Петр Межирицкий

ТОСКА ПО ЛОНДОНУ

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1. МОСКВА, КРЕМЛЬ…

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. И стала собирать жатву даже в тылу, далеко от линии фронта.

Утро 23-го застало меня у постели больного. Пятидесятилетний адвокат, совсем еще молодой человек, наш тбилисский златоуст, умирал от сердечного приступа, а я ничего не мог поделать. Он свалился, когда узнал о боях на восточнее места, где в военном городке при муже-командире жила его дочь с четырехлетним внуком.

Сперва пациент помогал мне и боролся за жизнь. Но страх и боль сломили его. Ритмичное сердцебиение сменилось беспорядочным, серая кожа перестала розоветь от припарок, и пришлось решиться на экстраординарное — ввести адреналин внутрисердечно. И он ожил. Кратковременная потеря сознания при наступавшей клинической смерти помогла расслаблению. Капельница, грелки к конечностям, устранение шумов… После массажа сердца пульс выровнялся.

Он уснул. И меня сморило у его постели.

Очнулся от того, что расталкивали и разве что не тащили за шиворот. Открыл глаза и увидел дюжего молодца в форме НКВД. Второй такой же стоял в дверях, за ним топталась жена адвоката, у нее было летаргическое лицо. Чтобы не поднимать шума у постели больного, пришлось выйти с ними из комнаты.

— Поедете с нами.

— K сожалению, не могу покинуть больного, должен оставаться с ним не менее суток. А в чем, собственно, дело?

Один стоял передо мной и криво усмехнулся. Вопросики, сказал он. Вопросики задаем мы. Тот, что стоял сзади, обхватил меня и понес. Пришлось его ударить. Он выпустил меня и заныл. Он глядел с ненавистью и страхом. Он не понимал, как ухитрился так ударить его в столь чувствительное место человек, обхваченный сзади поперек туловища и поднятый на воздух. Да еще и старый человек, от которого подобной прыти не ждать. Второй двинулся ко мне.

— Не трогайтесь с места. — Был миг нерешительности, и мне удалось повернуться так, что оба оказались в поле моего зрения и глядели на меня. — Будьте внимательны. Я выхаживаю тяжелого больного. Очень тяжелого, понимаете? Пожалуйста, кивните. — Оба кивнули. — Очень хорошо. Теперь идите и скажите тем, кто вас послал. Можете идти.

Не спуская с меня глаз, они чинно попятились. Зато с крыльца их словно сдуло, с грохотом.

Торжествовать не приходилось. Государство — это аппарат, человеку с ним не состязаться. Мы не могли закрыться в доме. Выламывание двери прикончило бы моего пациента в несколько минут. Следовало подумать, как объяснить кому-то, наделенному властью, что отлучиться мне нельзя, но я могу консультировать по телефону, оставаясь здесь. Ведь есть же там какой-то врач, с которым можно говорить на профессиональном языке.

Но следующий тур застал нас врасплох. Получаса не прошло, как приехала машина, битком набитая солдатами НКВД в фуражках с малиновыми околышами. Чтобы предупредить шум в доме, пришлось выйти на крыльцо, над головой мелькнул приклад, и сознание вернулось ко мне лишь в черной «эмке», она неслась со скоростью, с какой, думаю, ездить мне еще не доводилось.

В чувство меня привел, вероятно, нашатырь. Кто-то, сидевший рядом, совал мне это снадобье в самые ноздри.

— Куда вы меня везете?

— K товарищу Махарадзе, — ответил вкрадчивый голос с акцентом, с каким говорят нахичеванские грузины. — Не надо волноваться, дорогой профессор.

Это великолепно. Это в духе времени. Челевека бьют прикладом по голове и при этом рекомендуют не волноваться.

Следовало ожидать, что меня повезут в официальную резиденцию Филиппа, в их малину, в Президиум. Но, когда мы миновали Дом правительства, а затем пересекли Куру у Метехского замка, я понял, что удостоен домашнего приема у старого приятеля, с которым предпочел бы вовсе не знаться.

Так, собственно, и было долгие годы. Чему обязан?

Потрогал голову, нащупал липкое. Ссадина. Удар мастерский. Ровно настолько, чтобы выключить сознание. Представляю, сколько голов было проломлено, пока автор добился подобной чистоты исполнения.

Начинать беседу с этим лисом Махарадзе в таком состоянии не годилось, следовало привести себя в порядок. От размышления о чужих головах пришлось отвлечься и заняться собственной, благо ехали мы в молчании еще минут десять.

Дальше масса людей в доме, беготня, шум и надо всем пронзительный голос Филиппа:

— Кушать хочешь? — Обязательное кавказское гостеприимство, на сей раз в неожиданном ракурсе. — Некогда, в самолете поешь.

— Самолет? Никакого самолета, пока круглосуточное дежурство у постели моего больного не установлено.

— Адрес мы знаем, врача пошлем.

— Мне его проинструктировать надо.

— По телефону из Москвы проинструктируешь.

— Это немедленно сделать надо.

— Нет!

Существует прием. Садишься на стул лицом к спинке, заплетаешь ноги между ножками стула, а руки перед спинкой. Единственный способ разнять эту конструкцию — бить прикладом по голове. Ввиду предстоящего срочного консилиума в Москве это как-то неудобно.

— Очччень хорошо! — сказал Махарадзе. — На стуле полетишь. А твой больной умрет, как сотни других умирают, как наши герои-красноармейцы, пока ты тут в принципиальность играешь и все такое. — Таково дикарское красноречие нашего новоявленного корифея и председателя Верховного Совета. (Несите его!

— Дай честное слово, что врача к больному пошлешь.

— Полчаса — врач там будет. Большевистское слово даю!

Большевистское исключает честное, но что делать…

Снова с завыванием сирены к аэродрому. Там ждал военный самолет. Напялили комбинезон, парашют, на саднящую голову нахлобучили шлем, ларингофоны больно врезались в шею, и всадили в крохотный отсек позади кабины пилота, спиною к нему. Взлетели, пробили облачность. В наушниках раздался треск и сквозь него сочувственный голос пилота:

— Пойдем на высоте. Если почувствуете кислородное голодание, маска справа от вас.

В поисках маски увидел термос и бутерброды. Закусил, завернул лицо шарфом, с которым не расстаюсь с первой волны арестов, и заставил себя уснуть. Проснулся от толчков: садились.

— Харьков, — сказал пилот. — Заправимся.

Сели прямо у бензовоза на каких-то задворках, заправились, снова взлетели. Москву увидел в лучах заката. K самолету подкатил черный ЗИС, двое учтивых военных со шпалами в петлицах. Помчались.

Рязанское шоссе… Кремль, Спасские ворота, часовые, проверка пропусков, меня вводят во внутренний дворик, еще одна проверка пропусков, входим, поднимаемся по лестнице, снова проверка пропусков, идем по коридору, толстые красные дорожки глушат шаги, дверь в продолговатую комнату, из-за стола с телефонами поднимается бесцветный человек — Привратник — и кивает провожатым. Они щелкают каблуками и уходят со строевым поворотом через левое плечо.

Итак, я доставлен. И получен. Как вещь. Не исключаю, что под расписку. Но не в моем присутствии. Ужас, как деликатно.

Привратник протягивает руку:

— Добро пожаловать, Шалва Сетович. Сколько лет, сколько зим! Как перенесли полет? Закусить не желаете?

Он не изменился. Такой же учтивый, такой же бесцветный, такой же предусмотрительный… Идеально вышколенный слуга.

— Дайте чаю и соедините с Тбилиси.

— Не угодно ли пройти в соседнюю комнату? Там телефоны, там же и чай организуем, все будет под рукой.

Открывает передо мною дверь, вхожу. Туалеты в старых покоях проветриваются плохо. В воздухе запах свежего кала и одеколона. Аромат вождя.

Привратник приносит грузинский и индийский чай и удивляется, когда я прошу узбекский. Но и узбекский есть. Сосо любитель чая и знает толк. Для меня Привратник старается, как для хозяина: греет чайник на пару, заваривает, накрыв салфеткой, выдерживает по часам и так далее — все, что положено по чайной церемонии.

Соединение с Тбилиси, сложное в обычном случае, отсюда, из кремлевского кабинета, занимает пятнадцать минут. K телефону подходит жена адвоката. Врача, конечно, не прислали. Да уже и надобности нет. Мой пациент скончался час назад.

Как они там его называют в песнях, своего вождя? Что, дескать, он землю родную обходит, растит он отвагу и радость — радость растит! — в саду заповедном своем, споемте ж, товарищи, песню о самом большом садоводе, о самом любимом и мудром… А меня притащили сюда, принеся мимоходом человеческую жертву, чтобы здесь, в этой комнате, я час с лишним ждал высочайшего пациента…

Он появился из боковой двери, как всегда неслышно, и все вопросы отпали. Вот он, самый бесстрашный и сильный, самый большой полководец… Плечи встопорщены, а голова втянута и запрокинута, левая рука прижата к боку и трясется, во всей стойке сверхъестественное напряжение. Он испытывает разламывающую боль в затылке и мучительное ощущение в средостении, сходное с болевой симптоматикой рака пищевода. Кроме того, у него неудержимый понос, об этом свидетельствует запах. Синдром страха, для чего имеются все основания. Он, как никто, понимает ситуацию. Армия создается наново, не имеет военной доктрины и находится в сутолоке технического перевооружения. Командный состав уничтожен. Войска не знакомы с поступившей техникой, они учатся, инструкторов мало, техники много, наименований тьма. Это надо охватить снабжением не только запчастями, но и разнокалиберными боеприпасами при разбросанности объектов и катастрофическом дефиците транспорта. Девять десятых штаба Закавказского округа — мои пациенты: алкоголизм, неврастения, или то и другое вместе. Все они в прострации: война на носу, а готовиться к ней ни-ни! И, наконец, в канун события по его повелению народ убаюкан дурацким опровержением ТАСС.

Для любой страны стечение подобных обстоятельств в подобной обстановке и при вторжении подобного противника означает одно: конец режима.

Для любой другой. Что же до этой, то, право, не соображу, что и предположить. Вот уж воистину — «Я другой такой страны не знаю».

Но он вряд ли мыслит сейчас образами своих пиитов.

Он стоял в проеме двери, словно ускользнул из опасного места, пробираясь в другое. Увидел меня, замер, протянул руку с трясущимися пальцами и стал делать знаки. Правой рукой прятал за спину полотенце. Лицо кривилось, дергалось.

Вот не ждал, что дело так окажется плохо. Воля его парализована. Характерный признак — блуждающий взгляд. Не находит опоры. Еще бы, где ее искать после такой чистки… Но у меня и секунды нет на размышление, шок лечится шоком…

— Ах ты, трусливая, обезьяна, великий вождь и учитель! Ты, оказывается, способен побеждать, лишь когда твои противники в десять раз мельче тебя, атакованы с тыл и отданы тебе во власть секретными договорами? Двухсотмиллионный народ слагает вирши, в которых называет тебя горным орлом, а ты даже не курица, ты вонючий скунс. — Взгляд остановился на мне, но этого мало. Встряхнуть? Эмоции мимолетны. Устойчиво лишь чувство долга, которого у него никогда не было, разве что речь шла о себе. Себя-то он ценит безмерно. Что ж, воззвать хотя бы к этому, вложить хоть какую-то программу и жажду деятельности… — Ты, мразь, трусливо ждущая удара, ты знаешь, владыкой какого народа стал? Этот народ — переходящее наследство. Безропотный и самоотверженный, не знающий, что такое достойная жизнь, зато готовый умереть за любые предложенные ему идеалы. Беззаветно любящий мачеху-Родину и уже не раз защитивший свое рабство. Способный сражаться голыми руками, нашлись бы Минин и Пожарский, чтобы повести его на врага. Эти люди, которых ты обязан любить и которых предал подлой своей трусостью!.. Ты же не достоин их! Уходи, пигмей. Я приму власть. Я возвещу им слово правды и вдохновлю на борьбу. Я скажу им: «Сограждане! Братья и сестры! K вам обращаюсь я, друзья мои, в этот тяжелый для нашей Родины час!»

Он издал перхающий звук и свел колени. В нос шибануло вонью. Высокие материи пришлось оставить. Тогда лишь Привратник поведал мне жалкую истину: вот уже сутки вождь ни с кем не виделся и от руководства устранился. Он, впрочем, и не мог бы руководить, он невменяем.

Вечером пришел Кондом во главе делегации: страна ждет слова вождя. Этот напыщенный тупица глядит на меня сквозь очки в тонкой металлической оправе с такой строгостью, словно не его, а мои дипломатические рекомендации привели нас такому итогу. Он и иже с ним — о, эти нормальны. Их я понимаю насквозь. Не страна — они ждут слова хозяина. При создавшейся обстановке, при той, какую хозяин сам же и создал, они не могут действовать на свой страх и риск, они к такому не привыкли.

Пришлось объяснить, что я лишь лекарь. Не следовало создавать гигантскую систему целиком зависимой от жизни и здоровья одного человека. Мне жаль, что дело сложилось таким образом, но обещать я ничего не могу, медицина не всесильна. Поэтому советую не сидеть сложа руки (в надежде на то, что их владыка снова обретт человеческий облик, — добавил я уже про себя).

Чинуши отступились, но силовые линии всеобщего напряжения сошлись в пучок над моей головой. Кормило страны брошено, а перехватить его некому. Пациент мой завершил начатую другим больным чистку Российской империи с таким тщанием, что вытравил все способное к мысли и самостоятельным поступкам. Место вакантно, а кандидатов нет. Лечу я единственного, от которого можно потребовать действий.

Поздно ночью он зашевелился на койке, я привстал было с кресла, он скользнул по мне взглядом и потянулся к звонку. Привратник возник мгновенно. Сосо молчал. Привратник глядел на меня, я пожал плечами. Сосо, лежа на спине, поднял руку, опять тронул кнопку звонка.

— Я здесь, товарищ Сталин…

Сосо перевел взгляд на него, потом и голову к нему повернул и сказал голосом наказанного ребенка: срочно вызовите в Кремль Якира и Уборевича.

Из оловянных глаз Привратника закапали слезы: откуда вызвать, с того света? Вот что наш лучший друг-мерзавец Гитлер наделал с товарищем Сталиным…

Он глянул на меня, я кивнул.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — сказал он и вышел.

Если сей абсурд повторится — конец.

Но утром он сменил пластинку и стал убеждать меня вывезти его из Москвы. Гитлер послал диверсантов, составлен заговор, он не может в этих стенах… Я позвал Привратника, мы перевели его в старые палаты и распустили слух, что он в Кунцево.

Тут можно было говорить с ним без помех, с глазу на глаз.

Разговор происходил по-грузински, и аргументацию я применял примитивную. Ум уголовника оперирует лишь тем, что можно осязать.

— Чего боишься, Сосо? Смерти? Ты ей столько людей обрек, что на страх права лишился. Неужели не сумеешь умереть, если придется, как наши достойные предки?

— А что за смертью? Дальше — что?

— Дальше — что заслужил.

— Мне ад, значит? Гарантируешь? Согласен. Но нету ада! Ничего нету! Дырка! И падаль в дырке. Не согласен, не желаю! Хочу, чтобы имя мое в памяти людей навечно осталось!

— На ад согласен? А народ, который ты взялся вести в светлое будущее? Имя?! В этом преуспел! Великий вождь своего народа, друг и учитель всего трудящегося человечества, самый большой полководец, самый мудрый и смелый, корифей наук, гениальный конструктор самолетов и танков… Да одной коллективизацией своей ты такого натворил, что во всей истории рядом с тобой поставить некого. Если о терроре — тоже помянут будешь прежде Суллы. Ни один учебник истории тебя не обойдет, имя останется. Чего еще боишься?

— Страха боюсь! Удушья! Агонии! Ты что, Шалва, дурак? Ты что, не понимаешь? Да, вождь я — но и человек тоже!

— Не вождь ты, а главарь. И человек отвратительный. Трусливый, жестокий! Но раз взял на себя вождем быть — будь! Заговора против тебя нет. Но станешь дальше трусить и от вождишек своих прятаться, составят и заговор. Найдут негодяя похрабрее, чтобы возглавил спасение вашей шайки от шайки нацистской. Тогда смерть страшна, когда свои убивают. В бою она не страшна. И еще, как врач, скажу: когда смерть приходит, страха уже нет. Так что бери-ка себя в руки, пока не поздно, принимайся за дело.

После идиотских согласований в известных инстанциях удалось вывезти его на автомобильную прогулку по Москве. Рефреном к поездке звучало: смотри, город жив, люди ведут обычный образ жизни, встревожены, но полны решимости отразить нападение, ждут слова, твой голос должен прозвучать в эфире, чтобы враги не завопили, что тебя уже и нет вовсе, задушили тебя подушками или утопили в бочке твоего любимого «Хванчкара»…

С поездки удалось затащить его на заседание Государственного Комитета обороны. С этим все в порядке, комитеты создаются, когда создатели еще понятия не имеют, чем комитеты заниматься станут. Упоминание об Уборевиче и Якире навело на мысль о возвращении военных. Галифа загорелся, но предстательство его успеха не имело ввиду чистой работы ведомства Пенсне. Вернуть удалось немногих. Остальные тю-тю! Уж что-что, а расстреливать здесь не забывают.

После заседания Комитета обороны произошел новый припадок. Он скрипел зубами, выл и крушил все, что попадалось на глаза. Не успел! Опередили! Когда удалось успокоить его и усыпить, а самому, утомленному длинным днем и возней с ним, устроиться в кресле, ужаснула мысль: Не станет страна сопротивляться! народ рад будет избавиться от строя-убийцы!

Москва жива. Но разве из окна машины разглядишь, чем именно? Быть может, одной лишь надеждой на крушение режима.

Это крушение — не замещение одного другим. Воцарение нацизма на таком гигантском пространстве, к тому же культивированном для нацизма, может иметь непредсказуемые последствия. Обладай я временем и умением, небесполезно было бы пофантазировать в духе Уэллса о казарменной цивилизации, где люди не рождаются, где их растят — солдатами, учеными, шутами, возможно, даже блюдами к праздничному столу. Я не идеализирую коммунизм, но в одном отношении он предпочтительнее: он дитя. А нацизм взрослый. Он завершен и по-немецки педантично отшлифован. И он не раскрыл своих тайных намерений. Коммунизму долго еще карабкаться до высот, за это время люди могут спохватиться.

Это была плохая ночь. Под впечатлением ее у меня опустились руки. Но припадок оказался разрядкой. Отоспавшись, он принялся осуществлять кое-что из намеченного на ГКО с присущим ему напором.

Освободил из заключения чиновников, среди них Шара. Шар из тюрьмы домой, на диван. В наркомат ни ногой. Звонят — не отвечает. Послали машину (не открыл дверь. Делегировали лучшего друга — сказал: требую извинений. Сосо настолько не в себе, что позвонил лично, помимо секретаря: «Ви хатытэ, шитоби партыя пэрэд вамы ызывыналас?»

В день моего прибытия он стучал зубами и молол вздор. Умолял, чтобы я связался с Гитлером и убедил его отвести войска на исходные позиции. Начал переговоры с захваченных позиций. Он готов уступать. Не в состоянии вместить, что Гитлеру нужно все — и сам маленький Сосо в придачу.

Немцы продвигаются стремительно. Страшно мне, что уж о нем говорить. Вчера закатил истерику Стрелку и Усачу — Галифу он отослал спасать Смоленск — и потребовал, чтобы они очистили захваченные районы и перенесли войну по ту сторону границы. Так сказать, малой кровью и на чужой территории.

Немцы в Минске, под Ригой, в Тернополе. Очистить…

Вояки безмолвствовали. Оглушены свалившимся. Чего угодно ждали, но такого!.. Да и где им разобраться в происходящем с их вахмистерским кругозором и специализацией на балетной сцене… Других, с кругозором пошире, Сосо ликвидировал с педантизмом, которому и немцы позавидовали бы. И осталась единственная личность на виду — Цаган. Примитив, но с продуктивным складом мышления и с очень устойчивой психикой. Но Сосо загружет его мелочами — установить контакт, выяснить обстановку, оформить приказ… Страх мешает ему понять, что его маршалы возвышены не за военные заслуги. Это принадлежащий ему военно-полевой суд, а не штаб. Ждать от этих картонных стратегов нечего. Но он ждет!

Чиновники от обороны переминались с ноги на ногу, а Сосо, брызгая слюной, выкрикивал им цифры истребителей новейших моделей на приграничных авиабазах.

Они ни разу не поднялись в небо. Привратник проговорился, что они уничтожены на аэродромах в первые же минуты войны. Сосо об этом не доложили, побоялись. А по косвенным признакам наш военный титан уразуметь этого не смог.

Комментарий, разумеется, мой.

Сегодня истерика повторилась перед Цаганом.

А немцы в Борисове. Полдороги до Москвы.

Цаган молча выслушал требование перенести военные действия в Пруссию и Померанию. Бесстрастно доложил о гибели авиации, о потере складов, об отсутствии связи между соединениями и даже фронтами, о превосходстве противника в применении танков. Воевать некем, командуют выдвиженцы, они разве что время на циферблатах различают. Он предложил ряд мер для организации обороны на линии Витебск — Могилев — Гомель — Житомир (Проскуров, пока обстановка не осложнилась, чего можно ждать в ближайшие часы.

Заслышав названия городов, предложенных в рубеж обороны, Сосо побагровел, потом побелел.

Мне кажется, Цаган стойко перенес бы кончину любимого вождя. По крайней мере, ему перестали бы мешать. Но Сосо не умер. Краска вернулась на его лицо, и он потребовал вызвать в Москву генералов с Западного фронта.

Ответа на свои предложения Цаган не получил, но и в долгу не остался. Уходя, он деловито заметил, что население благодарно встретило бы выступление вождя с изложением обстановки и объяснением конкретных задач. Сосо проводил его взглядом, каким, верно, будет встречать руководителей Западного фронта.

Следующий эпизод разыгрался на моих глазах через несколько часов. Какая деятельность! Вот бы начать ее до вторжения! Снова Стрелок и Усач. Сосо сперва шагал и цедил слова, но сорвался, и крепко. Привратник вызвал меня: не случилось бы лиха. Вслед за умелыми стрелками и доблестными рубаками настало время Цагана, и Сосо, выслушав сводку, сказал ему, льстиво улыбаясь:

— Слушай, дорогой, дадим тебе двадцать дивизий, даже тридцать дивизий, а ты, как япошкам, покажи гансам кузькину мать. От тайги до Британских морей, понимаешь, вон с нашей территории!

— Всех? — осведомился Цаган. — От Балтийского до Черного?

— Ага! — закивал Сосо. — Всех!

— Круто забираете, — сказал Цаган, багровея до свекольного света, как давеча его великий вождь. — Это в мае можно было пробовать с двумястами небитыми дивизиями да при авиации и танках. А сейчас немцев тридцатью немецкими дивизиями не остановить, не то что нашими.

— Что вы чепуху городите? — сменил тон Сосо. — Да вам не Генштабом командовать, а женским батальоном.

— Да хоть ротой, — сказал Цаган и сразу вырос в моих глазах. Это был его звездный час. Но он сдержался, не сказал больше. А жаль. Мог завоевать право говорить Сосо правду в глаза, как Пузан. Тот года два назад, рассказывали, выступил на какой-то конференции в поддержку предложения Сосо, и Сосо так разволновался, что в перерыве подошел к Пузану, поглощавшему эклер, положил ему руку на плечо и сказал:

— Видите, и мы с вами можем приходить к соглашению.

— Ненадолго, — ответил Пузан, аккуратно снял с плеча вождеву руку и величаво удалился доедать эклер.

Происходящее напоминает агонию.

Война может продолжиться лишь если станет народной, как было в 1812-м. Но народ не тот, народ вырос, революция его умудрила, не встанет он за губительный для него режим. Ненависть к власти может швырнуть его в объятия нацизма.

Со страхом жду, что будет, когда перемолоты окажутся кадровые части Красной армии и на смену придут запасные — народ в армейских шинелях…

Думаю, этот период войны даже при благоприятном ее исходе войдет в историю лишь эпизодами героической обороны. Хватит ли эпизодов, чтобы сорвать часовой график вермахта?

Внешне Сосо оправился и для других снова стал прежним. Я вижу оборотную сторону медали. Занимаюсь с ним по два-три часа в день. Предательство лучшего друга Гитлера выбило его из колеи. Опередили! Такого варианта он не ждал. Готовился к лету сорок второго и деморализован собственным просчетом. Задача в том, чтобы вернуть ему присутствие духа. Какой ни дьявольский, а все же дух.

Но проблема, кроме прочего, в том, что сам я ничего хорошего не жду и уповаю лишь на Провидение.

Живу в Кремле. Наблюдаю.

Смесь канцелярии с типичным восточным двором. Ужимки. Уловки. Утайки. Поиски союзников, чтобы утопить соперников и приблизиться к падишаху. Потом утопить союзников и остаться единственным у падишаха.

Потом — утопить падишаха?

Сын мой на фронте. Вестей от него нет. Невестка никогда не была расположена ко мне и не желала, чтобы я общался с внуками. Что поделаешь, она продукт своей эпохи, я — своей, и эпохи у нас разные.

Жаловаться мне не на что. Заточение, да, но миллионы отбывают заточение в местах менее интересных. Я уже кое-как освоился в своей роли, пора помогать менее удачливым узникам. Скольким могу помочь? Миллиону? Одному? Такая бесчеловечность вокруг, что не знаю, как подступиться к делу.

Да и с кого начать? По логике, с кого-либо нужного. Не мешает помнить о неудаче с военными. Не сидит ли кто-то с репутацией мага?

Третьего июля Сосо выступил по радио. Я находился рядом. Вид у него был жалкий, голос дрожал, а братья и сестры он произнес с подвизгом, даже сам сжался, но слово не воробей! Делал паузы в неположенных местах, глотал воду, но под моим взглядом собирался и читал дальше. Обошлось пристойно.

Теперь он пытается превратить эту им же спровоцированную войну в народную. Но Гитлер не простак и понимает: выиграть во мнении народа (значит, выиграть войну. Вот и будут бороться за мнение народа два вождя, два подлеца, два убийцы.

Сеансы гипноза продолжаем. Результаты могли быть лучше, если бы не сводки с фронтов. Они леденят кровь. Нахожусь при нем круглосуточно и устаю смертельно. Все совещания с военными и наркомами происходят на моих глазах.

Кремлевская жизнь становится скукой, буднями, бытом.

ГЛАВА 2. ДЕНЬ МОЙ НАСУЩНЫЙ

Мерзейшее из людского во мне проявляется в снах. Проснувшись, я разглядываю их. Мне некуда больше спешить и некуда гнать лошадей. Я не придворный пиит, не трудящийся и не затурканный титский служащий. Я (Американец и Сумасшедший Писатель (в кличках народ не востер). В качестве таковых, проснувшись, могу позволить себе поваляться, припоминая причудливую работу своего котелка за истекшую и, конечно, кошмарную ночь.

Проснуться с тяжелой головой — это обыкновение. Как говорится, если тебе за сорок, ты проснулся и тебе ничего не болит, значит, ты умер. Тяжесть уляжется, чтобы к вечеру испариться или, напротив, усилиться и дойти до такой боли, что… Возможны и другие варианты. Словом, выбор богат, но я в нем не властен. А пока лежу с закрытыми глазами и сортирую видения. Отделяю те, что можно использовать в творческих целях. Творчество мое ныне лишено материально-экономических устремлений, поэтому свобода моя не ограничена ни в выборе сюжетов, ни в изложении их, а это, доложу вам, немало.

Американские сны теперь редки. Если случаются, то отравляют день. Не воспоминанием о комфорте, хотя капиталистический ад меня, грешного, развратил этим доступным каждому недорогим удовольствием. Впрочем, боюсь, что конвергенция вскоре сведет его на нет. Со временем узнать об удобствах тамошнего ада можно будет лишь из мемуарной литературы и документального кино. Но пока что там еще чудо как хорошо, и посему утренний отбор, зачастую определяющий настроение на день, провожу со строгостью титской цензуры в пору, когда она оберегала своих граждан от зависти — тягчайшей из эмоций. Я в полной боевой готовности свернуть свои мысли и стереть сновидения из памяти так же надежно, как стиралась правдивая информация из прессы, истории и жизни титского отечества.

А тогда можно начинать день.

Сегодня, свершив туалет и наполнившись овсянкой, начинаю выходом на улицу. Огромное небо, как поется в титской песне, одно на двоих.

Я одинок. Но присутствие другого можно ощущать непрерывно. Можно носить его лицо поверх своего. Осязать мир его нежной кожей (имея на себе задубевшую шкуру). Глядеть на мир его бархатными глазами (не обладая ни микроном бархата). При должном воображении одно только и нужно — свободное время. Вот оно-то у меня есть. Я исключение не только из правил, я исключение даже из исключений. Все суетятся вокруг, мужчины, женщины и дети, а пенсионеры и вовсе перегружены, выстаивая в очередях. Лишь я могу позволить себе роскошь — во всякое время болтаться по улицам родного города. В кармане единственная моя сладкая и неповторимая, тяжко добытая бумажка из диспансера нервного. Я объявлен сумасшедшим. Я как бы рукоположен в сумасшедшие и гуляю дозволенно, тогда как весь в едином порыве титский народ, включая и моих друзей, к сожалению, закладывает новый и, конечно же, светлый котлован будущего.

K сожалению — о чем? о друзьях? или о котловане?

И-и, батеньки, сами ломайте голову. Ибо отныне и навеки я вижу вас в одном ракурсе — в белых тапочках.

Прелесть дна в том, что падать некуда. «Если честь имеет преимущества, то их имеет и позор, и тогда они, пожалуй, даже необъятнее». Томас Манн. Один из любимейших моих писателей. Одна из любимейших цитат. Отныне никто никогда не заставит меня вычеркнуть из написанного мною текста любимую цитату любимого писателя. Не переставит политические акценты. И не сократит рукопись на треть.

Невероятно? Между тем, все произошло само собой. И свобода моя теперь абсолютна. Я свободен, как какой-нибудь немытый бродяга в нью-йоркской трущобе. Все мое: улицы, дома. Окна разинув, стоят магазины. В них нет продуктов, но много плакатов типа «Новое содержание раститскизму!» Это вместо прежнего «Все на борьбу с мухами!»

Валяйте, ребята, боритесь. Я, понимаете, сменил систему отсчета. Мои ценности конкретны. Мой Лучший Друг. Мой Опекун. Мой Док. N (стыдно произнести) рэ в месяц госпенсии по умственной инвалидности. Зато неограниченное пользование городскими библиотеками. Любая из них честью для себя почитает одаривать меня книгами, списываемыми с баланса. И бумагу я мараю теперь как хочу, а не как руководящий дядя хочет.

Ходят… нет, циркулируют… Слухи обычно циркулируют. Сейчас их много, как никогда. Даже такой: руководящий дядя никогда больше никому ничего не закажет. Я этим не обольщаюсь и этому не верю. У меня свои узкие цели. И, хотя я настоящий, чистой воды, оффортунист, никакой оффортуны на горизонте не зрю и другим не советую. И вообще — дай мне Бог то сделать, за чем, как мне кажется, я вернулся.

Кстати, если руководящий дядя не закажет, тем для него хуже. За изделия духа надо платить не только деньгами, но и всенародной славой. Тогда и рождаются шедевры, достойные всякой великой эпохи. Но для меня литература, критика, политика — полно, я уже вне этого. Творческая свобода моя гонорарными соображениями не стеснена. Не пишу чего не желаю. И, что всего важнее, пишу как пишется, а не как это принято в соответствии с утвержденным на данный момент стандартом, раз и навсегда определившим, что вот такой сложности язык еще понятен народу, а дальше ни шагу! А я дальше. То с респектом к морфологии и синтаксису, как в школе учили, то безо всякого шиша, не до него бывает.

Но и не это главное. Главное — свобода бытовая. Это вам не то, что свобода слова, это подлинное. Это когда выходишь из дома (из лачуги, берлоги, вылезаешь из дупла) просто так, ничто не назначено, ни работа, ни пресс-конференция, ни даже ланч, и несут тебя ноги куда глаза глядят, останавливаешься, и стоишь, и пялишь глаза на деревья, на окна, на купола соборов — пока не надоест. И никому ты не нужен и не обязан, нигде не ждан и не расписан. Вот что такое свобода.

Когда я пришел к ним в посольство в Вашингтоне проситься обратно, они без обиняков спросили: где гарантия, что вы станете писать то, что нужно народу? Вот она, сказал я и похлопал себя по животу. Ни раскаяния, ни преданности не разыгрывал, они-то себе цену знают. Да хоть бы я и вовсе ничего нового не написал, у вас же залежь неизданных моих опусов. Тогда они опережали эпоху, зато теперь придутся в самый зад.

И меня впустили обратно.

Оказалось, однако, переоценил я свои услуги. (Чуть не сказал заслуги.) Ничего не издали. И не переиздали. Обещали. И я тоже: войду в колею и накатаю роман. О современнике. О передовом человеке, живом и теплом. О гармоничном строителе котлована, непьющюм, не мне чета, о самоотверженном производственнике, верном муже (жене) и чадолюбивом отце (матери) — что нужнее, она ли, он ли, — сочетающем титскую всесторонную развитость с политической зрелостью космической эры. Мне бы лишь авансик, хоть небольшой. Аванс? Можно, пришлите несколько глав.

Так ходили вокруг столба, а потом заколдобило что-то, и я не получил очередной посылки из капиталистического ада. Вдруг перестали доходить посылки. Охлял я, на ракового больного стал похож. Звоню в издательство, в центральное, в столицу нашей родины, Белокаменную некогда: согласны ли говорить за счет издательства, своего у меня уже нет? Да, согласны. Братцы и сестрицы, смилуйтесь, пришлите аванс хоть под десять листов, отработаю честью. Помните, говорю, мою фразу из опуса, ныне ставшего классическим? (Классическим по уровню дурацких надежд…) Какую? Доверие порождает самоотверженность, отвечаю. Ей-ей, я все тот же (болван). Ну пожалуйста. Авансик. Обождите, говорят, не отходите от телефона, мы посоветуемся с руководством. Вишу на проводе за их счет пять минут, вишу десять, пятнадцать, уже и совесть меня подъедает, и под ложечкой сосет от чувства вины и обязанности. Унизительно это стояние в прихожей. Ничего еще не дали, а уже обязали, уже купили. Телефонистка время от времени врубается: «Разговариваете?» — О, еще как! — Что-то не слышу. — А вы должны?» Через полчаса сюрприз — сам Зинаид, так певуче! Сладкий наш, разненаглядный, надежда отечественной прозы, да мы навстречу семимильными сапогами — (да прямехенько сапожищами по доверию: деньги высылаем по получении заявки на предполагаемое произведение. Окей, бухнул я. За ночь и накатал. Утром отправил. Обычно это такая тягомотина, месяцами ждешь. А тут через неделю (только почте сработать! — уже сидел я в строгой изоляции в диспансере нервном.

Этапы большого пути.

Ну, что я там написал в заявке — это как-нибудь в другой раз. Написал и написал. Против себя не попрешь, характер на шестом десятке не переделаешь. Но как башку спасать? Мозги, то есть. Нафаршируют фармакологией и таким сделают, что родная жена не узнает. И строчки уже не напишешь, и мысли уже не сплетешь.

Повезло. Когда брали, я был подшафе. А когда я подшафе, то миролюбив. А если объект, приговоренный быть психом, угощает санитаров и обнимается с ними… Санитары — они тоже люди. Вот когда роботов подрядят на эту работенку, те вкатят укол за милую душу, обнимай ты их там, не обнимай. Так и получилось, что до первой встречи с другим объектом, приговоренным быть моим, извините, лечащим, за выражение, врачом, я в людском облике дошел. И мы подружились.

Док слушал, щуря глаз. Анамнез был что надо, на всю катушку. Ну, судите сами. Молодой инженер, кругозор, соображает в своей специальности, можно сказать, карьеру делает, вдруг — бац! — все бросает и начинает писать буквально, понимаете, прозой. Пишет, пишет — печатается! Из самотека! Публикации с портретами, рецензии (ругательные, но в центральной прессе!), антрепренеры, режиссеры: светило ты наше, взошло! И, едва взойдя, закатилось: светилу не по душе титризм. А тут как раз обстановочка: только-только в очередной раз поднялись иудеи, зашевелились славяне, кое-куда ввели танки в душу, кое-кому шланг в ректум. А он тут, понимаешь!.. Когда впору крепить и демонстрировать! Да ты окстись, паря! Литераторов тысячи, и им, простым труженикам пера, титризм во как подходит! А вас, умников… Не? Ну, освободи место.

Семь лет прошло, пока забылась та история. Да и не забылась. Там не забывают. мало кто из разбитых вылезает вторично. Он — вылез: семья, дети… И — годочки учат! — научился титровать. И опять успешно!

Вдруг новый финт: в эмиграцию.

Что ж, с точки зрения субъекта-психиатра субъект-псих на сей раз поступал здраво. Типаж инициативный, такому место в мире свободного предпринимательства. Рискованно, но и оправданно. Он попытался. И опять выиграл.

Если бы это все… Нет же, десять лет спустя, утвердившись там, у них, поколесив и вкусив, он возвращается обратно. Перестраивать мир, что ли? (Заметьте, никакой перестройкой еще и не пахнет.) Социально беспокойный тип! Ясна картина?

Ясна, Док. Но, смотри, отсюда мне не убежать. И под плинтус я не залезу, несмотря на худобу. Что стоит тебе погодить с уколами пару-тройку дней? Посоветуйся, поговори с… ну, я знаю с кем? И наудачу назвал несколько имен.

Помогли пенаты. Будь то в столице или в порфироносной вдове, сидел бы уже на солнышке, свесив язык. А вот все чирикаю. Пощадили отцы. Вспомнили, стало быть, как керосинили вместе. Но отлежал срок — тринадцать месяцев. Отцы добивались, чтобы обо мне поутихло там, где все записывают и ничего не забывают. Издательству и тем, кто не забывает, сообщили, что я теперь тихий идиот со склонностью к безобидному словоговорнию.

Так обрел я свою справочку. Плюс стыдно-сказать-сколько рэ в месяц. Да здравствует свобода и независимость. Все на форум. Но без самодеятельности. Форум создан не для самодеятельности, а для демонстрации титских и раститских монолитностей.

Монолитная глупость, хи-хи!

Долгие опыты жизни.

Долгие ностальгические опыты жизни…

Как бы то ни было, жизнь продолжается. Если, конечно, мне не кажется. Мне и другим. Один мой приятель-индус (там, у них, конечно) как-то заметил, что нет никакого способа доказать, что мы существуем. Он высказал этот тезис, и мы провели день, изощряясь в попытках обосновать противоположное, но в конце концов отступились и сошлись на том, что доказательств в пользу нашего несуществования у нас тоже недостаточно. День был не из легких, температура что-то около 40 градусов Цельсия в тени при относительной влажности воздуха около 100 процентов, и как-то это мешало успеху нашего предприятия. На другой день в кондиционированном оффисе я сказал ему: если бы погода была прохладнее и мы испаряли свою влагу в перенасыщенную парами атмосферу не так мучительно трудно, нам, возможно, удалось бы доказать, что мы не живем и — кто знает? — навсегда разделаться со страхом смерти. Мы были на волосок от успеха, светло улыбаясь, ответил Сен, это не пропадает, в следующий раз истина осенит хоть одного из нас.

Что ж, может, следующий уже не за горами…

Прекращаю мудрствовать. Часы «Молния», съездившие в моем кармане в эмиграцию и по рассеянности вернувшиеся обратно, настоятельно указывают (какие-то обязанности остаются и у свободных, — что мне пора к точке связи.

Вот еще любопытный момент моего быта: телефон.

Телефона я не заслужил, несолидно вел себя в испытательный срок. Во-первых, много пил и слишком много рассказывал. Во-вторых, наплевательски относился к интервью на телевидении, из-за чего ни кусочка отснятого материала нельзя было пустить в эфир. То был очевидно нетрезв. То улыбался двусмысленно, не по-ихнему. То в миг, когда язык мой славословил раститскизм, руки вдруг начинали судорожное шевеление в районе половых органов. Однажды я зачесался, как старый орангутанг, произнося имя-отчество и фамилию очередного вождя. И так далее. Словом, обещанного телефона я не получил.

Но голь на выдумки хитра. Приспособил телефон-автомат вблизи от дома. Куда и направляю стопы в живучих заграничных башмаках. Я вернулся в мой город, знакомый до слез…

Неяркое солнышко. Ветерок. Температура 50 по Фаренгейту или что-то там около 13 по Цельсию. Апрель. Долгая львовская весна. Набухли почки. А в Нью-Джерзи полыхает азалия, деревья в зелени, ветерок теплый…

Телефон звонит, хватаю трубку и отзываюсь: автомат тридцать три одиннадцать. Номер неверный, это пароль. Опекун работает на ОТС и может совокупиться с любым таксофоном. Привет, говорит, ты жив? Ты меня слышишь, спрашиваю. Опекун говорит — да. Ну, значит, жив. Договариваемся встретиться завтра «Пiд чортом», есть такое теплое местечко, там всякая пьянь общается с полезными членами и за выпивку продает сплетни. Полезные члены преображают сплетни в новости и перепродают уже по другой цене, а часть вырученных средств пускают в оборот в виде выпивки для всякой пьяни, чем и поддерживается кругооборот. Напоминаю Опекуну принести несколько лампочек, у меня одна осталась, куда сам иду, туда ее несу, на ней уже резьба стерлась (из комнаты в кухню, оттуда в туалет, потом опять в комнату… Даже грешную душу на таком пайке не держат. Опекун обещает не забыть.

В два ежедневный ритуал — встреча с Лучшим Другом (ЛД).

До двух времени предостаточно. Возвращаюсь домой. Полсотни шагов по тротуару, еще пятнадцать по кирпичной дорожке, она ведет к подвальной лестнице. Лестница врезана в сырую траншею между стеной дома и кирпичным эскарпом. Восемь ступенек вниз. Поворот направо. Дверной проем. Шесть шагов полутемным коридором. Поворот направо в темный коридор. И сразу справа дверь. Это моя дверь. Я люблю свою дверь. С нее я начал. Словно предвидел, что мне в этом склепе отсиживаться за нею до конца. Раньше здесь располагался водопроводчик. Его перевели в более светлое помещение на первом этаже, он давно канючил, и кстати перекинулась одинокая бабуся. Водопроводчик справил новоселье с собутыльниками в новой мастерской, а подвал достался мне.

До этого, сразу по приезде, жил у Опекуна.

Дверь я увидел на свалке. И сперва, конечно, не обратил на нее внимания. Господи, ведь всегда с первого взгляда пренебрегаешь тем, что впоследствии становится судьбой. Дверь слишком была велика. Она была грандиозна. «Двери Тимура». Я хмыкнул и двинулся на дальнейшие поиски. Но ничего больше не нашел. В тот же день, во время очередного кофепития, пожаловался ЛД на дверь Тамерлана. По-моему, это то, что надо, сказал ЛД. Что с того, что велика, можно обрезать. Не такие вещи обрезают. Было бы что. Поговорили о предметах, поддающихся обрезанию, о прозе, например, и я снова потащился на свалку. При вторичном свидании дверь произвела впечатление просто неизгладимое. Построена она была из мореного дуба. А, может, из мангрового дерева. Филенки украшены резьбой. Толщина дюйма полтора. От нее веяло правозащитой. Я это люблю. Мой дом — моя крепость, старуха. Мы с тобой пересидим любую осаду, а, старуха? Она кивнула. Наверно, после моих ста граммов.

Позвонил Опекуну, увезли дверь к нему, там еще раз бдительно осмотрели при свете рабочих ламп. Мощь старухи не подлежала сомнению. Конечно, годы не красят, но ведь только в детские годы в нее стучали суставом среднего пальца. Потом пошли в ход кулаки, и каблуки, и приклады ружей, а это никому не идет на пользу.

Подогнали дверь по проему, врезали петли на могучих шурупах, поставили банковского сечения замок. Мне было что хранить. Я привез стереосистему из шести блоков, по стоимости это было адекватно их автомобилю. В окошко под потолком — 18 на 24 дюйма — вставили решетку, ее Опекун охраны моего имущества для сварил за поллитра на своей АТС. Он также сконструировал электрошоковое устройство: кто, не зная секрета, сунется к двери с ключом ли, с отмычкой, будет сурово наказан.

Первым наказанным, естественно, оказался я сам. В день армии и флота, который в семье у меня непочтительно называли Днем алкоголика и о котором упоенно рассказывали, что я в этот день обнимаюсь со всеми подряд, но особенно горячо после всех с унитазом, я приволокся к двери и, ласково бормоча, не думая о секретном коде, сунул ключ в скважину. Сами понимаете, очнулся на полу. Так что блокировку ради особенностей моего характера пришлось снять. Поскольку это обрекло аппаратуру на перемену владельца, решено было в тот же день нести ее в комиссионный. В тот день я, разгильдяй, не отнес, а на следующий нести было уже нечего. Спасибо, не взломали дверь и не тронули книг и пластинок. Теперь страсть к музыке удовлетворяю с помощью приборов, доступных рядовому титскому меломану.

