвер и Талаат подготовили письма, в которых изложили эти условия, и передали их Фейсалу, чтобы тот доставил их отцу. Молодой принц покинул Стамбул в середине мая 1915 года с четким пониманием позиции османского правительства в отношении правителя Мекки: либо абсолютная лояльность и поддержка, либо уничтожение.

По возвращении в Дамаск Фейсал обнаружил, что в его отсутствие арабские активисты не сидели сложа руки. Члены тайных обществ решили, что обещание лорда Китченера может служить необходимой гарантией будущей независимости, однако хотели получить твердые обязательства в отношении конкретной территории с четко очерченными границами. Свои условия они изложили в документе, который стал известен как Дамасский протокол.

В соответствии с Дамасским протоколом Великобритания должна была гарантировать создание независимого арабского государства в «его естественных границах», под которыми понималось следующее: северный рубеж этой весьма обширной территории должен был проходить от Мерсина на Киликийском побережье по равнинам вдоль подножия Анатолийского плоскогорья (через такие города на юге современной Турции, как Адана, Биреджик, Урфа и Мардин) до самой границы с Ираном. Восточная граница пролегала по границе Османской империи с Ираном вплоть до Персидского залива; южная определялась Аравийским морем и Индийским океаном, а западная — Красным и Средиземным морями. Заявляя свои претензии на всю Великую Сирию, Месопотамию и Аравию, арабские националисты были готовы оставить порт Аден под колониальным правлением Британии. В обмен на это Дамасский протокол предусматривал, что будущее независимое государство должно будет подписать с Великобританией оборонительный союзный договор и предоставить ей на определенный срок «экономические привилегии»[429].

Руководители арабских организаций уполномочили шерифа Хусейна провести переговоры с британскими властями на основе изложенных в протоколе принципов. Если британцы согласятся признать их территориальные требования, националисты обещали откликнуться на призыв шерифа к восстанию и в случае его успеха признать эмира Мекки «королем арабов». Фейсал приложил Дамасский протокол к письмам Энвера и Талаата, которые он должен был передать отцу в Мекке. Его миссия была выполнена: Фейсал собрал всю необходимую информацию, чтобы его отец смог принять окончательное решение.

По возвращении Фейсала в Мекку 20 июня 1915 года шериф Хусейн созвал своих сыновей на военный совет. В течение недели они взвешивали все риски, сопряженные с тем, чтобы встать на ту или иную сторону в мировой войне. В конце концов, прежде чем делать судьбоносный выбор между османским джихадом и арабским восстанием, они решили изложить условия Дамасского протокола британским властям в Каире.

Сын шерифа Абдалла составил письмо, адресованное секретарю по делам Востока Рональду Сторрзу, с которым ему уже доводилось контактировать во время поездки в Каир. Заявив, что теперь он говорит «от имени всей арабской нации», Абдалла попросил британцев оказать поддержку их освободительной борьбе против османского владычества. Однако в качестве основы для переговоров о заключении военного союза он хотел получить заверения в том, что Великобритания согласится на ряд «основополагающих условий». В своем письме от 14 июля 1915 года Абдалла слово в слово изложил положения Дамасского протокола и попросил «правительство Великобритании ответить на них положительно или отрицательно в течение 30 дней». Так начался исторический обмен письмами, который впоследствии получил название «переписка Макмагона — Хусейна» и привел к заключению самого масштабного — и спорного — военного соглашения Великобритании по постосманскому Ближнему Востоку[430].

На ход этой судьбоносной переписки непосредственно влияло положение на британских фронтах. В июле 1915 года, когда Рональд Сторрз получил первое письмо Абдаллы, британцы все еще были уверены в своей победе над османами на Галлиполи и в неминуемой оккупации имперской столицы. Поэтому они сочли территориальные притязания шерифа чрезмерными. «Его притязания явно преувеличены», — написал в Лондон сэр Генри Макмагон, британский верховный комиссар в Египте. Однако сокрушительный провал августовского наступления на Галлиполи заставил британцев пересмотреть стратегию ведения войны на Востоке. В свете заманчивой перспективы подъема широкомасштабного внутреннего восстания они решили оставить двери для переговоров с шерифом Хусейном и его сыновьями открытыми[431].

Свой ответ на письмо Абдаллы Макмагон адресовал напрямую эмиру Мекки. «Мы имеем честь поблагодарить вас за откровенное выражение ваших искренних чувств по отношению к Англии», — начал он свое письмо от 30 августа. Макмагон подтвердил данное ранее Китченером обещание «поддержать будущее независимое арабское государство и его жителей, а также признать Арабский халифат, когда тот будет провозглашен». Однако он отказался обсуждать его границы, заявив, что «в самый разгар войны было бы преждевременно тратить наше время на обсуждение таких деталей».

Ответное письмо шерифа Хусейна, полученное Макмагоном уже 9 сентября, не оставляло сомнений в позиции эмира. Тот возмущался «расплывчатостью» ответа и «холодностью и нерешительностью» верховного комиссара, который отказался от обсуждения границ будущего арабского государства. Отрицая какие-либо личные амбиции, Хусейн заявлял, что говорит от имени всего арабского народа. «Я уверен, Ваше превосходительство не имеет никаких сомнений в том, что установление означенных рубежей, ограничивающих земли, которые принадлежат исключительно нашему народу, есть не мое личное требование, но выражение чаяний самого нашего народа», — настаивал шериф Хусейн в витиеватых выражениях.

Подтверждение того, что шериф Мекки действительно выражает настроения широких арабских масс, было получено британцами из весьма неожиданного источника. В августе 1915 года на сторону британцев на Галлиполийском полуострове перешел арабский лейтенант османской армии. Будучи уроженцем северного иракского города Мосул и членом общества «Аль-Ахд», Мухаммед Шариф аль-Фаруки знал и обо всех деталях Дамасского протокола, и о том, что эмир Мекки ведет переговоры с Верховным комиссаром в Каире. Он подтвердил, что арабские офицеры, состоявшие в тайных обществах, отказались от лояльности османскому султану и присягнули на верность Великому шерифу Хусейну, который должен был возглавить арабское восстание. В октябре аль-Фаруки был переведен из лагеря для военнопленных в Дарданеллах в Каир, где его тщательно допросила британская разведка. Показания лейтенанта убедили британцев в том, что шериф Хусейн действительно является лидером широкомасштабного арабского движения за независимость, готового поднять восстание против Османской империи[432].

В ситуации явной неудачи в Дарданеллах британские власти в Каире срочно возобновили переговоры с Хашимитами. Эвакуация войск Антанты с Галлиполийского полуострова должна была стать крупной победой турок, и ясно было, что те не преминут воспользоваться ее плодами для разжигания пламени джихада и, кроме того, у них освободятся значительные силы для переброски на другие фронты. В этих обстоятельствах союз с Хашимитами приобретал особую важность. Сэр Генри Макмагон признал, что, если Британия хочет заключить сделку, ей придется согласиться на территориальные претензии шерифа. В своем письме от 24 октября 1915 года верховный комиссар попытался сбалансировать британские и французские интересы на Ближнем Востоке и территориальные требования Дамасского протокола.

Первой заботой британского правительства было сохранение особых отношений с арабскими шейхствами Персидского залива. Правители Договорного Омана, Катара, Бахрейна и Кувейта, а также правитель земель в центральной и восточной Аравии Ибн-Сауд были британскими протеже, связанными договорами, которые заключались еще в начале XIX века. Сэр Генри Макмагон пообещал, что его правительство поддержит обозначенные шерифом границы «без ущерба для существующих договоров с арабскими вождями».

Кроме того, в результате Месопотамской кампании сфера британских интересов в Персидском заливе расширилась на османские провинции Басру и Багдад. Избегая открыто обозначать британские колониальные притязания в Ираке, сэр Макмагон заявил, что «существующие позиции и интересы Великобритании» требуют «особых административных договоренностей» для защиты провинций Басры и Багдад «от внешней агрессии, а также для повышения благосостояния местного населения и защиты наших экономических интересов» — короче говоря, интеграции Месопотамии в британскую договорную систему в регионе Персидского залива.

Наконец, сэру Макмагону нужно было оговорить еще один весьма щекотливый момент — а именно отказ Великобритании давать арабам какие-либо обязательства, противоречащие предыдущим англо-французским договоренностям. В марте 1915 года Франция заявила о своих притязаниях на Сирию и прилегающую к ней территорию, простирающуюся от Александреттского залива и Киликии до гор Тавра, в рамках послевоенного урегулирования, и эти притязания были официально признаны ее союзниками по Антанте Британией и Россией. Макмагон понимал, что, настаивая на удовлетворении французских требований, он сорвет соглашение с шерифом Хусейном, а любое ограничение французских территориальных притязаний вызовет ярость Парижа[433].

Там, где полная ясность могла навредить, сэр Генри выбрал расплывчатость формулировок. Верховный комиссар от лица Великобритании отказался признавать «два округа Мерсин и Александретту и часть Сирии западнее округов Дамаска, Хомса, Хамы и Алеппо» арабской территорией на том сомнительном основании, что эти земли не являются «чисто арабскими». Эта прозрачная попытка вывести часть арабских территорий из-под гарантий Великобритании, данных шерифу Мекки, стала в будущем источником серьезных разногласий между Британией, Францией и арабским миром — не в последнюю очередь в связи с вопросом о том, включала ли эта формулировка Палестину в число земель, гарантированных независимому арабскому государству. Но, как бы то ни было, именно такие обязательства британский верховный комиссар дал эмиру Мекки. «С учетом вышеуказанных условий, — заявил сэр Генри, — Великобритания готова признать и поддержать независимость арабов во всех регионах в пределах территории, обозначенной шерифом Мекки».

В ходе последующей переписки, продолжавшейся с 5 ноября 1915 года по 10 марта 1916 года, сэр Генри Макмагон заключил с шерифом Хусейном военный альянс. За это время британцы потерпели два сокрушительных поражения в Дарданеллах и Месопотамии. Письмо Макмагона от 14 декабря было написано вскоре после принятия британским кабинетом решения об эвакуации войск из бухт Сувла и Анзак (7 декабря) и начала осады Эль-Кута (8 декабря). Следующее письмо Верховного комиссара от 25 января 1916 года последовало после окончательной эвакуации с Галлиполийского полуострова (9 января). Неудивительно, что в своем письме от 10 марта Макмагон не преминул упомянуть о разгроме британцами отрядов Санусии в Египте и о победе русской армии в Эрзуруме, ни словом не обмолвившись о неминуемой капитуляции в Эль-Куте. Верховный комиссар хорошо понимал, как сильно подрывает позиции Британии в этих сложнейших переговорах череда военных поражений.

Шериф Хусейн также хорошо понимал тяжелое положение Великобритании и заломил высокую цену. Вместо требования о признании независимого арабского государства эмир все чаще писал об «Арабском королевстве» и о себе как о его единственном законном правителе. Удивительно, но при этом он согласился пойти на значительные территориальные компромиссы. Поначалу шериф Хусейн обозначил «иракские вилайеты» как неотъемлемую часть будущего Арабского королевства, однако впоследствии согласился оставить «районы, ныне оккупированные британскими войсками» под правлением Британии «на непродолжительное время» в обмен на «соответствующую сумму, уплаченную в качестве компенсации Арабскому королевству за период оккупации».

Французские притязания на Сирию были куда более сложным вопросом. Шериф Хусейн настаивал на том, что сирийские провинции являются «чисто арабскими» и не могут быть исключены из «естественных границ» Арабского королевства. Однако в ходе дальнейшей переписки он пошел на уступки, заявив о своей готовности «избежать того, что может навредить военному союзу Великобритании и Франции, нарушив соглашения, заключенные между ними ранее в тяжелые военные времена». Однако шериф предупредил Макмагона, что «при первой же возможности после окончания этой войны… мы заявим свои права на бейрутские земли и побережье, которые сегодня соглашаемся уступить Франции». Оставшаяся часть переписки была посвящена материальным вопросам подготовки восстания, таким как поставка золота, зерна и оружия, необходимых для поддержания будущей арабской войны против турок.

Сэр Генри Макмагон вряд ли мог лучше справиться со своей миссией. Он сумел заключить соглашение с шерифом Мекки, добившись от него существенных территориальных уступок в Сирии, на которую претендовали французы, и в иракских провинциях, которые хотели сохранить за собой британцы. Неопределенность относительно границ арабских территорий, обозначенных перепиской Макмагона — Хусейна, стала важным дипломатическим фактором, способствовавшим налаживанию англо-арабских отношений в это сложное военное время. Однако в отношениях союзников по Антанте подобная неопределенность была непозволительна: им требовались куда более четкие договоренности о послевоенном разделе арабских земель.

Договорившись с шерифом Хусейном, британскому правительству нужно было согласовать данные им обещания со своим французским союзником. Министр иностранных дел Великобритании сэр Эдвард Грей хорошо понимал, насколько Франция заинтересована в Сирии. В октябре 1915 года, уполномочив верховного комиссара Макмагона начать обсуждение с шерифом Хусейном выдвинутых им территориальных требований, Министерство иностранных дел Великобритании попросило французское правительство направить в Лондон переговорщиков, чтобы четко определить границы французских территориальных претензий. Министр иностранных дел Франции отправил в Лондон бывшего генерального консула в Бейруте Шарля Франсуа Жорж-Пико, чтобы провести переговоры с сэром Марком Сайксом, советником лорда Китченера по Ближнему Востоку, и выработать взаимоприемлемое соглашение по послевоенному разделу арабских земель[434].

Тот факт, что Франция и Великобритания тайно разделили между собой земли, обещанные шерифу Хусейну, точнее будущему Арабскому королевству, заставляет многих историков указывать на соглашение Сайкса — Пико как на вопиющий пример вероломства империалистических держав. Как красноречиво выразился палестинский историк Джордж Антониус: «Соглашение Сайкса — Пико представляет собой в высшей степени шокирующий документ. Это не просто жадность в ее худшем проявлении, это смесь алчности с подозрительностью в столь крайних их степенях, что граничит с безумием. Вряд ли можно найти более отвратительный пример лицемерия и двуличности». Однако для самих Великобритании и Франции, чье имперское соперничество в прошлом едва не привело к войне, заключение соглашения Сайкса — Пико стало важным шагом: Франция четко очертила границы территорий, на которые она претендовала в Киликии и Сирии, а Великобритания сделала то же самое в Месопотамии, и, как уже было сказано выше, сэр Генри Макмагон преуспел в том, чтобы исключить эти земли из территориальных гарантий, данных шерифу Хусейну[435].

По поводу соглашения Сайкса — Пико существует множество заблуждений. Столетие спустя многие по-прежнему считают, что оно определило границы современных ближневосточных государств. На самом же деле карта, составленная Сайксом и Пико, нисколько не напоминала сегодняшний Ближний Восток. Она всего лишь делила ближневосточные земли на несколько зон влияния и определяла конкретные зоны в Сирии и Месопотамии, где Франции и Великобритании позволялось «установить такое прямое или непрямое управление или контроль, какое они пожелают»[436].

В непосредственное колониальное владение Франции отходила «синяя зона», которая простиралась вдоль побережья Средиземного моря от Мерсина и Аданы через Александреттский залив на юг, включая прибрежные территории современной Сирии и Ливана до древнего портового города Тира. Французы также получали под свой контроль значительную часть Восточной Анатолии до города Сивас на севере и до городов Диярбакыр и Мардин на востоке — все они находятся в центральной части современной Турецкой Республики. Британцам отходила «красная зона», включавшая иракские провинции Басру и Багдад.

Обширные территории между синей и красной зонами были поделены еще на несколько зон, над которыми Британия и Франция получали неофициальный контроль. Зона А, включавшая крупные сирийские города Алеппо, Хомс, Хаму и Дамаск, а также город Мосул на севере Ирака, была признана сферой влияния Франции. Британцы получали в неофициальное колониальное владение зону B, которая охватывала пустыни в северной части Аравийского полуострова от Ирака до границ Египта на Синае. Эти две зоны должны были стать частью «независимого Арабского государства или Конфедерации арабских государств… под главенством арабского лидера». Совершенно очевидно, что новая формула раздела территорий никак не соответствовала обещаниям, данным сэром Генри Макмагоном шерифу Хусейну.

Яблоком раздора, о котором британцы и французы никак не могли договориться, стала Палестина. Обе державы претендовали на эту лакомую территорию и, более того, предвидели, что вмешательство России еще больше осложнит переговоры. В конце концов Сайкс и Пико решили выделить Палестину в особую, «коричневую зону», где будет «установлено международное управление, форма которого будет определена после консультаций с Россией, а затем в консультациях с другими союзниками и представителями шерифа Мекки» — что стало единственным прямым упоминанием о шерифе Хусейне в соглашении Сайкса — Пико.

В марте 1916 года Сайкс и Пико отправились в Россию, чтобы согласовать свой план раздела Малой Азии с союзником по Антанте. В дополнение к ранее обозначенным притязаниям на проливы и Константинополь, утвержденным Англо-франко-русским (Константинопольским) соглашением от 1915 года, царское правительство потребовало от Франции и Британии признать за Россией право на аннексию турецких территорий, оккупированных русской армией в ходе войны, — а именно Эрзурума, черноморского порта Трабзон, городов Ван и Битлис — в качестве платы за молчаливое согласие с условиями соглашения Сайкса — Пико. Таким образом, заручившись поддержкой России, к маю 1916 года союзники сумели достичь всеобъемлющей договоренности по послевоенному разделу Османской империи и, что немаловажно, сохранить все это в полной тайне от своих арабских союзников — шерифа Хусейна и его сыновей.

В первые месяцы 1916 года, пока державы Антанты разрабатывали свои тайные послевоенные планы в отношении Ближнего Востока, давление на шерифа Хусейна и его сыновей существенно возросло. Командующий османскими войсками в Сирии Джемаль-паша планировал новый поход на Синай и требовал от Хашимитов мобилизовать племенное ополчение, чтобы на деле доказать свою лояльность османским властям. Турецкий командующий начал серьезно сомневаться в намерениях Хашимитской династии и арабского населения в целом. Под давлением обстоятельств военного времени авторитарный режим, установленный Джемалем в сирийских землях, перерос в кровавый террор, что окончательно подорвало доверие арабского населения к османским властям.

Уже в начале своего пребывания на посту генерал-губернатора сирийских провинций Джемаль-паша получил неопровержимые доказательства нелояльности арабов османскому государству. После вступления в войну османские власти распорядились изъять все архивы британских и французских консульств с целью поиска в них агентурных сведений. В Бейруте и Дамаске османские чиновники собрали богатый урожай. Французские консульские архивы содержали обширную переписку с членами тайных обществ — включая многих из тех, кто в свое время принимал участие в первом Арабском конгрессе в Париже в 1913 году, — которые искали французской поддержки в реализации арабских националистических чаяний, от большей автономии в составе империи до обретения полной независимости под защитой Франции. В консульских документах были упомянуты многие представители мусульманской и христианской знати. Этот список включал буквально всю образованную сирийскую элиту, в том числе парламентариев, журналистов, религиозных деятелей и армейских офицеров.

Поначалу Джемаль-паша решил не давать делу ход и закрыть глаза на эти обличительные документы. Он прибыл в Сирию с амбициозной целью возглавить победоносный поход османской армии на Суэцкий канал, добиться полной победы над британцами и тем самым спровоцировать мусульманское население Египта на восстание против британского правления. Он не придавал большого значения арабскому националистическому движению и считал, что победы османской армии на поле боя полностью нейтрализуют его влияние. Политические репрессии могли только подорвать моральное состояние общества, в то время как Джемаль надеялся сплотить эту часть мусульманского мира вокруг общей цели — освобождения Египта от британской оккупации[437].

С провалом наступления на Суэцкий канал в феврале 1915 года отношение Джемаля к арабам в целом и к арабским националистам в частности ухудшилось. Многие арабские вожди, обещавшие направить ополчения для участия в синайской операции, так и не сделали этого, предпочтя со стороны наблюдать за унизительным отступлением Джемаля. Особенно явно проигнорировали эту военную кампанию Хашимиты, которые не предприняли ничего для того, чтобы собрать племена Хиджаза под знаменем султана.

Кроме того, поражение османской армии на Синае усилило сомнения арабского населения относительно будущего Османской империи. Рядовой Ихсан Туржман, выходец из иерусалимского среднего класса, записал в своем дневнике разговор с тремя своими друзьями, двое из которых были офицерами османской армии. В конце марта 1915 года, после неудачного похода на Суэцкий канал, эти четверо арабов «обсудили ход этой злосчастной войны и судьбу османского государства. Все мы сошлись на том, что дни этого государства сочтены и его расчленение неизбежно». Поскольку мысль о неминуемом распаде Османской империи все больше овладевала умами арабских граждан, тайные националистические общества стали представлять все бо́льшую угрозу. И Джемаль-паша решил искоренить их[438].

Молодой стамбульский журналист Фалих Рифки стал непосредственным свидетелем кампании репрессий, развернутой Джемаль-пашой. Рифки сделал блестящую карьеру на службе у великого визиря и привлек внимание младотурецкого триумвирата своей колонкой, которую он вел в ведущей стамбульской ежедневной газете «Танин». Занимаясь освещением Балканских войн, он познакомился с Энвер-пашой. Вскоре министр внутренних дел Талаат-паша назначил Рифки своим личным секретарем. А когда Джемаль отправился из Стамбула в Сирию в качестве генерал-губернатора сирийских провинций и командующего Четвертой турецкой армией, он специально попросил откомандировать Рифки в его генеральный штаб на должность главы разведки. Так в 1915 году Рифки прибыл в Иерусалим.

В то время штаб Джемаля располагался в немецкой гостинице на Елеонской горе, возвышавшейся над старым Иерусалимом. Прибыв в штаб, Рифки обнаружил у двери кабинета Джемаль-паши взволнованную толпу людей. Сам командующий был очень занят — читал корреспонденцию, подписывал документы и выкрикивал приказы, — так что поначалу не обратил на Рифки никакого внимания. «Адъютант, зовите сюда знать из Наблуса!» — прокричал он наконец.

Группа из 20 испуганных человек замешкалась на пороге кабинета Джемаля, читая короткую молитву. Наконец они переступили порог и встали у большого окна, из которого открывался потрясающий вид на Иерусалим и его окрестности. Не обращая на них внимания, Джемаль продолжал заниматься бумагами. Рифки не знал, в чем обвиняют этих людей, но по тревожному выражению их лиц мог понять, что те боятся за свои жизни. Заставив этих людей прождать несколько минут, должно быть, показавшихся им вечностью, командующий наконец бросил бумаги на стол и поднял на них глаза.

— Вы осознаете всю тяжесть преступлений, совершенных вами против вашего государства? — спросил он властным тоном.

— Во имя всего святого, простите нас, — в отчаянии пробормотали мужчины.

Джемаль взглядом оборвал их.

— Вы знаете, какое наказание предусмотрено за такие преступления? — продолжил он. — Вы заслуживаете быть повешенными.

Рифки увидел, как кровь отхлынула от лиц присутствующих.

— Да, повешенными. Но Блестящая Порта проявляет к вам свое высочайшее милосердие. На данный момент я ограничусь ссылкой вас и ваших семей в Анатолию.

Радуясь, что им удалось избежать виселицы, люди принялись благодарить турецкого командующего за свое спасение.

— Вы можете идти, — наконец сказал Джемаль-паша, завершив встречу. И почтенные жители Наблуса ринулись прочь из его кабинета.

Когда они остались одни, Джемаль повернулся к Рифки и поприветствовал того с широкой улыбкой. Вероятно, он почувствовал дискомфорт журналиста, ставшего свидетелем столь произвольного отправления правосудия за неназванные преступления. «А чего вы ожидали? — пожал плечами Джемаль. — С ними иначе нельзя!»[439]

В 1915 году османские власти начали массово отправлять в ссылку неблагонадежных арабских граждан. Большую роль в этой кампании сыграл Джемаль-паша. «Куда я только не ссылал их!» — однажды с улыбкой похвастался он Фалиху Рифки. Главными мишенями были люди, подозревавшиеся в причастности к националистическому движению, и арабские христиане, чьи церкви находились под защитой России и Франции.

В отличие от депортации армян, ссылки арабов не были прелюдией к массовой резне или «маршам смерти». Скорее это был способ нейтрализовать угрозу, которую представляли собой для государства отдельные личности, путем изоляции их от «опасных» друзей и соратников. Сосланные были вынуждены жить за счет личных средств, а когда те заканчивались, становились полностью зависимыми от османского правительства. Их друзья и семьи всячески старались продемонстрировать свою лояльность властям, чтобы вернуть своих близких из ссылки. В общей сложности к концу войны османские власти выслали около 50 000 человек[440].

Города и села, уже лишившиеся значительной части мужского населения из-за многократных мобилизаций, в результате массовых политических ссылок совсем обезлюдели. Для торговли и сельского хозяйства эти меры обернулись катастрофой. Магазины были закрыты, поля стояли невозделанными, а на фермах остались только изнуренные женщины, дети и старики. Положение усугубилось, когда на Сирию обрушились тучи саранчи. «Саранча атакует по всей стране», — написал Ихсан Туржман в своем дневнике в марте 1915 года. «Нашествие саранчи началось семь дней назад. Сегодня ее полчища летели над городом [Иерусалимом] целых два часа, закрывая собой все небо. Господи, защити нас от трех напастей — войны, саранчи и болезней, — пожирающих нашу страну», — молил он.

Сирийские земли и раньше страдали от саранчи, но нашествие 1915 года было беспрецедентным по своей интенсивности и охвату территории. В отчаянной попытке ограничить распространение вредителей османские власти приказали всем гражданам в возрасте от 15 до 60 лет собирать по 20 килограммов яиц саранчи каждую неделю и доставлять их в специальные пункты для уничтожения — иначе им грозил большой штраф. Жители Иерусалима отнеслись к этому указу очень серьезно. В течение шести недель после появления саранчи, написал Туржман, все лавки в Иерусалиме были закрыты на замок, потому что «большинство людей занимались сбором саранчовых яиц».

Однако этих мер было явно недостаточно, чтобы сдержать нашествие саранчи. Тучи насекомых продолжали разорять поля и сады на протяжении всего лета вплоть до глубокой осени. Урожай был практически уничтожен: из разных районов Сирии сообщали о потере от 75 до 90 его процентов. То, что уцелело, пошло на прокорм армии — или же было припрятано дальновидными гражданами. Как результат наступила острая нехватка продовольствия, и в городах и селах Палестины, Сирии и Ливана начался голод.

В декабре 1915 года на рынках Иерусалима пропала мука. «В моей жизни не было более тяжелых дней, — написал в своем дневнике Ихсан Туржман. — С прошлой субботы мука и хлеб практически исчезли. Многие люди не ели хлеба уже несколько дней». Он видел толпы мужчин, женщин и детей, пытавшихся раздобыть немного муки возле Дамасских ворот. По мере того как людей становилось все больше, начали возникать стычки. «Жить без риса, сахара и керосина было тяжело, но терпимо. Но как можно прожить без хлеба?»

В 1916 году люди стали умирать от голода. Саранча, реквизиция продовольствия для нужд армии и припрятывание зерна, усугублявшиеся проблемами с транспортом и распределением продуктов, породили массовый голод, который в период с 1916 года до конца войны, по разным оценкам, унес жизни от 300 000 до 500 000 мирных жителей в Сирии и Ливане. В сирийских землях голод и другие тяготы военного времени стали для местного населения синонимами войны; люди называли все это турецким словом «сеферберлик», что означало «всеобщая мобилизация». Первая мировая война была «сеферберлик», поскольку все началось с всеобщей мобилизации и неумолимо привело к череде тяжких бед и несчастий, включая неурожай, инфляцию, болезни, голод и беспрецедентный уровень смертности среди мирного населения[441].

Один сирийский эмигрант, выполнявший по поручению французов тайную миссию, в апреле 1916 года совершил поездку по Сирии и Ливану, где увидел, как страдает народ. Он встречал истощенных людей, которые шли от одной вымершей деревни к другой в поисках пищи. Он видел бесчисленные трупы умерших от голода, которые непогребенными лежали на обочинах дорог. В Дамаске он разговорился с одним разочарованным арабским офицером, который обвинил османов в том, что те намеренно спровоцировали голод как способ «очистить» государство от нелояльных христиан. «Они уже приставили меч к шее армян и теперь намерены заморить голодом всех ливанских христиан, чтобы те больше не беспокоили своих турецких господ»[442].

Энвер-паша возлагал «всю ответственность за голод» на державы Антанты, которые с первых месяцев войны «установили военно-морскую блокаду». Британские и французские военные корабли не пропускали суда в сирийские порты — даже те, которые везли гуманитарную помощь. По имеющимся сведениям, в 1916 году Энвер обратился к Ватикану с предложением наладить распределение продовольственной помощи в Сирии и Ливане. В разговоре с посланником папы в Стамбуле Энвер признался, что у империи нет достаточно продовольствия, чтобы прокормить и армию, и мирное население в Сирии. Он предложил Ватикану убедить британцев и французов пропускать в сирийские порты по крайней мере по одному кораблю с продовольствием в месяц и создать специальную службу для распределения этого продовольствия среди населения, чтобы державы Антанты были уверены в том, что эта гуманитарная помощь не идет турецким солдатам. Однако из этой инициативы Энвера ничего не вышло. Как и многие в Османской империи, Энвер продолжал считать, что союзники намеренно пытаются уморить сирийцев голодом, чтобы ослабить сопротивление вторжению или спровоцировать восстание против османских властей[443].

И Энвер имел все основания опасаться восстания в сирийских провинциях. Поражения османской армии вкупе со всеми тяготами военного времени настроили многих арабских граждан против власти султана. Джемаль-паша как генерал-губернатор Сирии должен был в кратчайшие сроки устранить эту арабскую угрозу. Он надеялся, что показательные расправы позволят обезглавить и подавить арабское националистическое движение, которое могло объединить свои силы с врагами империи. Он также хотел запугать сирийскую элиту, заставив ее раз и навсегда отказаться от любых сепаратистских чаяний. Как написал турецкий журналист Фалих Рифки: «Партия „Единение и прогресс“ была смертельным врагом всех националистов и движений за независимость среди всех проживающих на территории империи меньшинств, будь то албанцы, армяне, греки или арабы»[444].

В июне 1915 года Джемаль-паша приказал начать первую волну арестов арабских политических активистов. Рассматривать их дела должен был специально для этого учрежденный военный трибунал. Джемаль проинструктировал судей применять смертную казнь в отношении любого подозреваемого, признанного виновным в принадлежности к тайному националистическому обществу или в сговоре с французами против Османской империи. К августу 1915 года суд завершил свои расследования. К смертной казни были осуждены и приговорены 13 мужчин (двоим из них смертные приговоры впоследствии заменили на пожизненное заключение).

Первые повешения состоялись в Бейруте 21 августа 1915 года. Османские солдаты закрыли центральную площадь аль-Бурдж для гражданского населения и установили на ней виселицы. Ночью осужденных доставили на площадь, заполненную солдатами и полицейскими, и казнили. Новость об этом быстро распространилась по арабским провинциям и к концу месяца достигла Иерусалима. «Мне лично не довелось знать ни одного из этих патриотов, — написал Ихсан Туржман в своем дневнике 1 сентября, — но эта новость глубоко потрясла меня». Туржман чувствовал тесную связь с этими казненными людьми. «Прощайте, мои храбрые соотечественники, — написал он. — Пусть наши души встретятся, когда ваши благородные цели будут достигнуты»[445].

Эти первые повешения ознаменовали начало кровавого террора. В сентябре 1915 года Джемаль-паша приказал арестовать еще десятки человек, чьи имена были упомянуты в изъятых во французских консульствах документах. Всех их перевезли в небольшой городок Алей, в горах, на пути между Бейрутом и Дамаском. Между заседаниями военного трибунала подозреваемые подвергались пыткам. От них требовали раскрыть имена других участников и цели их тайных обществ. Те, кто еще не был арестован, ушли в подполье или бежали. Репрессии сделали свое дело. В считаные недели от движения за арабскую независимость, члены которого так уверенно установили границы будущего независимого Арабского государства в Дамасском протоколе от 1915 года (послужившем основой для территориальных требований, выдвинутых шерифом Хусейном в переговорах с британскими властями), не осталось и следа.

Энвер-паша (в центре) и Джемаль-паша (слева от Энвера) в Иерусалиме в феврале 1916 года

В начале 1916 года эти двое младотурецких лидеров совершили поездку по Сирии, Палестине и Хиджазу, чтобы оценить готовность арабских провинций к войне.

Когда в январе 1916 года сын шерифа Хусейна Фейсал вернулся в Дамаск, чтобы скоординировать усилия по организации восстания с авторами Дамасского протокола, находиться там было уже небезопасно. Фейсал принял все меры предосторожности. Он прибыл в сопровождении 50 вооруженных охранников и представил их подозрительным османским властям как авангард добровольческого ополчения из Хиджаза, которое его отец обещал мобилизовать для второго похода османской армии на Суэцкий канал. Джемаль-паша приветствовал Фейсала и его людей и пригласил их остановиться в губернаторской резиденции.

Посетив семейство Бакри, представителю которого Насибу удалось ускользнуть от сетей Джемаля, Фейсал узнал о печальной судьбе арабского освободительного движения в Дамаске — о переброске арабских полков из арабских провинций в места интенсивных боев на Галлиполийском полуострове и в Месопотамии, о массовых ссылках в Анатолию, а также о десятках видных арабских граждан, представших перед военным судом в городе Алей по обвинению в государственной измене. На фоне резко изменившейся политической обстановки Фейсал решил отложить планы по организации восстания. Вместо этого он принялся обхаживать Джемаль-пашу, чтобы завоевать его доверие и добиться освобождения арестованных арабских активистов. Однако резкое обострение отношений между его отцом и младотурецким правительством свело на нет все его усилия.

Младотурки все сильнее давили на шерифа Мекки, требуя предоставить племенное ополчение для участия в новой Синайской кампании. В феврале 1916 года Энвер и Джемаль лично отправились на поезде в Медину, чтобы провести инспекцию местных войск, мобилизованных Хашимитами, и ускорить отправку отрядов моджахедов (воинов джихада) из священных исламских земель на фронт. Через месяц после этого визита эмир написал Энвер-паше письмо, где изложил свои условия, на которых он готов был поддержать объявленный султаном джихад. Письмо шерифа Мекки больше напоминало прокламацию арабского националиста, нежели послание верноподданного. Шериф потребовал амнистии для всех арабских политических заключенных, находившихся на тот момент под судом. Кроме того, он потребовал административной децентрализации для Великой Сирии с предоставлением административной автономии от Стамбула. Наконец, он потребовал предоставления его семье наследственных прав на эмират Мекки вместе с восстановлением всех сопутствующих этому традиционных привилегий.

Ответ Энвера был предельно прямолинейным. «Эти вопросы находятся вне вашей компетенции, и потому вы ничего не выиграете, настаивая на этих требованиях», — открыто предупредил он. Он напомнил эмиру об его обязательстве предоставить ополчение под командованием его сына Фейсала, «который будет оставаться гостем командующего Четвертой армии до конца войны». Однако угроза взятия его сына в заложники не поколебала решимости шерифа. Оставив своего сына у младотурок, он продолжал настаивать на своих условиях. На тот момент шериф еще не знал, как беспощадно иттихадисты будут расправляться с теми, кого они подозревали в сепаратистских настроениях[446].

В апреле 1916 года военный трибунал в городе Алей завершил рассмотрение судебных дел. Десятки подсудимых были признаны виновными в «государственной измене посредством участия в деятельности, нацеленной на отделение Сирии, Палестины и Ирака от Османского султаната с созданием на их территориях независимого государства». Все знали, что государственная измена карается смертной казнью, но многие осужденные были выходцами из знатных семей и в свое время занимали высокие посты, в том числе в османском парламенте или сенате, и потому казалось немыслимым, что правительство может отправить их на виселицу как обычных преступников[447].

Хашимиты открыто выступали в защиту осужденных. Шериф Хусейн отправил султану, Джемаль-паше и Талаат-паше телеграммы, где умолял их о помиловании и предостерегал против смертных казней под предлогом того, что «кровь будет взывать к крови». Фейсал, который в то время находился в Дамаске, на регулярных встречах с Джемалем также просил о помиловании осужденных. Однако младотурецкое руководство было глухо ко всем доводам и мольбам, решив показать пример, который раз и навсегда положит конец арабскому сепаратизму.

Без каких-либо предупреждений на рассвете 6 мая 1916 года на центральных площадях Бейрута и Дамаска был повешен 21 человек. Даже турецкий журналист Фалих Рифки, ставший свидетелем казней в Бейруте, испытал сочувствие к осужденным и восхитился их мужеством. «Большинство из тех, кого повесили в Бейруте, были довольно молоды, — вспоминал он. — Они шли из своих тюремных камер на эшафот с гордо поднятой головой и пели арабский гимн». Позже в тот же день Рифки отправился в Дамаск, где тем утром повесили семь человек. Там он с удивлением узнал, что представители дамасской элиты устроили банкет в честь Джемаль-паши — спустя всего 15 часов после того, как их соотечественники были казнены по приказу османских властей. «В Дамаске нет никакого траура, — заметил Рифки. — Поэты, ораторы, профессиональные льстецы всех мастей рассыпались в благодарностях великому человеку, спасшему арабские земли от их заблудших детей»[448].

Но для арабских националистов Джемаль-паша вовсе не был героем. После повешений арабы прозвали его ас-Саффахом, или «кровавым мясником». В глазах Хашимитов Джемаль также стал убийцей. Фейсал находился в гостях у семьи Бакри, когда запыхавшийся курьер принес газету с трагической новостью. Правительство напечатало специальный выпуск, где были перечислены имена всех казненных и их преступления. Повисшее тягостное молчание нарушил Фейсал: он бросил на пол свой головной убор и стал топтать его ногами, клянясь отомстить: «О, арабы, да будет сладка наша месть!»[449]

У Фейсала больше не было причин оставаться в Дамаске. Репрессии Джемаля исключили возможность какой-либо политической активности в сирийских провинциях. Подготовить и поднять восстание можно было только в Хиджазе, где арабские племена по численности превосходили разрозненные части османской армии. Но, чтобы вернуться в Хиджаз, Фейсалу нужно было получить от Джемаль-паши разрешение покинуть Дамаск. Сын шерифа имел все основания опасаться, что при малейшем подозрении в нелояльности он и его люди разделят печальную участь своих соотечественников на эшафоте[450].

Чтобы добиться искомого разрешения, Фейсал прибег к хитрости. Он заявил Джемалю, что получил от отца сообщение: ополчение Хиджаза мобилизовано и готово присоединиться к османским войскам в Сирии. Поскольку младотурки считали, что показательные казни в Бейруте и Дамаске напугали шерифа Мекки, Фейсалу было разрешено вернуться в Медину, чтобы лично привести отряды моджахедов из Хиджаза в Дамаск.

Разумеется, Джемаль-паша не полностью поверил в историю Фейсала, который слишком уж рьяно выступал в защиту осужденных арабских националистов. Кроме того, командующий османским гарнизоном в Медине обвинял шерифа Али и отряд из Хиджаза в том, что те чинят препятсвия военным действиям, да и письма шерифа Хусейна, адресованные Энверу и Джемалю, были почти изменническими. Однако младотурки решили, что выгоды, которые могла обеспечить поддержка джихада самим шерифом Мекки, перевешивали все риски, связанные с разрешением его сыну вернуться в Хиджаз.

Фейсал покинул Дамаск 16 мая. Перед отъездом Джемаль-паша вручил ему подарок — винтовку «Ли-Энфилд», которая изначально принадлежала солдату Первого Эссекского полка, сражавшегося на Галлиполийском полуострове, и впоследствии была захвачена османскими солдатами-победителями. «Трофей Дарданелльской кампании», — было выгравировано на ее стволе золотыми буквами на турецком языке. Несомненно, этот военный трофей был призван укрепить уверенность Хашимитов в победе османов в мировой войне. Однако те решили иначе — и вскоре обратили оружие против Османской империи[451].

В качестве меры предосторожности против двойной игры Хашимитов Джемаль направил одного из своих самых надежных генералов Фахри-пашу принять командование гарнизоном в Медине. Фахри «хорошо известен своей надежностью и патриотизмом», утверждал Джемаль. Другие же обвиняли его в причастности к зверствам в отношении армян. При первом же тревожном признаке Фахри должен был арестовать шерифа Хусейна и его сыновей и распространить власть османского губернатора Медины на Мекку[452].

Накануне арабского восстания англо-хашимитский союз представлял собой гораздо меньшую силу, чем рассчитывали обе стороны на момент вступления в переговоры. Британия больше не была непобедимой державой, каковой она представлялась в начале 1915 года, когда отправилась покорять Константинополь. Британцы понесли тяжелейшие потери, воюя с немцами на Западном фронте, и даже османы нанесли им унизительные поражения. Шериф Хусейн и его сыновья имели все основания сомневаться в своем выборе союзника.

Однако Хашимиты были не в том положении, чтобы торговаться. В переписке с британским верховным комиссаром в Египте шериф Хусейн и его сыновья представили себя лидерами панарабского движения. К маю 1916 года стало очевидно, что широкомасштабного восстания в Сирии и Ираке не будет. Сам шериф мог бросить вызов османскому владычеству только в Хиджазе. И успех всецело зависел от того, сумеет ли он собрать известные своей ненадежностью бедуинские племена под своим знаменем.

Возможно, альянс выжил только лишь потому, что летом 1916 года Хашимиты и британцы нуждались друг в друге как никогда прежде. Отношения между шерифом Хусейном и младотурками предельно обострились; он знал, что при первой же возможности они свергнут — и даже убьют — его и его сыновей. А британцам нужен был религиозный авторитет шерифа, чтобы не допустить разжигания джихада, которого так опасались Лондон и Каир, особенно на фоне недавних османских побед. К чему бы ни привело поднятое Хашимитами восстание, оно заставило бы турок перебросить с фронтов войска и другие ресурсы, чтобы навести порядок в Хиджазе и, возможно, других арабских провинциях. Таким образом обе стороны этого тайного альянса, каждая по своим причинам, были заинтересованы в скорейшем начале восстания. И когда Фейсал вернулся в Хиджаз, с затянувшимся ожиданием было покончено.

Пятого июня Фейсал присоединился к своему брату Али в окрестностях Медины, чтобы начать операцию против самого крупного османского гарнизона в Хиджазе. К тому моменту Фахри-паша также прибыл на место и принял командование османскими войсками общей численностью более 11 000 человек. Имея в своем распоряжении всего 1500 ополченцев, мобилизованных для Синайской кампании, Али и Фейсал не смогли бы захватить город. Поэтому они решили блокировать войска Факхри-паши в Медине, чтобы дать возможность отцу и братьям относительно безнаказанно действовать в Мекке, находящейся примерно в 340 км к югу от Медины.

Через четыре дня после начала перестрелки вокруг Медины Хашимиты прояснили свои намерения. Девятого июня старший сын шерифа Хусейна Али отправил Джемаль-паше ультиматум, где изложил ряд условий, на которых его семья была готова сохранить лояльность Османской империи. Однако короткий срок, предоставленный им младотуркам, ставил под сомнение искренность этого ультиматума. «Через 24 часа после получения вами этого письма арабский народ вступит в состояние войны с турецким народом», — предупредил он[453].

Первый выстрел, давший начало Великому арабскому восстанию, был сделан самим шерифом Хусейном из его дворца в священном исламском городе Мекка. Десятого июня 1916 года эмир Мекки взял в руки винтовку — предположительно тот самый трофей с Галлиполи, который Джемаль подарил Фейсалу, — и выстрелил в сторону османских казарм, дав сигнал к началу восстания. Хашимиты объявили войну туркам во имя арабского народа. Но пока было неясно, как отреагирует на это сам арабский народ[454].

В течение трех дней хашимитские силы захватили почти всю Мекку. Османский губернатор Галиб-паша в то время находился в своей летней резиденции в высокогорном местечке Эт-Таиф в 97 км к востоку вместе с бо́льшей частью мекканского гарнизона, поэтому город охраняли не больше 1400 солдат. Одна крепость, расположенная на вершине горы, продержалась против войск эмира четыре недели, обстреливая Мекку из артиллерийских орудий. Несколько снарядов попали в Заповедную мечеть и подожгли навес над Каабой — одной из главных святынь ислама. Осколки еще одного снаряда попали в фасад мечети — как раз в то место, где было начертано имя третьего Праведного халифа Усмана ибн Аффана. Поскольку основатель династии Османов также носил имя Усман (Осман на турецком), жители Мекки, по утверждению сына шерифа Хусейна Абдаллы, восприняли это как «предзнаменование неизбежного падения Османской державы». В конце концов у осажденных артиллеристов закончилось продовольствие и боеприпасы, и 9 июля они были вынуждены сдаться повстанцам[455].

Вскоре после того, как 10 июня шериф Хусейн дал сигнал к началу восстания, отряд из 4000 всадников из бедуинского племени гарб под командованием их вождя шерифа Мухсина напал на портовый город Джидда на Красном море. Гарнизон из 1500 османских солдат поначалу успешно отражал их атаки благодаря интенсивному артиллерийскому и пулеметному огню, серьезно подрывая боевой дух мятежников. Британцы отправили на помощь восставшим два военных корабля и авиацию, которые подвергли османские позиции в Джидде непрерывному обстрелу и воздушной бомбардировке. Атакуемые одновременно с моря, воздуха и земли, 16 июня защитники сдали город.

Незадолго перед началом восстания второй сын шерифа Хусейна Абдалла отправился в сопровождении небольшого отряда верблюжьей кавалерии из 70 человек в Эт-Таиф. Губернатор Галиб-паша пригласил Абдаллу в свой дворец, чтобы обсудить слухи о неминуемом восстании. «Люди в Таифе покидают свои дома вместе с детьми и всем имуществом, которое только могут с собой унести», — заметил губернатор. Взяв с полки Коран, он призвал Абдаллу рассказать ему «правду об этих слухах о готовящемся восстании». Абдалла сумел выкрутиться из сложной ситуации. «Если эти слухи не ложны, это означает, что либо восстание готовится против вас и шерифа, либо оно готовится шерифом и его людьми против вас. Но если последнее верно, разве приехал бы я сейчас к вам и отдал себя в ваши руки?»[456]

Покинув резиденцию губернатора, Абдалла приказал своим людям перерезать телеграфные линии и перехватывать всех курьеров, пытающихся покинуть Эт-Таиф. В полночь 10 июня он отдал приказ своим войскам, усиленным ополчениями из местных племен, начать атаку на османские позиции. «Это было жестокое сражение», — впоследствии вспоминал Абдалла. Бедуины быстро прорвали турецкую линию обороны и вернулись назад «с несколькими пленными и кое-какими трофеями». Однако на следующее утро, когда турецкая артиллерия открыла огонь по арабским позициям, от дисциплинированности не осталось и следа. Многие ополченцы «беспорядочно разбежались». Опасаясь, что его войска будут полностью разгромлены, если он попытается предпринять очередной штурм, Абдалла перегруппировал свои силы и взял Эт-Таиф в осаду.

Бедуинским ополченцам с винтовками в руках было не под силу справиться с регулярной турецкой армией, вооруженной полевой артиллерией и пулеметами. После пяти недель безуспешной осады Эт-Таифа британцы отправили на помощь Абдалле египетские артиллерийские батареи (таким образом в очередной раз нарушив обещание, данное генералом Джоном Максвеллом в 1914 году, — не вовлекать египтян в ведение военных действий). В середине июля египетские артиллеристы начали интенсивный обстрел османских позиций. Турецкие защитники держались до 21 сентября, когда Галиб-паша был вынужден согласиться на безоговорочную капитуляцию. «Уже на следующий день османский флаг был официально спущен с крепости, и на его место водружено арабское знамя, — с гордостью написал Абдалла. — Это было впечатляющее зрелище». Однако османский губернатор, подавленный пережитой осадой и поражением, не разделял восторга Хашимитов. «Это великая катастрофа, — с глубокой печалью написал он. — Наши народы были братьями, а ныне стали врагами»[457].

К концу сентября шериф Хусейн и его сыновья захватили Мекку и Эт-Таиф, а также портовые города на Красном море — Джидду, Рабиг и Янбу. Они взяли в плен более 6000 османских солдат с относительно небольшими потерями с обеих сторон. В следующем месяце шериф Хусейн в одностороннем порядке объявил себя «королем Арабских земель», а его сыновья взяли себе титул эмиров. (Британцы пришли от этого в явное замешательство и согласились признать Хусейна только «королем Хиджаза».)

Новость о восстании распространилась по всему арабскому миру и воодушевила тех, кто разочаровался в османском правлении. В Иерусалиме властям в течение нескольких недель удавалось замалчивать новость о бунте. Только 10 июля Ихсан Туржман написал в своем дневнике о дошедших до него слухах. «Говорят, шериф Хусейн поднял восстание против османов, — с недоверием написал он. — Неужели это начало?» Туржман не смог скрыть своего энтузиазма. «Эта новость должна вызвать радость в душе каждого араба. Разве можем мы поддерживать это государство после того, как оно погубило цвет нашей молодежи? Эти герои были повешены на площадях как обычные уголовники и бандиты. Да благословит Аллах шерифа Хиджаза и придаст ему сил! Да охватит пламя восстания все арабские земли, дабы мы добились освобождения от этого проклятого государства!»[458]

Мухаммед Али аль-Аджлуни был молодым офицером в сирийском полку, дислоцированном в Анатолии. Аджлуни видел, как война разделила народы, населявшие Османскую империю. Турки отказывались находиться бок о бок со своими арабскими сослуживцами в мечетях и офицерском собрании и допускали расистские высказывания об их цвете кожи, называя арабов «черными». Аджлуни ужасался страданиям, на которые османские власти обрекали ни в чем не повинных мирных жителей. Неся службу в Тарсусе на Киликийском побережье, он видел эшелоны с сирийцами, отправленными в ссылку администрацией Джемаля. «Мы видели боль и скорбь, застывшие на лицах наших соотечественников», — вспоминал он. Еще страшнее было смотреть на колонны депортированных армян, двигавшихся в противоположном направлении к Сирийской пустыне, — на женщин, детей и стариков, подгоняемых турецкими конвоирами, «чьи сердца не знали сострадания». Разочарованный в Османской империи, Аджлуни пришел в восторг от новости о восстании шерифа Хусейна. «Он вернул нам пошатнувшуюся было веру в наши силы и породил новые надежды и волю к жизни. Это станет новым рассветом для арабов». Он тут же поклялся отправиться в Хиджаз, чтобы присоединиться к восстанию, несмотря на все опасности[459].

Новости о хашимитском восстании вызвали жаркие споры среди арабских офицеров османской армии. Один из ближайших друзей Аджлуни попытался отговорить его от дезертирства. Действуя в союзе с Британией и стремясь к полной независимости от Османской империи, утверждал он, шериф и его освободительное движение открывают двери для европейского колониального господства на арабских землях. Многие арабские офицеры высказывались за то, чтобы остаться в составе реформированной Османской империи, добившись большей автономии для арабских провинций; некоторые выступали за двойную турецко-арабскую монархию по модели Австро-Венгерской империи. Хотя Аджлуни внимательно выслушал доводы своего друга, он по-прежнему остался привержен идее освободительной борьбы. Тем не менее этот разговор показывает, что далеко не все османские арабы поддержали арабское восстание.

Хашимитское восстание раскололо общественное мнение по всему исламскому миру. Мусульманская пресса в Индии обвинила шерифа Хусейна в том, что он поднял арабов на бунт против халифа. В мечетях неспокойной Северо-Западной пограничной провинции из уст имамов звучали проклятия в адрес шерифа Мекки и его сыновей. Всеиндийская мусульманская лига 27 июня приняла резолюцию, в которой самым решительным образом осуждала хашимитское восстание и заявляла, что действия шерифа Хусейна дали истинный повод для начала джихада. Британские чиновники в Индии, которые всячески противодействовали британскому верховному комиссару в Египте сэру Генри Макмагону в его переговорах с шерифом Хусейном, принялись утверждать, что восстание привело к обратным результатам, заставив индийских мусульман склониться на сторону османского султана[460].

Хашимиты столкнулись с серьезными проблемами и у себя дома. Шериф Хусейн и его сыновья успешно захватили города и поселения вокруг Мекки и на побережье Красного моря, но у них не было сил, чтобы удержать их. Первоначальный энтузиазм бедуинов-добровольцев быстро растаял. Привлеченные к участию в восстании авторитетом шерифа и возможностью разграбить имущество османских властей, бедуины были далеки от любых идеологических соображений. Перспектива отдать свои жизни за независимое арабское государство нисколько их не привлекала. Одержав первые победы и захватив города, они забрали свою добычу и отправились по домам. Вновь провозглашенный король Хусейн и его сыновья были вынуждены задействовать все свои связи и средства для вербовки новых солдат, заманивая их обещанием оружия и регулярной оплаты, что могли обеспечить только британцы.

Между тем в Медине Фахри-паша приготовился к контрнаступлению. Его войска находились в полной боевой готовности; с Дамаском была налажена хорошая связь. Поскольку, не имея динамита, повстанцы не смогли перерезать сообщение по Хиджазской железной дороге, снабжение осажденного гарнизона Факхри продолжалось. Первого августа в Медину на поезде прибыл новый эмир Мекки, который был встречен со всеми официальными почестями. Это был шериф Али Хайдар, глава соперничающей ветви династии Хашимитов, который согласно указу младотурецкого правительства от 2 июля сменил предателя Хусейна на этом почетном посту. Факхри-паша решил, что к началу ежегодного сезона паломничества, то есть к октябрю, новый эмир должен торжественно въехать в Мекку.