Судьба играет человеком. А порядочному человеку и поиграть не на чем.

Открываю дверь могучим ключом, при случае он способен послужить и оружием. Вхожу. Прямо против двери мое одинокое ложе, орудие ночной пытки. Обрезание двери дало мне полку к изголовью. Там стоит дрянненький магнитофон и радиола. Перед ложем низкая тумба, на ней подруга дней моих суровых, старенькая пишущая машинка с мужским именем Консул. Тумбу я сколотил без любви, и она далека от аэродинамичских форм. Сбоку некое подобие торшера (без лампочки, она, единственная, сейчас в туалете, там хорошо читается). Это жилой отсек. Шесть шагов в длину и пять в ширину. Граница с кухней обозначена умывальником. Вода в кране всегда: преимущество подвала перед обитателями светлых этажей. Кронштейн с газовыми горелками. Стол не ампир, но функции выполняет. Абажур (без лампочки, об этом уже помянуто).

Далее — средоточие жилья — ватерклозет. С дверью. С душем. Он стал моей великой стройкой. Именно в него я, если можно так выразиться, вложил капитал. Почему — это после, но душа моего жилища воистину здесь, у единственной лампочки, хоть и на голом шнуре висящей.

Зато немало есть оснований гордиться инженерными решениями, накрученными вокруг унитаза.

Ну, разве не замечательное у меня жилье? Вот только с зимними холодами пришлось смириться, печи в моей норе нет. Именно на это обстоятельство упирал водопроводчик: холодно работать. А мне жить не холодно. Сильные морозы в Галиции не так уж часты. А если случаются, надеваю несколько свитеров один на другой, обматываю газетами ноги, а на газовые горелки кладу по кирпичу. Газ-то гроши стоит. Полезно также греться чаем. Или кипятком с сахаром, если чай в дефиците.

Ополаскиваюсь, растираюсь полотенцем, бороду облагораживаю одеколоном, переданным через посредство Опекуна кем-то из прежних семейных друзей, шокированных переменой в моем облике. Кто теперь станет общаться со мной напрямую… Да их и осталось-то всего ничего, друзей. Выдавливание в эмиграцию и время сделали свое дело.

Надеваю застиранный черный хлопчатобумажный гольф, поверх уютно пахнущий шерстью свитер, поверх кожаную куртку, подаренную к пятидесятилетию там, у них, в зажиточную эпоху жизни. Курткой дорожу, как собственной кожей. Боясь, как бы ее с меня не содрали, я сразу по приезде изрезал ее бритвой и грубо зашил. Швы текут, зато теперь мне никто не завидует, могу носить ее спокойно, не снимут.

Из зеркала над умывальником глядит нецивилизованно заросшая физиономия. Большим человеческим счастьем она не светится. Несмотря на постоянную улыбку. Спасибо Америке, теперь это выражение держится на лице моем постоянно. Но что в Америке норма, здесь отклонение. Чтобы прослыть сумасшедшим, больше и делать ничего не надо, только улыбаться — на улице, в очереди, в трамвайной давке, в беседе с официальным лицом. Не надо тратиться на изобретение трюков, как делали предшественники на троне — Кособокая Каролинка и Сумасшедший Трубач.

Каролинка… Даже мысль, что я унаследовал ее место, вытягивает меня по стойке смирно.

Она все зимы ходила в коротком коричневом пальтишке без признаков возраста, если не считать легкую потертость того, что можно было бы назвать меховым воротником. Этот кусочек меха означал, что пальто зимнее, но использовать мех по назначению было невозможно, воротник в стоячем положении не достал бы даже до мочек ушей Каролинки. Судя по тому, что пальто за годы пребывания Каролинки на троне не изменилось ни в цвете, ни в фактуре, сшито оно было из старорежимного сукна еще за Польщi. Можно лишь гадать, осталось ли пальто от благополучия самой Каролины или передано ей было шляхетной семьей при выдворении оной из города титской властью и проявившей свою последнюю заботу о бесприютной городской душе. Также неясно, была ли Каролинка бесприютной душой и за Польщi и досталась нам по наследству — или она щепка, результат рубки польского леса? (Если власть свершает столько беззаконий, немудрено, что на нее сваливают и лишнее…)

Не думаю, чтобы пальто согревало хилое тельце Каролинки. Оно едва прикрывало ей колени. Кривоватые ножки производили впечатление детских. Она вся выглядела подростком, подранком. Кособокая, она ходила вприпрыжку, держа ручонку перед впалой грудью, локоть прижат к боку, пальцы свисают бессильно, словно парализованные.

Каролинка не просила и не брала ничего у граждан. В аптеках она получала лекарства, в столовых ее подкармливали, в продуктовых магазинах давали какую-то мелочь, продавцы всегда имеют навар. Она проскальзывала в магазин ни на кого не глядя и там старалась занять как можно меньше места, обычно в углу, где прилавок упирается в витрину, и там проявляла высокое умение, ухитряясь ни с кем из покупателей не встретиться взглядом, зато попасть в поле зрения продавцов. Большей частью ей это удавалось, хотя она так была мала, что из-за прилавка ее нелегко было заметить. Но если в магазин поступал дефицит и бесновалась очередь, бедной Каролинке приходилось ждать. Конечно, она старалась являться тогда, когда магазины безлюдны, но, видно, и у нее бывали времена, когда нельзя явить себя народу, а магазины в предпраздничные дни не пустеют, а голод не тетка. Долго ждать Каролинка не могла, она в своем углу начинала попискивать и подпрыгивать, отрывая от пола лишь одну ногу. И вдруг вопила: «Пани, пани, пани!» Тут случались два варианта, но с тем же результатом: продавщица со сдавленным проклятием обращалась к товарке или говорила «Сейчас-сейчас!» В обоих случаях через прилавок протягивалась рука с крохотным пакетиком, а иногда еще и со свертком. В пакетике было, наверное, два-три рубля, а в свертке что? косточка для супа? Не знаю. Может, она и варить себе ничего не варила, кособокая Каролинка.

Получив свою дачу и даже не заглянув в нее, она несколько раз бормотала «Бардзо дзенкую!», бочком выскальзывала из магазина и пускалась вприпрыжку, поближе к стенам домов. Она скакала, словно ноги не вполне слушались ее, словно обе могли шагнуть разом или та же нога могла сделать два шага подряд, и таким вот жутковатым скоком она скрывалась в боковой улочке.

Трамваем пользовалась лишь в часы, когда в вагоне ей было обеспечено ее место — первое со стороны кабины водителя. В трамвае выглядела спокойнее. Иногда шутила с интеллигентными мужчинами, на чье чувство юмора могла положиться, и ни разу, насколько известно, самоирония ее не подвела, хотя некоторым она осмеливалась делать такие заявления, что, дескать, вряд ли у собеседника в жизни была така гарна коханка, как она.

Но обычно она сидела отстраненно, ни на кого не глядя, не желая общения и являла собой одиночество и неблагополучие. Бледное личико, обтянутое, без морщин, без примет возраста, кривоватое, как и фигурка, бесцветные волосы под платочком, а из-под него небольшие карие глаза с такой безысходностью в них и таким всепониманием, что, раз столкнувшись с ними, не захочешь снова встретить этот взгляд. Незачем. И одного раза не забудешь.

Так-то оно со знаменитостями…

Неужто и я такой?

Трубач… Этот в ином роде. Не расставался с трубой, порывался играть хорошеньким девушкам и делал это мастерски, но уходил при малейшем проявлении неловкости. Миротворец. Чем жил, где, кто смотрел за ним — это осталось неизвестно.

Мир святым душам их. Обоих нет уж на свете. И я убрался бы, да перевелись сумасшедшие, нет смены. А кое-что надо доделать. Как же доделать без сумасшедших? Меня всегда томило — и порядком утомило — повышенное чувство долга. Если бы кретины из центрального издательства с Зинаидом во главе выдали мне тогда тот жалкий аванс без предварительных условий, я в глупом восхищении их добротой — сиречь, добротой режима — и впрямь накропал бы им что-то, что они объявили бы новым блеяниям в титризме и маленьким красным флажком в душе любого титского гражданина. Воистину, что ни делается (все к лучшему.

Запираю дверь и выхожу из дому. Девочки играют в классики на асфальте. Одеты ненамного лучше меня. Американские дети тоже играли иногда в классики, но притом возле каждого дома стоял велосипед и почти в каждом доме компьютер. Мне бы сейчас компьютер…

Конечная остановка трамвая заснежена окурками. Потом к ним присоединятся обертки от мороженого. Осенью опавшие листья. Пойдет снег. Все это слежится… Городская опрятность на рубеже третьего тысячелетия мало чем отличается от таковой на рубеже второго.

Трамвайный поезд чешского производства тихо урчит, водитель ждет меня персонально. Сажусь в моторный вагон, киваю ему. Трогаемся. Подбираю с пола использованный билет, для порядка, хотя контролерам и в голову не придет спрашивать с меня плату. Вдруг новенький, бдительность никогда не мешает, даже если ты знаменитость. Наоборот, пребывание в знаменитостях требует особой бдительности.

Однажды — недавно! — забрел за каким-то лешим в новостройки, куда обычно не хожу, никакие воспоминания с ними не связаны. А тут забрел из любопытства. Вышел на громадное предприятие по обслуживанию автомашин Волжского автозавода. Иду себе, ни о чем не думаю, разве что о своем о чем-то, вдруг подкатывает «Мерседес», выходит некто во цвете лет и стоит, поджидает. Ну, мне новые знакомства ни к чему, со старыми не знаю, что делать. Развернулся и — в противоположную сторону. Он за мной. Тут я его узнал и прибавил шагу. Он еще быстрее. Догнал, заступил дорогу, обращается по имени-отчеству. Что же, говорит, вы от меня бегаете? А у самого глаза на мокром месте. Да нет, говорю, не бегаю, где уж мне бегать. Не узнаете? Как, говорю, не узнать тебя, верного помощника и любимого персонажа первого моего опуса, такой башибузук был — и таким респектабельным стал, как поживаешь? Перестаньте, он говорит, улыбаться, вы меня до истерики доведете. Как же так, говорю, ты сам просил меня улыбаться, когда мы вынимали наше родное предприятие из финансово-экономической каки и ничего у нас не получалось. Да, говорит, просил, но не так. Как там директорствуешь на нашем краснознаменном? Он обнял меня, сунул что-то в карман моей курточки и ускакал аллюром. Я еще только смекал, каких фиолетовых и оливковых он мне напхал в карман, как машина рванула с истерическим визгом, словно где-то у них…

Да, в заводских районах я мог бы побираться помпезно. В аванс, в получку, да и в другие дни. Потому-то там не появляюсь. Озноб пробирает, если представлю, что встречу кого-то из сотрудников, особенно женщин. Вот и приходится быть начеку. Практически веду себя так, словно за мною установлена слежка.

Такие дела.

Ах, как не надо, чтобы тебя жалели…

Миновали Петра и Павла. Трамвай наполняется. Места есть, но я не сажусь: должны же у сумасшедшего быть причуды помимо вечной улыбки. Торчу. Всегда на том же месте — за последней вертикальной стойкой моторного вагона. Гляжу в окно, и улыбка на лице моем неизменна. Если поворачиваюсь к публике, гляжу всем в глаза. Пассажиры, бедняги, не выдерживают моего взгляда. Провожаю их ускользающие очи сострадательной миной. Не без насмешки, впрочем. Ибо не мир принес я им, но меч. Мстить вернулся я. Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына. Это странное чувство не передать словами. Ни к кому не испытываю злобы, напротив, сострадаю каждому. Столько лиц вокруг, и на каждом читаю злобу, горечь, несчастье. Но всех вместе ненавижу. Ненавижу вас. За скотское терпение. За отсутствие любопытства. За слепую веру в способности ваших правителей и духовных лидеров. Вот куда они вас завели. А куда еще заведут… Я пришел мстить за грехи ваши и отцов ваших. Мстить вам и себе совокупно. Заслужил, ибо был раб, как любой из вас. Потому-то освобожден и избран. Освобожден самостоятельно, а кем избран — не знаю. И не узнаю. Для чего избран — тоже не ведаю, но близок к догадке.

В начале исполнения своей должности Городского Сумасшедшего я в часы пик иногда оглашал трамвайное пространство призывами в том духе, который у них именовался «Моральным кодексом строителя раститскизма». Моральный — а все же кодекс. Так оно понятнее, по-человечески ближе. А то нареки заповедями — подумают, что власть их уговаривает. Еще чего. Титская власть не уговаривала. Она сообщала. Непонятливых приговаривала. Многих приговорила, несть им числа. Ах, да, иногда она зовет. Но это вовсе не значит, что просит. Зовет — значит, призывает. И на призыв попробуй-ка не отозваться…

Трамвай сворачивает с Лычакивськои на Чарнэцького и налево на Пидвальну. В этой зоне я еще в порядке. Старые дома, затейливые обрамления окон, добродушная громада Доминиканского костела в шлеме водолаза, певучий, равновесный ансамбль Королевского арсенала. Неприятности начнутся… Ну, вот, начинаются, скользит здание института, где мы учились и отмачивали плоские шутки, но реакция начальства делала их смешными, и как забыть такой, например, эпизод, когда один болван, поспорив на бутылку — одну бутылку! пива, прошел по козырьку над сценой актового зала во время отчетно-перевыборного косомолотольского собрания, а косомолотольский президиум никак, бедный, не врубался, почему это все смеются, не едят его глазами, а глядят куда-то поверх, не падение ли это авторитета косомолотольской организации и всех ее органов снизу доверху, но тут причина была обнаружена к великому облегчению руководства, и болвана высекли на том же собрании, приговорив его к исключению из косомолотольской организации, а заодно из института, который как раз в том году он успешно заканчивал, и это не было жестоко, это было всего лишь предусмотрительно, ибо что за будущий командир производства и воспитатель подчиненных да с такими вот замашками?! Спасла болвана лишь своевременная смерть (не его, конечно), но не такая уж своевременная, потому что, случись она двадцатью девятью годами раньше, десятки миллионов болванов и болванок были бы спасены, но какое это имеет значение, коль скоро мы не вполне уверены в реальности существования и жестокого повелителя, и его жертв, и самих себя…

Между прочим, главное обвинение, инкриминированное болвану и сделавшее плоскую его шутку действительно смешной, звучало так: «А вы подумали, что было бы, если бы вы упали на голову президиума?»

Уровень социального мышления в наши студенческие годы… А сейчас?..

Аналогичный эпизод приключился в те памятные дни и с нашим маленьким кружком, когда Кореш, Никиш, Линкеш и аз грешный назюзюкались с тоски. Нас заела тоска, загрызла, закусала — тоска одиночества, мы впервые оторвались от мам и пап и еще не понимали, как это здорово, не умели этим пользоваться, нас не научили, и мы сделали то единственное, что было нам доступно — перепились, а с перепою проспали не только лекции, это бы еще куда ни шло, но мы проспали и внеочередной всеинститутский чрезвычайный форум по поводу болезни нашего обожаемого дракона. Отсутствие на молебне за дарование выздоровления столь видных (на фоне остальной группы) личностей не осталось незамечено. Групповое отсутствие наводило на мысль о группе, преступной, естественно, все группы преступны, дело не стало бы за толкованием, как не стоит и теперь, и не сносить бы нам головы. Но тут августейший дракон вдруг взял да и врезал дуба, пошло, как какой-нибудь железнодорожный кондуктор, чего мы уж никак от него не ждали, ибо всерьез начинали верить, что он божественного происхождения и переживет всех нас. Тут бы нам и спохватиться, поняв, что он ни в коем случае не был богом. Мы не спохватились, и горе нашей спившейся группы — и мое лично — не поддается литературному описанию. Но надраться вторично мы все же не посмели, не посмели! Помнится, Кореш снимал комнату в этой вот браме, здесь и началась попойка, стоившая жизни отцу народов, ведь мы вовремя не помолились за него.

А здесь жили мои друзья позже они уехали в Израиль потом в Америку мы встречались и вместе вспоминали молодость а здесь я бродил туманными вечерами обдумывая первые опусы они казались мне грандиозными замыслы всегда грандиозны пока не увидишь их осуществленными и люди литературно образованные не тебе чета поддавались самообману при котором отсутствие таланта возмещается темпераментом и той искренностью от которой до глупости один шаг да и тот уже сделан и разве я теперешний отличаюсь от тогдашнего разве взрослеем мы даже перед концом и разве легче мне теперь оттого, что не нужны мне ни слава, ни деньги? Почему не легче теперь, когда не нужна уже слава?

А здесь в морозное ясное скользкое утро ходил по квартирам избирателей, держась за руки с… ссстоп! переключить, переклю!..

Да-да-да, переклю, переклю!!!

Следить приходится не только за прохожими, дабы случайно не встретить, но и за мыслями, дабы ненароком не напороться…

Цель моя расположена между двумя остановками трамвая, как раз посередине, и, хотя таскаюсь сюда уже столько лет, всякий раз повторяется та же история, и я колеблюсь, где сойти. От второй остановки приходится возвращаться, но предпочтение обычно отдаю ей, она возле самого дома, в котором я прожил четверть века, родил детей и так далее. Сходя на этой остановке — она называется Клепаривська, — я иду по камням, истоптанным всей моей семьей, и мне удается растравить раны до такой степени, что переношусь в прошлое почти четырехмерно. Беда в том, что иногда это становится нестерпимо, и свидание с ЛД превращается в формальность. До сих пор не умею распознавать, выдержу ли испытание родной улицей. В ответственных случаях, как сегодня, когда встреча имеет деловой характер, предпочитаю не рисковать и выхожу на остановке Оперный театр.

Но тогда приходится идти мимо Бригидок…

Помню, однажды, до психлечебницы, когда моя молодая тогда и крепкая тоска загрызла меня в тырсу, побрился, надел костюм, он все еще у меня есть (неизвестно зачем) и пошел на свою старую квартиру. Там живет славная семья, они знали меня по легендам, окружающим покойников и эмигрантов. Вероятно, эта удобная квартира стала темой их постоянных разговоров еще и потому, что они, почти на правах родственников, могли оперировать фактами и датами моей жизни. На деле в жизни моей не было фактов, я их избегал с филистерским тщанием, ничему не дал случиться. Все истории обо мне ложны, равно хула и хвала, легенды выдуманы, и вовсе не мною, заявляю об этом со всей ответственностью. Истории мне еще только предстоят, за этим и вернулся. Я попросил, чтобы меня провели в комнату, где прежде был мой рабочий кабинет, тогда стеллажи с книгами вдоль стен делали ее прекрасной. Асимметрично поставленное окно создает в комнате странную игру света. В солнце она не сияет, зато и в хмурую погоду не погружается в отчаяние. В этом смысле она совсем как жена в лучшие ее годы…

Да-да, переклю!..

Куда делись книги?

В глаза лезла румынская мебель, жалкие ковры, хрусталь… Прошлое не возвращалось.

Как вдруг взгляд упал за окно, там-то ничто не переменилось. Тот же колодец двора, голуби, бельевые веревки на ржавых блоках, луковые ожерелья у кухонных дверей, боковые стены со скрепами под облупленной штукатуркой, кусок туманного львовского неба. Звонок. Кто к нам? Из гостиной фортепьянная соната Моцарта. Солнце на вощеном паркете. Сдержанно — один раз! — скребнет дверь наш молодой тогда пес. Или войдет ЛД. Жена… у самого горла…

Хозяева оказались начеку и на уровне. Рванулись, оттащили от окна и напоили в стельку. Никуда не отпустили, спать уложили в кухне — чтобы ослабить силу воспоминаний. В кухне, дескать, я не спал. Спал и в кухне — во время ремонта. Ушел я утром с чугунной головой и больше не возвращался. Зачем? Выброситься можно из любого окна, ускорение силы тяжести одинаково…

Вот и цель. Добрел-таки. ЛД, конечно, нет. Все как обычно. Явится, когда завершу ритуал.

Ритуал прост. Вхожу в кофейню и становлюсь в голову очереди, а нет очереди, тем лучше. Привет, пани Кабатчица. Она кивает с улыбкой. В одну чашку наливает мне кофе, в другую коньяк, на блюдце кладет пару бутербродов с колбасой и наплавленным сыром. Бутерброды, выдержанные в электропечурке, хрустят. Это хороший обед. Я плачу рубль. Иногда получаю на этот рубль два сдачи. В такие дни так же выпиваю кофе и коньяк, но резких движений избегаю: Кабатчица ставит диагноз почище любого кардиолога. Впрочем, и я ей подлечивал сердечко. Несу коньяк насущный в свой угол, дальний и темный, он всегда свободен. ЛД уже там. Начинаем наш бесконечный диалог. Ради которого я и вернулся.

Сегодня я полон решимости расколоть ЛД. Пусть изложит, как конкурировал с родимым титским отечеством, чем и довел его до такого вот бедственного состояния, в каком по возвращении я его застал. Вот не думал, старик, что оставляю здесь экономическую бомбу. Не томи, открой мне секрет соревнования с принципом социалистической собственности на сырье, орудия и средства производства. И что тебя, балду, толкнуло на тернистый путь конкуренции с державой, помимо ее неспособности справиться со зрелыми экономическими проблемами социализма.

ЛД не слушает, уходит от ответа. Гляжу на тебя и думаю, цедит он, ты ли это? Неужто ты и есть тот, кто так преуспевал здесь и так, в сущности, был счастлив, я тому свидетель, потом уехал и прожил вторую жизнь там, тоже успешную, — и вдруг ни с того, ни с сего вернулся — (- зачем? Легендарный странник, от одной близости к тебе веет океанским побережьем, розами в твоем саду, экзотическими блюдами всяких ресторанов… Зачем ты здесь, более одинокий, чем ракета, запущенная в космос мимо цели? Ты, вечно окруженный людьми…

Пребольно ты лягаешься сегодня, и все в отместку за вопрос о подрыве экономической мощи державы? Пойми, мне необходимо все систематизировать, иначе я просто не смогу ничего сделать. А мне и не надо, отрубает он. Мне надо, сосредоточишься ты, черт подери? Ну, если настаиваешь. Бери карандаш, считай.

Наши доходы:

Моя зарплата 10_X

Премия 5 X

Зарплата жены 5 X

Подработки жены 2 X

Мои халтуры 2 X

…………………………………………………………………………………………

Итого 24 X

Теперь смотри, что делается с расходами. Кладу У рэ в день на пропитание на всю семью при условии 30,5 дней в месяц, так как — на знаю, как дальше будет, но пока — едим еще ежедневно.

Итак:

Пропитание 30,5×У 10 X

Квартплата X

Газ, свет, телефон X

Транспорт для жены и дочери (я езжу машиной) X

Поборы (налоги, взносы и прочее) 2 X

Кофе хоть раз в день, ты же знаешь, ради этого тащим бремя, это смысл жизни, радостный итог безрадостного дня, постоять с друзьями и погвиндеть 3 X

Дважды в месяц приглашения на торжества, подарок нужен или идти со «здрасьте, вот и мы»? Минимум 3 X

Дочь, о себе и жене не говорю, не годами, десятилетиями в одном пальто и тех же платьях, а гардероб дочери пополнялся за счет посылок, но хотя бы выкупать их надо?

Клади в среднем 12X за посылку раз в 4 месяца, в месяц получается 3×23X:12 3 X

Отпуск. Если к отпускным не добавить хоть по 12X на рыло, рискуешь просто не вернуться. То ли с голоду загнешься, то ли машину обратно будешь тянуть бечевой. Значит, 12X×12:12 2 X

……………………………………………………………………………………………

Итого 26 X

Превышение расходов над доходами 2X в месяц. Это при самой нищенской раскладке. Тихо, о тебе не говорю, ты уже вне этого, тебе ни галстука, ни отпуска, ни расходов на дни рождения, а кофе с коньяком не стоит тебе 3X в месяц. Но я-то не Городской Сумасшедший, какой дурак и с какой-такой радости станет поить меня кофе с коньяком и кормить бутербродами, я не бывший писатель нашей краснознаменной ордена-шмордена области и не светоч ее свободы. Не завидуй, очень ты некрасиво завидуешь. Прежде тому, что у меня телефон, когда у тебя его еще не было, тому, что я великий писатель нашей области и светоч ее свободы, тому что разъезжаю по Америке на старом «Олдсмобиле» и, наконец, тому, что я нищий и сумасшедший. Что делать, если я такой завистливый, отвечает он, вечно был в долгах, эти 2X рэ в месяц стали моим кошмаром. Каждый месяц занимал и отдавал, а долги росли. За два года, отказывая себе буквально во всем, я задолжал 36X рублей, это меньше, чем 2X×12, перемножь на калькуляторе и убедишься. От меня не требовали денег, но все равно, долг меня жег. Тогда я понял, что реконструкцией кухонь зажиточных граждан, продавцов мясных отделов и комиссионых магазинов, обрекаю себя на бесконечное падение в финансовую пропасть. И ты решил приложить энергию не там, где скупердяи-граждане достают из собственного кармана, а там, где неделимые общественные фонды доступны людям с руками, пришитыми не к заднице. Я никого не обманывал, сухо сказал он. Кого греет, болван, обозлился я, что ты честно делал свою работу и получал за нее по расценкам, утвержденным Комитетом труда и зарплаты. Ты конкурировал с державой, а раз так — забудь о пощаде. Какая там конкуренция, отмахнулся он, — на сельское строительство у них никаких сил не оставалось, не в том суть. А в чем же? Ладно… Что — ладно? Ничего. Окей, ничего так ничего, сам дознаюсь. Конечно, с твоей помощью расковырял бы все за пару месяцев, но при таком сопротивлении да еще с моими сумасшедшими веригами и с правовым, извините за выражение, статусом годы ушли, а я все там же. Только и добыл, что пару имен — Завгар и Жучила, — и что с ними сделаешь? Даже припугнуть нечем. Одна надежда — давность. За давностью бдительность притупляется. Нашел на что надеяться… Их бдительность не притупится никогда, понял, ты, царя небесного олух? Неконтактный ты сегодня, говорю, пропуская оскорбление мимо ушей, примем лучше еще по одной, все теплее станет в нашей братской могиле. Думаешь, не знаю, почему ты вернулся? — огрызается ЛД. — В братскую могилу и вернулся, здесь и сгинешь без следа, на братских могилах не ставят крестов.

И ушел.

Это он прав. Ни крестов, ни могендовидов, ни серпов с мечами и яйцами. Ставят звезды, они смотрят вниз. Но велика ли в том важность, коли в неизвестной братской могиле схоронен Моцарт, а Эйнштейн и вовсе развеян по ветру?

Обратный путь совершаю закоулками. Улыбаюсь, конечно, по привычке, а в глазах слезы. От того, что прилагаю чудовищные усилия унять их, внутри, где-то в груди и горле, растет какая-то теснота. Та же история. Я не запрещаю ЛД касаться больных тем, напротив, я этого хочу. И не стараюсь забыть, что ходил по этим улочкам с женой. Мне бы наложить запрет на хождение по ним, но боль — все еще жизнь. А за жизнь надо платить. Вот и плачу памятью о том, как ходили с нею, она держала меня за руку и что-то рассказывала, я чувствовал ее тепло, а голос ее мне всегда был утешен. В гололед она вцеплялась в меня, но не переставала говорить…

Она возникла в асфальтовом сумраке, мордочка поднята, в глазах вопрос…

Зашел в пустое парадное, заскулил, руки потянулись к глазам, выковырять их к чертовой матери!.. Зажмурился и провел когтями по лицу, сдирая кожу. Привалился к стене, сполз на ступени, отупевший и глухой, словно после эпилептического припадка.

Одна мысль колотилась в черепе, как горошина в банке: зачем? Никого на свете я не любил так неистово и несправедливо…

Полураздавленно выбираюсь из парадного в розовато-пепельный вечер. В некоторых семьях в этом доме стану сегодня предметом разговора. За телевизором кто-то скажет, что видел в парадном Американца. Сидел на лестнице, морда в ладонях, пьяный в дым. Другой, возможно, заметит, что в дым — это странно, Американец обычно подшафе. Должно быть, спился, много ли ему, хиляку, надо.

А надо, между прочим, немало. Другое дело, что излишеств я не допускаю ввиду корректного соглашения с аортой. Понимаю, она, стерва, придерживаться соглашения не станет, нарушит, когда захочет, но совесть моя будет чиста, это немало. Я ведь здесь с целью…

С такими вот думами — с подобными, всех не перечислить, да и не стоят они перечисления, — добираюсь домой окольными путями, ныряю в свою нору и прямиком к пишущей машинке. Обиталище мое при всех его достоинствах страдает и недостатком, а именно: единственная его, 18×24 дюйма, амбразура выходит на северо-запад. Другой радовался бы, но для меня розовый закат опасен. Посему кидаюсь к машинке и строчу первое, что приходит на ум:

«Вот день! Вот пришла напасть! Не радуйся, купивший, и продавший, не плачь! Ибо гнев мой надо всем! Вне дома меч, а в доме глад и мор. И у всех на лицах будет стыд, и у всех в душах страх и трепет. Серебро их и золото их не в силах будет спасти их. В красных нарядах своих они делали из него изображения гнусных своих истуканов. Гнусных истуканов своих делали они и ставили их на площадях и в залах заседаний. За то отдам все в руки беззаконникам земли на расхищение! Беда пойдет за бедою и весть за вестью!

Всю жизнь грезил о свободной прозе. А цензоры кнутом гонорара возвращали меня в колею титризма. От меня принимали только напряженный и, конечно же, идейный сюжет. K несчастью, я зарекомендовал себя способным соответствовать. Мысли, ради которых я и брался за сюжет, изгонялись частично на ранних, частично на поздних ступенях редактирования.

Теперь цензоров нет, и пишу я собственную жизнь. Закручивать ее не приходится. Она печальна. Но свободна. (По крайней мере, от цензоров.) И никто больше не мешает мне кстати и некстати цитировать любимые строки в любых удобных мне орфографии и синтаксисе.

В золотых небесах за окошком моим облака проплывают одно за другим облетевший мой садик безжизнен и пуст да простит тебя Бог, Можжевеловый куст…

Закат…

Как я решился на это — удрать? Это самоубийство. Но такое, после которого еще можно себя жалеть. (Надеюсь, недолго.) А для жалости нынче крепкие предпосылки нужны, липой наш железный век не удивить. Ну, я и постарался, сработал на совесть.

Закат…

В принципе, таким поступком можно гордиться, если бы я не совершил его так трусливо. Ничего никому не сказал. Укатил вроде как в туристскую поездку. Потом, уже отсюда, написал письмо, все разложил по полочкам, обосновал… Писатель!

Здоровы мы оправдывать то, что делаем. И обосновывать, почему нецелесообразно то, чего не делаем. В этом любой из нас самому Паскалю сто очков наперед даст.

Не закон ли это? Закон Нерешительности. Из неоткрытых пока что. Его можно назвать также Законом Экономии Действия. Или Законом Трусости. Убийство в блоке с самоубийством без применения оружия, ядов или даже слов…

Все, сгорел закат. Можно остановить это словоблудие и перейти к увенчанию дня…»

Ну, увенчание — это чересчур. Увенчание бесплодных попыток. Одна из них (сегодняшняя сессия с ЛД на ненавистную ему тему. А все же именно сегодня что-то, кажется, забрезжило. Какая-то мыслишка заблуждала в моих извилинах этаким масляным по воде пятнышком без руля и ветрил, какая-то смутная догадка, ни поймать ее, ни сформулировать, ни источник уловить… Какая-то она натянутая, безосновательная… но все же объясняет, почему пострадал лишь ЛД, а мразь, вроде Жучилы, отделалась легким испугом.

Как бы это проверить…

Беда в том, что статус сумасшедшего приравнивает меня к нулю. Такой уж я мститель. Посредник у меня один. Да и то сказать — посредник… Потому лишь упоминаю, что один — Балалайка. Или Журналист, это профессия. Баллайка (сущность.

Выхожу из дому, предварительно надев курточку и заперев дверь увесистым ключом. При случае он может послужить оружием, но способен ли я пустить оружие в ход, вот вопрос… Все теперь в обратном порядке: поворот налево в темный коридор, шесть шагов, дверной проем без двери… и так далее, к телефонному автомату, возле которого, на счастье, ни души. Среди навыков, необходимых человеку моего образа жизни, одним из важных является умение пользоваться автоматами. С капиталистическими я не справлялся, не пробовал. Вряд ли совладал бы. Без денег, имею в виду. Зато титские безотказны. Без денег, имею в виду. С деньгами не всегда. Их создатели были гуманны к нищим с пытливым складом ума. Поэтому телефонными и некоторыми другими автоматами пользуюсь бесплатно. Снимаю шершавую трубку со следами побоев — это, сами понимаете, дело рук разъяренных кидателей монет, — с помощью нехитрого приема добиваюсь гудка и набираю номер Балалайки. Алло! — Сыночек? Балалайкина мама. Путает она наши голоса. Нет, говорю, это я. Не приходил еще, отвечает. Мама ко мне тепло относится с прошлых времен, когда я влиял на сыночка благотворно. Теперь не влияю никак. Пьет он в основном не со мной. С вашего, говорю, разрешения, позвоню через полчасика.

Время в движении течет незаметно, и я брожу вокруг клиники медицинского института и кладбища, которое называют складом готовой продукции этого заведения.

В том доме жил мой сотрудник, теперь он в Денвере, штат Колорадо. А другой в Мельбурне, Австралия. Оба превосходные инженеры-конструкторы, так что ни Австралия, ни Штаты не прогадали. Есть и в Канаде, в Южной Африке, в Новой Зеландии. Об Израиле и говорить нечего. Люди проголосовали ногами. Неважно, дескать, куда, если подумать — (откуда! А здесь жил близкий друг, тоже проголосовал — умер в мое отсутствие. Как раз тот, который не отвернулся бы от меня и теперь. Ну, и я от него не отказываюсь. Впервые навестил его, едва выпустили на волю, и он на меня накинулся: как же так, свинья такая, столько времени, как вернулся — и только теперь?.. Я сказал, что у меня были уважительные причины, но он не унимался и честил меня, пока я не сказал: хватит, а то уйду! не видишь, что ли, как я наказан?! Он сказал, что видит, и мы оба посмеялись над этим. Теперь хожу к нему регулярно и, конечно, с цветочками, которые заимствую с могил побогаче.

А здесь жил ветеран войны, мой сотрудник, хороший человек — и все в одном лице. У него светлые честные глаза, а его на заводе травили как жулика. В один дождливый день он не выдержал, поднялся на трибуну и доходчиво объяснил, кто суть жулики. Директор и парторг хлебали воду из графина и быстро-быстро потели. Оба остались на своих постах, а мой сотрудник очутился в Израиле. Надеюсь, здоров. Может, и счастлив, почему нет? Меня та история тоже задела, я привык во все влипать, но он все же не вернулся. Уверен, что он ведет достойный образ жизни, не нищенствует и не попрошайничает.

Мысли мои меняют направление, и я набрасываю в свой блокнот-магнитофон две главки — «Нищенство» и «Попрошайничество».

Нищенство. У меня есть опыт по части нищенства. Прежде всего, это нравственный, так сказать, опыт. С малолетства сей предмет почему-то очень меня трогал. На нищих я не смотрел со страхом даже в нежном детстве. Да и позднее не усматривал в них трутней общества, чего так добивались мои учителя и сам Великий Шакал. Я видел в них обломки катастроф, чем и оказался впоследствии сам. Необъяснимая проницательность нравственно подготовила меня к нищенству. Не зря одной из любимейших книг детства были короленковские «Дети подземелья».

Житейский мой опыт по части нищенства в значительной степени складывался — если пренебречь настоящим, — из военного детства. Голод не способствовал чистоплюйству по части добывания пищи. С одеждой было так: в благополучные периоды я тяготел к магазинам, где одевались миллионеры, а в неблагополучные моделировал нищего. Не будучи рожден в семье миллионеров, я, таким образом, самой жизнью обречен на нищенство из-за нелюбви к золотой середине.

Наконец, — и это главное утверждение — лишь обязательства удерживают нас в обществе. Освобождение от уз, существование почти естественное, без прав, но и без обязанностей, окрашивало для меня нищенство в привлекательные тона. Так что и с этой стороны я был обречен.

Из вышесказанного ясно, что статус нищего меня не обременяет и не жалеть меня надо, но завидовать. Я вольный сын эфира.

Правда, воли бывает иногда слишком много…

Попрошайничество. По части попрошайничества опыт у меня гигантский: я подавал. Подавал, когда у меня было много (и такое имело место) и когда было мало. Случалось — заявлением этим я вовсе не желаю дезавуировать попрошайничество, но, убежден, случалось и такое — подавать тем, у кого было больше, чем у меня. Подавал и последнее. Разобраться в чувствах не берусь. То ли умиление от собственной доброты. То ли светлая (ах!) радость, что согрел душу несчастному напоминанием о том, в мире каких отзывчивых и милых существ ему повезло жить. То ли ужас бездны, исходящий от нашего брата люмпена.

В предательском для титского литератора возрасте…

Вообще-то титский литератор не выходит из отрочества, поэтому предательским называю тот возраст, у каждого свой, когда, после долгого битья, определяющего, согласно Марле, наше сознание, литератор у себя дома (эту операцию проводят только дома, при плотно закрытых дверях) швыряет шапку о пол и диким голосом кричит: «Аххх!!!» Назавтра, улыбающийся, он появляется в редакции (секретариате), пишет или подписывает что велят, а после этого сознательно впадает в неведение относительно всего, что делается вокруг, и никогда уже не предает идеалов, поскольку их у него больше нет. (Разумеется, о присутствующих не говорят…) Так вот, в том возрасте, уже готовый к раскладыванию коробов души перед редакциями-покупателями, уже в позе «чего изволите», я еще восклицал где-то в глубинах своих записных книжек: «Попрошайки — нужны! Нищие на папертях — нужны! Подаяние — лекарство для черствеющей души. Исцеляется дающий.»

По поводу самих папертей я, правда, не выступил, но к попрошайничеству себя приготовил. Можно сказать, сознательно принесся на алтарь врачевания черствеющих душ. Дабы они исцелялись, подавая. Руки не протягиваю, но моя обтрепанная личность ни в ком не может оставить сомнений, что для подаяния я вполне подходящий объект.

А вот и самое смешное: сам я продолжаю исцеляться. Да! Так пагубны в нас привычки.

Опять набираю номер Балалайки и, досказывая сюжет себе самому, думаю: ежели припрет, побью самого Кису и смогу — не без его помощи, правда, — попрошайничать на пяти языках.

Пришел, говорит мамаша. Ну, так подать его сюда, коли лыко вяжет. Она уверяет, что вяжет. Желает моего с ним общения. Наверное, догадывается об источнике успехов сыночка на ниве титской журналистики. Надо встретиться, говорю в ответ на его чересчур звонкое приветствие, есть идея. Какая, загорается он. Придешь — узнаешь. Завтра в девять у фонтана. И кладу трубку.

Новая идея вряд ли его обрадует. Ох, вряд ли! Если заупрямится — уйду. Потому-то и не позвал домой. Из дому не уйдешь. Уйду, а он останется. Пусть думает. Думать всегда полезно. Сколько-то он поупрямится, потом прибежит. Куда ему, болезному, деться… Вот дальше что будет…

Не хочется возвращаться в свою нору. Закат был с ехидцей, а теперь туман, дождик накрапывает. На улице пусто. Город сейчас безраздельно мой. Так сказать, задник моей на чей-то взгляд театрально-красивой жизни. Когда эмигрировал, думал, что знаю его весь вдоль и поперек. Оказалось — нет, обнаружились пробелы. Ну, теперь-то исправил ошибки памяти, теперь он во мне так прочно, мой город, что я и после смерти в нем останусь.

А ведь архитектурно ничего выдающегося, скитания убедили. Одна теплота. Теплота душераздирающих воспоминаний, так бы я это назвал, что без них любой пейзаж…

Дождь, обозначенный зонтами фонарей. Еще не раскрывшиеся озябшие деревья. Рука, наверное, кажется им пламенем. Не лапаю ветки, но позволяю себе чуть трогать кору и прикасаться к ней лицом. При таком легком касании представляю себе нежнейшие ладошки…

Хватит!

Ну, хватит — так хватит. Домой!

Восемь ступенек вниз, поворот направо…

День не кончен. Происшедшее надо записать и спрятать. Потом написать кое-что, чего не следует прятать. А если прятать, то так, чтобы нынешние ценители моих литературных эксерсисов могли это найти, не добираясь до подлинных сокровищ. А уж потом попить чаю и в конусе света самодельного торшера, ввернув предварительно лапмочку, почитать что-то знакомое. Обязательно знакомое — хоть какая-то нить из прошлого…

… И опять то же. После получаса чтения глаза слепо блуждают по строчкам, а меня уносит к тем, на встречу с кем все еще сохраняю шанс, когда за последнюю плату, за всю прожитую жизнь, коли ее сочтут монетой, меня переправят через Реку, и там выйдут ко мне души, не изуродованные режиссером ночных моих кошмаров, просветленные, улыбающиеся, как на любимых фотографиях, и поведут млечным путем в росистые туманные луга…

Помню весенний день. На покатой и широкой Фундуклеевской многолюдно. С крыш бьет хрустальная капель. Дотаивает снег на обочинах, вдоль тротуарных бровок журчат мутноголубые ручьи. Солнце бушует в витринах, в окнах домов, в стеклах трамваев, в булыжнике мостовой. Теплый ветер смешит ветки деревьев и колышет в небе пушистые облака. Небо надо мной бездонной и все затмевающей и просто сумасшедшей немыслимой кричащей голубизны. Воздух — ветренный, влажный, мокробулыжный и снежноталый — распирает легкие, вливается в них без всякого дыхания сам по себе. Возбужденно кричат воробушки, мои любимые птицы. Гудят автомашины. Из распахнутых окон звучат знакомые мелодии. Любимый город может спааать спокоооноо… Впереди больше года мирной жизни. По Фундуклеевской меня ведут сестрички, родная и двоюродная, они держат меня за руки, что-то напевают, они упруго бьют тонкими ножками в мостовую, они упиваются весенней голубизной, ветром и юностью. Расстегнули вот крючки на меховом воротнике моего зимнего пальтишка и — о свобода! — расслабили кашне, доселе стянутое вокруг шеи. Я задираю голову, пялюсь в небо, оно такое!.. А сестрички тетешкают меня, особенно кузина, собственного братика у нее нет, она меня любит и балует, а родная упивается владением и покровительствует двоюродной, позволяя меня ласкать, а она может скомандовать, дернуть, я собственность, никуда не денусь, но ее резковатость любовна, я нежусь в этом уюте, его надежность не вызывает сомнений, мир вечен, в нем нет смертей, нет опасностей и даже ругательных слов. Усталый и пьяный от кислорода, предвкушаю возвращение домой, меня встретит бабушка, дочь касриловского раввина (через полтора года ее убьют в Бабьем Яре), она станет снимать с меня одежки и уговаривать поесть, а я буду брыкаться и соглашусь лишь на куриный бульон с вермишелью и жареную картошку с куриной котлеткой, и не потому, что голоден, а чтобы показать, что люблю ее и принимаю ее заботу…

Где любовь ко мне, маленькому? Где я сам? мои сестрички? моя жена?

Однажды она сказала: смотри, потеряешь меня — не найдешь.

Женщины не боятся говорить вещи простые и страшные. То же мог бы сказать и я, с равным правом, но сказала все-таки она. Такие простые слова. Не найдешь. Никогда.

Это наваливается так, что я не успеваю включить сопротивление, и в тьму полночи вырывается вопль. Собрав остатки благоразумия — нетрудоемкий процесс! — затыкаюсь, дабы у прохожего не возникла мысль, что где-то здесь мучается душа, не охваченная титским состраданием.

Гашу свет. Ночь неизбежна.

ГЛАВА 3. ВСТРЕЧА У ФОНТАНА

Кое-кто подумает, это и впрямь фонтан. Нет, не фонтан. И он не шпринцает, как говорили мы на сленге молодости. (Ударение в этом слове можно ставить где угодно.) Да и место испохабленное, в окрестностях бондарной мастерской, повышенной в звании до завода тарных изделий за заслуги в успешном уничтожении окружающей среды. Во времена Австро-Венгрии и панской Польши это была дикая роща, охотно посещаемая горожанами. Теперь, в связи в привнесенными изменениями — загаженностью ручья, организацией тарной свалки, свалки резино-технических изделий (автопокрышек) и отработанных минеральных масел, — а также в порядке выполнения мероприятий по культурному досугу трудящихся, роща торжественно переименована в парк. Прежнее название непостижимым образом сохранилось — Погулянка. Только трудящиеся здесь почему-то больше не гуляют.

В далекие тридцатые поляки для культурного досуга начали было тут что-то сооружать. Война прервала. Остался каскад бетонных резервуаров пятьдесят на двадцать пять метров и глубиной метра полтора. Резервуары наполнены вровень с краями естественным путем, случайные прохожие тоже вносят вклад, и в этой жидкой среде имеет место органическая жизнь (жучки-паучки, лягушата, рыбки-дворняжки… Если это фонтан, то в той же степени, в какой родина моя рай для трудяги.

Фонтан — имя кодовое. Чтоб никто не догадался. В городе, на центральной площади, есть настоящий фонтан, тот иногда шпринцает, когда в водопроводе имеется вода. Пусть ищут там, если перехватят по сети прослушивания, как двое договариваются о встрече. На публике мы не видимся, как можно, ведущий журналист области, представитель официоза и — Городской Сумасшедший. Пока никто не подозревает о связи, Балалайка не заинтересован. В этом секрет моего на него влияния и секрет его феноменальных успехов на ниве журналистики. Не сразу и не вдруг, но однажды, вскоре после моего освобождения из дурдома, Балалайка поехал в Белокаменную на семинар корреспондентов областных и республиканских газет — и вернулся светилом. Не то чтобы он стал золотым пером области, это было бы слишком, но прослыл основателем и пропагандистом починов.

Почин такое явление титской жизни, что на нем придется остановиться. Смысл термина — инициатива, начинание. Отличие от приказа или директивы в том, что исходит он якобы снизу, рождается эх-энтузиазмом трудящихся масс, никто их якобы не заставлял, якобы они сами захотели. Первый почин был заложен самим Шакалом и с ему одному присущей нечеловеческой скромностью назван великим. Помнится, касался почин очистки сортиров от трупов банкиров, промышленников, купцов, крепких крестьян, а также дворян, интеллигентов и прочей нечисти, заваливших сортиры своими трупами до такой степени, что ими (сортирами) невозможно стало пользоваться по назначению. Одобрив один почин (правда, великий, — Шакал злоупотреблять инициативой масс не стал и принялся вытаскивать сброшенный под откос локомотив державы правительственными реформами. Бедный бес под кобылу подлез… Крови он не боялся, просто понимал малую эффективность дальнейшего убоя. Поскольку он окончил классическую гимназию и даже университет (экстерном), то прослыл философом и помнил Маколея: Хотите уцелеть — проводите реформы!

Но Шакал не успел, а преемники его Маколея не читали. Крови же, как и Шакал, они не боялись ничуть. Починами чинили бесчисленные дыры, шквал починов затопил страну. И выше всех, и дальше всех, и громче всех… Мужчины, женщины и дети — все были обеспечены починами, никто не остался неохваченным.

Был период, когда молодые в ту пору и потому наивные граждане — ваш покорный слуга в том числе — поверили в возможность реформ. Но прыжки на месте оказались единственным посильным упражнением титской власти с ее руководящей и направляющей силой, ибо когда сила есть, ума не надо. Вернулись к починам, оно и проще, так пока и живем.

Но что за почин, если он не массовый? Массы должны почин подхватить и неустанно, днем и ночью, за него бороться.

Так вот, в значительной степени благодаря Балалайке трудящиеся нашей необъятной бесперебойно снабжаются свежими починами и им всегда есть что подхватывать и за что бороться.

Обычно почины рождаются в редакциях газет и в идеологических отделах комитетов: дескать, почему бы нам не?.. Этого мы еще не пробовали!..

Если идея возникает у журналиста, он согласует ее с местными вождями.

Процедура отшлифована. Получив добро, журналист идет на облюбованный завод (колхоз, стройку) к зачинателю, у каждого писаки есть свой передовик, со всех сторон чистый, даже и генетически, и, по возможности, непьющий (постоянный герой его очерков. Зачинателя вызывают к местному генсеку, там он скромно сидит в кабинете, потупя взор и сложив на коленях натруженные мозолистые честные рабочие руки, а журналист ему втолковывает, в чем заключается его, передовика, почин. Удается втолковать — хорошо. Нет (приглашают более сообразительного. После разъяснения производственник, назначенный зачинателем, важно надувает щеки и по составленной для него шпаргалке докладывает о почине на конференциях — заводской, районной, городской, областной, краевой, республиканской, всесоюзной и… и кто знает, как глубоко в неосвоенные просторы Вселенной, куда еще не ступала нога, но куда прорвался радиосигнал, ликующий вопль титского моего отечества… кто знает!

Иногда политически невыдержанные или малосознательные работяги — чего греха таить, есть у нас еще и такие — по пьяной лавочке выпытывают у зачинателя, кто ему подсунул эту чушь, ты же разумный парень, не нудак, не какой-то партитский охламон, ну не могла же тебе, в самом деле, взбрести в башку такая труха. Но разумный парень, пусть даже кило примет, пусть даже под пыткой — стойкий у нас народ! замечательный народ! — не признается, нет. Охота ему, что ли, расставаться с красивой жизнью? Командировки, президиумы, банкеты… это посреди будней-то… И все оплачено. И движение вверх, начиная с высшего образования (заочно, но с обеспеченным выполнением проектов заботливо отобранными лицами, награждаемыми, в свою очередь, за успехи опекаемого студента премиями за темы, в которых не принимали участия…), и кончая, возможно, избранием в депутаты от родного предприятия, на котором вырос избранник народный. А тогда уж естественно обеспечение трехкомнатной квартирой, принадлежавшей прежде шпионам-диверсантам или изменникам Родины — в назидание другим работягам самого свободного в мире общества. Да кто ж тут признается, что не сам придумал? А вот и нудак, а вот и сам! Каковое обстоятельство безмерно затруднит исследовательскую работу в этой области будущего историка. Что и положено мною в основу коварного плана: стать невидимкой, а Балалайку сделать идеологическим генератором и моим рабом. Сохранность тайны гарантирована, разглашение исключено.

В молодые годы случилось стать свидетелем того, как рабочие моего родного завода пытали старшего мастера термического отделения Починщика. Возник вопрос, кому на самом деле принадлежит почин «Превратим же ж нашу термичку в ячейку раститского быта!», что резко снижало потребление алкоголя на термическую душу, а без алкоголя чем жить прикажете? Термичка разделилась на два лагеря и подвергла Починщика жестокому испытанию. Он орал благим матом, но проявил партитскую стойкость, ни в чем не сознался и в результате со сломанной ногой очутился в больнице, где прославил завод вторично. Вообще-то нога отношения к делу не имела и сломана была как досадная помеха на пути к объекту пытки. Зато первое же купание страдальца выяснило, что пытка не прошла для него бесследно. Слух о том молниеносно облетел служебные помещения Первой горбольницы, и весь ее женский преимущественно персонал, уже год как удостоенный звания «Коллектив раститского труда», с воодушевлением взял шефство над Починщиком.

Не стану набивать себе цену и утверждать, будто провожу за обдумыванием починов бессонные ночи. Наоборот, тогда именно и засыпаю. Балалайка сперва от этой легкости кривился, потом увидел, что власти предержащие глотают мое варево не морщась, и зажил сыто при репутации незаменимого починодела.

Одним из первых починов я предложил самоограничение в потреблении. Подвел базу (свой пунктик, кстати): потребляя, мы переводим природу, а она не бесконечна, как оказалось. Нельзя вдыхать меньше воздуха или пить меньше воды. Но меньше жрать — можно. Даже полезно. Меньше животных будет убито. Посмотрите, как индусы едят. Не нажираются. Масса этих, как их, вегетарианцев. А мы что, хуже? И так далее. Вы думаете — чушь. А видели бы, как за это ухватились СМИ. Балалайка стал звездой телеэкрана. В соавторы ему прилепили сельскую бабусю, нужен был и такой персонаж. Бабуся, как говорят одесситы, сыпала квазимудрых сентенций, Балалайка переводил их на язык современной науки. Потом оказалось, что бабуся попалась с инициативой, все стремилась расширить сферу влияния и выйти на международную арену. Пришлось оградить ее районным забором, и Балалайка остался монопольным владельцем почина.

За этим пошли другие. Теперь мы даже развлекаемся починами: за стопроцентный охват починами всего населения, за овладение смежными починами, за починку починов прошлых лет…

Случалось, в этой навозной куче попадались жемчужные зерна, и тогда приходилось удивляться чутью и неусыпной бдительности аппарата. Казалось, ведь и репутация Балалайки безупречна, и авторитет по части идеологической стряпни неоспорим, и принимались его почины иногда по два в месяц — и тем не менее жемчуга отвергались безошибочно. Без колебаний, интуитивно, словно по запаху.

Думаю, никогда не причинял я столько вреда державе. Уж она на ладан дышит, ей радикальное что-то делать надо, а я помогаю прятать язвы и штукатурить морщины. Таков ее заказ. Что ж, туда и дорога. Хоть и не знаю, что вырастет на перепаханном поле. Чересчур глубоко вспахано, до огненного пояса.

В общей сложности у меня уходит час на почин, еще час на уточнение замысла, на то, чтобы растолковать и продиктовать Балалайке тезисы первой, так сказать, учредительной статьи. Материальной выгоды от этого никакой. Зато, когда Балалайке заказывают очерк из столицы, мое участие в написании одними тезисами не ограничивается, и тогда гонорар делится пополам. Справедливо или нет, на большее я не претендую: у Балалайки жена с ребенком, любовница с двумя, все дети его собственного производства, и сам он не дурак выпить. Да и с точки зрения индивида, испытавшего все в мире разновидности социального лицемерия, что такое справедливость…

Сегодня Балалайка ждет очередного почина. Я же сказал — «есть идея». Не уточнил, что ему от этой идеи одни хлопоты. До сих пор его услуги сводились к информации. Сегодня я потребую участия. Это не принцип справедливости. Это принцип силы. Я еще в состоянии его заставить. Вот когда не смогу, будет худо, даже принцип справедливости не поможет.

Выхожу из дому. Небо низкое, серое. Скучный дождик шелестит. Ему и шелестеть-то нечем, деревья не распустились. Есть какой-то звук, но определить его затрудняюсь. Словом, противный дождик. Температура 10 по Цельсию. В такую погоду лирика спит, похрапывая, я решительно ничего не жду от природы и настроение у меня самое рабочее. Если еще стану покушаться на самоубийство, это произойдет в ясный день, вероятнее всего, при розовом закате.

Развинченным шагом миную «фонтан» и сворачиваю на боковую тропинку: даже «фонтан» место для нас чересчур оживленное, три-четыре пешехода в час. Не много, но я-то у города один, меня замечают все. Даже в грезах не снилась мне такая известность.

Балалайки, естественно, нет. Я пришел рано. Не от нетерпения, какое там. Я всегда прихожу рано. Мне невыносима мысль, что меня ждут, что ради меня кто-то растрачивает свое драгоценное время. Предпочитаю растрачивать свое. И растратил его немало. Даже если не был заинтересован в свидании.

Сегодня заинтересован. Но Балалайка этого не знает, стремится в своих интересах — и все равно не спешит.

Сидя в ожидании Балалайки на буковом пне, гляжу в мутное небо и отчетливо, куда отчетливее вчерашнего, вижу себя в дождливый день лет этак пятьдесят назад.

Дожди моего детства подразделялись по цветам.

Был дождь зеленый. Весенний и окрашенный пышной уже листвой, он лил из высоких туч. Начинался обычно вечером. K утру из крохотного скверика на площади напротив нашего трухлявого четырехэтажного дома горьковато и сильно пахло свежей зеленью, а тучи слоились над домами темными жгутами на фоне высокого купола светлых облаков. Обычно после такого дождя наступал прохладный и ветренный ослепительно-ясный день с отчетливо видным горизонтом.

Синий был в том же роде, но шел днем, к вечеру завершался, а если нет, то все равно позволял видеть розовую или багровую вечернюю зарю.

Эти дожди не вызывали уныния.

Золотой «куриный» дождь был просто игрой в прятки с водой, сыпавшейся с ясного неба.

Особняком стояли грозы. Их я боялся, но втайне ждал. В начале грозы удивительно пахло взбитой чистой пылью. Заканчивалась гроза обычно радугой. А потом можно было дышать новым воздухом, ради которого я выскакивал на балкон даже с риском попасть под запоздавший раскат грома. Разницу объяснить не мог, а послегрозовой воздух так и звал про себя — новый.

С нашего четвертого этажа видна была половина небосвода, окна выходили на упомянутый скверик. За ним, зажатые кирпичными зданиями, догнивали древние домишки, битком набитые людьми, тараканами и клопами, а там и земля кончалась, егупецкие овраги вырывали почву из-под ног и являли глазу игрушечно-четкие дали Вышгорода у чистейших перелесков Припяти и Чернобыля. Тот пейзаж был прост и ясен, я любил его, он утешал меня в любом состоянии и лучше ли, хуже ли просматривался в любую погоду — кроме серого дождя и тумана. Но туманы в Егупеце раньше, до того, как его загубили плотиной, были сухие. Они пахли лугами — невозвратимые досинтетические времена! — и воспринимались как интересное метеорологическое явление.

Серый дождь один был мне страшен. Он останавливал жизнь Я смотрел на часы — они не двигались. Поминутно подходил к окну — все то же. С надеждой вглядывался в небо, искал просвета, казалось, он вот-вот наступит — он не наступал. Бабушка, сестра, нянька занимались своими делами. Они включали электричество, от которого за окном темнело еще безнадежнее, и убирали, шили, читали — нянька, бабушка, сестра. Одного меня давило отчаяние, один я не мог ни читать, ни играть, ни слушать радио. (Теперь думаю: может, и они не могли, но — делали.) Казалось, это не кончится. Позднее я прочел Бодлера в гениальном переводе Вильгельма Вильгельмовича Левика, стихотворение «Сплин», все состоящее из единственной могильно-тяжкой фразы: «Когда на горизонт, свинцовой мглой покрытый, ложится тусклый день, как тягостная ночь… когда влачат дожди свой невод бесконечный, затягивая все тяжелой пеленой, тогда уходит жизнь, и катафалк огромный медлительно плывет в моей душе немой, и мутная тоска, мой соглядатай темный, вонзает черный стяг в склоненный череп мой».

Клинически точное описание.

Какой, однако, я был чувствительный…

Слышу шорох ветвей. Явился голубчик. Нужна, стало быть, идея. Почин нужен. Гонорар. Поездки. Приемы. Коньяк фужерами за счет профсоюзных или других отчислений. Привет, как жизнь? Нормально, давай идею. Ишь, какой деловой, а поздороваться не надо? Здрасьте, погода, между прочим, не для церемоний, давай побыстрее.

Оказывается, и Балалайка чувствителен к погоде. Неужто впрямь мы как горошины в стручке? И все наше кандибоберство ради того только, чтобы иметь право называться разными именами? Ужас до чего расстраивает меня эта чувствительность Балалайки к дождю и мутному освещению.

А какие друзья были…

Будешь излагать, шипит Балалайка, или так вот в гляделки играть под дождем? Да-да, в гляделки, именно… Извини, но прежде идеи почина изложу тебе мою рабочую идею. У Жучилы есть диван-подруга. Откуда знаю? Выследил. Как любящий дед и примерный семьянин, он весь у меня теперь вот где. Разработка такая: звоню ему и пугаю пересмотром дела. Говорю, что заинтересовались этим снова в связи с новыми веяниями. Он не верит. Прежде, чем он успевает бросить трубку, задаю вопрос о Завгаре. Он, конечно, бросает трубку. Ничего, я не гордый, звоню опять. И опять о Завгаре, через эту падлу теперь все пути. Жучила, ясное дело, орет чего-нибудь угрожающего. Ладно, говорю, вы жметесь, а он вас продает оптом и в розницу. И — про любовницу. А Жучила тут же перезванивает Завгару, вставляет Балалайка. Ага, бегом, звонок мой состоится, когда Завгар будет в одной из своих длительных командировок. Я, естественно, делаю вид, что этого не знаю. Хотите, спрошу, переговорить с дружком? Извольте. Многого вы от него добьетесь, как же. Если хоть чуть его знаете, сообразите, что ради красного словца он продаст и отца. И от всего отопрется, скажет, что его оклеветали, агнца такого. А если это и вправду клевета, скажет Жучила, и ничего такого он вам не рассказывал? А откуда бы я узнал, отвечу я, выследил вас, что ли? Это Жучилу убедит, он о себе высокого мнения и уверен, что выследить его невозможно. И уж, конечно, не полагает себя слабым звеном в их круговой поруке. Никто себя не полагает слабым звеном, правда?

Балалайка кивает. Слушает вполуха. Все его устраивает в моем изложении. Поскольку его самого в схеме нет. Думает, что и не будет, что его для консультации вызвали, этакого светоча мысли. Интересно, что он запоет теперь…

Итак, я раскалываю эту гниду. Он даст материал на Завгара, никуда не денется. Но его сразу надо обезвредить, не допустить, чтобы по приезде Завгара побежал к нему выяснять отношения. Едва он их выяснит, меня найдут с проломленным черепом. Завгар ни о чем даже догадываться не должен, пока его не позовут в суд. Поэтому на арене появляешься ты. (Есть, навострил уши…) В качестве представителя органов ты встречаешься с Жучилой и ведешь такую игру: нам стало известно, что кое-кто шантажирует вас с целью собрать материал для пересмотра одного судебного дела. Мы в пересмотре не заинтересованы, но и прерывать эту самодеятельность не желаем, пусть выползут на свет инициаторы и исполнители. Учтите, среди них могут быть люди, которых вы числите среди своих друзей. От вас требуются две вещи. Первая — незамедлительно уведомлять нас о каждой попытке контакта с вами по этому делу любых лиц, понимаете, любых. Вторая — никаких самодеятельных шагов, иначе вы демаскируете нас и сорвете всю операцию. Мы берем с вас подписку. И — возьмешь. Обожди, дай досказать. Вели звонить лишь в экстраординарных случаях, обычно звонить будешь ты. На самом деле звонить буду я, даже твоя мама путает нас. Будь добр, я еще не досказал. Таким путем мы убиваем всех зайцев. Тебя весь город знает как сексота, это с самого начала ликвидирует его сомнения. Сеем недоверие ко всем, это так ему близко! Исключаем любые контакты между ним и другими гавриками этой бражки. Замыкаем его тревожные импульсы, только тебя он станет искать, если что-то покажется ему подозрительным. А находить будет меня: ты будешь ему отвечать, что не можешь сейчас говорить и перезвонишь через полчаса. Вместо тебя перезваниваю я и на основе доверия к родным органам получаю всю информацию по делу.

Слушай, сказал Балалайка со слезою в голосе, не бросил бы ты это дело, а? Столько времени прошло, бесполезно, любому ясно, одному тебе не ясно… Я поклонился и спросил, когда он намерен звонить Жучиле. Мой звонок состоится, едва Завгар умотает в очередную командировку. Идеально было бы, чтобы ты позвонил через час после меня и… Балалайка прервал: он в эту баланду не полезет. Если бы у меня был телефон, я разыграл бы все сам, тебе только и нужно было бы встретиться с ним разок… Ни разу, ответил Балалайка. Окей, сказал я, найдем журналиста похрабрее. И ушел.

Все как по нотам — и его отказ, и мой уход. Теперь выжду.

Блеф, конечно. Многие желали бы занять его место, но со мной связаться кто посмеет… Мы ведь друзья еще вон с каких пор, а то и Балалайку не нашел бы. По сути, Балалайка — то немногое, что у меня осталось от прошлого. Там, в эмиграции, я сомлел, когда новоприбывший осел из тех, кто обожает сенсации, сообщил мне, что Балалайка умер. А теперь вот как оно поворачивается…

Пропади все пропадом… Поехать, что ли, к ЛД на кофе? Что еще остается…

Похоже, солнца вообще никогда больше не будет…

Обожди, ты чего разнылся? Ты без него недееспособен? А он без тебя? Куда ему деться? С первого раза ничего иного и быть не могло. Он ушел, чтобы вернуться. Ликовать надо по поводу своей прозорливости.

И ликую. Дивная дождливая погода. В воздухе ни пылинки. Деревья задумались, орошенные светлыми каплями: расцветать, не расцветать? Почки надулись и кое-где уже показывают желто-зеленые язычки. Суббота. Свобода. Улицы безлюдны, улыбаться не надо. Пойду пешком. Серые стены. Тонны краски (розовой, голубой, салатовой — изведены, чтобы приручить их. И что же? Проходит осень и зима, а к весне город сбрасывает косметику и предстает таким, каким зачат, — непроницаемо-серым. Титской мины заискивающей не принимает. Он помнит, что был столицей Галиции — и постарается стать снова. А пока приговоренные к одиночеству соборы возвышаются над крышами и передают меня друг другу. Принимаю парад. Уютно мне в изрезанной курточке, в свитере, в латаных джинсах с бахромой и в грязных — специально не чищу! — но сухих и теплых башмаках. Нищий я, но нищ не без щегольства. И ни до чего мне дела нет.

Прогулки стали моим пунктиком еще там. Пять лет мне повезло работать в центре города, по десять часов в день, по субботам восемь, иногда и по воскресеньям. Зато обеденный перерыв был посвящен прогулкам по городу с новыми приятелями. Но то был другой город. Он мог стать мне родным — если бы повезло попасть в него восемнадцати лет отроду. Может, и приятели стали бы ЛДями, я привязчив. Однако в пору, когда привязанности вколачиваются на всю жизнь, я встретил именно ЛД. (И теперь думаю, что не мог встретить никого иного.) И жил именно в моем городе. (И теперь не представляю себя без него.) И это зудит во мне, как заноза. Постоянно. Неотступно. Нестерпимо.

Вот где дошло до меня, что «Онегин» роман ностальгический. «Там некогда гулял и я»…

Из окон офиса видны были разной формы небоскребы. Любимцем стал Drake House, чванливый до прелести урод с садами на крыше и весь в таких загогулинах, что и Вавилонской башне не снились. В небе поминутно пролетали гигантские самолеты и пестрые вертолеты. Но перед внутренним взором неотступно стояло то же — серые фасады, нахохлившиеся голуби, пережидающие дождь на лепных карнизах, облупленные боковые стены с вылезающими скрепами, мокрые мостовые и кофейня, где мы с ЛД стоим часами, обмениваясь репликами. Я научился вызывать ЛД в эту кофейню и там, чтобы не изменять традиции, терпеливо ждал его в нашем углу, пока он соизволял явиться, чуть запыхавшись из-за обычной своей спешки, протирая линзы в тонкой оправе и моргая близорукими глазками. Мы пили кофе, в офисе это всегда было доступно, и качали головами: что мы наделали!

Вот чего я добился единственно силой своего воображения и что видел, даже не смеживая век.

А что, если я и не возвращался? Может, я по-прежнему там, и вся моя жизнь здесь всего лишь игра воображения?

Или, может, я и отсюда не уезжал? И все это игра воображения, но только уже второго порядка?

Жизнь… Забытый сон.

А что, если вообще ничего этого нет — ни здесь, ни там, ни ЛД, ни меня самого, — и все это игра даже не моего воображения, а чьего-то еще?..

Кратчайший путь к кофейне пролегает по Казимиривський, но тогда надо проходить мимо тюрьмы — Бригидок. Когда-то здесь был женский монастырь ордена св. Бригиды. Обычная история в мире людей, где ни вещи, ни идеи, ни сами люди не служат по назначению. В конце июня 1941 года, при поспешной ретираде из города властей предержащих, все еще здравствующих и ныне, и, боюсь, как бы не вовеки веков, здесь с помощью автоматов и ручных гранат были умерщвлены все заключенные.

Странная это была публика. Смутьянов и уголовников новая власть выпустила, а набила тюрьму владельцами фабричонок, лавчонок и ресторанчиков, паровозными машинистами, у которых паровозы требовали запчастей, лифтерами, у которых лифты требовали ремонта, и — особенно! — теми, кто бежал от немцев из Польши и сдался пограничникам со счастливым вздохом людей, избежавших гибели. Рано радовались, голубчики. Это у солдат фронта не было автоматов. Но у солдат тыла автоматы были, да и патроны к ним в избытке. Поскольку женские монастыри не строились в расчете на умерщвление в них значительного числа людей, зодчие не позаботились о стоках для крови. А те, кто перестраивал монастырь под тюрьму, тоже не замышляли такого против заключенных и тоже не позаботились о стоках. Позаботься они об этом и соедини стоки с канализацией, все было бы как нельзя лучше. А так кровь из камер вольно лилась по коридорам, по лестницам и далее прямо на улицу Казимиривську, где то ли стекала в канализацию, то ли нет, и лениво собиралась лужами на тротуаре. Строителям следует относиться предусмотрительнее к альтернативному использованию посвященных Богу построек. Надеюсь, зодчие нашего века учтут ошибку. Во Львове она стоила новой власти репутации на все времена.

Обхожу Бригидки стороной по Шпитальний и Беренштейна.

Нынче настроение у меня кутить напропалую. Чаю, милая пани, говорю и протягиваю два рубля. Кабатчица глядит с юмором, но деньги берет. Хороший знак. Значит, я в порядке. Получаю чашку с чаем, вторую по самый ободок с коньяком, фаянсовую тарелку с бутербродами и со всем этим богатством — вот уж где меня не обманывают! — отваливаю в наш уголок. Отсюда видна часть улицы. Из водосточной трубы рвется пенный выхлест. Выбоины в асфальте заполнены мутной водой. Промокшее деревцо. Темная от дождя стена дома на противоположной стороне. Промытое стекло полупустой — увы! — витрины продмага. Окна верхних этажей отражают свинцовое небо. И голуби на месте.

Ни на что не променяю это.

Хороший глоток коньяку и хрустящий бутерброд приготовляют меня к предстоящему разговору. Лишь после этого обращаю взор на ЛД, и на душе теплеет. ЛД хмуро ежится. Некоторое время глядим друг на друга молча.

Ты, кажется, задумал изрядную пакость. Точно так, самодовольно отвечаю, и не то чтобы такую уж принципиально новую на рынке пакостей, но достойную прежних. И уж на сей раз достану тех, кто так распорядился твоей судьбой. Ну и что, говорит ЛД, судьбу все равно не изменить. Да, преобразовывать вектор времени я не умею, на прошлое моя активность не повлияет, но справедливость должна восторжествовать. Она и торжествует, мне воздалось по заслугам, роняет ЛД, и это застигает меня врасплох. Брось, говорю, братишка, свое капитулянтство, тебе воздалось чересчур, слишком ты мал, чтобы отвечать за все, но теперь я доберусь до тех, кто… Да ни до кого ты не доберешься, обрывает ЛД, тоже мне нашелся мститель… Погляди на себя. Можешь превращаться в англичанина Уилмора, аббата Бузони и Синдбада-Морехода? Где твои кунаки и абреки? Где миллионы для подкупа? Где ты сам как правомочная и дееспособная личность?

Заткнись, обрываю и втыкаюсь в свой чай.

Он знает, о чем говорит. Он помнит меня дееспособным. Помнит, что мог… в общем, немного, но все же… Правда, и для немногого приходилось затрачивать непропорционально много усилий и мириться с несоизмеримостью их полученным результатам.

Соизмерять я так и не научился. Так это со мной и осталось.

Единственное, что со мной осталось.

Когда-то ты больше верил в меня. Тогда ты и сам в себя верил, парировал он. Знаю, это звучит смешно, но верю в себя и теперь и доведу дело до конца. До какого, интересно, конца, взорвался он, что ты мелешь, да перед этой задачей любой монте-кристо наделал бы в штаны. Книжные мстители карали индивидов, а ты строй решил покарать? Тут уж не Монте-Кристо надо быть, а Лениным. Но стать Лениным ты не согласился бы даже ради меня. Да, не согласился бы и не смог, но я сделаю, что смогу, остальное доделает история. Ах, история? И когда это будет? Не скоро, но я не спешу. Посеянное может взойти через год, сказал он прегнусным голосом, через десять лет, может вовсе не взойти, надо приготовиться к худшему и — сеять, так? Так, сказал я.

Бац! Блюдце с чашкой на пол! Соседи по стойке разволновались. Тыхише, хлопчики, предупреждает Кабатчица. Мать-мать-мать — тыцька власть! Мать-мать — тыцька власть — мать-перемать! Ну и колоритный диалог! Милиционер по другую сторону стойки быстро допивает содержимое своей чашки и уматывает: дескать, не мое собачье дело. Мать-перемать — это, в общем-то, его, но тыцька власть — этим и впрямь занимается другое ведомство. Кабатчица еще раз выразительно говорит: хлопчики! Хлопчики переглядываются. Оба лет сорока пяти, светловолосые, один с бородкой и проплешиной, другой без бородки, но с могучими рычагами, даже под пиджаком видно. Рычаг хмуро смотрит на меня — ЛД между тем исчезает, мерзавец, — и толкает другого. Та цэ ж письмэннык, приязненно улыбается тот. Я знаю этого человека, но участие в политических дискуссиях мне совсем уж ни к чему. Прибегаю к испытанному приему — гляжу прямо в очи потенциальному дискутанту, подбавляя взгляду маниакальности. Он, конечно, этого не выдерживает.

Надо заметить, у хлопчиков достаточно тем для обсуждения.

Как-то, незадолго до первой эмиграции (считаю, что из Штатов я эмигрировал вторично), Затейник, муж Бубы, свез меня на грибную охоту. Тогда отъезжающих ублажали и баловали, не то вовсе рехнуться можно было от унижений, сопровождавших наше выдворение с еще не тонувшего корабля. Не всякий, правда, решался держаться близко к изгоям… Словом, Затейник с утра заехал за мной, сунул в машину и повез в Яворивський район. Сколько ни ездили, нигде ни хуторка. А места отменные, золотые места, пейзаж вроде как в Нью-Джерзи в районе Принстона. Все для сельского хозяйства — и ни следа сельского хозяйства. Одни танкодромы с перепаханной, до основания разрушенной землей. Вокруг ни души, лишь время от времени промчится танк с задраенными люками.

Дело было осенью. В прозрачных рощах и на полянах мы искали грибы, а находили яблоки, груши, сливы. На десятки верст вокруг никакого жилья — и столько плодов? Затейник сообщил мне, что некогда этот приграничный район был одним из цветущих мест Галиции. Жилье здесь было, уютные хутора, трудолюбивые и зажиточные люди здесь жили.

Титская власть снесла все до основания. С бандеровщиной боролась. И — поборола. Ну, за ценой, если что надо, титская власть никогда не постоит, в этом ей надо отдать должное. Возможно, уже не осталось в живых никого из обитателей этих мест — ни стариков, ни взрослых, ни даже детей. Рано умирали ровесники-украинцы, вернувшись из Сибири с обожженными легкими. А деревья стоят. Разросшиеся, громадные, не похожие на плодовые, все еще плодоносят, исполняя завет тех, кто некогда посадил их для детей и внуков.

Ни тебе детей, ни внуков…

Что за беззаветные люди, прямо Маккавеи. Мне, при теперешнем моем цинизме, трудно это представить. Видеть такой жернов, у них на глазах перемоловший вермахт, лучшую в мировой истории армию, — и пойти на борьбу… В момент разгона титской военной машины, в условиях военного законодательства… Молодость! Она не сопоставляет сил и не взвешивает реальность целей.

Впрочем, кто я, чтобы судить… Да, отчаянный порыв Галичины был задавлен. Но кто предвидит будущее? Такого гнева семена посеяны, такие реки загнаны в подземные русла… Одни лишь украинские? Кого эта власть не облагодетельствовала?! Включая русских. И они подадут аппеляцию: за что кровь мешками проливали? Веселенькие ждут нас денечки!

А ЛД не появляется. Пугливый стал.

Прихлебываю ароматный бренди, армянский, подприлавочного разлива, только для привилегированных клиентов, и ловлю свой трезвый взгляд в зеркале, окаймляющем стойку. Это посетителям для самоконтроля. Да-да, контролирую. Всматриваюсь в свою дурацкую улыбку. В «Человеке, который смеется» Гюго закрепил жуткую гримасу на лице героя хирургической операцией. В тот век, чтобы тронуть романами людские души, надо было прибегать к ужасам: изуродованный людьми мальчик, любящая его слепая девочка… Наш просвещенный век этим не тронуть. Он превзошел книжные ужасы. И лица оперирует почище компрачикосов, мое собственное — тому доказательство. Раньше думал, что подобное выражение нельзя удержать на лице постоянно, слишком много требуется усилий. Раньше, когда был счастлив. И частенько ходил с суровым и даже несчастным выражением. Зато иная улыбка так врезалась в память!..

Однажды проездом оказался в Харькове. У Тракторного завода, в рабочем районе, ждал трамвая. Рядом ждала старушка крохотного росточка, одетая в широкие брюки и хлопчатобумажную куртку. Утро стояло теплое. Лучезарное небо простерлось над восходом. Люди в это утро казались расторопнее на добро. По крайней мере, у всех у них были разнеженные лица, хоть они и не забывали, любуясь восходом, поглядывать друг на друга, дабы убедиться, что их впечатлительность замечена и оценена. Я бы и сам присоединился к этим лирикам, если бы не старушка. Чем-то она меня встревожила. Хотя ее мордочка и поднята была к восходу, делалось ясно, что глядит она глубже. Бог весть в каких высях паслась ее кроткая душа, но эта отрешенность возбудила во мне беспокойство.

Подошел трамвай. Старушка оказалась у самого входа и стала взбираться. Я держался за нею, бессознательно подстраховывал — зря, она знала, что делать, просто очень уж была мала. Поставила одну крохотную ступню на ступеньку, потом другую на ту же ступеньку, тем же путем преодолела вторую, третью… Словом, то, что у какого-нибудь детины заняло два прыжка, потребовало от нее множества мелких движений. Конечно, ее опередили. Стадо созерцателей неба хлынуло и затопило трамвай. Прямо против входа зияло свободное место, старушка сунулась было к нему, но тут дюжий лоб хоккейным финтом проник между стойкой, за которую она уже взялась, вписался в сидение и удовлетворенно крякнул. А престарелое дитя стало рядом, и ничего не отразилось на личике ее, ни обиды, ни разочарования, словно так и надо, и она продолжала так же наблюдать что-то свое поверх брожения этой потной плоти. А я торопливо нахлобучил свои темные очки.

Ясно, скажет иной психоаналитик, встретил существо, в которое сам же и воплотился впоследствии. Глупый психоаналитик, это не последний из твоих поспешных и неверных выводов. Куда мне до этакой кротости. Просто стало стыдно за тот вид животного мира, к коему принадлежу, просто захотелось подойти к детине и сказать: «А ну, уступи место!» Но куда мне до него! От этого стало еще стыднее. Затаил злобу и вот… И все еще злоумышляю, все еще в жизни, все еще в дерьме. И все еще нет мне приказа уйти, все нет приказа…

Своевременно прячу в кулаках ногти, они готовы подобраться к лицу в желании рвать и метать, и в этот миг ЛД появляется рядом и глядит на меня умненькими глазками побитой собаки. Ну что, бросишь ты свои еврейские штучки, будешь давать показания? Мотает головой: нет, не будет. Глупо у нас с тобой получается… Оставь, перебивает он, не занимайся этим, переломи судьбу, возвращайся в свою Америку. Поздно, говорю, но раз уж мне все равно пропадать… Да почему пропадать, почему? При желании ты будешь принят так, словно ничего не случилось, я уверен! И зря, сказал я, ничто Земле не проходит бесследно. Поэтому, дабы не обратить жизнь мою в полную бессмыслицу, что стоит тебе расколоться? Этим я живу, для этого вернулся оттуда с оружием несравненной силы… Куда же ты?

Конец сессии. Никто не нарушит моего одиночества. Надо выходить из положения. Приглашу, наверно, кого-нибудь к себе выпить-закусить…

Кого бы? Выбор велик, вот беда. Раздумьями кого пригласить частенько все и ограничивается. Нельзя, чтобы это произошло сегодня, кризисный день, опасно.

Восемь ступенек вниз, поворот направо, затворяю за собой свою тяжелую дверь. Я затворил ее плотно и закрыл изнутри на засов. Задернул шторку на оконце. Затем, простите, спускаю штаны и сажусь на унитаз по малой нужде, справив которую снова натягиваю штаны, вынимаю из гнезда левый болт крепления унитаза, тяну за цепочку сливного бачка и под аккомпанемент этого музыкального инструмента надавливаю на унитаз в его верхней передней части. И тогда, как в сказке про Али-Бабу, унитаз медленно наклоняется — вода продолжает течь! когда перестает, черта с два вы откроете тайник! Я же сказал, что у меня есть немало оснований гордиться инженерными решениями, накрученными вокруг унитаза, — и под ним открывается приямок, сухой, как пустыня, и в нем папка с этими вот заметками.

С этими вот — неточно сказано. Большая часть их, беспорядочно описывающая прошлое, остается укрыта небрежно. Если кто-то в мое отсутствие сунется сюда со своим ключом или отмычкой, то будет сурово наказан. Не электрошоком, а чтением той части заметок, что предназначена для отвода Косого Бдящего Глаза. Он бдит, Косой, но за мной трудно уследить, я ускользаю сам от себя.

Что-то странное происходит с моими заметками. Они завязались фразой:

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война.

Я прочитал эту фразу и удивился. Дело в том, что заметки я начал после того, как передумал и перебрал весь сюжет своей жизни с необходимыми ответвлениями — дабы не растекаться мыслию по древу. И как раз война была тем, чего я намерился избежать, сознавая, что это давнее и никому уже не интересное. Поэтому явление первой фразы меня озадачило. Многое уже известно о произволе нашего творческого Я, мне это не претит, подчиняюсь произволу. Однако всему есть границы, согласись, эвентуальный читатель… Можно, буду звать тебя просто — Эвент? Спасибо. Так вот, согласись, Эвент, что появление такой первой фразы там, где данной темы планировалось не касаться, не могло не озадачить. Я уставился на написанное с подозрением. А зачеркнуть не решался. И не потому что война во мне глубоко и свято, и даже не из чувства долга перед погибшими…

Хотя с погибшими сложнее…

Нет, чувствую, общими фразами не обойтись. K тому же надо побольше наболтать возмутительного для Глаза Бдящего, не то он заподозрит, что я и впрямь занимаюсь тем, чем занимаюсь на самом деле. Да и жжет это меня. Столько накопилось пепла, Уленшпигелю с его горсткой тут и делать нечего. Итак,

БАЛЛАДА О ПЕПЛЕ

Славный город Львов расположен на холмах. И вокруг холмы и зеленые балки. Погулянка лесистая, это юго-восточная окраина. На северо-западной преобладают песчаные холмы, покрытые травами. Было там Еврейское кладбище. Пологий склон его и теперь клонится к городу, а противоположная сторона вздымается петушиным гребнем и круто обрывается к железнодорожному полотну. Там, внизу, дорога с остатками асфальта, проложенная невесть когда, и спуск в глубокую и местами даже широкую балку. Ничего демоничского нет в этой местности, и ничего особенного я не нашел в ней, когда попал сюда впервые. Не сам попал, привели. Прожив пятнадцать лет в городе, я ничего не знал об этом месте. А кто знал? А сейчас кто знает?

В квадрате со стороной в полкилометра может стоять миллион человек (обстоятельство, поясняющее, почему глубокая балка за Еврейским кладбищем не переполнилась. Да и умерщвлено здесь, а потом присыпано песочком все-таки меньше миллиона.

На территории лагеря, в километре от Долины смерти (название апокрифическое), до конца 1942 года узников умерщвляли кому как нравилось. Ограничений в методах не чинилось. На этом лучше бы не останавливаться. Чувствуешь себя убийцей, лишь перечисляя. По обязанности привожу цитату из Битого по поводу геноцида армян в Османской империи:

«Если мы думаем, что чего-то нет, что чего-то не может быть, что что-то невозможно, — то это есть. Если мы только подумаем — то это уже есть.»

Блаженны не верящие в это.

(Нет, не могу. Писал, правил, вычеркивал, снова вставлял и снова вычеркивал. Перечитывал документы, свидетельства очевидцев и, плача, восстанавливал отвергнутый текст. Наконец, убрал все: незачем пропагандировать зверства. Убрал — теперь вписываю опять. Не могу, не имею права перед замученными.)

Их замучивали зверски и с удовольствием. K примеру, герр Сладострастник душил исключительно женщин и детей. Обожал прикосновение к их нежным шейкам и трепет агонии под своими чувствительными, но железными пальцами. Мужчинами он брезговал, их он просто замораживал в бочках — зимний спорт, так сказать. А вот герр Идиот не брезговал и мужчинами, но охотнее вспарывал животы девочкам и молодым женщинам, особенно беременным. Вспарывал и с любопытством наблюдал, что будет дальше. Мужественный герр Дегенерат в душе презирал слюнтяя Идиота: мужчина должен демонстрировать силу. Герр Дегенерат не облегчал себе задачи, его орудием была добрая секира. Не германская боевая, где ее добудешь в период упадка, обыкновенная мясницкая, но тоже тяжелая, и ею герр Дегенерат разрубал объект на две половинки. Предпочитал мальчиков, они стояли на коленях спиной к нему со сложенными перед лицом руками совершенно спокойно до самого конца, и половинки эффектно валились на стороны. Девочки же плакали и качались, и никогда нельзя было размахнуться с уверенностью, что секира попадет по макушке, а не по плечу, по спине… Мужчины тоже стояли спокойно, но их куда труднее было рубить, чем маленьких цыплят, их кости затвердели в неприязни к великому делу рейха. Герр Дебил, сокрушенно вздыхая, просверливал узников палкой или, поднатужась, отрывал куски мяса плоскогубцами. Этакий трудяга-слесарь, он еще и жаловался на неблагодарную работу, он числился начальником следственной части лагеря. Герр Кретин чурался извращений и, как истинный охотник, стрелял. Он любил стрельбу, он стрелял и днем, и в сумерки и мучительно жалел лишь о том, что евреи не летают и их нельзя подстрелить на взлете. Богоизбранный народ за столько тысячелетий мог бы и летать научиться. Все же выход из положения герр Кретин нашел: он велел подбрасывать детей и стрелял их на лету. Примерный муж, он и жене не отказывал в удовольствии: сам подбрасывал малышей, а жена стреляла. Дочурке он не доверял оружия ввиду малолетства, но охотно уступал ее просьбам «Еще, папхен, еще!» Надо же чем-то развлечь ребенка, обреченного расти в лагерной скуке.

Где сейчас дочурка? Она моя ровесница…

Богобоязненный герр Дерьмо держался в стороне и с глубоким неодобрением относился к буйной братии. Он, следуя велению сердца, умерщвлял без пролития крови, деликатно: вешал за ноги до наступления смерти и тогда немедленно снимал.

Дивные были времена. Не может быть, чтобы они никогда не вернулись.

Для прекращения чужой жизни использовались и другие средства, каких вышепоименованные герры не желали бы испытать ни на себе, ни на близких: забивание железными палками, молотками, кнутами, ногой в живот или в пах, утоплением в луже или бочке, солнечным ударом, инъекциями ядов или случайных веществ, вроде керосина или лигроина, или просто пузырька воздуха в вену.

Были же люди с фантазией…

Какое сладостное ощущение, когда перед тобой стоит изнуренное голодом и задавленное ужасом человеческое существо, хилый мужчина-интеллектуал, еще лучше беременная женщина или ребенок, какой-нибудь там мальчик лет шести-семи с испуганно сжатым ротиком и расширенными ужасом глазами, желательно темными, еврейскими, но если светлые тоже неплохо, пусть не прикидывается арийцем. Ты его подтаскиваешь к бочке с водой, владетель жизни и смерти, а он глядит умоляюще, больше ничего он не может, силы несоизмеримы, он глядит и надеется, что ты его просто пугаешь, что пощадишь его, беспомощного котенка. Но ты-то знаешь, что и сам смертен. Так умри же ты сегодня! А я завтра. О нет, ни малейшего равнодушия! Душа твоя взволнована предстоящим, вялый пульс сменяется сердцебиением хорошего наполнения, ты, трепеща от предвкушения, связываешь ему руки (не то в предсмертных судорогах, вслепую колотя по воздуху, он случайно может угодить тебе по лицу, и такие удары страшны), окунаешь его голову в воду — и спустя несколько секунд он начинает извиваться и биться в твоих руках, как вытащенная на берег рыбка. О, какое чувство! Это же не рыбка, это человеческое существо, и ты, владыка жизни, подпитываешь существование его конвульсиями.

Потом он затихает. Все, конец. Мужчина или женщина, которых ты окунал в воду, всем телом притискивая к бочке, чтобы не дать размаха опасным движениям, или мальчик, которого ты, ввиду малого веса, держал вниз головой за одетые в нитяные чулки тонкие дергающиеся ножки. Он затихает, но тебя еще некоторое время сотрясает сладостная дрожь: чувство бытия! владения! вседозволенности! безнаказанности! и — своей значительности.

Или более простой случай. Уже не развлечения ради, а наказать недочеловека: почистил тебе сапоги и осталось пятнышко. Ты идешь к нему с железной палкой в руке, он не смеет уклониться от удара, всем известно, при уклонении число ударов умножается, и он стоит смирно, трепеща и обмирая от жуткого предчувствия, но только ты знаешь наверняка, что именно с ним случится, уверенно ощущаешь в руке яростную тяжесть стальной палки и требуешь его ускользающего взгляда. Как он не хочет встречаться с тобой глазами! Но ведь все удовольствие в том, чтобы видеть, как они станут тускнеть. И ты находишь его взгляд. Если нужно, и в подбородок палкой ткнешь. Он глянет на тебя умоляюще, и тут ты его по голове, по самой макушке! Непередаваемо ощущение удара сталью по живому и смертному. Неповторимый, как жизнь индивидуальный, звук последнего глухого и быстро замирающего стона. И мимолетный, но незабываемый миг зрелища только что причиненной тобою смерти. И тела, надломленно валящегося в лужу у барака. Еще один!