Из Медины в Мекку было два пути. Более прямой и короткий пролегал по безводной пересеченной местности, почти непроходимой для армии. Второй проходил по побережью Красного моря через портовые города Янбу и Рабиг. Он был гораздо длиннее, однако на всем его протяжении имелись источники воды, благодаря чему солдаты могли легко выдержать этот переход. Чтобы защитить Мекку, Хашимитам нужно было во что бы то ни стало удержать Янбу и Рабиг. Когда в начале августа османская армия выдвинулась из Медины, Фейсал перекрыл дорогу на Янбу, а его брат Али закрепился в Рабиге. Но, хотя они заняли стратегически верные позиции, с их немногочисленным и недисциплинированным племенным ополчением едва ли можно было успешно противостоять регулярной османской армии. Без подкрепления Хашимиты были обречены на поражение — с катастрофическими последствиями как для арабских, так и для британских интересов.

Британские военные стратеги в Лондоне, Каире и Шимле (летней столице Британской Индии) принялись взвешивать все риски отправки британских войск на помощь Хашимитам. Правительство Индии утверждало, что введение британских войск в Хиджаз вызовет резко негативную реакцию со стороны индийских мусульман, которые воспримут это как «осквернение неверными» священной земли Хиджаза и встанут на сторону правоверной армии халифа. Каирское бюро по арабским делам опасалось, что шериф Хусейн близок к поражению и победа османов в Мекке окончательно подорвет авторитет Британии в ее мусульманских колониях. Поскольку введение британских войск в Хиджаз грозило спровоцировать джихад, было принято компромиссное решение — усилить войска шерифа за счет мусульманских добровольцев.

Вполне естественно было вербовать мусульманских солдат в лагерях для военнопленных в Индии и Египте. Допросы пленных османских арабов показали, что многие из них были привержены идее создания независимого арабского государства. Среди этих людей были Мухаммед Шариф аль-Фаруки — именно его показания помогли подтвердить тот факт, что шериф Хусейн выступает от имени более широкого арабского движения, иракские офицеры Нури аль-Саид и Али Джавдат, попавшие в плен в Месопотамии, и Джафар аль-Аскари, взятый в плен у ливийской границы в ходе кампании против Санусии. Того факта, что шериф призвал арабов подняться на борьбу за арабскую независимость, было достаточно, чтобы убедить многих из офицеров отказаться от лояльности султану и присоединиться к хашимитскому восстанию. Первого августа 1916 года Нури аль-Саид повел первый отряд из Египта в Хиджаз. Али Джавдат, освобожденный в Басре под слово чести, был завербован британцами и отправлен в Индию с целью убедить других военнопленных Месопотамской кампании присоединиться к армии шерифа. Джавдату удалось завербовать 35 офицеров и 350 солдат. Они покинули Бомбей в начале сентября и прибыли в Рабиг, где их с радостью встретил Нури аль-Саид[461].

Однако далеко не все арабские военнопленные хотели сражаться за независимость. Отправив первые отряды идейных борцов за свободу, британцы принялись опустошать свои лагеря для военнопленных в Египте и Индии, перебрасывая потенциальных арабских рекрутов в Хиджаз — с весьма неоднозначными результатами. Два корабля отплыли из Бомбея в конце ноября с 90 офицерами и 2100 солдатами на борту. Когда они прибыли в Рабиг, оказалось, что в повстанческую армию готовы вступить всего шесть офицеров и 27 солдат. Остальные либо не хотели воевать против своих братьев-мусульман, либо боялись расплаты за измену, если попадут в плен к туркам. После десяти дней активной пропагандистской работы транспортные корабли продолжили свой путь по Красному морю, чтобы доставить несостоявшихся рекрутов в лагеря для военнопленных в Египте.

Хотя их было довольно мало, арабские офицеры и солдаты, перешедшие на сторону шерифа, внесли огромный вклад в борьбу повстанцев. Благодаря военной подготовке и свободному владению арабским языком офицеры смогли взять на себя обучение и командование новобранцами-бедуинами. Тем не менее общей численности хашимитских сил было явно недостаточно, чтобы сдержать угрозу в лице Фахри-паши, армия которого продолжала продвигаться в направлении Янбу и Рабига. А поскольку приближалось время паломничества мусульман, Уайтхолл вновь начал рассматривать возможность послать британские войска на помощь Хашимитам. В конце концов, к активным действиям Британию подтолкнула Франция, отправившая для участия в Хиджазской кампании солдат-мусульман.

Воспользовавшись сезоном паломничества как предлогом, французы решили сопроводить группу североафриканских паломников в Мекку вооруженной «охраной». «Охрана» превратилась в полноценную военную миссию — и предложение о помощи шерифу. Это серьезно встревожило британские колониальные власти. Британский Верховный комиссар в Каире сэр Генри Макмагон телеграфировал в Лондон, настоятельно рекомендуя «постараться предотвратить» предоставление французами военной помощи, «поскольку это отнимет у нас важнейшие политические преимущества, которые принесет нам успех шерифа». На самом же деле французы были заинтересованы не столько в получении «важнейших политических преимуществ» в Аравии, сколько в том, чтобы шерифское восстание не поставило под угрозу французские интересы в Сирии. Они отправили в Аравию своих офицеров, чтобы те приглядывали за британцами и защищали то, что было обещано Франции соглашением Сайкса — Пико[462].

Главой французской военной миссии был назначен полковник Эдуар Бремон, который в свое время отличился в Марокко и свободно владел арабским языком. Он прибыл в Джидду 21 сентября во главе смешанной военной и гражданской делегации вместе с 200 североафриканскими паломниками. Чтобы не позволить французам переиграть британцев, верховный комиссар в Каире отправил Рональда Сторрза сопровождать делегацию египетских паломников. Это дало Сторрзу возможность обсудить военную ситуацию с полковником Бремоном и хашимитскими командирами на местах. Все были уверены, что войска шерифа слишком слабы для того, чтобы сдержать регулярную османскую армию под командованием опытного генерала Фахри-паши.

Не сумев рекрутировать достаточно солдат в лагерях для военнопленных, британцы решили усилить хашимитские войска за счет солдат-мусульман из колоний. Как уже говорилось, они перебросили в Хиджаз египетские артиллерийские батареи — забыв о своем обещании, данном египетскому народу. Первый отряд из 250 человек был отправлен через Судан, и к декабрю общая численность египетского контингента в Хиджазе достигала 960 человек[463].

Французская военная миссия никогда не превосходила по численности британский контингент, несмотря на то, что во французской армии служило много мусульманских солдат из Северной Африки. Когда британский Военный кабинет обратился к Франции с просьбой предоставить мусульманские артиллерийские батареи и как можно больше военных специалистов — пулеметчиков, саперов, связистов (особенно тех, кто свободно говорил по-арабски) и врачей, французы со смущением признали, что среди их мусульманских солдат нет таких военных кадров. К концу 1916 года французская миссия в Аравии насчитывала всего 12 офицеров (почти все французы) и менее 100 пехотинцев (почти все мусульмане). Максимальная численность французского контингента составляла 42 офицера и 983 солдата, многие из которых оставались в Порт-Саиде, так и не ступив на аравийскую землю[464].

Хотя колониальные подразделения значительно усилили хашимитские войска, нейтрализовав преимущество турок в артиллерии и пулеметах, их было явно недостаточно, чтобы противостоять османской регулярной армии, которая осенью 1916 года продолжала неуклонно продвигаться по побережью, тесня повстанцев.

Ситуация стала критической в начале ноября, когда армия Фахри-паши вытеснила войска Фейсала из лагеря в Хамре, расположенного на взгорьях за прибрежным городом Рабиг. Не имея в своем распоряжении достаточно солдат-мусульман, чиновники в Каире и Лондоне вновь начали взвешивать все плюсы и минусы отправки на помощь шерифу британских войск. Британское военное командование выступало против этой идеи, утверждая, что для защиты побережья от армии Фахри-паши требуется гораздо больше войск, чем британцы могли себе позволить. Сэр Уильям Робертсон, начальник Имперского генерального штаба в Лондоне, считал, что для удержания Рабига потребуется не менее 15 000 британских солдат. Командующий Египетскими экспедиционными силами генерал-лейтенант сэр Арчибальд Мюррей утверждал, что переброска из Египта такого количества солдат поставит под угрозу оборону Суэцкого канала. В конце концов, он решил проконсультироваться с одним британским младшим офицером разведки, который лично встречался с Фейсалом и хорошо знал ситуацию в Рабиге и Янбу.

Вернувшийся в Каир после неудавшейся попытки помочь в освобождении армии генерала Таунсенда из Эль-Кута, в октябре 1916 года капитан Лоуренс в первый раз поехал в Хиджаз. Будучи офицером разведки в Каирском бюро по арабским делам, он напросился сопровождать секретаря по делам Востока Рональда Сторрза в одной из его поездок в Джидду и воспользовался этой возможностью, чтобы совершить путешествие в глубь Аравийского полуострова, встретиться с сыновьями шерифа Хусейна и осмотреть их позиции. Хотя британское командование не считало Лоуренса великим военным стратегом, оно ценило его хорошее знание местной обстановки и после его поездок в лагерь Фейсала в Хамре сочло, что он может предоставить важные сведения, которые помогут принять трудное решение, следует ли отправлять британские войска в Хиджаз.

Мемуары Лоуренса «Семь столпов мудрости» — это уникальное свидетельство очевидца арабского восстания под знаменем Хашимитов. Он рассказывает, как по прибытии в Рабиг в трудные осенние месяцы 1916 года он встретился с шерифом Али и несколькими арабскими офицерами, ранее служившими в османской армии, — Нури аль-Саидом из Ирака, Азизом Али аль-Мисри из Египта и Фаизом аль-Хусейном из Сирии, которые занимались обучением шерифской армии. Из Рабига Лоуренс на верблюдах отправился в лагерь Фейсала в Хамре, куда прибыл через несколько дней. Он нашел Фейсала в унынии, а его войска полностью деморализованными. Повстанцы испытывали острую нехватку оружия, боеприпасов и денег, а единственной помощью, полученной ими до сего момента от британцев, была одна египетская артиллерийская батарея, расчеты которой «открыто выражали свое недовольство тем, что их отправили так далеко от дома, в пустыню, участвовать в ненужной и чуждой им войне». Он пришел к выводу, что иностранные солдаты, как европейцы, так и мусульмане, мало подходят для Хиджазской кампании[465].

Когда чиновники в Каире поинтересовались его мнением, Лоуренс высказался против отправки британских войск в Хиджаз. Любой экспедиционный корпус только усилит подозрения в том, что британцы пытаются реализовать свои имперские амбиции на аравийских землях. «Если британцы, с одобрения шерифа или без него, высадят в Рабиге вооруженные силы достаточно мощные для того, чтобы захватить рощи вокруг города и закрепиться там, — сказал он, — я уверен, арабы скажут, что мы их предали, и разбегутся по домам». Вместо этого Лоуренс рекомендовал снабдить Али и Фейсала золотом в таком количестве, чтобы они могли удержать на службе своих бедуинских солдат («Ничто другое не поможет удерживать под ружьем в течение пяти месяцев армию, состоящую из разных племен», — утверждал он), и ограничить британское вмешательство поддержкой с воздуха и предоставлением военных советников. Мнение Лоуренса о том, что арабское восстание нужно оставить самим арабам, было для британского командования как нельзя более кстати, и оно приняло решение ограничить свое участие в конфликте в соответствии с его рекомендациями[466].

В начале декабря, когда Лоуренс вернулся в Аравию, ситуация там усугубилась до такой степени, что он усомнился в правильности собственного совета. Незадолго до его прибытия османская армия внезапно атаковала позиции повстанцев на подходах к Янбу и застала их врасплох. По словам Лоуренса, воины-бедуины «превратились в беспорядочное скопище беглецов, ринувшихся во мраке ночи бежать в сторону города». Поскольку вследствие этого дорога на Янбу оказалась открыта для османской армии, Фейсал спешно бросился туда с 5000 всадников, чтобы перекрыть путь. Ему удалось сдержать наступление турок, однако его позиция была непригодна для обороны. Туркам удалось отрезать Фейсала от его брата Али, находившегося со своими войсками в Рабиге, к югу от Янбу. Порознь арабские отряды не могли противостоять натиску османской армии, и, после того как турки захватили бы побережье Красного моря, ничто больше не преграждало бы им путь к Мекке[467].

Лоуренс сопровождал Фейсала, когда тот приказал своим войскам отступить к финиковым рощам в Нахль-Мобареке, находящимся всего в шести часах езды на верблюдах от Янбу. Во время этих событий Фейсал первым предложил Лоуренсу переодеться в арабскую одежду, чтобы арабские повстанцы относились к нему как к «одному из своих вождей» и чтобы он мог передвигаться по лагерю «не производя сенсации» своей британской военной формой цвета хаки, которая напоминала форму турецких офицеров. Фейсал отдал Лоуренсу свой свадебный наряд, подаренный ему тетушкой. Безусловно, это было знаком высочайшей благосклонности, однако едва ли избавило англичанина от удивленных взглядов бедуинов. Кроме того, Фейсал подарил Лоуренсу ту самую трофейную винтовку с Галлиполи, которую Джемаль презентовал ему несколько месяцев назад в Дамаске. Лоуренс немедленно выгравировал на ее стволе свои инициалы и дату «T. E. L., 4–12–16». После этого он оставил лагерь Фейсала и отправился в Янбу, чтобы объявить тревогу.

Лагерь шерифа Фейсала в Нахль-Мобареке на рассвете

Т. Лоуренс сфотографировал лагерь незадолго до отступления Фейсала в Янбу в декабре 1916 года, когда арабское восстание едва не закончилось поражением.

По возвращении в порт Лоуренс срочно телеграфировал командующему Королевским флотом в Красном море, чтобы предупредить о том, что Янбу «подвергается серьезной угрозе». Капитан Уильям Бойль пообещал в течение 24 часов направить туда британские военные корабли. Верный своему слову, Бойль собрал для защиты Янбу внушительную армаду из пяти судов. Разумеется, это не были современные линкоры — Бойль описывал собственный корабль «Фокс» как «пожалуй, самый старый и самый тихоходный корабль под командованием капитана Королевского ВМФ», — однако их пушки были мощнее любой полевой артиллерии, имевшейся в распоряжении османской армии.

Пока британский флот собирался в Янбу, турки предприняли еще одну успешную атаку на войска повстанцев. Три батальона османской пехоты при поддержке полевой артиллерии атаковали лагерь в Нахль-Мобараке, обратив бедуинскую армию в беспорядочное бегство. Египетские артиллеристы открыли ответный огонь из своих древних пушек, присланных британцами из Египта — те, по словам Лоуренса, «полагали, что диким арабам сгодится всякая старая дрянь». Без прицельных приспособлений, дальномеров и разрывных снарядов эти пушки могли сдерживать врага не столько наносимым ими уроном, сколько страшным грохотом. Тем не менее артиллерийская канонада позволила приостановить наступление османов и дала Фейсалу время, чтобы отступить со своими войсками из Нахль-Мобарека без больших потерь. Они вернулись в Янбу, оставив все высокогорье османам. «Казалось, наша война вступает в завершающую стадию», — написал Лоуренс.

Улицы Янбу были заполнены тысячами арабских бойцов, которые в спешке укрепляли свой последний бастион. Чтобы замедлить продвижение нападавших, защитники возвели высокие земляные валы и натянули колючую проволоку, однако все понимали, что это едва ли спасет город в случае решительного штурма. Единственной реальной силой сдерживания были британские военные суда, собравшиеся в Янбу. Все надеялись на то, что внушительный вид кораблей, заполнивших гавань, с их направленными в сторону берега пушками, и яркие лучи прожекторов, шарившие по местности на подходах к городу, отпугнут турок.

Одиннадцатого декабря, когда османская армия подошла к предместьям Янбу, несмотря на серию побед над войсками Фейсала, от ее прежней боеспособности не осталось и следа. Многонедельный переход по негостеприимному высокогорью сделал свое дело. Солдаты страдали от болезней; вьючные животные были изнурены и ослаблены из-за недокорма. Солдатам приходилось воевать на незнакомой местности, подвергаясь регулярным атакам с тыла бедуинских племен, которые перерезали пути снабжения. Они могли бы продолжать теснить арабов все дальше и дальше, однако были не в состоянии противостоять Королевскому флоту. Находясь в сотнях километров от своего тыла в Медине, изолированные османские отряды не могли рассчитывать на милосердие в том случае, если бы они потерпели в Янбу поражение и были бы вынуждены сдаться. «Они повернули назад, и в ту ночь, я считаю, они проиграли войну», — написал Лоуренс[468].

Вскоре османская армия была отброшена от Янбу. Британская авиация подвергала османский лагерь в Нахль-Мобареке регулярным воздушным бомбардировкам, и, чтобы не нести дальнейшие потери, турецкое командование решило вернуть войска в Медину. Сын шерифа Хусейна Абдалла последовал за ними со своим отрядом, который был слишком мал для того, чтобы взять Медину в полноценную осаду, но достаточно большим, чтобы не выпустить османские войска за пределы города. Здесь Фахри-паша находился со своей армией до конца войны.

Вместо того чтобы рисковать своими ограниченными силами, пытаясь штурмом взять Медину, Хашимиты предпочли вести маневренную войну. Проконсультировавшись со своими британскими и французскими советниками, сыновья шерифа решили двинуться на север вдоль побережья Красного моря, чтобы взять порт Эль-Ваджх. Эта операция облегчалась тем, что Королевский флот мог обеспечить огневую поддержку и снабжение арабской армии с моря. В свою очередь, взятие Эль-Ваджха упростило бы атаку на Хиджазскую железную дорогу, чтобы прервать этот ненадежный маршрут снабжения войск Факхри-паши в Медине. То, чего не удалось добиться традиционными военными действиями, могло быть достигнуто партизанскими методами.

Британские военные стратеги с облегчением вздохнули, когда османская армия отступила, оставив Хашимитам все их территориальные завоевания в Хиджазе. Турки не сумели одержать важную победу, вернув контроль над Меккой и ключевыми городами Хиджаза, что придало бы весомости их призыву к джихаду. Хорошо было и то, что ситуацию в Хиджазе удалось стабилизировать без вмешательства британских войск. Это развеяло опасения индийских мусульман, да и, по правде говоря, к концу 1916 году у британцев попросту не было лишних войск, чтобы открывать еще один театр военных действий. Первого июля британцы предприняли масштабное наступление на позиции немцев на Сомме, и это стало самой кровопролитной битвой в истории Великобритании — за один только день они потеряли 58 000 человек убитыми и ранеными. Как и при Вердене, операция на Сомме велась на истощение, продолжаясь много месяцев без решающей победы той или другой стороны. К моменту ее завершения, к середине ноября 1916 года, британцы потеряли убитыми и ранеными 420 000 человек, французы — 194 000. Потери немцев на Сомме составили от 465 000 до 650 000 человек. При такой ситуации на Западном фронте меньше всего британцы хотели сокращать свои силы в Европе ради ближневосточных сражений.

Избавленные от необходимости задействовать войска для помощи шерифу Хусейну в Хиджазе, они были рады помочь своим арабским союзникам оружием, деньгами и военным опытом. К концу 1916 года британское правительство выделило шерифу на кампанию почти £1 млн золотом. Военное командование предоставило самолеты под управлением британских летчиков, чтобы осуществлять воздушную разведку и держать турецкую авиацию (подарок немцев) подальше от лагерей бедуинов, которые как огня боялись воздушных бомбардировок. Вместе с французами британцы направили в Хиджаз столько мусульманских солдат регулярной армии, сколько смогли собрать, а также — в качестве советников — европейских офицеров, специалистов в разных областях военного дела, например таких, как разрушение железнодорожного полотна.

Как только угроза поражения Хашимитов рассеялась, британские и французские военные стратеги начали рассматривать Аравию как важный театр военных действий. Уже в начале июля 1916 года Военный комитет определил для британских войск в Египте новые стратегические задачи с учетом первых завоеваний хашимитских сил в Хиджазе. Комитет поручил главнокомандующему экспедиционными силами в Египте генералу Мюррею установить британский контроль вдоль линии, проходящей через северный Синай из Эль-Ариша на Средиземном море до крошечного порта Акаба в северо-восточном рукаве Красного моря. Британские военные стратеги утверждали, что эти меры позволят «поставить под угрозу сообщение между Сирией и Хиджазом и поощрить сирийских арабов поддержать арабское восстание». Так хашимитское восстание в Аравии роковым образом оказалось связано с британской кампанией в Палестине, что в конечном итоге решило судьбу Османской империи[469].

12. Утрата территорий

Багдад, Синай и Иерусалим

С началом арабского восстания в Хиджазе военные стратеги по обе стороны линии фронта сосредоточили свое внимание на сирийских землях. Державы Антанты намеревались втянуть в восстание всю Сирию (в то время Сирией называлась обширная территория, охватывавшая современные государства Сирию, Ливан, Израиль, Палестину и Иорданию), чтобы придать импульс хашимитскому освободительному движению и заставить османов воевать на территории противника. В свою очередь, Османская империя и ее союзники были уверены в прочности своего положения в Сирии. Кроме первого похода на Суэцкий канал в феврале 1915 года, Четвертая турецкая армия еще не участвовала в сражениях и не понесла потерь. Османы считали, что их сил в Сирии вполне достаточно для того, чтобы подавить хашимитское восстание в Хиджазе и поставить под угрозу сообщение по Суэцкому каналу, который оставался уязвимым для нападения османской армии со стороны Синайского полуострова.

Несмотря на то, что первый поход Джемаль-паши на Суэцкий канал закончился неудачей, османская армия сохранила контроль почти над всем Синайским полуостровом. Синай был частью оккупированного британцами Египта, но военное командование не хотело отвлекать войска на то, чтобы занять эту почти не заселенную пустынную местность и защитить ее от будущих атак османов. Главными приоритетами британцев было поддержание стабильности в долине Нила и обеспечение беспрепятственной перевозки людей и военных грузов по Суэцкому каналу. Западный берег канала стал передней линией британской обороны в Египте, а остальная часть Синайского полуострова была оставлена во временное распоряжение османов.

К началу 1916 года турки превратили Синай в плацдарм для регулярных нападений на британскую линию обороны вдоль Суэцкого канала. Тесно сотрудничая с немецкими советниками, Джемаль-паша усилил свои позиции на полуострове. Он продлил железную дорогу на юг от Беэр-Шевы — небольшого торгового городка, расположенного к юго-востоку от Газы, до египетской границы в Аль-Аудже и дальше в глубь Синайского полуострова. Новая железнодорожная линия позволяла быстро перебрасывать людей и военные грузы в самый центр полуострова. Здесь Джемаль создал сеть баз с колодцами для обеспечения водой людей и животных. Османские базы были связаны хорошими дорогами, и территорию полуострова патрулировал корпус под командованием немецкого офицера.

Джемаль уже не мечтал полностью изгнать британцев из Египта. Вместо этого он поставил более реалистичную цель — занять позиции примерно в 8 км от Суэцкого канала, откуда его сможет обстреливать артиллерия. Таким образом, турки смогут обстреливать идущие по каналу суда и перекрыть эту жизненно важную водную артерию, не заставляя своих солдат атаковать хорошо укрепленную британскую линию обороны. Когда Энвер-паша прибыл с инспекцией в Палестину в феврале 1916 года, он одобрил стратегию Джемаля и пообещал прислать подкрепление.

Военный министр сдержал свое слово. По возвращении в столицу он отправил в Палестину закаленную в Галлиполийских сражениях Третью пехотную дивизию, а также снабдил Джемаля военной техникой, предоставленной Центральными державами. В апреле 1916 года немцы перебросили в Беэр-Шеву, где располагался штаб османской армии, звено самолетов. Новейшие самолеты — мощные «Румплеры» и монопланы «Фоккер», ставшие бичом для британцев и французов на Западном фронте, — обеспечили туркам превосходство в воздухе над Синаем. Позже в том же месяце австрийцы отправили на Синай две батареи полевой артиллерии. Их 15-сантиметровые гаубицы обеспечили османскую армию достаточной огневой мощью, чтобы бросить вызов британцам. Вооруженный новейшими военными технологиями, Джемаль принялся активно разрабатывать план второго похода на Суэцкий канал[470].

Между тем обеспокоенность британцев османской угрозой в зоне канала росла. В феврале 1916 года командующий Египетскими экспедиционными силами генерал-лейтенант сэр Арчибальд Мюррей предложил стратегию «активной обороны», основанную на возвращении контроля над стратегическими оазисами и перекрестками путей в северной части Синайского полуострова. Согласно плану Мюррея, британцы должны были захватить оазис Катийя, находящийся примерно в 50 км к востоку от канала. Катийя с его источником воды был важнейшим стратегическим пунктом в безводной Синайской пустыне. После захвата оазиса Мюррей предлагал британским войскам продвинуться дальше вдоль побережья Средиземного моря до порта Эль-Ариш и закрепиться вдоль линии, проходящей от Эль-Ариша до поселения Эль-Куссайма, расположенного к югу от Беэр-Шевы. Мюррей утверждал, что для сдерживания османов на отрезке протяженностью 80 км между Эль-Аришем и Эль-Куссаймой потребуется гораздо меньше людей и ресурсов, чем для защиты 160 км Суэцкого канала[471].

Начальник Имперского генерального штаба генерал сэр Уильям Робертсон счел план Мюррея с вытеснением турок из Синайских оазисов вполне разумным. Однако на фоне тяжелых потерь на Западном фронте и продолжающейся осады Эль-Кута у него попросту не было ресурсов, чтобы начинать на Синае и в Палестине более масштабную кампанию, чем та, которую британские войска в Египте могли осуществить своими силами. Таким образом, 27 февраля 1916 года Робертсон санкционировал оккупацию Катийя и окрестных оазисов, отложив на потом принятие решения о продвижении в направлении Эль-Ариша.

В марте 1916 года британцы начали тянуть свою железнодорожную линию на восток от города Эль-Кантара, расположенного на берегу канала, к оазису Катийя. Вместе с железной дорогой предусматривалась прокладка трубопровода для обеспечения армии надежными поставками пресной воды. Для каторжной работы по прокладке железнодорожного полотна и трубопровода под безжалостно палящим солнцем пустыни по краткосрочным контрактам было нанято 13 000 человек из египетских рабочих отрядов. Следуя караванному маршруту, железнодорожная линия удлинялась на 6,5 км в неделю и к концу апреля достигла внешней границы оазиса Катийя.

Османы быстро предприняли ответные действия. Немецкий командующий Турецким пустынным корпусом полковник Фридрих Фрайхер Кресс фон Крессенштейн повел 3500 солдат в рейд на британские войска, защищавшие железнодорожную станцию в Катийе. В предрассветном тумане 23 апреля османы стремительно обрушились на позиции британцев вокруг оазиса, застав их врасплох. После нескольких часов ожесточенного сражения британский кавалерийский полк почти полностью сдался врагу. Согласно официальному британскому отчету, всего одному офицеру и 80 солдатам удалось избежать плена (обычно кавалерийский полк насчитывал 25 офицеров и 525 солдат). Фон Крессенштейн со своими войсками безнаказанно удалился из Катийи. Хотя это нападение ненадолго затормозило прокладку железной дороги, разгром британцев, как написал Джемаль-паша, «чрезвычайно повысил уверенность наших войск в собственных силах»[472].

После нападения османов на Катийю британцы перебросили на север Синая кавалерийскую дивизию АНЗАКа. Она включала новозеландскую кавалерийскую бригаду и подразделения австралийской легкой кавалерии и состояла как из новобранцев, так и из закаленных в боях ветеранов Галлиполийской кампании. Конные войска играли важную роль в пустыне, непроходимой для автомобильного транспорта. Более того, британцы дополнили свою конницу подразделениями верблюжьей кавалерии, которая лучше всего подходила для передвижения по пескам. Таким образом, военная кампания на Синае представляла собой уникальную комбинацию передовых военных технологий ХХ века, включая авиацию, конной кавалерии XIX века и традиционной для бедуинов верблюжьей кавалерии[473].

Прокладка железной дороги и трубопровода продолжалась все лето 1916 года. Рабочие, солдаты и лошади страдали от испепеляющего зноя — температура воздуха часто превышала 50 °C, а также от нехватки питьевой воды и полчищ мух, одолевавших и людей, и животных. Они утешали себя мыслью о том, что турки вряд ли решатся атаковать в самый разгар летней жары. Тем не менее кавалерийские подразделения находились в состоянии повышенной боевой готовности и отправляли патрули далеко в глубь пустыни, чтобы не допустить повторения унизительного поражения, нанесенного им в Катийе.

Между тем туркам и их немецкими союзниками не терпелось начать долгожданный второй поход на Суэцкий канал. Джемаль устал от неоднократных отсрочек — в последний раз он отложил начало второй Синайской кампании в надежде на то, что шериф Хусейн направит ему отряд добровольцев из Хиджаза. Однако начало арабского восстания в июне 1916 года развеяло эти надежды и, мало того, привело к появлению нового фронта в арабских провинциях. Джемаль считал, что успех Синайской кампании подорвет привлекательность хашимитского восстания среди арабского населения Османской империи, и дал полковнику фон Крессенштейну зеленый свет на начало долгожданного второго наступления на зону канала в самый разгар лета, когда британцы ожидали его меньше всего.

Турки атаковали британские позиции в Романи рядом с Катийей в ранний предрассветный час 3 августа. В распоряжении полковника фон Крессенштейна было всего 16 000 человек, то есть намного меньше, чем ожидали британцы. Однако османские солдаты, демонстрируя героическую выносливость, тащили с собой по пескам тяжелую артиллерию, чтобы компенсировать свою малочисленность огневой мощью. В попытке застать британцев врасплох фон Крессенштейн решил приурочить атаку к моменту возвращения на базу одного из патрулей легкой кавалерии АНЗАКа. Османы пришли буквально по следам отряда кавалеристов. И хотя им не удалось застать пост АНЗАКа совершенно врасплох, намного превосходя защитников в численности, они заставили их отступить и захватили стратегическую возвышенность еще до рассвета.

Узнав об этом, британцы немедленно направили в Романи крупное подкрепление, чтобы выгнать турок с возвышенности. К концу дня у османских солдат кончилась вода и боеприпасы, и сотни из них были вынуждены сдаться. Удивительно, но благодаря быстрому и организованному отступлению с поля боя фон Крессенштейну удалось спасти в этой проигрышной битве бо́льшую часть своих солдат и тяжелых орудий. Решительно настроенное уничтожить армию фон Крессенштейна британское командование отправило в погоню за турками кавалерию АНЗАКа и обеспечило поддержку авиации, чтобы выследить отступающих. Однако османы успешно отбили последнюю атаку у оазиса Бир-эль-Абд и ушли в Эль-Ариш, который все еще оставался османским.

В битве при Романи британцы фактически разгромили экспедиционный корпус фон Крессенштейна. Османы потеряли около 1500 человек убитыми и ранеными и еще 4000 пленными, тогда как потери их противника составили всего около 200 человек убитыми и 900 ранеными. Однако сами британцы сочли эту победу неполной. Тот факт, что фон Крессенштейну удалось уйти с большей частью своих войск и артиллерии, в то время как у британцев была возможность полностью уничтожить его армию после поражения в Романи, рассматривался британским командованием как провал. Хотя атака на Романи стала последним нападением османов на британские позиции в Египте, они сохранили боеспособную армию и артиллерию, чтобы обеспечить защиту своих границ в Палестине[474].

Атака османской конницы

Турецкая кавалерия сыграла ключевую роль в Синайской кампании, в частности, именно она нанесла сокрушительное поражение британским войскам в Катийе в апреле 1916 года.

Наступление британцев на севере Синая летом 1916 года совпало по времени с началом арабского восстания в Хиджазе. Как уже говорилось, в первые два месяца восстания силы Хашимитов добились удивительных успехов, захватив Мекку, Эт-Таиф, а также прибрежные города Джидду, Рабиг и Янбу. Военный комитет в Лондоне начал рассматривать возможность координации арабского восстания и Синайской кампании, чтобы ослабить положение османов в южной Сирии и Палестине и в конечном итоге изгнать их оттуда. И если в феврале 1916 года начальник Имперского генерального штаба санкционировал ограниченную операцию по защите Суэцкого канала, предусматривавшую продвижение только до оазиса Катийя, то уже в июле 1916 года Военный комитет приказал силам Мюррея установить контроль над Синаем от Эль-Ариша до порта Акаба на Красном море, обосновав это тем, что «присутствие британских сил в этом регионе позволит поставить под угрозу сообщение между Сирией и Хиджазом и поощрить сирийских арабов поддержать арабское восстание»[475].

Вместе с прокладкой Синайской железной дороги и трубопровода продвигались и войска генерала Мюррея. К декабрю 1916 году железнодорожная линия достигла колодцев в Мазаре в 65 км от Эль-Ариша. Накопив на железнодорожной станции необходимые объемы запасов и собрав достаточное количество верблюдов, чтобы доставлять продовольствие, воду и боеприпасы армии в ходе военных действий в безжизненной пустыне, британцы приготовились к нападению на османский гарнизон.

Османское командование наблюдало за ситуацией у Эль-Ариша с растущим беспокойством. Их воздушная разведка сообщила о приближении британской железной дороги к их границам и о концентрации войск и грузов. Кроме того, османский гарнизон в Эль-Арише находился в пределах досягаемости пушек британских военных кораблей, курсировавших вдоль Синайского побережья. Едва ли 1600 солдат-османов могли выстоять против четырех британских пехотных дивизий, поддерживаемых военно-морским флотом. Решив не дожидаться нападения британцев, турки отступили из Эль-Ариша на укрепленные позиции вдоль палестинской границы. Британская авиация обнаружила, что османы оставили гарнизон, и 21 декабря британские войска заняли стратегически важный город, не встретив никакого сопротивления.

Между тем положение британцев было далеко не безопасным. Авиаразведка обнаружила хорошо укрепленные османские позиции в долине Эль-Ариша у села Магдаба. Пока турки оставались в этом селе, они могли в любой момент напасть на британцев с тыла, и 23 декабря британское командование отправило конницу АНЗАКа и Имперскую верблюжью бригаду выбить турок из Магдабы. Успех этой операции полностью зависел от скорости. В отсутствие источников воды между Эль-Аришем и Магдабой подразделениям АНЗАКа нужно было взять османские позиции до захода солнца; в противном случае им пришлось бы возвращаться в Эль-Ариш за водой. После полудня, когда обеспокоенный австралийский генерал сэр Гарри Шовел, командовавший операцией, уже был готов остановить атаку, конная и верблюжья кавалерия совместными усилиями смогли прорвать османскую линию обороны[476].

«К нашему удивлению, — вспоминал один солдат верблюжьей кавалерии, — несколько турок выскочили из своих траншей и принялись пожимать нам руки». Это был поразительный момент братания солдат, которые в очередной раз после Галлиполи встретились на поле боя. «Дай пять, старина, — сказал один австралийский солдат пленному турку, на груди у которого висела медаль за участие в Галлиполийской кампании. — Я сам был там и знаю, какой это был ад, поэтому сочувствую тебе». Затем австралиец нацепил турецкую медаль себе на грудь и поделился с пленным табаком, прежде чем двинуться дальше. Взяв в плен почти 1300 османских солдат, британцы завершили оккупацию долины Эль-Ариша[477].

Девятого января 1917 года британцы взяли город Рафах на османо-египетской границе и таким образом установили контроль над всем Синайским полуостровом. За день напряженных боев кавалерийская дивизия АНЗАКа сумела окружить османскую линию обороны и заставила противника сдаться. После отступления из Рафаха османы отказались от своих амбиций в Египте, сосредоточившись на защите Палестины[478].

Между тем возник вопрос, какие дальнейшие задачи должен решать Египетский экспедиционный корпус. В декабре 1916 года после правительственного кризиса, вызванного разногласиями по поводу дальнейшего ведения войны, новым премьер-министром Великобритании стал Дэвид Ллойд Джордж. Будучи либералом, как и его предшественник Герберт Асквит, возглавлявший правительственную коалицию с консерваторами, Ллойд Джордж хотел добиться быстрой и решительной победы, которая позволила бы сплотить под его началом правительство и общественность. Он выступал за активную кампанию против турок в Палестине, убежденный в том, что взятие Иерусалима позволит вернуть британцам веру в свои силы после страшных потерь под Верденом и на Сомме. Однако генералы были против того, чтобы разворачивать масштабную кампанию не на Западном фронте, где решалась судьба войны. Главной задачей Египетских экспедиционных сил, утверждали генералы, была оборона Египта. В конце концов доводы военных перевесили, и два дня спустя после взятия Рафаха Военный кабинет приказал генералу Мюррею отложить масштабные операции в Палестине до осени 1917 года и отправить одну из своих дивизий во Францию.

Изгнанные с Синая, османы решили во что бы то ни стало защитить от оккупации британцами Палестину. Они создали хорошо укрепленную линию обороны, которая протянулась на 30 км от Газы на побережье Средиземного моря до города-оазиса Беэр-Шева. И за период с января по март 1917 года усилили войска Джемаля, перебросив на юг Палестины отряд кавалерии с Кавказа и пехотную дивизию из Фракии[479].

В начале 1917 года, когда Египетские экспедиционные силы остановились на границе Палестины, Месопотамские экспедиционные силы, наоборот, возобновили свое продвижение на Тигре. То, что началось как осторожное наступление на потрепанную в боях Шестую османскую армию, привело к первой крупной победе британцев на Ближнем Востоке — завоеванию Багдада.

К тому моменту, когда в апреле 1916 года генерал Таунсенд капитулировал в Эль-Куте, многократные попытки прорвать осаду города истощили не только британские, но и османские войска. Потерпев неудачу, британцы не имели ни ресурсов, ни боевого духа, чтобы возобновить наступление на османские позиции на Тигре, да и сами османы были слишком обессилены, чтобы закрепить свой успех, попытавшись вытеснить британцев с захваченных ими территорий. Обе стороны укрепились на своих позициях, и на Месопотамском фронте установилось относительное затишье. Больные и раненые восстанавливали здоровье в госпиталях, а верховное командование было занято более серьезными угрозами на других фронтах.

Почти сразу же после победы в Эль-Куте османы столкнулись с угрозой русского наступления на Багдад. В начале мая 1916 года русский экспедиционный корпус в Персии под командованием генерала Николая Баратова захватил приграничный город Касре-Ширин и начал угрожать османскому пограничному гарнизону в Ханакине, находящемуся всего в 160 км от Багдада. Халиль-паша, в награду за победу в Эль-Куте назначенный командующим Шестой турецкой армией, перебросил войска с фронта на Тигре на защиту Ханакина, сократив свои силы в Эль-Куте до 12 000 человек.

Британцы облегчили задачу Халиля. Начальник Имперского генерального штаба сэр Уильям Робертсон после падения Эль-Кута проинформировал командование Месопотамскими экспедиционными силами о том, что британские задачи в Месопотамии носят «оборонительный характер» и «мы придаем мало значения взятию Эль-Кута или оккупации Багдада». Он рекомендовал им «закрепиться на позициях, которые могут быть надежно удержаны тактическими усилиями», чтобы минимизировать влияние поражения в Эль-Куте на репутацию Британии и заставить османов удерживать на Тигре войска, которые иначе могли быть переброшены для противостояния русской армии, угрожающей Багдаду. Однако Робертсон не намеревался санкционировать какие-либо военные действия против османской армии на Тигре[480].

Воспользовавшись пассивностью британцев, Халиль бросил все свои силы против русской армии и 1 июня 1916 года в ходе решительного сражения остановил ее продвижение в Ханакине. Заставив войска Баратова отступить, подразделения Шестой турецкой армии заняли персидские города Керманшах (1 июля) и Хамадан (10 августа). Вторжение османов в Персию встревожило как русских, так и британцев, но вместе с тем значительно ослабило силы Халиль-паши, поставив под угрозу оборону Багдада. Поскольку Халиль так и не получил никаких подкреплений, ему становилось все труднее сдерживать британскую угрозу — особенно когда в Месопотамию начали прибывать подкрепления из Индии и Египта.

В августе британцы назначили нового командующего Месопотамскими экспедиционными силами — генерал-майора сэр Стэнли Мода, который в свое время получил ранение на Западном фронте во Франции и был последним, кто покинул бухту Сувла во время эвакуации с Галлиполи. Человек воинственного нрава, Мод был полон решимости возобновить наступление на Тигре. В течение лета и осени 1916 года он сумел сосредоточить в Месопотамии значительные силы, добившись переброски двух свежих пехотных дивизий и увеличив общую численность экспедиционного корпуса до более чем 160 000 человек, из которых более 50 000 стояли на Тигре (а остальные находились в Басре и на Евфрате). По мере того как армия Мода увеличивалась, армия Халиля сокращалась. Ее силу подтачивали болезни, дезертирство и боевые потери, которые она несла в ходе регулярных перестрелок на британской линии фронта. В итоге Шестая турецкая армия испытывала острую нехватку личного состава. Разведка Мода доложила, что в районе Эль-Кута находится не больше 20 000 османских солдат, тогда как на самом деле их было еще меньше — всего 10 500[481].

Осенью 1916 года на передовой базе британских войск в Шейх-Сааде кипела бурная деятельность. Благодаря новым речным судам до верховий Тигра теперь можно было доставлять более 700 тонн грузов в день. Для налаживания снабжения в районе Эль-Кута была протянута узкоколейная железнодорожная линия от Шейх-Саада до Шатт-аль-Хай (канала, соединяющего Тигр в районе Эль-Кута с Евфратом южнее Эн-Насирии). Пролегающая вне пределов досягаемости османской артиллерии, железная дорога была введена в эксплуатацию в сентябре 1916 года и достигла берегов Шатт-аль-Хай к началу 1917 года. Для транспортировки грузов с конечной железнодорожной станции на фронт Мод заказал сотни автофургонов «Форд», которые оказались на удивление проходимыми и могли использоваться даже после дождей, превращавших местную почву в вязкую грязь.

Несмотря на эти преимущества, Военный комитет в Лондоне по-прежнему проявлял осторожность. Начальник Имперского генерального штаба генерал Робертсон считал, что взять Багдад будет непросто, но еще труднее будет удержать его, учитывая большую протяженность линий снабжения и связи. Кроме того, он не придавал взятию Багдада большого военного значения, считая, что это «не окажет никакого ощутимого влияния на ход войны». В конце сентября 1916 года Робертсон своими приказами запретил Моду идти в наступление. Однако у командующего Месопотамскими экспедиционными силами были свои планы. В ноябре он добился разрешения на проведение наступательных операций на османские позиции у Шатт-аль-Хай. Он отказался назначать конкретную дату начала операции и держал свои планы втайне даже от собственного штаба и командиров. Но долго ждать им не пришлось.

Десятого декабря генерал Мод телеграфировал своему начальству в Индии и Лондоне о том, что его приготовления завершены и наступление на Шатт-аль-Хай начнется в ближайшие дни. Военный комитет был удивлен тем, что его предупреждают чуть ли не в последний момент, но еще больше он был бы поражен, если бы узнал причину спешки. Командующий Месопотамскими экспедиционными силами был крайне суеверен. Генерал Мод считал 13-е своим счастливым числом и решил начать наступательную операцию 13 декабря с 13-й дивизией в авангарде[482].

Третья и последняя битва за полуразрушенный Эль-Кут началась 13 декабря 1916 года с артиллерийского обстрела. Операция длилась больше двух месяцев и шла по всей 30-километровой линии фронта. Армия Мода несла тяжелые потери в прямых атаках на хорошо укрепленные турецкие позиции, в то время как превосходная британская артиллерия выкашивала ряды османских защитников в траншеях. Однако турки продолжали удерживать свои позиции и контратаковать с поразительным упорством. В середине февраля 1917 года они отбили массовую лобовую атаку на траншеи у местечка Саннайат, заставив британцев отступить с тяжелейшими потерями.

Битва за Эль-Кут достигла своего апогея 23 февраля, когда британцам удалось захватить плацдарм на другом берегу Тигра. Чтобы отвлечь османов, Мод приказал одновременно провести атаки на позиции в Саннайате и возле самого Эль-Кута. Когда османы стянули свои войска в эти места, чтобы отразить нападение британцев, Мод застал турок врасплох, атаковав в 8 км вверх по реке от Эль-Кута. Авангарду удалось закрепиться на плацдарме у излучины Шумран. Горстка османских защитников оказала ожесточенное сопротивление, но вскоре была подавлена британской артиллерией, стрелявшей с близкого расстояния. К тому моменту, когда османские командиры осознали опасность, было уже поздно — они не успели перебросить подкрепление, чтобы остановить поток вражеских войск, хлынувших через понтонный мост.

Когда британская кавалерия, пехота и артиллерия пересекли реку, османские командиры были вынуждены признать, что их позиции непригодны для обороны. Чтобы избежать окружения и взятия в плен, Халиль-паша приказал немедленно отступить — по всей 30-километровой линии фронта, удерживаемой его силами на левом берегу Тигра. Успех османского отступления во многом объяснялся высокой дисциплиной, с которой оно было проведено. Основные силы отошли вместе со всеми орудиями и максимальным количеством военного имущества, которое они могли унести с собой. Арьергард оборонял пути отступления до тех пор, пока не прошли основные силы, после чего двинулся вслед за ними, защищая их от вражеских атак с тыла. По оценкам Арнольда Уилсона, чиновника колониальной администрации из Британской Индии, в отступающей османской колонне шло не больше 6200 человек, тогда как численность британских сил превышала 46 000 человек, включая пехоту и кавалерию[483].

Когда британо-индийские силы заняли левый берег Тигра, капитан Королевского ВМФ У. Нанн повел свои канонерки к Эль-Куту, где в ночь на 24 февраля встал на якорь. На следующее утро он отправил на берег небольшой отряд. Не обнаружив в городе османских войск, моряки подняли над ним британский флаг. Хотя со стратегической точки зрения это была рядовая победа, она имела большое символическое значение для Мода и его людей. Вновь развевающийся на городом британский флаг до некоторой степени искупал все ошибки и провалы, приведшие к унизительной капитуляции Таунсенда, с которой прошло всего 10 месяцев. Но для жителей Эль-Кута, переживших блокаду и ужасы османских репрессий после капитуляции Таунсенда, каждая смена флага означала разруху и бедствия. И возвращение британского флага нисколько не вселяло в них уверенность в лучшем будущем.

Между тем, успешно ускользнув от британской пехоты и кавалерии, отступающая османская армия попала под удар со стороны Королевского флота. Находясь в сотнях километров от моря, эскадра капитана Нанна из пяти канонерок на всех парах неслась вверх по реке, чтобы догнать 13-й корпус Халиля. На одном из крутых изгибов реки их встретил окопавшийся османский арьергард. Несколько километров канонерки шли под интенсивным артиллерийским и пулеметным обстрелом, который велся по ним почти в упор. Все пять судов получили прямые попадания, но все-таки сумели прорваться через арьергардное заграждение и продолжить погоню за отступающей османской армией.

Эскадра Нанна догнала основную колонну войск Халиля на участке реки, пролегавшем параллельно пути отступления. Открыв стрельбу из всех пушек, британские моряки посеяли панику среди измученных и деморализованных османских солдат. Британский летчик, который как раз совершал полет над этим районом, описывал эту сцену как «впечатляющее и одновременно ужасающее зрелище. Трупы убитых солдат и мулов, брошенные пушки, повозки и вещи усеивали дорогу. На многих повозках были подняты белые флаги. Люди и животные, изнуренные голодом и усталостью, ничком лежали на земле. Было очевидно, что немногим из них удастся избежать гибели от рук арабских бедуинов, которые следовали за колонной по пятам, как стаи волков. Мне стало плохо от этого ужасающего зрелища, и я повернул домой»[484].

К закату британская эскадра настигла отступавшие по реке османские суда и сумела уничтожить или пленить их все, в том числе несколько пароходов, захваченных турками у британцев в начале кампании. Команда госпитального судна «Басра» подняла белый флаг и передала сотни тяжелораненых турецких солдат вместе с несколькими англичанами на попечение британских моряков. В конце дня Нанн приказал эскадре встать на якорь, чтобы дать возможность своим людям позаботиться об убитых и раненых и залатать поврежденные корабли, находясь в десятках километров от авангарда британских войск[485].

За два с половиной месяца сражений генерал Мод почти полностью разгромил армию Халиля. Он прорвал доселе неприступную османскую линию обороны, взял в плен около 7500 солдат противника и сократил численность османской армии на Тигре всего до 5000 человек, успешно сохранив при этом свои войска. Его корабли контролировали реку, а его авиация господствовала в небе. Мод знал, что у османов нет достаточно сил для обороны Багдада. Однако он продолжал подчиняться приказам из Лондона, запрещавшим наступать на город. В конце концов, командующий Месопотамскими экспедиционными силами доложил в генеральный штаб об изменении обстановки и потребовал новых распоряжений.

Командование в Лондоне было радо хорошим новостям из Ирака, но разошлось во мнениях относительно того, как лучше воспользоваться успехами Мода. Британские стратеги не могли отделаться от воспоминаний о капитуляция в Эль-Куте, и начальник Имперского генерального штаба был категорически против любого риска. Он признавал, что армия Мода может оккупировать Багдад, но сомневался в ее способности удержать город, опасаясь, что турки вернутся с сильным подкреплением и вновь возьмут британскую армию в кольцо. Не имея возможности перебросить войска с других фронтов, он боялся, что репутация Британии в мусульманском мире будет окончательно подорвана, если «священные воины» султана-халифа одержат еще одну победу. Поэтому генерал Робертсон требовал от генерала Мода ограничиться «установлением британского влияния в Багдадском вилайете». Давая Моду распоряжение «теснить противника в направлении Багдада» и даже «осуществить кавалерийский рейд» на город, если представится благоприятная возможность, в своих приказах от 28 февраля Робертсон тем не менее предостерегал его от действий, которые «впоследствии могут заставить вас отступить по какой-либо причине» из-за «крайне нежелательного политического эффекта», который может произвести такое отступление[486].

В ходе развернувшегося далее обмена телеграммами главнокомандующий Индийской армией генерал Чарльз Монро с энтузиазмом выступал за быструю оккупацию Багдада, пока османская армия не оправилась после поражения. Он считал, что это помешает туркам сосредоточить в Месопотамии войска, чтобы угрожать британским интересам в Басре и Персии, и заявлял, что взятие Багдада заметно укрепит репутацию Британии на исламском Востоке. Мод также пытался воздействовать на Робертсона, указывая на военные преимущества, которые получат британские войска в Ираке благодаря оккупации Багдада. Между тем у Военного комитета имелась еще одна весомая причина для беспокойства. Русские планировали начать весеннее наступление в Месопотамии с взятия Мосула, Самарры и Багдада. Как заметил один из британских министров, если русские первыми оккупируют Багдад, «это превратит соглашение Сайкса — Пико в ничего не значащую бумажку»[487].

Весомость этих аргументов заставила генерала Робертсона изменить установки, которые он дал Моду. В телеграмме от 3 марта, адресованной командующему Месопотамскими экспедиционными силами, Робертсон признал, что «вероятность немедленной оккупации Багдада… выше», чем он полагал ранее. Не давая Моду непосредственного приказа о взятии Багдада, он оставил окончательное решение на его усмотрение, еще раз, однако, озвучив свои опасения: «Наша цель — извлечь максимум результатов из вашей недавней победы, но в то же время не переусердствовать до такой степени, чтобы допустить повторения прежних проблем с коммуникацией или же, после полной оккупации Багдада, быть вынужденными отступить».

Не медля ни минуты, Мод отдал приказ о подготовке к маршу и выдвинулся со своей армией в сторону Багдада. Шестого марта британские войска подошли к Салман-Паку, городу, где в конце 1915 года армия Таунсенда понесла тяжелейшие потери и была вынуждена отступить, и взяли его безо всякого сопротивления. Там они полюбовались древней аркой Ктесифона, самым заметным сооружением на много километров вокруг, и с интересом осмотрели сложную сеть траншей, построенную османами для обороны Багдада и впоследствии покинутую. На этот раз османское командование решило сосредоточить оборону на реке Дияла, одном из притоков Тигра, ниже по течению от Багдада. Британцы были удивлены мощью турецкого сопротивления. Защитники сдерживали армию Мода у Диялы в течение трех дней, обе стороны понесли тяжелые потери. Однако линия обороны на Дияле могла только задержать, ни никак не остановить британские силы. Халиль понимал, что не сумеет удержать Багдад, противостоя значительно превосходящей османов по численности и огневой мощи армии Мода.

В самом Багдаде османские гражданские и военные власти всеми силами старались сохранить порядок и провести организованную эвакуацию. Для багдадского школьника Муштака Талиба, встречавшего корабли с британскими военнопленными из Эль-Кута, было немыслимо, что турки могут отдать Багдад в руки иностранных оккупантов. Накануне эвакуации вице-губернатор, старый друг их семьи, пригласил Муштака и его брата к себе в кабинет. «На его лице застыла боль», — вспоминал впоследствии Муштак. Чиновник сообщил им, что приставит к ним полицейскую охрану и отправит в соседний город Баакуба, где их отец служил в гражданской администрации. «Мы сейчас эвакуируемся из Багдада, — объяснил он, — а османская армия отступает по всем фронтам. Вероятно, уже завтра или послезавтра британцы войдут в город». Муштак не мог поверить услышанному. «Как мы можем оставить Багдад? — спросил патриотичный подросток. — Разве можем мы позволить, чтобы копыта английских коней оскверняли землю нашей священной родины?» Но старый друг семьи был непреклонен, и обоих подростков под охраной отправили к их встревоженным родителям в Баакубу[488].