Но миллионы такими любительскими методами в короткий срок не умертвить. Индустриальным способом оставался расстрел из пулеметов и автоматов. Трупы таким образом сами доставляли себя на место захоронения, и после умерщвления их только и оставалось что присыпать песочком. В такие дни из Долины смерти вытекал ручеек крови, как некогда из бывшего монастыря бригидок. Природный сток работал безотказно.

Пока в Долине стреляли и достреливали, в лагере играл оркестр. Им руководил бывший дирижер оперы. Оркестр играл «Танго смерти». Его написал профессор консерватории, известный композитор. Мелодия не сохранилась. Профессор тоже. Дирижеру и оркестрантам повезло, их убили последними при ликвидации лагеря.

Сырье для пепла готовилось соединенными усилиями бандитов из зондеркоманд и советских военнопленных. Пленные сидели за проволокой и ждали конца. Охрана постреливала, голод морил, холод вымораживал, болезни выкашивали. А тут вербовщики. Гей, братцы, наш вождь и отец от нас, предателей, отрекся, и мать наша Родина на нас наклала, а у них капитализм, хочешь жрать — работай. Работа не пыльная, одежа справная, жратва сытная, выдается шнапс, а баб — навалом. Или — околевайте. Никто не заставлял, прикладами не подталкивал. Дивизий не набрали, но для той работы и рот хватало. Иные в охотку шли, другие чтобы не околеть. Охотники входили в дело как по рельсам. Другим потруднее было, но втянулись. Немцы с пониманием отнеслись, не сразу в кровь окунали. Сперва в облавах использовали, потом в маленьких расстрельчиках, потом побольше, ну а потом уже в Августовской акцим 42-го года (60 тысяч умерщвленных), Майской акции 43-го года (65 тысяч).

Война окончилась, банда разбрелась, кому-то повезло, попали на запад, мирно дожили — и сейчас еще доживают — век, ложатся в могилки со всем уважением, под персональные памятники с именами и фамилиями, под осененные крестами камни с датами рождения и смерти и письменами R.I.P. («Да упокоится в мире». Другим не повезло, попали на восток. Иных повесили в назидание народу-победителю, дабы неповадно было в плен сдаваться и такие искушения испытывать. Другие отсидели сроки, вернулись к мирному труду (шоферами, слесарями. Они ведь и прежде были не уголовниками, добропорядочными тружениками были. Некоторые техникумы пооканчивали, вышли в образованные. О прошлом не поминали.

Держава вспомнила: за бугром пожелали помиловать нацистских вождей, осужденных пожизненно и выживших из ума. Но титский политический суп не должен остывать. Добропорядочных за ушко и давай судить по второму разу. Материал, надо сказать, был правдивый, первосортный материал. Но судили-то вторично! Материал лежал в делах и тогда, при первом судопроизводстве, и обвиняемые уже отсидели определенные им сроки. Нет, я ничего, их не жаль, это так, для иллюстрации титской юриспруденции.

Побывал и я на процессе. Очень все буднично было, деловито. Подсудимые знали, чем кончится, и не сопротивлялись: и так на двадцать три года пережили расстрелянных, задушенных, забитых молотками. Свидетелями по делу не жертвы проходили, где их оживишь, они выйдут только на страшном суде, свидетелями были такие же подсудимые, оставшиеся пока на свободе. Слушать их было забавно, не могу удержаться от цитирования (записывал лично и провез через океан и обратно).

Судебное заседание 21 декабря 1966 года, 9 часов 30 минут утра. Показания дает свидетель имярек, 1918 года рождения, национальность значения не имеет, окончил школу вахманов в Травниках и был направлен в Яновский лагерь. На работу по специальности, так сказать. Охраняли, рыли ямы, конвоировали к месту казни. Водили на умерщвление партиями по 70-150 человек. Расстреливали только немцы, вахманы не стреляли, боже упаси!

Прокурор: Школу в Травниках вы окончили в августе 1942 года и получили звание обервахмана. За что? — Имярек: Не знаю. Не помню. — Прокурор: Когда вы находились в Люблине, как часто вы выезжали на операции? — Имярек: Я ездил только один раз. — Прокурор: Инструктаж был? Говорили, что предстоит акция? — Имярек: Не помню, точно не могу сказать. — Прокурор (очень спокойно): Знали, что будет массовый расстрел? — Имярек: Знали. Это знали. (А знали, что надо делать? — Знали. — Конвоировать? — Конвоировать. K оврагу. Они не хотели идти. Не хотели раздеваться. Мы толкали. — Чем толкали? (Руками. — Руки ведь были заняты винтовкой. Прикладами толкали, верно? — Не знаю. — А вот на предварительном следствии вы показали: «Жертвы причитали и плакали, но никто на это не обращал внимания, их пригоняли к ямам и убивали. Физическую силу к узникам применяли все, так как люди не хотели умирать.» И еще вы говорили, что все стреляли. А вы стреляли? — Имярек (мрачно, после паузы — обидели же человека, согласился давать показания, понимаешь, так его, безобразие, и о нем о самом спрашивают): Нет… — Все стреляли, а вы, обервахман, нет? — Имярек (после долгой паузы): Не знаю…

Хочешь еще, Эвент? Уверен, что нет. Ничего не поделаешь, надо. Не можешь — не читай, пропусти это место.

… Итак, избитую прикладами, вас доставили к месту убиения. От побоев и необъятности ужаса вы отупели и воспринимаете окружающее, как жуткий сон. Но в этом сне столько реальности, а развязка так близка, что вы делаете над собой чудовищное усилие, чтобы проснуться. Тут-то вы и понимаете, что никакой это не сон, пелена спадает с ваших глаз и они выкатываются из орбит в безумном прозрении, прелестные ваши волосы шевелятся сами собой, о чем прежде вы читали в книгах и не верили, а теперь и не замечаете этого, смертный озноб сотрясает ваше вполне здоровое тело и холодный пот выступает на нежной коже. Вы видите перекошенные личики детей, которым миг спустя предстоит умереть лютой смертью, и с вами начинает происходить нечто простое и понятное — (- и все же непостижимое. В то время, как тело ваше знает, что его сейчас ни за что ни про что убьют, разум ваш, душа ваша не могут этому поверить. Обороняясь ли от безумия или поддаваясь изначально вмонтированной и никогда нас не покидающей дурацкой надежде, эта половина вашего «я» вопит: нет, нет, нет! этого не будет, этого не может быть, что-то случится, что-то произойдет, это недоразумение, злая шутка, это ряженые, они сбросят маски, расхохочутся, все разъяснится! — Но раздеваются не маски, а жертвы, выстрелы хлещут, люди валятся, детей разрывают, наступив на одну ножку и дернув за другую, или ударив их головкой об землю или друг о дружку, внутренности на траве, кровь, кал, мозг на земле, на одежде, и, спасаясь от затмевающего разум безумия, вы бросаетесь к кому-то, у кого в руках винтовка, падаете перед ним, обнимаете колени и страшно кричите, что не хотите умирать, не надо, пощадите, да и за что, за что? ну, да, я еврейка, ну и что, я же ничего не сделала! ну пожалуйста, отпустите меня отсюда, иначе я сойду с ума!!! Кто-то за волосы отрывает вас от этих сапог, занятых добиванием кого-то другого, и, содрогаясь от ожидаемого удара и уже испытывая почти облегчение от того, что — ну, все, конец! — вы вдруг видите устремленный взгляд. Это хищный взгляд, но в нем интерес. Это хищный интерес, но взгляд обращен на вас персонально, этот человек видит вас, и надежда взрывается в вас, вы кидаетесь к нему. Раздевайся, говорит он, не отрывая от вас этого взгляда. Вы бормочете, что вам страшно. Не бойся, отвечает он, и вы верите ему, потому что больше верить некому, все убиты, под куполом небес тишина, колыхание трав и сладкий запах крови, а этот жив и даже говорит на одном с вами языке. И вы раздеваетесь, и он чугунно больно овладевает тобой, встает, ты с надеждой ловишь его взгляд, он застегивает штаны, шарит на земле свою винтовку, и вдруг ты видишь дульный срез против своего лба. Боже, помилуй меня в мой последний час. Где мой муж, мой ребенок… и этот… он только что владел моим телом, и я сквозь дурнотную оторопь, преодолевая боль, как могла по-женски старалась для него, даже представила какую-то хижину, где он селит меня и навещает вечерами, и я кормлю его, обстирываю, мою ему ноги и делаю все-все, что ни потребует, за избавление меня от ада, нет, он не может убить, он шутник, пугает, вот и ствол опускается, уходит от моего лба, совсем уходит, и ты всем телом чувствуешь траву, ветер и видишь небо над головой, облачное, но такое прекрасное — и гулкий удар в живот опрокидывает тебя и швыряет наземь, ко всем остальным. Чудовищными глыбами обваливается свод небес, разбито время, вселенная обрушилась, сдавив горло, сосуды, и все невыносимо остановилось, ничто не движется и он сам не движется хотя ты манишь его как можешь и в руке его винтовка он может разом прекратить это удушье но не торопится еле поднимает ружье что-то там пристраивает что-то делает в низу твоего тела и — молния пронзает мозг и пылает в тебе и едкое зеленое пламя жжет жжет жжжжжееееееетттттт!..

Он выстрелил во влагалище.

Спустя час или два кто-то из приятелей насладившегося вдруг замечает, что белые руки все еще извиваются и белые ноги все еще дрожат и синие губы в кружевце кровавых пузырьков что-то стараются произнести. Тогда, неодобрительно качая головой, он тоже что-то шарит в траве, — а время стоит,(что-то, наконец, нашаривает, — а кровавый сквозняк свищет вдоль пулевых каналов, — подходит не спеша, куда ему спешить-то, — а зеленое пламя испепеляет и железом по стеклу пульсирует необъятная боль, — и с привычным широким замахом бьет молотком по голове. Так все просто. И, не глядя, бросив молоток обратно в траву, возвращается к своей работе.

Женщина, что было дальше? Где твоя душа? Почему она не приближается к живущим и не трясет их души?

Я прочел БАЛЛАДУ Мудозвону. Знаешь, Эвент, что он сказал? «А ты кровожадный.»

Я был на волосок от этого — головой об землю или в бочку с водой. Моя мама могла быть этой женщиной. Часы решали. Не эвакуируйся мы в тот день и час, на следующее утро было бы уже поздно. Мое описание расценивается как кровожадность. А само действие признается достойным выполнением долга. Безумный, безумный, безумный, безумный мир.

Кажется, я знаю, кого приглашу сегодня к чаю…

Так о чем бишь я? Ах, да, о приготовлении пепла. В оценке количества жертв отечественная статистика весьма сдержанно сочувствует лицам непатриотической национальности (термин, вырвавшийся на одном из партитских совещаний и приведший меня к эмиграции, где я стал космополитом), она осторожна, чем внушила к себе любовь производителей пепла. Ибо если показано, что шарфюрер А., штурмфурер В. и штурмбанфюрер С. убили 200.000 (двести тысяч!) людей, то на долю оберфюрера Д. уже ничего не остается, ибо общее число уничтоженных в данном месте как раз и составляет двести тысяч, следовательно, герр Д. добрейший, добрейший человек, а его высокий чин в эсэсовской иерархии свидетельствует лишь об аккуратной работе с бумагами. И вообще, осторожные расчеты уместны всегда — если, конечно, речь не идет о выполнении грандиозных планов и — словом, по осторожным подсчетам в балке за Еврейским кладбищем было забито и расстреляно 200.000 тысяч людских душ. Женская красота, детский смех, старческая мудрость, мужская доброта превращены в десять тысяч тонн гниющей биомассы.

Другие источники, правда, честнее и называют общую цифру уничтоженных в Галиции 946 тысяч. На местах не всегда можно было найти желающих выполнить эту работу, а транспортировка во Львов поездами не требовала расхода горючего… Не знаю, так ли много меняют цифры. Одной этой женщины довольно.

Истязания были упоительным этапом пеплоприготовления, полным разнообразных развлечений, полета фантазии и смелых сексуальных игр. Увы, все на свете имеет конец. Осенью сорок третьего сердитая советская армия стала приближаться, и пришла пора закрывать лавочку. Последние развлечения, последняя акция, в последний раз оркестр играет «Танго смерти»…

Десятилетиями невыплаканные слезы стоят в горле. Стоят и ничего с ними не сделать. Выплакиваю — не могу выплакать, стоят комом.

Давным-давно задумал я рассказ.

Голубая осень сорок третьего года. Солдат вермахта, а в недавнем прошлом венский музыкант Карл Энгель после излечения в госпитале направлен во Львов для несения караульной службы. Он идет по улицам города, неправдоподобно похожего на родную Вену. Золотые деревья осеняют его, золотая листва шуршит под ногами, золотые облака проплывают в ярком синем небе, золотые лучи изливаются с небес. Воздух сух и чист. Тыл, нет боев. Не стреляют и не убивают. Ах. И в таком настроении он получает в комендатуре направление в Яновский лагерь. Словно в санаторий для окончательной поправки после ранения. Он поспевает как раз к ликвидации, несет караульную службу на вышке, но видит лишь обезлюдевшую территорию лагеря и слышит стук автоматов в балке в километре от ограды.

Ночью, в канун ликвидации лагеря, Энгель дежурит на вышке и слышит, как музыканты, уже сдавшие инструменты и запертые в бараке, поют Вторую сюиту Иоганна Себастьяна Баха. Голосами, каждый свою партию. Эта нестерпимые звуки взлетают к звездам, и с последними ликующими звуками Badinerie раздается на вышке одинокий выстрел…

Да упокоится в мире…

Написать не смог. Так и стоит в горле.

Что вы все убиваете и убиваете, люди? И что станете делать, когда перебьете врагов?

Дурачье, вы станете фабриковать их из друзей. Из братьев. Да вы и так давно уже делаете это.

Кажется, пора устроить перерыв. Give me a break, — говорит читатель. Да, Эвент? Излишние эмоции вредны прозе, начинаешь смеяться в местах, где смех не запланирован. Читатель нынче сплошь да рядом понимает в литературе получше иного писателя. Я бы сказал, что нынешний читатель от писателя отличается единственным свойством — ленью. У нас в Одессе каждый так может, только стесняется. Посмотрите, вы только посмотрите на этого придурка, он уже со своими нотациями пристает к человечеству, ни больше, ни меньше. Лечиться вам надо, дорогой товарищ, вот что!

Читатель прав. Лечиться действительно надо. И сам лечился, и принудительно лечили, и жизнь, и враги, и друзья, и все-кому-не-лень — а излечение не наступает.

От чего излечение? От веры и надежды, конечно.

Но перерыв — это можно. Тем паче у меня Гость.

Так у тебя накопились претензии со времени последней нашей с тобой сессии… Тебе угодно называть наши ссоры сессиями, а мой анализ претензиями, парирую я, но претензии заявляют, когда надеются на изменения хотя бы в малом. Поскольку изменений ждать нечего, эти замечания правильнее назвать комментариями. Что ж, излагай комментарии, говорит Он. Надеюсь, на сей раз ты не станешь пенять мне, что Я завершил работу в шесть дней и, хотя она сделана была кое-как, как ты изволил выразиться, улегся почивать. Извини, я не был почтителен в последнем споре, но от сути не отрекаюсь, результат действительно не впечатляет. Ты, помнится, последний из твоих опубликованных опусов создал за три месяца, работая в среднем по три часа в день, что в пересчете составляет примерно те же 24×6144 часа, и был в восторге от своего творения. Да, но я же не требовал восторгов от всего сущего, парировал я. Изволь, сухо сказал Он, излагай по сути, но не лакай так водку, знай меру. Где уж смертному знать меру, так Ты нас задумал. Довольно, излагай.

Георг Кристоф Лихтенберг — знаешь такого? — сказал: «Если все должно стать лучше, то все должно стать по-иному». Если бы начать сначала, держался бы Ты этого принципа? или посчитал, что изменения пары-тройки начальных параметров достаточно для получения лучших результатов в этом — извини! — не лучшем из миров?

Он отвечает вопросом: «А что бы ты хотел видеть измененным? И как?»

Ну, скажем, обуздания венца Твоего творения. Как Ты полагал бы этого достигнуть?

«Желательно все же уточнить, что именно ты подразумеваешь.»

Сделай невозможным убийство одной твоей любимейшей твари другой любимейшей. Есть у Тебя для этого средства?

«А как быть с менее любимыми, с другими живыми тварями?»

А Ты не так глуп.

«Да уж, будь спокоен.»

Ты нарочно заводишь меня в дебри элементарных понятий, чтобы похоронить наш спор?

«Вовсе нет, просто напоминаю о связи всего сущего.»

Предвечный, — говорю и делаю второй глоток из своего стакана, — может, я не прав, но, по-моему, Ты загнал себя в угол. Ты снабдил человека совестью и раскаянием. Понятием о добре и зле. Даже способностью к самопожертвованию. А к ним осязанием, вкусом, обонянием и редкой изобретательностью в гнусных выдумках. Самый доброжелательный критик резюмирует: тварь не просто снабжена могучими средствами самозащиты, но перегружена ими в ущерб духовному. Удивляться ли смертоносной химии и прочему сверхоружию, если изобретатель их наделен таким разборчивым желудком, такими алчными глазами и такими гениталиями? Налицо явный просчет Творца в соотношении компонентов. Факт косвенно подтверждается самим Творцом. В инструкции по эксплуатации, выпущенной вослед, содержится тьма испуганных запретов — «Не..! Не..! Не..!» Дело выглядит так, словно Ты сразу же понял, что Зло доминирует в Твоем любимце. Уж не спрашиваю — зачем Ты вообще создал человека. Понимаю: чтобы веровал. Дорогой вариант, но, может, для столь гигантской созидательной работы и впрямь необходима вера. Хотя, извини меня, были сотни творцов, создавших удивительные вещи, не будучи поддержаны не то чтобы верой, сравнимой с возносимой Тебе, а хоть простенькой какой-то верунькой. Воздерживаюсь даже от вопроса о том, на что идет такая масса веры и где же результат. Но не могу не спросить: зачем Ты создал человека злобным и даже в вере пристрастным и неостановимым?

«Я создал его разнообразным. Ему дана свобода воли. Сочетание ума и воли делает человека властелином собственной судьбы.»

И в потоке военнопленных?

«Что ты хочешь сказать?»

Да просто интересно бы знать, как оставаться властелином своей судьбы, подыхая от голода и болезней за колючей проволокой лагеря военнопленных.

«Не знаю как, но можно.»

Ты бесчеловечный Бог!

«Я залит вашей кровью по вашей воле и вашими руками!.. Но довольно об этом. Не Я тебя, а ты Меня завел в дебри начальных понятий. Вернемся к конкретной ситуации. Вообрази себя в лагере. Перед тобой альтернатива: убивать или умереть?»

Когда — в двадцать или в шестьдесят? В двадцать жизнь передо мною как бесконечный сад, а меня только впустили в калитку. И вообще, я надеюсь, Тебе не нужно объяснять, что можно найти, если всколыхнуть осадок на дне самой чистой души…

«Да, ты уже понарасписывал и даже признался, что понимаешь расписанное, но избавь от подробностей», — поморщился он.

Ну, не ставь же себя на одну доску с Мудозвоном, взъярился я и понял, что собеседник удаляется. Обожди! Нежелание знать правду не относится к числу сильных сторон любого творца!

«Творцы не обязаны выслушивать хамов».

Извини, демонически усмехаюсь я и делаю третий глоток. От подробностей могу Тебя избавить в рассуждении того, что они и без меня Тебе известны. — Молчит. — Так не угодно ли Тебе кое-что изменить в творении, скажем, вычистить осадок? — Молчит. В осадке-то и гнездится человечье… — Видишь, как получается… Ты умудряешь творение, когда уже поздно исправлять содеянное.

«Никогда не поздно!» — с неожиданной силой говорит Он.

Милосердный! — взрываюсь я. — Некоторые убеждали меня, что всемогущество Твое в предвидении. Дескать, конечный результат предусмотрен. Но я не знаю его! Дни мои кратки, и меня сжигает страх за остающиеся поколения. А Ты не находишь лучшего, как успокаивать меня пустыми словесами, когда мир летит кувырком и рушится экологическое равновесие! Ну как не растрогаться до слез от милостиво дарованной нам, детям Твоим, свободы воли… Зачем Ты погрузил нас в эту бесконечную борьбу с собой?

Он молчит, и мне становится жаль Его. Как вдруг словно огненными буквами вспыхивает передо мной его ответ:

Человек не был бы Человеком, если бы не боролся с собой.

… Сижу, обмякнув на своем самодельном ложе. Серый вечер липнул к окошку, когда я снова глянул в него. Плаксивый скребся дождь. Тихо было, как на соседнем кладбище. Фары проехавшей машины швырнули сноп света в мой склеп и заставили оконную решетку описать быстрый полукруг по стенам и потолку. Я снова придвинул рукопись.

БАЛЛАДА О ПЕПЛЕ

(окончание)

Превращение людей в пепел смертниками, осуществлявшими этот процесс при неизбежной перспективе стать пеплом в ближайшем будущем, описано в книге Макара Ефтропеевича Курганова «В лицо смерти» (Москва, Политиздат, 1966, 100 тыс. экз.) Тираж был данью политическим пируэтам в эпоху «до Шестидневной войны». Тогда же прошла серия процессов (полугодом позже это было бы невозможно), на одном из них побывал и я. Добавить к тоненькой книжке Курганова нечего. Возможный упрек по поводу того, что и всю БАЛЛАДУ О ПЕПЛЕ можно было заменить, скажем, «Треблинским адом» В.С.Гроссмана, отвергаю. Почему — ты поймешь, Эвент. Случай у нас здесь особенно криминальный…

27 июля 1944 года очередной сталинский удар — а удары эти с жертвами не считались — вынудил вермахт оставить Львов, что по тому времени справедливо оценивалось как избавление. На территории Яновского лагеря и в Долине смерти начала работу Следственная Комиссия по установлению злодеяний немецко-фашистских войск на временно оккупированных территориях. Устанавливать несложно было, такую большую работу впопыхах не спрячешь. Немцы не особенно и старались, просто засыпали остатки гигантских костров. Образовалось три насыпи. Одна метров двести длиной, десять шириной и пять высотой на самом дне долины и две другие, поменьше, на левом пологом склоне: расстреливали эти многостаночники в нескольких местах, чтобы один расстрел не мешал другому, не стаскивать же было потом трупы в одно место, и так сойдет. Комиссия приоткрыла насыпи — не на что смотреть, пепел, чистая работа. Раскопали несколько рвов с несожженными трупами, оценили общее количество жертв, сфотографировали, снова забросали песочком, составили акт и укатили восвояси. Пошумели, использовали данные в Нюрнберге. Пепел остался на месте упокоения. Хмурое львовское небо роняло над ним слезы, травы шептали молитвы. Место смерти сотен тысяч мученических душ предано было забвению.

Но это не был конец. Пеплу суждено было снова двинуться в путь.

Когда при решении вечно острой продовольственной проблемы началась кампания раздачи трудящимся в пользование клочков земли под сады и огороды, внимание властей предержащих обратилось к городским окраинам, так как население титской державы в подавляющем большинстве своем не имеет иных средств передвижения, кроме собственных ног и общественного транспорта, где предусмотрен. От ближайшей остановки трамвая номер 7 до Долины смерти минут двадцать ходу. И пытливый взгляд чиновников упал на пологий склон долины использования его ради.

Валы с пеплом распахали и сровняли с землей. Огороды родили крупную кровавую клубнику. Ее продавали на базаре, ели со сметаной и варили из нее джем и компот.

Меньшая часть пепла пошла в клубнику. Большая отправилась в скитания по свету. Как в приговоре Нюрнбергского трибунала по делу тех, кто сотворил Долину смерти: «… и пепел развеять по ветру». В дождливые дни из долины вытекал ручеек пепла, как некогда ручеек крови. Но, как и тогда, в сорок втором и сорок третьем, никто не потерял рассудка и не стал протестовать.

Большой Вал на дне долины ждал своей участи.

Я ходил туда ежегодно. Клал цветок или веточку на разбросанные кости. Видел, как копилась на правом, крутом склоне долины свалка. Видел, как стала сползать вниз. Тогда, в одну из весен, решился. Пришел с тонкой стальной трубой и стал загонять ее в страшную насыпь. Жутко было, но я заранее приготовил себя и, сцепив зубы, бил и бил по трубе. Она входила в вал легко, куда легче, чем в землю. Не потому что в песок — потому что в пепел. Я загнал трубу на всю длину, вытащил ее и побрел домой. Дома выколотил содержимое. Шел рыжий песок, потом серая масса, снова песок, снова масса. Ни то, ни другое не рассыпалось, так и держалось в виде цилиндриков. Я сидел над этим, пока не сообразил, что принес домой братское кладбище. Сложил все в стеклянный контейнер с притертой крышкой. В памятные дни у этого праха зажигал свечу. В долину больше не ходил.

Время Большого Вала пришло, когда началась кампания гаражей. Гаражи, как и огороды, желательно устраивать в черте города, чтобы до собственной машины хоть трамваем или троллейбусом добраться было можно. Прошлое никого не смутило, дорожка уже была протоптана. И пошли гулять бульдозеры, мягко им было, пепел рассыпался молча.

Когда я пришел в Долину проститься, от Большого Вала только и осталось, чтобы увидеть жуткий слоистый срез. Желтели кости, им не дали истлеть. Некогда! Время, вперед! Кости, вон! Плечевые, локтевые, подвздошные, девичьи, женские, детские — айн-цвай! Ать-два! Из долины шагом ммммарш!

При досмотре из моих вещей вышвырнули стеклянный контейнер с прахом. Напрасны были мольбы.

Нас отпустили в эмиграцию.

Пепел из долины отправили насильно.

А ведь в этой могиле была моя родина. Ее выкинули вон.

Грязный титский правитель, что ты наделал. Ты сам осквернил и проклял землю, которой владел и правил.

* * *

За окошком желтоватая фонарная мгла. Не спится.

Только что окончил БАЛЛАДУ О ПЕПЛЕ. Разумеется, не в тот день, в какой начал. Много дней прошло и много вечеров. Сперва удавалось держать себя в узде и не допускать эмоций. Недолго.

Описывал показания. Вычеркивал. Снова описывал, до чего додумывается и что не колеблется осуществить божье творение, и снова вычеркивал в слезах. Глотал таблетки, капли, водку.

Вовсе не уверен, что «Баллада» легла на подобающее место. Это место в самом почти начале я не отводил ей, она сама его взяла. Это рубеж, до которого я сумел ее дотащить. Теперь где упала, там и будет лежать. Уж я-то не стану тревожить пепел в угоду своему вкусу. Да упокоится в мире.

Но ты, Эвент, уже, наверное, потерял нить. Я и сам на грани того же. Давай разбираться.

Помнится, начал я с того, что первая фраза опуса меня удивила, но я ее не тронул. Потом, как водится, стал тягуче пояснять, почему не похерил ее к чертям собачьим. И чуть не нагородил вокруг предполагаемой причины сорок бочек арестантов: дескать, с войны начинается моя биография, война в самой глубине души… А ты, небось, и уши развесил, Эвент. Чушь все это, хотя бы и искренняя.

Да, я начал той фразой, она словно была мне предложена. Быть или не быть эпизоду — это решается чем-то, до чего нам не докопаться. Но быть или не быть обороту, решает кокетливый чертик красноречия. На сей раз он сыграл со мною отменную шутку. Я прельстился исторической полновесностью фразы и решил ее не трогать. Все-таки столько лет в литературе, найду поворот, и вынесет она меня, куда надо.

Как бы не так. Выносит она меня совсем не туда.

ГЛАВА 4. НЕ ПИШЕТСЯ

Бывают такие дни.

Ничего пройдет.

А если не дни? Если недели, месяцы? Не пишется — и все, хоть узлом завяжись. Балладой о Пепле словно пробку забил: ни слова.

С другой стороны, срочность не подталкивает, читатель не ждет.

А ждал бы? Или — если бы его вовсе не существовало?

Царапал бы. Зуд потому что. Творческий, не успокаиваемый мазями. Ни даже — да простит мне Фрейд — сексом. Писал бы и даже рассчитывал на читателя, хоть на единственного. Даже оставшись последним жителем Земли.

Тем паче что я не последний. И, надеюсь, им не стану. Так что царапанье мое не совсем уж бессмысленно.

В эпистолярном наследии обожаемого Мандарина такое нашел однажды местечко: «А, знаешь, неплохая идея — работает себе этакий молодчик, лет до пятидесяти ничего не публикует, и вдруг в один прекрасный день издает полное собрание сочинений, и на том баста.»

Эффектно, ничего не скажешь. Мандарин вообще склонен был к эффектам. Француз! И все же не осуждаю коллегу, ему в пору высказывания было двадцать шесть, он усердно думал о жизни, но еще не о прожитой. О прожитой думается иначе. В частности, ничего не можешь подытожить. K тому же складывается четкое понимание, что другим и вовсе лезть нечего. Тогда, поскольку упования остаются на высший суд, коему не нужны свидетельства и документы, возникает замысел куда более интересный: написать все как было с твоей точки зрения, с предельно достижимой объективностью, скрупулезно отредактировать, перепечатать в одном экземпляре, черновики и наброски уничтожить (крайне важно!), а единственный экземпляр уложить в тайник, самому не заглядывать и никому не показывать и, по совету Вергилия, хранить девять лет. Или год, если чувствуешь, что больше не протянешь. Потом перечесть, внести поправки (на восприятие читателем с точностью до наоборот), облить керосином и сжечь.

Вот это идея. С керосином, притом!

Понимающие люди так не поступают лишь из материальных соображений.

Во время оно, выслушивая с глазу на глаз устные рассказы Осторожника, я возбужденно спрашивал: почему вы этого не напишете?

А что я тогда стану кушать, отвечал он.

Осторожник был близким другом Наставника. Другом юности. Юность обоих пришлась на грустные времена, друзья вокруг исчезали ежедневно и бесследно. Юнцы прилепились к титской кинематографии. Они страстно любили искусство. Их любовь была безответной и грустной, поскольку выживание тоже стало искусством. А искусство выживания несовместимо с созданием шедевров. Впрочем, если шедевр революционный… Но для этого Наставник с Осторожником недостаточно любили революцию. Им не пришлось прозревать, но то же сделало их жизнь тусклее. Революция не ослепила их даже временно. И список великих у них был иной. В чем и коренился секрет влияния Наставника на твоего, Эвент, покорного слугу.

У Наставника с Осторожником был свой метод отбора, вернее, допуска людей в свое окружение, метод более строгий, чем тот, что принят титскими спецотделами. В результате четырехлетнего знакомства и тесного общения с Наставником, наблюдавшим мое достойное жалости единоборство с госиздатовским левиафаном, я был допущен к Осторожнику. Сперва обменивались информацией об активности комаров на Карельском перешейке и об уровне хищений в нашем литприюте. Потом Осторожник отверз уста. До тех пор мне не приходилось слушать устные рассказы людей, книгами которых я зачитывался. Конечно, я понимал, что люди не обязательно говорят столь же красиво, сколь пишут, и все равно разочарование было неописуемо. Меня захлестнул поток всяких «Эээ… Ммм… Нууу…»

Четверть часа спустя я позабыл об этом: волшебство рассказа творилось у меня на глазах.

Осторожник был не в лучшей форме. Он оправлялся от тяжкого инфаркта. Заживало сердце, а на лице раскрывались язвы, так компенсировалось рубцевание. Но в том же году вышла его книга об одном из проклятых поэтов, которому смерть открыла, наконец, дорогу к читателю и который (поэт) уже невозбранно пребывал в руках титского литературоведения, очищавшего поэта от самого себя и зачислявшего его в классики. Книга получилась что надо. Осмелюсь залезть не в свои сани и заметить, что, на мой взгляд, Осторожник нанес этой книгой процессу очищения поэта от него самого смертельный удар тиражом в двадцать тысяч экземпляров. Почтительно раздаривая книгу с трогательными надписями ненавистным ему и ненавидящим его людям, Осторожник духовно был тем не менее на подъеме. В такой вот кондиции встретил я этого крохотного человека. Он раскрывал кое-что из кладовой памяти, но не забывал, что выздоравливает, кушать надо будет и завтра, и законно был этим озабочен.

Его жизнь горестный пример зависимой Музы. Мне мучительно жаль его, а худые слухи о нем лишь разжигают мою жалость. Всякий раз, думая о нем, дохожу едва ли не до слез. Ну почему простому литератору надо быть професиональным Прометеем? Литературные способности вовсе не гарантируют регенерации печени. Да и кушать надо. Семью кормить. Птенцов ни в чем не повинных. Им плевать на папашины принципы. Родил — корми! Чтобы кормить, надо трудиться. А право на интеллектуальный труд надо, оказывается, еще и заслужить — у пролетариата, так они это называли, хоть подлинному пролетариату начихать было на то, как пишут, а важно было — чем кормят.

А я вот независим от пролетариата. Свободен. И — не пишется!

Куда двинуться? Меня рвет пополам мое прошлое — и чье-то еще. Словно окно в иное бытие. Никогда не испытывал тяготения к мистике. Но словно чей-то голос бормочет во мне. А временами картинки — ну, обалдеть! То ли интеграция моего подспудного знания о предмете, то ли черт знает что.

Вижу все отчетливо. Все, кроме рассказчика. Кто он?

Наставник не может им быть, он младше. В 41-м ему было около тридцати. Да Наставник и не скрыл бы от меня, хоть словом дал бы понять. Нет, тут речь идет о маститом ученом, о человеке уже тогда старом. Как его увидеть?

Не помню от кого и когда, еще будучи мальчишкой, слышал я невнятную историю о закадычном друге нашего Навуходоносора Виссарионовича, о подлинном отце победы. Тогда запомнил, теперь не верю: у победы тысяча отцов. Но сильного влияния на Виссарионова сына не исключаю ввиду его психотропности и колоссальной военной нагрузки.

Ну, а дальше?

Глухо. Картины без рассказчика, и я не могу двинуться с места.

Пошел на кладбище, это рукой подать, всех навестил, со всеми потолковал. Никто ни бум-бум. Бродил по аллеям, да что толку, пышные деревья холодны более, чем в самую стылую зиму. Тогда хоть жалеешь их, озябших. А в цветущем самодовольстве их и жалеть невозможно.

Звал в гости АС, явился охотно. Посидели, выпили, потолковали о всякой всячине. Я похвастал ностальгическим толкованием «Онегина». АС деликатно заметил, что, кажется, еговеды лет этак на сто меня опередили, но о ностальгии своей лишь вздохнул. И поинтересовался: а ты-то, старик, как дошел до жизни такой?

Выпили мы прилично, и я раскололся. Понимаешь, старик, сказал я, это началось еще в той благословенной конторе, в офисе на пятнадцатом этаже, откуда так далеко видно было назад. Там я осваивал чуждую моей специальность на незнакомом языке. Со временем стал кое-что кумекать, напряжение спало, и тогда меня стали посещать не только воспоминания, но и размышления. Мыслишки, то есть. Работа была долгосрочная. Не тревожимые сиюминутными производственными нуждами, мы и за работой могли проваливаться в себя. Кто поминал свою Индию, или Корею, или Вьетнамскую войну, а я, созерцая небоскребы окрест, видел неповторимый город Львов и бормотал твои, старик, моему настроению созвучные да и вообще, если начистоту, потрясающие стихи: «На свете счастья нет, но есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля. Давно, усталый раб, замыслил я побег в обитель дальнюю…» Поверишь, я твердил это часами. Не то чтобы млел от чарующей красоты этих строк. Я ужасался их поразительной правдивости. По крайней мере, мое состояние они описывали адекватно. Упивался тоскою допьяна. И не оттого, что на свете счастья нет. А оттого, что, усталый раб, уже задумывал побег и предчувствовал, сколько раз будут переломаны все кости души моей, прежде чем окружающие махнут на меня рукой и скажут что-нибудь матерное. И отцепятся. Но это еще было подспудно. Душа болела — и все. Знаешь, небось, как душа болит… А лучшие минуты вкушал в туалете. Войдя в кабину, я оказывался наедине с собой. В изоляции. Вне английского, зато в дивном ладу со своим русским. Сидя на стульчаке, пересматривал ситуации с участием главных оптовых убийц истории. Немало пересмотрел и в своей жизни. Многое, к сожалению, прояснилось. Может, эта ясность почудилась, не исключаю. Но возник замысел. Замысел жизни, к которой я пришел, честно говоря, не совсем нечаянно. Чтобы было о чем писать. И писать теперь есть о чем. Жить нечем. А замыслил все это в туалете. Туалетный замысел, рукопись которого, опять же, хранится в туалете. Туалетная жизнь. Кстати, когда Наставнику, твоему земляку, защитнику отечества, инвалиду войны, до скончания дней прикованному к постели, присвоили, наконец, какое-то отличие, что давало право на дополнительные двадцать (!) рублей пенсии, он написал мне, что удостоен звания заслуженного туалетного работника. От туалета до туалета без кастета и пистолета. Представь, старина, какое оружие даешь ты в руки враждебного тебе критика такой рекомендацией рукописи, сказал АС, испаряясь.

А я проспался — и опять то же. АС не помог. То ли скис я от дел своих безнадежных, то ли скромный дар мой — подбирать слово к слову — и тот покинул меня и не возвратится более.

Вернее всего, дело в том, что собственный сюжет не движется и не к чему, хотя бы в порядке расстановки пауз, пристегивать чьи-то еще переживания и воспоминания, которых у меня записана гора и которые — это-то я прекрасно понимаю — самостоятельным повествованием стать не могут. А не движется сюжет потому, что Балалайка — какой сюрприз! — не вернулся. Просматривая газеты, не встречаю его имени. Ноги мои у газетных стендов злорадно приплясывают. Не так просто, миляга, родить почин, достойный славных начинаний прошлого. Приносишь какой-нибудь в муках нацарапанный катцендрек, а тебе в ответ с удивлением — «Та шо ж вы, коллега, хиба ж цэ дило? Та выдайтэ ж шо-нэбудь на ривни попередних ваших починив!» Так-то, коллега. Между тем, у меня по-прежнему полны закрома Почины — ямм, пальчики оближешь. Приходи, бери.

Не приходит. Перепуган насмерть. А время течет. Лето проходит. Много ли осталось этих лет?

Сегодня день у меня присутственный. Вернусь домой не знаю когда. Завтракаю обстоятельно — сосисками, а не овсянкой. Черт знает, что в них намешано, в эти сосиски, мяса в них с комариный глаз, но — вкусно! И не раз вспоминал я эти сосиски там, пока не понял, что все дело в колоссальном труде титских дегустаторов. Однако же, вот, вернулся — и снова наворачиваю сосиски так, что за ушами трещит. ЛД сказал бы сейчас, что я весь в сосисках. А сам ЛД весь в словах, как Великий Шакал в чешуе. О, Великий Шакал был скользкий шакал. Уж такая он был устрица, на слове его было не поймать. А нас с ЛД ловили, и не раз. И поймали-таки в конечном счете.

Итак, в присутственный день — он наступает раз в квартал, но раньше наступал ежемесячно, а еще раньше ежедневно — плетусь на переосвидетельствование (!) в психоневрологический (Слова-то! Как германские.) диспансер на ул. Матюшенко. Единственное новое название улицы помещаю в свой опус. Был такой матрос шебутной, взбунтовался из-за червивого мяса, совал его под нос господам офицерам, крыл их многоэтажно, потом и руки в крови умыл и доигрался: повесили голубчика. Именами висельников называют улицы во всех странах. Но в этой стране нынешние солдаты и матросы хавают червивое мясо, все в счастье, если только дают, с червивой же капустой. И никому из них в голову не взбредет требовать по этому поводу на мостик командира корабля или на плац командира полка. Если и найдется такой нахал, то улицу не назовут его именем, и останется известно оно лишь следователю по делу. А матрос из затертого девятьсот пятого года вплыл в современность, и улица названа в городе, далеком и от моря и, в сущности, от всей титской истории. Не титский это город. За то и люблю. Но титская власть — вот она, здрасьте. Не замечать ее опасно. Посему и улица Матюшенко.

И вот я уже во дворе, увенчанном кучей строительного мусора, вечной, как миргородская лужа. Парадный подъезд закрыт с самого почему-то вторжения в Чехословакию, я тогда в очередной раз навещал Шаю Царика, здесь он прятался от неприятностей и кредиторов под предлогом лечения своего заикания и немного отъедался, его-то харчи в трудные времена еще поскуднее — или даже паскуднее — больничных бывали.

Шая попадал в переделки с регулярностью небесных циклов. Если долго ничего не случалось, я начинал беспокоиться и ждать уже невесть чего.

Первая беда, состоявшаяся при мне, вызвана была тем, что Шая просрочил плату за квартиру. Квартирохозяйка нажаловалась в косомолотольскую организацию (уж та любому поводу проявить активность счастлива была безмерно), а пока что реквизировала и по номиналу — по номиналу! это дополнительное оскорбление только библиофил поймет! — распродала библиотеку поэзии, ее бедный Шая собирал годами не по номиналу. Квартирохозяйка (родственница! никто не бьет так прицельно, как родственники. отсюда и отношения между народами, некогда братскими) с пристойной скорбью сообщила прибывшим с завода делегатам, что была вправе продать библиотеку, поскольку книги куплены были на деньги, недоплаченные ей. Частично оно так. Но главная правда заключалась в том, что библиотеку бедный Шая собирал за счет своего меню. Выдающийся читатель Шая услаждал душу, обманывая желудок. А мерзкий орган не обманывался и мстил Шае вечно голодным и зависимым выражением вытянутого лица.

В день, когда случилось несчастье с библиотекой, я не оставлял Шаю одного. Кто знает, что человеку может взбрести на ум, если он лишается единственного, чем дорожил. Ему всего только 25, но за эту короткую жизнь он уже успел потерять и библиотеку любимых книг, и отца, убитого на фронте, братишку, убитого при ограблении квартиры (взяли валенки и буханку хлеба, а что еще было брать-то?), после которого и сам Шая остался заикой, и веру в людей, и… И, вообще, как не опасаться за человека, который вынужден в этом мире носить имя Шая Царик? Цахххххик!

Возмездие обрушилось неотвратимо. Жадная до деятельности косомолотольская организация чутко отреагировала на жалобу лендледи и незамедлительно выдала негодяю строгий выговор с занесением в учетную карточку. Денежную задолженность велено было погасить немедленно.

Немедленно? Откуда? Со счета в банке?

Опуская мелочи в дальнейшей биографии моего замечательного современника, отмечу лишь то, что он уже через день после этой двойной Голгофы очутился в диспансере на ул. Матюшенко, где укрылся от безумного мира людей. Он много спал, ел манную кашу, глотал надлежащие таблетки и запоем читал — книги, журналы, газеты, радио- и телевизионные программы, все титские периодические издания не только на русском, но и на украинском, которого будто и не знал. (Знал, но, если пытался говорить, всем делалось неловко, как в Америке нашим детям, когда мы при них пытались объясняться по-английски.) Он читал и выуживал перлы. Особенно отличались заголовки: «Всех раститскистов — в море!» (о том, что они, дескать, должны возглавить лов рыбы в путину). «Первый самолет с яйцами» (имелся в виду груз яиц на борту самолета, прилетевшего в столицу откуда-то с окраин и едва ли не прямо с новой птицефермы взлетевшего) или некролог титского деятеля под обнадеживающим заглавием «Одним стало меньше». Текстом Шая тоже не брезговал, это нередко помогало нам коротать часы досуга, содрогая внутренние органы полезным для них массажем (смех). То, что это был не наш смех, повышало его смачность.

Из диспансера Шая вышел несколько менее тощим и несколько более спокойным. Неуместному спокойствию вскоре положен был ужасный конец: несчастный ухитрился потерять членский документ. В свете висящего на Шае выговора с предупреждением сей факт выглядел непристойно. В довершение бед и, вероятно, специально, чтобы доконать Шаю, именно тогда и разразилась несравненная Шестидневная война. Так, вдумчиво сказал комсорг завода, и вы будете меня убеждать, что это случайное совпадение. (Комсорг у нас был большой эрудит…) Запахло исключением из коммунистического союза молодежи, а, значит, и из университета, такие вот странные у нас порядки… и из редакции многотиражной газеты… из зарплаты 70 рэ в месяц, как у уборщицы… из тощего меню… из жизни исключением запахло, ибо что такое журналист без партийной принадлежности, без университетского диплома да еще с такой фамилией… Всего этого Шая не выдержал и помчался обратно к дверям лечебницы. Но сезам не раскрылся: все, миляга, лимит исчерпан, ты считаешься здоровым и даже не заикающимся календарный год. От дверей, распахнувшихся впоследствии передо мной, я увел Шаю почти невменяемым.

Началась многоходовая операция по спасанию его членства (такая ценность!), которая увенчалась успехом.

В финале Шая с шишом в кармане убыл в дальние края пробивать тропинку в титской журналистике, а я погрузился в неприкаянное одиночество, оно длилось года два (вот вам и общительный характер!) и озарилось лишь появлением на моем небосклоне ЛД.

Задолго до отъезда Шаи произошло событие, которое осталось памятно: мы заболели Кедриным. Вернее, Шая заболел, сразу в тяжелой форме, и заразил меня. Мы дадим тебе куклу, вопил он и дырявил мне грудь костлявым перстом. Мы дадим тебе куклу! Разве это не гениально??? Он кричал. И придут комсомольцы, и пьяного грузчика свяжут, и нагрянут в чулан, где ты дремлешь, свернувшись в калач, и оденут тебя, и возьмут твои вещи, и скажут: «Дорогая, пойдем, мы дадим тебе куклу, не плачь». И плакал. Он за доброту прощал Кедрину даже комсомольцев, даже некоторую прямизну стиха. Да и когда это было, в тридцать втором, почти до нашей эры. Или еще: «Царь Дакии, господень бич, Аттила, — предшественник Железного Хромца, рожденного седым с кровавым сгустком в ладони детской, — поводырь убийц, кормивший смертью с острия меча растерзанный и падший мир, работник, оравший твердь копьем, дикарь, с петель сорвавший дверь Европы, — был уродец». Какой период!

Дмитрий Борисыч Кедрин, не дождавшись признания в короткой жизни, обретал адептов посмертно, как и положено поэтам и пророкам. От «Зодчих» и «Пирамиды» мы пьянели. Написанные в тридцать восьмом и сороковом, они ошеломляли смелостью. Убийца, говорил вождю народов поэт Дмитрий Кедрин. Уцелел он по недосмотру. Войну поэты кедринского калибра проходили военными корреспондентами в звании от политрука до старшего политрука. Выезжали на фронт в командировки, потом неделями писали о том, что видели несколько дней. Сержант Кедрин годы войны провел в дивизионной газете «Сокол Родины».

Обойденный милостями поэт не остался обойден вниманием. Его зарезали в электричке по дороге в Черкизово 19 сентября 1945 года. Он жил в Черкизово. Он возвращался домой из Москвы. Он всегда возвращался поздно из редакции. Убить его не составляло труда. И его убили. Убийц, конечно, не нашли.

Это еськиных рук дело, сказали мы с Шаей. И Шая стал писать работу о Дмитрии Борисовиче. Хорошую работу написал, можно было защищать, как диссертацию. Но куда Шае с его фамилией и всякими делами до науки. Да еще в компании с Кедриным. Правда, материал так хватал за душу, что какой-то режиссер, не спросясь начальства, брякнул: беру! Но, спросясь, отрезал: не беру!

Ну, что у нас не берут нашу продукцию, мы с Шаей привыкли. Ведь и у меня брали едва десятую долю написанного. Черт с ними, сказали мы друг другу, будем ходить по базарам и читать «Зодчих», уже с голоду не подохнем.

Грандиозная была затея — читать «Зодчих» по титским базарам. Не думаю, чтобы нам долго это позволили. «Соколиные очи кололи им шилом железным, чтобы белого света увидеть они не могли…» По крайней мере, даже в нашем отчаянном финансовом положении этого способа зарабатывать на хлеб насущный мы пробовать не стали.

Разумеется, пересказ дает скорее мое отношение к Шае, нежели пунктир его характера. Шая сложнее меня. Хотя бы потому, что он — поэт. А несостоявшийся поэт сложен вдвойне. Шая слишком понимает поэзию, чтобы тянуться к перу. Такое понимание редко встретишь иной раз и у поэтов с именами.

Впрочем, именно эта черта не способствует жизнерадостному миросозерцанию. Кто знает, может, и впрямь надо ощущать себя богоравным и, вопреки фактам, взирать на все и вся свысока с подобающим небожителю благодушием, которое иначе где взять?

Незаметно прошла у меня дорога за думами о великом муже Царике. Но после возвращения моего оттуда отношения как-то не возобновились. Стары стали? скушны? нелюбопытны? исчерпали рудные жилы душ? Он уехал. Кажется, туда, откуда я вернулся. Перед отъездом навестил тетю — ту, что распродала библиотеку: сердце не камень. Мы встретились случайно. Я тянул его к себе, он отнекивался, бродили, никуда не заходя, и распростились на улице. После этого я вернулся в свой сарай, вскипятил чай и, чувствуя, что сейчас разревусь, а то и повешусь, сел и написал то, что ты прочел сейчас, Эвент. И это меня спасло.

Спасительная сила — писательство.

Смиренно окунаюсь в вечный запах подгоревшей каши.

А-а, кто к нам пришел, деловито радуется Док и выходит мне навстречу из своего всегда настежь открытого кабинета на первом этаже слева от лестницы, вернее, справа, если со двора, ну-ну, смелей, вот так, здрасьте-здрасьте, рукопожатие мужественное, растительность на лице в порядке, одежда… что ж, прилична, и даже чую одеколон, первые впечатления — главные, как известно! (очень и очень, ну прямо-таки оччччень!!!..

Под эти одобрительные причитания проходим от входной двери по длинному и узкому, как кишка, кабинету к окну. Дальше некуда. Док усаживает меня на диван, сам плюхается на другом его конце. При этом успевает подхватить с письменного стола телефон, ставит его на колени, словно звонить собирается, но не звонит и что-то мудрит с диском, с трубкой, а мне подмигивает (отдышись, мол. А мне не дышится здесь. За широким окном деревья, видны прохожие на той стороне улицы, а на этой нет, не видны, высокий бельэтаж, в окно не заглянешь. Окно голое, ни занавесок, ни штор, лишь груды книг и бумаг на подоконнике. О том, что комната имеет отношение к медицине, можно догадаться по заголовкам книг да по некогда белому халату Дока поверх ковбойки.

Формальности не отнимают много времени, и Док принимается за дело, прогоняет на мне тезисы своей диссертации. Его пунктик: все неврозы и психозы от подавления личности семьей. В браке нет правых и виноватых. Оба правы — оба виноваты. Сплошь да рядом люди, состоящие в браке, страдают от неразделенной любви. Самоубийства на этой почве неисчислимы. Но кончать самоубийством на почве неразделенной любви к собственному мужу или жене какой стыд! K тому же не все вешаются или кидаются из окон, есть тихие способы — опиваться, обжираться, сгорать на работе… И шито-крыто. Мой случай не исключение.

Сегодня Док извещает меня о том, что брак не брак, если в нем нет восхищения друг другом. И семья не семья. Тогда начинается уничтожение слабого сильным, как правило успешное. Я слушаю, стараясь не дергаться, и мотаю на ус. Док сильно умный, все знает. K тому же он, мерзавец, поразительно владеет словом. Но так как он закомплексован и неуверен в себе, он и мощи своей не ощущает, потому выражения выбирает с жуткой прицельностью, уже и не бьет, а убивает. Стараюсь увести его на общие темы, дабы ненароком не подвергнуться чересчур проницательному психоанализу. Почтительно прикрывая зевоту, спрашиваю, так ли уж психически благополучны старые девы и холостяки. Док не удостаивает меня ответа, он токует, как глухарь, он меня просто не слышит.

Ну-с, снимайте бурнус, говорит он наконец. Как дела? Херово, Док. В проеме открытой двери снуют люди, но мы говорим вполголоса и слышать нас через кишку кабинета нельзя. Конечно, на вооружении Глаза Бдящего имеются всякие чудеса, но Док пока ничем, кроме сочувствия ко мне, себя, я думаю, не запятнал. Что такое, Отче, так он меня величает, что плохо? Все, отвечаю, все валится из рук, за что ни возьмусь. Ну-ка, обожди, я музыку заведу. Под грудой книг на диване раскапывает магнитифон и ставит какую-то какофонию Шимановского Кароля. Эстет!

Давай-ка сначала, говорит он. Под завывания оркестра я сжато излагаю (не вдаваясь в детали, естественно, — провалившуюся попытку впрячь в телегу следствия прощелыгу Балалайку, без которого, высочайше объявленный сумасшедшим, пребываю в несуществовании, словно ноль без палочки.

Док вытаскивает меня из диванных глубин и сажает на стол. Такая у него привычка — осматривать пациентов на столе. Может, потому что он высок. Царапает иглой, простукивает молоточком, слушает сердце. Он, кстати, неплохой терапевт. Забытый телефон остался на диване, трубка свалилась, на нее упала диванная подушка, а Док отрывисто спрашивает: сон, характер сновидений, нет ли сонливости днем, действие медикаментов, способность к концентрации… Потом стоит, согнувшись, упираясь руками в мои колени, и пристально глядит мне в зрачки своими, конечно же, сумасшедшими глазами сквозь очковые стекла, не знающие чистки с минувших октябрьских, когда на демонстрации, по пьяной лавочке, Док мог уронить их и тогда уж просто вынужден был протереть полой пиджака. Левая линза с трещиной, эту трещину я помню с первой нашей встречи. Итак, он стоит, словно бегун на старте, и смотрит, и дышит на меня смесью табака и пресловутой диспансерной каши, и вдруг говорит: а не пора ли обратно в жизнь, Отче?

Ага, потребовались изгои вчерашнего призыва, с вывихнутым мышлением и своими понятиями о том, что такое хорошо и что такое плохо…

Док, у меня положение, известность — Сумасшедший Писатель, Американец! Променять это на ординарную нормальность? Нет, отсюда я только в вице-короли.

Шутишь, это хорошо, говорит он, а я вот серьезно, времени уже изрядно прошло, а поступок твой, хотя и из ряда вон, был без широкой огласки, камерный, у тебя нет всесоюзной скандальной известности. Репортаж или очерк, желательно безэмоциональный, — и берусь вернуть тебя в лоно. А там ты уже дома, не мне тебя учить.

Я представил это происшедшим, и меня затрясло: опять сначала?

Кстати, проплывает мимо последняя возможность рассказать о моем криминале — из ряда вон, но камерном. Если ты, Эвент, помнишь, засадили меня за сюжет, на который я накатал заявку. Вот он, сюжет: повесть, посвященная последнему периоду жизни гениального вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Как известно, 6 марта 1923 года заболевание великого вождя вступило в завершающую стадию. В этот день вождь лишился своего разящего оружия — языка. Но разума не утратил. К лету несколько оправясь от удара, требовал, чтобы ему читали газеты, был настойчив, не позволял пропускать огорчительные моменты и неистово переживал и свое бессилие, и неуклонную тенденцию всероссийской телеги увязнуть в грязи и подлости далеко-далеко от золотистого асфальта книжных путей, каковые вполне наметились при его активном участии (заметь, Эвент, оскорбительную неясность выражений), а теперь стали уже явью, буднями. Сидя в кресле, укрытый пледом, бессмысленно глядя на необширный, без горизонтов, пейзаж, он страстно думает о том, как самонадеян, как безрассуден, безответствен был он — не перед народом, не перед страной, черт с ними со всеми, с этим народом, который он презирал, и со страной, которой не любил, — а перед семьей своей, перед Надюшей, которая так ему предана, а он ее… э-э, что говорить… перед сестрами, перед братом Митей, перед немногими друзьями… Что с ними сделают теперь, после его смерти? Ведь нет уже морали, милосердия к поверженному, нет сострадания, отменено его же повелением, именем рррреволюции, товарищи! царскую семью, цесаревича, тринадцатилетнего-на-этом-свете-не-жильца, девчонок, фрейлин, собачек, поваров — всех!.. Айяяй, как можно было, ведь теперь и Надюшу, и Маню, и Аню, и горстку друзей именем ррреволю… И уповать не на кого.

М-да… Большой оптимист Док. Поступок, конечно, камерный, но очень по-зрелому склепан и в самую душу нацелен. И он полагает, что такое прощают? Хотя бы даже при либеральных зигзагах?

Нет пути мне назад. K счастью, нет.

… Сам не знаешь, каким ты вернулся оттуда, жундит Док, весь предыдущий опыт жизни даже упоминания не стоит в сравнении с тем, чему ты научился там. Ты среди нас, как взрослый среди детей. Одна твоя улыбка… Что ты лыбешься, ты себя спас этой улыбкой, понимаешь или нет? Да если бы в деловых ситуациях люди здесь умели так улыбаться… — Научатся. — Когда? Знаешь, насколько все стало бы иначе? — Ничего не стало бы иначе, Док, можно душить с улыбочкой, насильственно кормить с улыбочкой, укольчики разной вашей дряни… — Нет, протестует Док, тогда не борьба за человека, а борьба с человеком, и рассыпается смысл раститскизма, где человек человеку…

— Рыба, — закончил я. — Хватит, Док.

— Ты что же, и попробовать не хочешь?

— Ни в коем случае. Покоен сейчас, как никогда, баста!

— А как же друг в беде? — тихо, вдогонку, убивает меня Док.

* * *

Вечер. Редкая для этих мест прозрачность далей. Никаких, правда, далей в поле зрения в данный момент не наблюдается. Сижу в саду навеки заколоченного монастыря сакраменток, у молчаливого водоема, его темнозеленая эмаль отражает черную зелень деревьев, все еще светлое небо и увенчанную крестом призматическую колокольню. День был сух, и небо лучезарно. В нем шныряют ласточки и стрижи — не без гастрономического интереса, наверно.

Наслаждение от любования так велико, что граничит с болью. Одно из мест, которые я поминал там, кляня себя: зачем так редко бывал, мало сиживал, вот где думалось, ничто не отвлекало — ни трансмиссия автомобиля, ни реконструкция дома, ни доплата подоходного налога, ведь не было у меня тогда ни автомобиля, ни недвижимости, ни дохода… Но вот снова ничего этого у меня нет. Совсем ничего. И — не думается.

Сижу, любуюсь.

Неужто и здесь устроят тюрьму? Ну, здесь лишь в штабеля складывать.

Над куполом, выстланным черепицей, словно рыбьей чешуей, резвятся птицы. Слежу за их стригучим полетом и чувствую, что мне ровно ничего не надо, у меня есть все — сад, город, мир — и ни к чему волнения и переполненная обязанностями жизнь полезного гражданина.

Вернулся поумневшим… Ну, насколько доступно хомо сапиенс, с такой поправкой приемлемо. Какой умный готов платить столь дорого за столь убогую свободу? Я оплатил каждую запятую или даже отсутствие там, где не желаю ее ставить. Оплатил не только годовой отсидкой. Я вычеркнул себя из жизни.

Потому что ты, дезертир, давно вынашивал план побега, сказал Док. Свое самоубийство. Если хочешь знать, я именно поэтому тебя и не отдал. Ты классическое подтверждение моей теории, самоубийца особым методом. Док, хватит с меня разъяснений по поводу того, чего я знать о себе не желаю, пробуй свои теории и свое красноречие на ком-нибудь другом, не на мне, ладно?

И ушел, убежал, отметился в кавярне (ЛД не явился по причине склочного характера) и сижу вот в монастырском саду один-одинешенек, доступа сюда теперь нет, ворота на запоре, а кто же полезет через ограду, разве что Городской Сумасшедший, честь имею, аз есмь собственной персоной в единоличном обладании закатом.

Закат гаснет, а мысли разгораются.

Дело не только в том, что друг в беде. Та жизнь многое открыла, в том числе навидался я и друзей в беде. Мир денег обнажил интересы. Все сместилось в практическую область. Вчерашние идеалисты плакались на глупость, коей прежде гордились. За идеалы сражаются, за деньги расквашивают морды. Тогда только я понял, что прожил жизнь в розовом тумане и о людях ни черта не узнал. Рассеивание тумана, думаю, было одной из причин, по которой я не прижился в прекрасной стране Америке. Мне трусливо захотелось обратно, туда, где людей держат на коротком поводке. K тому же, вырванный из розового тумана, я лишился способности за благообразными масками не замечать морд. И начал, между прочим, с себя.

Да, друг в беде. А я? Большей беды, чем одиночество, ни в том, ни в этом и ни в каком из миров не бывает. Но менять эту беду на визгливое общество сестер и братьев во Марксе…

А чувство долга?

Господи, что делать?

Молчит.

И что за бедлам в мыслях! Сплошное какое-то мельтешение.

Кажется, напрягись я еще немного — и меня осенит, горизонт мой прояснится, увижу причины, следствия и даже действующих лиц, вовлеченных в заговор молчания вокруг ЛД, мелких фактов в моей картотеке достаточно, а воображение все еще игриво. Но вместо этого расслабленно думаю о самом ЛД и вспоминаю, как худо было без него в Америке. Поначалу я словно и не жил, а вел репортаж ради единственного зрителя. Я стал телекамерой, а комментарий облекался не в случайные слова, но, как положено на хорошем репортерском уровне, в отточенные реплики и не лишенные живости метафоры. И все это исчезало, так и не дойдя до адресата. Письма ни в какое сравнение не шли с репортажами, которые я мысленно вел для ЛД с бурлящих улиц и крысиных глубин Манхеттэна, с бескрайних пляжей Лонг-Айленда или от стоячих зеленых струй Ниагары, там я, чтобы подразнить его, сфотографировался и сделал рожу. И все время повторял: что мы с тобой наделали, нам нельзя было расставаться!

А теперь о ком думаю в аналогичных терминах? Да кой там черт аналогичных… Разве это сравнимо…

Ушло солнце. Почернела вода. Меркнет чешуя костела. Глохнут силуэты домов и деревьев. Никаких деталей, но там, где видны, они проникновенно материальны. Кое-где на крупных ветках и архитектурных завитушках мерцают черно-розовые, не всякому глазу внятные отсветы заката и проступает сущность предметов, их подкожное существование, бытие в себе.

Да, их — в себе, мое — во мне, божье — в Боге… И все само по себе, да?

М-да…

А с сюжетом этим что делать? Гложет он меня. Картинки — ну словно цветную ленту прокручивают у меня перед глазами. Но не могу же я говорить от себя, кто поверит?..

Да какая разница? Твое дело — сказать. Не поверят — потому что до сих пор оттуда лишь героический елей изливался? А теперь впервые запахло по-настоящему — дерьмом и кровью? Пусть не верят, пиши. Это — повеление!

Ишь, раздухарился… Напишу, конечно, куда денусь.

Пора домой. Лучше бы, конечно, через калитку, но ключ от сего сада райского еще не вручен мне на торжественном собрании ангельского кооператива, придется через забор. Ох, старые кости мои… вздымать их на двухметровую высоту… переваливать… Ох, и опускать не легче… Но, кажется, мне помогают. Уж не ангелы ли, всуе помянутые?

Кто разрешил? — Милиционер. Серый с красненьким подручный Глаза Бдящего, вспомогательная служба ада. — Почему лазите в неположенных местах? (Музыка, а не фраза!) — Могу документ показать, отвечаю с достоинством. (Почему, спрашиваю, лазите, где не положено?

Фонари уже горят. Не узнает он меня, что ли? Или новенький?

Протягиваю документ и на самой почтительной ноте начинаю: Голубчик!..

Печень расположена справа, бить неудобно, но он ударил левой, и так удачно, в самое яблочко. Словно кол вопнули мне в глотку до самого низа живота. Обеими руками, как груду тряпья, швырнул он меня в коляску мотоцикла. Ветер освежил и помог не потерять сознания. На тряском булыжнике я прикусил язык и на какой-то миг забыл о печени. Потом начались позывы на рвоту. Сердце плясало, не придерживаясь ритма. Горло сдавил кашель, за него выдан был подзатыльник, но его я ощутил, как прикосновение, он был на порядок ниже уровня боли. Дорога прошла в безразличной борьбе с обмороком. Тем же путем, каким погрузил, хранитель моего тела выгружает меня из коляски и за шиворот, держа почти на весу — а весу-то во мне! со мной такой фокус может проделать всякий и будет при этом таким выглядеть Гераклом! (затаскивает в дежурную комнату милиции. Бросает на стул у стены. Живот и грудь наполнены каменной болью, останавливающей дыхание. Вытираю холодный пот, равнодушно гляжу на фиолетовые ногти. Со стены лукаво щурится Великий Шакал: «Доигрался, охальник? ужо погоди, оппортунист, мы тебя еще не так…» Меня стошнило зелено-желтым. Тела моего хранитель подскочил, ударил в висок, я брык со стула, он занес ногу… Не надо, сказал из-за стойки лейтенант, чего с ним? Та я звидки знаю, таищ лентенант, я ж его, сволочь пархатую, пальцем не тронул. И не трогай, пусть лежит. Пусть лежит, припадошный, соглашается хранитель моего тела.

Выронив ядовитый сгусток, чувствую облегчение. Боль ушла вниз. Лежу на полу в позе зародыша, обеими руками прижимаю впалый живот и тупо соображаю, откуда свалилась на меня эта новая беда.

А Ты мне повеления отдаешь…

Пришла уборщица, подтирает пол, возит шваброй по моему лицу и внятно проклинает алкашей, шоб они все поздыхали, хосподи!

И как Ты отреагируешь на просьбу доброй самаритянки?

Хранитель моего тела громко радуется: так його, бабцю, пьянь смердючу! Лейтенант говорит по телефону, но из-за жунденья уборщицы и веселья телохранителя вынужден поднять голос, и до меня доносится: нет, товарищ майор, из города не исчезал, видно, шлялся где-то, старшина его нашел недалеко от дома, так точно, товарищ капитан, рутинная проверка, не хотелось откладывать, слушаюсь…

Рутинная проверка… Как бы это поделикатнее разъяснить моей печени, чтоб не возмущалась: дескать, забудь, милая, ничего не было, рутинная проверка, вроде дуоденального зондирования… Лейтенант, держа мою бумажку между указательным и средним пальцами, приближается к барьеру, я с усилием сажусь на полу, дверь распахивается, еще один телохранитель вводит другое тело со скрученной за спиной рукой, следом вваливается ватага, гвалт, битые хари, хулиган, женский визг… Я рад: отдай мне лейтенант документ, что бы я делал? Встать не могу, куда там.

Пока за барьером творится визгливое разбирательство, гляжу в упор на Шакала. Ты, скотина, далеко же ты достаешь из своего мавзолея, какую кашу кровавую заварил на шарике. По зрелом размышлении, тебе отдаю пальму первенства, как инициатору самого массового в человеческой истории избиения. И главному разносчику самой страшной в жизни заразы — вируса зависти, выведенного в наизлобнейшей и притом научной форме твоим предтечей Марлой. На всех континентах, во всех странах орудуют ваши миссионеры. Вторая Мировая — следствие твоих начинаний. Поскольку человечество не учится, неизбежна новая волна этой заразы. И еще. И еще. Вот какой ты у нас. И при том в святых ходишь. Мне ли отвоевывать тобой отобранное солнце…

Разбирательство близится к концу. Того, со скрученной рукой, увели, вопящего, во внутреннее помещение, так и не раскрутив руку. Кого-то упиравшегося выставили пинком. Для составления протокола осталась хнычущая дамочка. На Шакала, разумеется, никто не обращает внимания, на меня тоже, продолжаем перебранку без помех.

Кстати, интересный момент. С кем только не беседую, пусть даже позиции непримиримы, какой-то диалог получается с каждым. Только не с ним. Он шипит угрозы, я выплевываю ругательства. Еще, правда, есть его верный ученик, с тем и не завожусь.

Ты еще и не в таких руках побываешь, обещает Великий Шакал, с тобой будем разговаривать языком классового врага…

Враг? Это помогает. Стискиваю зубы и налаживаю дыхание.

Протокол составлен, дамочка уходит. Вручат мне мою бумажку и выставят вон — до следующей рутинной проверки. Неужто так и уйду, придерживая раненый живот, утрусь, как нормальный раб, покорно признающий за родной властью право в любой момент засунуть его в каталажку, дать по печени, повозить шваброй по морде?

О вечера, распятые на сводах небосклона, начинаю, уставясь на лейтенанта, над алым зеркалом дымящихся болот. Из язв страстная кровь среди стоячих вод сочится каплями во тьму земного лона. О, вечера, распятые над зеркалом болот…

Лейтенант вскидывает взор, от которого положено стынуть. Но я уже с Верхарном, а если человек не один, от него можно отрывать куски плоскогубцами и бить его железной палкой.

О пастыри равнин! Зачем во мгле вечерней вы кличите стада на светлый водопой? Уж в небо смерть взошла тяжелою стопой… Вот, в свитках пламени, в венце багряных терний Голгофы — черные над черною землей.

Вот ваш документ, уходите, угрожающе говорит лейтенант.

Не трогаюсь с места и не отрываю от него глаз.

Вот вечера, распятые над черными крестами, туда несите месть, отчаяние и гнет. Прошла пора надежд. Источник чистых вод уже кровавится червонными струями. Уж вечера распятые закрыли небосвод.

Уходите! Лейтенант почти кричит. Он наслышан обо мне, как о безвредном помешанном, а этот сидит под стеной, как загнанная в угол крыса, шерсть дыбом, вещает страшные слова и, кажется, готов вцепиться в глотку.

Выходит из-за барьера, приближаться не хочет, но надо. Паспорт можно было бы издали швырнуть, а бумажку не швырнешь, не полетит. Роняет ее мне на колени. Уходите! Меня били, за что меня били? Не знаю, никто вас не бил, раздраженно шипит он, уходите, не нарывайтесь на неприятности. Велите меня отвезти, я не могу идти. Если каждого возить, фыркает он. Поднимаюсь, придерживая живот. Тебя вот возят, а ты кто такой? Дай воды.

Он возмущенно поднимает брови, но сталкивается со мной глазами и идет к графину. Пью медленно и не отрываю от него глаз. Он вертится под моим взглядом, молод, не привык еще. Где старшина, позовите. Он зовет старшину, зовет! Зачем ты ударил меня, смерд? Та я вас не быв, бормочет хранитель моего тела. Когда жертва на ногах и глядит в глаза — этого они не выносят. Не натренировались еще. Но у меня уже нет сил. Бреду к двери. Открываю и оказываюсь на вокзале. Вот куда меня завезли.

Домой не добраться. Пешком эти четыре километра не одолеть, а о трамвае и думать нечего, меня мутит при одной мысли о толчке на стыках рельсов. Придерживаю локтями кишки, одной пястью сжимаю в горсти ненужный до следующей рутинной проверки документишко. В такой позе тащусь к знакомой скамейке у входа в грузобагажную кассу. Она во дворике, в стороне от вокзальной суеты, закрыта до утра, можно переждать боль, не привлекая внимания. Бережно несу туда контейнер своего тела с разбитой печенью, не отпуская от живота стиснутых ладоней. Они полны ноющей боли.

Что за болван ты, братец, говорит Печень, объясни, будь добр, за каким счастьем тебя сюда принесло, но, пожалуйста, не пытайся внушить мне, будто ты не знал, что здесь тебя будут бить, это только подтвердило бы, что ты классический болван, то есть существо, не способное предвидеть.

Почему же, я предвидел побои, но пренебрег этим.

Ах, пренебрег, желчно замечает Печень, какое геройство, но меня об этом никто не известил, а между тем не мешало бы прежде всего спросить у меня, могу ли пренебречь я.

Судя по всему, ты не согласилась бы.

Верно, не согласилась бы, и на достаточных основаниях. Такие удовольствия мне давно уже не дозволены, один хороший удар способен остановить меня навеки, оттого-то я и тащила тебя, скрытого диссидента и внутреннего эмигранта, прочь из страны, что страшилась встреч с этими ребятами, они всегда так метко попадают…

Мне нечего ответить Печени, и я погружаюсь в раздумье о той сумме сил, злосчастная равнодействующая которых привела меня сюда. Жизнь побуждает людей еще и не такое откалывать, но Док прав, дальше моего прыгали разве что самоубийцы. Терпение и труд, терпение и труд, эту поговорку мы прилагаем к чему угодно, но не к жизни в целом. По отношению к ней мы руководствуемся максимами типа Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Все мы такие ригористы! В результате имеется налицо как ужасный конец, так и ужас без конца.

Этот абзац мысленно дописываю на утопшей в темноте скамейке под невысокой густой липой у грузобагажной кассы станции Львов, пытаясь забыть о Печени, ноющей все сильнее, в то время, как она, ядовито и не без изжоги, уверяет меня, что мне куда удобнее было бы заниматься сочинительством (формулировочка-то, а?) не здесь, а в цокольном этаже своего невыплаченного еще дома в Нью-Джерзи, в окружении любимых книг, при правильном освещении, под одну из малеровских симфоний и к тому же с небитой печенью.

Ничего, милая, за битого двух небитых дают. Зато духовная жизнь моя теперь настолько же насыщеннее, и интереснее, и богаче…

… насколько скуднее, и тусклее, и беднее твоя телесная жизнь, заканчивает Печень, и такой чуши ты и впрямь веришь? и этим гордишься?

Не горжусь и не отчаиваюсь. Воистину мое одиночество открыло мне небо, как говаривал Григорий Саввич Сковорода.

Посмотрим, что одиночество откроет тебе поутру, зловеще роняет Печень, не удивлюсь, если и впрямь небо, — и я застываю от подлого страха. Боль снова удушает. Потом приступ слабеет, утираю холодный пот и стараюсь расслабиться.

Привокзальная площадь живет прежней жизнью, словно никуда не канули годы, столько унесшие. Треща звонками, приходят и уходят освещенные трамваи. С пришедших люди скатываются и устремляются к вокзалу и перронам, тащат чемоданы, узлы и сумки. K уходящим трамваям идут не так прытко. У ларьков покупают сигареты — закуривают, пирожки — жуют, пиво — пьют. Сходятся, расходятся, снуют взад и вперед, скапливаются под фонарными столбами, мочатся в сторонке… Муравейник. А этот больной муравей в сторонке лелеет свой битый живот, не ведая, что день грядущий уготовит. И, кажется, не столько его тревожит этот зловещий день, сколько дни давным-давно прошедшие, он все еще всматривается и силится разгадать… Зачем?

Как это жалко…

Тепло или холодно? Не помню. И не понимаю. Предпринимаю новую попытку подняться. Безуспешно.

На этой скамейке у затихшей на ночь грузобагажной кассы я пережил приключение — одно из тех, что не способствовали… Это было в нижней точке падения. Меня только-только выпустили из диспансера со справкой об инвалидности, а ножки практичности моей были тоненькими и слабыми. Достаточно сказать, что это было еще в дотарный период. Тарный — это когда я достаточно созрел, чтобы собирать, мыть и сдавать банки и бутылки, занятие трудоемкое и утомительное, особенно выстаивание в очередях к вечно закрытым пунктам приема стеклотары. В дотарный период каждый рубль означал по меньшей мере двухдневное питание (при спецдиете: хлеб, сахар и подсолнечное масло). На вокзале я оказался по глубокой внутренней необходимости, отмечая юбилей той далекой ночи, когда жена уезжала в командировку, а я ее провожал. Накануне у нас произошел корректный и оттого еще более болезненный разговор (хорошо тем, кто способен орать в ссорах! — мы были напряжены и не глядели друг на друга. Как всегда, преимущество было на ее стороне. Стряпая в день отъезда, чтобы не оставить нас без еды, она второпях обварила ногу и теперь вот ехала с ободранным бедром. Было мучительно ее жаль, я злился на себя, а ей казалось, что на нее, занес ее вещи в вагон, мы формально поцеловались мимо губ, я ушел до отхода поезда и, шагая от вокзала домой, поставил мысленный эксперимент: вот распрощались и — навсегда. Воображение у меня живое, картинку я представил с завидным реализмом, проницательно включил катастрофические элементы своего нынешнего бытия, и так это меня прохватило!..

В Штатах, развлекаясь старыми анекдотами, вспомнили такой: Группа свеженьких стоит навытяжку перед ангелом в чистилище, и ангел командует: кто был послушен женам — шаг вперед! И все шагнули: вдруг да не разоблачат?! А самый такой замухрышка остался на месте. Шагнувшие давай его тащить: не кочевряжься, уж ты-то был послушен, шагай сюда, не валяй дурака, ты же всех нас дезавуируешь! Он отпихнул их и закричал: «Отстаньте, моя Саррочка меня здесь поставила, и я буду стоять здесь до конца!» В нашей компании анекдот стал программным, и дальнейший его пересказ ограничивался одной последней фразой.

День вокзальных проводов открыл шлагбаум моему послушному убытию в эмиграцию.

Вот какой юбилей отмечал я и вот почему оказался на вокзале в столь поздний час.

Первая часть церемонии прошла гладко. Без особых эмоций вышел на платформу, куда все так же подан был под посадку поезд Львов-Москва, постоял, вызывая в памяти облик, который обычно приходит незванным и доводит меня до… впрочем, это мы уже проходили… и двинулся в обратный путь. Было заполночь. Сырой апрель. Поезда ушли, платформы обезлюдели. Подземным туннелем побрел на площадь, есть один туннель, ведет не в здание вокзала, а прямо на площадь. Нечистое место у пригородных касс, сюда прибывает всякая неуважаемая публика. Там, на скамьях и прямо на земле денно и нощно спит кочевой люд, подстелив что придется, и только здесь милиция ничего не замечает, хотя бдит очень и весьма, как спящих, так и бодрствующих. При выходе из туннеля дорогу мне преградила девчонка, малорослая и грязная, с жестким лицом: дай рупь, покажу что-то. Вот еще, по привычке парировал я, за рупь я сам что угодно покажу. У тебя такого нет, сказала девчонка и задрала юбку, она была в шерстяной кофте грубой вязки и в юбке. Задрала юбку, и не знаю, как она такое сделала, но промежность ее вдруг раскрылась красным цветком. Это был трюк на цирковом уровне, если бы в цирке показывали подобные трюки. Где-то их показывают, не сомневаюсь. Я развернулся и пошел обратно в туннель с намерением подняться на платформу и оттуда задать стрекача через залы ожидания, где есть публика и юная шлюха не сможет меня преследовать. Но сердце колотилось и ноги шли не шибко. Она забежала вперед и сказала: дай пять рублей — сделаю тебе все! Пять рублей, а ну уходи, пока я милиционера не позвал.

Ох, не так я выглядел, чтобы звать милиционера…

Американские купцы, психологи экстра класса, научили меня распознавать потенциальных покупателей. Эта потаскуха владела тем же умением, она меня вычислила. Ростом она была мне по грудь, смех и грех. Спасая не тело, но душу, я рванулся к выходу из туннеля, но она оказалась проворнее и маленькой грязной рукой цапнула — (- прямо за птичку. Она сделала это с той же точностью, с какой хранитель тела достал нынче мою печень. Поймала, стиснула, и я закрыл глаза. Я не смог ее оттолкнуть. Заласканный в диспансере почти до херувимского состояния, теперь, три месяца спустя, я почти забыл, что это такое. В голове шумела кровь и не было ни единой мысли. Нельзя, нельзя, нельзя, кричало одно внутри меня, хочу, хочу, кричало другое. Пусти, шепотом попросил я, у меня нет денег. Идем без денег, сказала она, потянула — и я пошел. В переходе нам встретилась женщина, и девчонка меня отпустила, но я продолжал идти, а когда очнулся, женщина уже миновала нас, а девчонка поймала меня тем же точным движением и повела прежним манером.

Так мы пришли к грузобагажной кассе, она знала, куда вести, без околичностей расстегнула зипер на моих американских брюках и стала насиловать меня маленьким злым ртом. Последняя мысль была: больна! и черт с ним! Не желая, ненавидя себя, протянул руки к ее грязным волосам, она извергла звук удовлетворенной утробы. Стоял с закрытыми глазами, прижимал ее шелудивую голову, желал поскорее освободиться и не мог. Она со свистом дышала носом, внутри у нее что-то булькало, меня дергало при каждом бульке, и вдруг все провалилось, и меня не стало. Плыл в эфире, раскачиваясь, как опадающий лист. Меня овевали бризы и суховеи, длинные спазмы полосовали каждую мышцу, и что-то более могучее, чем обычный ток крови, разорвало и унесло шлаки мозга. Словно продутый ураганом, я возвращался в себя и не сразу понял, что это лишь шелудивая девчонка-проститутка все еще сжимает мою плоть. Ноги у меня подкашивались. Хватит, прошептал я, спасибо, хватит. Она зарычала, стиснула плотнее, и я не успел понять, как случилось, что снова жажду. Она отдернула голову, перехватила фаллос маленькой рукой и сипло сказала: давай пятерку, сделаем по-настоящему. Нет у меня пятерки, и с тобой нельзя по-настоящему. Не гвинди, сказала она, грубее, конечно, давай сколько есть. Я полез в карман и достал, сколько было, это я и в затмении помнил (бюджет на остаток недели. Она запихнула деньги в кофту, толкнула меня на скамью, на ту самую, на коей сейчас дохну, и прыгнула сверху, как разъяренная крыса. Глаза ее светились, рот открылся, губы стали плоскими (маска похоти неотразимая.

В жизни не чувствовал я такой сокрушающей силы в чреслах своих. Голову кружило легкое безумие. Во мне просыпался зверь, яреющий самец. Руки мои утвердились на ее худых ляжках и смыкались все тверже. Хотелось делать что-то немыслимое с этой маленькой шлюхой, по меньшей мере, дойти до прободения. Я жаждал крови, крови жаждал я. Но и опасался.

Однако ничего не случилось. Это была борьба, и маленькая сучка оказалась опытной. Она преблагополучно проделала положенный путь и замерла, с силой обхватив меня руками и ногами. Всей поверхностью соития я ощущал змеиные кольца ее нутра и упругие толчки крови. От напряжения наши мышцы окостенели, только рты выплевывали грязные слова. От таких слов люди лезут в смертельные драки, а мы сжимали друг друга в смертельных объятиях и просили (делай это мне, делай, делай, делай! Она бесновалась на мне и лезла смрадным ртом с высунутым языком к моим губам, а я держал ее на расстоянии недолго! Вибрация передалась мне, в мозгу вспыхивало и гасло электричество. Мы сучили ногами, стиснув друг друга, и она добралась-таки до моего рта и влезла в него, и что-то щекочуще-трогательно текло по моим рукам, сжимавшим ее в сокровенном…

До сей поры не могу понять, как это я не заразился? Но это же и мучит. До сей поры. Иначе были бы основания не так мучиться. И не стало бы так страшно за нее, как стало, когда я подумал, что страшное у нее все впереди…

Некоторое время после этого имело место помешательство на чистоте. Мылся и чистил зубы ежечасно. Но меня грешно трясло, едва я закрывал глаза.

Потом пришло это. О, ты большой педагог, говорил занудный внутренний голос, светоч или по крайней мере подсвечник, но ты не остановил себя, хотя отменно понимал аморальность деяния. О, ты найдешь оправдания. Ты не сманил малолетку, эта умелица тебя соблазнила. О, ты не хотел, ты понимал, что погибает чья-то жена, мать, счастье целой жизни, но не тебе ее спасти, судьба, все мы слабая плоть, нам хватает сил не красть, но если дают… Да-да, у тебя много слов в лексиконе и знание логики вдоль и поперек. Но что это перед лицом суда, который глубже слов и для которого логика тоже всего лишь слово?

Это стало навязчивой идеей. Исповедь сделалась неизбежна. Исповедался Балалайке. Почему не ЛД? Потерпи, Эвент, узнаешь. Балалайка выслушал зевая и сказал: имеется известный процент отклонений среди подростков, статистическая вероятность, с этим бороться бесполезно, ранний эротизм, свинья всегда лужу найдет. Я вскипел: почему болезненный эротизм, когда у нас, и детская проституция, когда у них? Да, свинья найдет лужу, но кто-то же сделал девочку свиньей, кто-то растлил и толкнул на улицу, и этого все больше. Балалайка опять зевнул, он был после тяжкого похмелья, и сонно забормотал, что у них там детей специально развращают, даже покупают, в то время как у нас… Я посоветовал ему заткнуться, мне уже рассказали, как это у нас. Балалайка, пожав плечами, довершил мое образование рассказом о довольно уже старой традиции, о сосках, непорочных девах из лучших семей, искусных минетчицах. Такса общедоступна, обслуживают за вечер до двадцати клиентов, набирают на модные тряпки. И остаются паиньками. Если мамы с папами допытываются, откуда деньги, отвечают, что подрабатывают уроками с отстающими. Для этого приходится хорошо учиться. И все довольны.

Исповедь Балалайке была шагом отчаяния. Зеркало души моей треснуло еще до этого. Теперь оно вывалилось из некогда богатой рамы, и в разбитом на куски изображении не осталось ничего. Часами лежал я на своем ложе и глядел в потолок. Уважение, достоинство, идеалы… Словеса облетели.

Самое интересное, что, беспокоясь о таких вот материаях, я не переставал думать о маленькой шлюхе в самых противоположных аспектах. И долго. Но прошли сроки любой латентности, стало ясно, что девчонка здорова, и тогда меня ударило: еще была!

На вокзал не поехал. Я не мог ее ни удочерить, ни устроить у себя иным образом так, чтобы отгородить от ее деятельности. Да и мои добрые намерения не так уж надежно ее отгораживали и узнать себе цену не помешали.

И что же? Можно узнать себе цену. Но, даже если цена грош в базарный день, это не стоимость жизни. Немногие прекратили жизнь, когда узнали себе цену. Я не из их числа, хотя вполне их понимаю и нахожу основания достаточными. Да что там, я их просто одобряю.

Но сам, вот, стараюсь упростить отношения с Печенью, которую не сумел прикрыть от подлого удара. Зову ее нежными именами, но она глуха, а мне все хуже. Боль разливается и стискивает так, что невозможно дышать. Обожди, говорю, не останавливайся, ведь глупо же вот так, сразу, от одного удара, среди всяких планов и даже при некоторой потенции возвращения под бетонный зонт официоза, где серенький подручный Глаза Бдящего не токмо пальцем тебя не тронет, но вытянется во фронт и откозыряет всей пятерней, ну неужели тебя не прельщают такие почести, дрянь ты эдакая, ведь сам хранитель моего тела станет делать тебе не под ложечку, а под козырек, ну, пожалуйста, прошу тебя. Ну, я дурак, согласен. Критерии ума и глупости нечетки, но на одном можно сойтись: ум — максимум выводов при минимуме информации, глупость (наоборот. Да-да, правильных выводов, конечно же. (Хотел бы знать, как отличить правильные от неправильных, пока не подведены итоги жизни на планете…) Согласно этому параметру, я умный. Предвидел, но пренебрег. Поэтому на кличку «дурак» не отзываюсь, подбери что-то более справедливое.

Дважды дурак, откликается Печень.

Ну, милая Печень, прости меня, окаянного, я все понимаю, только поступаю наоборот. Видимо, в этом сказывается двойственность человеческой природы. Грешны — но призваны. Опять же, прими во внимание: мы, богоизбранного народа представители, просто обязаны нести бремя несчастий и пить из чаши страданий, ведь это нас изгнали из рая в лице Адама и Евы и тем положили начало… и так далее. Это не было умно. Изгнав, нас обрекли на познание. На неразрешимое противоречие между уменьшением энтропии в области духа при одновременном росте ее в области тела. Были и другие пути, но Боженька сам не понял и нас не сподусобил. Идеалист наш Боженька. А идеалисты в построениях круче самым жестких прагматиков. Только вторые орудуют во имя царства Божьего на земле, а первые ради него же на небе. И все веруют, болваны, что это достижимо.

Такое спокойствие обещал этот сухой летний вечер…

Очень практичная подкрадывается между тем мысль: все видели, как этот алкаш ходил, держась за печень, вот и гигнулся, винить некого. Это надо записать, весь эпизод! Это часть обвинительного акта тем, кто…

Мне плохо, громко говорит Печень. Или это я сам сказал? Нутро выстлано неподвижно-железной болью. Глупо, от одного удара в живот, нанесенного неучем-милиционером, которому просто шепнули, что я жид, а ему и невдомек, что это значит — предтеча… В горле булькает, худой признак. Суровый голос предупреждает: если не доберешься домой и не ляжешь, утром с этой скамьи тебя увезут и уложат все равно — но уже в морге.

Боже, скажи, только честно: это Твоя работа?

ГЛАВА 5. ОБОРОНА МОСКВЫ

День темный, небо низкое, дождь. В окне вижу мокрый булыжник площади, одинокий пешеход тащится к Охотному ряду. Нежилые окна ГУМа отгородились от мира полосаму бумаги, словно руками, сложенными накрест. Тихо и пусто. Иногда в мглистом небе видны колбасы аэростатов. Природа помогает войне. Ни разу не доводилось видеть Москву такой мрачной.

Война принимает все более яростный характер. Тому причиной поведение германской армии на оккупированных территориях. Сие обстоятельство сперва приводило меня в недоумение: неужто Гитлер не проинструктировал войска должным образом? неужто собирается воевать с русским и другими народами, населяющими нашу далекую от цивилизации окраину? и подготовившись к походу в военном отношении, социально не готов к нему никак? На войне как на войне: Армия сопротивляется, бомбить не всегда удается прицельно, села горят, наступающим не до компенсации пострадавшим жителям, а советская идеологическая машина не упускает ни единого шанса. Между тем, пропаганда не стоила бы немцам больших усилий. Многие еще помнят оккупацию 1918-го и порядок, который воцарился на истерзанной земле с приходом немецкой администрации. Что бы стоило напомнить?

Словом, я ждал пропагандного контрнаступления со стороны Гитлера, чего-то, чем, пробивая цензурный барьер, он заявил бы, что воюет исключительно с режимом. Для жеста недостаточно было бы листовок, призывающих к сотрудничеству с новыми властями. Мало даже декларации о роспуске колхозов. Я ждал обещания наделить крестьян землей, хоть намека на будущее самоуправление народов, это их немедленно разделило бы, даже на то, что сама Русь останется в своих исторических границах с выстраданной ею Сибирью.