Иллюзия нормальной жизни рухнула вскоре после полуночи 11 марта, когда турки и их немецкие союзники начали уничтожать военные объекты в Багдаде. Немецкие инженеры перерезали стальные тросы, державшие радиомачты, и те с грохотом рушились на землю. Мощные взрывы сотрясали город, когда военные взрывали динамитом краны, резервуары с водой и склады Багдадской железнодорожной кампании. Один за другим были взорваны основные правительственные учреждения и сожжен понтонный мост через Тигр. Американский консул в Багдаде Оскар Хейзер с крыши своего дома наблюдал за систематическим уничтожением Багдада. Как только османские власти ретировались, в городе начался хаос. «Курды и арабы из числа простолюдинов немедленно принялись грабить рынки и магазины», — записал он в журнале консульства[489].

К утру мародерство достигло таких масштабов, что консул Хейзер оседлал лошадь и, взяв с собой одного вооруженного охранника, отправился на поиски британского авангарда. В 9.30 он наткнулся на отряд индийских уланов под командованием британского майора и сопроводил их в центр города. Улицы были полны людей, и, как заметил Хейзер, «многие из них только что занимались мародерством, но теперь надели на лица маски добродетели и с ликованием приветствовали британцев». Отряд уланов проследовал к центральным торговым рядам, где обнаружил толпы мужчин, женщин и детей, очищавших полки магазинов от остатков товаров. Не довольствуясь этим, мародеры снимали с домов окна, двери и резные деревянные украшения. Майор выхватил револьвер и несколько раз выстрелил в воздух. Мародеры бросились врассыпную, подгоняемые ударами британских солдат — новых хозяев Багдада.

Падение Багдада

Индийское транспортное подразделение движется по Новой улице во время вступления британских войск в Багдад 11 марта 1917 года.

Генерал Мод дождался, когда Багдад будет полностью занят его войсками, после чего скромно вступил в город. Британский флаг, ранее в тот же день водруженный воодушевленными солдатами над городской цитаделью, спустили, чтобы поднять вновь на часовой башне турецких казарм после прибытия Мода. Однако завоевателю Багдада было запрещено делать какие-либо официальные заявления без одобрения правительства. В Лондоне британский кабинет поручил сэру Марку Сайксу, советнику лорда Китченера по Ближнему Востоку и одному из авторов соглашения Сайкса — Пико, срочно составить от имени Мода официальную прокламацию. Как едко заметил Арнольд Уилсон, «в каждой строке этого документа сквозил бьющий через край ориентализм [Сайкса]»[490].

Прокламация начиналась с возвышенной риторики, призванной успокоить население Багдада и заверить его в благих намерениях британцев:

«Наши войска вступают в ваши города и земли как освободители, а не как завоеватели или враги… Со времен Хулагу [монгольского завоевателя XIII века] ваши земли страдали от произвола чужеземцев, ваши дворцы превращались в руины, ваши сады сохли в запустении, а ваши предки и вы сами стенали в неволе… Ваши сыновья гибли в войнах, которых вы не желали, ваше богатство отнималось у вас несправедливыми людьми и растрачивалось в далеких землях»[491].

Прокламация Мода была отпечатана на английском и арабском языках и распространялась по всему Багдаду, однако не смогла убедить иракцев в том, что британцы чем-то отличаются от других деспотичных иностранных завоевателей. Как вспоминал Муштак Талиб: «После вступления в Багдад генерал Мод объявил, что пришел не как завоеватель, а как спаситель и освободитель. Какая постыдная ложь! Народ Багдада и всего Ирака своими глазами видел, что англичане обращаются с иракцами как с пленниками или рабами. Так где же свобода? Где спасение?»[492]

Но британский Военный комитет не заботили подобные мелочи. После череды катастрофических поражений на османском фронте британцы наконец-то одержали крупную победу. Несмотря на то, что взятие Багдада не имело большого стратегического значения, на тот момент они были рады любой победе, а Багдад — город «Тысячи и одной ночи» — был экзотическим трофеем. Для османов же падение Багдада стало серьезным поражением. Древняя столица Аббасидского халифата (750–1258), он должен был стать конечной станцией Берлино-Багдадской железной дороги и плацдармом для реализации османских послевоенных амбиций в Персидском заливе. Утрата Багдада пополнила список территориальных потерь, понесенных османами буквально во всех частях своей обширной империи: русская армия захватила земли в Восточной Анатолии, в том числе стратегически расположенный Эрзурум и черноморский порт Трабзон, Хашимиты в Хиджазе заняли Мекку и ряд ключевых городов на побережье Красного моря, а британские экспедиционные силы вытеснили турок с Синая.

Победы в Месопотамии побудили кабинет министров в Лондоне пересмотреть британскую стратегию в Египте. После взятия синайского пограничного города Рафах в январе 1917 года Египетскому экспедиционному корпусу был приказано отложить дальнейшую наступательную операцию до осени. Однако военные стратеги Антанты решили изменить свой подход к войне в целом, и 26 февраля 1917 года британские и французские генералы встретились в портовом городе Кале на Ла-Манше, чтобы обсудить глобальные стратегические планы. Стремясь перехватить инициативу, союзники решили нанести удар по Центральным державам на нескольких фронтах одновременно — на Западном, а также в Македонии и Месопотамии — в рамках скоординированного весеннего наступления. После того как 11 марта генерал Мод взял Багдад, настал черед Египетских экспедиционных сил вступить в игру.

Решимость союзников подкреплялась тем, что 2 апреля 1917 года войну Германии наконец-то объявили Соединенные Штаты. Преодолеть американский изоляционизм оказалось непросто. В конце концов, Вудро Вильсон в 1916 году победил в президентской кампании и был переизбран на второй срок под лозунгом «Он уберег нас от войны». Однако объявленная немцами «неограниченная подводная война» (и потопление немецкой субмариной пассажирского судна «Лузитания» у берегов Ирландии 7 мая 1915 года, когда погибли 1201 человек, в том числе 128 американцев), а также разоблачение попыток немцев заключить тайный союз с Мексикой на случай вступления США в войну убедили американцев в необходимости прийти на помощь союзникам. В 1917 году США были далеко не военной державой — в мирное время американская армия насчитывала менее 100 000 человек, — но их мощная промышленная база и значительное по численности население обещали переломить ситуацию на Западном фронте в пользу держав Антанты, что побудило британских военных стратегов начать новую кампанию на Ближнем Востоке[493].

Египетские экспедиционные силы были готовы к действиям. В первые месяцы 1917 года строительство железной дороги продолжалось быстрыми темпами, и к третьей неделе марта железнодорожная линия достигла поселения Хан-Юнис, находящегося в 24 км южнее Газы. Водопровод ненамного отставал от железной дороги. У линии фронта были аккумулированы большие запасы боеприпасов и продовольствия, что давало возможность начать наступление еще до конца марта. Британцы также превосходили противника численно, имея в своем распоряжении 11 000 кавалеристов, 12 000 пехотинцев и целую дивизию из 8000 человек в резерве. Османский гарнизон в Газе насчитывал всего 4000 человек, хотя в нескольких километрах в тылу было дислоцировано еще 15 000 турецких солдат.

Генерал Мюррей и его офицеры разработали план сражения по образцу своих предыдущих операций на Синае. Кавалерийская дивизия АНЗАКа должна была окружить Газу с севера, востока и юго-востока, чтобы отрезать туркам пути к отступлению и предотвратить переброску подкрепления. Пехота заняла позиции для прямого наступления с юга. Как и другие сражения на Синае, наступление на Газу было гонкой на время. Если они не смогут взять город до захода солнца, измученные жаждой войска будут вынуждены отступить на много километров назад к железнодорожной станции, чтобы пополнить запасы питьевой воды.

Рано утром 26 марта кавалерия выдвинулась из лагеря, и к 10.30 город был окружен. Однако наступление пехоты пришлось отложить из-за густого тумана, и приказ о начале атаки был дан только в полдень. Британская артиллерия открыла огонь по прибрежному городу с мирным населением 40 000 человек. Однако продвижение пехоты сдерживалось безжалостным снайперским и пулеметным огнем противника, а также сложным рельефом местности с многочисленными живыми изгородями из плотных колючих зарослей. Поскольку османы сосредоточили все свои силы для отражения атаки пехоты с юга, кавалерия АНЗАКа приблизилась к городу с севера и востока. К половине седьмого вечера османские защитники едва сдерживали напор наступавших и были на грани капитуляции. Но военная фортуна неожиданно повернулась к ним лицом. У британцев возникли проблемы со связью, и их командование не могло оценить, насколько их войска были близки к победе.

К концу дня, понеся тяжелые потери в ходе нескольких массированных атак на город, британцы отдали приказ об общем отступлении. Они решили, что из-за непредвиденной задержки начала сражения их людям не хватит времени, чтобы захватить город до наступления сумерек, и боялись, что на помощь защитникам Газы придет подкрепление. Без питьевой воды и боеприпасов ни солдаты, ни их лошади не могли продолжать сражение на следующий день. Не желая рисковать, британские командиры предпочли пожертвовать территориями, захваченными за день ожесточенных боев, чтобы сохранить свои войска.

Солдаты с обеих сторон были одинаково удивлены, когда атаки на Газу вдруг прекратились и британцы начали покидать поле сражения. Отступление противника позволило османам перейти в контратаку, и тяжелые потери, понесенные во время отхода, только усугубили ярость солдат, вынужденных оставить с таким трудом завоеванную местность. Для турок отступление британцев стало настоящим чудом. Их командиры быстро воспользовались этой возможностью, чтобы восстановить контроль над стратегическими высотами. К концу сражения 27 марта потери британцев намного превышали потери османской стороны[494].

Тень Галлиполи нависла над Газой. «Что ты об этом скажешь? — спросил турецкий журналист одного раненого солдата после боя. — Ты думаешь, они вернутся?» «Они не вернутся, эфенди, — серьезно ответил турецкий солдат. — Они увидели, какой полк здесь воюет». Солдат имел в виду, что Газу защищал один из полков, сражавшихся в Галлиполи, и британцы не вернутся, опасаясь еще одного сокрушительного поражения[495].

В своих докладах в Лондон генерал Мюррей преуменьшил плохие новости и преувеличил свои успехи в первом наступлении на Газу. Утверждая, что его войска продвинулись на 24 км, Мюррей сообщил, что они «нанесли противнику очень серьезный урон… от 6000 до 7000 человек», тогда как в действительности османские потери составляли меньше 2500 человек. Жаждавшие хорошие новостей лондонские газеты напечатали цифры Мюррея, не подвергнув их сомнению. Однако солдаты на местах знали реальное положение дел. Лейтенант из Оклендского полка конных стрелков по имени Бриско Мур подобрал одну из листовок, сброшенных турецким самолетом вскоре после сражения. В ней было прямо написано: «Вы победили нас в газетах, а мы разгромили вас в Газе»[496].

Британский кабинет министров в конечном счете заставил Мюррея ответить за его блеф. Начальник Имперского генерального штаба генерал Робертсон сообщил Мюррею, что в свете недавней оккупации британскими войсками Багдада и «успехов» самого Мюррея в Газе, он пересмотрел свои планы в отношении Египетских экспедиционных сил. Отныне перед Мюрреем ставилась задача разбить османские силы южнее Иерусалима и захватить этот священный город. В телеграмме Мюррею от 2 апреля 1917 года Робертсон подчеркнул символическое значение взятия Иерусалима для уставшего от войны британского народа и армии. «Военный кабинет с нетерпением ожидает этой победы, поэтому вы должны приложить все силы для ее достижения». Робертсон пообещал снабдить Мюррея всем необходимым для успеха этой кампании.

Полковой штандарт, подаренный победоносному османскому полку после первой битвы за Газу в конце марта 1917 года

Судя по осторожному тону и множеству оговорок, высказанных им в переписке с Лондоном, Мюррей был мало уверен в том, что сумеет разбить османскую армию в Палестине и взять Иерусалим. Вся его стратегия в безводной местности юга Палестины была построена на постепенном продвижении вперед одновременно с прокладкой железнодорожной линии и водопровода. Даже если ему удалось бы взять Газу — задача, которая заметно осложнилась из-за переброски османами подкрепления после первой битвы за Газу, — его серьезно беспокоило увеличение протяженности линий коммуникации и необходимость обеспечивать водой десятки тысяч человек и животных. Однако приказы из Лондона не оставляли места для сомнений, и Мюррей начал готовиться ко второму наступлению на Газу.

Теперь турки знали, где будут наступать британцы, и сделали все возможное для того, чтобы преградить им путь из Газы в Беэр-Шеву. Как впоследствии вспоминал Джемаль-паша: «Я решил не дать британцам прорвать эту линию фронта и удержать ее любой ценой, сосредоточив там все имевшиеся в моем распоряжении силы». В течение трех недель после первой атаки на Газу Джемаль перебросил подкрепление и распределил его на участке между Газой и Беэр-Шевой. Также была создана система оборонительных земляных сооружений и траншей, благодаря которым все подходы к Газе находились в зоне прямого пулеметного и артиллерийского обстрела[497].

Опыт научил британских командиров тому, что в позиционной войне фортуна всегда благоволит обороняющейся стороне. Чтобы помочь своим войскам прорвать османскую линию обороны, генерал Мюррей решил задействовать одно из самых страшных оружий, имевшихся в арсенале британцев. Он запасся 4000 единиц газовых снарядов для начального обстрела османских позиций. Хотя отравляющие газы широко использовались обеими сторонами на Западном фронте начиная со второй битвы при Ипре в апреле 1915 года, они никогда не применялись против османских войск. Перед наступлением британским солдатам раздали противогазы, которых, разумеется, не было у турок. Кроме того, на Синай тайно перебросили восемь танков, которые должны были помочь пехоте атаковать хорошо укрепленную линию обороны. «Мы были много наслышаны об этих боевых механических монстрах, — написал в своем дневнике австралийский солдат из верблюжьего корпуса, — и были вне себя от радости, когда те прибыли на наш фронт. Мы были уверены, что они посеют ужас и панику в рядах противника»[498].

Вторая битва за Газу началась 17 апреля 1917 года с интенсивного артиллерийского обстрела. Однако газовые снаряды, сосредоточенные на одном из участков османских траншей, не оказали никакого эффекта. Военные корабли обрушили на османских защитников дождь из огня и стали, но также не сумели вытеснить их с позиций. Когда британские солдаты наконец-то пошли в атаку, их встретила стена пулеметного и артиллерийского огня.

Фрэнк Рид, австралийский солдат из Имперского верблюжьего корпуса, был вынужден слезть со своего верблюда и пойти в атаку под «шквальным ружейным и пулеметным огнем». Рид видел, как вокруг падают его товарищи, сраженные рвущимися над головами артиллерийскими снарядами. Вдруг он услышал слева от себя приветственные крики и увидел, как один из восьми британских танков движется в направлении турецких траншей. Он был уверен, что «как только танк достигнет окопов, турки в страхе сдадутся». Но вместо этого османские солдаты принялись стрелять по танку из всего оружия, которое у них было. «О железную обшивку лязгали крупные пули и рикошетили во все стороны, но танк продолжал двигаться вперед».

Двигаясь вслед за танком, солдаты верблюжьего корпуса достигли первой линии траншей, где им противостояла горстка раненых османских солдат, которые были слишком слабы для того, чтобы отступать. Рид описал момент встречи австралийцев лицом к лицу с турками как борьбу противоречивых порывов.

Двое австралийцев наткнулись на раненого турецкого солдата, сидевшего на дне траншеи с прижатыми к груди руками.

— Проткни его штыком! — крикнул один из них.

— Нет, давай дадим бедняге шанс, — возразил другой.

Рид увидел, как австралиец вырвал из рук турка винтовку и на мгновение остановился. Вместо того чтобы убить истекающего кровью человека, он наклонился к нему и дал воды.

— Бедняга! Он хочет жить, как и все мы.

Затем он достал свою аптечку и сделал турку перевязку. Однако от его сострадания не осталось и следа, когда к ним подошел раненый турецкий офицер, чтобы поблагодарить австралийца.

— Хорошо, — сказал турецкий офицер на ломаном английском, похлопав австралийского солдата по плечу.

— Иди к черту со своим хорошо, — воскликнул тот. — Пойди и похорони себя сам. Я занят.

Рид продолжал следовать за танком. Но внезапно тот начал беспорядочно метаться по полю боя, словно его экипаж потерял ориентацию, и после попадания нескольких вражеских снарядов загорелся и взорвался. Австралийские солдаты верблюжьего корпуса и английские пехотинцы, шедшие за танком, оказались на открытой местности под интенсивным обстрелом. С огромными потерями им удалось захватить один из редутов, но ненадолго. Подняв массированную контратаку, турки отбросили британскую пехоту вместе с австралийской легкой кавалерией и верблюжьим корпусом назад[499].

Сражение продолжалось три дня, и османы сумели удержать свою линию обороны и заставили британцев отступить с большими потерями. Ни одно из британских «секретных оружий» не испугало турок, которые почти не заметили газовой атаки и уничтожили три из восьми британских танков. Турецкий журналист Фалих Рифки поэтически описал «огромные искореженные туши мертвых монстров», оставшиеся лежать на поле боя у Газы. Когда британское командование подсчитало потери, оно было вынуждено отказаться от продолжения боевых действий и признать второе поражение. К ночи 19 апреля они составили 6444 человека убитыми и ранеными — в три раза больше, чем у османов, потери которых составили 2013 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести[500].

Имперский верблюжий корпус на Синае

Солдаты (слева направо) из Австралии, Англии, Новой Зеландии и Индии специально позировали для этой фотографии, чтобы показать «имперский» характер Корпуса верблюжьей кавалерии.

Британские танки, уничтоженные в ходе второй битвы за Газу

Сражение при Газе стало единственным случаем использования британцами танков в военной кампании на Ближнем Востоке, где они показали свою ограниченную эффективность, не сумев предотвратить сокрушительное поражение. Османские артиллеристы уничтожили не меньше трех из восьми участвовавших в сражении танков.

Палестинская кампания застопорилась. Неудачи Мюррея у Газы стоили ему должности. В июле 1917 года он был заменен генералом сэром Эдмундом Алленби. Премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж отправил того на Синай, казалось бы, с невыполнимой миссией — взять Иерусалим к Рождеству. Джемаль-паша находился в гораздо более выгодном положении. Он удержал изобилующие водой палестинские земли и преградил британцам путь из безжизненной Синайской пустыни. Кроме того, он не позволил им объединить силы с Хашимитами. Пока Египетские экспедиционные силы и арабские повстанцы действовали порознь, у османов были все шансы сохранить свои позиции в Сирии и Палестине.

Между тем, сумев сдержать Египетские экспедиционные силы на Синае, османы столкнулись с растущей угрозой со стороны арабской армии в Хиджазе. Поскольку османская армия была заблокирована в Медине, Хашимиты беспрепятственно установили контроль над остальным Хиджазом и двинулись на север в сторону Сирии. Командующий арабской армией сын шерифа Хусейна Фейсал нацелился на портовый город Эль-Ваджх на Красном море, и британские советники полностью поддержали его решение. Путь снабжения от Суэца до Эль-Ваджха был на 322 км короче, чем до Янбу, и из Эль-Ваджха арабской армии было бы проще атаковать 400-километровый участок Хиджазской железной дороги. Если бы арабам удалось перерезать этот жизненно важный путь сообщения с осажденной Мединой, это ускорило бы капитуляцию османских войск.

Фейсал также видел в походе на Эль-Ваджх возможность пополнить ряды своей армии. Чтобы предотвратить провал восстания, ему нужно было вовлечь в него как можно больше племен. Фейсал знал, что, двигаясь во главе 11-тысячной колонны войск, он произведет сильное впечатление на местных бедуинов и завоюет преданность новых племен. Кроме того, он надеялся подавить 800 османских защитников Эль-Ваджха численностью своих войск и заставить их сдаться без боя.

Королевский флот действовал в тесной координации с арабской армией. Чтобы обеспечить бедуинские силы достаточными запасами воды, военный корабль «Гардинг» доставил баки с 20 тоннами воды в условленное место к югу от Эль-Ваджха. Кроме того, он должен был перебросить отряд из 400 ополченцев к северу от города. Поскольку основные силы Фейсала двигались с юга, этот отряд должен был помешать попыткам османов перебросить подкрепление с севера или покинуть город. Фейсал, передовой отряд и британцы договорились сойтись у Эль-Ваджха на рассвете 23 января 1917 года.

Небольшой бедуинский отряд высадился к северу от города вместе с десантом из 200 британских морских пехотинцев и моряков с «Гардинга» точно в назначенное время. Не обнаружив никаких признаков присутствия армии Фейсала, они не смутились. Около сотни ополченцев подошли к городу и вступили в бой с османскими защитниками. Поскольку бо́льшая часть гарнизона уже удалилась в старый форт примерно в 10 км в глубь побережья, нападавшие быстро прорвали турецкую оборону и взялись за разграбление города, пока не прибыла основная армия. Последние защитники укрылись в мечети Эль-Ваджха и держались там до тех пор, пока здание не было разрушено корабельной артиллерией. Затем британские корабли пристреляли свои пушки по старому форту и обратили османский гарнизон в бегство. Два дня спустя после начала военных действий, то есть к 25 января, когда Фейсал со своей армией прибыл в Эль-Ваджх, город уже полностью был в руках арабов. Демонстрация силы принесла свои плоды, и вожди племен по всему северному Хиджазу принесли Фейсалу клятву верности Хашимитам[501].

Расположившись в Эль-Ваджхе, Фейсал и его британские советники приступили к решению следующей задачи — нарушить сообщение по Хиджазской железной дороге. Двадцатого февраля первому диверсионному отряду удалось подорвать заряд под османским поездом, повредив паровоз. Это сильно повлияло на боевой дух и дальнейшие планы турок, дислоцированных в Дамаске и Медине. Джемаль-паша отправил к командующему османской армией в Медине генералу Фахри-паше курьера с приказом срочно эвакуироваться из города. Однако британцы перехватили курьера и дали своим офицерам в Хиджазе команду усилить атаки на железную дорогу, чтобы помешать османам вывести по ней войска из Медины. Пока 11-тысячная армия Фахри-паши находилась в стенах Медины, она не могла угрожать арабским или британским войскам в других местах. А поскольку Египетские экспедиционные силы Мюррея готовились к первой атаке на Газу, британцам нужно было любой ценой помешать Джемалю перебросить мединский гарнизон в Палестину.

В течение всего марта британские саперы вместе с арабскими проводниками закладывали мины в стратегических точках вдоль Хиджазской железной дороги. В конце марта даже Т. Лоуренс, служивший связующим звеном между британским командованием в Каире и Фейсалом, попробовал свои силы в подрыве небольшой станции. Вооруженный горной пушкой, пулеметами и взрывчаткой, Лоуренс с небольшим отрядом сумел на три дня прервать сообщение по железнодорожной линии. Из-за регулярных атак на железную дорогу, а также решительного настроя Фахри-паши защитить священный город, османская армия так и не эвакуировалась из Медины. Однако арабским повстанцам не удалось полностью прервать железнодорожное сообщение между Дамаском и Мединой. Турки на удивление эффективно поддерживали функционирование линии, обнаруживая большинство мин еще до взрыва и быстро ремонтируя поврежденные участки. Стало ясно, что выиграть войну в Хиджазе при помощи одних только диверсий на железной дороге не удастся[502].

Пока британские офицеры совершенствовались в подрывном деле, Фейсал решил превратить свое арабское войско в некое подобие регулярной армии, привнеся в него традиционную армейскую дисциплину. Ему удалось привлечь на свою сторону Джафара аль-Аскари — османского офицера, взятого британцами в плен в ходе Сануситской кампании в Египте. С его помощью Фейсал рассчитывал «создать регулярную армию, способную выполнять свои воинские обязанности должным образом». Вместе с Аскари к повстанцам присоединились еще несколько его иракских сослуживцев, многие из которых были членами тайного националистического общества «Аль-Ахд». Они стали одними из самых преданных последователей Фейсала, будучи идейными сторонниками борьбы за независимость арабов от османов[503].

Британцы отправляли растущей армии шерифа в Эль-Ваджх оружие и прочие необходимые запасы. Вскоре в порт прибыл груз из 30 000 винтовок и 15 млн патронов. Специально для патрулирования пустынных равнин были доставлены бронированные автомобили «Роллс-Ройс», давшие повстанцам преимущество в виде передвижной огневой мощи. Королевский летный корпус построил несколько взлетно-посадочных полос, чтобы его самолеты могли бомбить Хиджазскую железную дорогу. Британцы не скупились на золото и зерно, чтобы оплачивать и кормить арабскую армию. В свете такой поддержки амбиции Фейсала росли, и он начал рассматривать возможность расширения границы своих завоеваний за пределы Хиджаза, на южную часть Сирии.

Чтобы подготовить почву для смелого похода на север, Фейсал послал туда троих своих самых надежных людей — шерифа Насира ибн Али, представителя мединской знати и свое доверенное лицо; Ауду Абу Тайи, одного из вождей могущественного племени ховейтат, и Насиба аль-Бакри, семья которого свела Фейсала с арабским националистическим движением в Дамаске. Девятнадцатого мая они отправились в долину Вади Сирхан, по которой веками проходил главный караванный путь из Центральной Аравии в Сирийскую пустыню. У каждого из них была своя особая миссия. Шериф Насир был отправлен как личный представитель Фейсала, и его целью было заручиться лояльностью сирийских племен. Ауда должен был вступить в контакт со своими соплеменниками из племени ховейтат и договориться с ними о том, что они предоставят верблюдов и овец для транспортировки и прокорма арабской армии в предстоящем походе в южную Сирию. Наконец, Бакри должен был наладить связи с арабскими активистами в Дамаске и его окрестностях, чтобы заручиться их поддержкой и помочь поднять сирийский народ на восстание[504].

Т. Лоуренс напросился сопровождать эту небольшую экспедицию. За три дня до отправки он встретился с сэром Марком Сайксом, который приехал в Хиджаз, чтобы поставить Хашимитов в известность об условиях соглашения Сайкса — Пико. Судя по всему, Сайкс проинформировал о них и Лоуренса, так что идеалистически настроенный молодой офицер был потрясен лицемерной двойной игрой британского правительства. По крайней мере из дальнейших действий и записей Лоуренса видно, что он был полон решимости помочь арабам завладеть Сирией до того, как это сделают французы. И экспедиция шерифа Насира давала ему возможность действовать согласно своим убеждениям[505].

После изнурительного путешествия через пустыню экспедиция шерифа Насира достигла долины Вади Сирхан. Проведя три дня в племени ховейтат, члены группы разделились: каждый отправился выполнять свою миссию. Насиб аль-Бакри поехал в Дамаск, чтобы провести переговоры с местными арабскими активистами. Лоуренс решил разведать обстановку вокруг Дамаска и сумел привлечь на сторону Хашимитов вождей нескольких местных племен — а заодно взорвать железнодорожный мост на пути из Дамаска в Бейрут. Шериф Насир и Ауда Абу Тайи активно рекрутировали своих соплеменников в повстанческую армию. Восемнадцатого июня Насир, Ауда и Лоуренс встретились у выхода из долины Вади Сирхан (Бакри решил остаться в Дамаске). Совместными усилиями Ауду и Насиру удалось завербовать около 560 ополченцев из племени ховейтат. Этого было недостаточно для того, чтобы атаковать крупные османские гарнизоны, например на железнодорожной станции Маана (город на юге современной Иордании). Поэтому в конце июня небольшая колонна выдвинулась в направлении порта Акаба на побережье Красного моря.

Акаба расположена на берегу Акабского залива, восточного рукава Красного моря, отделяющего Синайский полуостров от Аравийского в районе Хиджаза. Этот залив имел огромное стратегическое значение. Его захват обеспечил бы прямые пути сообщения между британскими войсками в Египте и на Синае с арабской армией. С завоеванием Акабы вся Хиджазская провинция, кроме Медины, перешла бы под контроль Хашимитов. Кроме того, армия шерифа получила бы контроль над южным подходом к сирийским землям. Поскольку в начале войны британские корабли подвергали Акабу безнаказанным обстрелам, османы создали хорошую систему обороны, чтобы защитить крошечный порт с моря. Однако они не ожидали нападения со стороны суши. И шериф Насир со своим небольшим отрядом решил воспользоваться этим промахом.

Миновав гарнизон в Маане, 600 бедуинских ополченцев верхом на лошадях и верблюдах приблизились к Хиджазской железной дороге у Гадир эль-Хаджа, первой же станции южнее Маана. Они захватили довольно большой участок пути, освободив его от османских патрулей, и, по словам Лоуренса, постарались причинить как можно больший ущерб — «нам удалось взорвать десять мостов и длинный отрезок железнодорожного полотна», утверждал он, — чтобы замедлить переброску османского подкрепления из Маана[506].

Второго июля отряд шерифа Насира окружил османский батальон, патрулировавший подходы к Акабе, в местечке под названием Абу эль-Лисан. После многочасовой перестрелки Ауда повел своих соплеменников в атаку. Османские солдаты пришли в ужас при виде бедуинов, мчащихся на них во весь опор, и пустились в бегство. По данным Лоуренса, 300 турецких солдат были убиты или ранены, а 160 выживших попали в плен. Потери арабских ополченцев составили всего два человека. Под впечатлением от успеха своих соплеменников в противостоянии регулярной османской армии все больше местных бедуинов выражали желание присоединиться к хашимитскому движению, и небольшой отряд шерифа Насира рос на глазах.

Насир и его командиры убедили одного из пленных турецких офицеров написать письма к начальникам трех изолированных застав между Абу эль-Лисаном и Акабой. В письмах они пообещали хорошее обращение тем, кто сдастся по собственной воле, и отсутствие всякой пощады для тех, кто окажет сопротивление. Первая застава сдалась без боя. Вторая оказала сопротивление и была взята арабским отрядом без потерь с его стороны. Третья застава попыталась провести переговоры, затем вступила в бой, но в конце концов была окружена арабами и под мощным натиском была вынуждена сдаться. Таким образом, маленькая армия шерифа Насира преодолела последнюю преграду, и, как с ликованием написал Лоуренс, «мы устремились к Акабе, лежавшей в четырех милях дальше, и, пробившись сквозь песчаную бурю, 6 июля, ровно через два месяца после нашего выступления из Эль-Ваджха, подошли к морю»[507].

Вступление арабского ополчения в Акабу 6 июля 1917 года

Т. Лоуренс сделал эту историческую фотографию в день взятия Акабы — победы, превратившей хашимитское восстание в Хиджазе в Великое арабское восстание.

Взятие Акабы стало самым значительным достижением арабской армии с начала восстания. Шериф Насир в тот же день написал донесение Фейсалу, где поставил эту победу в заслугу своим отважным соплеменникам. Лоуренс, признавая всю важность этой победы для Британии, немедленно отправился через Синайский полуостров в Каир в сопровождении восьми добровольцев. Десятого июля он явился в британский штаб в Каире в бедуинских одеждах с платком на голове и явно наслаждался произведенным впечатлением, когда, будучи принятым за бедуина из пустыни, заговорил на безупречном английском с оксфордским произношением. В этот момент капитан Лоуренс превратился в легендарного Лоуренса Аравийского. Несмотря на то, что начальство неодобрительно отнеслось к его внешнему виду, принесенная им весть о победе арабов в Акабе в одночасье сделала его героем. Сэр Реджинальд Уингейт, Верховный комиссар в Каире, спешно телеграфировал эту новость начальнику Имперского генерального штаба сэру Уильяму Робертсону. Судя по его телеграмме, либо Лоуренс, либо сам Уингейт преувеличили масштабы победы: «Капитан Лоуренс прибыл сегодня в Каир по суше из Акабы. Турецкие посты между Тафиле, Мааном и Акабой заняты арабами»[508].

Новый командующий Египетскими экспедиционными силами генерал сэр Эдмунд Алленби был убежден, что победа арабов в Акабе может радикально изменить положение британских сил на Синае. Двенадцатого июля Лоуренс встретился с генералом по его просьбе, чтобы рассказать ему о ситуации. Явившись на встречу в бедуинских одеждах, он явно озадачил генерала. Лоуренс сообщил ему подробности захвата Акабы, после чего изложил свой план поднять общеарабское восстание против османов от Маана на юге до Хамы (города в современной Сирии) на севере, прервав железнодорожное сообщение между Мединой, Дамаском и Палестиной. Чтобы поддержать арабов, Лоуренс попросил Алленби вторгнуться в Палестину и сковать войска Джемаль-паши. Алленби ответил уклончиво. «Ладно, — сказал он, чтобы завершить встречу, — я сделаю для вас все, что смогу»[509].

На самом деле план Лоуренса заинтересовал Алленби, поскольку тот понял, что правильно организованное арабское восстание может помочь его военной кампании в Палестине. Уже на следующей неделе в телеграмме Военному комитету он поддержал предложение Лоуренса о координации действий арабской армии и Египетских экспедиционных сил. Наступление по двум фронтам, утверждал он, может «обеспечить крах турецкой кампании в Хиджазе и в Сирии и привести к многообещающим результатам как политического, так и военного характера». Разумеется, чтобы выполнить свою часть плана, Алленби потребовал подкрепления. Он запросил — и получил — две свежие дивизии. Наконец, чтобы обеспечить максимально эффективную координацию действий двух армий, Алленби предложил временно перевести армию Фейсала под его командование. Лоуренс был отправлен в Эль-Ваджх и Джидду, чтобы заручиться согласием Фейсала и самого шерифа Хусейна передать арабское восстание под командование британского генерала[510].

К августу 1917 года генерал Алленби встал во главе совместной военной кампании, целью которой был одновременный разгром османов в Сирии и Палестине. Чтобы выполнить свою часть задачи, он сосредоточил все внимание на палестинском фронте и начал готовить свою армию к третьей битве за Газу.

После капитуляции Акабы османы решили попытаться переиграть арабов в их собственной игре. Они начали активно обхаживать могущественных вождей Трансиордании (так британцы называли южные земли османской Сирии к востоку от реки Иордан) и формировать вооруженные ополчения из местных племен для усиления своих недостаточных по численности подразделений регулярной армии. Сплачивая арабские племена Трансиордании против Хашимитов, турки надеялись, что таким образом армии Фейсала придется воевать на территории противника[511].

Усилия по вербовке местных ополченцев привели к смешанным результатам. В северных районах Трансиордании, где все молодые мужчины уже были призваны в османскую армию, остались только старики, которые с радостью бросились записываться добровольцами на войну. Один турецкий офицер, направленный в Ирбид, чтобы провести смотр «армии моджахедов» (священных воинов джихада), был потрясен зрелищем «марширующих аксакалов, большинство из которых плохо стояли на ногах в силу возраста или состояния здоровья». Военные власти приказали расформировать добровольческий отряд в Ирбиде и заставить несостоявшихся моджахедов заплатить налог за освобождение от военной службы[512].

В городе Аммане (столице современной Иордании) черкесская община с энтузиазмом откликнулась на османский призыв к оружию. Черкесы переселились в Трансиорданию в конце XIX века как беженцы, спасавшиеся от русских, завоевавших Кавказе. Как община переселенцев-беженцев, они были освобождены от военной службы. Однако черкесы были ярыми приверженцами османской власти, и в ноябре 1916 года глава общины Мирза Васфи обратился в Стамбул с ходатайством разрешить им сформировать добровольческую кавалерию, чтобы «пожертвовать своими жизнями за родную землю». Черкесский добровольческий отряд насчитывал свыше 150 всадников и играл активную роль в защите Хиджазской железной дороги и борьбе с арабскими повстанческими силами[513].

Третий отряд добровольцев был сформирован в южном городе Эль-Карак на берегу Мертвого моря, где находилась резиденция османского вице-губернатора. Этот раскинувшийся на холмах город с крепостью эпохи крестоносцев в 1910 году стал центром крупного восстания племен, которое османы жестоко подавили. Население Эль-Карака не любило турок, но, безусловно, боялось их и старалось продемонстрировать безоговорочную лояльность властям во время войны. После начала арабского восстания Джемаль-паша лично отправился в Эль-Карак, чтобы напомнить горожанам о том, что «каждый османский подданный обязан защищать государство», и попросить их сформировать ополчение для защиты своей территории. Все племена и кланы, мусульмане и христиане, направили добровольцев в отряд ополчения под командованием османского офицера[514].

Османы также старательно добивались лояльности бедуинских племен, живших вдоль Трансиорданской границы. Джемаль-паша пригласил влиятельных племенных шейхов прибыть на поезде за государственный счет в Дамаск, где их разместили в лучших гостиницах и проявили по отношению к ним щедрое гостеприимство. Выразив им признательность за «проявление дружбы и службу государству», Джемаль осыпал шейхов медалями и наградами. Попытки завоевать лояльность племен рувалла, билли, бени-атийе и ховейтат увенчались определенным успехом. Тогда как одни племенные вожди, такие как Ауда Абу Тайи (награжденный османской медалью четвертой степени), решили связать свою судьбу с Хашимитами, другие остались верны османским властям. На самом деле даже Ауда испытывал колебания на этот счет. Э. Т. Лоуренс обнаружил доказательства его переписки с Джемаль-пашой: тот предлагал Ауде перейти на его сторону. В соперничестве за лояльность бедуинов османов не следовало недооценивать[515].

Верность арабов османским властям была испытана на прочность сразу же после падения Акабы в июле 1917 года. Опасаясь, что блистательная победа Хашимитов побудит арабов Трансиордании восстать против османского владычества, Джемаль-паша приказал племенным ополчениям атаковать армию Фейсала в Акабе. Он пообещал бедуинам-добровольцам всю возможную помощь со стороны османской армии — регулярные части пехоты и кавалерии, артиллерию и авиацию. Османы выдавали ополченцам запасы провианта на пять дней и фураж для их лошадей. Каждый конный боец получал по три османских лиры золотом, а их командиры — по пять лир. Бедуины с энтузиазмом откликнулись на этот призыв и в середине июля начали собираться в гарнизонном городе Маан.

Одех аль-Гуссус был знатным жителем Эль-Карака, состоявшим на гражданской службе у османских властей. Свободно говоря на турецком, он часто выступал переводчиком между правительственными чиновниками и местными жителями. Шериф Мекки не был авторитетом для христианина Гуссуса, и он отстраненно наблюдал за заигрываниями шерифа с народом Трансиордании. Гуссус сыграл ведущую роль в формировании эль-каракского ополчения. Мобилизовав более 400 мусульманских добровольцев и даже 80 христиан, он возглавил Эль-Каракский батальон и 17 июля 1917 года выдвинулся с ним к Маану.

Гуссус видел, как колебались в своих настроениях бедуинские добровольцы. Хорошо зная людей из племени ховейтат и бени сахр, он понимал причину их колебаний. Соперничающие ветви обоих племен, в том числе Ауда Абу Тайи из ховейтата, воевали в армии Фейсала. Если бы бедуинам пришлось убить в сражении членов своего племени, кровная месть могла растянуться на несколько поколений. Гуссус также отметил, что арабские ополченцы так и не получили никакой поддержки, обещанной им Джемаль-пашой, — ни регулярных войск, ни артиллерии, не говоря уже о самолетах. Джемаль хотел спровоцировать вражду между племенами Трансиордании и племенами, поддержавшими хашимитское восстание, не рискуя при этом своими войсками и ресурсами в Маане.

Эль-каракские ополченцы атаковали отряд арабской армии у Эль-Кувейры, небольшой телеграфной станции в 40 км к северо-востоку от Акабы. Бедуины из племен ховейтат и бени сахр наблюдали за сражением с окружающих холмов, не вступая в бой. Бой продолжался три часа, и эль-каракцы одержали победу, убив девять повстанцев и заставив остальных отступить. Они захватили свыше 1000 голов овец, 30 ослов, несколько верблюдов и 10 палаток и вернулись в Маан с триумфом. По бедуинским традициям захваченный скот считался трофеем. Они оставили 500 овец в подарок османской армии, а остальное стадо отогнали домой в Эль-Карак как награду за успешный рейд. Хотя само сражение было заурядным (вскоре после этого силы Фейсала вновь оккупировали Эль-Кувейру), османам удалось вбить клин между местным населением и хашимитской армией, и такое положение будет сохраняться до конца войны[516].

Между тем военный министр Энвер-паша 24 июня 1917 года собрал своих армейских командиров в северном сирийском городе Алеппо. На этой встрече присутствовали Халиль-паша, командующий Шестой турецкой армией в Месопотамии, Мустафа Кемаль-паша, герой Галлиполийской кампании, Иззет-паша, командующий Кавказской армией, а также Джемаль-паша, губернатор Сирии и командующий Четвертой армией. Как заметил Джемаль в своих мемуарах, «встреча четырех командующих армиями с начальником Генерального штаба не была будничным делом»[517].

Энвер выступил перед командующими с новой смелой инициативой. «Я планирую наступательную операцию с целью возвращения Багдада», — объяснил он. Для этого он предложил создать новое воинское формирование под немецким командованием, которое будет называться группа армий «Йылдырым» (в переводе с турецкого «молния»). Предполагалось, что формирование будет организовано по немецкой модели и в него войдут Шестая армия Халиль-паши, новая Седьмая армия под командованием Мустафы Кемаля, а также немецкая пехотная дивизия. Главнокомандующим группы армий станет генерал Эрих фон Фалькенхайн, который своими недавними успехами на румынском фронте до некоторой степени восстановил репутацию, пошатнувшуюся после провала наступления под Верденом в 1916 году. Чтобы обеспечить «Йылдырым» необходимыми ресурсами, правительство Германии выделило золото на £5 млн — что в середине 1917 года было весьма скудными средствами.

Командующие были изумлены планом Энвера. Наступление на Багдад казалось безрассудством в то время, когда империя сталкивалась с гораздо более серьезными угрозами на других фронтах. И они были в ужасе от перспективы оказаться под командованием немцев. Предполагалось, что штаб «Йылдырым» будет преимущественно немецким: 65 иностранных офицеров и всего 9 турецких. В ходе войны отношения между немцами и турками стали довольно напряженными. В своих дневниках османские солдаты и офицеры открыто возмущались «немецкой надменностью». Мустафа Кемаль предупредил Энвера, что Турция превращается в «колонию Германии». Даже Отто Лиман фон Сандерс, глава немецкой военной миссии в Османской империи, считал ошибкой ставить во главе армии немецких офицеров, ничего не знающих ни о самой империи, ни о ее культуре. Необходимость в общении всецело полагаться на переводчиков помешала бы установлению благожелательных человеческих отношений между немецкими офицерами и их турецкими подчиненными.

Несмотря на протесты командующих, Энвер не отказался от своего решения. Летом 1917 года в Алеппо начали собирать группу армий «Йылдырым» для последующей передислокации ее в Месопотамию. Между тем Джемаль продолжал представлять донесения разведки о наращивании сил британцев вдоль линии Газа — Беэр-Шева и требовал пересмотреть военные планы. Его усилия привели к обратному эффекту: Джемаль был отстранен от командования Палестинским фронтом, и оно перешло к фон Фалькенхайну. Однако немецкий генерал не остался глух к словам Джемаля. К концу сентября фон Фалькенхайн удостоверился в серьезности британской угрозы в Палестине и убедил Энвера задействовать группу «Йылдырым» для ее устранения. Тридцатого сентября армии «Йылдырым» начали движение на юг, на палестинский фронт.

В то время как немецкие и турецкие подразделения «Йылдырым» собирались в Алеппо, в Египет прибывали первые подкрепления для армии Алленби. Политики жаждали, чтобы Алленби захватил Иерусалим к концу декабря в качестве рождественского подарка уставшему от войны британскому народу и армии. Генеральный штаб хотел, чтобы Алленби добился как можно большего имеющимися у него силами, ясно дав ему понять, чтобы он не рассчитывал на дополнительную поддержку. Ему отдали приказ, аналогичный тому, что получил генерал Мод перед наступлением на Багдад: прорвать линию обороны османов и оттеснить их армию настолько, насколько позволят его ресурсы, но не переусердствовать, чтобы любой ценой избежать поражения, отступления или капитуляции в духе Эль-Кута.

Теперь Египетский экспедиционный корпус получил значительный численный перевес над османскими защитниками в районе Газы. У британцев было в два раза больше пехотинцев (у османов — около 40 000), в восемь раз больше кавалеристов (у османов 1500) и на две трети больше артиллерийских орудий. Но, как узнали британцы на собственном горьком опыте, для победы над турками одного только численного перевеса было недостаточно. В первых двух битвах за Газу тактика прямого наступления на османские позиции привела к тяжелым потерям и поражению. И в последующие месяцы турки неустанно трудились над укреплением своей системы обороны. Чтобы одержать победу над стойким противником, Алленби решил пойти на хитрость.

План третьей битвы за Газу отличался сложностью и изобиловал ложными маневрами и ловушками. Британская разведка подтвердила, что османская система обороны сильнее всего вокруг Газы и слабее всего в районе Беэр-Шевы, где турки полагались на то, что британцев отпугнет сложный рельеф местности. Алленби решил нанести основной удар именно здесь, поскольку взятие Беэр-Шевы обеспечило бы его войска водой и позволило бы обойти с фланга османские позиции вокруг Газы. План Алленби предусматривал отвлекающие атаки в районе Газы, чтобы заставить османов сосредоточить там свои войска и сделать Беэр-Шеву уязвимой для внезапного нападения.

Британцы пошли на поистине экстраординарные меры, чтобы ввести в заблуждение османское командование. Начальник военной разведки полковник Ричард Майнерцхаген проскакал на лошади вдоль османских траншей, чтобы попасться на глаза конному патрулю. Заставив противника пуститься за ним в погоню, он притворился, что его ранили, и уронил на землю окровавленный ранец с поддельными документами и планом нападения британцев на Газу. Британская разведка также распространила ложные слухи о высадке морского десанта к северу от Газы, которые как нельзя лучше подтверждались присутствием у побережья британских военных кораблей[518].

Алленби отдал приказы 22 октября, за 10 дней до начала операции. Согласно его плану, подразделения пехоты и кавалерии должны были мелкими группами скрытно занять позиции у Беэр-Шевы, чтобы не предупредить противника о концентрации войск в этом районе, что могло означать только крупное наступление. К 30 октября войска были на месте. На рассвете следующего дня они нанесли удар, начав наступление с интенсивного артиллерийского обстрела османских позиций.

Эмин Чёль, ветеран Галлиполийской кампании, был в числе османских солдат, находившихся в окопах у Беэр-Шевы. «Мы проснулись от грохота артиллерии, — вспоминал он. — Наш сон как рукой сняло». Османская линия обороны в Беэр-Шеве находилась в жалком состоянии. Траншеи были слишком мелкими, чтобы обеспечить надежную защиту. Каждый 50-метровый их участок был полностью изолирован от других. Не было соединительных траншей, чтобы обеспечить безопасную переброску людей и техники к линии фронта и от нее. Не имея возможности укрыться от огня вражеской артиллерии, османские защитники немедленно понесли большие потери; мертвые и раненые заполняли окопы, а уцелевшие не могли никому ничем помочь. Неудивительно, что Чёль не испытывал никакого оптимизма относительно предстоящего сражения. «Что это за война? — размышлял он. — Без нормальных пушек и пулеметов, без хороших командиров, без самолетов, укреплений, резервов и телефонной связи? Наши солдаты воюют в полной изоляции друг от друга, их боевой дух подорван. На самом деле у нашей армии нет ничего для того, чтобы одержать победу»[519].

Но, насколько бы деморализованы ни были османские солдаты, они оказали врагу ожесточенное сопротивление. Продвигаясь вперед под шквальным огнем, британская пехота к полудню сумела захватить намеченные позиции, однако, столкнувшись с решительным отпором, не смогла продвинуться дальше. Пехотинцы окопались на холмах, окружающих Беэр-Шеву с юга, и стали ждать дальнейших приказов.

Успех наступления в значительной степени зависел от кавалерии. Проскакав за ночь 40 км, Пустынный конный корпус должен был окружить Беэр-Шеву и войти в город с северо-востока. Как и прежде, это была гонка на время — если кавалеристы не возьмут Беэр-Шеву и его колодцы до заката, людям и лошадям не хватит воды, чтобы продолжить сражение на второй день. Кавалерийские подразделения АНЗАКа начали атаку на рассвете, однако попали под шквальный пулеметный огонь, что затормозило их продвижение и поставило под угрозу всю операцию. К полудню шансы кавалерии захватить город казались весьма призрачными. Генерал сэр Гарри Шовел, командующий Пустынным конным корпусом, решил отойти от разработанного плана и предпринять прямую атаку на турецкие траншеи, защищавшие подступы к городу.

Всего за полчаса до захода солнца 4-я бригада Австралийской легкой кавалерии заняла позиции для атаки. Около 800 всадников выстроились двумя широкими колоннами, растянувшимися почти на 400 метров, и двинулись в сторону турецких траншей. Это была, наверное, самая масштабная кавалерийская атака Первой мировой войны — и, вероятно, самая крупная за предшествующее столетие (в знаменитой атаке легкой кавалерии в 1854 году в ходе Крымской войны участвовало меньше 700 всадников). Оказавшись в пределах досягаемости турецких орудий, кавалеристы перешли на легкий галоп, а затем понеслись во весь опор.

Османские защитники с трудом целились по быстро движущимся мишеням. Эмин Чёль видел, как грозная сила приближается к его траншее. Сотни всадников пронеслись через первую линию окопов, заставив Чёля и его товарищей спрятаться в укрытия, чтобы не погибнуть под копытами лошадей. Затем кавалеристы спешились и вступили в рукопашный бой с обороняющимися. Чёль продолжал стрелять по британцам, но вдруг почувствовал, что ничего не видит. Он был ранен, по лицу текла кровь. В разгар сражения друзья перевязали ему раны и отвели в безопасное место, где их всех вместе и взяли в плен. «Они сказали мне, что к нам приближаются два британских солдата. Потом они взяли меня за руку и помогли вылезти из окопа». Проведя год в лагере для военнопленных, Чёль вышел на свободу, но зрение к нему так и не вернулось[520].

Прорвав османскую оборону, кавалеристы во весь опор помчались в Беэр-Шеву, опасаясь, что отступающие турки могут уничтожить колодцы. Город сотрясали тяжелые взрывы — военные уничтожали склад боеприпасов и подвижной состав на железнодорожной станции, чтобы те не достались британцам. На глазах у кавалеристов, прежде чем те успели вмешаться, турки взорвали две скважины, но остальные удалось отстоять. С наступлением темноты британцы обрушились на Беэр-Шеву со всех сторон, и к полуночи город был полностью в их руках. Османы же под покровом ночи завершили свое отступление.

Руины главной мечети в Газе, 1917 год

Османы принудительно эвакуировали все гражданское население перед атакой британцев на Газу, когда город был подвергнут самому интенсивному обстрелу из всех, что имели место за пределами европейского театра военных действий.

Командование «Йылдырым» было ошеломлено внезапной потерей Беэр-Шевы всего за один день. Отступившие подразделения вернулись в Газу, линия обороны которой уже дважды выдерживала натиск противника. Однако Газа не была безопасным убежищем. Британцы подвергли город интенсивному обстрелу, каких еще не бывало за пределами европейского театра военных действий. Между 27 и 31 октября наземная и корабельная артиллерия обрушили на османские позиции в городе и вокруг него 15 000 снарядов, устроив османским защитникам настоящий ад[521].

Британская пехота атаковала позиции противника у Газы 1 и 2 ноября. Это были ложные атаки, призванные убедить защитников в том, что британцы собираются идти в прямое наступление. Чтобы еще больше запутать турок, британская кавалерия провела маневры между Беэр-Шевой и находящимся чуть севернее нее городом Хеврон, заставив османов опасаться наступления на Иерусалим. В ответ командование «Йылдырым» направило войска на защиту Хеврона и Газы, оставив центральный участок своего 30-километрового фронта между Газой и Беэр-Шевой слабо защищенным. Это и было главной целью Алленби — заставить турок ослабить оборону в центре и в этом месте прорвать их линию фронта.

Заключительный акт третьей битвы за Газу начался 6 ноября, когда Алленби бросил основную часть своих сил на турецкие позиции на полпути между Газой и Беэр-Шевой. За день напряженных боев британским войскам удалось прорвать османскую оборону в нескольких ключевых местах на 11-километровом участке фронта и продвинуться на 14 км в глубь османской территории. Несмотря на свои успехи, британцы были поражены тем, какое упорное сопротивление они встретили.

Австралийские подразделения Имперского верблюжьего корпуса на два дня были остановлены османскими силами в Тель эль-Кувейлфе к северу от Беэр-Шевы. Сражаясь вместе с валлийцами из 53-й пехотной дивизии, верблюжья кавалерия понесла самые тяжелые потери за всю Палестинскую кампанию. В своем дневнике Фрэнк Рид перечислил имена товарищей, погибших в этом кровопролитном сражении: сержант Дэн Поллард убит выстрелом в голову; сержант Артур Оксфорд убит выстрелом в нос; Фрэнк Матзонас, эмигрировавший из Риги в Австралию только в 1914 году, убит выстрелом в голову; Рэг Рид заблудился и заколот штыком в турецкой траншее — список казался бесконечным. «Солдат по имени Нильсен был ранен и несколько часов лежал на открытой местности рядом с турецкими окопами. Каждый раз, когда он пытался позвать на помощь, турки всаживали в него пулю, пока он не оказался буквально изрешечен ими. Турки, засевшие в окопах в Тель эль-Кувейлфе, были не солдатами, а грязными убийцами». Разумеется, в своих мемуарах выжившие османские защитники Тель эль-Кувейлфы то же самое говорят о британцах[522].