Словом, я затаив дыхание ждал, кто из двух психопатов первым успеет адресоваться к народу. Разве главное стрелы на карте? Главное — народ. Я ждал, что предложит Гитлер и что ответит народ. Выступление Сосо мало что меняло. Он трепетал, ожидая манифеста Гитлера ко всем заключенным в границах, которые так легко было охранять изнутри и так непросто оказалось сохранить снаружи.

Но ничего не произошло. Мой пациент в истериках вспоминал, как собственными руками перерезал себе поджилки, а его враг, в ослеплении силой, пренебрег не то чтобы дополнительным, а, не исключено, единственным рычагом победы.

Война стала все же народной. Сталина от Гитлера спас Гитлер. Бесноватый объявил войну народам Российской империи. И вот знамена 1812 года реют над страной.

Историки будут потом подсчитывать, где и какой генерал не там и не так загнул стрелу и упустил часы. Не миги упущены, упущено все. Даже в случае нашего поражения война на этой земле не окончится, пока не сдохнет Гитлер, не переменится режим и все не станет по-прежнему или хуже, чем было. Судьбу народу нельзя принести извне. Принести можно лишь горе. А оно ожесточает и сплачивает.

… «Эмка» разбрызгивает лужи, пересекает площадь, подъезжает к Спасским воротам. Кто-то по вызову. Вечереет, разгорается деятельность…

Перехожу в комнату с панелями. За столом Усач, Брюнет и Наследник. Этот мельком улыбается мне, остальные почтительно следят, как Сосо шагает взад и вперед по ковровой дорожке, посасывет угасшую трубку и переваривает доклад Штабного. А тот в углу, у стола с картами, сложа руки по швам, провожает вождя поворотами головы. Бесшумно отворяется дверь, входит Кондом, присаживается у стены. Сосо, словно только его и ждал, останавливает хождение.

— Ударыть в дывух напыравлэныях…

— Так точно, товарищ Сталин, — загорается Штабной. — С севера на Великие Помидоры, а с юга на Малые Огурцы…

Сосо останавливает его жестом. Оглядывает синклит, собирает у глаз мудрые морщинки, воспетые поэтами, озаряет рябое лицо усмешкой:

— В дывух напыравлэныях зыначыт: один удар из Масакавы на запад, а дуругой — дуругой с запада на Масакаву.

Молчат. Не поняли.

И я не понял.

Сосо глядит — «Эх, помощнички!», а они на Сосо. Усач моргает: осел ослом. Кондом непроницаем, этот тупость свою скрывает надежно. Наследник нахмурил брови, выглядит понимающим, но кого он обманет… Брюнет схватил суть дела (политработник!), это видно по злобной радости, вспыхнувшей на его лице, но еще не уверен, привстает со стула, вопросительно глядит на Сосо, а Сосо ему кивает — мол, маладэц, Брюнет, бистро саабражаишь…

В дверях возникает Привратник, Сосо велит ему вызвать Увальня. — Он здесь, товарищ Сталин.

Увалень грузно замирает у двери, и Сосо велит:

— Удовлетворите просьбу москвичей, собирайте ополчение.

Начинается движение лиц. Кондом улыбается, не раскрывая рта и глядя куда-то в угол. Наследник смеется широко и радостно, словно узнал о рождении ребенка. Усач хохочет и хлопает себя по бедрам, как будто слышит славную казарменную шутку. Штабной озабочен, ему не до веселья. Брюнет растянул губы и сощурил глаза, ему уже невмоготу, он уже подался вперед, он олицетворяет Действие, которое, видимо, и начнет разматывать не до конца понятный мне, но несомненно зловещий сюжет.

Сосо добродушно поясняет Штабному:

— Московское ополчение в лице интеллигенции и сознательных рабочих и есть та сила, которая примет на себя удар гитлеровских орд по столице, обескровит их и сохранит регулярные части Красной Армии для нанесения ими решающего ответного удара.

Не смею верить чудовищной эффективности своего лечения. Он так оправился от потрясения первых дней, что уже и злодействует с юмором. Не раскусил я его. Не этого уголовника, усатого и рыжеседого, с его трубкой, сапогами, френчем мягчайшего сукна, с уверенностью властителя величайшей на земном шаре державы, а того, каким он был в пору знакомства — с горящими глазами, матоволицего, в потертом пиджачке и с шарфом на шее. Так вот что горело в этих глазах — властолюбие и коварство.

Неужели это произойдет?

Уже происходит. Увалень говорит, что для лучшего охвата нужны специалисты по накалу патриотизма, чтобы создать обстановку общественного порицания и презрения вокруг тех, кто желал бы уклониться, надо сделать это уклонение невоз… Возьми Брюнета, прерывает Сосо, больше никто не нужен. Брюнет вскакивает и уволакивает Увальня, который в спину Сосо пытается изобразить поклон, но Сосо на него уже не глядит, он уставился на Кондома. Штабной от стола с картами осторожно замечает, что ополчение создаст иллюзию защищенности, но немцы будут проходить сквозь боевые порядки, словно горячий нож сквозь масло. Да и люди погибнут зря.

— Идите к чертовой матери, — обрывает Сосо, — не ваше дело.

Штабной удаляется задом. За ним пятится Усач.

— Присмотри за ними, — бросил Сосо Наследнику.

Остался Кондом.

— Что с Казанской школой?

— Коба, ты приказал распустить школу, но…

— Никаких но!

— Это лучшие люди, предназначенные для длительного оседания, неплохо подготовленные в языке, истории, обычаях. В будущем при возникновении определенной ситуации…

— В настаящый мамент у нас нэт и ни можит бить будущиво. В настаящый мамент ми можим думать только о настаящэм. Сто пятьдэсят бэздэлныков живут, панимаишь, как в санатории, а в армии нэ хватаит афицэров дажи для таныкавых частэй. Там у тибя камбриг Рибалко…

— Отдаю Рыбалко…

— Всэх атдашь. Всэх! Курсы нэту! У нас с Китаем всигда будут харошии атынашения, всигда взаимопаныманые и паддэржка на тысячи лэт, ми можим немножко ссориться, но в атывэтствэнный мамэнт всигда будэм виступат… (Непостижимым образом вдруг исчез его акцент!.. — единым фронтом и нам не нужна агентура длительного оседания в стране, которая является нашим союзником и соавтором новой евро-китайской расы. Увидимся вечером на политбюро. Иди. — И вслед, значительно: — Рыбалко — в строй. А лейтенанта Киргизова Ивана Афанасьевича держать при штабе не ниже дивизионного. И смотри мне, чтобы с ним ничего не случилось. Понял?

Поворачивается ко мне, набивает трубку своей «Герцеговиной», закуривает, глядит искоса, улыбается в знаменитые усы. Доволен!

Легендарные глупости будут написаны об этой войне. Правда на ротном и батальонном уровне потонет в ворохе славословий, современники событий откажутся глядеть себе в глаза. Истинные книги о войне станут называться «Потерянное время», «Роковые упущения», «Идиотские решения». Полководцы, герои, историки и вожди нашкрябают тысячи томов мемуаров — все это будет ложь.

Газеты полны фанфарными отчетами о героизме на фронте и в тылу. Хочется верить. Но сопоставление сводок Совинформбюро с истинным положением на фронтах — оно-то мне известно из совещаний — подрывает остатки доверия к прессе. Если отчеты о героизме лгут, как сводки, дела наши табак. Если не лгут, дела все равно плохи, героизмом много не навоюешь, воюют умением, а его-то и нет. Не хватает транспорта. Да что там, винтовок нет, их немцы захватили на гигантских складах в приграничных районах. Такова мудрость планов. Нет патронов. Я был при обмене репликами между Сосо и Шаром после назначения Шара в Наркомат боеприпасов. Он докладывал о состоянии производства, и после его доклада члены Совнаркома сидели, как мышки. Сосо обвел соратников желтым взглядом и повернулся к Шару:

— А вы-то сами куда смотрели?

— В тюремную решетку, товарищ Сталин, — учтиво ответил Шар. Он вследствие избиений потерял страх. — А вы?

Вожди проворно опустили глазки — дескать, ничего не слышали, ничто не прозвучало.

— Ладно-ладно, все ошибаются, — миролюбиво пробормотал Сосо.

— Но не всем ошибки с рук сходят, верно? — усмехнулся Шар.

— Это заслужить надо, — поучительно ответил Сосо.

Гневаться было бессмысленно, метать взгляды, цедить угрозы, на эти развлечения просто не оставалось времени. Надо воссоздавать аппарат, способный решать задачи, и речь уже не идет о верных, речь идет о дееспособных, верны все, кому в голову взбредет не быть верным в виду рвущегося вперед вермахта?

Сосо, конечно, не вспоминает сейчас, как не во время разгневался на Шара на партконференции, как раз и посвященной подготовке к войне. Понимал, что времени отпущено мало, не понимал, как мало, и остро выступавших Шара, Пузана и Матроса попросту выкинул из ЦK. Потом Шара и вовсе посадили (эдакий агрегат, да он за это время десять заводов пустил бы, любой ценой, но все лучше, чем терять безоружных солдат на полях сражений. Он был первым, кого Сосо вернул из опалы. О, маленький Сосо хорошо знает, где кончается его гениальность и начинается реальность. Нужно решение, подсказать его мог только Шар с его хваткой инженера-бизнесмена.

Линия фронта между тем неумолимо ползет на восток.

Оживленный политический диалог с Англией небезуспешен, но не может привести к немедленному улучшению обстановки.

Мое беспокойство усиливается по мере того, как оттягивается выдвижение опального ныне Цагана. Между тем, в поле зрения он один. Единственность делает его неуязвимым. И Сосо понял его единственность. Чистка удалась наславу! Педант болен, зависим и, по-моему, просто утратил чутье. Усач, Стрелок, Галифа, Кулик дерьмовые тактики и нулевые стратеги. Сосо цепляется за них, ставит на ключевые посты лишь потому, что они связаны с ним веревочкой кровавой поруки. Им нет пути назад, они не войдут в сговор друг с другом, поскольку ничтожество свое понимают, и не перейдут на сторону врага. В выдвиженцах Сосо не уверен. Они знают его коварство и могут оказаться способны на заговор, особенно если выдвигать в спешке. Каждый выдвиженец будет подвергнут всесторонней проверке самим Сосо.

Но в Цагане он уже мог разобраться. Цаган не дипломат и, смею сказать, крайне ограничен во всех вопросах, кроме военных. Сосо, конечно, призовет его. Опасаюсь лишь, как бы это не произошло чересчур поздно, когда всех наделанных глупостей будет уже не исправить. В настоящее время Цаган видится мне наиболее ярким представителем игрового мышления, способным и разрабатывать, и осуществлять разработки. Отчетливо вижу его жесткость, он не остановится перед жертвами. Он не равнодушен к потерям по соображениям профессиональным: хлопотно, долго, трудно учить солдата. Но выберет путь более простой, а не более гуманный. Традиция!

Наслаждаюсь его хмурым лицом. Он единственный из военных, кто не улыбается Сосо. Пока.

Часами простаиваю у карты. Уже стало казаться, что начинаю понимать немецкий замысел. Поделился с Архиереем. Он-то и разрушил мое кажущееся понимание Москва — победа. Не совсем так, профессор, сказал он, трогая мизинцем педантичнейший пробор в волосах, и показал на фланги — Крым и Ленинград. Там скованы такие силы вермахта, которые могли бы решить задачу захвата Москвы в две-три недели при любых контрмерах с нашей стороны. Вы полагаете, фюрер заворожен судьбой Наполеона и взятием Москвы желает увенчать кампанию? Архиерей поднял брови, они у него выразительны, и кивнул. Думаете, фюрер не понимает, что Москва не символ, теперь она мозг сопротивления? Архиерей свел брови и наклонился ко мне: коли не понимает, не станем ему этого объяснять, профессор.

Теперь стою у карты, уже решительно ничего не понимая. Да, может, и понимать нечего? Уж не собирается ли фюрер преуспеть на всех фронтах сразу? Немыслимо? А если он живет в своей реальности, не имеющей с нашей ничего общего?

Мой психопат весь в реальности, резюмирую не без гордости за свою терапию. Никаких щучьих велений! Работа — сон — работа!

После гипнотических сеансов он функционирует по много часов вполне удовлетворительно. Наибольшее напряжение падает на ночь, поэтому сеанс провожу в предвечернее время.

Ночная работа вождя народов неизбежно вызовет впоследствии множество вопросов, поэтому поясняю.

Оперативно-тактические результаты дня выясняются ночью. В ночные часы немцы, как правило, пассивны, они полагают, что достаточно успевают за день. Возможно, они пожалеют о своем академизме. Красная же Армия не способна не только к ночным операциям, но пока, к сожалению, даже к ночным маршам. Ночью наше командование получает возможность установить связь с частями и соединениями или, по крайнен мере, понять, с кем она потеряна безвозвратно. Определяется обстановка. На основании этого готовится сводка положения на каждом участке фронта для представления. По данным сводок Сосо со своими клевретами принимает самые срочные решения и тут же спускает их в войска. Так объясняются ночные бдения, которые будущие историки единодушно припишут хищному биоритму Сосо, что тоже верно, но неполно.

Улучшением своего состояния он обязан мне столько же, сколько солдатской крови. «Барбаросса» развивается стремительно — но не по графику. Еще хуже дела сложились бы для немцев, если бы решения принимались профессионалами, а не этим любителем, воображающим себя военным на том основании, что носит френч и сапоги.

— Скажи, Коба…(Он радостно вздрагивает, давно не слышал такого обращения, я его не балую. — Ведь ты понимаешь, что сделал нехорошо, ты отменишь приказ, правда? Ты сейчас же…

— Пырэкрати, Шалва, дэла нэ будэт. Никаких сеансов, никаких упыражынэний. Пырыказ ест пырыказ. Врэмя военное, воюет вся сатарана, и стар и млад.

— Какая же ты грязь, Сосо.

Смотрит и улыбается, попыхивая трубкой, поднимает перст.

— Ты, Шалва, сделал мне комплимент. Случалось, ты и прежде похваливал меня, Шалва, сам того не замечая, но такой силы и такой искренности в твоем голосе я, пожалуй, еще не слыхал. Полагаю, ты нашел самое сильное слово в своем лексиконе и произнес его, это слово, с редким чувством, с каким у нас на Кавказе, произносят здравицу или проклятие. Людское проклятие — похвала для политического деятеля. — Куда только девался его акцент… — Политик не может быть тем, что обыватели называют хорошим человеком. Из хорошего человека политик — что броня из шелкового платка или снаряд из коровьей лепешки. Портрет в розовых красках рисуется для масс, чтобы они верили в своего вождя, как веруют в бога. Именно поэтому настоящий вождь не терпит соперничества церкви, ему нужна вся народная вера, весь духовный потенциал целиком и полностью. Только с такой верой политический деятель способен двигать горы и выполнять невыполнимое.

Несчастные народы Российской империи. Несчастный русский народ. По пальцам можно перечесть дни его свободы. По дню в столетие. Не здесь ли истоки его национального характера?

Уж так не везло ему с правителями… А теперь во главе этот гений канцеляризма в мягких шароварах, за прошедшие месяцы их уже не раз приходилось отстирывать от кала. Посредством России он взобрался на Олимп истории.

Как просить его о смягчении судьбы кого-то одного, если он спокойно убивает миллионы?

На пороге Привратник: «Звали, товарищ Сталин?»

— Чаю.

Пока Привратник сервирует чай на столе заседаний, сноровисто, словно бывалый официант, я перебираю в памяти факты. Злоба дня ориентирует на радикальный пересмотр. Многое видится в ином свете. С трудом дожидаюсь, пока Привратник выйдет.

Начинать с бесспорного… Военные! Поскольку смертельное жало госбезопасности с самого начала было в его лапах, естественно было ждать, что он оседлает армию. Но так кроваво!..

— Понимаю, почему ты послал Пишпека на операционный стол, с которого (и ты это знал — он не мог возвратиться. До его славы тебе было не дотянуться. Могу понять, почему в первом же процессе разделался с Путной и Примаковым…

— Предатели.

— Поклонниками твоими они не были, это несомненно. А Якир? Друг предателей? А другие? Друзья друзей?

— Правильно понимаешь, Шалва. Начал делать — делай до конца.

— Я понимаю… Ну и ну! А ты понимаешь, что пригласил Гитлера к нападению? Если все предатели, как тут не напасть? В такой напряженности уничтожить всемирно известных полководцев…

— Ц-ц-ц, Шалва, такой уж процесс, Шалва! Начал делать…

— Да-да-да, делай до конца! А для начала убрал Трибуна, имя его стало слишком популярно, к тому же русский, понятный… — Он невозмутимо прихлебывал чай. — Потом Серго. Как ты мог?.. Да ты экскрементов его не стоил!

Он ответил, жуя бисквит:

— Обидеть хочешь, Шалва. Зря. Ну да, Серго азнаур, старый род, грузинское благородство… И что? Историю в белых перчатках не делают, ее руками хирурга делают, лишнее отсекают.

— Лишнее? Жену, друзей?

— Зачем сердишься, дорогой? В политике нет ни жен, ни друзей. В политике есть выигрыш-жизнь и проигрыш-смерть.

— Ты проиграешь, Сосо. Все в свое время. Но со страной что ж ты делаешь? Кто пойдет в добровольцы? Лучшие. А кто забьется в щели? Мразь. Думаешь, легче тебе станет управлять? Ни тебе, ни преемникам твоим. С храбрецами вы справляетесь, но с трусами и шкурниками даже ты не справишься, они любому правительству голову скрутят.

— Сумбур у тебя в голове. Сумбур вместо мислей. Политики не мыслят такими мыслями. Политики уничтожают врагов — и баста!

— Москвичи враги? А кто друзья?

— Все враги! Друзья еще не родились! Друзья — те, кто родится, когда врагов не будет и в помине. Новый человек придет на смену старому человеку. Он родится и с пеленок будет петь.

— Что петь?

— Чему научат.

— Сталин наша слава боевая, Сталин нашей юности полет?

— А что, хорошая песня, душевная.

— Новый человек будет петь старую песню: «Когда б имел златые горы и реки полные вина».

— Это ты так думаешь, — презрительно сказал он.

— Слушай, а ведь это ты убил украинских командармов. Боженко, Черняка, Щорса…

Он допил чай, поставил стакан на блюдце и сказал в потолок:

— Какие там командармы… Вожаки банд.

— Национальные вожаки. А ты, как народный комиссар по делам национальностей, знал, что украинцы не мечтают быть под рукой Москвы. А в руках вожаков войска. Значит, убрать их, пока пути не разошлись. Убрать, но призыв новобранцев осуществлять под их знамена, словно они жизнь отдали за советскую власть и непоколебимый союз с Москвой. Мертвые не возразят.

— Да, правильно! — Он смотрел на меня с изумлением и заливисто рассмеялся. — Послущай, Шалва, объяснение мне и в голову не приходило! Ты первый мне объяснил. Смотри, зреешь на глазах. Скоро сам наркомом станешь.

— Что стало с теми, кто убил украинских комдивов?

— Их постигла справедливая кара, — покивал он.

— А с теми, кто послал убийц?

— К нему тоже подослали убийц.

— А с тем, кто это задумал?

В глазах его зажглось бешенство.

— В мавзолей положили. — И, насладясь, добавил: — Его судить будешь? Или меня?

— И Чапаева ты прикончил?

— Да ты очумел сегодня, Шалва! — завопил он. — При чем Василий Иваныч с его Петькой, да я о их существовании только из фильма и узнал! Что я, по-твоему, всех комдивов, что ли, знал? Это вообще не моя парафия, это все были кадры Троцкого, он их там назначал, смещал…

И тут меня осенило:

— Вот почему ты уничтожил военных! Кадры Троцкого! Он вождь армии! Как бы не наладил с нею контакт! А ты насаждал тех, кто получал чины из твоих рук — царицынцев и бандитов Первой конной!

Ухмыляется. Редкий случай, когда глубина его подлости оценена.

— Тебе не нужны достойные люди. Тебе подонки нужны. Но война такое дело, для нее нужен первосортный человеческий материал. Она этого требует хотя бы в виде военных и организаторов тыла. Насчет военных ты, конечно, постараешься, чтобы ничья слава не превзошла твою. Но если кто-то тебя обгонит, за его голову я и гроша ломаного…

— Мудришь, Шалва.

— Ну, ты меня поймешь. По окончании революции и гражданской войны твоя слава умещалась в коробочке из-под сапожной ваксы.

Он наклонил голову и уставился. Привык ломать взгляды. Но что мне его взгляд, мне он не вождь. А вот мой взгляд для него кое-что значит. И после полуминутной игры в гляделки он завизжал и затопал ногой.

Я подошел к нему и погладил по волосам. Главнокомандующий, куда деться, надо, чтобы функционировал. Он заворчал, словно цепной пес, которого приласкали, вдруг припал ко мне и заплакал со всхлипом. Он плакал, сцепив зубы, подвывая, и тряс головой, и елозил ею по моему пуловеру, и мутные слезы градом катились из его зажмуренных глаз.

Что ж ты наделал, бормотал я, сам едва не плача, что ты натворил, Сосо, как мы жить будем среди этого отребья и среди этих могил? Черт с ними, с твоими революционерами, они знали, на что шли. Но крестьянство, дворянство, интеллигенция! Нравственность, хлеб, мозг, индустрия, оборона несчастного нашего отечества… Как нам быть теперь?

Он оттолкнул меня и стал молотить себя кулаками по голове. Я схватил его, и он затих, только левая рука, зажатая в моей правой, дрожала.

Вот момент! За кого просить? Сидит ли кто-то с репутацией мага?

— Распусти их, Сосо. Пусть стоят за станками, пишут за своими столами…

Он отвернулся и опустил голову в ладони.

— Сосо…

— Нннэт! — рявкнул он и поднял голову. Желтые глаза смеялись.

Гнусный комедиант. Недурно я его обслужил.

ГЛАВА 6. А ТЕПЕРЬ УЖЕ И НЕ ЖИВЁТСЯ

Произошло наихудшее: я проворовался. Это нелепо и страшно, да еще в компании, где занимаешь положение и тебе доверяют. И проворовался-то по-мелкому, взял со стеллажей блок бутылочек с детским питанием, больше не удалось, помешали, там долго надо было возиться, перекусывать стальной трос, каждый блок обернут был отдельно, и я всего раз успел это проделать. Бессмысленность такого поступка со стороны столь крупного служащего компании должна бы исключить меня из числа подозреваемых, но это не сработало, подозрение пало на всех. Пришлось идти к хозяйке, молодой прыщавой кубинке, изнуренной похотью и какими-то стыдными болезнями. Объяснение происходило в ее кабинете. Паркетный пол отражал зимнее солнце. На низких широких подоконниках вяли растения в вазонах. Покрытые пылью деловые бумаги громоздились на полу, взывая к моей нечистой совести громкими голосами. Предстояли очередные платежи — за дом, за машину, за рассрочки по кредитным карточкам. Я прижимал руку к сердцу. Конечно же, я верю, раздраженно говорила хозяйка, но и вы меня поймите, бизнес громадный, я одна, мужа нет, был бы хоть помощник, человек на которого я могла бы положиться, мужчина, понимаете, положиться во всех отношениях понимаете во всех ведь все приходится делать самой а тут еще хватают растаскивают барахло тайком тогда как я открыто жажду и готова отдать сокровища и перлы души и тела кому-то прямо здесь сейчас на этом месте но мужчины низки подлы не способны ни к любви ни к благодарности ни даже к жалости ведь правда? Я извивался, на душе было гадко. Казалось, обращенные ко мне вопли бумаг и стоны засыхающих растений слышны и хозяйке. Казалось также, что растения засохли, чтобы подать хозяйке знак, и она это понимает. А ведь лишь я один ухаживал за ними, никто больше, их предательство подкашивало, но я не винил их, даже себя чувствовал виноватым в том, что своим поступком довел их до жизни такой. Полить бы их немедленно… Удерживала боязнь, что хозяйка вполне резонно истолкует это как признание вины. Состояние обгаженности усиливалось по мере того, как я выслушивал крикливые и словно бы безадресные упреки, и у меня не хватило духу возразить, когда метресса потребовала, чтобы я летел в Узбекистан, в город Наманган, и там уладил с лягушками заключение нового союзного договора на сохранение молока от скисания.

Я в Намангане, открытом городе, таможня, чиновники изучают мой невиданный паспорт, иду в город по знакомой пыльной аллее чудовищных карагачей, теперь они противоестественным каким-то образом стали ниже, сухой жар сжигает меня в нелепой здесь тройке, но пот высыхает, не успев пропитать рубашку. И вот я у затененного хауза, окруженного корявым тутовником, в одной руке папка, в другой холодный обмылок лягушки, и в нее, как в микрофон, пункт за пунктом я оглашаю другим лягушкам текст торгового соглашения. Дело движется не прытко, партнеры непривычны к цивилизованному стилю, мы путаемся в понятиях. Возникает проблема с валютой за оплату услуг. Оказывается, ни рубль, ни доллар здесь вовсе не авторитетны, и всего желательнее монгольские тугрики, новые, разумеется. Захваченный новостью врасплох, энергично протестую и соглашаюсь лишь ввиду угасающего дня, другого для переговоров мне не дано, регламент. На востоке, над сиреневой дымкой горизонта, розовеет громада снежного пика с таинственными фиолетовыми промоинами на склонах. Спадает жара, задувает горячий сухой ветер, обещающий прохладу к ночи. Переговоры близятся к завершению. На том берегу хауза три старых узбека в чалмах, в ватных полосатых халатах идут гуськом друг за другом и несут между собой, держа за концы, нечто напоминающее метровые шашлыки для моего угощения, и я холодею, я узнаю самодельные копья из стальной проволоки, на них нанизаны лягушки, лягушки, лягушки… Что это, вдруг бормочет обмылок в моей руке, что это, что это такое, хочу бросить его и бежать, но он прилипает к руке, а от него тянутся прозрачные нити и намертво привязывают руку к воде, я дергаю напрасно, водоем не утащить за собой, а когда вспоминаю о другой руке, узбеки подходят ко мне, твердо придерживают и втыкают копье с лягушками мне в бок — навылет. Дергаюсь, падаю вниз, там ударяюсь животом о верхушку розового пика и остаюсь лежать во тьме и одиночестве. Нет худа без добра, я на ледяной вершине, можно лизнуть ее и утолить жажду.

Но все странно преображается вокруг, и никакая это не вершина, и никакая она не ледяная, я распластан на сухой земле, и такое гложет сожаление об утраченной вершине!.. Надо встать и идти туда, где люди, — не могу шевельнутся. Хочу позвать на помощь — во рту твердо. Хочу накопить слюны, увлажнить язык, крикнуть, дать знать о себе, напрягаюсь и — нет слюны. Нет влаги во мне. Тело как пересохшее русло в пустыне.

Кто-нибудь, окатите меня водой. Смочите жесткую корку. Пусть песчинки вздохнут, пусть скользнут друг по другу и выпустят прочь мою преступную душу.

Возникает видение, знакомое по первому умиранию, когда я был маленьким мальчиком. Маленькие мальчики, бедные мальчики, их много на планете, изувеченных, голодных, обозленных и больных. Был я маленьким мальчиком, медленно умиравшим в темной теплушке, ползущей на восток? Было это мучительно? Была икота, от нее сводило внутренности. А вагон болтало по рельсам на лестничной площадке у двери в нашу коммунальную егупецскую квартиру. От лестницы сохранился лишь пандус да кое-где, у самых стен, щербины ступенек, словно в изувеченном рту Варшавского гетто. Квартирная дверь закрыта, за нею обрыв в четыре полноценных этажа. В сводчатом окне с осколками стекол темная синева, в ней колышутся звезды. Они близки и объемны, словно Луна в первой четверти, так же недосягаемы, а лестничная площадка с теплушкой и моим телом плывет по маршруту, не приближающему меня к цели. Понимаю, что это кошмар, на самом деле происходит не то, но мне лень, пусть происходит, пусть плывет, как плывется. Ну, умираю, это ясно, ну и что, нечем дорожить, пусть только мне смочат рот, не могу же я умереть с этим засохшим и застрявшим поперек глотки языком. Смочите мне рот, пожалуйста. Кто-нибудь, пожалуйста, смочите мне рот. Ну пожалуйста. Воды. Кто-нибудь. Умоляю. Глоток. Ну хоть каплю — тяжелую, обтекаемую. Уроните ее мне в глотку. Каплю!

Глухо.

Делаю нечеловеческое усилие. Кажется, что все еще сплю и дело можно поправить, если проснусь. Напрасно. K тому же боюсь шевельнуться из-за копья, пронзившего меня, словно лягушку. Что, хорошо тебе? А тем лягушкам, им хорошо было, пронзенным и извлеченным из прохладной стихии на азиатское солнце? Ну то-то. Это копье, что в тебе, оно то самое. Ты так его затачивал старательно старым напильником, маленький слесарь, а потом правил шершавым речным голышом, и оно прошило тебя гладко, лучше не придумаешь.

Есть жалобы?

Нет, нету. Только попить дайте.

А лягушки? Каково им было на стальном пруте без воды? Зачем ты это делал?

Меня обманули. Сказали, если убивать лягушек, будет дождь. Дождь нужен был всем. Для урожая. Для фронта, для победы. Я хотел вождя… дождя… воды…

Да? Ну, а тех тоже обманули. Пообещали им золотой дождь, если они перебьют, кого велено. И дождь пролился — кровавый. Захлебнись кровью, палач. Не будет тебе воды.

Тогда добейте молотком по голове. Пожалуйста… ДОБЕЙТЕЕЕ!

Еле слышный доносится звук. Стон. С трудом поднимаю веки, скашиваю глаза: кто стонет? Я. Слабо-слабо. А мне-то казалось, стены раскалываются от моего рева.

Лестничная площадка не колышется больше. Исчезла звездная синева. Я распластан на ложе, и раскинутые руки мои тяжелы, как белые карлики. В зарешеченное окошко под потолком вливается утренний свет. После ночи кошмаров свежий августовский день. День моей смерти.

Между прочим, полугода не прошло со времени первого моего поползновения уйти в лучший мир прямо из теплушки, как я сделал еще более серьезную попытку. От нее не осталось в памяти ни боли, ни страха. Помню лишь сонливость, радостные марши (победа под Москвой!) и унылые лица родителей. Сестра не приходила, над нею свершалась судьба, догнавшая ее позднее. А в тот раз мы оба выкарабкались и вошли в цепь приключений военного времени. В пересказе они кажутся смешными. Нам они смешными не казались. По прошествии тридцати почти лет мы с нею пытались вспомнить это под новым углом зрения, с юмором, и действительно смеялись долго-долго, смеялись так, что в конце концов обнаружили себя плачущими в объятьях друг друга.

Смутно помню свои стратегические идеи и планирование бегства на фронт, что имело радикально изменить ход событий на театре боевых действий. Но ясно помню неудержимое желание сестры умереть геройской смертью Зои. Это ужасало даже меня, что уж о маме говорить. Именно ввиду этого я не появился на фронте и не ускорил хода событий летом 43-го года — чтобы не оставить маму одну. А сестру болезнь заставила оканчивать школу. Пока она стряпала обед и убирала убогое наше жилье, я читал ей вслух заданные разделы из учебников химии, литературы и истории. В голове у меня от этого на всю жизнь остался винегрет, зато сестра окончила школу на отлично, и настал час разлуки с наилучшим моим дружком. Она уехала в Москву, а я тут же предпринял новую, хорошо скоординированную попытку покинуть юдоль сию при посредстве целого букета болезней.

Да, много возможностей упущено. А то ведь баланс жизни на планете мог быть хоть чуть-чуть да иным.

Что, и впрямь так думаешь? Насмотревшись на зигзаги истории с миллионными жертвами и нулевым результатом? А ты не из тех, кто оставляет след. Не благодетель и не душегуб.

Ну и что? Даже если бы был из таковых, оценка проста лишь для постороннего. Подводя итоги, благодетель найдет немало поводов для самобичевания, а душегуб для обоснования душегубства. Не исключено, что он-то умирает со спокойной душой, а благодетель в угрызениях совести. Да и как подвести итог противоречивых слов и дел?

Не знаю. Это суетные вопросы живущего, я задаю их по привычке жить. Умирающему они ни к чему.

Озираю свою берлогу. Списанные библиотечные книги. Бережно хранимые пластинки, которые редко слушал, не стало сил на классику. Сто лет одиночества прошло в эти короткие годы. Здесь я захлебывался страданием и (интересно! — бывал счастлив.

Непостижимо?

Непостижимо, что оказался здесь один. Я, произросший из семьи, привязанный к семье, проживший семейную жизнь… Какая сила швырнула меня сюда?

Как — какая? Сила любви, естественно. Самые нелепые поступки мы совершаем, подчиняясь этой силе. Да что мы… Животные под ее чарами теряют разум, осторожнейшие твари, которых не выследишь и не выманишь, лезут вслепую на смерть. Любовь! Другая крайность — ненависть. Не уверен, что мы способны их различить. И торопимся упростить ситуацию, зачисляя любовь в ненависть, а она, любовь, полыхает сильнее, чем когда бы то ни было, и мы теряем голову от несоответствия нашего чувства тому, что получаем. Не только любовь между мужчиной и женщиной. А между родителями и детьми? Между всеми, связанными узами близости?

Но на каких весах взвесить — что получаем, что отдаем? И другой вопрос, более важный: взвешивать ли?

Эй, там, в рубке, как бы вернуться вспять, против течения времени? Повернуть, так сказать, колесо истории?

Ишь, захотел! Думать надо, что делаешь. Фертиг!

Да, дела… Все уже по ту сторону, за перегородкой. Не из стекла, хуже, непроницаемее. Все вижу, слышу, но все уже какое-то не такое, не мое, независимое, и делается все назависимее отстраняет меня отодвигает а само уплывает приближается и уплывает но уплывает больше чем приближается и я качаясь на этой волне на этой волне на этой волне оказываюсь все дальше отсюда и все ближе к потоку который вечный всегда вне нас пребывающий и бывший до нас вне времени вечно в какой-то момент через миг или миг назад подхватил меня закружил и понес и несет и будет нести и в этом движеньи увижу свет услышу музыку родных голосов… или разверзнется мрак, полный команд, вынужденных поступков и криков ужаса, и это навечно? навечно?

Кажется, потащило… и отпрянул в последний миг…

Лежу одетый, как доехал, дошел, доплелся, лег или упал на живот, в забытье, в конвульсиях, перевернулся на спину и в классической позе зачатия и смерти жду конца.

Как бы это мне поскорее оторваться от настоящего?

Вариант А. Я не я. В конце концов, дана же человеку свобода выбора. Например? Выбор времени и места рождения, среды, семьи, жены и детей…

… и потом вдоволь рассуждать о свободе выбора…

Вариант В. Нет свободы выбора. Я есть я. Начинаю сначала, но живу иначе самыми примитивными биологическими импульсами, ничего не усложняя…

Ну, таких навидался я примеров с простейшими биологическими импульсами, включая импульсивные убийства, импульсивные пощечины, что себя впору считать счастливчиком. Тупик!

Вариант С. Я есть я и живу как жил. Меняю некоторые узловые точки.

Какие именно? С чего начнешь?

Помнишь спор с Ним? Каково отвечать на те же вопросики? Ведь последовательно возвращаясь в прошлое, мы могли бы убедиться, что были счастливы.

Но последовательно возвращаясь в прошлое, мы убеждаемся, что не были счастливы.

Постой-постой, противоречащие утверждения не могут быть справедливы.

Да? Что ж, вернемся в один из дней. Допустим, в запомнившийся почему-то темный, туманно-дождливый ноябрьский день какого-то затертого года, плетусь по улице Железнодорожной (одно название чего стоит!), паровозный дым стелется по земле, за спиной громада завода, воняющая гарью литейки, однообразные обязанности вразрез моим литературным занятиям (это я тогда думал, а в Америке понял, что был на пенсии с обязательным присутствием у патрона в рабочие часы), и к этим обязанностям если не сегодня, то уж завтра надо вернуться неизбежно!

А как это воспринимается теперь? В подсознании было спокойно, была семья, она в тебе нуждалась, и друзья, и самая потребность в свободном времени. А на заводе множество замечательных людей — и Циль, и Вась, — и сам ты был молод и, оказывается, вполне здоров, ходил быстрым шагом, пил воду когда хотел, дышал не задумываясь о том, как дышится, одежда уютно прилегала к телу, и тоска была данью настроению, а не депрессивным психозом. Даже вонь литейки теперь один из любимых ароматов.

Философия торжествует над бедами вчерашними и завтрашними, но беды сегодняшние торжествуют над философией.

Хоть бы на бок перевернуться, хоть уж такую малость…

Тысячи крючьев впились в язык, в небо, в глотку и терпеливо их растрескивают, и трещины, не орошаемые ни кровью, ни лимфой, собираются в единую сеть и бесшумно уничтожают святая святых моего тела, пристанище жизни, полирующей дух, и все внутри меня в этих расселинах — сухих, сквозных, зияющих…

Опять комната теряет размеры, подползает это бесформенное, отталкивает, ставит перегородку, чтобы за нею невидимо сделать дело… Только спокойно, без паники, не бейся. Забьешься — конец. Судорога, агония и — ад. А будешь держаться… Дети всегда идут на небо, утверждает церковь, она-то знает, провожала на тот свет каждого индивидуально, как теперь скорая помощь, для того и монахов столько кормили в то благодатное время, в неустанных заботах о пристанище души, и это, наверно, было совсем не глупо. Вполне может оказаться, что несуществено, как проживаешь, а существенно, как уходишь. Дети потому и уходят в покой, что идут без страха. Взрослым до этого приходится дорастать. Не все дорастают.

Мне не было страшно в теплушке между Конотопом и Курском. Но с тех пор прошла целая жизнь, которая заканчивается так нелепо в тишине и одиночестве моего подвала. Когда меня здесь найдут… Посещают-то нерегулярно. Во что я к тому времени превращусь…

Стоп! Это мысли для здоровых. А мы… Нас много во всех концах земли (в больничных палатах, в постелях и просто на голой земле, — и мы, как бы это сказать, не вполне здоровы. Поэтому расчитывать нам надо прежде всего и исключительно на себя, приобретем же мы весь мир. После смерти, разумеется. Аминь. Терять мне нечего, я все потерял, кроме своих цепей. Аминь, разумеется. Я славно пожил. В двух мирах. А с возвращением в трех. Во многих ипостасях. В славе и ничтожестве. Поизведал. На фронте глупая смерть считалась от шального снаряда. Мой случай глупейший — шальной снаряд в мирное время. Но городские сумасшедшие всегда на войне. А на войне… сами понимаете… Исповедайся, причастись, получи отпущение. Все сам, больше некому. Такая вера странная, но и здесь ничего не поделаешь. Уж один тон, каким препираюсь с Ним…

С кем? Трусливым малодушием было бы полагать, что Он хоть когда-либо занимался судьбами индивидуально. Это было бы полным моральным разоружением. (Каковы формулировочки у хомо титскуса, даже умирающего…) Это было бы слюнявое упование на чудеса, на гарантированное вождение одними только безопасными путями в неизменно счастливый конец. Между тем, Ему до нас нет дела, и — по справедливости. Нас много. Он замечает — если замечает! — разве что результаты, которые то ли корректирует, то ли нет. Почему каждому поколению предстоит отыскивать путь свой во мраке.

И ладно. Вера выше этого. Она сама по себе. Ей не нужен образ, она не устрашится силы, давшей толчок Мирозданию. Такая вера непоколебима. Она, правда, несколько еретична, но уж с этим ничего не поделать. В конце концов, она не может пренебречь современным уровнем знания. Одна вера для Земли, покоящейся на китах, другая для галактик, разлетающихся в непредсказуемом пространстве с невообразимыми скоростями. Важен факт веры. При моем уровне знаний это, пожалуй, чудо из тех, в которые я благоразумно не влезаю ввиду особой их ценности.

Запастись бы таким благоразумием и в рассуждении других ценностей жизни… Не зря говорят — горе от ума.

Ладно, и этого тоже уже не поправить.

Итак, усопшего…

Не то, мы же договорилиь начертать на могилке — убит.

Ладно… Убитого я знал с детства, притом лучше, чем кто бы то ни было. И, смею заверить, не идеализирую. Трусость и злобность, присущие человеческой природе, были в полной мере присущи и ему. Мыслил эмоционально, чувствовал бесконтрольно, поступал глупо. (По-научному — бессистемно.) Боролся со страстями, потом вдруг потакал им. Экономил секунды — и расточал дни. Был — это взвешенные характеристики — подозрителен, доверчив, угодлив, спесив, напыщен, лицемерен, сластолюбив, наивен, опаслив, сентиментален. Трусость и злобность мы уже отмечали. Словом, был мерзопакостен. Но для того ли собрано последнее дыхание, чтобы отметить эти всему роду людскому присущие черты? Не так уж важно, чем он был. Важнее, чем не был. Не был мелочен. Не был завистлив, жаден, лжив. Был отважен, сострадателен, самоотвержен. Бескорыстен в дружбе. Для себя ничего в жизни не сделал с дальним прицелом. Если и это глупость, то не из разряда низких. Не был привередлив. Не копил богатств. Отнюдь не был самоуверен, но вместе с тем не терял веры в себя. Даже когда в него не верили другие. Даже когда никто не верил. И еще: что бы он там ни плел о себе, так и не потерял веры в людей. И желания помогать. Так и тянет добавить по мере возможности, но в том и беда, что не знал меры. Рвался по первому зову, не рассчитывая сил. И — нарывался.

Но разве не каждый второй так?

Пусть даже не второй, а десятый… Он намеревался ради десяти пощадить Содом и Гоморру…

Люди живут в круге, который сами же очертили. Хорошо тем, чей круг так мал, что едва вмещает их самих с их заботами. Неплохо и тем, чей круг включает родственников и друзей. Но есть бедняги, чей круг не очерчен. Их доводит до отчаяния чужое горе и любое неблагополучие в этом далеком от милосердия мире.

Эта характеристика не основание для снисхождения, но уж, по крайней мере, должна быть учтена при рассмотрении некоторых не очень объяснимых поступков. Сострадание не менее сильная страсть, чем любовь. Любовь и есть разновидность сострадания, самая распространенная притом. А сострадание (это жалость, род посвященности, этим всякий волен пользоваться, словно воздухом и водой. Разве во власти источника не дать плюнуть в себя, когда жажда странника утолена?

Но как раз это и не мучит теперь, напротив, утешает. Странно, да? Неблагодарность утешает! Потому что чрезмерная благодарность тяготит. А в меру — Разве смертный знает меру?

Все. Прости старого остолопа. Век жил, учился и дурак дураком помирает. Смерть не обострила его мысль. А жизнь ничему не научила. Упокой же в мире его душу.

И еще… Не знаю, куда Ты определил мою семью, воспитателей и наставников, но учти: они сделали все. С детства вдалбливали мне высокие примеры и требовали, чтобы я им следовал. Я старался.

Ну, я как я, а Хесю хорошее воспитание и вовсе сгубило. Его мама и папа были ученые, хесино воспитание было еще на полпорядка педантичнее моего. Все он воспринимал всерьез. Это вообще беда нашего поколения. Хеся оказался к тому же способным ученым и работал в суперсверсекретной лаборатории. Здесь его и нашли, чтобы что-то такое подписать в эпоху титского чартизма, все тогда помешались на составлении меморандумов Титской Силе, думали ее образумить. Как водится, из титского комитета пришел представитель, пожурил и предложил отозвать подпись. Кто был похуже воспитан, понял намек. Хеся (нет. Такой мягкий, такой интеллигентный, такой непреклонный, я знал, шесть лет просидел с ним за одной партой. И его раздавили — первоклассного ученого. Закончили биографию замечательного жителя Земли, одного из незаметных святых нашего ХаХа века, словно это был жучок-древоед.

Так с нами играли. Такие нам навязали правила. Мы приняли их, нам ничего больше не оставалось. Но понимали: что-то не так, надо держаться любой ценой. Какой? Начиная любую фразу, я держу в уме два противоположных варианта завершения. Эту без сомнения завершаю: ценой удобств нашей телесной жизни. Мы пожертвовали этим, чтобы оставаться людьми. Хоть в известной степени.

Хесе для этого пришлось не столько от телесного, сколько от духовного комфорта отказаться: как ученого, его задушили.

Мне повезло больше, хребет гибче был. В литературе, ввиду ее многословия, проще: через отрицательного персонажа протащил оппозиционную мыслишку — и спишь спокойнее. Не утверждаю, что было легко, ох, нет. С двумя правдами — правдой жизни и правдой литературы, ну!.. О правде жизни вообще было не заикнуться, ей дали уничижительную кличку правда факта, и она заклякла на все титские веки. Но и правду литературы надо было подать так, чтобы даже пролетариат понял.

Конечно, было противно. Восставал. Подавляли. Менял оружие. Бил. Строй убить не мог, но отдельных индивидов ушибал. На то, наверно, и намекал ЛД, называя меня светочем свободы нашей ордена-шмордена области. Результаты деятельности удручающе ничтожны в сравнению с размерами чудища. Потом, это уже была не литература, а мне небезразлична стезя, по которой идти.

Много лет спустя спрашивал себя: зачем пустился в литературную пучину? желание рассказать? для этого не обязательно печататься под пущим контролем Глаза Бдящего. Мог писать просто так, для тебя, Эвент. Профессионально это было бы куда интереснее.

Но просто так — слишком просто. Задача была — прорваться, взять высоту. Ну, прорвался, ну, взял. А цензоры вогнали-таки меня в ранжир. Нужен был мне этот ранжир и сопутствующее ему жалкое признание, если мог делать все ярче вне закона?

Много воды утекло прежде, чем я посмел ответить на этот вопрос. Теперь формулирую Доминантную Лемму имени Самого Себя: Всякий творец рвет в клочья шкуру в колючках непризнания и добивается признания в глазах широкой публики, которая ему, в сущности, безразлична, ради утверждения своего Я в узком кругу ценителей, прежде всего родственников и друзей, которые, в идеале при жизни творца, но в пределе хотя бы после его смерти, должны с уважением сказать: Так вот он, какой!.. То, что такой фокус удается единицам в любой области — в искусстве ли, в науке, в бизнесе — не обескураживает претендентов. Равным образом не останавливает их и то, что результатов приходится ждать долго.

С высоты сегодняшнего дня суммирую: блистательный результат. Xи-хи!

Жалеешь?

Нет. И не стыдно поминать, о чем жундел в своих книгах, хоть они и полны возвышенного вздора в духе Выступателя: человек! это звучит гордо! мера всех вещей! В долгих размышлениях об искусстве я пришел к выводу, что оно должно быть морально, в этом его призвание. Оно обязано быть добрым. Зло повсюду, а добро творится с огромным трудом. К нему лишь две вещи и побуждают — вера и искусство. Уже тогда я знал, что человек не звучит гордо, что мера вещей непознаваема и сокровенна — и все же держался высоких нот. Не затем, чтобы угодить Силе. Но в этом наши позиции совпадали. Цели были противоположны, но и тогда я не считал, да и теперь не считаю возможным снижать требования к хомо сапиенс из одного только стремления насолить Силе. Человек может звучать гордо, если…

Ладно, нет охоты обсуждать этот вздор. В данный момент важно одно: не раскаиваюсь в благочестивом блеянии, наполняющем мои книги.

Но приговор справедлив, согласен.

Очередной приступ выползает, как удав, и усиливается медленно, словно дает возможность оценить, с какого пустяка начал и до чего дойдет. Доходит. Ох, доходит… Свернуться бы калачиком, подтянуть колени, скорчиться… Везло до сих пор. Я из поколения лагерников, а догнала меня судьба лишь теперь. Мне, в отличие от маленьких сверстников, отпущена была целая жизнь.

Но уж это конец… я плыву… плыву…

Обожди, дай досказать, я не досказал, а там обречен молчать и улыбаться. Обрати внимание, с Тобой спорил, но не боролся. Многие, не в силах следовать Тебе, бросаются опровергать. Если не всегда я в силах был следовать, то, по крайней мере, знал, что — надо. Суди не по результатам, а по усилиям. Старался как мог. Всю жизнь. Понимаешь? Да, кричу! Потому что хочу, чтобы Ты усек. Боролся с собой, но никогда с Тобой, и заветы Твои под сомнение не ставил.

Все, бери. Видишь, я раскаялся перед лягушками и насекомыми, перед людьми и детьми, перед всем белым светом, и наказан уже тем, что простить меня некому. Прими же мою грешную душу.

Брось дурака валять. Это ханжество на самом пороге убытия ты называешь покаянием? И все? Такой весь из себя деликатный, чувствительный и тонкий, ты и впрямь уверен, что никому не задолжал? Не деньгами — всей жизнью!

Боже, тогда мне пришлось бы умереть уже давно.

Ну и умер бы, но с чувством выполненного долга. Умираешь ли ты с чувством долга, выполненного перед всеми?

Да кто мог бы сказать о себе так? Уж не Ты ли?

Другие ответят в свой час. Пока речь о тебе. Ну? Чего ты желал? Почему метался? Это последняя возможность, другой не будет. Кайся!

Я не отвечу на эти вопросы. Затем и умираю, чтобы не дожить до осознания вины перед всеми, кому должен. Я метался по любви, по глубочайшей внутренней необходимости. И здесь я по любви. Я не жертвовал одной любовью ради другой, хоть и это не вина, а несчастье. Много слагаемых в наших поступках — мы сами, родные, друзья, политические пристрастия, даже погода. Все мы больны нерешительностью и все мечтаем совершить поступок. Он созревает от пустячного импульса и кажется устраняющим все противоречия. Потом оказывается, что это была роковая ошибка. Не вини несчастного. Тем паче не толкай к жесточайшей муке — жалеть о сделанном и припоминать в деталях, кому и как он задолжал. На то и есть краткая формула: Прости, мир честной!

Прости же меня, мир честной.

Я не ангел, в свиту Твою не прошусь, сдох бы там вторично с тоски, так что, будь добр, не терзай меня напоследок. Я готов, расслаблен, что же такое не дает мне уйти? Словно в ленту моей жизни вклеили кадры из чьей-то чужой. Не хочу чужого, отдай мне мое. Вышли навстречу сестру, Наставника, принеси слово от жены. Хочу покоя. Будет у меня на лице выражение покоя, когда все окончится? Я многих видел, покойны были. Покрепче меня в грехах. Неужто не сподоблюсь? Неужто хуже всех? И все то же напряжение суждено мне до скончания Цикла? Брось, не будь мелок!

В следующий миг сработало какое-то реле. И что-то случилось со временем. Оно остановилось. Муха повисла в воздухе, прохожий замер за оконцем, стены ушли вверх, я увидел себя десятилетним мальчиком в нарядных носочках с ярким довоенным узором и в заношенном холодном пальтишке на Красной площади в Москве на руках у высокого старого человека. Ревела медь. Нутро мое, радостно содрогаемое гигантским оркестром, ликовало. Настал миг моего торжества. Бесноватый фюрер, убивший мою бабушку, не существовал более на свете, и войска повергали знамена на мокрый московский булыжник. А я, ради зрелища позабывший застенчивость и осточертев родным и знакомым канюченьем о пропуске и добившись-таки своего, сидел теперь, притихший, на руках у этого человека и завороженно глядел ему в глаза. Он прижимал меня к себе и не говорил ни слова, только глядел, да так глубоко, что у меня замерцало где-то в темени, быстро-быстро. Я испуганно отшатнулся — и успокоился. Какой-то эфир струился из этих глаз и наполнял меня. Это было печально и важно. Позади старика стояли двое в фуражках с малиновыми околышами, они казались покойниками. Один каменно тронул его за плечо. Не отводя от меня глаз, старик прижал сухие губы к моему лбу И опустил меня на землю. Больше я не видел его. И не помню черт. Только добрые карие глаза и высокий лоб. Он уходил, конвоируемый покойниками с малиновыми околышами на фуражках, высокий, сутулый, длинноногий, стражи-трупы по сторонам, они скрылись за оцеплением солдат, и время, щелкнув, тронулось в путь. Залетала муха, вернулась боль, и прохожий за окном целеустремленно зашагал к магазину.

Почему это возникло на смертном одре, позабытое под пластом других напрочь забытых эпизодов?

А, может, и это я придумал, как придумал всю жизнь, свершения, любовь?

Но лучше ли влачить существование ради того, чтобы физически, а не в воображении, провести очередной отпуск на Гавайях или в Киото? Отпуска кончаются. А жизнь?

В пятидесятых преподавал в медицинском институте профессор Знак. Он диагностировал у себя злокачественную неоперабельную опухоль и, не говоря никому ни слова, принял меры: поменял квартиру на меньшую с доплатой, распродал библиотеку, завещал все жене и в час урочный опочил в клинике родного института на руках учеников. А ученики в бессмысленном рвении вернули учителя к жизни. Он открыл глаза, повидавшие смерть, и сказал: ну как же вам не стыдно! Им и впрямь было стыдно, зато еще несколько часов они тихо беседовали с учителем, и эти часы запомнили на всю жизнь.

Античный уход профессора Знака был одним из сюжетов, с которым по недостатку таланта я не справился. Такие истории не бесследны, они диктуют стандарт поведения, даже если у того, на кого они произвели впечатление, все оказывается не так. Нет у меня учеников, под пристальным взглядом Глаза Бдящего все двенадцать моих апостолов звались бы одним и тем же именем. Нет близких моих, я покинул их. Нет друзей, они покинули меня. А приговор вынес и сам же привел в исполнение скот с их незаконченным средним образованием, который выражается о себе: Человек — это звучит гордо. И никого не защитила вдали обещанная встреча, и никого не защитила рука, зовущая вдали…

Как типичный представитель двуногих прямостоящих, я всегда был социален. Многое делал или многого не делал не столько по своей, сколько по чьей-то воле — чтобы не лишиться и не навлечь, чтобы не огорчить и не обидеть… Теперь нет запретов на мне. От смерти моей никто не закричит. Я уже похоронен. Бояться нечего, кроме самой смерти. Трудно, метаморфоза все-таки, но я уже прошел катастрофу метаморфозы. Я прошел ее дважды: из червя в бабочку и обратно в червя. Теперь снова воспарю, навсегда. И не люди распорядятся дальнейшими странствиями моей души или что там у этого проспиртованного спиритуса вместо оной. Не люди. Это обнадеживает. И можно отпустить вожжи и прошлое настоящее и будущее и простить всем и получить прощение и потянуться сладко и облако проплывает в золотых небесах за окошком моим увлекая меня за собой и похожая на подростка старушка бодро карабкается ко мне по ступеням теснимая со всех сторон и безмятежная мордочка ее видимая из беспредельного далека переполняет душу жалостью а меня несет над трамваем уже рукой можно коснуться но облако мягко и настойчиво не пускает проплывает уплывает…

Да ведь я и не жил никогда! Все это просто привиделось!

Как — привиделось? Кому? Кому привиделось, если не жил?

Не знаю. Скоро узнаю, скоро…

… Только не спать, старина, только не спать! Если уснешь, то проснешься уже в раю!

Да где там спать, когда барабан грохочет, кадры мелькают и не дают ни погрузиться, ни воспрянуть, и нет во мне любви, нет никого, нуждающегося в любви настолько, чтобы сделать для него это усилие и скатиться, проползти, вскарабкаться, напиться, вытошнить… Ну, напряги же свою любовь ради доброго на этом свете, ради идеалов, проблеянных и все еще не забытых…

Какая усталость… Поздно. Дальнейшее повествование поведу уже оттуда. Там все сделается ясно, и смогу шаг за шагом проследить этапы, приведшие меня и приводящие других к трагическим нашим концам. Буду читать жизнеописание и расставлять знаки восклицания там, где прежде стояли лишь отточия и вопросы…

Странный какой-то озноб, начинается с макушки и скатывается до пальцев ног, сводит их вкрадчиво и сладостно. Свет пульсирует, что-то дрожит в животе. Это жизнь дрожит, по-русски — живот, она дрожит, ступни ног ледяные и холод поднимается все выше и сердце исхода просит из мелькания чужих кадров из собственной ненужности заброшенности из горестного этого существования подох наконец удовлетворенно скажет Завгар гигнулся радостно хихикнет Жучила, и этот сброд радостно потрет ручки, упоенно обхаркает весь тобою пройденный и таким трудом исполненный путь и станет уже вполне безбоязненно наслаждаться жизнью, а друг — в беде! а Док покачает головой, повторяя — «Дурак, дурак!» И это будет? это я допущу? спровоцирую своим безвольным умиранием?

Ну-ну, давай, это неплохо у тебя получается. Смешно, конечно, говорить о приливе сил, однако, налицо несомненный прилив злости. Должно быть, Зеркало так же, как и ты, высоковздорно ошибался относительно человеческой природы. Смерти мешает ненависть. Злобное удовольствие — чистейшее из удовольствий.

Жизнь, возвращайся ко мне ради всего зла, которое я могу еще совершить. Ну, нет же, кроме зла, способа бороться со злом. Это убеждение отточено в двух мирах. Отточенный таким образом, я многое могу, поверь. Поверь и возвращайся, стерва, я же все равно тебя достану, лучше возвращайся по-хорошему!

ГЛАВА 7. БЕЗУМНОЕ ЧАЕПИТИЕ

Утро 16 октября наступило для меня в два часа пополудни. Именно в это время взгляд остановился на часах над постелью. Их маятник мерно отбивал ход истории, теперь-то в этом не приходится сомневаться.

Два часа! Мне не дают спать так долго, хотя ко сну я отхожу и в семь, и в восемь утра, и позднее. Что ужасное я проспал?

Дела предшествующих дня и ночи далеки были от величавости, с которой принято отождествлять историческое. Обсуждалось множество решительных и противоречивых мер. Растерянность росла даже быстрее того, как выяснялись размеры катастрофы вследствие прорыва этого подлеца Гудериана. Растерянность и беспомощность. Вермахт успешно наступал и на юге. Педант и Архиерей что-то предлагали, но Сосо уже потерял способность концентрироваться. Напрасно я пытался овладеть его вниманием. По тому, как маниакально замирали его желтые глаза, делалось ясно, что он одолеваем навязчивой идеей. Голос стал гортанным, реплики отрывистыми, но Привратник не мог связать его с Цаганом, отозванным наконец из Питера дней десять назад, уже после развала фронта. Ранее самолюбие вождя не позволяло, надеялся, что пронесет. Вот и пронесло, да как! От миллионной армии, оборонявшей столицу, остался пунктир, жидкий заслон. И не всюду. Разрозненные звенья мудрено соединить. Связи нет. Потерян оказался — страшнее всего! — контакт с противнипком. Ну, противник, естественно, на оперативном просторе. А мы где? В этой сумятице отыскать Цагана, собиравщего остатки войск, чтобы поставить в оборону хоть роты на основных путях к столице, было непросто.

Заседание не прекращалось до рассвета, и все это время вокруг бродил Привратник со свертками, похожими на те, какие пакуют дачники, собираясь на пикник. Однажды он замешкался на зов звонка, Сосо рявкнул, и тогда Привратник сунулся в дверь с ночными шлепанцами в руках. Это происшествие может стоить ему награды за оборону Москвы.

Я торопливо умылся в своей ванной и через коридорчик прошел в приемную. И вместо Привратника наткнулся на незнакомого наголо обритого детину в форме НКВД со звездами в малиновых петлицах. Он столь проворно выхватил револьвер, что я тут же успокоился: свой, немцы еще не имели времени так насобачиться.

— Прямо на месте? — сказал я, чем и удалось поймать его взгляд.

В смышлености им отказать нельзя, все эти выкормыши Пенсне схватывают обстановку на ять. Он сообразил, кто я, но на вопрос о Привратнике пошел врать: мол, выехал инспектировать с хозяином войска, группируемые для контрнаступления.

Для контрнаступления! Каково?

Удрали, стало быть. Как проворовавшаяся прислуга.

Препротивное чувство — ощутить себя забытым.

Напомнил старшему майору о завтраке, он стал куда-то звонить, по-моему, не туда, куда следовало, но завтрак все же доставили — чай, плюшки, масло, яйца всмятку. Стало быть, не я один забыт под командой старшего майора…

Завтракая, соображал, что делать. Потянулся к телефону. Нельзя, металлическим тоном сказал он. Мне надо. Нельзя, повторил он тем же голосом, глаза осмотрительно отведены, в руке револьвер. Инструкции ясны: контактов не допускать, живым не выпускать. Более подробных впопыхах дать не успели.

Ценность человеческой жизни есть главная характеристика любой социальной системы. Какова же система, если друга хозяина…

Оставалось ждать. В переломные моменты истории, да еще в таком месте, предполагаешь вихрь деятельности. А было тихо, даже сонно, телефоны молчали, радио транслировало в эфир сонату Бетховена. Под эту музыку память моя исторгла из глубин своих эпизод…

27 декабря 1927 года российская наука понесла невосполнимую утрату: находясь по вызову правительства в командировке в Москве, скоропостижно скончался на 71-м году жизни мой учитель Владимир Михайлович Бехтерев. Кряжистый мужик из долгожителей вятской глухомани, ему предрекали сто лет, не менее.

Меня известие о его смерти застало во время тяжелого ночного дежурства в больнице. Известие запоздало, даже дата горестного события стала мне известна лишь впоследствии. А утром, едва я счел возможным оставить больного и вернуться домой, меня вызвали в ЦK Грузии. Решил было, что делегируют на похороны, но в ЦK ждала машина с нарочным от Махарадзе. Ехать страх как не хотелось, но нарочный строго сказал, что собравшиеся только меня и ждут и ехать надобно непременно.

Отъехали, я уснул, а проснувшись, увидел элегические развалины Горисцихе. Автомобиль трясло, сон меня не освежил, во рту было кисло. С таким вот лицом вошел в духан, в нем было четверо — Филипп, Саша, Вано и Сосо, его я не видел с лета 22-го. Еще из-за двери я слышал пронзительный голос Филиппа. Он, уже завидев меня, договаривал упорно глядевшему на него Вано:

— … А не понимаешь — куда суешься? Тоже мне парламентарий нашелся! Такими парламентариями Европа полна. А-а-а, доктор, дорогой, штрафной рог принимай! Такого вина давно не пил, ручаюсь!

Пригубил вино, оно действительно оказалось удачным. Попросил поесть, Филипп крикнул духанщика, тут же принесли зелень, сыр, сациви и шашлык, но есть мне пришлось в одиночестве: спор между Филиппом и Вано разгорался.

— Для чего реки крови? — говорил Вано. Он стоял, нагнув голову, опустив руки, красный и очень сдержаный, и смотрел Филиппу в лицо. — Для чего народовластие обещали? Чтоб народ недорослем объявить и опять к рабству принудить, только не у господ, а у новой знати, так?

— По-дурацки вопрос ставишь, дорогой…

— На оскорбление не отвечаю, по существу спрашиваю: так или не так? По-дурацки ставлю — умно поставь.

— Ну, а если так? — прищурился Филипп.

— Если так — не кончена революция. Если так, значит, все сначала. Такую кровь лить — один раз лить. Выйти, честно сказать, что ошибка вышла, поднять народ…

— Не поднимешь. Устал народ.

— Поднимем. О новых подлостях расскажем — еще как поднимем. Молодые всегда найдутся.

— А зачем? Другие то же сделают. Новые реки крови прольешь, все напрасно. Рано народу власть давать, расти должен народ, долго расти должен.

— Зачем же поднимали? Зачем посулами обманывали?

— Что поделаешь, как лучше хотели. Надеялись, понимаешь… Что же, обратно царя, что ли, звать?

— Народ спросить надо, — холодно сказал Вано. Сосо усмехнулся и пыхнул трубкой. — Может, и царя. Пусть народ решает. Пусть выбирает себе вожаков, лучших людей из любой среды, а не из победителей только. За это я буду бороться.

— Бороться? Мы тебя шлепнем, прежде чем ты выйдешь отсюда! — закричал Филипп.

Вано криво ухмыльнулся, шагнул к Филиппу.

— Вы с ума сошли! — Саша расталкивал их, тряс головой, лицо его контуженно кривилось. — Опомнитесь! Друзья мы или нет? Коба, скажи им!

Сосо попыхивал трубкой.

— Предотврати ссору, — сказал я.

— Почему — ссора? — сказал он. — Дискуссия. Обе стороны честно высказались, как и подобает. Ты, Филипп, непартийные приемы применяешь, стыдись. И ты, Вано, горячишься. Почему лучших людей победителям противопоставляешь? Нэхарашо, дарагой! Да, не только партийных кандидатов народ выдвигать будет. И мы их поддержим. Но от диктатуры не отойдем. Диктатура — орган народовластия. Так мы, большевики, наше новое государственное устройство понимаем.

— Что значит — наше? — холодно спросил Вано.

— Наше — значит, народное. Наше — значит, большевистское. Нэ нада из дэмакратыи балаган дэлать. Весь народ пэрэдставлять сэбя нэ можит…

— Почему не может?

— Патаму шьто это нэ народовластые, а сумбур, бэзывластые. Ми нэ пазволым завоеванную свободу под ноги анархистам бросить и, панымаишь, праздник для крикунов устраивать.

— Я остаюсь при своем мнении, — сказал Вано.

Сосо шагнул, взял его ладонь в свою, хлопнул и в широкой усмешке показал свои уродливые зубы:

— Маладэц! Чего бы ми стоили, если бы меняли свои убеждения, как перчатки. Еще не раз поспорим, все не сегодня устраиваться будет. Людей сперва одеть надо, накормить, а потом уже вопросы задавать и загадки загадывать. Пойдем, Шалва, ты мне нужен.

— Зачем голодным вместо хлеба власть предлагаешь? — сменив тон, увещевал Филипп Вано, когда Сосо выпроваживал меня в смежную комнату.

Ответа Вано я не слышал, но революционная дискуссия за дверью продолжалась.

Плотно прикрыв за собою дверь, Сосо из кожаного, с ремнями и застежками, портфеля достал множество простых канцелярских папок и по одной стал передавать мне.

— Ну-ка, дорогой, переведи эту латынь.

— «Протоколы медицинского освидетельствования членов правительства». K чему тебе это? — спросил я.

— Чтобы состояние здоровья товарищей знать. По возможности не перегружать, любому замену на случай болезни, переутомления, смерти подготовить. Мы понесли большие потери в борьбе. Вот случайные люди на высокие должности и проникают, ущерб делу наносят. Мы больше не имеем на это права, Шалва.

Я просматривал карточки и давал пояснения. Но правительство у нас большое, карточек было много, и в горле у меня запершило. Я попросил пить. Сосо, выходя, открыл дверь, стала слышна брань. Сосо крикнул негнущимся голосом и вернулся с кувшином и стаканами.

— Значит, Дзержинский был предрасположен, говоришь? Ай-яй, такой человек был! Я его вместо себя хотел рекомендовать, если со мной что… А военные — никто не предрасположен, да? Хорошо задуманы военные… Или потому и военные? А как там Сталин?

— Не хуже военных.

Он отошел к окну, выглянул на пустую полуденную улицу, повернулся ко мне. Лица его против света я не видел.

— Жарко, да? Нехорошо, Шалва, теряешь доверие…

Я рассердился.

— Ты ставишь меня в дурацкое положение. Я могу обсуждать с тобой анамнез других, но не твой. Существует врачебная этика, она требует не пугать больного даже в диагнозах, тем паче в предположениях. Владимир Михайлович своим особым мнением лишь констатировал твою принадлежность к параноидному типу. Но это — типологическая характеристика, а не диагноз. И почему эти вопросы ты задаешь мне? Почему не задал их Владимиру Михайловичу? (Тут подозрение охватило меня. — А на похороны ты едешь?

— Как? — изумился он. — Бехтерев умер? Да он только вот меня смотрел!

Я гипнотизирую, верно. Но и поддаюсь гипнозу. Такая мастерская игра, такая интонация…

Потом я узнал обстоятельства смерти Владимира Михайловича и подлинную причину: отравление ядом.

Мне невдомек было, на основании чего Бехтерев написал свое особое мнение. Сосо демонстрировал стабильность рассудка и стальную целеустремленность, каковую и положил в основу своей партийной клички. Попугайное созвучие ее с именем вождя кое у кого вызвало тогда усмешки. Преждевременные, как оказалось. Он-то знал, как примитивно мышление не одних только масс…

В дверь постучали.

— Нельзя! — рявкнул Сосо и осушил стакан. — Скажи, Шалва, в церковь ходишь?

— На Пасху ходил ко Всенощной.

— Что современная наука о религии думает? Мало читал я эти годы, отстал, понимаешь, от науки. Что там ученые решили? Есть бог, нету бога?

— Современная наука не отрицает наличия Бога.

— Кто именно?

— Что толку тебе говорить? Ты их не знаешь.

— Почему? Некоторые знаю.

— Эйнштейна знаешь? Ну вот, видишь… Рудольф Штайнер…

— Штайнер? Не отрицает? X м… Так он же не ученый, он этот, как его… Теософ, во!

— Это смотря как смотреть. Если он тебе нужен для обоснования твоего социального бреда — то ученый. А если…

— Ну, хорошо, кацо, тогда как нам использовать Провидение для нашей большевистской работы?

— Все наоборот, — сказал я, закипая. — Провидение наблюдает земных цезарей. Их дела взвешены, возможности отмерены, их успехи могут быть лишь приманкой к дальнейшей деятельности, а зверство служит неведомым Божественным целям.

— Ты думаешь? — сощурился он, и в это время дверь распахнулась, втиснулся Филипп, прикрывая ладонью бровь и бешенно дыша.

— Что? Что??? — заорал Сосо. Филипп сам, видно, собирался орать, но теперь молчал. — Что, спрашиваю?

— Ушел он, Коба.

— Ты что здесь балаган делаешь? Как — ушел? Саша где?

— Сидит, плачет.

— Проститутка! Готовь партконференцию! Охрану готовь! Шалва, благодарю. Язык за зубами запри, сам понимаешь. Сейчас тебя отвезут. Просьбы есть? Скромничаешь. Увидимся в следующий мой приезд.

Он был не прав. Увиделись мы в мой приезд.

Вот прошли годы. Нет ни Саши, ни Вано, ни оппозиции, и немцы у ворот Москвы. А радио наполняет эфир величавыми мелодиями других культур. Нечего сказать народу.

Я и теперь не согласен с Владимиром Михайловичем, хотя и сам зову Сосо психопатом. Да, у него маниакально-депрессивный психоз. Но тот же диагноз поставлен был милейшему другу моему Мише Врубелю. Дело не в диагнозе, дело в личности. В том, что Миша Врубель был добрейшая душа, а вождь — уголовник.

Не знаю, что впоследствии окажется для народа обиднее — что им правил уголовник или что он уголовника боготворил. Вернее всего, историю, как всегда, перепишут. Уголовника представят реформатором, жестоким, но справедливым правителем. А потом все покроется флером времени, и уголовник станет великим и несравненным.

Но я лекарь, мои задачи в сегодняшнем дне. Естественно, что в поединке уголовника со зверем я на стороне уголовника. Его надо лечить, на имени его держится теперь все. Он убил лучшее так радикально, что понадобится эпоха, возможно, не одна, пока на авансцену выдвинется значительная фигура. А сегодня, если он рухнет, шкурники разбегутся, самоотверженные погибнут, и война продлится еще много лет, истощая народ генетически и развращая морально.

Право, образ жизни, который я вел, равно как и взгляды, которые исповедовал, достойны более спокойной старости…

Я задремал. Проснулся от того, что меня бережно будили. За окнами было темно.

— Профессор, вас ждут.

Вышли к машине.

В синем свете фар город казался призрачным. Светились лишь полоски дождя. Сопровождавший меня офицер на заднем сидении поклевывал носом. Они понимают, что долг привязывает прочнее любых пут.

Попытки разглядеть город мало что дали. Заметных разрушений нет, но имеет ли это значение… Брошенный правительством город обречен.

— Могу я узнать, куда мы едем?

— K товарищу Сталину, на ближнюю дачу.

Спасибо, что не в Сибирь забился.

Машина остановилась, офицер помог выйти. На фоне неба едва удалось разглядеть силуэты деревьев. Ни проблеска света. Я шел за провожатым вслепую.

Встретил Привратник, с порога отрицательно помотал головой, предваряя вопросы, ввел в кабинет и затворил за мною дверь.

Сосо ходил вокруг стола с опущенной головой. На скрип двери обернулся по-звериному, с приседанием.

Убить его? Святу месту не быть пусту. Он доказал, что правит не в интересах людей. А уж воюет… Если убрать его, к власти придет все та же клика, но, по крайней мере, хоть военным перестанут мешать. Одно движение… И за себя не боюсь. Ну же! Его же камарилья так его распишет, живого места не останется. Отец трудящегося человечества вмиг станет агентом охранки и давним союзником Гитлера, лично и непосредственно виновным во всех поражениях. И это будет наименьшей из большевистских лжей.

Но без этого исчадия со всеми делами, что он натворил, хватит ли одного патриотизма в этот страшный для Родины час, когда мы взрываем собственные города со своими мирными жителями ради того, чтобы укокошить несколько немецких штабов?

Я прошел мимо него и повалился на стул.

Подходя к стулу и валясь на него, как был, в плаще, лихорадочно перебирал варианты начал. Безболезненных не было. О чем бы ни упомянул, все возвращало к мысли о крахе. О мраке на улице — значит, о том, что в мрак мы ввергнуты надвигающимся врагом. О погоде — это ассоциативное нагнетание осенней хмурости. Даже о музыке, которую транслирует радио, значит, о том, что нечем больше занять эфир: Одесса оставлена, Харьков дышит на ладан, Ленинград в кольце осады, и все летит вверх тормашками.

Осенило у стула, у крайнего, дальше идти некуда было, и там, по выбранной роли, мне полагалось устало сесть и вытянуть ноги. Проделывая это, я заговорил по-грузински, и он повернулся. В маниакальном состоянии больного привлечение внимания — уже успех.

— K черту, с меня довольно, в Тбилиси возвращаюсь. K советам моим ты все равно не прислушиваешься, а я твоим прислужникам не чета, я врач, я привык, чтобы мои предписания принимались. В эту игру мы больше не играем. Ты меня отпускаешь — или ты меня убиваешь.

Он стоял, и видно было, что формирует реакцию с трудом. Я ждал гнева, это меня устраивало, прерывало его оцепенение. Даже нападения ожидал. Не ждал лишь того, что произошло. Он встал на колени и протянул ко мне руки: «Шалва, помоги!» Но разве у него разберешь, когда он шут, когда страдалец…

— Как же я помогу, если ты не даешься?

— Я дамся. Пожалуйста! Что хочешь сделаю. Пожалуйста!

Дал ему таблетку, он ее проглотил, не запивая. Взял за руку, стал считать пульс, усадил на стул, усыпил. Но встрепенулся он почти мгновенно.

— Что же будет? Что будет?

— А знаешь, не так плохо будет, — сказал я. — Зима настает, а с нею конец немецкому наступлению. Твоим неопытным генералам маршалы Распутица и Мороз помогут.

Он, сбычившись, поглядел на меня, крикнул «Чаю!» и зашагал вокруг стола. Но уже иначе зашагал.

— Ах, Шалва, Шалва… Почему все так!..

— Потому что людей уничтожил. Полководцев, промышленников, ученых, крестьян, магов…

— Магов я не трогал, — сказал он.

— Не сажал?

— Настоящего мага не посадишь, уйдет. А кто сидит, те не маги, а так, барахло.

— А Гений?

— Он не маг, он поэт.

— За что ты его посадил?

— А чего он на меня такое писал? Смышно, но — нильза, дуругим, панимаешь, пырымэр нихароший подает.

— Освободи его.

— Шалва, да ты!..

— Ты обещал, что сделаешь все.

— Ладно… Но только его. — Явился Привратник и сервировал чай так бесшумно, что не заглушал царапанья по стеклу дождевых капель.

— Так, — сказал Сосо, пристально глядя на меня, — этот агент японского генштаба, журналист этот, развратник, умник этот, как его там…

— Рамзай, товарищ Сталин, — сказал Привратник так, что я скорее по губам разглядел, чем услышал. На Сосо он не глядел и так же бесшумно колдовал над заваркой.

— Он нам больше не нужен. Передай Серому.

— Я, товарищ Сталин? — На сей раз даже ко всему привычный Привратник изумился.

Сосо только глянул.

— Ликвидируешь свидетелей по делу о том, как проморгал начало войны? (спросил я. Привратник юркнул в дверь.

— В политике, Шалва, не оставляют следов, как и в любом другом.

Я снял плащ. Сосо ходил, пока я не предложил ему сделать себе и мне бутерброды, и тут он возмутился и сказал:

— Нет, это ты делай бутерброды, а чай я и сам разолью.

По тому, как ел, было ясно, что режим его пострадал в минувшие сутки.

— Пока придут распутица и мороз, он Москву успеет взять.

— Если отдашь.

— Но с потерей Москвы не потеряна Россия, — сказал он, мрачно обжигаясь чаем.

— Оставь! Об этой войне будут сказаны другие слова и написаны другие романы.

— Пачиму думаишь, что к зиме он видахнится? — Я не ответил. — Всякий мнит себя стратегом…

— Знаешь, Сосо, Руставели цитировать будешь, когда к Берлину подойдешь. А пока немцы под Москвой. И отвечаешь ты.

— Я только председатель Ставки Главнокомандования.

— Словесные уловки. Поражения припишешь своим генералам. А победы?

— Это закон власти, Шалва. Так было, так будет.

— Если бы ты не уничтожил звезды армейского мышления, тебе не пришлось бы думать, кому приписывать поражения.

— Метафизически рассуждаешь. Надо обновлять руководство, не давать ему жиреть.

— Не о жире была твоя забота. Кому надо было, тот жирел. Ты смотрел немецкую хронику и у тебя слюни текли. Штурмовики шагают и глядят на своего фюрера, он на возвышении один, лишь он, взгляды горят и устремлены на него, на него одного, руки протянуты к нему, к нему одному, никого рядом, ты глядел и тосковал: это же Европа! а у меня Азия! почему же у меня не так? почему на параде войска еще на кого-то смотрят? Почему после марша бойцы друг другу говорят — «А видел, там Блюхер стоял? А Тухачевского видел? Уууу, знаешь, какие полководцы?!» Почему в стране кто-то еще авторитет, кто-то помимо тебя скомандовать может, в бой послать? И ты решил: убрать всех, кто на тебя глаз вот так, как на фюрера, не устремляет. И полководцев, и бойцов. Ты решил: все начнется тогда, когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет. Ну, вот скомандовал — да не тогда, когда нужно. Ну, вот, твой первый повел — да вот до чего довел… Думаешь, не помню высказываний твоих азиатских?

— Глупый ты, Шалва. Знаешь, за что народ меня любит? Сто лет думать будешь — не додумаешься. Народ никогда не знает, за что любит правителя. Дурак тот, кто объясняет, за что его любят. Тут и чуду конец. Но, как справедливо обоснуют мои истолкователи, причина народной любви ко мне в том, Шалва, что я подлинное народовластие ввел. Вы, хлюпики, полагаете, что желание народа — чтобы всем было хорошо. Смышно! Желание народа — чтобы никому не было хорошо! Мы построили самый демократический режим. Наша страна стала открытым обществом. Понял правила игры — играй! Кто-то сегодня большой начальник — это ничего не значит. Кто-то винтик — это ничего не значит. Завтра начальника с огнем не сыщешь, а винтик уже начальник. Народ пишет нам. Не всегда подписывает — нас это не тревожит. Один сигнал — может быть случайность. Два, три — это уже серьезно, зарвался, сукин сын, потерял связь с народом. Такой нам не нужен, и суд над ним не нужен, народ осудил его своим судом. Место вакантно. Значит, у каждого шанс, у каждого лотерейный билет с надеждой. А что слаще надежды? Слаще только власть. Теперь ты понимаешь, Шалва, за что народ меня любит.

Можно быть палачом народа — и при том развивать теорию народной любви…

Но мне многое предстоит в разговоре, не следует пришпоривать события. Вынул из жилетного кармана контейнер с лекарством, дал ему вторую таблетку. Он проглотил и продолжал, все более воодушевляясь, излагать мои же доводы: ныне ему страшны лишь антипатриоты, все остальные станут не просто поддерживать его, но жертвовать жизнью, его пост уже отождествил его с Россией, и в сознании людей это сплелось помимо их воли. Гитлер только укрепит эту связь. И пусть война длится десять лет, двадцать лет, чем дольше, тем лучше, тем нерасторжимее его узы с народом и память в поколениях.

— Так ты разоружил армию, чтобы война продлилась, связывая твое имя с народом? А ты не думаешь, что это могло — и все еще может — связать твою шею с веревкой? Те, кого ты уничтожил, на свой страх подготовились бы к отражению агрессии. Они не стали бы слушать, как ты толкуешь данные разведки, а толковали бы их сами. Их не застать было врасплох, как тебя с выдвиженцами твоими.

— Вах, ну что ты, Шалва, зачем так сердишься, дорогой? Канэшна, кое-кого нэ хватает. Канэшна, видвиженьцы нэ всыгда паравылно панымают указания. Мы бы нэ паратывылыс ыныцыатыве, если бы военные окуруга нэ ставылы нас в ызвэстност атанасытэлно сваих пырыгатавлэний, лишь бы дипломатически всо оставалось шито-крыто. Но абнавлэные ваенных кадров ниабхадимо, Шалва. Луди далжни бить маи луди. Нэ лублу бить иф миньшиньствэ.

— Да ты ни разу не оказался в меньшинстве. Даже учитель твой оказывался по иным вопросам, и тогда тебя не было рядом — так, на всякий случай. А сейчас, когда на твоей стороне русская зима, тебе опять покажется, что полководцы не нужны. Хлебнешь ты еще лиха со своими выдвиженцами.

Он подсел к столу.

— Никаких больше выдвиженцев, только конкурс на командные должности. Но это все теории, Шалва, а в настоящий момент меня интересуют практические вопросы. Есть мнение, что правильно не завязывать нового сражения за Москву, а накопить силенок и ударить по немцам, когда они истощат свои ресурсы, войдут в Москву и будут уверены, что победили.

Вот какую мысль он маниакально вынашивал, когда я вошел в комнату и застал вышагивающим вокруг стола. Дескать, то, к чему стремится Гитлер и в чем нет сил ему помешать, как раз и совпадает с нашими интересами. Дескать, враг сам стремится в ловушку. Возьмет Москву, станет мародерствовать и разлагаться. Дескать, дайте ему достаточно веревки — и он повесится.

— Вот этого советника можешь расстрелять, — сказал я.

Он усмехнулся:

— А ты суровый… Ну, с этим обождем. Аргументируй.

Аргументировал. Моральный урон, крушение управления, потеря московской промышленности и уникальных людских ресурсов. Невосполнимая транспортная потеря, после нее невозможной станет перевозка войск. Международный фактор. Ну, и Гитлер, конечно, не Наполеон, но и вермахт не Великая армия лоскутной империи.

— Вермахт! — сказал он и с ненавистью добавил: — Гитлер!

Здесь он прозрачен. Он всегда завидовал Гитлеру и восхищался им. Гитлер был ничем, как и он, но пришел к власти не путем разрушительной революции и гражданской войны. Он взял власть в руки путем политической игры с вовлечением многих сил и получил страну с больной экономикой, но целенькую. Он оседлал страну всеобщей грамотности, а Сосо царит в стране букваря. Сосо следил за ним со вниманием. И учитывал ошибки. От Лейпцигского процесса его собственные отличались лучшей режиссурой. Подсудимые знали, что станет с семьями, если они не выучат роли, учили их старательно и играли мастерски. Он изучил расправу с Ремом и тоже сделал выводы. Ремом Сталина стал Трибун. Но разве сравнить плоскую гитлеровскую расправу с восточной комбинацией Сосо… Убить врага, обвинить в его убийстве других врагов, осудить и перестрелять их, одновременно восславляя убитого, своего лучшего друга, создав теперь уже безопасный посмертный культ и заставив этот культ работать на себя… Да ведь это, пожалуй, беспрецедентно по цинизму!

— Одно меня удивляет, — сказал я, — почему титул царский не примешь? Аппарат упразднил бы, казне стало бы легче и тебе безопаснее.

— Рано, Шалва. Не пришло еще время. Эти дураки царизм так заругали, даже я не могу остановить, лают из всех подворотен. Рано реставрировать. Будем, конечно, но постепенно. Вот форму с погонами восстановить хочу. Погонов нет — так и сорвать нечего. А за марание погонов высшую меру ввести можно. Высшую меру, — любовно повторил он и погладил чашку. — Золотые погоны, понимаешь, смотреться будут, традиции имперские возродят. А там министерские звания введем вместо этих комиссаров, надоели уже. Так одно за другим… И вместо церкви надо бы что-то, науку, что ли, какую-то новую, а то с марлизмом совсем уж я извелся, все резервы использовал. Смотрел там из неопубликованного, всякие наброски Ильича, чушь, понимаешь, сплошной сумбур сифилитического мозга. Его профессор Розенгольц лечил, из Риги, хорошо не вылечил. Догадался Ильич яд просить. Яд — это как? Угрызения совести? Не-е-ет, миленький, ты у меня сам… Путать начал, мешать. НЭП этот дурацкий чего стоил…

— Ты и впрямь думаешь, что наука может заменить веру?

— Вот чудак, зачем верить, если можно знать?

— И ты думаешь, все можно познать? Мир познаваем?

— Да почему же нет, чудак Шалва? Глаза есть, уши есть…

— А знаешь, с какой скоростью распространяется нервный сигнал от твоих глаз и ушей к мозгу? Двести-триста метров в секунду.

— О-о, так быстро! Нет, я не знал.

— А свет со скоростью триста тысяч километров в секунду. Вот и посчитай, угонится ли зрение за изменениями во Вселенной. Как же ты ее, Вселенную, собираешься познавать?

— Чего? — Лицо его озарилось страстным желанием подсказки.

— Ничего. — Как бы накануне сражения за столицу он не вывихнул мозгов задачей непомерной сложности. — Все, забыли об этом! Что там у нас еще на повестке дня?

— Нечем Москву защищать! — крикнул он.

— Найдешь. Возвращайся. Объяви осадное положение. Организуй строительство оборонительных сооружений. В этом году будет ранняя и суровая зима. Природа идет тебе навстречу.

Без стука приоткрылась дверь, Привратник возбужденно просунул голову:

— Коба, звонят из резерва! Сибиряки…

— Сибиряки? Одевайся, Шалва, едем. В Москву едем. Защищать будем столицу. До последней капли крови защищать!

Да… До последней капли чьей крови? Бедный Рамзай. Сибиряков перебрасывают, и он больше не нужен.

Выходя из комнаты, он зацепился карманом френча за ручку двери и грязно выругался — вождь советского народа и всего прогрессивного человечества.

ГЛАВА 8. ПЕРСТ НАСТИГАЮЩЕГО, ВСЕСОКРУШАЮЩЕГО, СПРАВЕДЛИВОГО, НЕИСПОВЕДИМОГО И НЕОТВРАТИМОГО ВОЗМЕЗДИЯ

Около двух часов пополудни

я дополз

до унитаза

и

напился.

ГЛАВА 9. О ФИЛЬТРАЦИИ ВОДЫ

Выздоровление проходит под знаком воды, обильно вводимой в организм с обеих сторон.

Нет, не так. Выздоровление проходит под знаком высиживаемого унитаза.

(Просто неприлична любовь, какой полюбил я в общении с английским отглагольные прилагательные. Положительно, есть в этой любви что-то телесное, коль скоро я отваживаюсь на такие длинные слова.)_

Что до выздоровления, то оно, скорее, не проходит, а протекает. Пересохшее русло наполнено. Кастрюля с водой — графинов по бедности не держу (и стакан круглосуточно дежурят у моего ложа. Цежу сквозь себя влагу маленькими глотками. Знаю, чем была эта влага совсем недавно, перед там, как ее пропустили через жалкие отстойники Водоканалтреста, сдобрили хлоркой и выдали надлежащий сертификат. Полную очистку она проходит в естественном фильтре моего организма. Продукту исходящему я выдал бы сертификат после непродолжительного процеживания сквозь мать-сыру-землю с большей уверенностью, чем влаге водоканалтрестовской. Однако не ропщу, и сердечно благодарен Водоканалу, и заливаю его продукцию в сыром виде куда только возможно, что и было отмечено выше. Водные процедуры стали смыслом и содержанием моей жизни от восхода до заката.

А от заката до восхода сплю, просыпаясь, чтобы попить.

Первые сутки боялся спать.

Теперь осмелел.

Первые сутки мочился в жестянку, до туалета было не дойти.

Теперь хожу.

Первые сутки… Чего там, о них много можно наболтать, о первых сутках. Главное — я сделал это, и теперь мне кажется, что это было делом всей жизни. Такая простая вещь — свалиться с ложа и проползти несколько метров. Проще пареной репы.

И вот жизнь бурным потоком хлынула в мой подвал.

По неизвестной причине ко мне повадилась бездомная кошка. Заключена ли в ней душа кого-то из покойных знакомых или кладбищенский леший просто так ее наслал ввиду регулярного посещения мною его угодий, того знать мне не дано. Отогнать ее пинком я не решился и со свойственным мне занудством подумал, что предрассудки, пожалуй, делали наших предков щедрее на милосердие. Кошка мяучет под дверью омерзительным голосом, напоминающим мегеру-жену в разгар пиления мужа. Зато после насыщения мурлычет, словно жена-душка.

Впервые она пришла под дверь в разгар умирания. Возможно, именно ее гнусные вопли подвигли меня на великое блевание, спасшее жизнь. За что и кормилю тварь, отрывая буквально от себя.

А на четвертый, отворив свою повидавшую виды дверь, чтобы в ларьке на противоположной стороне улицы пополнить запасы, нашел у порога три конверта. Три! Это как выиграть кругосветное путешествие по трамвайныму билету. Или получить персональное сообщение из космоса. Посылки приходят в молчании, без писем. А тут еще два от анонимных адресатов. Но почерка на конвертах узнал, юркнул обратно и с трепещущим сердцем вскрыл конверт с прилежными буковками Балалайки. Неясно и без подписи: «Не могу дозвониться, жду у фонтана первого сентября в девять утра.»

Второе, без обратного адреса от ЛД. Нет бы навестить болящего, письмом отделался. Как всегда, одни жалобы: куда я подевался, так все плохо, ну уж так!.. Впрочем, действительно плохо.