К 7 ноября османская армия отступила по всему фронту. Сложный план Алленби полностью сработал. Его войска беспрепятственно вошли в Газу. Там к этому моменту не осталось ни одного человека, поскольку перед началом боевых действий османы принудительно эвакуировали из города все гражданское население. Британские солдаты вошли в город по узким улочкам, на которых не осталось ни одного целого дома. Газа превратилась в город-призрак.

Оставив позиции у Газы, османские войска попытались закрепиться на новой оборонительной линии, чтобы остановить Египетские экспедиционные силы, прежде чем те достигнут Иерусалима. Однако группа армий «Йылдырым» все еще находилась в процессе формирования, а армия Алленби, почти в полном составе, продолжала наступать. Конная дивизия АНЗАКа преследовала турок вдоль Средиземноморского побережья, британская пехота 14 ноября захватила важный железнодорожный узел к югу от Иерусалима. На следующий день конная дивизия АНЗАКа взяла города Рамла и Лидда, Австралийская конная дивизия захватила Латрун, а 16 ноября Новозеландская бригада заняла портовый город Яффа. Блокированный с юга и запада, Иерусалим был обречен.

Девятого ноября, через два дня после вступления сил Алленби в Газу, газета Jewish Chronicle опубликовала документ, который определял новую британскую политику в Палестине. В форме краткого официального письма к Уолтеру Ротшильду от 2 февраля 1917 года министр иностранных дел Великобритании Артур Бальфур представил декларацию, которая впоследствии получила его имя:

«Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране».

Декларация Бальфура была со стороны британского правительства экстраординарным заявлением. Британская армия только что вступила в Палестину и находилась далеко от Иерусалима, однако правительство уже предвкушало победу, давая обещания в отношении все еще суверенной территории Османской империи.

Разумеется, британцы занимались дележом османского территориального пирога с самого начала войны. В этом смысле декларация Бальфура была всего лишь еще одним документом в череде планов по разделу османских земель, включая Англо-франко-русское (Константинопольское) соглашение, заключенное еще в марте 1915 года, переписку Макмагона — Хусейна в 1915–1916 годах и соглашение Сайкса — Пико 1916 года. Однако все предыдущие планы были строго засекречены, тогда как декларация Бальфура была открыто опубликована в лондонской прессе. Кроме того, данное Бальфуром обещание, что Великобритании «приложит все усилия» для создания «национального очага для еврейского народа», нарушало условия предыдущих соглашений с шерифом Хусейном и французским правительством. Вдобавок к этому сэр Марк Сайкс, архитектор соглашения Сайкса — Пико, активно лоббировал поддержку еврейского национального движения в британском правительстве. Именно Сайкс 31 октября 1917 года покинул заседание британского Военного кабинета, чтобы сообщить лидеру сионистского движения Хаиму Вейцману радостную весть об утверждении декларации. «Доктор Вейцман, у вас родился сын!» [«Dr. Weizmann, it's a boy!»], — произнес он свою знаменитую фразу, обращаясь к Вейцману, который в тревоге ожидал у дверей зала заседаний[523].

Как и другие планы раздела Османской империи, декларация Бальфура была продуктом военного времени и опиралась на соответствующие соображения. Военный кабинет одобрил ее не столько из намерения поддержать сионизм, сколько из стремления обратить в свою пользу влияние евреев. Вейцману и его сторонникам удалось убедить членов британского кабинета, что сионистское движение говорит не только от имени исповедующего националистические настроения меньшинства европейских евреев, но и от имени могущественной в политическом и экономическом плане еврейской диаспоры в целом. Он умело воспользовался старым антисемитским мифом о существовании подпольной еврейской международной организации, тайно контролирующей мировые финансы.

Поддерживая сионизм, члены британского правительства рассчитывали в ответ заручиться поддержкой влиятельных евреев в США и России. Традиционный американский изоляционизм делал США несговорчивым союзником, а приверженность России дальнейшему участию в войне серьезно пошатнулась после Февральской революции и отречения царя от престола в марте 1917 года. Считалось, что евреи обладают значительным влиянием на президента США Вудро Вильсона и на русское Временное правительство, во главе которого стоял премьер-министр Александр Керенский. Если это влияние могло обеспечить активное участие в войне этих двух держав, значит, в интересах Британии было добиться благосклонности евреев через поддержку сионизма.

Наконец, многие в Военном кабинете хотели пересмотреть условия ранее заключенных соглашений, в частности соглашения Сайкса — Пико. Все больше влиятельных голосов высказывало мнение, что Сайкс отдал французам чересчур много. Британцы пролили за Палестину слишком много крови, чтобы после войны передать ее под международное управление на непонятных пока условиях. Кроме того, британцы на собственном опыте узнали, что присутствие в Палестине враждебной им силы может угрожать безопасности Суэцкого канала. Они хотели, чтобы после окончания войны Палестина перешла под управление Великобритании. И сионисты были естественными союзниками британцев в этом вопросе, поскольку их политические амбиции не могли осуществиться без поддержки одной из великих держав.

На первый взгляд могло показаться, что своей декларацией лорд Бальфур отдал Палестину сионистскому движению. Но в действительности правительство Ллойда Джорджа использовало сионистское движение, чтобы получить Палестину под свой контроль.

Иерусалим сдался британцам 9 декабря 1917 года. Османы приложили все усилия, чтобы защитить город. Однако армию Алленби уже невозможно было остановить. Хотя нескольких недель интенсивных боев истощили его войска, а солдаты за это время получили всего один выходной день (17 ноября), Алленби продолжал гнать османов все дальше и дальше, не давая им возможности закрепиться на новых позициях. Он справедливо рассудил, что его шансы на успех гораздо выше, а риск потерь ниже, пока османская армия деморализована поражением и бежит[524].

Обе стороны хотели избежать сражения в Иерусалиме. Ни британцы, ни турки, ни немцы не желали навлечь на себя осуждение международного сообщества за ведение боевых действий в священном городе или причинение вреда святыням иудаизма, ислама и христианства. Когда британские войска захватили южные, западные и северные подходы к городу, турки и их немецкие союзники решили уйти на восток с оставшейся частью Седьмой армии. Отступление из Иерусалима началось после заката солнца 8 декабря и было проведено за одну ночь. К рассвету 9 декабря османское владычество в Иерусалиме, длившееся 401 год, закончилось.

Перед отбытием губернатор Иерусалима составил письмо о капитуляции, в котором передал священный город на попечение правительства Великобритании. Губернатор оставил письмо градоначальнику Иерусалима Хусейну Салиму аль-Хусейни, представителю одной из самых уважаемых в городе семей. На рассвете аль-Хусейни, владевший английским языком, с небольшой группой сопровождающих отправился на поиски британцев, чтобы обеспечить мирную сдачу города. Он встретил нескольких британских солдат и сержантов, но низкий чин не позволял им принять капитуляцию. Только во второй половине дня прибыл генерал-майор Джордж Ши, уполномоченный Алленби, все еще находившимся в штабе в Яффе, принять от его имени акт о капитуляции священного города[525].

Официальное вступление Алленби в Иерусалим состоялось 11 декабря 1917 года. Кинематографический комитет Военного министерства запечатлел это тщательно срежиссированное мероприятие на пленке, чтобы как можно больше людей в мире смогли увидеть эту величайшую военную победу британской армии. В конце концов, это был «рождественский подарок британской нации» от Ллойда Джорджа. Как и прокламация генерала Мода, зачитанная при вступлении в Багдад, декларация Алленби была написана в Лондоне и по телеграфу передана в Палестину. Главнокомандующему Египетскими экспедиционными силами было даже приказано слезть с лошади и войти в священный город пешком — красочный жест смирения, призванный в первую очередь впечатлить христиан. Не только мероприятие в Иерусалиме, но и объявление премьер-министром этой новости в палате общин следовало тщательно разработанному сценарию. Ллойд Джордж хотел в полной мере использовать то влияние на общественное мнение, которое могла оказать эта блистательная военная победа, и настаивал на том, чтобы каждая деталь исторического момента соответствовала этой цели.

Первая встреча мэра Иерусалима с британскими солдатами 9 декабря 1917 года

Хусейн Салим аль-Хусейни (в центре, с тростью и сигаретой) вышел за ворота Иерусалима под белым флагом, чтобы обеспечить мирную сдачу города приближающимся британским войскам. Первыми британскими военными, которых он встретил, были сержанты Седжевик и Харкомб, имевшие слишком низкий чин, чтобы принять капитуляцию.

Войдя через Яффские ворота в Иерусалим, Алленби прошел мимо почетного караула, состоявшего из представителей всех народов, чьи солдаты воевали в Палестине: Англии, Уэльса, Шотландии, Индии, Австралии и Новой Зеландии. Двадцать французских и двадцать итальянских солдат представляли британских союзников по Антанте. Среди почетных гостей в свите Алленби были Т. Лоуренс, прибывший обсудить совместную стратегию военных действий арабской армии и Египетских экспедиционных сил, а также Франсуа Жорж-Пико, один из авторов соглашения Сайкса — Пико.

С возвышения у подножия Башни Давида Алленби прочитал прокламацию на английском языке и подождал, пока она будет прочитана на арабском, французском, итальянском, греческом, русском и иврите. Речь была краткой: в Иерусалиме вводилось военное положение, хотя его жители могли продолжать «заниматься своей законной деятельностью, ничего не опасаясь», а также провозглашалось, что отныне все места и объекты, относящиеся к «трем великим религиям… будут охраняться и защищаться в соответствии с существующими обычаями и верованиями тех, для чьих конфессий они являются святынями». В подтверждение этого заявления Алленби лично пожал руки высокопоставленным гражданским и религиозным лицам — перед ним прошла вереница городских старейшин, раввинов, муфтиев и христианских священников в экзотических одеждах, с длинными бородами. Фильм заканчивался кадрами марширующих по городу колонн британских войск, а также видами иерусалимских улиц с толпами людей, запряженными мулами повозками, мотоциклами и автомобилями оккупационной армии[526].

Генерал Алленби читает прокламацию в оккупированном британцами Иерусалиме

Официальное вступление британской армии в город было тщательно срежиссировано и снято на пленку, чтобы поднять боевой дух уставшего от войны британского народа. Обратите внимание на кинооператора на крыше в правом верхнем углу фотографии.

Падение Иерусалима стало важным поворотным моментом в войне на Ближнем Востоке. К концу 1917 года османы потеряли три города, которые имели для них огромное символическое значение: Мекку, Багдад и Иерусалим. Эти потери, особенно священных городов Мекки и Иерусалима, фактически свели османскую идею джихада на нет. Британские власти в Египте и Индии больше не опасались подъема религиозного движения. Что еще важнее, османские войска, недавно нанесшие британцам унизительные поражения в Эль-Куте и Газе, теперь сами потерпели поражение и были обращены в бегство, отступая под натиском лучше снабжаемых британских сил. Кроме того, отныне британцы в Палестине координировали свои действия с арабской армией под предводительством Хашимитов, которая после захвата Акабы угрожала двинуться в глубь Сирии.

К концу 1917 года османы не были побеждены, но теперь их главной задачей в Первой мировой войне стала не победа, а выживание.

13. От перемирия до

В октябре 1917 года произошло событие, кардинально повлиявшее на весь дальнейший ход Первой мировой: в результате революции к власти в России пришли большевики. Новое правительство призвало все воюющие стороны немедленно прекратить огонь и начать переговоры о мире. Этот неожиданный поворот судьбы подарил надежду на спасение Османской империи, которая после падения Иерусалима находилась на грани поражения.

Тяготы военного времени уже привели к свержению российской монархии в ходе Февральской революции (названной так в соответствии со старым русским календарем; на самом же деле события «февральской революции» произошли в марте 1917 года, а события октябрьской революции — в ноябре). Пятнадцатого марта царь Николай II отрекся от престола, и к власти пришло Временное правительство во главе с Александром Керенским. Союзники поначалу надеялись, что революция приведет к более активным действиям России в войне, несмотря на то, что политические перемены серьезно подорвали дисциплину в армии.

Первым же своим указом новое Временное правительство (приказ № 1 от 14 марта 1917 года) фактически лишило офицеров власти над войсками — командование ими отныне перешло к выборным «солдатским комитетам» или «советам». Солдаты русских войск на оккупированной территории Османской империи быстро претворили положения указа в жизнь — и в армии воцарился хаос. «После революции в Петрограде [русские] солдаты начали собираться на длительные и частые собрания, — записал американский консул в Трабзоне в консульском журнале 23 марта 1917 года. — Все опасались того, что эти массовые собрания могут вылиться в беспорядки. Большинство магазинов были закрыты. Но после избрания исполнительного комитета, состоявшего в основном из солдат, ситуация стала гораздо спокойнее»[527].

В весенние и летние месяцы 1917 года в Восточной Анатолии, оккупированной русской армией, установилось долгожданное затишье. Ослабленная турецкая Кавказская армия, благодарная за эту передышку, до самого конца года оставалась на своих позициях, не сделав ни единого выстрела. Русские солдаты вели между собой ожесточенные политические дебаты, всецело занятые тем, что происходило у них на родине. Многие начали задаваться вопросом, что они делают на чужой земле.

Все сомнения солдат разрешились, когда 7 ноября (25 октября) 1917 года в результате вооруженного переворота партия большевиков пришла к власти. Осудив войну как пережиток империализма, большевики призвали к немедленному заключению мира «без аннексий и контрибуций». Младотурки с трудом могли поверить в свою удачу. Территориальные притязания Российской империи на Стамбул и проливы стали главным фактором, побудившим османов заключить военный союз с Германией. В ходе войны русская армия разгромила османскую оборону на Кавказе и захватила обширные территории в Восточной Анатолии. Теперь же новое правительство России пообещало как можно скорее выйти из войны и вернуть все оккупированные земли.

Восемнадцатого декабря младотурецкая делегация встретилась с представителями русской Кавказской армии в оккупированном городе Эрзинджане и заключила официальное перемирие. От побережья Черного моря до озера Ван русские и османские солдаты сложили оружие, а их политические лидеры вступили в переговоры о заключении мира. Однако на оккупированных русскими землях Восточной Анатолии перемирие привело к вакууму власти. Русские солдаты в Трабзоне действовали независимо от своего правительства в Петрограде. Демократически избранный Совет солдатских, рабочих и крестьянских депутатов заявил о переходе к нему всех властных полномочий, однако не располагал никакими средствами для их осуществления. В отсутствие дисциплины и военной иерархии солдаты превращались в неуправляемую, бесчинствующую массу.

В конце декабря 1917 года они начали реквизировать в Трабзоне суда, чтобы по Черному морю вернуться домой. Поскольку солдаты по много месяцев не получали жалованья, перед отплытием они грабили магазины, чтобы запастись едой и вещами на дорогу. Тридцать первого декабря в городе было введено военное положение, но восстановить порядок не удалось. Вскоре волнения охватили и окрестности города, где на смену уходящей русской армии пришли вооруженные турецкие банды. «Стрельба, мародерство и паника стали привычным делом, — написал в конце января 1918 года американский консул в Трабзоне. — Турецкие банды становятся все более дерзкими, им ничуть не уступают русские солдаты». Тогда как для османской армии перемирие стало долгожданным благом, мирному населению на оккупированных территориях оно принесло только бедствия и страдания. Люди с нетерпением ждали возвращения прежней власти, что могло произойти только после заключения мирного договора.

Представители Центральных держав встретились с делегацией большевистского правительства в штабе немецкой армии в Брест-Литовске. Призвав заключить «мир без аннексий», русские надеялись вернуть себе территории, захваченные Германией и Австрией, однако их предложение заинтересовало только османскую сторону. Младотурки сели за стол мирных переговоров с целью добиться не только восстановления границ 1914 года, но и возвращения «трех провинций» — Карса, Ардагана и Батуми, — отошедших России в 1878 году.

После двух раундов безрезультатных переговоров немецкая армия возобновила боевые действия на русском фронте и 18 февраля 1918 года начала наступление на Петроград. Беззащитный перед натиском немецкой армии, глава русского правительства Владимир Ленин поручил переговорщикам заключить мирный договор с Центральными державами на любых условиях. Воспользовавшись слабостью русских, младотурки сумели добиться удовлетворения всех своих требований — включая восстановление границ 1914 года и полного ухода русских из трех указанных провинций, окончательная судьба которых должна была решиться на общенародном референдуме, проведенном османскими властями. Таким образом, Османская империя стала главным бенефициаром Брест-Литовского мирного договора, подписание которого состоялось 3 марта 1918 года.

На следующий день младотурецкое правительство сообщило эту радостную новость в палате депутатов, вызвав небывалый всплеск энтузиазма. политики рассматривали мир с Россией как прелюдию к общему миру и окончанию войны. Как нельзя более благоприятные условия договора — который, помимо прочего, возвращал Турции давно утраченные территории и фактически ставил крест на «исторических» притязаниях России на Константинополь и проливы — были достойной платой за все страдания и чудовищные жертвы, понесенные населением Османской империи в этой войне. Мирный договор вернул османам надежду на то, что они смогут выйти из нее победителями.

Большевики сделали все возможное, чтобы дискредитировать политику прежнего царского правительства. Уже в конце ноября 1917 года по приказу народного комиссара по иностранным делам Льва Троцкого в советской газете «Известия» были опубликованы секретные документы, названные «грязным бельем старого режима». Наибольшую сенсацию вызвала публикация соглашения Сазонова — Сайкса — Пико, тайного трехстороннего договора о разделе Османской империи. Иностранные корреспонденты в Москве немедленно телеграфировали об этих разоблачениях в свои издания. Газета Manchester Guardian стала первой, кто 26 и 28 ноября 1917 года обнародовал для англоязычных читателей сенсационную информацию о соглашении Сайкса — Пико.

Османское правительство ухватилось за эти разоблачения, чтобы очернить восставшего шерифа Хусейна и его сына Фейсала, командующего арабской армией. Четвертого декабря 1917 года (всего за несколько дней до падения Иерусалима) Джемаль-паша выступил в Бейруте с публичной речью, раскрыв условия соглашения Сайкса — Пико ошеломленной аудитории. Выставив шерифа Хусейна и его сыновей простофилями, обманутыми коварными британцами, он возложил на лидеров арабского восстания всю ответственность «за приближение врага к стенам Иерусалима». «Если бы существовала хотя бы отдаленная перспектива того, что его мечты о независимости станут реальностью, восстание в Хиджазе еще можно было бы объяснить хоть какими-то разумными доводами. Однако теперь мы знаем истинные намерения британцев — не понадобилось много времени, чтобы они вышли на свет. Только представьте, на какое унижение обрек себя шериф Хусейн, променяв свой высочайший титул, дарованный ему халифом исламского мира, на звание британского раба». Османские власти постарались, чтобы речь Джемаля в переводе на арабский язык была напечатана во всех сирийских газетах. Партии бейрутских и дамасских газет были отправлены по железной дороге в Медину и тайно переброшены в Мекку, чтобы довершить унижение Хашимитов[528].

Не сказать, чтобы шериф Хусейн и его сын Фейсал не знали вовсе о планах французов и англичан по разделу османских земель. Еще в начале года сэр Марк Сайкс и Жорж Пико посетили Джидду, чтобы проинформировать шерифа и его сына об условиях своего соглашения. Однако британский и французский дипломаты старались изъясняться как можно более туманно, зная, что полное раскрытие союзнических планов поставит англо-арабский альянс под угрозу. Сайкс заверил шерифа Хусейна, что британцы планируют краткосрочную оккупацию Ирака и заплатят «ренту» за то время, пока будут там находиться. Он также убедил шерифа, что присутствие Франции в Сирии будет иметь формат столь же краткосрочной аренды небольшой территории в прибрежном районе. Таким образом, из речи Джемаль-паши шериф Хусейн узнал об англо-французских территориальных притязаниях гораздо больше, чем от своих французских и британских союзников[529].

Джемаль-паша надеялся использовать соглашение Сайкса — Пико, чтобы убедить Хашимитов отказаться от продолжения восстания и вернуться под власть османского султана-халифа в обмен на полное прощение. Такое примирение радикально изменило бы положение османов в Сирии и Ираке. Хорошо вооруженная арабская армия, созданная шерифом для борьбы с османами, повернула бы оружие против самих британцев. Армия Фахри-паши смогла бы покинуть Медину, и вместе с Кавказской армией, освободившейся в результате перемирия на русском фронте, они могли бы изгнать британцев из Багдада и Иерусалима. Младотурки считали, что возвращение лояльности арабов позволит империи уцелеть в войне.

В декабре 1917 года Джемаль-паша отправил Фейсалу в Акабу курьера с тайным посланием. Лидер младотурок предложил арабам полную автономию в составе Османской империи — реальную автономию вместо иностранного господства, которое они получили бы по соглашению Сайкса — Пико, — в обмен на лояльность Хашимитов. Фейсал не стал отвечать на письмо Джемаля, а переслал его отцу. Шериф, в свою очередь, отправил письмо сэру Реджинальду Уингейту, британскому Верховному комиссару в Египте. Упомянув о декларации Бальфура и соглашении Сайкса — Пико, обнародованных в ноябре 1917 года, шериф Хусейн потребовал от своего британского союзника объяснений.

Британские чиновники в Египте оказались в затруднительном положении. Они не играли никакой роли в разработке секретных планов послевоенного раздела, а теперь были вынуждены отвечать от имени британского правительства. Ставки были предельно высоки, так как эти несвоевременные разоблачения подвергали опасности британские кампании в Месопотамии и Палестине и угрожали уничтожить англо-хашимитский союз и арабское восстание, которое как раз набирало обороты.

В своем письме, датированном январем 1918 года, глава Каирского бюро по арабским делам Д. Хогарт постарался развеять опасения шерифа относительно декларации Бальфура. Он в очередной раз подтвердил позицию союзников, заключавшуюся в том, что «арабская раса должна получить еще одну полноценную возможность сформировать национальное государство» и что «ни один народ не будет подчиняться другому» в Палестине. Однако «мировая еврейская общественность» выступает за «возвращение евреев в Палестину», и британское правительство поддерживает это устремление. Хогарт заверил своего арабского союзника в том, что во многих государствах евреи обладают «значительным политическим влиянием», и посоветовал арабам «не отказываться так легко» от дружбы с ними[530].

Прежде чем ответить на вопросы шерифа о договоренности Сайкса — Пико, Уингейт обратился за консультацией в министерство иностранных дел. Лондон ответил 8 февраля 1918 года классическим дипломатическим пустословием. Британское правительство поблагодарило шерифа за пересылку письма Джемаля, призвало проигнорировать его как явную попытку «посеять сомнения и подозрения» между Хашимитами и союзными державами Антанты и подтвердило «приверженность правительства Его Величества делу освобождения арабских народов»[531].

Даже если шериф был обеспокоен тем, что британцы не подтвердили и не опровергли содержание тайных планов раздела, он и его сыновья зашли слишком далеко в своем восстании против Османской империи, чтобы теперь повернуть назад. Письмо Джемаля так и осталось без ответа. Уцепившись за заявления британцев, подтверждавшие их приверженность идее арабской независимости, шериф Хусейн и его сыновья продолжили борьбу против османской власти, надеясь своими успехами на поле боя отвоевать себе то, что британцы и французы намеревались отнять у них посредством тайной дипломатии.

После взятия Акабы в июле 1917 года Арабское восстание переместилось из Хиджаза к южным границам Сирии. Здесь Фейсал продолжил наращивать свою регулярную армию под командованием Джафара аль-Аскари и вербовать новые племенные ополчения. Британцы и французы помогали повстанцам, присылая солдат колониальной армии из Египта и Алжира, военных советников и новейшее оружие. В распоряжении арабской армии имелся отряд бронеавтомобилей, батарея 10-фунтовых пушек, и, кроме того, ее поддерживала британская авиация.

Положению армии Фейсала в Акабе угрожал крупный османский гарнизон в Маане. Маан традиционно обозначал границу между Сирией и Хиджазом. Через него пролегал паломнический маршрут между Дамаском и Меккой, и в городе находилась крупнейшая станция Хиджазской железной дороги. В августе 1917 года, как сообщал Т. Лоуренс, «турки сосредоточили в Маане 6000 пехоты, полк кавалерии и мотопехоты и укрепили его так, что он стал неприступен». У партизанской армии Фейсала не было никаких шансов захватить этот гарнизон[532].

Поскольку британцы настаивали на продвижении арабской армии на север в качестве «правого фланга» армии генерала Алленби, повстанцы поначалу обошли Маан стороной и захватили гористую местность по соседству с долиной реки Иордан. Под командованием самого младшего брата Фейсала Зейда 15 января 1918 года повстанческий отряд захватил город-крепость Шавбак и османский административный центр Эт-Тафилу, не встретив никакого сопротивления. Командир местного гарнизона Заки аль-Халаби вместе со своими 240 солдатами дезертировал из османской армии и присоединился к арабским повстанцам. Османы, не смирившись с потерей Эт-Тафилы, 26 января предприняли решительную попытку вернуть город, но были отбиты с тяжелыми потерями отрядом шерифа и его новыми союзниками. В течение следующих полутора месяцев Эт-Тафила дважды переходила из рук руки: 6 марта османская армия выбила арабов из города, но 18 марта снова сдала его повстанцам[533].

Между тем Египетские экспедиционные силы возобновили свое наступление. В феврале 1918 года премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж приказал Алленби продолжить боевые действия и нанести Османской империи решающий удар, чтобы заставить ее выйти из войны. Вместо того чтобы двигаться в глубь Палестины, Алленби решил наступать на восток. Его целью был Амман, город на другом берегу реки Иордан, где он надеялся объединить силы с арабской армией и прервать жизненно важное для османов железнодорожное сообщение с Мааном и Мединой. Поскольку в этих двух гарнизонах к югу от Аммана находилось около 20 000 османских солдат, Алленби хотел нейтрализовать эту угрозу на правом фланге, прежде чем идти на Дамаск.

В качестве первого шага Алленби решил оккупировать город Иерихон в Иорданской долине, чтобы использовать его как передовую базу для операций в Трансиордании. Девятнадцатого февраля войска Алленби начали медленно спускаться по крутым склонам в долину реки Иордан, направляясь к Иерихону. Узкие тропы были непроходимы для колесного транспорта, и линия пехоты и кавалерии растянулась на 8 км. Турецкие артиллеристы замедлили, но не сумели остановить наступление британцев, и утром 21 февраля армия Алленби вошла в Иерихон. Воодушевленные библейскими рассказами об Иисусе, британские солдаты ожидали увидеть за стенами города нечто необыкновенное, но быстро спустились с небес на землю. «Из всех восточных городов, через которые нам довелось проходить, — вспоминал один новозеландский кавалерийский офицер, — Иерихон был самым грязным и дурно пахнущим»[534].

Прежде чем пересечь Иордан, Алленби решил обезопасить северную линию фронта. Он продвинулся еще на 11 км на север и захватил высоты у Вади Ауджи — пересохшего русла Иордана. Таким образом, Иерихон оказался за пределами досягаемости османской артиллерии, а османам, если бы они захотели перебросить войска из Палестины в Трансиорданию, пришлось бы делать большой крюк. Эта операция началась 8 марта и длилась четыре дня; османская армия, скрепя сердце, отступила, чтобы избежать серьезного сражения. Так Алленби обезопасил свою линию фронта от Средиземного моря до реки Иордан и приготовился к вторжению в Трансиорданию.

Британское командование скоординировало план вторжения с арабскими союзниками. С силами шерифа взаимодействовал лейтенант-полковник Алан Дауни, глава недавно организованного Штаба по операциям в Хиджазе. Согласно плану Алленби, арабская армия должна была напасть на Маан и сковать там османские силы, пока британцы не захватят Амман. Фейсал собрал своих командиров, чтобы разработать собственный план операции. Было решено, что одна группа атакует Хиджазскую железную дорогу к югу от Маана и разрушит железнодорожное полотно. Вторая группа сделает то же самое к северу от Маана. Джафар аль-Аскари поведет главные силы арабской армии в прямое наступление на османские позиции в Маане, которые будут отрезаны от железнодорожного сообщения с двух сторон и не смогут получить подкрепление. Таким образом гарнизон в Маане перестанет представлять собой угрозу для британских операций в Аммане. Т. Лоуренс должен был вступить в контакт с силами Алленби в Трансиордании и обеспечить британцам помощь могущественного племени бени сахр.

Этот амбициозный план был построен на том, что каждая сторона своевременно выполнит свою задачу — почти при полном отсутствии коммуникации между группами. Британцы использовали для связи почтовых голубей, но не было никакой возможности скоординировать действия подразделений арабской армии, выполнявших свои задачи на 80-километровом участке Хиджазской железной дороги, не говоря уже о координации между арабской и британской армиями, разделенными сотнями километров пустынной и гористой местности. Если бы что-то пошло не так, союзники могли узнать об этом только с прибытием конного гонца. Неопределенность усиливали слухи и дезинформация[535].

Первая атака арабской армии на Маан провалилась. В марте 1918 года на южные районы Трансиордании обрушились аномально холодные дожди. Как впоследствии вспоминал Джафар аль-Аскари, сопровождавший отряд, который должен был разрушить железную дорогу к югу от Маана, «сильнейший ливень вымочил нас до нитки и сделал дальнейшее продвижение невозможным. Верблюды и вьючные животные утопали в грязи, а ночью несколько наших людей умерли от лютого холода и дождя». В конце концов нападение на Маан было решено отложить до улучшения погоды[536].

Не зная о проблемах арабской армии у Маана, 21 марта британские войска пересекли Иордан и из Иорданской долины начали медленно подниматься по крутым тропам на Трансиорданское нагорье к городу Ас-Сальт. Это был самый крупный город на восточном берегу Иордана, резиденция османского губернатора. Население Ас-Сальта, среди которого были и мусульмане, и христиане, составляло около 15 000 человек. Подойдя к городу 25 марта, британские колонны услышали интенсивную стрельбу и остановились. Однако это были не османские защитники, оборонявшие город. Как обнаружил британский авангард, это были горожане, которые пальбой в воздух праздновали уход османов и разграбление муниципалитета. «Они сняли со здания даже крышу и все деревянные части, — написал один изумленный солдат в своем дневнике, — остались только голые стены». Жители Ас-Сальта считали, что британская оккупация означала для них конец войны, и упивались своей, как оказалось, недолгой свободой[537].

Османы ушли из Ас-Сальта без боя, чтобы перегруппироваться для обороны Аммана. Новым командующим группой армий «Йылдырым» в Палестине и Трансиордании был назначен не кто иной, как Отто Лиман фон Сандерс, с 1913 года возглавлявший немецкую военную миссию в Османской империи. Он обладал богатейшим военным опытом, а на его уважительное отношение османские офицеры и солдаты отвечали ему полным доверием. Лиман осознавал всю важность стоявшей перед ним задачи. Если бы британцы смогли захватить Амман с его стратегическими железнодорожными объектами, османы были бы не в состоянии удержать свои позиции южнее города вдоль Хиджазской железной дороги, и 20 000 солдат в Медине и Маане оказались бы в полной изоляции. Таким образом, оборона Аммана была вопросом жизни и смерти для османских войск в Хиджазе и Трансиордании.

Лиман отреагировал на новость о взятии британцами Ас-Сальта стягиванием в Амман всех имевшихся в его распоряжении сил. Диверсии на железной дороге замедляли переброску, но сотни солдат из Дамаска начали прибывать в Амман. Около 900 солдат приехали на поезде из Маана — арабы так и не сумели изолировать гарнизон, как было запланировано. Турецкая кавалерия из Палестины перешла Иордан выше по течению от британских позиций, поставив под угрозу их линии связи и снабжения.

Британцы планировали укрепить свои позиции в Ас-Сальте пехотой и атаковать Амман в основном силами кавалерии. Их целью были виадук и тоннель возле Аммана, разрушение которых прервало бы железнодорожное сообщение на несколько месяцев. Сильное пехотное подразделение, базирующееся в Ас-Сальте, не давало бы османам возможности отремонтировать тоннель и виадук и восстановить сообщение между Дамаском и гарнизонами к югу от Аммана. Если бы британцы сумели достичь своей цели, турки были бы вынуждены отступить из Аммана на север, оставив Медину и южную половину Трансиордании Хашимитам.

Выдвинувшись из Ас-Сальта в направлении Аммана 27 марта, британцы столкнулись с такими же неблагоприятными погодными условиями, как и те, что сдерживали арабов на юге. Земля превратилась в грязное месиво, что существенно замедляло движение людей и животных. Поскольку дороги стали непроходимыми для колесного транспорта, оружие и боеприпасы пришлось перегрузить с повозок на верблюдов. «Даже верблюды передвигались с большим трудом и постоянно скользили, — записал Лиман фон Сандерс. — Мы перехватили радиограмму, где британцы жаловались на эти условия». Благодаря перехвату британских радиопередач немцы имели довольно точное представление о планах британцев и соответственно организовали оборону[538].

Подходы к Амману защищали 2000 османских солдат. Вооруженные 70 пулеметами и 10 артиллерийскими орудиями и занимая хорошо укрепленные позиции, они обладали всеми преимуществами обороняющейся стороны. Наконец, 3000 британских солдат, промокших, изнуренных долгим маршем, во время которого несколько человек умерли от холода, подошли к Амману. Из-за дождей британцы не смогли взять с собой артиллерию, а пулеметов и боеприпасов было столько, сколько они смогли транспортировать на верблюдах — многие из которых погибли на крутых горных тропах, ставших предательски скользкими из-за дождей[539].

В течение трех дней турки сдерживали ожесточенные атаки британской кавалерии и пехоты. Вынужденные сражаться в таких же неблагоприятных погодных условиях, что и британцы, османские защитники также несли тяжелые потери, и их боевой дух начал заметно слабеть. Чтобы противостоять любым пораженческим настроениям на передовой, Лиман фон Сандерс приказал «стоять до последнего солдата, несмотря ни что». Он напомнил своим офицерам, что ежедневно из Дамаска и Маана прибывает свежее подкрепление, чтобы помочь им сдержать натиск противника[540].

Хотя османы считали свою ситуацию критической, британцы находились в гораздо худшем положении. Кавалеристы АНЗАКа страдали от ужасного холода, вынужденные спать под открытым небом под ледяными дождями. Скользкие от дождя тропы стали почти непроходимы для лошадей и верблюдов, и это существенно затрудняло снабжение передовых войск боеприпасами и провиантом. Также становилось все труднее эвакуировать раненых. Бои шли уже несколько дней, но не похоже было, что турки собираются сдаваться. Кроме того, единственному пути отступления британцев угрожала турецкая кавалерия, совершавшая набеги на их позиции на реке Иордан и в Ас-Сальте. После полудня 30 марта британские командиры признали, что не смогут взять Амман, и приказали отступать.

Турки преследовали британские войска от Аммана до Ас-Сальта. Когда британцы начали эвакуировать раненых и паковать вещи, горожан охватила паника. Разграбленное здание муниципалитета было свидетельством их неблагонадежности, и они понимали, что по возвращении турок их ожидает неминуемое возмездие. Около 5500 христиан и 300 мусульман покинули свои дома в Ас-Сальте, чтобы отступить вместе с британцами в Иерусалим. Один британский солдат описал в дневнике все тяготы, которые пришлось перенести мирным жителям посреди хаоса британского отступления: «Один молодой человек нес на спине своего деда. Он нес его 13 миль!!! Женщины, мужчины и дети шли согнувшись почти вдвое под тяжестью огромных мешков на их спинах, а на головах у них были надеты кастрюли или тазы. Волы преграждали путь бронеавтомобилям, верблюды натыкались на перегруженных ослов»[541].

Британская пресса объявила «рейд» на Амман успехом. Однако солдаты, которые участвовали в этой операции и потеряли 200 товарищей убитыми и 1000 ранеными, знали, что это неправда. Как резюмировал один новозеландский кавалерист, «ущерб, который потерпел враг, едва ли оправдывал тяжелые потери, понесенные британскими войсками». Заголовки газет, трубившие о военном успехе, «тем, кто знал правду, казались злой шуткой»[542].

В то время как британские войска покидали Трансиорданию, армия Фейсала возобновила наступление на Маан. Недавняя переброска сил для обороны Аммана сократила численность османского гарнизона, и шансы арабской армии взять этот почти неприступный город повысились.

План операции был прежним: отрезать Маан с севера и юга и атаковать город. Двенадцатого апреля Джафар аль-Аскари, начальник штаба арабской армии, возглавил нападение на железнодорожную станцию Джардуна севернее Маана. Под его командованием находился батальон пехоты, 400 бедуинских всадников и одно артиллерийское орудие. Подойдя к станции на рассвете, они открыли огонь из своей 18-фунтовой полевой пушки, однако наступающая пехота попала под интенсивный огонь османских защитников. Не дождавшись, когда бедуинская конница двинется в атаку, чтобы помочь пехоте, Аскари отправился на ее поиски. Он обнаружил бедуинов «бесцельно топчущимися на своих лошадях вне зоны огня» и, чтобы воодушевить их, произнес «пламенную речь, сказав им, что их товарищи будут убиты, если они не придут им на помощь». После этого бедуинские кавалеристы и пехотинцы вместе двинулись на штурм станции и заставили 200 ее защитников сдаться. Они разграбили станцию, захватив оружие, боеприпасы и военное снаряжение. Вечером того же дня прибыли Т. Лоуренс и Хьюберт Янг, чтобы взорвать железнодорожный мост к югу от Джардуны, отрезав сообщение с Мааном с севера[543].

В ту же ночь Нури аль-Саид возглавил рейд на Гадир эль-Хадж — железнодорожную станцию к югу от Маана. Пехоту поддерживали французская артиллерийская батарея, пулеметный расчет и несколько сотен всадников-бедуинов под командованием знаменитого Ауды Абу Тайи из племени ховейтат. Мухаммед Али аль-Аджлуни командовал одной из пехотных рот. Поскольку из-за личной неприязни между двумя офицерами в рядах повстанческих сил возник раскол, Аджлуни, как и Аскари, был вынужден прибегнуть к «страстной речи», чтобы восстановить порядок. Как и в Джардуне, повстанцы начали атаку на рассвете. Артиллерия обстреливала станцию в течение двух часов. Большинство защитников сдались уже в начале дня, но в одной из траншей османские солдаты держали оборону несколько часов, прежде чем признать свое поражение.

В Гадир эль-Хадже произошел инцидент, показавший, какую взаимную ненависть породило восстание между арабами и их бывшими османскими хозяевами. Один из арабских командиров обвинил 300 османских пленных в зверствах, якобы совершенных в отношении капитана его подразделения, который был взят в плен, подвергнут пыткам и заживо сожжен. Командир приказал пленным османским солдатам выбрать из своих рядов четырех человек, которые будут казнены в отместку за страшную смерть его капитана. Однако он не успел совершить экзекуцию, поскольку вмешались другие арабские офицеры и остановили его.

Нападавшие уничтожили пять мостов и около 800 метров железнодорожного полотна, отрезав сообщение с Мааном с юга[544].

После этого арабская армия начала наступление на город. Тринадцатого апреля арабы заняли гору Семна к западу от Маана. Через два дня они предприняли штурм железнодорожной станции, и эта операция стала самым кровопролитным сражением арабского восстания. Бой за станцию продолжался четыре дня, обе стороны понесли тяжелые потери. Джафар аль-Аскари возложил значительную долю вины на французскую артиллерийскую батарею под командованием капитана Росарио Пизани из французской военной миссии в Хиджазе, у которой в первый же день сражения кончились боеприпасы (на самом деле даже в первый час сражения, как утверждал Аскари).

Аскари не доверял французским союзникам, обвиняя их в том, что их собственные колониальные интересы, прописанные соглашением Сайкса — Пико, заботят их куда больше, чем Арабское восстание. «Капитан Пизани постоянно напоминал нам, что сможет сопровождать нас только до сирийской границы и что французы не будут помогать арабам за ее пределами, — вспоминал Аскари. — Заявления Пизани, несомненно, отражали истинные намерения Франции». Лоуренс, очевидец битвы за Маан, был более благосклонен к французскому артиллеристу. «Мы нашли Пизани в отчаянии, так как все снаряды уже вышли, — написал он. — Он сказал, что умолял Нури не предпринимать атаки в такой момент, когда у него истощились запасы». Позже Фейсал отправил в военное министерство Франции телеграмму с благодарностью за «хорошую работу» французских военных в Маане, выразив надежду, что «все артиллеристы будут награждены соответствующим образом». Лидер Арабского восстания был более дипломатичен, чем его арабские офицеры[545].

После трех дней тяжелых боев арабам удалось захватить три линии траншей вокруг Маана. Османские командиры знали, что железнодорожная линия перерезана, поэтому они не получат ни подкрепления, ни боеприпасов. Некоторые офицеры призывали сражаться до последнего человека; другие предлагали начать переговоры с арабами, чтобы обсудить условия капитуляции. Зная, что бедуинские ополченцы разграбят их дома и магазины, жители Маана предложили свою помощь. На четвертый день сражения около 500 горожан встали плечом к плечу с османскими солдатами и дали решительный отпор выдохшейся арабской армии.

Арабы были разбиты. Они несколько дней штурмовали укрепленные позиции без огневого прикрытия, находясь под интенсивным огнем османской артиллерии и пулеметов. Бедуинская кавалерия вышла из сражения двумя днями ранее, что пехота восприняла как сигнал о провале наступления. В отсутствие офицеров, больше половины из которых были убиты или ранены, дисциплина в регулярных подразделениях рухнула. Скрепя сердце, Аскари приказал отступить. Потери в Маане — более 90 убитых и две сотни раненых, — хотя и ничтожные по меркам Западного фронта, были самыми тяжелыми потерями, понесенными арабской армией в ходе восстания.

Столкнувшись со столь крупным поражением, Фейсал и его начальник штаба приложили все силы, чтобы восстановить боевой дух в своей армии. Фейсал выступил перед войсками с воодушевляющей речью, а Джафар аль-Аскари напомнил своим людям о том, что отступление — это не окончательное поражение, и пообещал, когда они получат достаточно пушек и боеприпасов, взять Маан и продолжить победоносное шествие. Как отметил один из офицеров, эти речи помогли вернуть веру в победу у сирийских и иракских солдат регулярной армии. Но репутация Хашимитов в Трансиордании на какое-то время оказалась серьезно подорвана[546].

Двадцать первого марта 1918 года Германия сумела совершить крупный прорыв на Западном фронте. Благодаря миру с Россией Центральные державы смогли перебросить силы с Восточного фронта на Западный и добиться на некоторых участках решающего преимущества над силами Антанты. Немецкое командование решило действовать, пока вступившие в войну Соединенные Штаты не успели перебросить в Европу достаточно войск, чтобы восстановить равновесие сил. Операция «Михаэль» была нацелена на прорыв британской линии обороны на относительно слабом участке у Сен-Кантена. После интенсивной артиллерийской подготовки немцы пошли в атаку, сметая британские войска на своем пути. К концу первого дня сражения они продвинулись вперед на 13 км и заняли почти 260 кв. км французской территории. Этот прорыв дался немцам высокой ценой. Однако потери британцев были катастрофическими — более 38 000 человек всего за один день, в том числе 21 000 взятых в плен[547].

Египетские экспедиционные силы почти немедленно ощутили на себе последствия немецкого весеннего наступления: 27 марта британский военный кабинет приказал Алленби перейти в Палестине к «активной обороне» и подготовить пехотные дивизии для срочной отправки во Францию. К середине 1918 года около 60 000 опытных пехотинцев были отправлены из Египта и Палестины на французский фронт. Их сменили новобранцы из Индии — неопытные бойцы, которых нужно было обучать[548].

Прежде чем переходить к «активной обороне» и отправлять свои лучшие войска во Францию, Алленби предпринял последнюю попытку добиться успеха в Трансиордании. Учитывая ситуацию, эта военная кампания была абсолютно несвоевременной и к тому же неграмотно разработанной. По сути, Алленби послал своих людей в ловушку.

Согласно его плану, несколько подразделений кавалерии АНЗАКа должны были захватить основные броды через реку Иордан и три основных пути, ведущих из Иорданской долины на Амманское плато. Затем кавалеристам предстояло стремительно пересечь долину и снова захватить Ас-Сальт. Укрепив позиции в Ас-Сальте, чтобы защитить его от контратаки, им надлежало вернуться в Иорданскую долину и атаковать османский гарнизон в Шунат-Нимрине с тыла, вынудив его сдаться. Люди Алленби договорились с могущественным племенем бени сахр о том, что те блокируют четвертый путь, соединяющий Иорданскую долину и Амманское плато, чтобы завершить окружение османских сил между Ас-Сальтом и долиной Иордана. Таким образом, британские войска должны были занять выигрышную позицию и суметь захватить Амманское плато и сам город[549].

Офицеры Алленби считали этот план неосуществимым. Генерал сэр Гарри Шовел, командующий Пустынным конным корпусом, был уверен, что турки ожидают нападения. Учитывая, как часто немцы перехватывали британские радиограммы, эти опасения были вполне оправданны. Бедуины также могли известить османов о планах британцев. Шовел был обеспокоен той ключевой ролью, которую план Алленби отводил в этой операции бедуинам. Австралийский генерал не считал их надежными союзниками, на которых можно положиться в трудную минуту, тем более что бени сахр относились к тем трансиорданским племенам, которые были лояльны и к хашимитам, и к османам. Если люди Алленби вступили в контакт с какой-либо ветвью племени бени сахр, которая поддерживала османов, это означало, что Лиман фон Сандерс в подробностях знал о планах британцев.

Две вещи заставляли думать о возможном предательстве. Во-первых, бедуины сыграли главную роль в назначении даты операции. Они утверждали, что смогут перерезать путь на Шунат-Нимрин только до 4 мая. Причина, которой они объясняли этот произвольный выбор даты, казалась совершенно надуманной: они заявляли, что после этого числа им нужно будет переместить свои стоянки на другие места, чтобы пополнить запасы. Вынудив Алленби назначить операцию на конкретную дату и намного раньше, чем он планировал, бедуины из бени сахр, казалось, сыграли на руку османам. Но куда более очевидным доказательством их предательства было то, что они не явились в назначенный день, чтобы заблокировать стратегическую дорогу на Шунат-Нимрин, и таким образом обрекли британскую операцию на провал еще до того, как она началась[550].

Первые подразделения австралийской кавалерии пересекли Иордан до восхода солнца 30 апреля и заняли назначенные позиции. К 8.30 Лиман фон Сандерс узнал о нападении и приказал начать контратаку, которая стала для британцев полной неожиданностью. Лиман в обстановке полной секретности сумел перебросить в Палестину значительное подкрепление, в том числе кавалерийскую бригаду с Кавказа и несколько немецких пехотных подразделений. Османы и их немецкие союзники также тайно смонтировали и спрятали понтонный мост, который можно было использовать для быстрой переброски войск между западным и восточным берегами Иордана. Получив приказ Лимана фон Сандерса, его войска начали переправляться через реку, чтобы дать британцам отпор.

Внезапно оказавшись в меньшинстве, кавалерия АНЗАКа сдала два пути из четырех, ведущих из Иорданской долины к Ас-Сальту. Поскольку бедуины бени-сахр так и не явились на место сражения, дорога на Шунат-Нимрин оставалась открыта для османских войск. Таким образом, в руках британцев был только один путь, по которому их войска могли подойти к Ас-Сальту — или отступить из него. И этот путь мог быть в любой момент перерезан османскими и немецкими войсками, которые оказались гораздо сильнее, чем предполагал Алленби.

Алленби отправил через Иордан подкрепление, чтобы помочь осажденным британским войскам удержать свои позиции. Британцы сражались не на жизнь, а на смерть, чтобы не дать османам отрезать себя от реки и разгромить. После четырех дней напряженных боев, с боеприпасами и провиантом на исходе, Шовел запросил у Алленби разрешение на отступление. Ас-Сальт был оставлен во второй раз, и к полуночи 4 мая все оставшиеся войска благополучно пересекли реку и вернулись в Палестину. В этой операции Египетские экспедиционные силы потеряли 214 человек убитыми и около 1300 ранеными. Как выразился один британский солдат: «Вторую попытку взять Ас-Сальт мы полностью провалили»[551].

Через пять месяцев после падения Иерусалима османы вдруг вновь оказались на коне. Неожиданный мир с Россией позволил им вернуть утраченные территории в Восточной Анатолии и устранить военные угрозы на Кавказе и в Месопотамии. Раскрытие тайных планов по разделу османских земель дискредитировало британцев, французов и Хашимитов. Группа «Йылдырым» успешно отразила атаку арабской армии на Маан и две попытки армии Алленби взять Амман. А с началом немецкого весеннего наступления на Западном фронте перед османами забрезжила надежда на то, что они смогут выйти из Первой мировой войны победителями.

Поражение британской армии сильно повлияло на общественные настроения в Трансиордании. В Ас-Сальте жители бросились добровольно вступать в османскую армию. Агент французской разведки сообщал: «Старосты в деревнях регистрируют множество добровольцев, которые хотят записаться на военную службу. Люди говорят: „Если уж такая маленькая турецкая армия заставила британцев бежать из Сальта, то что британцы смогут сделать против гораздо больших сил?“ Вот почему мы должны сохранить хорошие отношения с турками и завоевать их расположение». Доверие к армии Фейсала также серьезно пошатнулось. Его обращение к племенам центральной Трансиордании осталось без ответа. Как объяснил один местный житель, работавший на французскую разведку: «Арабы могли бы ответить Фейсалу так: „Ты взял Тафиле и ушел оттуда; британцы дважды брали Ас-Сальт и ушли из него. Если мы объявим войну туркам, мы боимся, что, отправив на бойню всех наших солдат, вы бросите нас на произвол судьбы“»[552].

Поскольку Алленби распрощался с опытными солдатами и получил взамен новобранцев, ему пришлось отложить дальнейшие действия в Палестине, в лучшем случае до осени. Единственным положительным результатом провальной весенней кампании для Египетских экспедиционных сил стало то, что двумя неудачными атаками на Амман они заставили османов сократить свои силы в Палестине, чтобы укрепить позиции в Трансиордании. Это было на руку Алленби, поскольку основной удар его войска должны были нанести не в трансиорданских, а в палестинских землях.

В то время как Лиман фон Сандерс пытался сдержать силы Алленби в Трансиордании, Энвер-паша предпринял дерзкую попытку укрепить положение Османской империи на Кавказе. После подписания в марте 1918 года мирного договора в Брест-Литовске Энвер и его соратники решили воспользоваться слабостью своего могущественного соседа, подорванного революцией и гражданской войной, чтобы вернуть утраченные территории. Поэтому, хотя война с Россией закончилась, Энверу потребовалась сильная армия на восточных рубежах империи.

Уже в феврале 1918 года османы начали возвращать территории, оккупированные русскими в ходе войны. Вакуум власти в Трабзоне закончился 24 февраля, когда османские войска вступили в город. Им не только не пришлось сражаться, но более того — русские приветствовали их прибытие духовым оркестром. Воодушевленные освободители двинулись в направлении Эрзурума, который они штурмовали 11 марта. Полуголодные турецкие солдаты были поражены огромным количеством провианта, оставленным русскими после себя, — его оказалось более чем достаточно для того, чтобы прокормить целую армию, пока она оттесняла русские войска к границам 1914 года, к которым она подошла 24 марта[553].

Когда турки выдвинулись за пределы этих границ, чтобы застолбить свои права на три провинции, отошедшие к России в 1878 году и возвращенные им по Брест-Литовскому договору, они столкнулись с дилеммой. С одной стороны, возвращение османских земель было для них делом национальной гордости. Однако образование буферных государств между Османской империей и Россией также было в их интересах. Грузия, Армения и Азербайджан, три относительно слабых новых государства, появившихся после распада Российской империи, были куда более безопасными соседями, чем гигантская Россия. Таким образом перед турками стояла задача вернуть бывшие османские территории — Батуми в Грузии, а также Карс и Ардаган в Армении, не дестабилизировав своих новых соседей на кавказской границе.

Девятнадцатого апреля османские войска вступили в Батуми, 25 апреля заняли Карс и активно взялись за подготовку плебисцита, который в соответствии с Брест-Литовским мирным договором должен был легализовать присоединение этих территорий к Османской империи. Военные под надзором правительственного гражданского комитета провели голосование среди мужского электората и получили ожидаемые результаты: 97,5 процента мужского населения выступили за включение провинций в состав Османской империи. В результате 11 августа 1918 года султан Мехмед VI Вахидеддин издал указ, которым, идя навстречу пожеланиям жителей региона, возвращал эти «находящиеся под божественной защитой земли» в состав империи.

Но когда турки вышли за пределы этих трех провинций, чтобы попытаться захватить столицу Азербайджана Баку, они столкнулись с решительным отпором со стороны своих немецких союзников, а также большевиков и британцев. Богатый нефтью Баку был главным военным трофеем на Кавказе. Немцы нацелились на этот прибрежный каспийский город еще в начале войны, а летом 1918 года они нуждались в нефтяных ресурсах больше, чем когда-либо. Британцы, наступавшие через Персию, были также полны решимости не допустить, чтобы Баку оказался в руках немцев или османов.

Большевики хотя и с трудом, но удерживали контроль над Баку, установив совместно с армянской националистической партией дашнаков в городе и его окрестностях революционный режим, известный как «Бакинская коммуна». В марте 1918 года силы коммуны спровоцировали резню, в результате которой погибли около 12 000 представителей азербайджанского мусульманского большинства. Половина выжившего мусульманского населения бежала из города в относительно безопасную сельскую местность. Когда азербайджанские мусульмане попросили о помощи, Энвер-паша быстро откликнулся на их призыв, увидев в этом возможность заполучить нефтяные богатства Каспия.

Четвертого июня 1918 года между Османской империей и вновь провозглашенной независимой Азербайджанской Демократической Республикой был заключен договор о дружбе и сотрудничестве. Азербайджанцы попросили у турок военной помощи, чтобы освободить свои земли от большевиков. Однако немцы воспротивились продвижению турецких союзников в направлении Баку. Следя за событиями из Берлина, немецкое командование в лице Эриха Людендорфа и Пауля фон Гинденбурга настоятельно рекомендовало Энверу отвести войска к границам, установленным Брест-Литовским договором, и отправить кавказские дивизии на арабский фронт, где они были очень нужны. Однако Энвер беспечно проигнорировал их «советы» и продолжил свою кампанию. Пока в Палестине установилось затишье, Энвер решил воспользоваться моментом и позаботиться об османских интересах в условиях стремительно меняющейся геополитической игры. Он рассчитывал, захватив Баку, повернуть свои войска на юг, в сторону Месопотамии, и вернуть Багдад.

В качестве основной ударной силы для «освобождения» Баку Энвер создал добровольческое формирование, названное Кавказской исламской армией. Командовать ею он назначил своего сводного брата Нури-пашу, который в 1915–1916 годах вместе с Джафаром аль-Аскари участвовал в Сануситской кампании в Западной пустыне Египта. Однако попытки Нури-паши набрать добровольцев были встречены местным населением весьма прохладно, поэтому Энвер был вынужден усилить Кавказскую исламскую армию османской пехотной дивизией. Первая атака на Баку 5 августа была отбита большевистской артиллерией и британским десантом, переброшенным в город по просьбе местного правительства. Нури срочно запросил подкрепление, и Энвер направил ему на помощь еще два полка регулярной армии. Наконец, 15 сентября город был взят — но не для того, чтобы присоединить Баку к Османской империи, а чтобы превратить вновь созданную Азербайджанскую Республику в ее надежного союзника на Кавказе.

Таким образом, Энвер решил сложнейшую задачу: он вернул империи утраченные территории на Кавказе, и в то же время новые буферные государства надежно защитили ее земли в Восточной Анатолии от России. Если бы османы победили в Первой мировой войне, он был бы признан величайшим и дальновиднейшим из государственных мужей, обеспечившим защиту восточных рубежей своей страны. Но этого не случилось. Через несколько дней после вступления Кавказской исламской армии в Баку войска Алленби прорвали османский фронт в Палестине. Из-за того, что Энвер вопреки всем рекомендациям ослабил османские позиции на критически важных фронтах в Месопотамии и Палестине, его Кавказская кампания была признана опрометчивой инициативой, которая способствовала не столько сохранению, сколько падению Османской империи[554].

К лету 1918 года войска Антанты на Западном фронте остановили немецкий прорыв. Уайтхолл рекомендовал Алленби возобновить наступление на Ближневосточном фронте — в тех масштабах, которые позволяли имевшиеся у него ресурсы. В середине июля командующий Египетскими экспедиционными силами уведомил военный кабинет, что собирается возобновить операции осенью, и с рвением взялся за разработку нового плана.

Алленби был мастером военной хитрости. Он поистине гениально применил свои навыки дезинформации и введения в заблуждение в третьей битве за Газу, добившись победы благодаря тому, что атаковал противника совсем не там, где тот ожидал. Теперь же, чтобы скрыть от османов планируемое крупное наступление вдоль средиземноморского побережья Палестины, Алленби сделал все, чтобы убедить их в подготовке третьего похода на Амман.

В свободное от военной подготовки время Алленби приказал своим солдатам изготовить из досок и брезента 15 000 макетов лошадей в натуральную величину. Между тем кавалерийские и пехотные подразделения под прикрытием ночи мелкими группами передислоцировались из Иорданской долины и с Иудейских холмов к побережью, где они размещались в камуфлированных палатках, чтобы их не обнаружили немецкие самолеты-разведчики. Живые лошади заменялись фальшивыми из досок и брезента, а солдаты целыми днями гоняли по иссушенной земле Иорданской пустыни запряженные мулами повозки, чтобы имитировать клубы пыли от кавалерийских маневров. Инженеры построили новые мосты через реку, а из опустевшего штаба регулярно посылались радиограммы.

Арабская армия сыграла ключевую роль в том, чтобы приковать внимание османов к Трансиордании. Регулярная армия Джафара аль-Аскари превратилась в мощную силу — она достигла численности 8000 человек и была усилена британскими бронеавтомобилями, французской артиллерией, Египетским верблюжьим корпусом и даже австралийскими и британскими самолетами. Шериф Насир собрал под ружье несколько тысяч ополченцев-бедуинов, которые присягнули на верность восставшим Хашимитам. В начале сентября, в то время как Аскари с большей частью своей армии оставался на позициях вокруг Маана, арабский отряд из 1000 человек появился в аль-Азраке, оазисе в 80 км к востоку от Аммана. Это подогрело слухи о том, что арабская армия собирается напасть на Амман, тогда как в действительности перед силами Фейсала стояла задача перерезать железнодорожные пути сообщения в ключевом узле Даръа, где Хиджазская железная дорога соединялась с веткой на Хайфу.

Британская авиация нанесла воздушные удары по Даръа 16 сентября, чтобы попытаться разрушить османские линии коммуникации и заставить Лимана фон Сандерса сосредоточиться на обороне Хиджазской железной дороги. Под командованием Т. Лоуренса арабские войска при поддержке бронеавтомобилей атаковали железную дорогу южнее Даръа, где им удалось разрушить мост. На следующий день основные арабские силы атаковали железную дорогу к северу от Даръа, не встретив почти никакого сопротивления. Турки кинулись ремонтировать железнодорожное полотно и мосты, а Лиман фон Сандерс перебросил резервы из прибрежного города Хайфа, чтобы укрепить гарнизон в Даръа, — сыграв тем самым на руку Алленби.

Чтобы сохранить детали предстоящего наступления в тайне, Алленби поставил в известность своих бригадных и полковых командиров о стоящих перед ними целях всего за трое суток до часа «Ч». К тому моменту он сумел сосредоточить на 24-километровом участке фронта у Средиземноморского побережья севернее Яффы около 35 000 пехотинцев, 9000 кавалеристов и почти 400 тяжелых орудий. С османской стороны побережье защищало не больше 10 000 человек и 130 орудий; остальные силы были переброшены в Трансиорданию в ожидании «неизбежного» нападения британских и арабских войск[555].

За два дня до начала операции один индийский солдат перебежал на сторону турок. На допросе он рассказал турецким и немецким офицерам все, что знал о готовящейся кампании, в том числе о том, что британцы собираются прорвать османскую линию обороны на Средиземноморском побережье и запланировали атаку — которой и «хотел избежать» дезертир — на 19 сентября. Однако Алленби столь умело ввел противника в заблуждение, что Лиман фон Сандерс и его офицеры проигнорировали слова дезертира как умышленную дезинформацию. Скопление арабских войск в аль-Азраке и атаки на Даръа убедили их в том, что британцы и их арабские союзники решили перерезать основную османскую линию сообщения, Хиджазскую железную дорогу, и укрепить свои позиции в Трансиордании[556].

Перед рассветом 19 сентября британцы раскрыли свои истинные намерения, начав интенсивный артиллерийский обстрел османских позиций к северу от Яффы. Этот первый опыт участия в сражении — с массированной артподготовкой, когда выпускалось до 1000 снарядов в минуту, — потряс многих индийских новобранцев. «Огонь артиллерии и пулеметов был таким сильным, — написал один солдат-сикх своему отцу, — что наши уши оглохли, и в эту минуту брат не узнал бы брата. Земля тряслась под нашими ногами»[557].

Как только артподготовка закончилась, британская и индийская пехота двинулась на штурм османских позиций. После непродолжительного рукопашного боя на третьей и четвертой линии траншей оставшиеся в живых турки отступили или сдались в плен. За первые два с половиной часа операции пехота прорвала османскую линию обороны и продвинулась вперед на 6,4 км, открыв для кавалерии путь на север Палестины.

Отряды кавалерии АНЗАКа и индийской армии хлынули через брешь в османской обороне, проделанную для них пехотой, и начали серию маневров с целью окружить Седьмую и Восьмую османские армии и захватить ключевые города. Одной из первых их целей был город Тулькарм, находившийся на пересечении важных путей. Тауфик аль-Сувейди, который перед войной был студентом в Париже и участвовал в организации Арабского конгресса в 1913 году, на момент наступления служил в военной канцелярии в Тулькарме. Он вспоминал, как он и его товарищи проснулись «в панике» от громкой артиллерийской канонады. Он залез на крышу и увидел примерно в 15 км от города «страшную полосу огня, растянувшуюся на несколько миль; то были турки и британцы, обстреливавшие друг друга с неумолимой жестокостью». Вскоре после восхода солнца в Тулькарм хлынули отступающие османские солдаты, а вскоре «со всех сторон начали подходить британские войска, по пути беря в плен остатки турецкой армии»[558].

Когда британские самолеты начали бомбить Тулькарм, мирные жители в ужасе покинули город. Сувейди бежал в соседнюю деревню, где избавился от своего офицерского мундира и переоделся в одежду палестинского крестьянина. Таким образом Сувейди влился в ряды дезертиров из османской армии. Оставшись на оккупированной британцами территории и распрощавшись с беспорядочно отступавшими османскими войсками, он закончил для себя войну и начал планировать возвращение домой в Багдад.

Британская кавалерия промчалась через север Палестины, захватывая важные населенные пункты, находившиеся на пересечении дорог, чтобы завершить окружение Седьмой и Восьмой османских армий — костяка некогда грозной группы «Йылдырым». На рассвете 20 сентября Бейсан и Афула уже были в руках британцев. Королевские ВВС и Австралийский летный корпус разбомбили османские телефонные линии. В отсутствие связи турецкие и немецкие офицеры оказались в полном неведении относительно британского наступления и хаотичного отступления собственных войск.

Через 24 часа после начала операции Лиман фон Сандерс, находившийся в своей штаб-квартире в Назарете, был удивлен внезапным появлением британских войск на окраинах города. Немецкий командующий едва избежал плена — его спасло лишь то, что уличные бои затормозили продвижение британцев. «Самое любопытное, — написал домой один индийский солдат, — что некоторые вражеские аэропланы были захвачены здесь [в Назарете] вместе с летчиками, сидевшими в кабинах. Наши кавалеристы оказались такими резвыми, что поймали птиц голыми руками». Преодолев решительное сопротивление, 21 сентября британцы полностью заняли Назарет[559].

На третий день операции британские войска захватили ключевые города на Палестинском нагорье и взяли под контроль основной железнодорожной мост через реку Иордан в Джиср эль-Маджами. Перерезав все пути отхода с Западного берега реки Иордан в Трансиорданию, британцы начали принимать капитуляцию десятков тысяч османских солдат из Седьмой и Восьмой армий, которые к 21 сентября прекратили свое существование. Теперь для полного завоевания Палестины оставалось взять северные портовые города Акко и Хайфу, что британская и индийская кавалерия и сделала к 23 сентября.

Захватив Палестину, Алленби вновь нацелился на Трансиорданию. Новозеландская конная бригада быстро заняла Ас-Сальт (23 сентября) и Амман (25 сентября). В отчаянной попытке консолидировать Четвертую армию для обороны Дамаска, четырехтысячному гарнизону в Маане было приказано отступить к Амману, но по пути он был перехвачен 2-й Австралийской бригадой легкой кавалерии. Турецкие солдаты согласились сдаться, но, окруженные враждебными бедуинскими племенами, отказались сложить оружие. Пленные и их конвоиры дошли с оружием в руках до Аммана, где османские солдаты почувствовали себя в безопасности и добровольно разоружились.

Поскольку османская армия отступила в Дамаск, Арабская армия и армия Алленби объединили силы для похода на сирийскую столицу. В ночь с 26 на 27 сентября арабская армия штурмом взяла Даръа, где на следующий день к ней присоединились британские войска. Они немедленно выдвинулись в направлении Дамаска, а кавалерия АНЗАКа вместе с индийской кавалерией отправились в обход, чтобы отрезать для османов пути отступления на запад к Бейруту и на север к Хомсу. Британские и арабские войска вышли из Даръа на север и на протяжении всех 113 км пути до Дамаска преследовали остатки Четвертой османской армии. Тридцатого сентября они подошли к окраинам города.

Османские военнопленные возле Тулькарма, Палестина, 22 сентября 1918 года

Внезапный прорыв османской линии фронта в северной Палестине 19 сентября и дальнейшее наступление британских войск привели к разгрому Седьмой и Восьмой армий, в результате чего десятки тысяч турецких солдат были вынуждены сдаться в плен. На фотографии британский кавалерийский конвой сопровождает колонну из 1200 османских военнопленных.

Поход на Дамаск вывел на первый план политические аспекты Палестинской кампании. Из-за многочисленных договоренностей о разделе территорий, заключенных в ходе войны, кампания Алленби постоянно была в центре политической игры. В июне Египетские экспедиционные силы получили два еврейских батальона Королевских стрелков, сформированных с очевидной целью — доблесть и самопожертвование их солдат на поле боя должны были придать вес сионистским претензиям на Палестину. Французы, в свою очередь, направили Алленби Французский палестино-сирийский корпус, чтобы гарантировать защиту своих «исторических» интересов в Сирии. Один из полков этого подразделения полностью состоял из армянских беженцев, спасенных французами во время знаменитой осады Муса-Дага. Эмир Фейсал, поддерживаемый своим верным сторонником Т. Лоуренсом, был намерен защитить право Хашимитов на правление Сирией как неотъемлемой частью великого Арабского королевства. Когда войска Алленби подошли к воротам Дамаска, все эти многочисленные игроки были полны решимости отстоять свои интересы, прописанные в соглашении Сайкса — Пико, переписке Макмагона — Хусейна и Бальфурской декларации[560].

Чтобы вознаградить своих хашимитских союзников, британцы предоставили почетное право принять капитуляцию города Арабской армии эмира Фейсала. Однако честь первыми войти в Дамаск досталась 3-й бригаде Австралийской легкой кавалерии. Кавалерийскому подразделению было разрешено проскакать через город на рассвете 1 октября, чтобы перерезать основной путь отступления османской армии на север к Хомсу. Как оказалось, в этом не было необходимости. Накануне вечером остатки османских войск погрузились на поезд до Райяка, оставив Дамаск в руках комитета горожан. Австралийцы быстро покинули город, чтобы занять назначенные позиции и позволить официально войти в него армии шерифа, а городской комитет в преддверии вступления Арабской армии поспешно заменил османские флаги на хашимитские.

Шериф Насир, участвовавший в восстании с первого дня, вступил в Дамаск от имени шерифа Мекки, самопровозглашенного Короля арабов. Его сопровождали Ауда Абу Тайи и Нури Шаалан, два влиятельнейших бедуинских шейха, поддержавших кампанию Фейсала. Они ехали во главе колонны из 1500 бедуинских воинов. Горожане выстроились вдоль улиц, чтобы поприветствовать хашимитское войско как освободителей, хотя торговцы явно нервничали. Как они и опасались, вскоре после вступления в город бедуины взялись за грабежи. Когда британские и союзные войска начали входить в Дамаск, их встретили толпы восторженных людей, которые справедливо восприняли уход османов как заключительный акт долгой и страшной войны[561].

2-й полк Австралийской легкой кавалерии входит в Дамаск

Австралийцы первыми вступили в город утром 1 октября, но по политическим соображениям право принять капитуляцию Дамаска было предоставлено Арабской армии эмира Фейсала.

Торжественные шествия продолжались в течение следующих двух дней — сначала в город въехал генерал Алленби, а 3 октября 1918 года прибыл сам эмир Фейсал. Британский офицер Хьюберт Янг, прикомандированный к Арабской армии как своего рода дублер Лоуренса, выехал навстречу Фейсалу на большом красном «мерседесе», брошенном в Дамаске Лиманом фон Сандерсом. Он нашел эмира «во главе большой группы всадников… продвигающегося по узким улочкам сквозь ликующую толпу дамассцев» и предложил отвезти его в центр города. Однако Фейсал отказался, предпочитая въехать в Дамаск на боевом коне, а не в немецком лимузине.

Он поскакал прямо к отелю «Виктория», название которого как нельзя лучше отвечало случаю, — там должна была состояться историческая первая встреча с генералом Алленби. Однако торжественность момента была омрачена политикой, поскольку Алленби, пригласив Лоуренса выступить переводчиком, воспользовался случаем, чтобы рассказать эмиру о будущем административном устройстве на завоеванных территориях. В соответствии с декларацией Бальфура арабы не могли претендовать на управление палестинскими землями. Принимая во внимание французские интересы, прописанные соглашением Сайкса — Пико, арабы также не могли претендовать на Ливан, который переходил под контроль Франции. И в знак уважения к пожеланиям французов Фейсал должен был убрать шерифские флаги со всех общественных зданий в Бейруте. Наконец, пока продолжалась война, Алленби сохранял за собой верховное командование над всеми оккупированными Антантой арабскими территориями[562].

Арабская конница вступает в Дамаск 1 октября 1918 года

Эта фотография очень символична: британские офицеры в современном автомобиле едут против потока бедуинских всадников. После падения Дамаска британская и арабская политика преследовали столь же противоположные цели.

После встречи с Алленби в гостинице «Виктория» Фейсал двинулся к ратуше, где его ожидала восторженная толпа горожан. Никто не знает, что чувствовал эмир после столь откровенного разговора с Алленби, когда его чествовали как освободителя Дамаска.

До конца месяца Египетские экспедиционные силы продолжали гнать османскую армию и захватили все основные города Сирии и Ливана. Британцы ни разу не дали османам возможности закрепиться на оборонительных позициях, чтобы попытаться остановить наступление, начавшееся 19 сентября. Падение Алеппо 26 октября ознаменовало собой конец кампании, все задачи которой были выполнены. Полный разгром османской армии в Сирии заставил империю выйти из войны. Эта цель была достигнута ценой на удивление небольших потерь — у союзных войск они составили всего 5666 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Официальных данных о потерях османской стороны нет, однако британцы утверждали, что взяли в плен около 75 000 человек[563].

К моменту поражения Османской империи в Сирии положение Центральных держав можно было сравнить с агонией. Все больше государств по всему миру присоединялись к Антанте. В июле 1917 года войну Центральным державам объявила Греция, в августе за ней последовал Китай. Несколько стран Южной Америки объявили войну Германии или разорвали с ней отношения. Важнейшую роль в этом сыграли американские экспедиционные силы, изменившие баланс сил в Европе в пользу держав Антанты. За полтора года после объявления войны Германии армия США выросла со 100 000 до 4 млн человек, и из них 2 млн были переброшены в Европу. Истощенные четырьмя годами безжалостной бойни, Германия и ее союзники не имели ни людей, ни ресурсов, чтобы противостоять новой американской угрозе.

Первой сдалась Болгария, которая 30 сентября 1918 года заключила перемирие с французским командованием в Салониках. Капитуляция Болгарии прервала пути сообщения между Турцией и Германией, остановив поток военных поставок, столь важный для османов. Близилось и окончательное поражение Германии. Череда побед союзников заставила немецкую армию отступать по всему Западному фронту. Когда младотурки узнали, что их немецкий союзник обратился к президенту США Вудро Вильсону с просьбой выступить посредником в переговорах о прекращении огня с Великобританией и Францией, они поняли, что у них нет иного выхода, кроме как запросить мира.

В Стамбуле начались правительственные пертурбации. Восьмого октября правительство иттихадистов во главе с Талаат-пашой подало в отставку. Правящий триумвират — великий визирь Талаат, военный министр Энвер и бывший Верховный командующий в Сирии и морской министр Джемаль, — который нес коллективную ответственность за ведение войны, мог только осложнить попытки договориться о перемирии с победившими державами Антанты. В течение недели Османская империя жила без правительства, поскольку правящие круги никак не могли найти заслуживающего доверия кандидата, на которого можно было возложить столь ответственную задачу, как капитуляция. В конце концов Ахмет Иззет-паша, бывший командующий османской армией на Кавказе, согласился сформировать новое правительство, чтобы заключить договор о мире.

Инициировать переговоры о перемирии с британцами был отправлен самый высокопоставленный военнопленный — генерал Чарльз Таунсенд, который был вынужден сдаться со своей армией в осажденном Эль-Куте в апреле 1916 года. Таунсенд провел остаток войны на роскошной вилле на Принцевых островах в Мраморном море. Он немало дискредитировал себя тем, что согласился воспользоваться гостеприимством врага, в то время как его солдаты были обречены на тяготы и лишения. Иззет-паша отправил Таунсенда на остров Лесбос, где тот сообщил британцам о намерении Османской империи выйти из войны[564].

Командующий Британской средиземноморской эскадрой, адмирал сэр Артур Сомерсет Гоф-Калторп, пригласил османскую делегацию на остров Лемнос, чтобы обсудить условия перемирия. Выбор места только усилил горечь капитуляции для турок: этот остров был захвачен Грецией в ходе Первой Балканской войны, и его Мудросская гавань служила британской базой во время кампании на Галлиполи. Согласовав за четыре дня переговоров все условия, 30 октября представители британской и османской сторон подписали соглашение о перемирии на борту покрытого боевыми «шрамами» линкора «Агамемнон», ветерана Галлиполийской кампании.

Условия перемирия сами по себе были не слишком суровыми. Адмирал Калторп добился от Османской империи полной капитуляции, а остальное — выдвижение более жестких условий — оставил политикам. Османы должны были открыть проливы для флота союзников, передав все форты на берегах Дарданелл под их контроль и расчистив проходы сквозь минные поля. Условия перемирия предусматривали также немедленную и полную военную демобилизацию и передачу британцам и французам всех военных кораблей. Все каналы сообщения — железнодорожные, телеграфные и беспроводной связи — должны были перейти под надзор союзников. Немецким и австрийским войскам давался один месяц, чтобы покинуть территорию Османской империи. Союзнические военнопленные и интернированные армяне должны были быть переправлены в Стамбул и «безоговорочно переданы» союзникам, тогда как османские военнопленные должны были остаться в руках победителей[565].

Некоторые условия Мудросского перемирия должны были вызвать у османов тревогу относительно своего будущего. Тот факт, что армяне были упомянуты в нем дважды, со всей очевидностью указывал на то, что османские власти будут призваны к ответу за совершенные ими преступления против человечности. В условиях перемирия также содержались намеки на грядущий раздел империи — в частности, это вытекало из требования о выводе всех османских войск из Киликии, на которую претендовала Франция; из требования признать право союзников на оккупацию «стратегических точек» в целях обеспечения собственной безопасности, а также права оккупировать любые территории в шести «армянских вилайетах» в случае возникновения «беспорядков». Подписав этот документ, османские делегаты фактически уступили права на шесть провинций в Восточной Анатолии армянам.

Провозглашение перемирия в центре Багдада 31 октября 1918 года

На момент окончания войны Багдад находился в руках британцев почти 20 месяцев. На фотографии видны признаки типично «имперской» политики: западные зрители в костюмах и шляпах стоят отдельно от толпы местных жителей. Обратите внимание на многочисленные британские флаги, которыми украшены окружающие площадь здания.

В соответствии с условиями перемирия военные действия закончились в полдень 31 октября 1918 года. Османская империя вышла из войны почти через год после России и всего за 11 дней до Германии, капитулировавшей 11 ноября. Османы удивили всех, продержавшись до последних дней войны, — но ничего не выиграли от своей стойкости. Длительная война истощила империю, обрекла ее население на невиданные тяготы и лишения и сделала поражение еще более горьким.

Новость о перемирии вызвала эйфорию по обеим сторонам линии фронта: солдаты радовались тому, что выжили, и мечтали о возвращении домой. «Все смертельные ветры утихли, и все реки крови утекли, — написал один индийский кавалерист своему брату на урду. — Теперь воцарится мир и спокойствие, и мы сможем вернуться в родной дом»[566]. Эти слова выражали сокровенные чаяния всех солдат из всех уголков земли, которые сражались на османских фронтах Первой мировой войны и уцелели.

Заключение

Падение Османской империи

Поражение в Первой мировой войне хотя и стало для Османской империи национальной катастрофой, но не было беспрецедентным событием. Начиная с 1699 года османы проиграли большинство войн, в которых участвовали, но сохранили свою империю. Однако никогда прежде они не сталкивались с таким множеством противоречивых интересов, как в ходе переговоров о мире после Великой войны. Оказавшись между молотом и наковальней — требованиями держав-победительниц с одной стороны и турецких националистов с другой, османы потеряли по условиям мирного договора гораздо больше, чем непосредственно в ходе войны.

Тринадцатого ноября 1918 года союзный флот прошел через Дарданеллы, очищенные османами от мин в соответствии с условиями перемирия, и на полных парах направился к Стамбулу. Османская столица, которая так и не сдалась иностранным армиям в ходе войны, теперь была беззащитна перед державами-победительницами. Сорок два корабля — британских, французских, итальянских и греческих — во главе с линкором Королевских ВМС «Агамемнон» подошли к дворцу Долмабахче, возвышающемуся на берегу Босфора. Пролетевшая над ними эскадрилья бипланов дополнила красочное зрелище. Адмирал Сомерсет Гоф-Калторп и другие офицеры сошли на набережную, чтобы вступить во владение городом. Солдаты армий Антанты промаршировали по улицам под звуки военных оркестров, а ликующее христианское население Стамбула приветствовало их как героев-освободителей.

Григорис Балакян находился в толпе, наблюдая за тем, как союзный флот показался из-за стамбульских холмов и вошел в Босфор. Вопреки всему армянский священник выжил и в сентябре 1918 года вернулся в родной город. Опасаясь ареста, он два месяца скрывался от властей в доме матери и сестры, которые были несказанно рады его неожиданному появлению, потому что давно считали его мертвым. Он проводил целые дни за работой над книгой «Армянская Голгофа», стремясь записать свои трагические воспоминания, пока те были свежи в памяти. Однако он хотел своими глазами увидеть этот знаменательный момент — прибытие флота союзников, означавшее, что страдания армянского народа подошли к концу.

Чтобы добраться до европейской части Стамбула, Балакян в целях маскировки надел на себя редингот и цилиндр. Турецкий лодочник, везший его через Босфор, не подозревал, что разговаривает с армянским священником. «Эфенди, — сокрушался он, — в какие ужасные времена мы живем! Что за черные дни настали! Талаат и Энвер уничтожили нашу страну и бежали, бросив нас на произвол судьбы. Кто бы поверил, что иностранный флот войдет в Константинополь, да еще с такой помпой, а мы, мусульмане, будем простыми зрителями?» Балакян неожиданно для самого себя проникся острым сочувствием к этому несчастному человеку и попытался его утешить: «Черные дни всегда проходят, пройдут и эти!»[567]

В толпе на набережной в этот день также находился немецкий генерал Отто Лиман фон Сандерс. В течение пяти лет он служил Османской империи сначала как глава немецкой военной миссии, затем как главнокомандующий группой армий «Йылдырым» в Палестине. В сентябре он чудом избежал плена в Назарете и покинул Сирию, преследуемый британцами. В Адане Лиман передал командование остатками османских войск турецкому генералу Мустафе Кемаль-паше, герою Галлиполийской кампании, а затем вернулся в Стамбул, чтобы обеспечить возвращение немецких войск из Османской империи в соответствии с условиями перемирия.

Хотя они рассматривали события с очень разных точек зрения, Лиман и Балакян дали поразительно похожие описания Стамбула в день прибытия союзного флота. На домах развевались греческие, французские, британские и итальянские флаги. По улицам маршировали солдаты-победители, христианские девушки осыпали их цветами, а мужчины подбрасывали в воздух шляпы и обнимались в порыве радости. К вечеру вино потекло рекой, и горожане и оккупанты принялись брататься друг с другом. И Лиман, и Балакян нашли это пьяное веселье отвратительным. «В этих кутежах не было ни капли достоинства», — презрительно заметил Лиман, а Балакян с сожалением написал о том, что «турецкая столица превратилась в Вавилон»[568].

Пока христианское население Стамбула праздновало, мусульманское большинство из-за закрытых ставен наблюдало за тем, как иностранные солдаты оккупируют их город. Они испытывали отчаяние и унижение. Как и лодочник, везший Балакяна через Босфор, весь свой гнев они направили на лидеров партии «Единение и прогресс», которые обрекли свой народ на длительную войну со всеми ее тяготами и лишениями и скрылись, как только перемирие вступило в силу.

В ночь на 1 ноября младотурецкие триумвиры в обстановке полной секретности погрузились на борт немецкого военного корабля и бежали из османских земель. Мехмед Талаат, Исмаил Энвер и Ахмед Джемаль в сопровождении четырех своих ближайших советников доплыли до Одессы и по суше добрались до Берлина. Их немецкие союзники, зная, что младотурецкую верхушку ожидает правосудие победителей, предоставили беглецам убежище. Османская пресса выражала общественное возмущение тайным побегом триумвиров, оставивших турецкую нацию разбираться с последствиями младотурецкой политики и чудовищных преступлений военного времени — в частности, направленных против армянского населения[569].

В османском парламенте и прессе разгорелись открытые дебаты об армянских погромах ноября 1918 года. Тогда, как и сейчас, не было точных данных о количестве погибших в результате этих правительственных мер. В ходе обсуждений члены османского парламента называли цифры от 800 000 до 1,5 млн погибших армян. Так или иначе, всем было ясно, что геноцид бросает мрачную тень на мирные переговоры с державами-победительницами.

Державы Антанты открыто осудили действия османского правительства по уничтожению армян. Соединенные Штаты и Великобритания наиболее настойчиво призывали к покаранию за преступления против человечности, совершенные турками в военное время. В попытке избежать суровых условий мирного урегулирования новое османское правительство приняло решение создать военные трибуналы, чтобы осудить тех, кто обвинялся в причастности к уничтожению армянского населения. Новые власти надеялись представить младотурецких лидеров как главных архитекторов геноцида и убедить международную общественность обрушить всю силу карающего правосудия на них, а не наказывать турецкий народ в целом.

В период с января по март 1919 года османские власти издали приказы об аресте 300 человек. Среди них были губернаторы провинций и члены парламента от партии «Единение и прогресс», а также местные чиновники более низкого ранга. Хотя аресты производились без предупреждения, посреди ночи, многие — так же как триумвиры и их советники, — сумели бежать и были осуждены заочно. Главный турецкий военный трибунал был созван в Стамбуле. Судебные процессы были открыты для общественности, доказательства и судебные решения публиковались в официальном вестнике Takvîm-i Vekâyi.

Все опубликованные обвинительные акты возлагали полную ответственность за массовые убийства армянского населения на младотурецкое руководство. Прокуроры утверждали, что «все погромы проводились по приказу и с ведома Талаата, Энвера и Джемаля». Они приводили слова одного чиновника из Алеппо, который заявил, что «получил приказ об уничтожении» от «самого Талаата» и потому был убежден, что «благополучие страны» зависит от истребления армянского населения. В одной из телеграмм, представленной суду в качестве доказательства, доктор Бехаэддин Шакир, предполагаемый архитектор геноцида, требовал от губернатора Мамуретюлазиза (Элязыга) «честного отчета» о «ликвидации армян» в своей провинции: «Вы сообщили, что избавились от этих смутьянов, но каким именно образом? Уничтожили или просто выслали из своих земель?»[570]

Показания свидетелей позволили понять, как были организованы массовые убийства: напечатанные на бумаге официальные приказы о депортации сопровождались устными указаниями об уничтожении депортированных. Были представлены доказательства того, что власти освобождали из тюрем осужденных убийц и создавали из них «банды мясников». Прокуроры собрали документы, которые убедительно доказывали причастность секретной разведывательной организации Энвера «Тешкилят-и Махсуса» к формированию таких банд. Также были собраны многочисленные свидетельские показания о массовых убийствах, признания отдельных людей в ответственности за смерть тысяч человек и отчеты местных властей о депортации сотен тысяч армян[571].

После нескольких месяцев судебных разбирательств трибуналы приговорили к смертной казни 18 человек, обвиненных в причастности к массовому уничтожению армян. Талаат, Энвер и Джемаль были приговорены к смертной казни наряду с другими главными лидерами «Единения и прогресса», такими как доктор Бехаэддин Шакир и доктор Мехмед Назим, которые также бежали. Пятнадцать человек были осуждены заочно, и только три нижних чина в конечном итоге отправились на виселицу. Мехмеда Кемаля, вице-губернатора Йозгата, который, как утверждал Григорис Балакян, был ответственен за гибель 42 000 армян, повесили 10 апреля 1919 года. Начальника жандармерии Эрзинджана Хафыза Абдуллу Авни казнили 22 июля 1920 года. Третья и последняя казнь состоялась 5 августа 1920 года, когда был повешен глава округа Байбурт Бехрамзаде Нусрет[572].

К августу 1920 года стало понятно, что военный трибунал не собирается привлекать к ответственности главных виновников. Также стало очевидно, что эти суды не спасут Османскую империю от суровых условий мирного урегулирования. Оказавшись бесполезными, военные трибуналы прекратили свою работу. Однако протоколы этих судебных заседаний представляют собой самый полный массив доказательств, когда-либо собранных турецкими властями в отношении организации и осуществления массового уничтожения армян. Эти протоколы, опубликованные на османском языке, находятся в открытом доступе с 1919 года и сводят на нет любые попытки отрицать роль младотурецкого правительства в истреблении армянской общины на территории Османской империи.

Не желая мириться с тем, что младотурецкие лидеры избежали правосудия, группа армянских боевиков из партии «Дашнакцутюн» взяла возмездие в свои руки. С марта 1921-го по июль 1922 года в рамках операции «Немезис» (названной в честь богини мщения Немезиды) дашнаки совершили серию убийств ключевых лидеров младотурок, причастных к геноциду армян[573].

Первый удар асассины нанесли в Берлине, где нашли убежище многие младотурки. Пятнадцатого марта 1921 года 20-летний Согомон Тейлерян, переживший геноцид уроженец Эрзинджана, застрелил Талаат-пашу. Молодой убийца был арестован, судим и оправдан немецким судом, признавшим, что в момент убийства Тейлерян, семья которого погибла в ходе геноцида, находился в состоянии невменяемости. Пятого декабря 1921 года Аршавир Ширакян, 21-летний уроженец Стамбула, убил в Риме бывшего великого визиря Саида Халим-пашу, а 17 апреля 1922 года принял участие во втором покушении, в ходе которого были застрелены доктор Бехаэддин Шакир и Джемаль Азми, прославившийся своими зверствами губернатор провинции Трабзон.

Двое оставшихся в живых триумвиров, Джемаль и Энвер, встретили свою смерть на Кавказе и в Центральной Азии. Армянские убийцы выследили Джемаль-пашу, бывшего генерал-губернатора Сирии, в грузинском городе Тбилиси и убили его 25 июля 1922 года. Он был бы удивлен, если бы узнал, что его убийцами стали армяне, а не арабы. Тогда как в Сирии Джемаля ненавидели из-за расправ над арабскими националистами, в заслугу ему ставили то, что он поселил в сирийских провинциях большое количество депортированных армян — около 60 000 в одном только январе 1916 года. Однако меры, предпринятые им с целью заставить переживших марши смерти армян обратиться в ислам — что было равносильно уничтожению армянского населения, только другим способом, — свели на нет все его заслуги. Из бывшего правящего триумвирата только Энвер ускользнул от убийц. Лидер младотурок нашел прибежище недалеко от Душанбе, в таджикско-узбекских приграничных районах, и был убит как командир отряда басмачей в бою с большевиками в августе 1922 года[574].

К 1926 году 10 из 18 человек, приговоренных к смертной казни стамбульскими военными трибуналами за причастность к геноциду армян, были мертвы. Другие восемь убийц рангом ниже избежали казни, но до конца своих дней были вынуждены скрываться от возмездия.

Османы ничего не могли сделать, чтобы смягчить условия, которые собирались выдвинуть на Парижской мирной конференции державы-победительницы. С самого начала войны Великобритания, Франция и Россия вели переговоры о будущем разделе османских земель. Хотя после большевистской революции Россия отказалась от своих притязаний, ее место заняли новые союзники. Италия и Греция, обе относительно поздно вступившие в войну с Османской империей (Италия — в августе 1915 года, Греция — только в июне 1917 года), жаждали получить лакомые куски османской территории ничуть не меньше, чем в свое время царская Россия. В апреле 1919 года итальянцы высадили десант в средиземноморском порту Анталия, а 15 мая греческие войска заняли порт Измир.

Когда османские делегаты предстали перед Верховным советом Парижской мирной конференции в июне 1919 года, они едва ли могли рассчитывать на сочувствие. Апеллируя к «принципам президента Вильсона» — в частности, к 12-му из предложенных им «14 пунктов» мирного урегулирования, согласно которому Османская империя должна была получить «обеспеченный и прочный суверенитет», — они изложили свое видение послевоенной империи. По сути, они хотели сохранить все территории в границах октября 1914 года, разделив их на области, находящиеся под прямым турецким правлением (в Анатолии и Фракии), и зоны с высокой степенью местной автономии под Османским флагом (в арабских провинциях и на спорных островах в Эгейском море). «В Турции все понимают серьезность момента, — утверждалось в османском меморандуме. — Однако османский народ тверд в своих убеждениях: он не примет расчленения Империи или ее разделения в рамках различных мандатов»[575].

Через пять дней после представления османской делегацией своего меморандума, 28 июня 1919 года Германия подписала с державами Антанты Версальский мирный договор. Этот договор наглядно показывал, сколь суровые условия державы-победительницы собирались выдвинуть побежденным Центральным державам. Он возлагал на Германию всю ответственность за ущерб, нанесенный в ходе войны, и предусматривал почти полное ее разоружение. Германия также теряла значительные территории общей площадью около 65 000 кв. км и, кроме того, должна была выплатить беспрецедентные по размеру репарации на сумму $31,4 млрд (£6,6 млрд)[576].

Требования, предъявленные к другим побежденным странам, едва ли можно считать менее жесткими. Мирный договор с Австрией, подписанный 10 сентября 1919 года в Сен-Жермен-ан-Ле, закреплял распад Австро-Венгерской империи, возлагал на Австрию ответственность за развязывание войны, налагал значительные военные репарации и распределял территорию империи среди ряда государств-преемников, включая Венгрию, Чехословакию, Польшу и Королевство сербов, хорватов и словенцев (впоследствии переименованное в Югославию).

В ноябре 1919 года в Нейи-сюр-Сен союзные державы подписали мирный договор с Болгарией, вошедший в историю страны как «вторая национальная катастрофа» (первой было поражение Болгарии во Второй Балканской войне 1913 года). По договору Болгария лишалась территорий в Западной Фракии (которые в конечном счете были отданы Греции) и на западных границах и была обязана выплатить £100 млн в качестве репараций.

Мирный договор с Венгрией, подписанный в Трианонском дворце в Версале 4 июня 1920 года, сократил венгерские земли бывшей Австро-Венгерской империи до 28 процентов от довоенной территории, оставив новое государство без выхода к морю, и обременил его значительными репарациями.

Не было никаких оснований ожидать, что Османская империя сумеет добиться более выгодных условий, чем ее военные союзники. Версальский мирный договор, официально завершивший Первую мировую войну, включал в себя Статут Лиги Наций, санкционировавший учреждение так называемой международной «мандатной системы», которая была разработана специально для того, чтобы осуществить раздел Османской империи. В частности, статья 22 Статута Лиги Наций гласила: «Некоторые области, принадлежавшие ранее Оттоманской империи, достигли такой степени развития, что их существование, в качестве независимых наций, может быть временно признано, под условием, что советы и помощь Мандатария будут направлять их управление впредь до момента, когда они окажутся способными сами руководить собой»[577].

После возвращения османской делегации в Стамбул страны-победительницы начали заключительный раунд переговоров, чтобы договориться об окончательном распределении османских территорий. Премьер-министры Великобритании, Франции и Италии встретились в итальянском курортном городе Сан-Ремо в апреле 1920 года, чтобы урегулировать все противоречия между перепиской Макмагона — Хусейна, соглашением Сайкса — Пико и декларацией Бальфура. После шести дней интенсивных переговоров три державы, с Японией в роли незаинтересованного наблюдателя, договорились о том, что Британия получит мандаты на Палестину (включая Трансиорданию) и Месопотамию, а Франция получит мандат на Сирию (включая Ливан). Итальянское правительство отложило официальное утверждение этого соглашения до тех пор, пока не будут удовлетворены территориальные претензии Италии в Анатолии.

Договорившись о разделе арабских земель, в мае 1920 года союзники представили мирный договор османскому правительству для окончательного согласования. Условия, предложенные Порте, едва ли могли быть хуже. Помимо передачи всех арабских провинций под внешнее управление европейских держав, проект предусматривал раздел Анатолии и передачу территорий, населенных турецким большинством, бывшим подданным народам и враждебным соседним государствам.

Так, Восточная Анатолия делилась между армянами и курдами. Северо-восточные провинции Трабзон, Эрзурум, Битлис и Ван передавались армянам. Согласно арбитражному решению США, эти четыре провинции получали полную свободу — они отделялись от Османской империи и присоединялись к новой Армянской Республике, образованной на Кавказе со столицей в Ереване. Курды получали меньшую по площади территорию на южных рубежах армянской зоны вокруг города Диярбакыр. Условия мирного договора также оставляли за курдами право на отделение от Османской империи и создание независимого государства.

В Западной Анатолии портовый город Смирна (современный Измир) и его окрестности передавались под греческий мандат. Правительству Греции было поручено оказать содействие местной греческой общине в избрании парламента, который будет обладать полномочиями, чтобы узаконить будущее присоединение этой области к Королевству Греция. Бо́льшая часть турецкой Фракии, включая город Эдирне (который османы потеряли в ходе Первой Балканской войны и вернули в ходе Второй), также была передана грекам. Османы теряли контроль над стратегическими путями, связывающими Черное и Средиземное моря. Босфор, Дарданеллы и Мраморное море передавались под контроль международной комиссии, к которой Турция могла присоединиться только в случае принятия ее в Лигу Наций[578].

На этом раздел Анатолии не заканчивался. По отдельному соглашению, заключенному между Великобританией, Францией и Италией, средиземноморские регионы Анатолии были поделены между французами и итальянцами. Киликийское побережье с большим клиновидным участком, уходящим в глубь Анатолии вплоть до Сиваса, было объявлено французской зоной влияния. Также были удовлетворены итальянские территориальные притязания на юго-западную часть Анатолии, в том числе на порт Анталия и город Конья. Таким образом, номинально оставаясь частью Османской империи, средиземноморское побережье Турции фактически переходило под колониальное правление Франции и Италии[579].

Предлагаемый мирный договор оставлял Османской империи жалкие крохи — фактически только те земли в Центральной Анатолии, на которые никто не позарился, включая Бурсу, Анкару и Самсун на Черном море, а также Стамбул в качестве столицы. И даже тот был оставлен туркам на определенных условиях. В случае невыполнения ими обязательств по мирному договору союзники оставляли за собой право забрать Константинополь у послевоенного турецкого государства.

Эти условия вызвали активный протест по всей Османской империи. Присутствие иностранных войск на турецкой земле уже привело к глубокому возмущению народа. В мае 1919 года Мустафа Кемаль-паша, герой Галлиполийской кампании и самый уважаемый в стране военный деятель, был направлен в Самсун в качестве инспектора, чтобы проконтролировать разоружение и расформирование османской армии в соответствии с условиями перемирия. Однако, осознавая все последствия оккупации итальянскими и греческими войсками Киликии и Измира в апреле и мае 1919 года, Кемаль вместо этого подал в отставку и возглавил движение сопротивления против вторжения иностранных интервентов в Анатолию. Из города Анкара в Центральной Анатолии он руководил организацией национально-освободительного движения, чтобы защитить интересы турецкого народа в противовес султанскому правительству в Стамбуле.

В период с июля по сентябрь 1919 года Мустафа Кемаль и его сторонники созвали два национальных съезда — Эрзурумский и Сивасский конгрессы, на которых был выработан программный документ, получивший известность как Национальный обет. В нем излагались четкие принципы, которые позволяли «достичь справедливого и прочного мира» в рамках «стабильного Османского султаната». Составители Национального обета смирялись с потерей арабских провинций и были открыты для договоренностей, призванных обеспечить свободное судоходство в проливах. Однако они категорически исключали возможность раздела «частей страны… населенных оттоманским мусульманским большинством, объединенным религией, расой и идеей», утверждая, что эти территории «действительно представляют собой единое целое, которое не терпит разделения ни де-юре, ни де-факто по каким бы то ни было причинам». На одном из своих последних заседаний османский парламент в Стамбуле поддержал турецкое национально-освободительное движение в Анкаре и в январе 1920 года ратифицировал Национальный обет подавляющим большинством голосов[580].

Несмотря на всю популярность национального движения в центральной Анатолии среди парламентариев, Порта рассматривала его как прямую угрозу своей власти. Столкнувшись с национальным кризисом после обнародования условий мирного договора в мае 1920 года, османское правительство считало, что у него нет иного выбора, кроме как сотрудничать с победившими державами. Принимая навязываемые ими суровые условия, Порта рассчитывала на то, что ей удастся добиться лучших условий в долгосрочной перспективе. Однако турецкие националисты считали, что, однажды отказавшись от своих территорий и суверенитета, османское государство никогда уже их не вернет. Мустафа Кемаль и его сторонники призывали отказаться от выполнения драконовских условий и противостоять любому разделу Анатолии.

Порта была уверена, что курс на конфронтацию, за который выступали Кемаль и турецкое национально-освободительное движение, учитывая шаткое положение османской экономики и армии, неизбежно приведет к катастрофе. Согласно условиям мирного договора, сопротивление могло стоить османам их столицы — Стамбула. Османское правительство обвинило Мустафу Кемаля и ряд других националистических лидеров в государственной измене, и в мае 1920 года тот же военный трибунал, который вынес приговоры виновным в геноциде армян, заочно приговорил «героя Галлиполи» к смертной казни.

История доказала неправоту великого визиря и его кабинета: сопротивление оказалось единственным способом сохранить суверенитет послевоенной Турции, а Мустафа Кемаль не был предателем. Верный своей отчизне, он делал все для того, чтобы сохранить Османский султанат. Даже в Национальном обете для наименования нации было использовано слово «османский», а не «турецкий». Переломным моментом для кемалистов стало заключение 10 августа 1920 года Севрского мирного договора, которым Порта обрекла турецкую нацию на беспощадные условия мира, включая расчленение Анатолии и иностранную оккупацию. Подписание этого документа породило непримиримый раскол между Портой и турецким национальным движением. С этого момента кемалисты приняли решение добиваться отмены мирного договора и свержения подписавшего его правительства.

К 1922 году после войны по трем фронтам — против армян в Восточной Анатолии, французов в Киликии и греков в Западной Анатолии — кемалисты достигли полной победы над всеми иностранными армиями в Турции. После заключения перемирия с Грецией 11 октября 1922 года Великое национальное собрание Турции 1 ноября проголосовало за упразднение Османского султаната. Спустя всего четыре года после восшествия на престол последний султан Османской империи Мехмед VI (унаследовавший трон от своего двоюродного брата Мехмеда V в июле 1918 года, за четыре месяца до конца войны) был отправлен в изгнание. Семнадцатого ноября 1922 года он отплыл на Мальту на борту британского военного корабля.

В июле 1923 года новое правительство Турции подписало с победившими державами в швейцарской Лозанне новый мирный договор, который признавал полную независимость Турции в ее современных границах. Вслед за этим международным признанием 29 октября 1923 года Великое национальное собрание провозгласило создание Турецкой Республики и выбрало Кемаля ее первым президентом. Позже турецкий парламент присвоил Мустафе Кемалю фамилию Ататюрк (буквально «отец турок») в знак признания его главенствующей роли в создании современной Турции.

Если бы султанское правительство поддержало движение Ататюрка и воспротивилось условиям, навязанным державами-победительницами в Севре, Османская империя, вполне возможно, выжила бы в границах современной Турецкой Республики. Несмотря на катастрофическое поражение в Первой мировой войне, именно принятие драконовского мира привело к падению Османской империи.

С окончанием боевых действий в октябре 1918 года солдаты по обе стороны линии фронта мечтали как можно скорее вернуться домой. Первыми Ближний Восток покинули войска потерпевших поражение Центральных держав. Лиман фон Сандерс контролировал отправку немецких солдат из Османской империи в соответствии с условиями перемирия. Находившиеся в Стамбуле немецкие и австрийские войска были вывезены на пароходах в Одессу, откуда вернулись домой по суше через Украину. Однако 1200 немецким и австрийским солдатам, воевавшим в Шестой армии в Месопотамии, а также тем, кто служил в Сирии и Палестине, потребовалось несколько недель, чтобы добраться до Стамбула. По оценкам Лимана, к концу декабря 1918 года ему нужно было отправить на родину более 10 000 человек. Он раздобыл пять пароходов, чтобы перевезти их напрямую из Стамбула в Германию, и в конце января 1919 года взошел на борт корабля вместе с 120 офицерами и 1800 солдатами, чтобы отправиться в долгое путешествие в свою разрушенную войной страну. Так завершился германо-турецкий военный союз[581].

На оккупированных союзными державами территориях оставались многочисленные османские войска. Фахри-паша, командующий османским гарнизоном в Медине, прославился тем, что сдался победителям последним из турецких генералов. Хотя в конце войны гарнизон в Медине находился в полной осаде, там строго нормировали потребление продовольствия и отказывались от всех предложений о капитуляции. После заключения перемирия британский Верховный комиссар в Египте сэр Реджинальд Уингейт написал Фахри письмо, чтобы убедить его сдаться. Упрямый турецкий генерал отказался со словами: «Я осман. Я магометанин. Я сын Бали-бея, и я солдат». Храня верность султану и черпая силы в почитании мечети Пророка в Медине, Факхри не собирался отдавать свою саблю англичанам[582].

После объявления перемирия османский гарнизон продержался еще 10 недель. Когда арабские войска пригрозили взять город штурмом, Факхри-паша заперся в мечети Пророка с несколькими ящиками боеприпасов и заявил, что взорвет священный храм, но не сдастся врагу. Впрочем, его люди, деморализованные многими неделями лишений, узнав о том, что война закончилась, начали дезертировать из города и сдаваться арабской армии. Наконец, 10 января 1919 года офицерам удалось убедить ревностного генерала сдать священный город. Он вышел из ворот Медины «подавленный и злой», вспоминал эмир Абдалла, «озираясь вокруг, словно лев в клетке, и не находя выхода». Его со всеми почестями сопроводили в порт Янбу, посадили на борт британского эсминца и отправили в плен в Египет. В течение следующих нескольких недель османский гарнизон выводился из Медины под надзором эмира Абдаллы. Арабским солдатам предлагали вступить в армию Хашимитов, а турецких отправляли в Египет в лагеря для военнопленных, где держали до тех пор, пока не было достигнуто соглашение об их отправке в Турцию.

Что же касается североафриканских солдат, завербованных в османскую армию из немецких лагерей для военнопленных, то французские колониальные власти заставили их заплатить за предательство. После оккупации генерал-майором Стэнли Модом Багдада в 1917 году в британских лагерях оказались тысячи солдат из Северной Африки, согласившихся служить в османской армии. Впоследствии они были отправлены во Францию. На юге Франции был создан ряд лагерей для «туземных солдат» из Туниса, Алжира и Марокко. Тем, кто подозревался в неблагонадежности, не разрешали вернуться в Северную Африку и контактировать с мусульманами во Франции. Из всех ветеранов Первой мировой войны мало кому еще довелось воевать на столь многих фронтах, как североафриканцам, и получить за это столь сомнительное вознаграждение, как пребывание в лагерях для военнопленных[583].

Солдаты союзных войск после перемирия остались в строю, теперь уже как солдаты оккупационных армий. Арабские провинции Османской империи перешли под правление Союзной администрации оккупированных вражеских территорий. Это привело к неизбежному возникновению напряженности между местными общинами, недовольными присутствием иностранных оккупантов, и британскими войсками, уставшими от войны и жаждавшими вернуться домой.

В Палестине произошедшее в середине декабря 1918 года убийство новозеландского сержанта местным жителем спровоцировало жестокую карательную акцию. По разным данным, от 60 до 200 новозеландских солдат окружили деревню Сарафанд, где предположительно скрывался убийца сержанта. Дав возможность уйти женщинам, детям и старикам, они напали на деревню. По данным новозеландских источников, в отместку солдаты убили или ранили более 30 мужчин, после чего подожгли деревню и расположенную по соседству стоянку кочевых племен[584].

Генерал Эдмунд Алленби приказал провести официальное расследование этого случая. Однако солдаты подразделений АНЗАКа, размещенных вокруг Сарафанда, вступили в заговор молчания, и никто из них не дал показаний. Сообщается, что Алленби пришел в ярость из-за неподчинения своих войск. Но вместо того, чтобы налагать коллективные наказания, что могло спровоцировать массовый бунт, британский генерал решить отправить войска АНЗАКа назад к египетской границе в Рафах. Это стало первым этапом их плановой демобилизации и возвращения в Австралию и Новую Зеландию.

В Рафахе кавалеристы АНЗАКа получили приказ избавиться от своих лошадей. Большинство лошадей были убиты, небольшая часть задействована для нужд оккупационной армии, а некоторое количество здоровых животных было оставлено для продажи. Эта мера объяснялась множеством разных причин — тем, что не хватало кораблей для транспортировки людей и животных, тем, что лошади были ослаблены и не выдержали бы долгое путешествие домой, и, наконец, тем, что они могли привезти в Австралию и Новую Зеландию новые инфекционные заболевания, которые распространились бы среди местных животных. Но кавалеристы восприняли это крайне болезненно. «Прощание мужчин с их лошадьми было душераздирающим зрелищем», — вспоминал сержант Ч. Никол из полка Оклендских конных стрелков. После нескольких лет войны многие солдаты привязались к своим лошадям едва ли не сильнее, чем к товарищам[585].

Хотя это было строго запрещено, многие кавалеристы предпочитали убить своих лошадей, чем оставить для продажи на скотном рынке или отдать под нож мясника. Австралийский солдат-журналист Оливер Хог, ветеран Галлиполийской и Палестинской кампаний, известный под псевдонимом Солдат Блугам, описал чувства кавалериста к своему «уэлеру» (так называлась распространенная австралийская порода лошадей) в стихотворении «Лошади остаются»:

Я не могу смириться с мыслью, что мой старый боевой друг

Будет холопствовать в Каире под чужим арабским седлом;

Или что какой-нибудь английский путешественник в Палестине увидит

Моего уэлера с разбитым сердцем, влачащим за собой деревянный плуг.

Нет, уж лучше я подарю ему смерть и прибегну ко лжи:

«Он сломал ногу в норе вомбата, — скажу я, — и мне пришлось его пристрелить».

Пусть я пойду под трибунал; но я буду навечно проклят,

Если вернусь в Австралию, оставив мою лошадь здесь[586].

Войска АНЗАКа должны были отплыть из Египта в середине марта 1919 года. Но прежде чем они успели погрузиться на корабли, в стране вспыхнуло общенациональное восстание, что заставило австралийцев и новозеландцев задержаться в Северной Африке еще на несколько месяцев[587].

Окончание Первой мировой войны породило подъем ожиданий в арабских землях и Египте, население которых мечтало о наступлении новой эры независимости. В конце концов, 12-й пункт из «14 пунктов» проекта мирного договора Вудро Вильсона гласил, что арабы и «другие национальности, ныне находящиеся под властью турок, должны получить недвусмысленную гарантию существования и абсолютно нерушимые условия автономного развития». Активисты в Сирии и Месопотамии, получившие возможность наконец-то свободно вздохнуть после десятилетий политических репрессий со стороны османов, с энтузиазмом обсуждали различные варианты будущего политического устройства. В Египте политические элиты точно знали, чего хотели. После 36 лет британской оккупации они мечтали о полной независимости Египта[588].

Группа видных египетских политиков обратилась к британским властям в Каире за разрешением представить свои аргументы в пользу провозглашения независимости на Парижской мирной конференции. Британский Верховный комиссар сэр Реджинальд Уингейт принял делегацию, возглавляемую уважаемым политиком Саадом Заглулом, 13 ноября 1918 года, всего через два дня после заключения перемирия с Германией. Выслушав делегатов, он категорически отклонил их просьбу, сославшись на то, что Парижская мирная конференция должна была решить судьбу побежденных держав и никоим образом не касалась Египта. Поскольку Заглул и его соратники продолжали настаивать на своем требовании, 8 марта 1919 года они были арестованы и высланы на Мальту. На следующий день в Египте начались массовые демонстрации и протесты, которые быстро распространились по всей стране и охватили все слои населения, сплотив их под единым знаменем борьбы за независимость.

Египетское население в городах и сельской местности обрушивало свой гнев на все видимые проявления британской имперской власти. Восставшие разрушали железные дороги и телеграфные линии, жгли правительственные учреждения. В крупных городах собирались огромные толпы протестующих. В попытке навести порядок британские власти задействовали армию, но это лишь привело к человеческим жертвам. Египтяне обвиняли британских солдат в зверствах — в стрельбе боевыми патронами по мирным демонстрантам, в сожжении деревень и даже в изнасилованиях. К концу марта 800 египетских гражданских лиц были убиты и еще 1600 получили ранения[589].

Чтобы восстановить спокойствие, британцы разрешили Заглулу вернуться в Египет и возглавить делегацию, отправившуюся в Париж в апреле 1919 года. Однако премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж постарался убедить своих французских и американских союзников в том, что Египет является «не международным вопросом, а внутренним делом империи». В день прибытия делегации в Париж США признали британский протекторат над Египтом. Делегация арабов так и не получила право на официальное рассмотрение своего вопроса на мирной конференции. Закончилась Первая мировая война — но не британская оккупация Египта.

Представители арабской администрации в Дамаске во главе с эмиром Фейсалом также были выслушаны в Париже с большой долей скептицизма. В то время как хашимитский правитель рассчитывал на поддержку держав Антанты после того, как он внес весомый вклад в их победу над Османской империей, ситуация осложнялась тем, что его притязания пришли в прямое столкновение с французскими интересами в Сирии.

Фейсал представил свои аргументы в пользу предоставления арабам независимости перед Верховным советом Парижской мирной конференции в январе 1919 года. На фоне обширных территорий, обещанных сэром Генри Макмагоном шерифу Хусейну в своей знаменитой переписке, требования Фейсала были весьма умеренными. Он требовал немедленного предоставления полной независимости Арабским королевствам в Великой Сирии (что соответствует территориям современных государств Сирия, Ливан, Иордания, Израиль и Палестинская автономия) и Хиджазе, которым в то время правил его отец король Хусейн. Он соглашался на международное посредничество в Палестине, чтобы урегулировать конфликтующие потребности арабов и евреев-сионистов. И признавал британские притязания в Месопотамии, выражая убеждение, что эти территории в конечном итоге будут присоединены к независимому Арабскому государству, в необходимости создания которого он надеялся убедить миротворцев.

Хотя Хашимиты соглашались на меньшее, чем в свое время обещали их британские союзники, их требования все равно намного превосходили то, что были готовы дать им британцы. Для удовлетворения своих притязаний в Месопотамии и Палестине британцам нужно было заручиться согласием французов. А Франция с самого начала войны назвала свою цену — земли Сирии. Не зная, как примирить эти соперничающие интересы, Британия решила поддержать своего главного союзника — Францию и оставить Фейсала на поле боя в одиночестве.

Первого ноября 1919 года британцы вывели свои войска из Сирии и передали власть французскому военному правительству. В ответ на это Сирийский национальный конгресс — созданный сторонниками Фейсала выборный орган, включавший представителей всех регионов Великой Сирии, — 8 марта 1920 года провозгласил независимое Арабское королевство Сирия с Фейсалом в качестве короля. Но королевство Фейсала просуществовало недолго. Французы отправили свою колониальную армию из Ливана в Сирию, чтобы взять Дамаск. Столкнувшись с остатками арабской армии Фейсала на горном перевале у Хан Майсалуна между Бейрутом и Дамаском 24 июля 1924 года, французы легко разгромили войско численностью 2000 человек и беспрепятственно вступили в Дамаск. Арабское королевство Сирия было ликвидировано, и все смелые мечты о независимости арабов Фейсал увез с собой в изгнание.

Эмир Фейсал на Парижской мирной конференции в 1919 году

Предводитель Арабского восстания, используя Т. Лоуренса в качестве переводчика, представил на конференции требования арабского народа о предоставлении независимости. Однако вновь провозглашенному королю не удалось защитить свое сирийское королевство от имперских амбиций Франции.

После падения правительства Фейсала в Дамаске палестинцы остались в одиночестве противостоять британской оккупации — и претворению в жизнь декларации Бальфура. Политические активисты из палестинских городов и сел, принимавшие участие в работе Сирийского национального конгресса, а также местное население изложили свои взгляды и чаяния американской комиссии, командированной в Великую Сирию Парижской мирной конференцией летом 1919 года. С 10 июня по 21 июля комиссия Кинга — Крейна путешествовала по Великой Сирии, изучая местное общественное мнение относительно будущего региона. Как и следовало ожидать, подавляющее большинство палестинских арабов выразили желание видеть Палестину частью Арабского королевства Фейсала. Кроме того, комиссия Кинга — Крейна сообщила, что «нееврейское население Палестины… решительно выступает против сионистской программы вообще» и что «ни в каком другом вопросе у населения Палестины нет столь единодушного мнения», как в этом[590].

Напряженность обострилась в 1920 году со значительным ростом миграции евреев, связанным с декларацией Бальфура. За период с 1919 по 1921 год в Палестину прибыло свыше 18 500 еврейских иммигрантов. В первую неделю апреля 1920 года в Иерусалиме вспыхнули беспорядки, в ходе которых были убиты пять евреев и четыре араба и более 200 человек получили ранения. В 1921 году в портовом городе Яффа арабы вмешались в столкновения между еврейскими коммунистами и сионистами во время майских демонстраций. Беспорядки распространились и на другие части страны, в результате чего погибло 47 евреев и 48 арабов и более 200 человек были ранены. Острые противоречия, порожденные декларацией Бальфура — в которой обещалось создание «национального очага» для еврейского народа без «нарушения гражданских и религиозных прав существующих нееврейских общин в Палестине», — были налицо.

Политические элиты в Ираке следили за событиями в Египте и Сирии с растущей тревогой. Их беспокойство несколько утихло в ноябре 1918 года, когда британцы и французы издали декларацию, пообещав поддержку «установлению национальных правительств и администраций» в арабских странах в рамках процесса самоопределения. Однако в последующие месяцы не было предпринято никаких видимых шагов в направлении обещанного самоуправления. И в апреле 1920 года новость о том, что великие державы в Сан-Ремо договорились о предоставлении Великобритании мандата на их страну, подтвердила худшие опасения иракцев[591].

В конце июня 1920 года в Ираке разгорелось всенародное восстание против британского правления. Хорошо организованные и управляемые мятежи угрожали британцам в Басре, Багдаде и Мосуле, но центром волнений стали все те же шиитские священные города на среднем Евфрате, которые во время Великой войны поднялись против османов. Когда восстание охватило обширную территорию, британцы были вынуждены перебросить в Месопотамию дополнительные войска, чтобы подавить решительное сопротивление иракцев на всех фронтах. На тот момент в Месопотамии находилось 60 000 британских солдат, ожидающих демобилизации, и вместе с переброшенным из Индии подкреплением в октябре их численность превысила 100 000 человек. Используя тактику «выжженной земли» с воздушными бомбардировками и тяжелой артиллерией, британцы подавили сопротивление и отвоевали средний Евфрат. «В последние дни мы видели столько кровопролития, разрушения густонаселенных городов и осквернения святых мест, что человечество плачет горькими слезами», — написал один журналист в Эн-Наджафе в октябре 1920 года. К тому времени восстание уже было подавлено; по сведениям британцев, в ходе этих событий было убито и ранено 2200 британских солдат и около 8450 иракцев[592].

Шериф Хусейн, ныне король Хиджаза, следил за событиями в Сирии, Палестине и Ираке, все отчетливее понимая, что его предали. У него сохранились все письма, которыми он обменивался с сэром Генри Макмагоном, и он видел, что британцы нарушили все данные в них обещания. Жаждавший стать королем всех арабов, Хусейн был вынужден довольствоваться Хиджазом — и даже здесь он не чувствовал себя в безопасности. Соперничающая монархия центральной Аравии во главе с Ибн-Саудом угрожала захватить Хиджаз. В довершение всех предательств, Ибн-Сауд имел договор с Великобританией и получал щедрое ежемесячное вознаграждение от британского казначейства.

Британцы также были озабочены будущим Хиджаза. Официальный договор с Ибн-Саудом был заключен еще в 1915 году, а отношения с Хашимитами оформились как военный союз, который с окончанием войны закончился. Пока старый король Хиджаза не заключил с Британией официальный договор, у Уайтхолла не было никаких легитимных оснований защищать его территорию. Но для того, чтобы король Хусейн подписал договор, его нужно было убедить смириться с тем послевоенным устройством, которое определили для Ближнего Востока державы Антанты в Сан-Ремо. И летом 1921 года Т. Лоуренсу была поручена невыполнимая миссия — договориться о заключении англо-хиджазского договора с оскорбленным королем Хусейном.

К тому моменту, когда Лоуренс и Хусейн встретились, Великобритания предприняла некоторые шаги к тому, чтобы частично выполнить нарушенные обещания сэра Генри Макмагона. В марте 1921 года Уинстон Черчилль, занявший пост государственного секретаря по делам колоний, созвал в Каире тайную встречу, чтобы определить политическое будущее новых подмандатных территорий Великобритании на Ближнем Востоке. На этой встрече британские сановники договорились сделать одного из сыновей короля Хусейна, Фейсала, королем Ирака, а другого сына, Абдаллу, правителем пока еще не существующего государства Трансиордания (которая была официально отделена от Палестины в 1923 году). Поставив хашимитских правителей во главе всех подмандатных британских территорий за исключением Палестины, Черчилль мог утверждать, что он выполнил все обещания, данные во время войны сэром Макмагоном от лица Великобритании, — пусть не по букве, но хотя бы по духу.

С июля по сентябрь 1921 года Лоуренс тщетно пытался найти подход к королю Хусейну, чтобы примирить его с послевоенным положением Британии на Ближнем Востоке. Хусейн отказался ограничивать свои амбиции Хиджазом. Он возражал против отделения Сирии и Ливана от остальных арабских земель и их передачи под французский протекторат. Он также был против британских мандатов в Ираке и Трансиордании даже при том условии, что этими территориями номинально будут управлять его сыновья. И он отказался поддерживать обязательство о создании еврейского национального очага в Палестине. Поскольку король Хусейн не принимал ничего из послевоенного устройства на Ближнем Востоке, заключение англо-хиджазского союзного договора по определению было невозможно, и Лоуренс вернулся в Лондон с пустыми руками.

Британцы предприняли последнюю попытку заключить договор с Хиджазом в 1923 году, но оскорбленный старый король отказался — и остался без покровительства британцев в тот самый момент, когда Ибн-Сауд готовился к завоеванию его земель. Шестого октября 1924 года король Хусейн отрекся от престола в пользу своего старшего сына Али и покинул Хиджаз. Однако правление короля Али закончилось в конце 1925 года, когда саудиты завершили завоевание Хиджаза. Как прежде османы, Хашимиты попытались удержаться в Медине, но в декабре 1925 года были вынуждены сдать священный город — почти через семь лет после капитуляции Фахри-паши.

В конечном итоге Османский фронт сыграл гораздо более значимую роль в Первой мировой войне, чем изначально могли предположить современники. Державы Антанты, полагая, что быстрая победа над слабой Османской империей позволит ускорить капитуляцию Центральных держав, оказались втянуты в серию военных кампаний, которые продолжались почти всю войну. Боевые действия на Кавказе и в Персии, неудавшаяся попытка форсировать Дарданеллы, операции в Месопотамии и длительная кампания на Синае, в Палестине и Сирии отвлекли сотни тысяч человек и огромные стратегические ресурсы от основных театров военных действий на Западном и Восточном фронтах. Вместо того чтобы ускорить завершение войны, османский фронт лишь отодвинул его.

Во многом в своих действиях на Ближнем Востоке союзники были движимы страхом перед джихадом — но, как оказалось, этот страх не имел под собой оснований. Призыв османского султана-халифа к джихаду фактически не нашел отклика среди мусульман в европейских колониях, но Британия и Франция продолжали считать, что любой крупный успех османов или неудача союзников может спровоцировать широкомасштабное исламское восстание в их владениях в Индии и Северной Африке. Парадоксально, но союзные державы оказались более восприимчивы к призыву халифа, чем само мусульманское население, к которому тот был обращен. Даже столетие спустя западный мир не избавился от убеждения, будто мусульмане могут сплотиться в едином фанатичном порыве. Как показала «война с терроризмом» после терактов 11 сентября 2001 года, западные политики продолжают рассматривать джихад в том же свете, что и их предшественники в 1914–1918 годах.

Первая мировая война оказала огромное влияние на формирование современного Ближнего Востока. С падением Османской империи на смену турецкому господству пришел европейский империализм. После 400 лет существования в составе многонациональной империи под властью османов-мусульман арабы оказались разделенными на ряд новых государств, находившихся под правлением англичан и французов. Не многие государства добились независимости в пределах установленных ими самими границ — Турция, Иран и Саудовская Аравия являются в этом отношении исключениями. Большинству ближневосточных стран границы и правительственные системы были навязаны имперскими державами Европы в рамках послевоенного урегулирования.

Раздел Османской империи был предметом интенсивных переговоров между державами Антанты, продолжавшихся почти всю войну. В ретроспективе становится очевидно, что каждое из этих соглашений о разделе имело смысл только в рамках его военного контекста: Англо-франко-русское (Константинопольское) соглашение от 1915 года было заключено на том этапе войны, когда союзники ожидали быстрого взятия Стамбула; переписка Макмагона — Хусейна в 1915–1916 годах велась в тот период, когда британцы остро нуждались в мусульманском союзнике, чтобы противостоять османскому джихаду; декларация Бальфура 1917 года была обнародована тогда, когда британцы решили пересмотреть условия соглашения Сайкса — Пико и получить под свое правление Палестину. Эти во многом парадоксальные соглашения, ставшие возможными только в военное время, имели своей единственной целью дальнейшую имперскую экспансию Великобритании и Франции. Если бы европейские державы были озабочены установлением стабильности на Ближнем Востоке, нет никаких сомнений в том, что они подошли бы к определению границ ближневосточных государств совершенно иначе.

Как бы то ни было, установленные в рамках послевоенного урегулирования границы оказались весьма устойчивыми — как и порожденные ими конфликты. Курдский народ, разделенный между Турцией, Ираном, Ираком и Сирией, на протяжении всего последнего столетия был вынужден вести борьбу с правительствами каждой из этих стран в стремлении отстоять свои культурные и политические права. Ливан, созданный Францией в 1920 году как христианское государство, прошел через череду кровавых гражданских войн в результате того, что его политические институты перестали отвечать потребностям общества, когда мусульманское население стало составлять большинство. Сирия, не смирившись с отделением Ливана, который многие сирийские националисты считали неотъемлемой частью своей страны, в 1976 году ввела в него свои войска, фактически оккупировав соседнее государство на 30 лет. Несмотря на свои богатые природные и человеческие ресурсы, никогда не знал длительного мира и стабильности в своих послевоенных границах Ирак. Он пережил государственный переворот и конфликт с Британией во время Второй мировой войны, революцию 1958 года, войну с Ираном с 1980 по 1988 год и, кажется, погрузился в нескончаемую череду войн после вторжения Саддама Хусейна в Кувейт в 1991 году и вторжения американцев в Ирак в 2003 году с целью свержения Хусейна.

Однако именно арабо-израильский конфликт больше, чем любое другое наследие послевоенного раздела, превратил Ближний Восток в зону нескончаемых военных конфликтов. Четыре крупные войны между Израилем и его арабскими соседями — в 1948, 1956, 1967 и 1973 годах — породили множество сложнейших проблем, которые остаются неразрешенными, несмотря на мирные договоры, заключенные между Израилем и Египтом в 1979 году и между Израилем и Иорданией в 1994 году. Палестинские беженцы по-прежнему разбросаны между Ливаном, Сирией и Иорданией; Израиль продолжает оккупировать сирийские Голанские высоты и полосу Мази-Шебаа на юге Ливана и не отказался от контроля над палестинскими территориями в секторе Газа и на Западном берегу реки Иордан. И хотя основная ответственность за происходящее лежит на самом Израиле и его арабских соседях, корни их конфликта восходят к фундаментальным противоречиям, заложенным декларацией Бальфура в далеком 1917 году.

Правомерность ближневосточных границ ставилась под сомнение с первого дня их установления. Арабские националисты в 1940-х и 1950-х годах открыто призывали арабские государства отказаться от навязанных им границ как от империалистического наследия и предлагали различные схемы объединения. Панисламисты выступают за создание еще более широкого исламского союза, охватывающего все мусульманские земли. В 2014 году вооруженная группировка, называющая себя Исламским государством (ИГИЛ), провозгласила «конец соглашения Сайкса — Пико» (использовав для этого социальную сеть Twitter) и объявила о создании халифата на территории северной Сирии и Ирака. Спустя столетие границы на Ближнем Востоке по-прежнему остаются источником ожесточенных споров — и кровопролития[593].

Столетняя годовщина Первой мировой войны не привлекла к себе особого внимания на Ближнем Востоке. За исключением Галлиполийского полуострова, где ассоциации турецких ветеранов и ветеранов АНЗАКа регулярно проводят встречи, чтобы почтить память погибших на войне, подвиги и жертвы армий со всего мира, воевавших на османских фронтах, ушли в тень перед лицом куда более насущных проблем современности. Революционные потрясения в Египте, гражданские войны в Сирии и Ираке и продолжающееся противостояние между израильтянами и палестинцами поглощают все внимание ближневосточного мира спустя 100 лет после начала Великой войны. Но поскольку весь остальной мир сегодня вспоминает эту войну, нельзя оставить без внимания и ту важную роль, которую сыграла в ней Османская империя. В конце концов, именно османский фронт, с его азиатскими театрами военных действий и армиями со всего света, превратил общеевропейский конфликт в Первую мировую войну. И именно на Ближнем Востоке, как ни в одной другой части мира, последствия Первой мировой войны ощущаются до сих пор.

Благодарности

Все исследования для этой книги и само ее написание стали возможны благодаря щедрой поддержке Британской академии и Исследовательского совета по искусству и гуманитарным наукам. Я неимоверно благодарен Британской академии и Ассоциации еврейских беженцев за присуждение мне стипендии в 2011/12 академическом году и Исследовательскому совету по искусству и гуманитарным наукам за выделение мне стипендии в 2012/13 академическом году.

Как и при работе над моей предыдущей книгой «Арабы» (The Arabs), мне очень помогло замечательное Оксфордское сообщество ученых-специалистов по Ближнему Востоку. Значительная часть этой книги была впервые озвучена мною перед моими оксфордскими студентами, и я благодарен им за критические оценки и отзывы. Я также хочу поблагодарить моих коллег из Центра ближневосточных исследований Уолтера Армбруста, Селию Керслейк, Лорана Миньона, Тарика Рамадана, Филиппа Робинса, Ави Шлайма и Майкла Уиллиса.

Зная мои научные интересы, многие друзья, члены семьи и коллеги делились со мной книгами и документами, которые немало помогли мне в исследованиях для этой книги. Я хотел бы поблагодарить Тоуфула Абу-Ходейба и Адама Местяна за ряд документов на арабском языке о войне в Сирии; Али Аллави за рекомендацию источников материалов о войне в Месопотамии; Йоава Алона и Файеза аль-Таравнеха за мемуары об арабском восстании и Туи Кларка за сбор свидетельств новозеландских солдат о войне на Османском фронте. Джилл, герцогиня Гамильтон, предложила мне в помощь свою библиотеку и собственное исследование, касающееся участия британских войск и войск АНЗАКа в войне на Ближнем Востоке. Анри Лоран любезно предоставил расшифровки донесений французской разведки, составленных доминиканским священником Антонином Жоссеном. Маргарет Макмиллан, работая над собственной замечательной книгой «Война, которая покончила с миром», посвященной истокам Первой мировой, поделилась со мной всеми найденными ею документами об участии в войне Османской империи. Мартин Бантон и Хусейн Омар предоставили ценные материалы по участию египтян в военных действиях на стороне британцев. Особую благодарность я хотел бы выразить моей матери Маргарет Роган за ее исследование подробностей жизни и смерти моего героического прадеда Джона Макдональда, погибшего на Галлиполийском полуострове.

Изучая военные дневники турецких ветеранов Великой войны, я имел удовольствие работать с двумя блестящими специалистами по поздней истории Османской империи из Оксфордского университета Джене Барджаланом и Керемом Тиназом. Они обошли все книжные магазины Стамбула в поисках опубликованных мемуаров турецких солдат и офицеров, участвовавших в Первой мировой войне. Джене помогал мне в исследованиях для первых двух глав этой книги, Керем — в исследованиях для всех остальных глав. Без их помощи я не справился бы.

Историки в поисках материалов для своих исследований во многом зависят от милости архивариусов и библиотекарей. Я особенно благодарен Мастану Эбтехаджу, библиотекарю из Центра ближневосточных исследований, и Дебби Ашер, архивариусу из того же центра, за их активную помощь. Я также хочу поблагодарить сотрудников Национальных архивов США в Колледж-парке, штат Мэриленд, и Имперского военного музея в Лондоне, которые продолжали обслуживать читателей в период капитального ремонта музея, а также высокопрофессиональных архивистов из Библиотеки Александра Тернбулла в Веллингтоне, Новая Зеландия.

Ряд моих коллег читали черновики рукописи и высказывали свои бесценные идеи и советы. Я хотел бы особенно поблагодарить Фредерика Анскомба, Бена Фортна, Роджера Оуэна, Джозефа Сассуна и Найри Вудс.

Я бесконечно благодарен моим литературным агентам Фелисити Бриан и Джорджу Лукасу, направлявшим меня с первого дня работы над этой книгой. Удовольствие от ее публикации в издательстве Allen Lane and Basic Books связано в первую очередь с возможностью поработать с двумя самыми гениальными редакторами документальной литературы — Ларой Хеймерт и Саймоном Уиндером.

Но самую большую благодарность я хочу выразить членам моей семьи за их любовь и поддержку, ведь работа над этой книгой зачастую отнимала все мое время и силы. Найри, моя родственная душа, поддерживала меня с начала и до конца, с первой до последней главы, Ричард заряжал своим энтузиазмом, а Изабель была моей путеводной звездой — ей я и посвящаю эту книгу.

Комментарии

1

В начале сентября 1876 года Уильям Гладстон издал брошюру «Болгарские ужасы и Восточный вопрос» (The Bulgarian Horrors and the Question of the East). — Прим. ред.

2

Летняя столица Британской Индии. — Прим. ред.

3

По арабским поверьям эта птица приносит несчастье.

Примечания

1

Colonel J. M. Findlay, With the 8th Scottish Rifles, 1914–1919 (London: Blockie, 1926), 21.

2

Findlay, With the 8th Scottish Rifles, 34.

3

Этот интернет-опрос был проведен агентством YouGov среди взрослого населения Египта, Франции, Германии, Индии, России, Турции и Великобритании в сентябре 2013 года по поручению Британского совета. Результаты опроса приведены в докладе «Мир помнит о войне: Почему глобальный охват и наследие Первой мировой войны по сей день играют столь важную роль?», Британский совет, февраль 2014 г.; http://www.britishcouncil.org/organisation/publications/remember-the-world.

4

Некоторые замечательные дневники недавно были переведены с турецкого и арабского языков на европейские; см. дневник лейтенанта Мехмеда Фасиха в английском переводе: Mehmed Fasih, Gallipoli 1915: Bloody Ridge (Lone Pine) Diary of Lt. Mehmed Fasih (Istanbul: Denizler Kitabevi, 2001), а также дневник иерусалимского солдата Ихсана Туржмана в переводе Салима Тэль-Амари: Ihsan Turjman, Year of the Locust: A Soldier's Diary and the Erasure of Palestine's Ottoman Past (Berkeley: University of California Press, 2011). Также несколько лет назад вышел превосходный перевод мемуаров Фалиха Рыфкы: Falih Rıfkı Atay, Le mont des Oliviers: L'empire Ottoman et le Moyen-Orient, 1914–1918 (Paris: Turquoise, 2009).

Среди недавних исследований, основанных на документах из указанного военного архива в Анкаре, можно назвать следующие: Mustafa Aksakal, The Ottoman Road to War in 1914: The Ottoman Empire and the First World War (Cambridge: Cambridge University Press, 2008); M. Talha Çiçek, War and State Formation in Syria: Cemal Pasha's Governorate During World War I, 1914–17 (London: Routledge, 2014); Edward J. Erickson, Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (Westport, CT: Greenwood Press, 2001); Hikmet Özdemir, The Ottoman Army, 1914–1918: Diseasecand Death on the Battlefield (Salt Lake City: University of Utah Press, 2008).

5

Слова главы гильдии пекарей цитируются по книге: Stanford J. Shaw and Ezel Kural Shaw, History of the Ottoman Empire and Modern Turkey (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), 2:187.

6

Более подробно о младотурках см.: Feroz Ahmad, The Young Turks: The Committee of Union and Progress in Turkish Politics, 1908–1914 (Oxford: Oxford University Press, 1969); M. Sükrü Hanioğlu, Preparation for a Revolution: The Young Turks, 1902–1908 (New York: Oxford University Press, 2001); Erik J. Zürcher, Turkey: A Modern History (London: I. B. Tauris, 1993).

7

Слова Абдул-Хамида II цитируются по книге: François Georgeon, Abdülhamid II: Le sultan calife (Paris: Fayard, 2003), 401.

8

Информация об освещении в газетах взята из книги: François Georgeon, Abdülhamid II, 404. Слова Джемаля и Талаата цитируются по книге: Andrew Mango, Atatürk (London: John Murray, 1999), 80.

9

Работа «Арабская революция» [Thawrat al-Arab] анонимного автора (Cairo: Matba`a al-Muqattam, 1916), 49.

10

Цитируется по книге Мухаммеда Иззат Дарваза «Формирование современного арабского движения» (Muhammad Izzat Darwaza, Nash'at al-Haraka al-`Arabiyya al-Haditha, 2nd ed., Sidon and Beirut: Manshurat al-Maktaba al-`Asriyya, 1971), 277.

11

Darwaza, Nash'at al-Haraka, 286.

12

Zürcher, Turkey, 98.

13

О 61-м параграфе Берлинского трактата читайте в книге: The Middle East and North Africa in World Politics, ed. J. C. Hurewitz (New Haven, CT: Yale University Press, 1975), 1:413–414. Также см.: H. F. B. Lynch, Armenia: Travels and Studies, Vol. 2: The Turkish Provinces (London: Longmans, Green and Co., 1901), 408–411 [Линч Х. Ф. Б. «Армения: Путевые очерки и этюды». Том 2 «Турецкие провинции»].

14

Dikran Mesob Kaligian, Armenian Organization and Ideology Under Ottoman Rule, 1908–1914 (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2011), 1–2.

15

Lynch, Armenia, 2:157–158.

16

Georgeon, Abdülhamid II, 291–295.

17

Джемаль-паша утверждает, что в общей сложности было убито 17 000 армян; см. книгу: Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919 (London: Hutchinson, n.d.), 261. По оценкам армянского депутата Зураба Эфенди, бывшего членом официальной комиссии по расследованию массовых убийств, количество убитых армян составляет порядка 20 000; см. очерк «Young Turk-Armenian Relations during the Second Constitutional Period, 1908–1914» в книге Feroz Ahmad, From Empire to Republic: Essays on the Late Ottoman Empire and Modern Turkey (Istanbul: Bilgi University Press, 2008), 2:186. По другим оценкам в ходе массовых убийств в Адане погибло от 10 000 до 20 000 армян; см. книгу: Kaligian, Armenian Organization, 36.

18

Цитируется по книге: Zabel Essayan, Dans les ruines: Les massacres d'Adana, avril 1909 [Забел Есаян «Среди руин: Резня в Адане, апрель 1909 года»] (Paris: Libella, 2011), перевод оригинального издания на армянском языке, впервые опубликованного в 1911 г.; с. 40.

19

Kaligian, Armenian Organization, 45–47; Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman,

20

Более подробно об итальянском вторжении в Ливию см.: Jamil Abun-nasr, A History of the Maghrib (Cambridge: Cambridge University Press, 1971), 308–312; Mango, Atatürk, 101–111.

21

Один из бывших османских военнослужащих утверждал, что общая численность османских гарнизонов в Ливии составляла всего 1000 человек. Итальянские источники называют цифру 4200 человек в Триполитании и Киренаике. См. диссертацию: Philip H. Stoddard, «The Ottoman Government and the Arabs, 1911 to 1918: A Preliminary Study of the Teşkilât-i Mahsusa» (PhD diss., Princeton University, 1963), 205–206n174. Также см. книгу: E. E. Evans-Pritchard, The Sanusi of Cyrenaica (Oxford: Oxford University Press, 1954), 104–124.

22

M. Sükrü Hanioğlu, ed., Kendi Mektuplarinda Enver Paşa [«Энвер-паша в письмах»] (Istanbul: Der Yayinlari, 1989), 75–78.

23

Mango, Atatürk, 102.

24

Hanioğlu, Kendi Mektuplarinda Enver Paşa, 92–94. Также см. книгу: Georges Rémond, Aux campes turco-arabes: Notes de route et de guerre en Tripolitaine et en Cyréanaique [Жорж Реймон, «В турецко-арабских лагерях: Заметки о путешествии и войне в Триполитании и Киренаике»], (Paris: Hachette, 1913).

25

Hanioğlu, Kendi Mektuplarinda Enver Paşa, 148–153, 185–188, 196–198. Также см. книгу: G. F. Abbott, The Holy War in Tripoli (london: Edward Arnold, 1912).

26

Abun-nasr, History of the Maghrib, 310.

27

L. S. Stavrianos, The Balkans Since 1453 (London: Hurst, 2000), 535–537.

28

Hanioğlu, Kendi Mektuplarinda Enver Paşa, письма от 28 декабря 1912 г. и 12 января 1913 г., 216–217, 224.

29

Энвер рассказывает о событиях 23 января в нескольких своих письмах от 23–28 января 1913 г.; Hanioğlu, Kendi Mektuplarinda Enver Paşa, 224–231. Также см. книгу: Ahmad, The Young Turks, 117–123.

30

Цитируется по книге: Nniyazi Berkes, The Development of Secularism in Turkey (New York: Routledge, 1998), 358.

31

Hanioğlu, Kendi Mektuplarinda Enver Paşa, 247–248.

32

Hanioğlu, Kendi Mektuplarinda Enver Paşa; письмо от 2 августа 1913 г., 249–250.

33

Hanioğlu, Kendi Mektuplarinda Enver Paşa, письмо от 2 августа 1913 г., 249–250.

34

Более подробно о возникновении, целях и участниках этих довоенных арабских обществ см. в книгах: George Antonius, The Arab Awakening (London: Hamish Hamilton, 1938), 101–125; Eliezer Tauber, The Emergence of the Arab Movements (London: Frank Cass, 1993).

35

Цитируется по книге: Zeine n. Zeine, The Emergence of Arab Nationalism, 3rd ed. (New York: Caravan Books, 1973), 84.

36

См. мемуары Тауфика ас-Сувейди: Tawfiq al-Suwaydi, My Memoirs: Half a Century of the History of Iraq and the Arab Cause (Boulder, CO: Lynne Reiner, 2013), 60. Рассказ Сувейди об Арабском конгрессе см. на с. 62–68.

37

Более подробно о Парижском соглашении см.: Tauber, Emergence of the Arab Movements, 198–212.

38

Suwaydi, My Memoirs, 68. Абд аль-Хамид аль-Захрави, член Османской партии децентрализации, Мухаммед аль-Мимисами и Абд аль-Гани аль-Урайси, члены общества «Аль-Фатат», были казнены османскими властями в мае 1916 г.

39

Hanioğlu, Kendi Mektuplarinda Enver Paşa, письмо от 2 августа 1913 г., 249–250.

40

Национальное управление архивов и документации [NARA], Стамбул, том 284, заместитель генерального консула США Джорж Янг «Автомобили», 3 июля 1914 г.

41

B. A. Elliot, Blériot: Herald of an Age (Stroud, UK: Tempus, 2000), 165.

42

NARA, Стамбул, том 285, вице-консул США в Мерсине генеральному консулу США в Стамбуле, 16 февраля 1914 г.

43

NARA,Стамбул, том 285, генеральный консул США Равндал, «Успешная демонстрация летающей лодки „Кертис“», 15 июня 1914 г.

44

NARA, Стамбул, том 282, отчет из Иерусалима от 29 апреля 1914 г., содержащий перевод записки, разосланной властями в Яффе сельским старостам на территории Палестины.

45

Mustafa Aksakal, The Ottoman Road to War in 1914: The Ottoman Empire and the First World War (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 42–56.

46

Michael A. Reynolds, Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918 (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 36–41.

47

Justin McCarthy, Muslims and Minorities: The Population of Ottoman Anatolia and the End of the Empire (New York: New York University Press, 1983), 47–88. Согласно османским данным переписи населения, общая численность армян в шести указанных провинциях в 1911–1912 гг. составляла 865 000 человек, тогда как патриархат армянской церкви утверждал, что по состоянию на 1912 г. их численность превышала 1018 млн человек. Обратите внимание, что провинция Харпут также называлась Мамурет-эль-Азиз (в современной Турции — провинция Элязыг).

48

Roderic H. Davison, «The Armenian Crisis, 1912–1914», American Historical Review 53 (April 1948): 481–505.

49

Taner Akçam, The Young Turks' Crime Against Humanity: The Armenian Genocide and Ethnic Cleansing in the Ottoman Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012), 129–135.

50

Цитируется по книге: Sean McMeekin, The Berlin-Baghdad Express: The Ottoman Empire and Germany's Bid for World Power, 1898–1918 (London: Allen Lane, 2010), 14.

51

NARA, Стамбул, том 295, доклады из Мерсина от 3 июля 1915 г. и из Константинополя «Туннель Бахче» от 3 сентября 1915 г.; McMeekin, The Berlin-Baghdad Express, 233–258.

52

NARA, Baghdad box 19, доклады консула Брисселя от 2 июня 1914 г. и 10 октября 1914 г.

53

Слова султана приводятся в книге Отто Лимана фон Сандерса «Пять лет в Турции»: Otto Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Annapolis, MD: US Naval Institute, 1927), 1–12.

54

Aksakal, The Ottoman Road to War, 80–83; Lman von Sanders, Five Years in Turkey, 6–7.

55

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919 (London: Hutchinson, n.d.), 99–106.

56

Хотя Италия и входила в Тройственный союз, она была связана с Германией и Австрией только обязательствами о взаимной обороне. Поскольку Германия и Австрия не были жертвами агрессии, а напротив, были нападающими сторонами, Италия отказалась вступать в войну в 1914 г. А наконец вступив в войну в 1915 г., она перешла на сторону Антанты.

57

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 116–117.

58

Aksakal, The Ottoman Road to War, 96.

59

Aksakal, The Ottoman Road to War, 99.

60

«Secret Treaty of Defensive Alliance: Germany and the Ottoman Empire, 2 August 1914», in The Middle East and North Africa in World Politics, ed. J. C. Hurewitz (New Haven, CT: Yale University Press, 1979), 2:1–2.

61

Irfan Orga, Portrait of a Turkish Family (1950; rpt. London: Eland, 1988), 47–48. Орга признается, что воссоздал эту беседу не только на основе собственных воспоминаний, но и «благодаря помощи матери, которая в последующие годы помогла мне собрать воедино разрозненные осколки моих детских воспоминаний» (46).

62

NARA, Стамбул, том 285, доклад Хейзера Моргентау от 4 августа 1914 г.; телеграммы от консула Греча, Дарданеллы, от 4 и 27 августа 1914 г.

63

Цитируется по книге: Aksakal, The Ottoman Road to War, 117.

64

Ulrich Trumpener, Germany and the Ottoman Empire, 1914–1918 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1968), 28; Aksakal, The Ottoman Road to War, 115.

65

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 118–119; Halil Menteşe, Osmanli Mebusan Meclisi Reisi Halil Menteşe'nin Anilari [«Мемуары председателя османского парламента Халиля Ментеше»] (Istanbul: Amaç Basimevi, 1996), 189–191.

66

John Buchan, Greenmantle (London: Hodder and Stoughton, 1916), 7. Более подробно об исламской политике см. в книге: Tilman Lüdke, Jihad Made in Germany: Ottoman and German Propaganda and Intelligence Operations in the First World War (Münster: Lit Verlag, 2005), 33–34.

67

Слова Оппенгейма цитируются по книге: McMeekin, The Berlin-Baghdad Express, 27, 91.

68

Эти слова Энвера уже цитировались в первой главе книги (примечание 25); Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 144. Более подробно о взглядах младотурок на джихад см. в научной работе: Philip H. Stoddard, «The Ottoman Government and the Arabs, 1911 to 1918: A Preliminary Study of the Teşkilât-i Mahsusa» (Phd diss., Princeton University, 1963), 23–26.

69

Аксакал, опираясь на российские дипломатические депеши, полностью задокументировал предложения, сделанные османами русским, в своей книге «Османы: Путь к войне» (Aksakal, The Ottoman Road to War, 126–135). Американский историк Шон Макмикин называет предложения Энвера «пробным шаром, потрясающим своим цинизмом»; см. книгу: Sean McMeekin, The Russian Origins of the First World War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), 106–107.

70

Hew Strachan, The First World War, vol. 1: To Arms (Oxford: Oxford University Press, 2001), 230–278. Более подробно о потерях Австрии в сражениях с Россией и Сербией см. в книге: David Stevenson, 1914–1918: The History of the First World War (London: Penguin, 2005), 70–73. Также см. работу: D. E. Showalter, «Manoeuvre Warfare: The Eastern and Western Fronts, 1914–1915», in The Oxford Illustrated History of the First World War, ed. Hew Strachan (Oxford: Oxford University Press, 2000), 39–53.

71

Слова фон Фалькенхайна цитируются по книге: Aksakal, The Ottoman Road to War, 149.

72

Mustafa Aksakal, «Holy War Made in Germany? Ottoman Origins of the 1914 Jihad», War in History 18 (2011): 184–199.

73

Hew Strachan, The First World War (London: Pocket Books, 2006), 97.

74

NARA, Стамбул, том 280, «Годовой отчет о состоянии дел в коммерции и промышленности в Турции за 1913 календарный год», от 29 мая 1914 г.; см. также том 280, Триполи, отчеты о ситуации в Сирии, Смирне, Иерусалиме и Трабзоне, в каждом из которых сообщается о эмиграции мужчин призывного возраста. Стамбул, том 292, «Отчет о состоянии дел в коммерции и промышленности за 1914 календарный год», Иерусалим, от 15 марта 1915 г.

75

NARA, Стамбул, том 282, доклад из Иерусалима от 29 апреля 1914 г., включающий перевод инструкций, датирующихся 25 апреля 1914 г., которые были направлены «главой филиала вербовочно-призывной службы в Яффе» мухтарам (деревенским старостам) в Палестине; также см. диссертацию: Yigit Akin, «The Ottoman Home Front During World War I: Everyday Politics, Society, and Culture» (Phd diss., Ohio State University, 2011), 22; репринты мобилизационных плакатов приводятся в диссертации: Mehmet Besikçi, «Between Voluntarism and Resistance: The Ottoman Mobilization of Manpower in the First World War» (Phd diss., Bogaziçi University, 2009), 407–409.

76

Ahmad Rida, Hawadith Jabal `Amil, 1914–1922 [«События в Джебаль-Амиль»] (Beirut: Dar Annahar, 2009), 35.

77

NARA, Стамбул, том 282, доклад консула США в Алеппо от 3 августа 1914 г.; том 292, доклад вице-консула США в Трабзоне от 31 марта 1915 г.

78

Irfan Orga, Portrait of a Turkish Family (1950; rpt. London: Eland, 1988), 65–66.

79

«Ey gaziler yol göründüyine garib serime // Dağlar, taşlar dayanamaz, benim ah ü zârıma» Orga, Portrait of a Turkish Family, 67, 71.

80

Edward J. Erickson, Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (Westport, CT: Greenwood Press, 2001), 7; Şevket Pamuk, «The Ottoman Economy in World War I», in The Economics of World War I, ed. Stephen Broadberry and Mark Harrison (Cambridge: Cambridge University Press, 2005), 117; Beşikçi, «Between Voluntarism and Resistance», 141.

81

David Stevenson, 1914–1918: The History of the First World War (London: Penguin, 2005), 198–205.

82

NARA, Стамбул, том 292, «Специальный доклад о турецкой экономике», 8 мая 1915 г.

83

NARA, Стамбул, том 282, доклад из Алеппо, от 3 августа 1914 г.; Стамбул, том 292, «Состояние торговли и коммерции в Бейруте в 1914 году и январе 1915 года», от 15 апреля 1915 г.; «Годовой отчет о состоянии дел в коммерции и промышленности за 1914 год», Харпут, от 1 января 1915 г.; Стамбул, том 295, «Спад в турецкой торговле в связи с европейской войной», Смирна (Измир), от 26 февраля 1915 г.

84

Pamuk, «The Ottoman Economy in World War I», 117.

85

Beşikçi, «Between Voluntarism and Resistance», 73–76; NARA, Стамбул, том 292, «Специальный доклад о турецкой экономике», Стамбул, 8 мая 1915 г.

86

NARA, Стамбул, том 279, письмо Хаккы-паши, губернатора Аданы, консулу США в Мерсине, датированное 6 августа; о реквизиции имущества и поборах см. том 279, письмо консула США в Иерусалиме от 19 сентября 1914 г.; переписка с компанией Singer в сентябре — октябре 1914 г.; письмо османского губернатора Адана консулу США в Мерсине, август 1914 г.; доклад консула США в Багдаде от 5 октября 1914 г. Также см. том 292, Стамбул, «Специальный доклад о турецкой экономике», 8 мая 1915 г.

87

Erik Jan Zürcher, «Between Death and Desertion: The Experience of the Ottoman Soldier in World War I», Turcica 28 (1996): 235–258; Pamuk, «The Ottoman Economy in World War I», 126; NARA, Стамбул, том 292, «Специальный доклад о турецкой экономике», 8 мая 1915 г.; Стамбул, том 294, «Рост стоимости жизни в Константинополе», 2 декабря 1915 г.

88

Ahmed Emin, Turkey in the World War (New Haven, CT: Yale University Press, 1930), 107.

89

Один алжирский капитан Халед аль-Хашеми, принадлежавший к знатному роду и окончивший элитную французскую военную академию в Сен-Сире, являлся редким исключением из этого правила. Gilbert Meynier, L'Algérie révélée: La guerre de 1914–1918 et le premier quart du XXe siècle (Geneva: Droz, 1981), 85–87.

90

Его полное имя Мустафа Улд Каддур Табти. См. статью: Mohammed Soualah, «Nos troupes d'Afrique et l'Allemagne», Revue africaine 60 (1919): 495–496.

91

Meynier, L'Algérie révélée, 98–103.

92

Jean Mélia, L'Algérie et la guerre (1914–1918) (Paris: Plon, 1918), 28–32. Слова песни на французском языке звучат так: «La République nous appelle // Sachons vaincre ou sachons périr // Un Français doit vivre pour elle // Pour elle un Français doit mourir». По воспоминаниям Мессали Хаджа, поющие меняли последнюю строку: «Pour elle un Arabe doit mourir». Messali Hadj, Les mémoires de Messali Hadj, 1898–1938 (Paris: J. C. Lattès, 1982), 76.

93

Hadj, Mémoires, 70. Полный текст стихотворения Табти из 65 двустиший на арабском языке и во французском переводе приводится в статье: Soualah, «Nos troupes d'Afrique et l'Allemagne», 494–520.

94

Meynier, L'Algérie révélée, 271–274.

95

Meynier, L'Algérie révélée, 280–282; Mélia, L'Algérie et la guerre, 257–260, 270–276; Augustin Bernard, L'Afrique du nord pendant la guerre (Paris: Les presses universitaires de France, 1926), 94, table II.

96

Peter Dennis et al., eds., The Oxford Companion to Australian Military History (Melbourne: Oxford University Press, 1995), 104–109; Cedric Mentiplay, A Fighting Quality: New Zealanders at War (Wellington: A. H. & A. W. Reed, 1979), 13.

97

James McMillan, «40,000 Horsemen: A Memoir», Архивы Новой Зеландии, Библиотека Александра Тернбулла, MS X-5251; Terry Kinloch, Devils on Horses: In the Words of the Anzacs in the Middle East, 1916–19 (Auckland: Exisle Publishing, 2007), 32–34; Roland Perry, The Australian Light Horse (Sydney: Hachette Australia, 2009), 38–43.

98

Эти мотивы для вербовки были названы 12 ветеранами Новозеландских экспедиционных сил в беседе с Морисом Шадболтом: Maurice Shadbolt, Voices of Gallipoli (Auckland: Hodder and Stoughton, 1988). Дневник Тревора Холдмена хранится в Библиотеке Александра Тернбулла в Веллингтоне, Новая Зеландия, MS-Papers 2223.

99

Jeffrey Grey, A Military History of Australia, 3rd ed. (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 88; Christopher Pugsley, The ANZAC Experience: New Zealand, Australia and Empire in the First World War (Auckland: Reed, 2004), 52–55, 63; Fred Waite, The New Zealanders at Gallipoli (Auckland: Whitcombe and Tombs, 1919), 10–19.

100

Более подробно об отношении индийцев к британцам и османам см. в книге: Algernon Rumbold, Watershed in India, 1914–1922 (London: Athlone Press, 1979), 9–10.

101

P. G. Elgood, Egypt and the Army (Oxford: Oxford University Press, 1924), 1, 42–43.

102

Цитируется по диссертации: Robin Kilson, «Calling Up the Empire: The British Military Use of Non-white Labor in France, 1916–1920» (Phd diss., Harvard University, 1990), 262–263.

103

Ahmad Shafiq, Hawliyat Masr al-siyasiyya [«Политическая история Египта»] (Cairo: Matba`a Shafiq Pasha, 1926), 1:47–48.

104

Peter Hopkirk, On Secret Service East of Constantinople: The Plot to Bring Down the British Empire (London: John Murray, 2006), 66–84; Sean McMeekin, The Berlin-Baghdad Express: The Ottoman Empire and Germany's Bid for World Power, 1898–1918 (London: Allen Lane, 2010), 90–92.

105

Цитируется по книге: Budheswar Pati, India and the First World War (New Delhi: Atlantic Publishers, 1996), 12.

106

Pati, India and the First World War, 15–16.

107

Pati, India and the First World War, 18–21.

108

Judith Brown, Modern India: The Origins of an Asian Democracy, 2nd ed. (Oxford: Oxford University Press, 1994), 195; Robert Holland, «The British Empire and the Great War, 1914–1918», in The Oxford History of the British Empire, vol. 4: The Twentieth Century, ed. Judith Brown and William Roger Louis (Oxford: Oxford University Press, 1999), 117; Pati, India and the First World War, 32–38.

109

Все эти заявления, в том числе двух названных муфтиев, были опубликованы в специальном выпуске журнала Revue du monde musulman 29 (за декабрь 1914 г.), посвященном теме французских мусульман и войны. В этом выпуске приводились десятки заявлений о лояльности от североафриканских религиозных деятелей на арабском и французском языках.

110

James McDougall, History and the Culture of Nationalism in Algeria (Cambridge: Cambridge University Press, 2006), 36–43; Peter Heine, «Salih Ash-Sharif at-Tunisi, a north African nationalist in Berlin During the First World War», Revue de l'Occident musulman et de la Mediterranée 33 (1982): 89–95.

111

Tilman Ludke, Jihad Made in Germany: Ottoman and German Propaganda and Intelligence Operations in the First World War (Münster: Lit Verlag, 2005), 117–125; Heine, «Salih Ash-Sharif at-Tunisi», 90.

112

Из стенограммы проведенного османскими властями допроса, хранящейся в турецких военных архивах в Анкаре и воспроизведенной в книге: Ahmet Tetik, Y. Serdar Demirtaş, and Sema Demirtaş, eds., Çanakkale Muharebeleri'nin Esirleri — Ifadeler ve Mektuplar [«Военнопленные Галлиполийской кампании: Свидетельства и письма»] (Ankara: Genelkurmay Basımevi, 2009), 1:93–94.

113

Среди этих известных деятелей был алжирский эмигрант и ветеран Ливийской войны 1911 г. эмир Али-паша, сын легендарного лидера алжирского сопротивления французам эмира Абд аль-Кадира. Mélia, L'Algérie et la guerre, 230–237; Heine, «Salih Ash-Sharif at-Tunisi», 91.

114

В своей статье, посвященной Салиху аль-Шарифу, Питер Хейне утверждает, что в германских документах нет сведений о принуждении военнопленных к вербовке в османскую армию, в то время как он нашел множество записей о том, что «те, кто выразил желание сражаться на турецкой стороне, были недовольны задержкой их отправки в Турцию» (Heine, «Salih Ash-Sharif at-Tunisi», 94n12). Свидетельство Ахмеда бин Хусейна подтверждает этот факт.

115

C. F. Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli (London: William Heinemann, 1929), 1:34–35.

116

W. E. d. Allen and Paul Muratoff, Caucasian Battlefields: A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828–1921 (Cambridge: Cambridge University Press, 1953), 245–247.

117

Ali Rıza Eti, Bir onbaşının doğu cephesi günlüğü, 1914–1915 [Дневник капрала на Восточном фронте, 1914–1915] (Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 2009); описание сражения под деревней Кёпрюкёй см. на с. 37–42.

118

Данные о потерях османской армии взяты из книги: Edward J. Erickson, Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (Westport, CT: Greenwood Press, 2001), 72n4. Сведения о потерях русских взяты из книги: M. Larcher, La guerre turque dans la guerre mondiale [«Турция в Первой мировой войне»] (Paris: Etienne Chiron et Berger-Levrault, 1926), 381. О приказе Энвера см. в книге: Otto Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Annapolis: US Naval Institute, 1927), 37.

119

Philip Graves, The Life of Sir Percy Cox (London: Hutchinson, 1941), 120–126; Daniel Yergin, The Prize (New York: Free Press, 1992), 134–149.

120

Приказы Деламейна приводятся в книге: E. G. Keogh, The River in the Desert (Melbourne: Wilke & Co., 1955), 39–40.

121

Сообщение Балларда цитируется по книге: Arnold T. Wilson, Loyalties Mesopotamia, 1914–1917 (London: Oxford University Press, 1930), 1:4.

122

Более подробно об Обществе реформ Басры и Сайид Талибе аль-Накибе см.: Eliezer Tauber, The Emergence of the Arab Movements (London: Frank Cass, 1993). Портрет Сайид Талиба глазами его современников см. в книге: Wilson, Loyalties Mesopotamia, 1:18.

123

Basil Sulayman Faydi, ed., Mudhakkirat Sulayman Faydi [«Мемуары Сулеймана Фейди»] (London: Dar al-Saqi, 1998), 194–196.

124

Текст обращения Нокса от 31 октября 1914 г. приводится в книге: Wilson, Loyalties Mesopotamia, 1:309; декларация «О признании Объединенным Королевством Кувейта как независимого государства под Британским протекторатом» приводится в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:6–7.

125

Текст прокламации Кокса от 5 ноября 1914 г. приводится в книге: Wilson, Loyalties Mesopotamia, 1:310–311.

126

Faydi, Mudhakkirat, 199.

127

Faydi, Mudhakkirat, 203.

128

F. J. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1914–1918 (London: HMSO, 1923), 1:106–153; Charles Townshend, When God Made Hell: The British Invasion of Mesopotamia and the Creation of Iraq, 1914–1921 (London: Faber and Faber, 2010), 3–10.

129

Edmund Candler, The Long Road to Baghdad (London: Cassell and Co., 1919), 1:111.

130

Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 117–27; Ron Wilcox, Battles on the Tigris: The Mesopotamian Campaign of the First World War (Barnsley, UK: Pen & Sword Books, 2006), 2–26; Townshend, When God Made Hell, 30–40.

131

NARA, Басра, ящик 005, письмо от консула Джона Ван Эсса из Басры, датированное 21 ноября 1914 г.

132

Текст торжественного обращения сэра Перси Кокса к народу Басры 22 ноября 1914 г. приводится в книге: Wilson, Loyalties Mesopotamia, 1:311.

133

Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1:151–152.

134

Данные о потерях взяты из книги: Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1:106–153.

135

Из архивов Имперского военного музея, документ 828, дневник рядового У. Бёрда, запись от 14 января 1915 г.

136

Townshend, When God Made Hell, 66.

137

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 10048, личные бумаги лейтенант-полковника Г. Гелла, запись от 10–11 ноября 1914 г.

138

G. Wyman Bury, Arabia Infelix, or the Turks in Yamen (London: Macmillan, 1915), 16–19.

139

Harold F. Jacob, Kings of Arabia: The Rise and Set of the Turkish Sovranty in the Arabian Peninsula (London: Mills & Boon, 1923), 158–161.

140

W. T. Massey, The Desert Campaigns (London: Constable, 1918), 1–3.

141

Письмо из лагеря в Зейтуне, датированное 4 января 1915 г, приводится в книге: Glyn Harper, ed., Letters from Gallipoli: New Zealand Soldiers Write Home (Auckland: Auckland University Press, 2011), 47–48. Также см. мемуары Тревора Холмдена, глава 3, хранящиеся в библиотеке Александра Тернбулла, Веллингтон, Новая Зеландия, MS-Papers 2223.

142

Ian Jones, The Australian Light Horse (Sydney: Time-Life Books [Australia], 1987), 25; Fred Waite, The New Zealanders at Gallipoli (Auckland: Whitcombe and Tombs, 1919), 38.

143

Чарльз Бин, официальный историк Австралийских имперских сил, описал Красный слепой квартал и беспорядки 2 апреля 1915 г. в своем личном дневнике в записях за март — апрель 1915 г., 22–31. Его дневники хранятся в Австралийском военном мемориальном музее, а также размещены на его сайте: www.awm.gov.au/collection/records/awm38 (далее дневники Ч. Бина).

144

Отчеты австралийцев и новозеландцев о беспорядках и их причинах см.: Harper, Letters from Gallipoli, 50–51; дневники Ч. Бина, март — апрель 1915 г., 30; мемуары Тревора Холдмена, глава 3, 3–5.

145

Цитируется по дневникам Ч. Бина, март — апрель 1915 г., 25–28.

146

Ahmad Shafiq, Hawliyat Masr al-siyasiyya [Политическая история Египта], Часть I (Cairo: Matba`a Shafiq Pasha, 1926), 84. Также сморите: Latifa Muhammad Salim, Masr fi'l-harb al-`alimiyya al-ula [Египет в Первой мировой войне] (Cairo: Dar al-Shorouk, 2009), 239–243.

147

Larcher, La guerre turque, 172.

148

NARA, Стамбул, том 282, доклад Алфреда Греча о положении дел на Дарданеллах, 31 августа 1914 г.; C. F. Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli (London: William Heinemann, 1929), 1:32–36; Mustafa Aksakal, The Ottoman Road to War in 1914: The Ottoman Empire and the First World War (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 136–137.

149

Liman von Sanders, Five Years in Turkey, 47–48; Erickson, Ordered to Die, 75–82.

150

NARA, Стамбул, том 292, доклад вице-консула США в Трабзоне, 31 марта 1915 г.

151

NARA, Стамбул, том 281, доклад консула США в Мерсине, 2 ноября 1914 г.; том 282, доклад консула США в Мерсине, 30 ноября 1914 г.; том 293, доклад консула США в Мерсине, 5 марта 1915 г.

152

NARA, Стамбул, том 293 содержит большое количество отчетов, телеграмм и документов, связанных с инцидентом в Александретте, включая доклады консула США Джексона в Алеппо от 21 декабря 1914 г. и 8 января 1915 г., а также доклады консульского агента Г. Бишопа в Александретте от 24 декабря 1914 г., 26 декабря 1914 г. и 12 января 1915 г.

153

NARA, Стамбул, том 281, доклад очевидца событий К. Ван Г. Энгерта об атаке на крейсер «Мессудие» в Дарданеллах, 14 декабря 1914 г.

154

Эти слова вице-адмирала Мертена приведены в докладе К. Ван Г. Энгерта от 14 декабря 1914 г. О точке зрения османского верховного командования на потопление «Мессудие» и на планы Антанты по нападению на Дарданеллы см. в мемуарах генерала Али Ихсана Сабиса: Ali Ihsan Sâbis, Birinci Dünya Harbi [Первая мировая война] (Istanbul: Nehir Yayinlari, 1992), 2:261–262.

155

Hew Strachan, The First World War, vol. 1: To Arms (Oxford: Oxford University Press, 2003), 335–357.

156

Ulrich Trumpener, Germany and the Ottoman Empire, 1914–1918 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1968), 36–37; Mustafa Aksakal, The Ottoman Road to War in 1914: The Ottoman Empire and the First World War (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 136–137, 145–155.

157

О стремлении османов вернуть три провинции, утраченные в 1878 г., см. в книге: Michael A. Reynolds, Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918 (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 171; M. Larcher, La guerre turque dans la guerre mondiale [Османы в Первой мировой войне] (Paris: Etienne Chiron et Berger-Levrault, 1926), 383; Edward J. Erickson, Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (Westport, CT: Greenwood Press, 2001), 53.

158

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919 (London: Hutchinson, n.d.), 137–138.

159

Henry Morgenthau, Ambassador Morgenthau's Story (1918; rpt. Reading, UK: Taderon Press, 2000), 114.

160

Otto Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Annapolis: US Naval Institute, 1927), 37–39.

161

Strachan, The First World War, 1:323–331; Sean McMeekin, The Russian Origins of the First World War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), 85–86.

162

Например, генерал Али Ихсан Сабис, в то время служивший в генеральном штабе в Стамбуле, описал свои сомнения относительно плана Энвера и в то же время веру в его военную удачу в мемуарах: Ali Ihsan Sâbis, Harp Hatıralarım: Birinci Cihan Harbi [Мои военные мемуары: Первая мировая война War] (Istanbul: Nehir Yayınları, 1992), 2:247.

163

Larcher, La guerre turque, 378–379; Erickson, Ordered to Die, 57.

164

Sâbis, Harp Hatıralarım, 2:238.

165

Reynolds, Shattering Empires, 115–117; McMeekin, Russian Origins, 154–156.

166

McMeekin, Russian Origins, 154.

167

M. Philips Price, War and Revolution in Asiatic Russia (London: George Allen & Unwin Ltd., 1918), 55 and chp.8; эти сведения взяты из документов, находящихся в военном архиве Турции, и приводятся в книге: Reynolds, Shattering Empires, 116.

168

Ali Rıza Eti, Bir onbaşının doğu cephesi günlüğü, 1914–1915 [Дневник капрала на Восточном фронте, 1914–1915] (Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 2009), 60; Erickson, Ordered to Die, 46, 54. Также см.: Köprülü Şerif Ilden, Sarıkamış (Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 1999), 124, где автор утверждает, что 30 армянских перебежчиков из Вана, перешедших линию фронта 16–17 ноября, обеспечили русских подробными сведениями о слабых местах османской линии обороны вдоль реки Аракс.

169

Eti, Bir onbaşının… günlüğü, 51, 60–66.

170

Eti, Bir onbaşının… günlüğü, 60.

171

Ilden, Sarıkamış, 146–147.

172

В разных источниках приводятся разные сведения о численности войск. Данные цифры взяты из книги: W. E. D. Allen and Paul Muratoff, Caucasian Battlefields: A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828–1921 (Cambridge: Cambridge University Press, 1953), 252. Ларчер приводит другие цифры по численности османских и русских войск на Кавказе, утверждая, что Третья османская армия насчитывала в общей сложности 150 000 человек, из которых 90 000 прошли боевую подготовку, а русские силы составляли порядка 60 000 человек. Larcher, La guerre turque, 283.

173

Allen and Muratoff, Caucasian Battlefields, 253.

174

Приказы Энвера приводятся в книгах: Ilden, Sarıkamış, 151–152; Larcher, La guerre turque, 383–384.

175

Eti, Bir onbaşının… günlüğü, 102–103.

176

Eti, Bir onbaşının… günlüğü, 104.

177

Eti, Bir onbaşının… günlüğü, 104.

178

Атака на Ольту состоялась 23 декабря. Более подробно о сражении между 31-й и 32-й османскими дивизиями см. в книге: Fevzi Çakmak, Büyük Harp'te Şark Cephesi Harekâtı [Операции на Восточном фронте Великой войны] (Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 2010), 76; в книге Ilden, Sarıkamiş, 167–168, утверждается, что в этом бою по ошибке были убито 2000 османских солдат; см. также: Allen and Muratoff, Caucasian Battlefields, 257; Larcher, La guerre turque, 386.

179

Allen and Muratoff, Caucasian Battlefields, 258; Çakmak, Büyük Harp, 77.

180

Allen and Muratoff, Caucasian Battlefields, 260–268; см. также: Larcher, La guerre turque, 387–388.

181

Ilden, Sarıkamış, 212–213.

182

Ilden, Sarıkamış, 177–179.

183

Подробный отчет очевидца о сражении 26 декабря см. в книге: Ilden, Sarıkamış, 191–201.

184

Ilden, Sarıkamış, 231; Allen and Muratoff, Caucasian Battlefields, 278.

185

Eti, Bir onbaşının… günlüğü, 121–122. Потери османской армии в Сарыкамыше составили около 77 000 человек, из них 60 000 были убиты, а остальные взяты в плен. Çakmak, Büyük Harp, 113–114; Allen and Muratoff, Caucasian Battlefields, 283–284.

186

Жесткую критику плана военной кампании и действий Энвера и Хафыза Хаккы см., например, в мемуарах начальника штаба 9-го корпуса Шерифа Илдена: Ilden, Sarıkamış, 149, 158–159, 174–175, 208, 216–218, 232; также см.: Sâbis, Harp Hatıralarım, 302–317; Liman von Sanders, Five Years in Turkey, 40.

187

Allen and Muratoff, Caucasian Battlefields, 286–287.

188

Georges Douin, L'attaque du canal de Suez (3 Février 1915) (Paris: Librairie Delagrave, 1922), 45–46.

189

Djemal Pasha, Memories, 154.

190

Douin, L'attaque, 60.

191

Рассказ Шакиба Арслана об участии в Синайской кампании см. в его автобиографии: Shakib Arslan, Sira Dhatiyya [Автобиография] (Beirut: Dar al-Tali`a, 1969), 141–147.

192

Djemal Pasha, Memories, 152.

193

Этим священником почти наверняка был отец-доминиканец Антонин Жоссен, поступивший во французскую разведку в Порт-Саиде и служивший в ней до конца войны. Жоссен занимался археологическими раскопками в Хиджазе и был автором этнографического исследования бедуинских племен на юге Иордании. Douin, L'attaque, 77–79. О Жоссене см.: Henry Laurens, «Jaussen et les services de renseignement français (1915–1919)», in Antonin Jaussen: Sciences sociales occidentales et patrimoine arabe, ed. Géraldine Chatelard and Mohammed Tarawneh (Amman: CERMOC, 1999), 23–35.

194

Douin, L'attaque, 79–80; George McMunn and Cyril Falls, Military Operations: Egypt and Palestine from the Outbreak of War with Germany to June 1917 (London: HMSO: 1928), 29.

195

McMunn and Falls, Military Operations, 25.

196

Из архивов Имперского военного музея, Р 158, документ за номером 10048, личные бумаги лейтенант-полковника Г. Гелла, записи от 24–28 января 1915 г.

197

NARA, Стамбул, том 293, «Египетская кампания турецкой армии», доклад вице-консула США С. Эдельмана, Иерусалим, 20 марта 1915 г.

198

Из архивов Имперского военного музея, RN, P 389, документ за номером 10871, бумаги командующего Х. Коутса, перевод приказов османской армии о начале атаки на Суэцкий канал от 1 февраля 2015 г.

199

Douin, L'attaque, 92.

200

Фахми аль-Таржаман рассказывал свои военные воспоминания дочери Сихам Тержеман: Siham Tergeman, Daughter of Damascus (Austin: Center for Middle Eastern Studies, 1994), 166–199. Данная цитата находится на с. 180.

201

И Дуэн в своей книге (Douin, L'attaque, 96), и Макманн, и Фоллс (McMunn and Falls, Military Operations, 39) рассказывают о том, как «воины джихада» из числа ополченцев нарушили тишину и разбудили собак; в переводах османских приказов упоминаются «защитники ислама» (моджахеды) из Триполи, которые были направлены на позицию вблизи Серапеума, где осуществлялась переправа; из архивов Имперского военного музея, RN P 389, бумаги командующего Х. Коутса,

202

Tergeman, Daughter of Damascus, 181.

203

Ahmad Shafiq, Hawliyat Masr al-siyasiyya [Политическая история Египта] (Cairo: Shafiq Pasha Press, 1926), 1:81.

204

Douin, L'attaque, 100–102; McMunn and Falls, Military Operations, 43–45.

205

Ali Ihsan Sâbis, Birinci Dünya Harbi, 346–347; Djemal Pasha, Memories, 157.

206

McMunn and Falls, Military Operations, 50; Djemal Pasha, Memories, 159.

207

О Сулеймане Аскери см. диссертацию: Philip H. Stoddard, «The Ottoman Government and the Arabs, 1911 to 1918: A Preliminary Study of the Teşkilât-i Mahsusa» (Phd diss., Princeton University, 1963), 119–130; а также реферативный перевод статьи о турецкой армии: Muhammad Amin, «The Turco-British Campaign in Mesopotamia and Our Mistakes», in The Campaign in Mesopotamia, 1914–1918, comp. F. J. Moberly (London: HMSO, 1923), 1:352–355.

208

Рассказы арабских участников сражения при Шейбе подтверждают сведения о низкой боевой дисциплине и высоком уровне дезертирства с поля боя: Jamil Abu Tubaykh, ed., Mudhakkirat al-Sayyid Muhsin Abu Tubaykh (1910–1960) [Мемуары аль-Сайида Мухсина Абу Тубайкха] (Amman: al-Mu'assisaal-`Arabiyya li'l-dirasat wa'l-nashr, 2001), 40–45.

209

Arnold T. Wilson, Loyalties Mesopotamia, 1914–1917 (London: Oxford University Press, 1930), 34; Charles Townshend, When God Made Hell: The British Invasion of Mesopotamia and the Creation of Iraq, 1914–1921 (London: Faber and Faber, 2010), 88.

210

Эдвард Эриксон приводит эти официальные цифры османских потерь в своей книге: Edward J. Erickson, Ordered to Die, 110–111. Официальный британский историк Ф. Моберли утверждает, что британцы потеряли 161 человека убитыми и 901 ранеными; потери османской стороны составили 6000 человек убитыми и ранеными, включая 2000 арабских ополченцев — что предполагает, что арабы играли более активную роль в указанном сражении, чем это утверждают британцы и сами турки. F. J. Moberly, comp., The Campaign in Mesopotamia, 1914–1918, (London: HMSO, 1923), 1:217. Уилсон приводит другие цифры, а именно 1257 человек убитыми и ранеными у британцев и «вдвое больше этого числа» у османов: Wilson, Loyalties Mesopotamia, 34. Цитата взята из дневника У. Спакмана, выдержка из которого приводится в книге: Townshend, When God Made Hell, 89.

211

Эти слова сэра Джорджа Макманна цитируются в книге: Townshend, When God Made Hell, 80; Уилсон назвал битву при Шейбе «главным и самым решающим сражением на этом фронте»: Wilson, Loyalties Mesopotamia, 34.

212

Sean McMeekin, The Russian Origins of the First World War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), 129–130.

213

C. F. Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli (London: William Heinemann, 1929), 1:51–53.

214

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:57.

215

Henry W. Nevinson, The Dardanelles Campaign (London: Nisbet & Co., 1918), 33; Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:59.

216

Греция, как и Россия, имела тесные исторические и религиозные связи с Константинополем и предложила направить большой пехотный корпус для помощи союзникам в Дарданелльской кампании. Однако Британия отказалась от этого предложения из уважения к интересам России. См.: McMeekin, Russian Origins; Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, vol. 1.

217

«The Constantinople Agreement», in The Middle East and North Africa in World Politics, vol. 2: 1914–1945, ed. J. C. Hurewitz (New Haven, CT: Yale University Press, 1979), 16–21.

218

Henry Morgenthau, Ambassador Morgenthau's Story (1918; rpt. Reading, UK: Taderon Press, 2000), 123–134.

219

К 15 апреля повреждения на «Агамемноне» все еще не были устранены; один новозеландский солдат написал в письме домой, что «корабль стоял в гавани со сломанной мачтой и вдребезги разбитой трубой». Glyn Harper, ed., Letters from Gallipoli: New Zealand Soldiers Write Home (Auckland: Auckland University Press, 2011), 59.

220

Посол США Моргентау, посетивший пролив вместе с представителями османских властей в середине марта, увидел, что турецкие батареи почти не были повреждены в результате интенсивного обстрела британо-французским флотом. Morgenthau, Ambassador Morgenthau's Story, 135–149.

221

Capitaine de Corvette X and Claude Farrère, «Journal de bord de l'expédition des Dardanelles (1915)», Les oeuvres libres 17 (1922): 218–229.

222

Capitaine de Corvette X and Farrère, «Journal de bord», 214–215. Судя по всему, первый анонимный автор служил на французском броненосце «Сюффрен»; капитан Клод Фаррер служил на крейсере «Буве» и сумел спастись с тонущего корабля.

223

Nevinson, The Dardanelles Campaign, 57–58.

224

Hans Kannengiesser, The Campaign in Gallipoli (London: Hutchinson & Co., n.d.), 76. Журналист Associated Press Джордж Шрейнер описал последствия обстрела союзным флотом; его рассказ приводится в книге: Tim Travers, Gallipoli 1915 (Stroud, UK: Tempus, 2004), 33.

225

Фаррер утверждал, что из 724 членов экипажа «Буве» удалось спастись всего 62 морякам. Capitaine de Corvette X and Farrère, «Journal de bord», 235–238.

226

Эти слова Шефика приводятся в редакторском предисловии к книге: Mehmed Fasih, Gallipoli 1915: Bloody Ridge (Lone Pine) Diary of Lt. Mehmed Fasih (Istanbul: Denizler Kitabevi, 2001), 6.

227

I. Hakkı Sunata, Gelibolu'dan kafkaslara: Birinci Dünya Savaşı anılarım [От Галлиполи до Кавказа: Мемуары о Первой мировой войне] (Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 2003), 84–85. Примеры правительственных сообщений для прессы можно найти в публикациях полуофициальной стамбульской ежедневной газеты Ikdâm, которые собраны в книге: Murat Çulcu, Ikdâm Gazetesi'nde Çanakkale Cephesi [Освещение Дарданелльского фронта в газете Ikdâm] (Istanbul: Denizler Kitabevi, 2004), 1:160–165.

228

Kannengiesser, The Campaign in Gallipoli, 77–78.

229

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:98–99.

230

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:124–125.

231

Некоторые солдаты сенегальских полков, взятые в плен турками, на самом деле оказались суданцами. Как сказал на допросе Мухаммед Камара: «Я суданец. Но французы называют всех чернокожих сенегальцами… Во французской армии много суданцев». Ahmet Tetik, Y. Serdar Demirtaş, and Sema Demirtaş, eds., Çanakkale Muharebeleri'nin Esirleri — Ifadeler ve Mektuplar [Военнопленные Галлиполийской кампании: Свидетельства и письма] (Ankara: Genelkurmay Basımevi, 2009), 1:22.

232

Как утверждает Отто Лиман фон Сандерс в своей книге «Пять лет в Турции», Энвер принял это решение только под влиянием сильного давления со стороны союзной Германии. Otto Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Annapolis: US Naval Institute, 1927), 54–58.

233

Harper, Letters from Gallipoli, 58–64.

234

Из архивов Имперского военного музея, «Мемуары Ататюрка о сражениях в Анафарталаре» (K 03/1686).

235

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 10946, личные бумаги лейтенанта Г. Друри, письмо от 12 мая 1915 г.

236

Mahmut Sabri Bey, «Seddülbahir Muharebesi Hatıraları» [Мемуары о сражении при Седдюльбахире] in Çanakkale Hatıraları (Istanbul: Arma Yayınları, 2003), 3:67–68.

237

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:132. Также см.: из архивов Имперского военного музея, документ за номером 13473, личные бумаги капитана Э. Анвина.

238

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:232.

239

Sabri, «Seddülbahir Muharebesi», 68–69.

240

Д. Мориарти, сержант Королевских мюнстерских фузильеров, выжил во время высадки, но с 7 утра до 5 вечера был вынужден лежать в укрытии из-за интенсивного огня противника. По его словам, во время высадки 70 солдат его батальона были убиты и 200 ранены. Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 11752, личные бумаги Д. Мориарти, дневниковая запись от 25–26 апреля 1915 г. Также см.: из архивов Имперского военного музея, документ за номером 10946, личные бумаги лейтенанта Г. Друри, письмо от 12 мая 1915 г. За участие в этой операции Друри, Анвин и несколько других членов команды «Ривер Клайда» были награждены Крестом Виктории — высшей наградой Британии за отвагу.

241

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:227.

242

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 16475, личные бумаги майора Р. Хаворта, письмо от 3 мая 1915 г.

243

Из турецкого документа, перехваченного британскими войсками в форте Седдюльбахир; приводится в книге: Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:254.

244

Рассказ о французском «вторжении» в Кум-Кале основан на книгах: X. Torau-Bayle, La campagne des Dardanelles (Paris: E. Chiron, 1920), 61–64; François Charles-Roux, L'expédition des Dardanelles au jour le jour (Paris: Armand Colin, 1920); Association nationale pour le souvenir des Dardanelles et fronts d'orient, Dardanelles Orient Levant, 1915–1921 (Paris: l'Harmattan, 2005); Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:257–264.

245

Travers, Gallipoli 1915, 76–77.

246

Турецкие источники приводят следующие цифры османских потерь в Кум-Кале: 17 офицеров и 45 солдат убитыми, 23 офицера и 740 солдат ранеными; 5 офицеров и 500 солдат взяты в плен или пропали без вести. Французы сообщают о потере 786 человек: 20 офицеров и 766 солдат убитыми, ранеными или пропавшими без вести. Edward J. Erickson, Gallipoli: The Ottoman Campaign (Barnsley, UK: Pen & Sword Military, 2010), 85.

247

Написанные от руки оригинальные дневники Чарльза Бина были отцифрованы и выложены на сайте Австралийского военного мемориального музея: http://www.awm.gov.au/collection/records/awm38/3drl606); Дневники Ч. Бина, Австралийский военный мемориальный музей, экспонат 3dRl606/5/1, апрель — май 1915 г., 18–19. Письмо написано неизвестным австралийским солдатом по имени Малькольм его кузену из Государственного госпиталя в Александрии 2 мая 1915 г. Имперский военный музей, два письма австралийского солдата из Александрии, документ за номером 10360.

248

Из архивов Имперского военного музея, два письма австралийского солдата по имени Малькольм от 2 мая 1915 г., документ за номером 10360.

249

Этот и все последующие комментарии Мустафы Кемаля взяты из «Мемуаров Ататюрка о сражениях в Анафарталаре» (K 03/1686), хранящихся в архивах Имперского военного музея.

250

Из архивов Имперского военного музея, письмо австралийского солдата по имени Малькольм от 2 мая 1915 г., документ за номером 10360.

251

Мостин Прайс Джонс, письмо к матери, воспроизведено в книге: Harper, Letters from Gallipoli, 89–90. Его впечатления не были уникальны; другие новозеландские солдаты в своих «Письмах с Галлиполи» также описывали пережитое как «ужас», сравнивая это с «посещением глубин ада».

252

Чарльз Бин провел тщательное расследование этого случая и изучил подробный отчет полковника Поупа. Дневники Ч. Бина, Австралийский военный мемориальный музей, экспонат 3dRl606/5/1, апрель-май 1915 г., 30–31, 39.

253

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:196–198. Чарльз Бин подслушал разговор командующих австралийским десантом, которые обсуждали эти моменты. Дневники Ч. Бина, Австралийский военный мемориальный музей, экспонат 3dRl606/5/1, апрель — май 1915 г., 40.

254

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:269–270.

255

NARA, Стамбул, том 294, «Доклад консула Хейзера об эпидемии тифа в Трапезунде [Трабзоне]», 22 мая 1915 г.

256

Hikmet Özdemir, The Ottoman Army, 1914–1918: Disease and Death on the Battlefield (Salt Lake City: University of Utah Press, 2008), 51.

257

NARA, Стамбул, том 294, «Доклад консула Хейзера об эпидемии тифа в Трапезунде [Трабзоне]», 22 мая 1915 г.

258

NARA, Стамбул, том 294, доклад д-ра Эдварда Кейса, медицинского миссионера в Эрзуруме, Турция, от 16 мая 1915 г.

259

Чтобы быть более точным, капрал Ети угрожал напоить свои жертвы сулемой, или хлоридом ртути, — высокотоксичным веществом, которое в то время использовалось для лечения сифилиса. Ali Rıza Eti, Bir onbaşının doğu cephesi günlüğü, 1914–1915 [Дневник капрала на Восточном фронте, 1914–1915] (Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 2009), 135.

260

Eti, Bir onbaşının… günlüğü, 140, запись в дневнике от 31 января 1915 г.

261

Taner Akçam, The Young Turks' Crime Against Humanity: The Armenian Genocide and Ethnic Cleansing in the Ottoman Empire (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012), 63–96. Профессор Райн Джинджерас исследовал депортации и обмены населением в районах вдоль южного побережья Мраморного моря в своей книге: Ryan Gingeras, Sorrowful Shores: Violence, Ethnicity, and the End of the Ottoman Empire (Oxford: Oxford University Press, 2009), 12–54.

262

История подписания Соглашения по армянским реформам в феврале 1914 г. и условия этого соглашения подробно обсуждались в главе 2 этой книги.

263

Akçam, Young Turks' Crime Against Humanity, 175, 183–184. Также см. мемуары армянского епископа Григориса Балакяна «Армянская Голгофа: Воспоминания об армянском геноциде, 1915–1918» (Grigoris Balakian, Armenian Golgotha: A Memoir of the Armenian Genocide, 1915–1918, New York: Vintage, 2010, 46.

264

Balakian, Armenian Golgotha, 22–23.

265

Balakian, Armenian Golgotha, 28, 32–34.

266

Александреттский инцидент, произошедший в декабре 1914 г., описан в главе 4 этой книги. См. также: Aram Arkun, «Zeytun and the Commencement of the Armenian Genocide», in A Question of Genocide: Armenians and Turks at the End of the Ottoman Empire, ed. Ronald Grigor Suny, Fatma Muge Gocek, and Morman M. Naimark (Oxford: Oxford University Press, 2011), 223.

267

Donald Bloxham, The Great Game of Genocide: Imperialism, Nationalism, and the Destruction of the Ottoman Armenians (Oxford: Oxford University Press, 2005), 78–83.

268

Sean McMeekin, The Russian Origins of the First World War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), 165–166.

269

Акчам в своей книге «Преступление младотурков против человечества» (Akçam, Young Turks' Crime Against Humanity, 56–57) утверждает, что переселение мусульманских мигрантов в Зейтун началось 20 апреля, всего через 12 дней после начала депортации армян. Arkun, «Zeytun», 229–237. Посол США Генри Моргентау в своих мемуарах «История посла Моргентау» написал о том, что в июле 1915 г. он встретил «5000 армян из Зейтуна и Султани, которые в этом месяце вообще не получали еды» (Henry Morgenthau, Ambassador Morgenthau's Story, 1918; rpt. Reading, UK: Taderon Press, 2000), 230.

270

Balakian, Armenian Golgotha, 45, 56–57.

271

Правительство Турции и официальная историческая наука в лице Турецкого исторического общества (Türk Tarih Kurumu) продолжают отвергать использование термина «геноцид» для описания массовых убийств армян в 1915 и 1916 гг. Между тем все больше турецких ученых и интеллектуалов выступают за то, чтобы начать открытое обсуждение этой запретной темы, в том числе лауреат Нобелевской премии писатель Орхан Памук и ряд историков и журналистов, на чьи работы я опирался при написании этой книги: Танер Акчам, Фатма Мюге Гёчек, Баскин Оран, Угур Умит Унгор и др. Чтобы поддержать усилия этих людей, стремящихся к честной оценке прошлого их страны, а также в соответствии с моими собственными убеждениями в этой книге я называю уничтожение армян в ходе Первой мировой войны геноцидом. В соответствии с «Конвенцией о предупреждении преступления геноцида и наказания за него», принятой ООН в 1948 г., я считаю, что имеющиеся доказательства полностью подтверждают ответственность правительства Османской империи за «действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично» армянскую общину Анатолии как национальную и религиозную группу.

272

Эти демографические данные взяты из книги: Justin McCarthy et al., The Armenian Rebellion at Van (Salt Lake City: University of Utah Press, 2006), 3–7. Маккарти, демограф по образованию, утверждал, что приведенные Виталем Кюине цифры по численности населения города в 1890-х гг. «довольно занижены». Он приводит данные османских властей, согласно которым в 1912 г. в городе Ван и окружающих его деревнях проживало 45 000 мусульман, 34 000 армян и 1000 представителей других народностей, без учета женщин, детей, солдат, административных служащих и др. Гурген Маари родился в Ване в 1903 г. После восстания в Ване его семья перебралась в Россию, и всю оставшуюся жизнь он провел в Советском Союзе, где в 1966 г. опубликовал свой довольно спорный роман «Горящие сады». Перевод этого романа на английский язык был опубликован издательством Black Apollo Press в 2007 г.; эта цитата взята со с. 49 английского издания [в русском переводе: Маари Г. Горящие сады. — М.: Текст, Дружба народов, 2001. — Прим. ред.].

273

Michael A. Reynolds, Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918 (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 145–147. Anahide Ter Minassian, «Van 1915», in Armenian Van/Vaspurakan, ed. Richard G. Hovannisian (Costa Mesa, CA: Mazda, 2000), 217–218; McCarthy et al., The Armenian Rebellion, 200.

274

Rafael de Nogales, Four Years Beneath the Crescent (New York: Charles Scribner's Sons, 1926), 58. Критическое исследование деяний Ногалеса и его мемуаров см. в книге: Kim McQuaid, The Real and Assumed Personalities of Famous Men: Rafael de Nogales, T. E. Lawrence, and the Birth of the Modern Era, 1914–1937 (London: Gomidas Institute, 2010).

275

De Nogales, Four Years, 60–61; выделено в оригинале.

276

Reynolds, Shattering Empires, 145–146; McCarthy et al., The Armenian Rebellion, 221.

277

Ter Minassian, «Van 1915», 242.

278

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919 (London: Hutchinson & Co., n.d.), 299; Bloxham, Great Game of Genocide, 84–90.

279

Taner Akçam, A Shameful Act: The Armenian Genocide and the Question of Turkish Responsibility (London: Constable, 2007), 168–169.

280

Akçam, Young Turks' Crime Against Humanity, 193–196. В своей книге «Армянская Голгофа» Григорис Балакян (Grigoris Balakian, Armenian Golgotha, 82–83, 104, 106–107) называет имена нескольких османских губернаторов, включая губернаторов Анкары, Алеппо и Кастамону, которые либо подали в отставку сами, либо были отправлены в отставку из-за нежелания участвовать в массовом убийстве армян.

281

Akçam, Young Turks' Crime Against Humanity, 410–413. В своей книге «Армянская Голгофа» Балакян (Grigoris Balakian, Armenian Golgotha, 95, 100) пересказывает несколько бесед с турецкими офицерами, которые рассматривали свое участие в убийстве армян как вклад в священную войну, открывающий им дорогу в рай. Упомянутый капитан Шукри также был уверен, что, участвуя в депортации и убийстве армян, он выполняет свой религиозный долг (144, 146).

282

Танер Акчам в своей книге «Преступление младотурков против человечности» (Taner Akçam, Young Turks' Crime Against Humanity, 193–202) подробно задокументировал этот «двойной подход», опираясь на документы из турецких архивов и немецкие отчеты. Эта цитата взята из свидетельских показаний Решида Акиф-паши перед османской палатой депутатов 21 ноября 1918 г., приведенных в книге Акчама «Постыдный поступок» (Akçam, A Shameful Act, 175) и, в немного другом переводе, в книге «Преступление младотурков против человечности» (Taner Akçam, Young Turks' Crime Against Humanity, 193–194).

283

О «принципе десяти процентов» см. в работе: Fuat Dündar, «Pouring a People into the Desert: The 'Definitive Solution' of the Unionists to the Armenian Question», in Suny, Göçek, and Naimark, eds., Question of Genocide, 282. Акчам в своей книге «Преступление младотурков против человечности» (Akçam, Young Turks' Crime Against Humanity, 242–263) приводит наиболее глубокий анализ того, что он называет «5–10-процентным регулированием».

284

NARA, Стамбул, том 309, доклад консула США в Харпуте Лесли Дэвиса от 11 июля 1915 г.

285

Balakian, Armenian Golgotha, 109.

286

Balakian, Armenian Golgotha, 139–140.

287

Balakian, Armenian Golgotha, 167.

288

Baskın Oran, MK: Récit d'un déporté arménien 1915 [M. K.: История жизни депортированного армянина, 1915] (Paris: Turquoise, 2008), 37–51.

289

Balakian, Armenian Golgotha, 247–249.

290

Oran, MK, 59. С тех пор деревня Азак была переименовала в Идиль.

291

Bloxham, Great Game of Genocide, 97–98. В своей работе «Обращение османов с ассирийцами» Пол Гаунт (Paul Gaunt, «The Ottoman Treatment of the Assyrians», in Suny, Göçek, and Naimark, Question of Genocide, 244–259) утверждает, что цифра 250 000 является заниженной и в действительности за этот период погибло около 300 000 ассирийцев. Некоторые современные турецкие ученые отрицают факт геноцида ассирийцев; см.: Bülent Özdemir, Assyrian Identity and the Great War: Nestorian, Chaldean and Syrian Christians in the 20th Century (Dunbeath, UK: Whittles Publishing, 2012).

292

Fethiye Çetin, My Grandmother: A Memoir (London: Verso, 2008), 8–9, письмо Херануш к ее отцу. Деревня Хабаб, впоследствии переименованная в Экинёзю, расположена между городами Харпут и Палу в восточной Турции.

293

Отец Херануш приехал из США в Сирию, чтобы найти свою семью. Свою жену он нашел среди армянских беженцев в Алеппо в 1920 г. Чтобы отследить перемещение бывших жителей деревни Хабаб, ему пришлось нанять контрабандистов, которые и нашли его сына Хорена в 1928 г. Хорен приехал к своей сестре, чтобы убедить ее и ее мужа поехать вместе с ним в Алеппо для воссоединения семьи. Однако муж категорически запретил Сехер/Херануш это делать, поэтому она так и не смогла встретиться со своей семьей. Хорен вместе с родителями переехал в США, откуда те много раз пытались связаться со своей пропавшей дочерью, но тщетно. В середине 1970-х гг. Сехер поделилась своей историей с внучкой Фетие Четин, которая была очень удивлена армянским происхождением своей бабушки. Работая адвокатом в Анкаре, Четин наконец-то сумела установить контакты с семьей Гардарян в Соединенных Штатах, но ее бабушка была слишком стара для того, чтобы совершить поездку через океан и увидеть брата Хорена. Благодаря беседам с бабушкой и последующим встречам с американскими Гардарянами Фетие Четин удалось воссоздать историю трагедии и выживания Херануш. Ее книга впервые была опубликована в Турции в 2004 г., получила хорошие отзывы критиков и к моменту ее перевода на английский язык четыре года спустя выдержала уже семь изданий.

294

Çetin, My Grandmother, 102.

295

Balakian, Armenian Golgotha, 250.

296

Демограф Джастин Маккарти, который считает, что массовые убийства в военное время нельзя квалифицировать как геноцид, утверждает, опираясь на официальные османские цифры переписи населения, что во время войны погибло от 600 000 до 850 000 армян; см.: Justin McCarthy, Muslims and Minorities: The Population of Ottoman Anatolia and the End of the Empire (New York: New York University Press, 1983), 121–130; Justin McCarthy, «The Population of Ottoman Armenians», in The Armenians in the Late Ottoman Period, ed. Türkkaya Ataöv (Ankara: Turkish Historical Society, 2001), 76–82. Историки армянского геноцида, такие как Ричард Ованесян и Вахакн Дадрян, утверждают, что в результате умышленной политики геноцида погибло свыше 1 млн армян; см. работы обоих ученых: Richard Hovannisian, ed., The Armenian Genocide: History, Politics, Ethics (Houndmills, UK: Macmillan Palgrave, 1992); Donald Bolxham, The Great Game of Genocide: Imperialism, Nationalism, and the Destruction of the Ottoman Armenians (Oxford: Oxford University Press, 2005).

297

Цифры потерь взяты из книги: C. F. Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli (London: Heinemann, 1929), 1:294, 347; там же (London: Heinemann, 1932), 2:53.

298

Edward J. Erickson, Gallipoli: The Ottoman Campaign (Barnsley, UK: Pen & Sword Military, 2010), 92–114.

299

Об участии в кампании подводных лодок см.: Henry W. Nevinson, The Dardanelles Campaign (London: Nisbet & Co., 1918), 145–146, 163–166; P. E. Guépratte, L'expédition des Dardanelles, 1914–1915 (Paris: 1935), 116–125. Впоследствии в ходе Дарданелльской кампании союзники потеряли еще несколько субмарин. Подлодка «Мариотт» попала в противолодочные сети в июле 1915 г., две трети ее экипажа были взяты в плен; см. книгу: Ahmet Tetik, Y. Serdar Demirtaş, and Sema Demirtaş, eds., Çanakkale Muharebeleri'nin Esirleri [Военнопленные в сражениях при Чанаккале] (Ankara: Genelkurmay Basımevi, 2009), 1:198–216.

300

В июне 1915 г. подлодка U-21 потопила французское транспортное судно, а 13 августа другая немецкая субмарина торпедировала британский войсковой транспорт «Ройал Эдвард», на борту которого находилось 1400 человек; из них удалось спастись всего одной трети. К осени 1915 г. в восточном Средиземноморье действовало не менее 14 немецких подводных лодок. Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 2:37–39.

301

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 1:364.

302

В приложении к своей книге «Дарданелльская кампания» Невинсон приводит подробную карту сети траншей, вырытых к июлю 1915 г.: Nevinson, The Dardanelles Campaign.

303

Jean Leymonnerie, Journal d'un poilu sur le front d'orient (Paris: Pygmalion, 2003), 109. Замечательный роман А. Герберта «Тайная битва» (A. P. Herbert, The Secret Battle) был впервые опубликован лондонским издательством Methuen в 1919 г. и получил восторженное признание критиков (предисловие к последующим изданиям романа было написано самим Уинстоном Черчиллем). Герберт служил в Королевской военно-морской дивизии и воевал во Франции и на Галлиполийском полуострове. При написании этого романа, законченного в 1917 г., когда Герберт оправлялся от полученных на войне ранений, автор широко опирался на свой личный опыт. Приведенные здесь цитаты взяты со с. 48 издания 1919 г.

304

Mehmet Sinan Ozgen, Bolvadınlı Mehmet Sinan Bey'in harp hatıraları [Военные мемуары Больвадынлы Мехмета Синан-бея] (Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 2011), 26–27.

305

Herbert, The Secret Battle, 49–51. Английский поэт Джон Стилл попал в плен и написал эти стихи в лагере для военнопленных в Афьон-Карахисаре в 1916 г. Jill Hamilton, From Gallipoli to Gaza: The Desert Poets of World War One (Sydney: Simon & Schuster Australia, 2003), 107.

306

Kevin Clunie and Ron Austin, eds., From Gallipoli to Palestine: The War Writings of Sergeant GT Clunie of the Wellington Mounted Rifles, 1914–1919 (McCrae, Australia: Slouch Hat Publications, 2009), 29–30, дневниковая запись от 16 мая 1915 г. Ibrahim Arıkan, Harp Hatıralarım [Мои военные мемуары] (Istanbul: Timaş Yayınları, 2007), 53.

307

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 16453, личные бумаги Г. Корбриджа, описание снайперов на Геллесе в дневниковой записи от 27 апреля 1915 г. Сообщение о раненой женщине-снайпере в дневниковой записи от 14 мая 1915 г. Письмо рядового Реджинальда Стивенса от 30 июня 1915 г. воспроизведено в книге: Glyn Harper, ed., Letters from Gallipoli: New Zealand Soldiers Write Home (Auckland: Auckland University Press, 2011), 149. Другие сообщения о женщинах-снайперах содержатся в письме кавалериста Альфреда Бёртона Моссмана к его родителям от 20 мая 1915 г. (136) и в письме рядового Джона Томаса Аткинса от 11 июня 1915 г. (148). Рассказ рядового Грея был опубликован в газете The Register, Аделаида, от 24 мая 1916 г., отцифрованные версии газеты можно найти на сайте Национальной библиотеки Австралии: http://trove.nla.gof.au/newspaper. 16 июля 1915 лондонская газета Times на 4-й странице опубликовала сообщение о взятии в плен женщины-снайпера рядом с участком W.

308

Leymonnerie, Journal d'un poilu, 110–111.

309

Mehmed Fasih, Gallipoli 1915: Bloody Ridge (Lone Pine) Diary of Lt. Mehmed Fasih (Istanbul: Denizler Kitabevi, 2001), 86–87.

310

Письмо от 20 июня 1915 г., Leymonnerie, Journal d'un poilu, 107.

311

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 11752, личные бумаги Д. Мориарти, дневниковые записи от 1 и 2 мая 1915 г. Последняя запись в дневнике сделана 13 июля 1915 г.

312

Harley Matthews, «Two Brothers», reproduced in Hamilton, From Gallipoli to Gaza, 120–121.

313

Leymonnerie, Journal d'un poilu, 105.

314

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 20218, личные бумаги Р. Эрдли, мемуары, машинописная рукопись, 25–26.

315

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 14940, личные бумаги Б. Брэдшоу. Письмо Брэдшоу написано в форме дневника. Данная запись была сделана между 6 и 9 июня. Брэдшоу погиб в бою 10 июня 1915 г.

316

А. Герберт, воспроизведено в книге: Hamilton, From Gallipoli to Gaza, 79.

317

Дневник Реймона Вейля воспроизведен в сборнике Национальной ассоциации памяти в честь Дарданелльской кампании и Ближневосточного фронта, Dardanelles Orient Levant, 1915–1921 (Paris: L'Harmattan, 2005), 42. Также см. дневник Эрнеста-Альбера Стоканна, там же, 56, 60. Tim Travers, Gallipoli 1915 (Stroud, UK: Tempus, 2004), 269.

318

Дeymonnerie, Journal d'un poilu, 122; Fasih, Gallipoli 1915, 66.

319

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 16453, личные бумаги Г. Корбриджа, дневниковые записи от 14 июня, 28 июня, 12 июля и 7 августа. 14 августа он записал «сегодня 17 р [аненых], 85 п [сихических]». Об эвакуации людей, страдающих неврозом военного времени, см.: архивы Имперского военного музея, документ за номером 13759, личные бумаги М. О. Ф. Ингленда.

320

Arıkan, Harp Hatıralarım, 54–55.

321

Emin Çöl, Çanakkale Sina Savaşları: bir erin anıları [Кампании в Дарданеллах и на Синае: Воспоминания одного мужчины] (Istanbul: Nöbetçi Yayınevi, 2009), 53.

322

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 16453, личные бумаги Г. Корбриджа, дневниковая запись от 7 августа 1915 г.

323

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 20218, личные бумаги Р. Эрдли, мемуары, 29–33. Краткая запись допроса Эрдли хранится в Турецких военных архивах в Анкаре; на допросе он сказал следующее: «1-я и 2-я роты нашего батальона были уничтожены во время атаки на Альчи-Тепе 8 августа. Я был взят в плен в ходе контратаки турецких сил». Оригинальный документ, расшифровка и перевод воспроизведены в книге: Tetik, Demirtaş, and Demirtaş, Çanakkale Muharebeleri'nin Esirleri, 2:735–736. Хотя фамилия Эрдли (Eardley) четко написана на английском и турецком языках в оригинальном документе, издатели приняли заглавную букву «E» за «S» и транскрибировали его фамилию в книге как Sardley.

324

Fred Waite, The New Zealanders at Gallipoli (Auckland: Whitcombe and Tombs, 1919), 219. Оливер Хог, «Любовное письмо XXXI» от 7 августа 1915 г., воспроизведено в книге: Jim Haynes, ed., Cobbers: Stories of Gallipoli 1915 (Sydney: ABC Books, 2005), 256.

325

Erickson, Gallipoli: The Ottoman Campaign, 140–144; Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 2:168–177.

326

Erickson, Gallipoli: The Ottoman Campaign, 147–148. Уильям Бейлбридж, «Одинокая сосна», воспроизведено в книге: Haynes, Cobbers, 249–252.

327

Waite, The New Zealanders at Gallipoli, 200–201. Фильм Питера Уира «Галлиполи», снятый в 1981 г., рассказывает о драматических событиях на высоте Нек. Хотя некоторые австралийские офицеры выступили за прекращение атак, вышестоящие офицеры настояли на выполнении приказа.

328

Otto Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Annapolis: US Naval Institute, 1927), 88–89.

329

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 2:282.

330

Исчезновение 1/5 (первого дробь пятого) батальона Норфолкского полка, сформированного в Сандрингеме, породило легенду, будто солдаты исчезли в таинственном облаке. Эта история легла в основу спорного фильма «Вся королевская рать» (All the King's Men), снятого в 1999 г., а также романа-бестселлера турецкого писателя Букета Узунера (Buket Uzuner, Uzun Beyaz Bulut — Gelibolu), изданного на английском языке под названием «Длинное белое облако — Галлиполи» (Istanbul: Everest, 2002).

331

Ian Hamilton, Gallipoli Diary (New York: George H. Doran, 1920), 2:132–136.

332

Hamilton, Gallipoli Diary, 2:249–253.

333

Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 2:402.

334

Nevinson, The Dardanelles Campaign, 379–380; Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 2:417.

335

Fasih, Gallipoli 1915, 104, 130.

336

Британцы сообщали о 200 утонувших и замерзших до смерти и более чем о 5000 получивших обморожение во время ливней и последующих морозов 26–28 ноября. Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 2:434. Хаккы Суната в своей книге «От Галлиполи до Кавказа: Мои воспоминания о Первой мировой войне» (I. Hakkı Sunata, Gelibolu'dan kafkaslara: Birinci Dünya Savaşı anılarım, Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 2003), с. 184, писал о том, что турецкие солдаты также тонули в траншеях. См. также дневник Мехмеда Фасиха (Fasih, Gallipoli 1915), записи от 9 ноября (с. 74), 14 ноября (с. 87), 19 ноября (с. 102), 24 ноября (с. 122) и 2 декабря (с. 157–158).

337

Fasih, Gallipoli 1915, 199, дневниковая запись от 15 декабря.

338

Fasih, Gallipoli 1915, 121, 124, 126, 148. Хаккы Суната в своем дневнике написал, что, наблюдая за скоплением кораблей в бухте Сулва, турецкие офицеры решили, что союзные войска готовятся к новому наступлению. «Пять часов назад мы думали, что враги готовят очередную высадку войск. Но вдруг мы узнали, что они бегут». Sunata, Gelibolu'dan kafkaslara, 198.

339

Письмо Дугласа Макклина из Новозеландского пулеметного корпуса к его отцу от 4 января 1916 г., воспроизведено в книге: Harper, Letters from Gallipoli, 290; Arıkan, Harp Hatıralarım, 61.

340

Arıkan, Harp Hatıralarım, 64; Sunata, Gelibolu'dan kafkaslara, 200.

341

Çöl, Çanakkale, 62–63.

342

Официальные британские цифры взяты из книги: Aspinall-Oglander, Military Operations: Gallipoli, 2:484. Турецкие цифры взяты из книги: Edward J. Erickson, Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (Westport, CT: Greenwood Press, 2001), 94–95.

343

Это стихотворение было написано анонимным автором, подписавшимся как Argent; воспроизведено в книге: Haynes, Cobbers, 314–315.

344

Edward J. Erickson, Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (Westport, CT: Greenwood Press, 2001), 123.

345

Сражение при Шейба в апреле 1915 г. описано в главе 5 этой книги.

346

О восстаниях на Среднем Евфрате см. в книгах: `Ali al-Wardi, Lamahat ijtima`iyya min tarikh al-`Iraq al-hadith [Социальные аспекты современной истории Ирака] (Baghdad: al-Maktaba al-Wataniyya, 1974), 4:187–219; Ghassan R. Atiyyah, Iraq, 1908–1921: A Political Study (Beirut: Arab Institute for Research and Publishing, 1973), 80–81.

347

Wardi, Lamahat, 4:193.

348

Приказы Никсона от 24 марта 1915 г., 30 марта 1915 г. и 31 марта 1915 г. приведены в книге: F. J. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1914–1918 (London: HMSO, 1923), 1:194–195.

349

В ходе операции по захвату Эль-Амары британо-индийские силы понесли минимальные потери — 4 человека убитыми и 21 ранеными, — тогда как османы потеряли 120 человек убитыми и ранеными и почти 1800 человек было взято в плен. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1:260–262, 265.

350

Ali Jawdat, Dhikrayati, 1900–1958 [Мои мемуары, 1900–1958] (Beirut: al-Wafa', 1968), 31–36.

351

Моберли в своей книге «Кампания в Месопотамии» (Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1:297) сообщил, что потери британцев составили 533 человека. Капитан Р. Леки, офицер Индийской армии, утверждал, что британцы потеряли 1200 человек убитыми и ранеными; см.: архивы Имперского военного музея, документ за номером 21099, личные бумаги капитана Р. Леки, дневниковая запись от 24 июля 1915 г.

352

Слова лорда Кру цитируются в книге: Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1:303–304.

353

Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1:303–304.

354

Атака на Шейх-Саид описана в главе 4 этой книги.

355

О военных действиях британских и османских сил в южном Йемене см. в книгах: Robin Bidwell, «The Turkish Attack on Aden 1915–1918», Arabian Studies 6 (1982): 171–194; Harold F. Jacob, Kings of Arabia (London: Mills and Boon, 1923), 168–172; G. Wyman Bury, Pan-Islam (London: Macmillan, 1919), 40–50; George Younghusband, Forty Years a Soldier (London: Herbert Jenkins, 1923), 274–277.

356

Younghusband, Forty Years a Soldier, 274.

357

Bidwell, «Turkish Attack on Aden 1915–1918», 180.

358

Jacob, Kings of Arabia, 180.

359

Слова Таунсенда и Даффа цитируются в книге: Charles Townshend, When God Made Hell: The British Invasion of Mesopotamia and the Creation of Iraq, 1914–1921 (London: Faber and Faber, 2010), 120. Следует заметить, что современный историк Чарльз Таунсенд, написавший книгу «Когда бог создал ад», утверждает, что не является родственником генерала Чарльза Таунсенда, командующего 6-й дивизии в Месопотамии.

360

Edward J. Erickson, Gallipoli and the Middle East, 1914–1918: From the Dardanelles to Mesopotamia (London: Amber Books, 2008), 133.

361

По сообщению старшего сержанта авиации Дж. Слосса из Австралийского авиационного корпуса, этим пилотом был лейтенант Гарольд Трелоур, а наблюдателем капитан Аткинс. Сержант утверждал, что самолет был вынужден сесть из-за проблем с двигателем, тогда как другие источники свидетельствуют, что он был сбит. Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 13102, личные бумаги Дж. Слосса, старшего сержанта Австралийского авиационного корпуса.

362

Капитан Рейнольдс Ламонт Лики, офицер-резервист Индийской армии, был прикреплен к 120-му раджпутскому пехотному полку во время Месопотамской кампании. Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 21099.

363

Несмотря на то, что в ходе сражения было убито меньше 100 британских солдат, больше 1100 получили ранения, многие из них тяжелые. Потери османов составили 2800 человек убитыми и ранеными и 1150 попавшими в плен. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1:337.

364

Эти слова лорда Китченера цитируются в книгах: Townshend, When God Made Hell, 140–141; F. J. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1914–1918 (London: HMSO, 1924), 2:15.

365

Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:28.

366

Wardi, Lamahat, 4:224.

367

Салман Пак, брадобрей Пророка, более широко известен как Салман аль-Фариси или Салман Персидский. Wardi, Lamahat, 4:224.

368

Из архивов Имперского военного музея, дневник капитана Лики, запись от 29 октября 1915 г.

369

Erickson, Ordered to Die, 112–113; Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:49–58.

370

Из статьи штабного майора Мехмеда Амина, цитируемой в книге: Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:59.

371

Из архивов Имперского военного музея, дневник капитана Лики, запись от 22 ноября 1915 г. Только за первый день сражений 22 ноября британцы потеряли 240 офицеров и 4200 солдат убитыми и ранеными; османы потеряли 4500 человек убитыми, 4500 ранеными и 1200 взятыми в плен. Erickson, Ordered to Die, 113.

372

На арабском языке этот стишок звучит так: «Rashad, ya ibn al-buma, `asakirak mahzuma/Rashad, ya ibn al-khayiba, `asakirak ha li-sayiba». Wardi, Lamahat, 4:233.

373

Рассказ о «священном знамени Али» (на арабском «al-`alam al-haydari al-sharif») взят из книги: Wardi, Lamahat, 4:233–242. Стоит заметить, что словом «haydar» (лев) традиционно называли халифа Али.

374

Об османских попытках поднять джихад в Ливии см. книги: Sean McMeekin, The Berlin-Baghdad Express: The Ottoman Empire and Germany's Bid for World Power, 1898–1918 (London: Allen lane, 2010), 259–274; P. G. Elgood, Egypt and the Army (Oxford: Oxford University Press, 1924), 270–274; Latifa Muhammad Salim, Masr fi'l-harb al-`alimiyya alula [Египет в Первой мировой войне] (Cairo: Dar al-Shorouk, 2009), 290–296.

375

Рассказ Джафара аль-Аскари о ливийской кампании в 1915 г. см. в его мемуарах: Jafar al-Askari, A Soldier's Story: From Ottoman Rule to Independent Iraq (London: Arabian Publishing, 2003), 54–85.

376

George McMunn and Cyril Falls, Military Operations: Egypt and Palestine from the Outbreak of War with Germany to June 1917 (London: HMSO: 1928), 106.

377

Об успехах, достигнутых Джафаром аль-Аскари в обучении войск, см. в книге: McMunn and Falls, Military Operations, 112. Согласно британским официальным данным, в сражениях 11 и 13 декабря британцы потеряли 33 человека убитыми и 47 ранеными, тогда как потери сануситского ополчения составили 250 человек. Однако сам Джафар аль-Аскари сообщал только о 17 убитых и 30 раненых арабских ополченцах. Офицером британской разведки, убитым в ходе боя, был лейтенант-полковник Ч. Сноу из египетской береговой охраны.

378

Об усилиях Германии по разжиганию джихада см. в книгах: Peter Hopkirk, On Secret Service East of Constantinople: The Plot to Bring Down the British Empire (London: John Murray, 1994); Sean McMeekin, The Berlin-Baghdad Express: The Ottoman Empire and Germany's Bid for World Power, 1898–1918 (London: Allen lane, 2010).

379

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 7666, личные бумаги майора Дж. Хивуда. Хивуд описал эти события в 1917 г.

380

`Ali al-Wardi, Lamahat ijtima`iyya min tarikh al-`Iraq al-hadith [Социальные аспекты современной истории Ирака] (Baghdad: al-Maktaba al-Wataniyya, 1974), 4:231. Согласно аль-Варди, напряженные отношения между двумя командующими были вызваны тем, что Нуреттин был против назначения немусульманина командующим 6-й турецкой армией.

381

F. J. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1914–1918 (London: HMSO, 1924), 2:194.

382

George Younghusband, Forty Years a Soldier (London: Herbert Jenkins, 1923), 284–285.

383

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 7308, личные бумаги преподобного отца Г. Спунера, дневниковая запись от 9 января 1916 г.

384

Первая атака на позиции на перешейке Ханна состоялась 20–21 января 1916 г. Британцы потеряли 2741 человека убитыми и ранеными, османы — порядка 2000 человек. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:275–276; Younghusband, Forty Years a Soldier, 290–291.

385

Обыск домов имел место 24 января. Charles Townshend, When God Made Hell: The British Invasion of Mesopotamia and the Creation of Iraq, 1914–1921 (London: Faber and Faber, 2010), 215.

386

Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:200. 30 марта 1916 г. преподобный отец Спунер написал в своем дневнике, что одна рота 24-го Пенджабского полка была «разоружена в связи с проявлением недовольства» и что «многие магометане дезертировали к туркам». Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 1297, личные бумаги У. Ли из Королевской гарнизонной артиллерии.

387

Джафар-бей подробно описал сануситскую кампанию в своих мемуарах: Jafar al-Askari, A Soldier's Story: From Ottoman Rule to Independent Iraq (London: Arabian Publishing, 2003), 85–93.

388

В сражении у Бир-Туниса 23 января британцы потеряли 312 человек убитыми и ранеными, арабское ополчение — 200 человек убитыми и 500 ранеными. В своей книге Джордж Макманн и Сирил Фоллз называют это сражение «Битва при Халазине»: George McMunn and Cyril Falls, Military Operations: Egypt and Palestine from the Outbreak of War with Germany to June 1917 (London: HMSO, 1928), 122.

389

McMunn and Falls, Military Operations, 134.

390

Преподобный Спунер записал историю о футбольном матче 26 января, а историю о перевязанной лопате — 1 февраля 1916 г.

391

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 9724, личные бумаги майора Алекса Андерсона; в своем описании первой воздушной бомбардировки Андерсон уже называет пилота «фрицем»; его описание бомбардировки госпиталя см. на с. 74–75. См. также дневник преподобного Спунера, запись от 18 марта, в которой он указал количество убитых и раненых и написал всего два слова — «ужасающие сцены».

392

О захвате русскими Эрзурума см. в книгах: W. E. D. Allen and Paul Muratoff, Caucasian Battlefields: A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828–1921 (Cambridge: Cambridge University Press, 1953), 320–372; Michael Reynolds, Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918 (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 134–139; Sean McMeekin, The Russian Origins of the First World War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), 191–193; Edward J. Erickson, Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (Westport, CT: Greenwood Press, 2001), 120–137.

393

В своей книге «Кавказские поля сражений» Аллен и Муратофф (Allen and Muratoff, Caucasian Battlefields, 342) утверждают, что потери османской армии в сражении за Кёпрюкёй составили в общей сложности 25 000 человек — «почти 15 000 человек было убито, ранено или погибло от холода; еще 5000 человек было взято в плен, и примерно такое же количество дезертировало с фронта». Русские также понесли тяжелые потери: 10 000 человек убитыми и ранеными и еще 2000 были госпитализированы с обморожениями.

394

Younghusband, Forty Years a Soldier, 297.

395

Впоследствии Али Ихсан-бей принял в качестве фамилии турецкое название высоты Эд-Дуджайла — Сабис. См. его мемуары: Ali Ihsan Sâbis, Birinci Dünya Harbi [Первая мировая война] (Istanbul: Nehir Yayınları,2002), 3:121–127.

396

Abidin Ege, Harp Günlükleri [Военные дневники] (Istanbul: Türkiye Iş Bankası Kültür Yayınları, 2011), 275–278.

397

Потери британцев составили 3474 человека против 1285 у османов. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:525.

398

Russell Braddon, The Siege (New York: Viking, 1969), 207–208.

399

О миссии Т. Лоуренса в Месопотамии см. в книгах: Jeremy Wilson, Lawrence of Arabia: The Authorized Biography of T. E. Lawrence (London: Heinemann, 1989), 253–278; Townshend, When God Made Hell, 250–253.

400

О деятельности Сулеймана Фейди и Сайид Талиба аль-Накиба до начала вторжения британцев в Месопотамию было рассказано в главе 4 этой книги.

401

Сулейман Фейди подробно рассказывает о своей встрече с Т. Лоуренсом в форме диалога в своих мемуарах: Sulayman Faydi, Mudhakkirat Sulayman Faydi [Мемуары Сулеймана Фейди] (London: Saqi Books, 1998), 221–242.

402

Wilson, Lawrence of Arabia, 268.

403

Ege, Harp Günlükleri, 294.

404

Цитируется в книге: Townshend, When God Made Hell, 250–253.

405

Scott Anderson, Lawrence in Arabia (London: Atlantic Books, 2014), 176–178. Переговоры с Халлилем Герберт подробно описал в своей книге: Aubrey Herbert, Mons, Anzac and Kut (London: Hutchinson, n.d. [1930]), 248–256.

406

Ege, Harp Günlükleri, 307; Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:459. До сдачи Эль-Кута самым крупным подобным событием в военной истории Британии была капитуляция генерала Корнуоллиса с его войсками в североамериканском городе Йорктаун в 1781 г. В свою очередь, капитуляцию Таунсенда в Эль-Куте затмило поражение британской армии в 1942 г. в Сингапуре, когда 80 000 британских, индийских и австралийских солдат были вынуждены сдаться в плен японцам.

407

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 7667, личные бумаги майора Т. Уэллса, дневниковая запись от 29 апреля 1916 г.

408

Сведения о гибели гражданского населения взяты из книги: Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:459. Свидетельства капеллана Спунера взяты из его дневников; из архивов Имперского военного музея, «Доклад на основе дневника Преподобного Гарольда Спунера за период с 29 апреля 1916 г. по ноябрь 1918 г.», документ за номером 7308. Также см.: Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 21099, дневник капитана Рейнольдса Ламонта Лики, дневниковая запись от 2 мая 1916 г.

409

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 7469, личные бумаги лейтенант-полковника Л. Белл-Сайера, дневниковая запись от 6 мая 1916 г.

410

Talib Mushtaq, Awraq ayyami, 1900–1958 [Страницы моей жизни, 1900–1958] (Beirut: Dar al-Tali`a, 1968), 1:15. Он приводит слова британского сержанта на арабском: «Аль-Инклиз дамдам аква, лякин хубз маку».

411

Цитируется по книге: P. W. Long, Other Ranks of Kut (London: Williams and Norgate, 1938), 34.

412

Из архивов Имперского военного музея, дневник лейтенант-полковника Л. Белла-Сайера, запись от 14 мая 1916 г. См. также дневник майора Т. Уэллса, который утверждал, что турки оказывали предпочтение индийским офицерам-мусульманам (записи от 8 мая и 4 июня), и дневник преподобного Спунера, запись от 17 мая.

413

О «Лагере полумесяца» было рассказано в главе 3 этой книги. Сержант Лонг в своей книге «Другие чины» (P. W. Long, Other Ranks of Kut, 33) сообщал о «целом батальоне алжирцев», размещенном рядом с лагерем для британских военнопленных в Багдаде. По словам Лонга, алжирцы, ссылаясь на свою прошлую службу во французской армии, «называли себя нашими друзьями», но британцы «не откликались на их попытки завязать дружбу». Впоследствии североафриканцы были переброшены в Персию, где «воевали с русскими во имя турок».

414

NARA, Багдад, том 25, доклад американского консула в Багдаде Брисселя от 9 августа 1916 г.

415

Эта статья, опубликованная в газете Sada-i Islam («Голос ислама») 11 августа 1916 г. (29 Temmuz 1332), содержится среди документов консульства США в Багдаде; NARA, Багдад, том 25. Британские официальные историки признают, что султан встречался с группой офицеров из числа индийских мусульман и вернул им их сабли, но утверждают, что турки взяли под арест «тех, кто отказался» служить султану. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 2:466.

416

Многие офицеры подробно описывают свое пребывание в плену; например, см. мемуары: Major E. W. C. Sandes, In Kut and Captivity with the Sixth Indian Division (London: John Murray, 1919); Captain E. O. Mousley, The Secrets of a Kuttite: An Authentic Story of Kut, Adventures in Captivity and Stamboul Intrigue (London: John Lane, 1921); W. C. Spackman, Captured at Kut: Prisoner of the Turks (Barnsley, UK: Pen & Sword, 2008).

417

E. H. Jones, The Road to En-Dor (London: John Lane The Bodley Head, 1921), 123.

418

Из архивов Имперского военного музея, документ за номером 13102, частные бумаги Дж. Слосса, старшего сержанта Австралийского авиационного корпуса. Сержант Р. Лонг в своей книге «Другие чины» (P. W. Long, Other Ranks of Kut, 103) первым описал опыт, пережитый простыми солдатами после падения Эль-Кута.

419

Arnold T. Wilson, Loyalties Mesopotamia, 1914–1917 (Oxford: Oxford University Press, 1930), 140.

420

Григорис Балакян в своей книге «Армянская Голгофа» (Grigoris Balakian, Armenian Golgotha: A Memoir of the Armenian Genocide, 1915–1918, New York: Vintage Books, 2010, 294–298) утверждал, что встретил британских солдат в Бахче спустя две-три недели после депортации армян, произошедшей в начале июня 1916 г. Это означает, что выжившие военнопленные из Эль-Кута прибыли в Бахче в конце июня — начале июля 1916 г.

421

Слова лорда Керзона цитируются в книге: Townshend, When God Made Hell, 335.

422

«Эмир» в переводе с арабского означает «правитель, вождь, военачальник». Правителя Мекки называют как эмиром, так и шерифом.

423

Рассказ Абдаллы приводится в его мемуарах: Memoirs of King Abdullah of Transjordan (New York: Philosophical Library, 1950), 112–113. См. также: Ronald Storrs, Orientations (London: Readers Union, 1939), 129–130; George Antonius, The Arab Awakening (London: Hamish Hamilton, 1938), 126–128. Джордж Антониус, сам убежденный арабский националист, основывает свой рассказ об арабском восстании на беседах с ведущими представителями Хашимитской династии и на оригинальных документах из их частных архивов.

424

Storrs, Orientations, 155–156.

425

Цитаты взяты из статьи в бейрутской газете al-Ittihad al-`Uthmani [Османский союз], номер за 29 декабря 1914 г.; приведены в книге: Antonius, Arab Awakening, 145.

426

Цитируется по книге: George Antonius, Arab Awakening, 140. Джордж Антониус основывает свой рассказ о подготовке Арабского восстания и самом восстании на личных беседах с шерифом Хусейном и его сыновьями Абдаллой и Фейсалом. См. также: C. Ernest Dawn, From Ottomanism to Arabism: Essays on the Origins of Arab Nationalism (Urbana: University of Illinois Press, 1973), 26.

427

Об обществе «Аль-Фатат» и его роли в организации первого Арабского конгресса в Париже было рассказано в главе 1 этой книги.

428

Рассказ о миссии Фейсала в Стамбуле и Дамаске основан на книгах: Dawn, From Ottomanism to Arabism, 27–30; Antonius, Arab Awakening, 150–159; Ali A. Allawi, Faisal I of Iraq (New Haven, CT: Yale University Press, 2014).

429

Antonius, Arab Awakening, 157–158.

430

Перевод на английский язык переписки Макмагона — Хусейна приводится в книге: The Middle East and North Africa in World Politics: A Documentary Record, ed. J. C. Hurewitz (New Haven, CT: Yale University Press, 1979), 2:46–56.

431

Письмо Макмагона в Лондон приводится в книге: Jonathan Schneer, The Balfour Declaration: The Origins of the Arab Israeli Conflict (New York: Random House, 2010), 59.

432

О Мухаммеде Шарифе аль-Фаруки см. в книгах: Scott Anderson, Lawrence in Arabia: War, Deceit, Imperial Folly and the Making of the Modern Middle East (London: Atlantic Books, 2013), 139–143; Antonius, Arab Awakening, 169; David Fromkin, A Peace to End All Peace (London: Andre Deutsch, 1989), 176–178; Schneer, Balfour Declaration, 60–63. Шериф Хусейн упоминал Мухаммеда Шарифа Фаруки по имени в своем письме к Макмагону от 1 января 1916 года и был хорошо осведомлен об арабском офицере-перебежчике, вероятнее всего, благодаря курьеру Макмагона.

433

Территориальные притязания Франции в Великой Сирии были изложены в письме французского посла в Петербурге минис. иностранных дел Российской империи, датированном 1/14 марта 1915 г.; это письмо воспроизведено в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:19.

434

Fromkin, Peace to End All Peace, 188–193.

435

Antonius, Arab Awakening, 248.

436

Текст Соглашения Сайкса — Пико приводится в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:60–64.

437

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919 (London: Hutchinson and Co., n.d.), 197–199.

438

Друзья Туржмана также были выходцами из почтенных иерусалимских семей: Хасан Халиди и Омар Салех Баргути, оба офицеры османской армии. Третьим другом был учитель и писатель, мастер дневниковой литературы Халиль Саканини. См. также книгу: Salim Tamari, Year of the Locust: A Soldier's Diary and the Erasure of Palestine's Ottoman Past (Berkeley: University of California Press, 2011), 91.

439

Falih Rıfkı Atay, Le mont des Oliviers (Paris: Turquoise, 2009), 29–30. Эта книга впервые была издана на турецком языке в 1932 г. под названием Zeytindağı.

440

Eliezer Tauber, The Arab Movements in World War I (London: Frank Cass, 1993), 38.

441

Джордж Антониус в своей книге (George Antonius, Arab Awakening, 241) утверждал, что цифра 300 000 человек, умерших от голода, «не подлежит сомнению» и что реальная цифра может быть еще выше, порядка 350 000 человек. Линда Шатковски-Шлихер в своей работе (Linda Schatkowski Schilcher, «The Famine of 1915–1918 in Greater Syria», in Problems of the Modern Middle East in Historical Perspective, ed. John Spagnolo, Reading, UK: Ithaca Press, 1992, 229–258), опираясь на данные немецких консульств, утверждает, что количество человек, умерших от голода и связанных с голодом болезней, «к концу 1918 г. достигло 500 000». О «сеферберлике» в Сирии и Ливане смотрите в работе: Najwa al-Qattan, «Safarbarlik: Ottoman Syria and the Great War», in From the Syrian Land to the States of Syria and Lebanon, ed. Thomas Philipp and Christoph Schumann (Beirut: Orient-Institut, 2004), 163–174.

442

Q. B. Khuwayri, al-Rihla al-suriyya fi'l-harb al-`umumiyya 1916 [Путешествие по Сирии во время Великой войны, 1916 г.] (Cairo: al-Matba`a al-Yusufiyya, 1921), 34–35.

443

Об этой инициативе Энвера и блокаде британским и французским флотами османских портов с целью помешать доставке гуманитарной помощи см. в книге: Shakib Arslan, Sira Dhatiyya [Автобиография] (Beirut: Dar al-Tali`a, 1969), 225–236.

444

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 213; Rıfkı Atay, Le mont des Oliviers, 75–76.

445

Tamari, Year of the Locust, 130–132.

446

Телеграмма шерифа Хусейна Энвер-паше и его ответ приводятся в книге: Sulayman Musa, al-Thawra al-`arabiyya al-kubra: watha'iq wa asanid [Великое арабское восстание: Документы и свидетельства] (Amman: Department of Culture and Arts, 1966), 52–53. Джемаль-паша и шериф Абдалла приводят противоречащие друг другу сведения о переписке между шерифом Хусейном и Энвер-пашой; см.: Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 215; King Abdullah, Memoirs of King Abdullah of Transjordan, 136–137. Также см.: Tauber, Arab Movements in World War I, 80.

447

Antonius, Arab Awakening, 190.

448

Rıfkı Atay, Le mont des Oliviers, 73–79. Само собой разумеется, арабские современники гораздо эмоциональнее выражали свое отношение к этим казням. Доктор Ахмед Кадри — член сирийского отделения общества «Аль-Фатат», который дважды арестовывался османскими властями по подозрению в причастности к националистическому движению, — в своих мемуарах (Dr Ahmad Qadri, Mudhakkirati `an al-thawra al-`arabiyya al-kubra [Мои воспоминания о Великом арабском восстании], Damascus: Ibn Zaydun, 1956, 55–56) пересказывает героические последние слова казненных в Бейруте.

449

Позже в этом году Джемаль-паша опубликовал книгу на турецком, арабском и французском языках, в которой попытался оправдать работу военного трибунала в городе Алей. В этой книге под названием «Вся правда о сирийском вопросе» (La verite sur la question syrienne, Istanbul: Tanine, 1916) коротко рассказывается о восьми арабских националистических обществах, приводятся документы, изъятые во французских консульствах в Бейруте и Дамаске, а также перечисляются имена тех, кто был осужден военным трибуналом, вместе с указанием их преступлений. Джордж Антониус слышал рассказ о реакции Фейсала на новость о казнях, вероятно, от самого Фейсала. В своей книге Антониус (Antonius, Arab Awakening, 191) говорит, что очень трудно перевести на другой язык арабские слова «Taba almawt, ya `Arab», что можно перевести как «призыв ко всем арабам взять в руки оружие и, рискуя своей жизнью, отомстить за пролитую кровь».

450

Джемаль-паша открыто сожалел о том, что не арестовал Фейсала, его братьев и отца, шерифа Хусейна, по обвинению в измене; см. его мемуары: Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 220–222.

451

Эта винтовка хранится в Имперском военном музее в Лондоне. Историю этой винтовки можно прочитать в книге: Haluk Oral, Gallipoli 1915 Through Turkish Eyes (Istanbul: Bahcesehir University Press, 2012), 233–236.

452

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 223. Т. Лоуренс в своей книге «Семь столпов мудрости» (T. E. Lawrence, Seven Pillars of Wisdom: A Triumph, New York: Doubleday, Doran & Co., 1936, 93) заявлял о причастности Фахри-паши к уничтожению армян. Кристоф Леклерк в своей книге (Christophe Leclerc, Avec T. E. Lawrence en Arabie: La mission militaire francaise au Hedjaz, 1916–1920, Paris: l'Harmattan, 1998, 28) также связывал имя Фахри с массовой резней армян в Адане и Зейтуне в 1909 г.

453

King Abdullah, Memoirs of King Abdullah of Transjordan, 138.

454

Турецкий историк Халук Орал в своей книге (Haluk Oral, Gallipoli 1915, 236) утверждает, что шериф Хусейн использовал трофейную винтовку с Галлиполийского полуострова, подаренную Джемаль-пашой Фейсалу, чтобы дать сигнал о начале восстания, однако в документах Имперского военного музея нет указаний на этот факт.

455

Abdullah, Memoirs of King Abdullah of King Abdullah of Transjordan, 143.

456

Abdullah, Memoirs of King Abdullah of King Abdullah of Transjordan, 144–146.

457

Шериф Абдалла рассказывает об осаде Эт-Таифа в своих мемуарах: Abdullah, Memoirs of King Abdullah, 143–153.

458

Turjman, Year of the Locust, 155–156.

459

Muhammad Ali al-Ajluni, Dhikrayat `an al-thawra al-`arabiyya al-kubra [Мемуары о Великом арабском восстанииt] (Amman: Dar al-Karmil, 2002), 22–25; о реакции на новость об арабском восстании и обсуждении его положительных и отрицательных последствий см. на с. 27–28. Аджлуни был уроженцем района Аджлун, который во времена Османской империи входил в состав провинции Сирия, а сегодня находится на севере Иордании.

460

О реакции индийских мусульман см.: James Barr, Setting the Desert on Fire: T. E. Lawrence and Britain's Secret War in Arabia, 1916–1918 (New York: W. W. Norton, 2008), 41–42.

461

О вербовке пленных арабских офицеров османской армии для хашимитского восстания см. в книге: Tauber, The Arab Movements in World War I, 102–117. О взятии в плен Джафара аль-Аскари в Западной пустыне было рассказано в главе 10 этой книги. О присоединении к арабскому восстанию аль-Аскари рассказал в своих мемуарах: Jafar al-Askari, A Soldier's Story: From Ottoman Rule to Independent Iraq (London: Arabian Publishing, 2003), 108–112. Об Али Джавдате см. в главах 9 и 10 этой книги; его рассказ о вербовке в лагере для военнопленных приводится в его мемуарах: Ali Jawdat, Dhikrayati, 1900–1958 [Мемуары, 1900–1958] (Beirut: al-Wafa', 1967), 37–40.

462

Телеграмма Макмагона от 13 сентября 1916 г. приводится в книге: Barr, Setting the Desert on Fire, 56. О стремлении французов защитить свои интересы в соответствии с соглашением Сайкса — Пико см. в книге: Leclerc, Avec T. E. Lawrence en Arabie, 19. О миссии Бремона также см. в работе: Robin Bidwell, «The Brémond Mission in the Hijaz, 1916–17: A Study in Inter-allied Co-operation», in Arabian and Islamic Studies, ed. Robin Bidwell and Rex Smith (London: Longman, 1983): 182–195.

463

Bidwell, «Brémond Mission», 186.

464

Edouard Brémond, Le Hedjaz dans la guerre mondiale (Paris: Payot, 1931), 61–64, 106–107. По сведениям Бремона, общая численность французской военной миссии, базировавшейся в Египте, составляла 42 офицера и 983 солдата (Brémond, Le Hedjaz, 64).

465

Lawrence, Seven Pillars, 92.

466

Доклад Лоуренса от 18 ноября 1916 г. приводится в книге: Barr, Setting the Desert on Fire, 77–78. Также см. анализ доклада Лоуренса в книге: Anderson, Lawrence in Arabia, 223–226.

467

Рассказ Лоуренса о событиях в декабре 1916 г. см. в его книге «Семь столпов мудрости»: Lawrence, Seven Pillars, 119–135.

468

Lawrence, Seven Pillars, 130.

469

Рекомендации, выработанные на заседании Военного комитета 6 июля 1916 г., приводятся в книге: George McMunn and Cyril Falls, Military Operations: Egypt and Palestine from the Outbreak of War with Germany to June 1917 (London: HMSO, 1928), 230–232.

470

Об использовании немецких самолетов см. в книге: Desmond Seward, Wings over the Desert: In Action with an RFC Pilot in Palestine, 1916–1918 (Sparkford, UK: Haynes Publishing, 2009), 29–32. Об австрийской артиллерии см. в мемуарах Джемаль-паши: Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919 (London: Hutchinson, n.d.), 169.

471

Полный текст предложения Мюррея от 15 февраля 1916 г. приводится в книге: George McMunn and Cyril Falls, Military Operations: Egypt and Palestine from the Outbreak of War with Germany to June 1917 (London: HMSO, 1928), 170–174.

472

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 170. Об «операции в Катийе» см. в книгах: McMunn and Falls, Military Operations, 162–170; Anthony Bruce, The Last Crusade: The Palestine Campaign in the First World War (London: John Murray, 2002), 37–40.

473

Об Имперском верблюжьем корпусе см. в книгах: Frank Reid, The Fighting Cameliers (1934; rpt. Milton Keynes, UK: Leonaur, 2005); Geoffrey Inchbald, With the Imperial Camel Corps in the Great War (Milton Keynes, UK: Leonaur, 2005).

474

McMunn and Falls, Military Operations, 199.

475

Рекомендации Военного комитета от 6 июля 1916 г. приводятся в книге: McMunn and Falls, Military Operations, 230–232.

476

Inchbald, With the Imperial Camel Corps, 113.

477

Reid, The Fighting Cameliers, 50–52; McMunn and Falls, Military Operations, 257.

478

По данным британцев, в сражении за Рафах было убито 200 османских солдат и офицеров и взято в плен 1635. Потери британцев составили 71 человек убитыми и 415 ранеными. McMunn and Falls, Military Operations, 270.

479

Edward J. Erickson, Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War (Westport, CT: Greenwood Press, 2001), 161.

480

Телеграмма начальника Имперского генерального штаба главнокомандующему Индийскими силами от 30 апреля 1916 г. приводится в книге: F. J. Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 1914–1918 (London: HMSO, 1923–1927), 3:3–4.

481

Erickson, Ordered to Die, 164–166.

482

Charles Townshend, When God Made Hell: The British Invasion of Mesopotamia and the Creation of Iraq, 1914–1921 (London: Faber and Faber, 2010), 344–345.

483

Arnold T. Wilson, Loyalties Mesopotamia, 1914–1917 (Oxford: Oxford University Press, 1930), 222.

484

Рассказ лейтенант-полковника Дж. Тенанта приводится в книге: Wilson, Loyalties Mesopotamia, 223.

485

Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 3:193–195; Wilson, Loyalties Mesopotamia, 222–223; Townshend, When God Made Hell, 355–357.

486

Текст телеграмм, которыми обменивались между собой Мод, Робертсон и Монро, приводится в книге: Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 3:204–211.

487

Wilson, Loyalties Mesopotamia, 216.

488

Talib Mushtaq, Awraq ayyami, 1900–1958 [Страницы моей жизни, 1900–1958] (Beirut: Dar al-Tali`a, 1968), 17–18.

489

NARA, Багдад, том 28, консул Хейзер описывает эти события в книге записей, 10–13 марта 1917 г.

490

Подробное обсуждение прокламации Мода и ее недостатков см. в книге: Wilson, Loyalties Mesopotamia, 237–241.

491

Полный текст прокламации Мода приводится в книге: Moberly, The Campaign in Mesopotamia, 3:404–405, приложение 38.

492

Mushtaq, Awraq ayyami, 19.

493

Hew Strachan, The First World War (London: Pocket Books, 2003), 215–223. Соединенные Штаты никогда не объявляли войну Османской империи, однако после вступления в войну с Германией отозвали всех своих консульских сотрудников с османских территорий.

494

Британцы сообщили о потере 4000 человек, в том числе 523 убитыми 2932 ранеными, однако Лиман фон Сандерс утверждал, что после первой битвы за Газу турки похоронили 1500 убитых британских солдат. Потери османской армии составили 2500 человек, в том числе 301 убитыми и 1085 ранеными. См.: McMunn and Falls, Military Operations, 315, 322; Otto Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Annapolis: US Naval Institute, 1927), 165.

495

Falih Rıfkı Atay, Le mont des Oliviers (Paris: Turquoise, 2009), 205–206.

496

A. Briscoe Moore, The Mounted Riflemen in Sinai and Palestine (Auckland: Whitcombe and Tombs, n.d. [1920]), 67.

497

Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 179.

498

Reid, The Fighting Cameliers, 98; Рид сообщил, что перед второй битвой за Газу ему был выдан противогаз (97). Британская официальная история также утверждает, что впервые отравляющий газ был применен на палестинском фронте в сражении при Газе; см.: McMunn and Falls, Military Operations, 328.

499

Reid, The Fighting Cameliers, 102–110.

500

Rıfkı Atay, Le mont des Oliviers, 213–214; McMunn and Falls, Military Operations, 348, 350.

501

James Barr, Setting the Desert on Fire: T. E. Lawrence and Britain's Secret War in Arabia, 1916–1918 (New York: W. W. Norton, 2008), 90–106.

502

Свою первую атаку на Хиджазскую железную дорогу Лоуренс осуществил 29–30 марта у станции Абу эль-Наам. T. E. Lawrence, Seven Pillars of Wisdom: A Triumph (New York: Doubleday Doran and Co., 1936), 197–203.

503

Jafar al-Askari, A Soldier's Story: From Ottoman Rule to Independent Iraq (London: Arabian Publishing, 2003), 112–114. О взятии аль-Аскари в плен в Западной пустыне Египта было рассказано в главе 10 этой книги.

504

Ali Allawi, Faisal I of Iraq (New Haven, CT: Yale University Press, 2014), 94–95.

505

Barr, Setting the Desert on Fire, 135. Сайкс в сопровождении Пико встретился с Фейсалом и шерифом Хусейном в Джидде 18 мая 1917 г., изложив им детали соглашения Сайкса — Пико, однако пообещав предоставление арабам значительно большей автономии под французским правлением, чем планировалось изначально. Там же, 138–141.

506

Lawrence, Seven Pillars, 298.

507

Lawrence, Seven Pillars, 300–312.

508

К большому огорчению арабских историков, главная заслуга во взятии Акабы западная история приписывает Лоуренсу, что также утверждалось и самим Лоуренсом. В своей книге «Семь столпов мудрости» он написал следующее: «Акаба была взята благодаря разработанному мной плану и моим усилиям. Эта победа стоила мне колоссальных душевных и умственных сил» (323). Али Алави в своей книге «Фейсал I, король Ирака» (Ali Allawi, Faisal I of Iraq, 95–96) замечает, что в своем донесении Фейсалу от 6 июля шериф Насир «ни словом не обмолвился о роли Лоуренса в планировании и организации атаки на город». Он утверждает, что Лоуренс преувеличил свою роль, «хорошо зная о том, что другие участники этих событий, коими в основном были арабы, не смогут опровергнуть или уточнить его слова». См. также: Suleiman Musa, T. E. Lawrence: An Arab View (Oxford: Oxford University Press, 1966). Телеграмма Уингейта приводится в книге: Barr, Setting the Desert on Fire, 160–161.

509

Lawrence, Seven Pillars, 322.

510

Телеграмма Алленби приводится в книге: Barr, Setting the Desert on Fire, 166.

511

Eugene Rogan, Frontiers of the State in the Late Ottoman Empire: Transjordan, 1851–1920 (Cambridge: Cambridge University Press, 1999), 224–229.

512

Из неопубликованных мемуаров Салеха эль-Талля, служившего в администрации Ирбида, которому было поручено сформировать добровольческий отряд (236–237). Я выражаю огромную благодарность покойному Мулхиму эль-Таллю, разрешившему мне сделать копию этого ценнейшего документа.

513

Личные бумаги командира Черкесского добровольческого отряда Мирзы Васфи хранятся в Иорданском национальном архиве в Аммане, Иордания. О добровольческой кавалерии см.: MW 5/17, док. 6 и 10, 3–10 ноября 1916 г.

514

Odeh al-Goussous, Mudhakkirat `Awda Salman al-Qusus al-Halasa [Мемуары Одеха аль-Гуссуса аль-Халаса, 1877–1943] (Amman: n.p., 2006), 84.

515

Об усилиях османских властей, направленных на преодоление влияния Хашимитов и привлечение на свою сторону племенных вождей, см. в мемуарах Гуссуса: Odeh al-Goussous, Mudhakkirat `Awda Salman al-Qusus al-Halasa, 84. В турецких архивах сохранились документы о вручении наград племенным вождям в южной Сирии; см.: Архив премьер-министра, Стамбул, dH-KMS 41/43 и 41/46 (август и сентябрь 1916 г). О разговоре Лоуренса с Аудой см.: Lawrence, Seven Pillars, 355; Barr, Setting the Desert on Fire, 169–170.

516

Это сражение произошло вскоре после 17 июля 1917 г. В своей книге «Семь столпов мудрости» Лоуренс не упоминает об этом случае, вероятнее всего, потому, что в это время он находился в Каире. См.: Goussous, Mudhakkirat `Awda Salman al-Qusus al-Halasa, 86–88. Однако Лоуренс сообщал о том, что некоторые бедуинские племена сохранили лояльность османским властям; см.: T. E. Lawrence, «Tribal Politics in Feisal's Area», Arab Bulletin Supplementary Papers 5 (от 24 июня 1918 г.): 1–5.

517

О встрече 24 июня 1917 г., на которой обсуждалось формирование группы «Йылдырым», см. в книгах: Djemal Pasha, Memories of a Turkish Statesman, 182–193; Liman von Sanders, Five Years in Turkey,173–184; Erickson, Ordered to Die, 166–172.

518

Bruce, The Last Crusade, 119–120.

519

Emin Çöl, Çanakkale Sina Savaşları: bir erin anıları [Кампании в Дарданеллах и на Синае: Воспоминания одного мужчины] (Istanbul: Nöbetçi Yayınevi, 2009), 103–104.

520

Çöl, Çanakkale Sina Savaşları, 106–108. Об атаке 4-й бригады Австралийской легкой кавалерии см. также: Roland Perry, The Australian Light Horse (Sydney: Hachette Australia, 2010), 3–13.

521

Cyril Falls and A. F. Becke, Military Operations: Egypt and Palestine from the Outbreak of War with Germany to June 1917, Part 1 (London: HMSO, 1930), 65.

522

Reid, The Fighting Cameliers, 139–147.

523

Chaim Weizmann, Trial and Error (New York: Harper and Brothers, 1949), 208; Tom Segev, One Palestine, Complete: Jews and Arabs under the British Mandate (London: Abacus Books, 2001), 43–50; Jonathan Schneer, The Balfour Declaration: The Origins of the Arab-Israeli Conflict (New York: Random House, 2010), 333–346.

524

Обе стороны понесли тяжелые потери в Палестинской кампании. К моменту взятия Иерусалима потери британцев составили 18 928 человек убитыми и ранеными, потери османов — 28 443 человека. Кроме того, Алленби сообщил о взятии в плен около 12 000 турецких солдат. Bruce, The Last Crusade, 165.

525

Segev, One Palestine, Complete, 50–54.

526

В Имперском военном музее хранится копия 12-минутного немого фильма «Вступление генерала Алленби в Иерусалим», который также можно посмотреть онлайн.

527

NARA, Трабзон, Турция, том 30, консульский журнал Miscellaneous Record Book, 1913–1918 гг., запись от 23 марта 1917 г. Американское консульство продолжало работать на протяжении всего периода русской оккупации Трабзона. Консул делал краткие записи обо всех политических событиях в специальном консульском журнале под названием Miscellaneous Record Book, из которого взяты все эти цитаты. Также см. книги: Michael A. Reynolds, Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011), 167–190; Sean McMeekin, The Russian Origins of the First World War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), 224–235.

528

О публикации большевистским правительством соглашения Сайкса — Пико и попытках Джемаль-паши оказать влияние на Хашимитов см. в книгах: George Antonius, The Arab Awakening (London: Hamish and Hamilton, 1938), 253–258; Ali Allawi, Faisal I of Iraq (New Haven, CT: Yale University Press, 2014), 108–112. Ссылки Джемаля на договоренности между Великобританией, Францией, Россией и Италией указывают на то, что большевики также опубликовали условия соглашения в Сен-Жан-Де-Морьене, в котором Италия обозначила свои притязания на османскую территорию в Анатолии.

529

Скотт Андерсон утверждает, что Лоуренс поделился деталями соглашения Сайкса — Пико с Фейсалом еще в феврале 1917 г., однако нет никаких косвенных доказательств, которые подтверждали бы это; см: Scott Anderson, Lawrence in Arabia: War, Deceit, Imperial Folly and the Making of the Modern Middle East (London: Atlantic Books, 2013), 270–272; о посещении Марком Сайксом и Жорж Пико Джидды для встречи с шерифом Хусейном см. там же, 314–319.

530

«Письмо Хогарта», датированное январем 1918 г., приводится в книге: J. C. Hurewitz, ed., The Middle East and North Africa in World Politics (New Haven, CT: Yale University Press, 1979), 2:110–111.

531

«Послание правительства Великобритании Королю Хиджаза от 8 февраля 1918 г.» приводится в книге: Antonius, Arab Awakening, 431–432.

532

T. E. Lawrence, Seven Pillars of Wisdom: A Triumph (New York: Doubleday Doran and Co., 1936), 341.

533

Мухаммед Али аль-Аджлуни дезертировал из османской армии и присоединился к арабскому восстанию. Он принимал участие в операции в Тафиле, которую описал в своих мемуарах: Muhammad Ali al-Ajluni, Dhikrayat `an al-thawra al-`arabiyya al-kubra [Мемуары о Великом арабском восстании] (Amman: Dar al-Karmil, 2002), 58–59. В ходе этой операции османы потеряли 200 человек убитыми и 250 пленными, потери арабов составили 25 убитыми и 40 ранеными. James Barr, Setting the Desert on Fire: T. E. Lawrence and Britain's Secret War in Arabia, 1916–1918 (New York: W. W. Norton, 2008), 225–227.

534

Эти слова лейтенант-полковника Гая Паулеса цитируются в книге: Terry Kinloch, Devils on Horses: In the Words of the Anzacs in the Middle East, 1916–19 (Auckland: Exisle Publishing, 2007), 252.

535

Алек Киркбрайд, британский советник в арабской армии, в своей книге (Alec Kirkbride, An Awakening: The Arab Campaign, 1917–18, Tavistock, UK: University Press of Arabia, 21) сообщил, что в Акабе у него была голубятня и что «по мере необходимости мне доставляли новых голубей, чтобы я мог использовать их для отправки своих донесений в штаб».

536

Jafar al-Askari, A Soldier's Story: From Ottoman Rule to Independent Iraq (London: Arabian Publishing, 2003), 138.

537

Bernard Blaser, Kilts Across the Jordan (London: Witherby, 1926), 208.

538

Otto Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Annapolis: US Naval Institute, 1927), 211.

539

Cyril Falls and A. F. Becke, Military Operations: Egypt and Palestine from the Outbreak of War with Germany to June 1917 (London: HMSO, 1930), 2:1:348; A. Briscoe Moore, The Mounted Riflemen in Sinai and Palestine (Auckland: Whitcombe and Tombs, 1920), 115.

540

Liman von Sanders, Five Years in Turkey, 213.

541

Из архивов Имперского военного музея, дневник Д. Калькутта, запись от 1 апреля 1918 г.; также см. дневник Дж. Уилсона, 35. D. G. Hogarth, «The Refugees from Es-Salt», Arab Bulletin (за 21 апреля 1918 г.): 125; Blaser, Kilts Across the Jordan, 216.

542

Moore, The Mounted Riflemen, 115. Согласно официальным данным, потери британской стороны составили 200 человек убитыми и 1000 ранеными, потери османской стороны — 400 человек убитыми и 1000 ранеными; эти цифры приводятся в книгах: W. T. Massey, Allenby's Final Triumph (London: Constable, 1920); Falls and Becke, Military Operations, Part 1, 347.

543

Askari, A Soldier's Story, 138–139.

544

Ajluni, Dhikrayat, 67–68; Barr, Setting the Desert on Fire, 236.

545

Askari, A Soldier's Story, 136–137, 142–146; Lawrence, Seven Pillars, 520; Edmond Bremond, Le Hedjaz dans la guerre mondiale (Paris: Payot, 1931), 268–269.

546

О том, как жители Маана встали на защиту своего города от арабской армии, а также о речах арабских командиров, призванных поднять боевой дух их войск после отступления из Маана, см. в книге: Tahsin Ali, Mudhakkirat Tahsin `Ali, 1890–1970 [Мемуары Тахсина Али] (Beirut: al-Mu'assasat al-`Arabiyya li'l-dirasat wa'l-nashr, 2004), 70–71.

547

David Stevenson, 1914–1918: The History of the First World War (London: Penguin, 2005), 402–409.

548

Falls and Becke, Military Operations, 2:2:411–421.

549

Kinloch, Devils on Horses, 282–283.

550

Falls and Becke, Military Operations, 2:1:365–366.

551

Из архивов Имперского военного музея, дневник Д. Калькутта, запись от 6 мая 1918 г., 49–50. Другие рассказы очевидцев о втором наступлении в Трансиордании см. в дневнике А. Смита, дневнике Дж. Уилсона, 36–38; дневнике капитана А. Алана-Уилльямса, том 2 («Second Attempt to Capture Amman April 29th 1918»). Также см. W. N. Hendry, «Experiences with the London Scottish, 1914–18».

552

Из Французских военных архивов: Vincennes, SS Marine Q 86, 21 May 1918, no. 23, «Jaussen»; Vincennes, SS Marine Q 86, 29 May 1918, no. 31, «Salem ebn Aisa, Tawfik el-Halibi».

553

Следующее далее повествование основано на блестящих исследовательских работах: Michael Reynold, Shattering Empires, 191–251; W. E. D. Allen and Paul Muratoff, Caucasian Battlefields: A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828–1921 (Cambridge: Cambridge University Press, 1953), 457–496.

554

Пожалуй, наиболее резко о Кавказской кампании Энвера отзывался Лиман фон Сандерс, который в своих мемуарах (Liman von Sanders, Five Years in Turkey, 268–269) утверждал, что дополнительные ресурсы, отправленные на завоевание Карса, Ардагана и Батуми, помогли бы предотвратить катастрофическое развитие событий в Палестине и Месопотамии, приведшее к краху империи.

555

Anthony Bruce, The Last Crusade: The Palestine Campaign in the First World War (London: John Murray, 2002), 215.

556

Liman von Sanders, Five Years in Turkey, 274.

557

Письмо неизвестного индийского солдата от 28 октября 1918 г., переведенное британскими цензорами; находится в собрании писем индийских солдат из Палестины. Cambridge University Library, D. C. Phillott Papers, GB 012 MS.Add.6170, 80–82.

558

Tawfiq al-Suwaydi, My Memoirs: Half a Century of the History of Iraq and the Arab Cause (Boulder, CO: Lynne Rienner, 2013), 71.

559

Письмо от 20 октября 1918 г.; Cambridge University Library, D. C. Phillott Papers, 106–110.

560

О 38-м и 39-м батальонах Королевских стрелков, прозванных «еврейскими батальонами», см. в книге: J. H. Patterson, With the Judaeans in the Palestine Campaign (London: Hutchinson, 1922). Об участии французских войск в Палестинской кампании сморите: Falls and Becke, Military Operations, 2:2:419, 473.

561

Рассказы арабских очевидцев о вступлении в Дамаск см. в книгах: Tahsin Ali, Mudhakkirat, 78–82; Ali Jawdat, Dhikrayat, 66–72; Muhammad Ali al-Ajluni, Dhikrayat, 81–83.

562

Hubert Young, The Independent Arab (London: John Murray, 1933), 256–257.

563

Falls and Becke, Military Operations, 2:2:618; Erickson, Ordered to Die, 201.

564

О тяжелой участи британских и индийских солдат, взятых в плен в Эль-Куте, было рассказано в главе 10 этой книги. Charles Townshend, My Campaign in Mesopotamia (London: Thornton Butterworth, 1920), 374–385.

565

Условия перемирия приводятся в книге: Hurewitz, The Middle East and North Africa in World Politics, 2:128–130.

566

Письмо от 27 октября 1918 г., Cambridge University Library, D. C. Phillott Papers, GB 012 MS.Add.6170, 78.

567

Grigoris Balakian, Armenian Golgotha (New York: Vintage, 2010), 414.

568

Otto Liman von Sanders, Five Years in Turkey (Annapolis: US Naval Institute, 1927), 321–325; Balakian, Armenian Golgotha, 414–416.

569

Vahakn N. Dadrian and Taner Akçam, Judgment at Istanbul: The Armenian Genocide Trials (New York: Berghahn Books, 2011), 25–26.

570

Dadrian and Akçam, Judgment at Istanbul, 250–280.

571

Из протокола Главного обвинительного акта от 12 апреля 1919 г., опубликованного в вестнике Takvîm-i Vekâyi 3540 (27 nisan 1335/27 апреля 1919 г.); полный перевод текста обвинительного акта приводится в книге: Dadrian and Akçam, Judgment at Istanbul, 271–282.

572

Dadrian and Akçam, Judgment at Istanbul, 195–197. Размышления Балакяна о военных трибуналах см. в его книге «Армянская Голгофа» (Balakian, Armenian Golgotha, 426–427).

573

Jacques Derogy, Opération Némésis: Les vengeurs arméniens (Paris: Fayard, 1986).

574

Одно из последних исследований политики Джемаля в отношении армян, основанное на османских архивных источниках, см. в книге: M. Talha Çiçek, War and State Formation in Syria: Cemal Pasha's Governorate During World War I, 1914–17 (London: Routledge, 2014), 106–141. О смерти Энвера см.: David Fromkin, A Peace to End All Peace: Creating the Modern Middle East, 1914–1922 (London: André Deutsch, 1989), 487–488.

575

«Османский меморандум для Верховного совета Парижской мирной конференции, 23 июня 1919 г.» см. в книге: Hurewitz, The Middle East and North Africa in World Politics, 2:174–176.

576

Условия послевоенных мирных договоров хорошо проанализированы в книге: Margaret MacMillan, Peacemakers: The Paris Conference of 1919 and Its Attempt to End War (London: John Murray, 2001).

577

О статье 22 Устава Лиги Наций от 28 июня 1919 год см. в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:179–180.

578

О «политических условиях Севрского договора от 10 августа 1920 г.» см. в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:219–225.

579

О трехстороннем (Севрском) соглашении по Анатолии между Британской империей, Францией и Италией от 10 августа 1920 г. см. в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:225–228.

580

О Национальном обете от 28 января 1920 г. см. в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:209–211.

581

Liman von Sanders, Five Years in Turkey, 321–325.

582

Ответное письмо Фахри-паши приводится в мемуарах короля Абдаллы: King Abdullah of Transjordan, Memoirs of King Abdullah of Transjordan (New York: Philosophical Library, 1950), 174. О капитуляции Фахри-паши см. в книгах: King Abdullah, Memoirs, 174–180; James Barr, Setting the Desert on Fire: T. E. Lawrence and Britain's Secret War in Arabia, 1916–1918 (New York: W. W. Norton, 2008), 308–309.

583

О центрах временного пребывания североафриканских солдат, называвшихся во Франции Centres de regroupement de repatriés indigenes, см.: Thomas DeGeorges, «A Bitter Homecoming: Tunisian Veterans of the First and Second World Wars» (Phd diss., Harvard University, 2006), 45.

584

A. H. Wilkie, Official War History of the Wellington Mounted Rifles Regiment (Auckland: Whitcombe and Tombs, 1924), 235–236; C. Guy Powles, The New Zealanders in Sinai and Palestine (Auckland: Whitcombe and Tombs, 1922), 266–267; Roland Perry, The Australian Light Horse (Sydney: Hachette Australia, 2010), 492–496.

585

C. G. Nicol, Story of Two Campaigns: Official War History of the Auckland Mounted Rifles Regiment, 1914–1919 (Auckland: Wilson and Horton, 1921), 242–244.

586

Стихотворение опубликовано в книге: H. S. Gullett and Chas. Barrett, eds., Australia in Palestine (Sydney: Angus & Robertson, 1919), 78. См. такое же сентиментальное стихотворение «О, мой старый конь» там же, 149.

587

Войска АНЗАКа были отправлены по домам в середине лета 1919 г. Первые новозеландские части отплыли 30 июня, последние — 23 июля.

588

Более подробный анализ послевоенной истории арабских народов приводится в главе 6 моей книги The Arabs: A History (New York: Basic Books, 2009; London: Allen Lane, 2009). См. также: Kristian Coates Ulrichsen, The First World War in the Middle East (London: Hurst and Company, 2014), 173–201.

589

Египетская делегация на Парижской мирной конференции, Белая книга: собрание официальной корреспонденции за период с 11 ноября 1918 г. по 14 июля 1919 г. (Paris: Privately printed, 1919).

590

В отчете комиссии было указано, что 222 из 260 петиций, полученных комиссией в Палестине, то есть более 85 процентов, содержали протест против сионистской программы. «Это самый большой процент населения, сходящегося во мнении по какому-либо вопросу в данном регионе», — заявлялось в отчете. О рекомендациях Комиссии Кинга — Крейна по Сирии и Палестине от 28 августа 1919 г. см. в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:191–199.

591

Об «Англо-французской декларации от 7 ноября 1918 г.» см. в книге: Hurewitz, Middle East and North Africa in World Politics, 2:112.

592

Из статьи в газете Al-Istiqlal, Эн-Наджаф, за 6 октября 1920 г.; цитируется в книге: `Abd al-Razzaq al-Hasani, al-`Iraq fi dawray al-ihtilal wa'l intidab [Ирак в две эпохи оккупации и мандата] (Sidon: al-`Irfan 1935), 117–118.

593

Этот пост Исламского государства в сети Twitter цитируется журналистом Рула Калафом в его статье: «Colonial Powers did not Set the Middle East Ablaze», Financial Times за 29 июня 2014 г.

Content

Роган Юджин Падение Османской империи [Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920]

Юджин Роган Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920

Примечание для читателя

Предисловие

Карты

1. Революция и три войны, 1908–1913 гг.

2. Мир перед Великой войной

3. Всех под ружье

4. Открыть огонь! Басра, Аден, Египет и восточное Средиземноморье

5. Провал джихада Османские кампании на Кавказе и Синае

6. Битва за Дарданеллы

7. Уничтожение армян

8. Триумф османов на Галлиполи

9. Месопотамская кампания

10. Осада Эль-Кута

11. Арабское восстание

12. Утрата территорий Багдад, Синай и Иерусалим

13. От перемирия до

Заключение Падение Османской империи

Благодарности

Комментарии

Примечания