И дрожащей рукой вскрываю третий конверт с обратным адресом на знакомом, но чужом языке…

… в котором меня с достойной сухостью извещают о посылке, следует внушительное перечисление вложений, затем скупые — в отличие от вложений (новости, затем даже поцелуй (холодный, бескровный) и в постскриптуме сообщение, что у меня родилась внучка и ее нарекли в честь покойной бабушки, моей тещи.

Где-то ведет свое суровое существование и продолжение род юродствующего изгоя, почему-то решившего, что он может быть свободен — в отличие от остальных человеков…

Как это далеко, и давно, и не злободневно…

Да? А болезненные реминисценсии и расцарапывание морды лица грязными ногтями, это как же?

А никак. Что я доктор, что ли, все объяснять…

Внучка… Это была мечта всей моей жизни…

С детьми сложно. Дело не в дефектах воспитания, а в чрезмерной схожести.

А внуков воспитывают дети, делают всю черную, так сказать, работу, вкладывают то, что вложили в свое время в них. Это неизбежно, хотя бедняги выбиваются из сил, как некогда мы. Дедам и бабам остается, таким образом, лишь вождение за ручку, и это, должно быть, такая сладкая обязанность…

Не будет у меня этой обязанности. Не буду я держать в своей руке крохотную теплую ручку. Не буду отвечать на тысячу вопросов. Не сподоблюсь ни с чем не сравнимого детского объятия.

Внучка… Неведомое существо, которого не было бы на свете, если бы не я. Как лягут для нее карты генов?

Дорогая неведомая внучка, коль скоро в тебе течет и моя кровь, у тебя есть шанс испытать такое же чувство влюбленности, какое испытал твой дедушка. По отношению к твоей бабушке, кстати.

Ах, что это было за время! Голова пылала. Ангины с высокой температурой игнорировались. Ученье? Сессия была завалена, ни единой пятерки. И все разгоралось оттого, что ее не было рядом, она отбывала производственную практику в Тмутаракани, и мечта о касании была всепоглощающей мыслью. По улицам я ходил с приоткрытым ртом, у меня резался зуб мудрости. Зима между тем выдалась славная, и снег заносило мне прямо в пасть. Я глотал его, пылания это не охлаждало. Зуб резался в насмешку, мудрости не было.

Слава Богу, говорю я теперь, когда жизнь прожита. Слава Тебе, что мудрости не было. Потому только и удалось испытать чувство такой сотрясающей силы. Испытав его, уже не скажешь, что не жил.

Вообще, перебирая в памяти то, что приходило в голову в мои так называемые последние минуты, и то, как именно приходило, не могу не настроиться по отношению к себе скептически. Очень уж крепко держался, не отпускал вожжи. Наверно, оно так и надо, чтобы выжить. Но вопрос: надо ли было выживать? Подвернулся такой случай… Смысл выживания — помощь ЛД. Но о нем-то как раз я и не вспомнил. О Жучиле, о Завгаре… А о нем — мимоходом, слегка.

Не кажется ли тебе, приятель, что твое умирание следует назвать «Слалом одноногого» или «Трюк в лабиринте» или еще как-то зигзагообразно? Какой изощренный нужен ум, чтобы свести положительный баланс в отрицательно прожитой жизни… Ни одного поражения! K тому еще и тьма возвышенного вздора.

Удалось дисциплинировать мысль. Не дал ей уйти ни вправо, ни влево. Позволь тем не менее заметить: величия в твоем умирании не было. Лишь самообладанием отмечено оно. Не хватило у тебя духу глянуть смерти в зрачки. А преодолел бы страх… Дескать — поехали! Смерть, главное средоточие людского интереса, так ли надо было встречать? Особенно тебе, одинокому волку.

Выхожу один я на дорогу, сквозь туман кремнистый путь блестит, ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит. В небесах торжественно и чудно. Спит земля в сиянье голубом. Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? Жалею ли о чем? Уж не жду от жизни ничего я, и не жаль мне прошлого ничуть. Я ищу свободы и покоя. Я б хотел забыться и заснуть. Но не тем холодным сном могилы… Я б желал навеки так уснуть, чтоб в груди дремали жизни силы, чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь, чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея, про любовь мне сладкий голос пел надо мной чтоб, вечно зеленея, темный дуб склонялся и шумел…

Вот так.

Но ты не смог. Знал такие слова — и не смог. Слюнтяй!

Да, не смог. И переходим к нынешним заботам.

Обожди, никуда мы не переходим. Где-то там, в своей исповеди, ты с гордостью подытожил, что для себя в жизни ничегошеньки не сделал с дальним прицелом. Если это правда — а пока что я тебя не разоблачил, — то, значит, себя ты ни в грош не ставил. Такой глупости стыдиться надо.

Хорошо, буду стыдиться. Все?

Во-во, гордая поза.

Да! А что такое? Я любил, с меня взятки гладки. Чтобы сложить голову в семейной жизни есть тысяча путей. А выжить один — безоглядная любовь.

Ну и глупец. Весь твой идеализм в этом высокомерии. Может, браки и впрямь совершаются на небесах, но осуществляются они на земле. Если одному из супругов выпала небесная любовь, вовсе не значит, что такая же выпала и другому. Это частный случай, редкость, статистическая девиация. Наделенный небесным уделом должен приземлиться. Стать политиком. Со всем умением этой братии дозировать проявление своих чувств. Он обязан научиться. Притом — в короткий срок. Год, не более, чтобы понять свою зависимость. Он играет равнодушие, когда ему хочется рыдать от любви. Демонстрирует пресыщение, когда его раздирает желание. Как бы пылок ни был, он не вправе показать этого, если думает о будущем и хоть чуть жалеет себя.

Чтобы быть счастливым, надо стать сильным.

Хорошо, добавьте и это к обвинительному заключению. Надеюсь, это все? Тогда позвольте и мне.

Что такое стать сильным в любви? Сила — навязывать свою волю, не боясь, что любимому это надоест? Слабость — принимать навязывание, боясь потерять любимого? Не вернее ли сказать, что сильный — тот, кто не испытывает сильных чувств и боязни их лишиться?

Именно, дитя старое. Ты дошел до истины. Почему лишь теперь? Не мог поверить? Любят тебя или нет — к твоим человеческим качествам это отношения не имеет. Это вопрос счастья, везения, удачи.

Да… Но, когда любишь, трудно поверить, что тебя не очень…

Ай-я-яй, это кто говорит? Похваляющийся привезенным оттуда оружием несравненной силы?

Ладно, хватит!

Что все же означает балалайкин зов? Час для свидания выбран заботливо, весь в едином порыве титский народ начинает учебный год, и даже свободные от трудовой вахты бабушки и дедушки, повязанные красными галстуками, станут проникновенно служить партитскими реликвиями и рептилиями и напоминать юному поколению о долге и славе. Пусто будет и у настоящего фонтана, что уж о нашем говорить. С другой стороны, эта повышенная бдительность наводит на мысль о сессии длительной, иначе какого черта нужна ему гарантия уединения в столь уединенном месте? Он несомненно придет не с пустыми руками. Уж коль скоро пропускает урочный час журналистики и возможность снять гонорар за репортаж о торжественной линейке в энской школе…

С чем он может явиться?

Вариант первый: капитулирует. Согласен работать и предложит свою версию операции, гарантирующую ему большую степень безопасности.

Нет, расслабляющих версий не разрабатываю. K тому же я знаю Балалайку. Он сдался бы раньше, если бы мое предложение его не ужаснуло. Оно его ужаснуло, в том-то и дело. От него прямо-таки разило испуганным скунсом. Трусость — краеугольный камень его, трусость он не может предать. Теперь, если даже он скажет ДА, я не могу на это согласие полагаться.

Вариант второй: раздобыл информацию, дабы отвлечь меня от задуманного. Попросту — отговорить. Тогда — что за информация за такая? Либо грозное предостережение от власть имущих. Либо нечто дискредитирующее ЛД так, что может перечеркнуть нашу дружбу. Но что ЛД мог сделать такого?..

Какая-то мысль затесалась, какая-то затесалася мысля… что-то об удивлении… какую-то чушь спорол в рассуждениях мудреных своих, что-то связанное с догадками по поводу жизни-смерти…

Ага, вот! «Смерть, главное средоточие людского интереса…» и т. д. Додуматься до такой чуши?! Смерть — средоточие интереса? Не жизнь? Лишь потому что жизнь встречаем неспособными ни мыслить, ни пугаться, а до смерти не успеваем созреть? О сущем не так ломаем голову, не так доискиваемся смысла. Небытие в понятиях жизни продолжительнее по времени? Но что мы знаем о течении и длительности времени ТАМ, куда уходят души? Как хочешь, что-то тут не так. Тебе следовало научить нас не думать и не испакощивать свои жизни. Этот необыкновенного уродства глагол весьма точно передает то, что мы проделываем с нею.

Теперь понимаю, как умирал в таком коровьем спокойствии. Но вот я уже не на смертном одре, и уместно спросить: уверен ли, что было чего ради расковырять свою — и не только свою — жизнь?

Делом жизни твоей была любовь. Делом всей жизни. Она выпала тебе, и ты обязан был нести бремя до природного конца. И там тот, кто дошел до финиша, пусть бы сам вертел сей предмет так и эдак и гордился умением пронести ношу. Или, напротив, раздирал бы себя угрызениями совести.

Разве знаешь, какую боль оставил за океаном? А вдруг равную?

Все, кончено, это закрыто. За посылку спасибо. Внучке счастья. Общий привет. Пошли за продуктами.

За продуктами я, конечно, не иду, а ложусь и поворачиваюсь к стене. Надолго. На остаток дня.

Но равновесие мое не поколеблено. Продолжаю выздоравливать. Выздоровление освещено вспышкой большого чувства. Чувства любви к себе. Как справедливо отметил Ларошфуко, соперников у меня нет. Как никто понимаю несправедливость этой любви. Но я слишком долго живу на свете, чтобы не знать: лишь миг отделяет благополучие от удара, конвульсий и прекращения дыхания.

В конце концов, человек не в состоянии проявлять величие духа постоянно, обстоятельства не дают. Будничные отправления наши не таковы, чтобы завертываться в тогу. Но, когда подходящие обстоятельства наступают, тогда, наконец, человек величия духа не проявляет. Увы. По крайней мере, я не проявил. Оглядываясь на умирание, вижу лишь судорожную боязнь не свалиться в омут безрассудного страха, из которого — знаю наверное — нет возврата. Секрет спокойствия духа умирающих. Они уходят, обернувшись к жизни, не упуская мелочей, — лишь бы не глядеть смерти в зрачки.

Интересно другое. Чему равна твоя вера в душу и прочее, если все время повторял одно и то же: вот и конец, вот и конец, вот и… Как? Не слышу!

Да что я… Дневниковые записи самого Сказочника завершаются фразой («Вот и все»…

И все-таки живу.

Просыпаюсь по утрам в своей берлоге и на потолке вижу не солнечные блики и даже не отражения их, а, скорее, отражения отражений, но и этого довольно, чтобы представить, как чисто и радостно солнце. Весна и лето промелькнули бездарно. K самой насущной из моих загадок приблизиться не удалось.

Зато жизнь разгадала массу других. Кому-то они неинтересны, а я все еще копаюсь в прошлом и все еще не верю в будущее.

Я знаю, прошлое набило оскомину, его не желают обсуждать. Считают, что с ним покончено, поскольку все обнародовано.

Обнародовано, верно. Осознано ли?

Я не спокоен.

Меня преследуют две-три случайных фразы…

Какой соблазн — показать неспособность всесильного деспота исправить хоть одну ошибку. Не думаю, чтобы можно было долго противиться такому искушению…

Не потеряно лето. Немало открыто в прохладных и полупустых подвалах публичной библиотеки на русском, украинском и других языках.

На повестке дня осень. Золото и синь, жовто-блакитный прапор горемычных сынов Украины… Когда горемыки берут власть, шарик шатается. Сколько нужно такта, если в руках сила… Или — опять все сначала. Из угнетенных — в угнетатели.

Выпиваю стакан воды, наливаю его с вечера, дабы выветрить ароматы Водоканалтреста, потом настой из трав, час провожу в процедурах по очищению тела снаружи и изнутри, завтракаю овсянкой и — за машинку. И вдруг думаю: выпад в направлении печени не есть ли ответ на запрос некоторых первоисточников? Затребованное вполне могло очертить контуры интересующего меня вопроса.

Вряд ли. Вопрос этот по сравнению с другими кажется вполне безобидным. По крайней мере, в наше накаляющееся время.

Как бы то ни было, изливаются бронетанковые колонны текста, практически не нуждающегося в правке. Хотел было завязать это узлом, да боюсь вспугнуть нимфу и порвать путеводную нить. На собственном опыте знаю, как она тонка, как не выносит жирных пальцев равнодушных цензоров или пристрастных пушкиноведов, славных парней из железных ворот и подворотен. Пишу и о них, о том, как старатели Косого Глаза мяли и щупали меня и как, не добравшись до моих потрохов с помощью сексотов, таковых не было среди узкого круга моих школьных и институтских друзей, в отчаянии пригласили меня пить водку (много! — и беседовать с ними напрямую в заднем помещении паркового ресторанчика, примыкавшего к тыльной стороне их серого железобетонного комплекса на улице ихнего кумира Маузера, каковой Маузер, на сей раз, к счастью, не еврей, прославился неподкупностью, с какой уничтожал больших поэтов и которая подкупает небольших интеллигентов (новой формации). Пишу что знаю о себе и о тех, кому повредить уже нельзя. О том, что может исчезнуть со мной, если я был единственным слушателем тех исповедей, что не так уж невероятно. Пишу безоглядно, с размахом смертного, вполне осознавшего смертность.

(А ведь все равно не верится. Чем ближе, тем больше не верится. Значит, поднакопилось души — смысла жизни. Значит, близко. Всегда подозревал, что Косая делает это под наркозом косой положительного электричества. Вспышки на солнце, северное сияние, ураганы и перепады давления — а на следующий день газеты давятся траурными рамками…)

Стоп! K сюжету! Прежде ведь и мечтать не мог о том, чтобы писать не спеша. Подгоняло постоянно — издательство ли, нужда или просто честолюбие. А теперь — уймитесь, волненья и страсти! Унялись. И — пишется! Куда ж тут шляться? Овсянки у меня вдоволь. И уж, конечно, не повод для выхода письмо Балалайки, назначившее встречу у фонтана 1 сентября. Одинаково ясные утра и лучезарные закаты делают дни просто неразличимыми по датам и именам.

Его приход застал меня врасплох.

Я возился с рукописью, переживая обилие диссонансов в русском языке. Да вот, гляньте сами. Звук ссс меня несомненно съест. Да и вообще, все жестко, громко, вызывающе. Пишешь — ничего. Но читаешь — словно скачешь на палочке верхом по шоссе Тула — Орел (по состоянию дороги в семидесятых годах XX века). Потом пришел незванный Поэт Эпохи и забасил: «Гони чаи, гони, поэт, варенье!» Я сухо ответствовал, что, во-первых, поэтом не смею зваться, во-вторых, такой роскоши, как варенье, для заезжих знаменитостей не держу. Началось выяснение отношений. Не любишь ты меня, сказал он. Но уважаю твой талант. А за что не любишь? Ну, это долгий разговор, сказал я. А нам торопиться некуда, у меня да и у тебя в запасе вечность, что нам поболтать часок-другой? Да ты все равно не согласишься, что рассусоливать. Нет, а все-таки, допытывался он. Что ж, изволь. Я тебя не то что не люблю, я тебя ненавижу, ты всем нам позатыкал рты, всем писателям и поэтам титской эпохи. — …??? — А вот так! Александр Сергеич Пушкин, который, как я понял, и для тебя авторитет, написал стихотворение «Пророк» со словами: «Восстань, пророк, и виждь (видь, значит), и внемли, исполнись волею моей и, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей». Это стало заповедью русской литературы. Даже для дураков не секрет, а ты парнище отменно умный, что быть литератором на Руси — не профессия для пропитания, а горение, бескорыстное и безжалостное к себе. Знал ты это? Ага, знал. И, зная, являешься нам сто один год спустя с подлым признанием «Я себя смирял, становясь на горло собственной песне»? Почему, зачем? Пушкин кое-как открыл рот русской словесности, тем велик, не громадными идеями, правдой, правдой! Ты закрыл. Не говори, что не ты. Тобою словно кляпом. Кто тебя просил, кто уполномочил? Мне и рубля не накопили строчки, надменно сказал он. Да брось, ты и деньги растратил, как талант. Во всяком случае, варенье к чаю у тебя было. Но не в этом дело, не деньгами тебя купили, поймали на тщеславии, очень тебе хотелось получить звание Поэта Эпохи. Получил. Но какой же ценой! Кого воспевал! А ты чистенький, яростно спросил он. Ну, где там, но я спохватился и вышел из игры. Наученный моим примером, веско закончил он, а для меня-то примера не было, я верил им. Не надо, сказал я, это мы верили, а ты же не маленький был, когда это заварилось, кому ты там мог верить… Просто — был парией, а пролетарии тебя за плакатики и ненависть к имущим, к состоявшимся, погладили да приладили… А что до примера — да, верно, примера тебе не было, никто тебе не был пример, всю мировую культуру ты смешал с дерьмом, а когда прибегнул к ней, хоть к Александру Сергеичу к тому же, они уже слопали тебя и ты вещал из их смрадной пасти агитпроповским балалаканьем, шершавым языком плаката. Спасибо тебе, новатор, что внес в наш поэтический язык слова блядь и говно, без тебя нам с этими гигантскими задачами ну уж никак было не совладать. Вон литературоведы век гадают, почему ты пустил в себя пулю, и все знают, и никто сказать не смеет, что с пропагандистским кляпом ты выдавал зауряднейшую продукцию, другие с пропкляпом тебя переплюнули. Без кляпа не могли, а с кляпом — за милую душу. Бег в мешках, тут не надо быть бегуном, на это особый талант нужен. Я знаю! город будет! я знаю! саду цвесть! когда! такие! люди! в стране совтитской есть. Баланда. Тихенький лучше сказал: Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей. А куда ему до тебя по таланту. Продал ты свое первородство, увидел, что катишься, ну и…

Тут я опомнился, потому что Поэта Эпохи больше не было, а был передо мной Балалайка с кожаной папкой в руке.

ГЛАВА 10. ОТРЕЗВЛЕНИЕ

Все мои несчастья суть дело рук одного человека — меня самого. Были, суть и будут.

Таким периодом следует начинать повесть о жизни. Рекомендую каждому. По колее личной исповеди все катится гладко, и можно перебирать события, свои и чужие поступки и с изумлением убеждаться, что во всех без исключения ситуациях виноват всегда был ты один и никто больше.

Погоди, так ведь не бывает…

Бывает, не бывает, какая разница… Отправной момент верен: все мои несчастья суть только моих рук дело. Если кто-то может заявить о себе иное, я от души порадуюсь за этого человека.

В день прихода Балалайки мой подвал навестила женщина, перед ней я мог выговориться и тем — хотя бы частично — снять с души тяжесть балалайкиного визита. Но одна из миленьких черт моего характера: не могу говорить о том, что больно. Месяцами, годами, десятилетиями таскаю булыжники горя, пока не перетрутся в песок в душе, в этой лучшей из камнедробилок, и не высыплются к слову в какой-нибудь из историй. А каково там камнедробилке и как она выглядит, эта рана… и вообще, когда высказываешься, не только облегчаешь душу, но и проясняешь суть дела — что там, в деле, существенно, что пустяки, как решить, что предпринять и в какой последовательности…

И все это я могу, когда речь идет о других.

Себе самому я плохой советчик.

Но это не повесть о жизни, и у меня нет желания писать перед тобой, Эвент, портрет героя нашего времени. После такой войны, как наша, ты уже понял, Эвент, что герои существуют лишь в литературе. А в жизни — когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой. Ввиду того, что я не намерен и не буду акцентировать внимание на лучших поступках жизни, мой портрет представится тебе, Эвент, написанным скорее в бурых, нежели в розовых тонах. То благоприятное, что придется о себе сообщить, будет иметь непосредственное отношение к сюжету. А пишу я лишь о той стороне своей натуры, которая ввергла меня в спираль, завершившуюся нисколько не подходящей для меня ролью Городского Сумасшедшего. Не думай, что я счастлив или спокоен, Эвент. Упоминание о камнедробилке — это, так сказать, протуберанец души, нечаянный вопль израненной протоплазмы. Да и вырвался он все-таки по ходу событий.

Словом, ко мне пришла дама…

Xа-ха, вот, наконец, информация о том, как этот ушлый прохвост, Городской Сумасшедший, обтяпывает свои плотские делишки. А то ведь обо всем упомянул — о двери в жилище, и о жилище, об окне, унитазе, режиме питания, о бюджете и литературных вкусах, — а об этом ни гу-гу, если не считать эпизода с девчонкой, да и тот приведен ради кокетливой иллюстрации каких-то там терзаний, в которые не очень-то веришь: девчонка есть девчонка. Теперь из сферы невысокой, прямо скажем, морали мы выходим к чему-то осязаемому…

Ты, конечно же, не думаешь, Эвент, что я собираюсь безмолвно сносить такие замечания, не так ли?

Что до морали, ты вправе мне не верить. Осквернившись, я не наложил на себя руки и продолжаю живописать, как ни в чем не бывало.

Но что до обстоятельности повествования, то, видимо, придется отослать тебя к книгам твоего детства, если, конечно, детство твое не было обезображено телевизионной пошлостью и ты рос читая, воображая, чего нынешнему ребенку уже не дано, и следует опасаться за воображение, не отомрет ли, ведь все представлено в дряных картинках, а в слове будто уже и нужды нет. Две-три генерации (почему бы не сказать честно и прямо дегенерации?) телевизионных воспитанников — и с воображением покончено будет генетически. Лучше окажусь неправ, но умолчать не могу.

Читал ли ты, Эвент, в своем далеком детстве книгу писателя Мигеля де Сервантеса «Дон Кихот»? Если нет, исправь ошибку, прочти. Если да — перечти, ибо читал ты ее по-детски, одно лишь комическое. Ничего, что книге столько лет, она не состарилась. Она о людях. А мы все те же — пока! Прямо сейчас, Эвент, кидай к черту эту унитазную рукопись и берись за дона Мигеля. Помимо наслаждения от чтения извлечешь немало выводов. Один, кстати, будет в пользу сравнительной краткости моего манускрипта (чем, очевидно, и ограничится перечень его преимуществ). Но ты уже поймешь притягательность диалога с писателем. Ты постоянно ищешь собеседника, Эвент, а слушать тебя некому, даже ближним твоим. Не то тебя интересует. И не так. Ноешь. Надоел. Так вот же тебе собеседник!

О простом и понятном. Дама. Называя ее так, я грешу против дам. Дама (это леди. Сословно она, конечно, не леди. Ее следовало бы назвать как-то иначе. Но при удивительном обилии характерных слов в русском языке для обозначения особ женского пола, я затруднился бы выбрать одно. Гетера? Не хуна, однако! Разве леди не меняют кавалеров? С изрядной, мягко скажем, частотой? Близкое знакомство с предметом делает всякий случай особым, а всякое единственное слово неточным. По замашкам почему бы и не леди?

Она взяла меня в феврале прошлого года, в зрелый период моего сумасшествия. Уже я плавал в нем, как рыба в воде, шустро ориентировался в загрязненной окружающей среде, из коей в достаточном количестве извлекал бутылки и банки. Упомянутый бизнес вкупе с пенсией по безнадежной умственной инвалидности принес мне такую цветущую жизнь, что я зачастил в заведение Кабатчицы. Там и встретились, они с Кабатчицей приятельницы. Там она меня и взяла, в подсобке. Заманила в подсобку — якобы посоветоваться по сложному житейскому вопросу — да и взяла. Очень просто, хоть вопрос действительно не из простых. Сам я не посмел бы, очень уж красива. До этого мною пользовалась сама Кабатчица, самая красивая женщина из тех, кого я видел не на экране, этакое чудо с мягкой улыбкой и твердыми глазами. Лишь несколько раз, в порядке срочной терапии. У нее свой законный повелитель, и она его уважает. Так что даме я был уступлен в качестве платы натурой за какие-то щедрые, видимо, услуги.

Потом в подсобке даме разнравилось. Она все допытывалась, как там обстоит дело с сексом у них, на Западе. Я и рассказал. Ей это пришлось по вкусу. Но в подсобке разве примешь изящные позы, вот она и зачастила в мой подвал. Сперва приносила выпить-закусить, потом стала таскать супы, каши и консервы. Но это все ноша тяжелая. И однажды, после ее ухода, я обнаружил в кармане деньги, а деньгам своим я знаю счет. Оделся и, сжимая деньги в кулаке, побрел к ее дому. Стояла зимняя глухая ночь, ни души, лишь фонари сочувственно провожали меня, и не было на моем лице дежурной улыбки. Остановился на полдороге: опять гордыня заедает? Деньги заработаны честно. И потом, я же не дешевка, я содержанка, это, что ни говори, классом повыше.

Судьба играет человеком…

19 апреля сего года на фоне вполне приличного самочувствия мне вдруг так все опостылело…

Крупной причины не было, да и быть не может ввиду моего социального ничтожества, зато мелких набралась полная горсть. Балалайка, мало что не явился, так еще и пропил положенную мне долю гонорара, это он иногда практикует. Ожидаемой посылки из Америки не последовало (вон когда только пришло извещение о ней), наводя меня на мысль забвении. Стояли бессолнечные и безжизненные дни, они нередко выпадают во Львове весной — без тепла, без холода, без листвы, без надежды. В Политехническом институте, возле которого я прогуливаюсь вечерами, церемонно раскланиваясь со знакомыми лаборантами, доросшими ныне до профессоров, провели какую-то идиотскую рюкопстрюкцию и выкопали и похерили и забетонировали старую-престарую, еще во времена Польщи заложенную великолепную клумбу с пионами, с которой я когда-то, давным-давно, тайком срезал по бутону после очередного экзамена и ставил бутон в мерзавчик из-под водки, где он расцветал к следующему испытанию неизменной пятеркой. Прочел превосходный кусок новой прозы, уж в этом я знаю толк, и собственные потуги в сопоставлении с молодыми голосами так показались жалки…

Словом, устал.

Последним отчаянным усилием был звонок Опекуну, вернее, светлейшей Заре, поскольку Опекун в означенное время имел пребывать в командировке в районе города Магадана. Радостным визгом светлейшая пожелала мне благополучно дождаться их возвращения, командировка отложена, они через полчаса улетают на пляжи Болгарии.

Я нагрел воду и умылся. (Под душ не встал — и так хорош.) Надел трусики и майку, старенькие, еще американские, но чистые и приятные телу, словно касание любимой… Пожалел себя и по этому поводу для укрепления в намерении. Отпер дверь. Поставил в изголовье стакан с водой и хорошо подобранную комбинацию таблеток. Музыку приглушил так, чтоб создать комфортный фон. День смерти в день рождения упростит бухгалтерию будущим программистам.

Вдруг дверь распахнулась. Дама ворвалась ко мне, уже по пути сбрасывая юбку и радостно вереща, что пришла на всю ночь. Иисусе Христе, на ночь! Еще только перевалило за полдень. Уйми страсти и влезай обратно в юбку, я болен, кина не будет. Она присмирела и тоненьким голосом согласилась: нэ будэ — то нэ будэ, просто посыдымо та поховорымо вдвох. И с такой охотой плюхнулась на тахту своим пропорциональным задиком, что, мне кажется, весь осанистый трехэтажный дом завистливо крякнул.

Не проявляя ни малейшего нетерпения — непостижима женская природа! (она больше часа тарахтела о гастрономторговских и других городских новостях. В ходе сообщений узрела таблетки, испуганно округлила глаза, но продолжала тараторить, как ни в чем не бывало. Я не мог не отметить ее такта. И, конечно, не смог отказать, когда она жалобно попросила поцеловать ее. Мой формальный поцелуй она вернула таким сочным!.. Между делом к тому времени, она уже успела привести себя в порядок, то есть в расчетливо раздеться ниже ватерлинии, но оставить чулки с черными подвязками. Уроки Запада… Моя вялость ее не смутила. Она ласкала меня терпеливо и любовно. И так изобретательно! И притом бормотала нежные слова…

Дальнейшее — молчанье.

Потом я уснул.

Когда проснулся, мощи мои были заботливо — или стыдливо? — прикрыты простыней. Меня-то она раздела, а сама осталась в этих чулочках с черными подвязками и в кофточке, не прикрывающей лона. Сидела на постели, подобрав ноги, и глядела на меня длинными глазами. И что-то такое в них было…

— Что с тобой?

— Ничего, — встрепенулась она. — Ты спал, я смотрела. — Она, естественно, балакает по-украински, я отвечаю как придется. — Тоби було файно зи мною сьогодни?

— It was unbelievable, — сказал я, и она все поняла. — А тебе?

— Ит воз анбиливыбл, — сказала она, прижалась, но в глазах я поймал такую тоску, что впору было предложить ей разделить мои лекарства.

— У тебя порядок? — Кивнула. — Полный? Почти?

Опять кивнула и прижалась еще сильнее.

Что такое? Отношения наши просты, околичностей между нами нет. Мой статус делает меня идеальным собеседником. Я словно щель в заборе, сквозь меня можно подсматривать картинки диковинной для нее жизни. И мне же выплескивать, без опасения быть преданной, все, что накапливается на душе. Таким образом, я знаю ее биографию от младой невинности до статуса нынешнего эпизодического сожительства с десятком чинов родного торга, прокуратуры, райкома и выше. При таком образе жизни имеют место если не переживания, то осложнения. И я добросовестно участвую в поиске обтекаемых формул для их разрешения.

Но в тот раз что-то было не так. Словно произошла неприятность из ряда вон выходящая, а не то, что кто-то один узнал о ком-то другом или даже о нескольких… не думаю, чтобы это было для них таким уж секретом.

— Послушай, Анна, — сказал я.

Ты, Эвент, да и Вы, проницательный Критик, уже, естественно, поймали автора на том, что в повествовании о влачении дней его нет имен. И теперь, конечно, вопите от восторга. Причина проста: представлена героиня. По крайней мере, так задумано. Поскольку, ввиду особой конъюнктуры, писать приходится и сии заметки и их разбор, спешу обратить внимание заинтересованных лиц на это обстоятельство.

Равным образом не стану дожидаться упрека в неразборчивости своей физиологической. Отдаю себе отчет, что человечество недостаточно еще чистоплотно для жизни единой семьей, но то ли мне это безразлично теперь, то ли пренебрегаю конкретно ради Анны — этого не знаю сам.

— Послушай, Анна, — сказал я, — ты не такие делаешь дела, дитя мое, не в особо крупных масштабах, опасаться тебе нечего. Ежели об этом узнал тот, кто до сих пор делал вид, что не знал, значит, он просто хочет переспать с тобой. Ну и переспи, тебя не убудет. А переживать не дело, это дорого обходится. Здоровье особенно нужно к старости. Накапливается масса дел и обнаруживается, что никто другой их не сделает. У тебя сын, у него со временем будут дети, кто их будет нянчить, как не ты, женщина-товаровед, номенклатурная фигура титской жизни…

— Чому б тоби нэ ожэнытыся зи мною, — тоненьким голоском сказала она. Ее пальцы в бриллиантах были сплетены и стиснуты, узенькие плечи встопорщены, губы растянуты, в глазах страх.

Я оторопел. Отнялся на миг. Что ни говори, Эвент, а эффекты неожиданности — они все-таки самые неожиданные эффекты.

— Чудная идея, — осторожно-шутливым тоном сказал я. — Кого-то еще соблазняет брак со мной. Ты не забыла, что я сумасшедший?

— Какой там сумасшедший… Ты дезертир и диссидент.

— Откуда ты знаешь? — Неуловимо провокационный вопрос. Не Кто тебе сказал с обычным Сама знаю…

— Все говорят.

— А-а… А что, сейчас модно иметь мужей-диссидентов?

Она заплакала.

Господи, ну что же это? Куда, к чему мне эта баба?

БАБА. БИОГРАФИЯ (КРАТКИЙ ОЧЕРК)

Баба родилась лет этак на двадцать пять позже меня в деревеньке на Лемкивщине. Когда она окончила десять классов… вернее, когда отсидела десять положенных в школе лет, мамаша отвезла ее во Львов, к дяде. Дядя был большой человек, механик при гараже обкомовской больницы. Он охотно принял Анну и стал баловаться с ней, едва за матерью затворилась дверь. Анна не возражала. Дядя обещал устроить ее в техникум кооперативной торговли, девственность она утратила задолго до дяди, и вообще не возражала, в принципе. Дядя был вдов и жил вместе со своим женатым сыном. Сын тоже баловался с Анной. Жена подозревала баловство и награждала Анну тычками. Тычков Анна не боялась, зато боялась других вещей: что дядя узнает о сыне и не устроит ее в техникум, что сын узнает об отце и перестанет баловаться с ней, а он-то и был Анне всех роднее, что жена брата закатит скандал, выгонит ее из дому, а дядя потеряет к ней интерес и не устроит ее в техникум. Беременности она не опасалась. Чудодейственные свойства уксуса она узнала еще до наступления половой зрелости и сама заботилась обо всем. В доме постоянно пахло уксусом. Чтобы оправдать этот запах, Анна делала вид, что страшно любит уксус, и добавляла его во всякую еду. В конце концов, она и впрямь полюбила уксус.

Но дело не двигалось, и дядя не устраивал ее в техникум.

Она стирала, убирала, стряпала, подавала к столу и мыла посуду, нянчила ребенка и стояла в очередях. Жена дядиного сына узнала, конечно, тайну уксуса, но и виду не подала: ради этой грязной девчонки муж ее не оставит. Жена только удвоила количество и изощрила качество тычков.

Анна приехала в старовыннэ украинськэ мисто Львив, зная, что в нем есть памятник Мицкевичу, техникум кооперативной торговли и университет. K Мицкевичу претензий у нее не было и пьедестал освобождать в свою пользу она не собиралась. Университет в ее воображении связан почему-то с химией, понятие о которой у нее так смутно, что о непонятном она имеет обыкновение говорить: «Цэ всэ химия.» Оставался кооперативный техникум, но Анна даже не знала, где он находится. Однако, по истечении года узнала и отправилась туда сама.

Остальное достигнуто было единственным известным ей и все еще безотказным путем.

Настал великий день, она получила справку о зачислении. В тот день тарелка борща отправилась дяде в штаны, а жена брата в ответ на тычок получила затрещину. Анна ушла в общежитие. Брата она продолжала любить и не отказывала ему никогда, он умер молодым, сразу после защиты диссертации по проблемам матричных игр.

Три года она жила как все коллежанки — баловалась с парнями по парадным, кое-как сдавала экзамены, зачеты и получала диплом и прежним путем выбила назначение на базу Плодовощторга. K тому времени относится ее первое знакомство с косметикой и перенятая у кого-то привычка раз в неделю мыть волосы. Эти склонности не могли не быть отмечены, принесли ей репутацию аристократки, что в сочетании с длинными ногами, ямочками на щеках и легким нравом обратило на себя внимание местного руководства.

Еще через год произошло событие государственного значения. На собрании по выдвижению кандидатов в депутаты горсовета, предзавкома зачитал по бумажке такое обращение: товарищи нам предлагается избрать кандидатом в депутаты городского совета женщину украинку не старше двадцати одного года незамужнюю со средним специальным образованием и стажем работы не менее одного года. На базе только одно существо удовлетворяло всем перечисленным параметрам — Анна. Ее и избрали.

Тут она перешла на вторую космическую скорость и показала, на что способна. Волосы стала мыть через день и употреблять духи. Подкрашивала губы. Одевалась, до хруста натягивая чулки на свои заметнейшие, доложу вам, ноги. Ее выдвинули в какую-то комиссию горсовета. «От нее хоть не воняет», (желчно заметила по этому поводу секретарь горисполкома, фигура, как известно, несменяемая. В комиссии она зацепила токаря-передовика и сразу на себе женила. То был звездный час жизни, пик нравственности, она спала только с мужем и с двоюродным братом, ровно через девять месяцев родила сына, и молодой образцовой семье выделили однокомнатную квартиру.

Постепенно работа стала брать свое, приходилось задерживаться, муж не понимал эмансипации передовой титской деятельницы, и они расстались. Нынешний статус свободы и независимости был раз и навсегда достигнут.

А восхождение к гастрономторгу, партийности, двухкомнатной квартире, мебельным гарнитурам, поездкам в соцстраны и прочее становилось делом голой (или полуголой) техники, каковая, свидетельствую, находилась на высоком уровне и до появления на педагогической сцене твоего, Эвент, покорного слуги.

И вот это железо, эта закаленная и отточенная сталь плакала, сидя в непотребном виде на убогой моей постели, и сквозь белые пальцы в дорогих (по титским понятиям — кольцах текли слезы.

Надо бы ее жалеть, и я пожалел бы, если бы понял. И понял бы, если бы она плакала о том, чего ей присуще добиваться и к чему стремиться. Но к замужеству у нее не было малейших даже поползновений со времени развода, то есть уже двенадцать или более лет, — если ей верить, конечно. Да и с чего бы не верить? Разве ее образ жизни с замужеством совместим? На кой оно ей, замужество? Любовь? Ну уж прямо! А на роль спасителя падших женщин я не гожусь. Когда годился, то, скорее всего, сам пал бы. Да и времени прошло с той поры — годы, с годами люди редко делаются лучше.

Я глядел, как она плачет.

— Ты помнишь, что я женат?

— Был женат. Был!

— Был и остался.

— Цэ всэ химия! Если бы остался, тебя не впустили бы.

— Проморгали, случается. — Слезы закапали чаще. Я отшвырнул простыню. Пусть мои мощи тоже участвуют в убеждении. — Ну, что тебе еще, ты приходишь, когда хочешь, и никого больше у меня нет. А у тебя — взвод, и я тебе не мешаю. А был бы мужем, стер бы их, как плевок, вместе с твоей карьерой.

— Вот и сотри, — сквозь слезы сказала она, отняв от лица ладошки и уже пробуя губы в улыбке.

— Зачем болтать, не собираешься же ты хить на зарплату.

— Собираюсь. Я хочу быть только с тобой.

— Ты молода, меня одного тебе не хватит.

— Хватит. Мне ласки твоей хватит.

Слово ласка в украинском многозначно и в нем преобладает не сексуальный оттенок. Я был обескуражен и, чтобы покончить, жестко сказал: «Оставим это».

Она притихла. Морщась, переменила позу. У нее затекли ноги, она выпростала их, сняла чулки — я завороженно глядел, как из-под черной кисеи появляется молочно-белая кожа (Анна терпеть не может солнца) — и пошевелила ухоженными пальчиками (раз в неделю педикюр, по средам, если не ошибаюсь). Придвинулась ко мне, касаясь теплыми ногами, речь ее текла певуче, а я глядел на ее тяжелые волосы, на кожу в аристократических родинках, на сияющие глаза и силился слушать и не слушал, а думал о том, как это мне в мои-то годы досталось вкушать такой лакомый кусочек.

Когда, устав от непосильного внимания, попытался остановить ее, она замахала на меня руками и привстала на постели. Ее колени утопали в одеяле, но она все равно возвышалась надо мною в своей ничего не прикрывающей кофточке, глаза блестели, губы улыбались, и видно было, что она убеждена своими доводами и не видит возможности их опровергнуть.

— Так? — радостно кивая, спросила она. — Так?

Я отрицательно помотал головой: не так.

Медленно, как в фильмах лучших режиссеров, лицо изменилось. Улыбка потускнела, в глазах, на губах, на лбу накапливалось разочарование, горечь, уныние, наконец, спокойствие. Унылое спокойствие. Надо же, впервые я обратил внимание, какое у нее подвижное лицо.

— Значит, ты меня не любишь, — сказала она.

— В жизни одна смерть и одна любовь.

— Цэ всэ химия, — сказала она, — алэ хай будэ по-твоему. Нэ любы. Я буду любыть. Тильки нэ залышай мэнэ.

— Да я же и так с тобой!

— Нэ так,(сказала она. — Живи зи мною, переходи до мене звидси.

— Из этого подвала я только ногами вперед.

— Ну нехай, ну то добрэ, то я пэрэйду до тэбэ, можна?

— Сюда, в подвал? Анна, ты в своем уме?

И вдруг она бросилась мне на шею и разразилась воплями.

— Ой, звильны мэнэ! Вызволы вид ных! Я з тобою маю гарный секс, и насолоду, и ласку, и добрэ слово, а з нымы прокляття и жах! Воны ж мэнэ за людыну не вважають, з нымы и слова нэ скажешь, и всэ, що з тобою залюбки, з нымы огидно. Ой, врятуй мэнэ, риднэнький, бо ж загыну!

Пытаюсь оторвать ее — куда там! Вжалась мне в шею и орошает слезами.

— Анна, послушай, соте оn, bе геаsопаblе. В смысле, не будь же идиоткой. Ну кого ты выбрала, ну сама подумай?! Почему бы не подыскать что-нибудь понадежнее? Давай поищем вместе.

— Ой, нэ трэба мени иншого!

— Ты все же поищи. Не тот я человек, чтобы тебя защитить.

— Тот, тот! Знаешь, как они тебя боятся?

Так-с! Вот это сообщение…

— Анна, я такой же кобель, как все они.

Она широко раскрывает свои удивительные славянские глаза, и хохочет, и осыпает меня такими поцелуями!.. Но я знаю, возврат к теме неминуем, вплоть до стояния на коленях и битья головой о цементный пол, и твердо говорю:

— Анна, мы не будем вместе.

— Но почему???

— Я люблю другую. Обнимаю тебя, а вижу ее.

— Ничего, привыкнешь и полюбишь. Я для тебя все!..

— Не привыкну. Не полюблю.

— Но почему, почему?

— Ну хотя бы потому что я еврей. Да-да, не смейся. На этой самой земле нас убивали триста лет, вешая с кошками и свиньями. А теперь, если вспоминают об этом, ваш брат говорит с хохлацкой милой хитринкой: «Это ж надо! А кошек и свиней за что?» Я вас ненавижу. И тебя в том числе.

— Ну ты же врешь, ты врешь все!

Это она выкрикнула по-русски, и я взбесился. Вру. Не о свиньях и кошках, это правда. Вру о ненависти, которой не испытываю. Моя реплика из тех, какие создают повод для вражды на всю жизнь, но мне надо защитить себя, и я готов на все.

— В этом городе жило когда-то сто тысяч моих соплеменников и двадцать тысяч твоих. Мои выстрадали это место столетьями. Все они убиты. Те, что пришли за ними, вытеснены в Израиль и еще черт знает куда. А твои жрут клубнику и заселили город так, что не позаботились даже сохранить могилы невинно убиенных. Я ненавижу вас за то, что вы приспособились к этой подлой власти, живете ее жизнью, держите ее, грабите ее…

— Вона мени огидна.

— Ах, как страшно! Это твоя власть. Таких, как я, она унижает. Таких, как ты, поднимает.

— Я им не прощу брата…

— Ну что ты мелешь, при чем тут твой брат…

— Что ты знаешь… — И глядела на меня взглядом Флории Тоски. — Что ты о нем знаешь… А обо мне? Знаешь, что сын мой — от него?

Я обрадовался: вот и довод!

— Ну, ты же просто тварь! Спать с дядей, родным братом матери, с его сыном, двоюродным братом… Это кровосмесительство!

Она кивала. А меня понесло. Я делал экскурс в ее родословную. Откуда родинки, эта голубая кровь? Вековая привычка ложиться с кем прикажут. И ты решила, что можешь быть мне женой???

Она все глядела и все кивала.

Безродная сука, сказал я. Мне было шестнадцать, сказала она. А брату тридцать пять. А дяде шестьдесят. Кто виноват? Меня не учили — с кем ложиться, а с кем нет. Кто имел силу, тот и право имел. Дядя имел силу, от него я ждала, что он меня устроит в техникум. А брата я любила. Он меня ласкал. Больше никто меня не ласкал. До тебя никто. Я ложилась с этими и делала все, мне это нравилось. А потом стало противно. Так противно, руки бы на себя наложила, если бы не сын. А так куда его… Он вундеркинд, он вроде тебя, а ему пятнадцать всего. С ним в области носятся, на олимпиады всякие посылают, о нем в газете пишут, я тебе не говорила. Все, что у меня на свете, — это он и ты. Куда ж ты меня гонишь теперь, когда я уже разбираю, с кем надо, а с кем нет?

В Америке на такое отвечают: «Это твоя проблема». Надо же, как просты проблемы в Америке…

Глаза ее опять стали наливаться слезами, она опустила голову и клонила ее ниже и ниже, пока не уткнулась лицом в мои колени. Елозила по ним раскрытыми мягкими губами и тихо плакала. Протянул к ней руку и — отдернул. И все-таки протянул снова. Женщина страшна слабостью.

Такой был у нас эпизодик. Не скажу, чтобы это изменило наш с Анной статус, но что-то все-таки сдвинулось. В частности, я стал не так откровенно пялиться на хорошеньких женщин, хотя статус Городского Сумасшедшего это почти в обязанность вменяет. Что до Анны, то не уверен, что и она стала скромнее, я за этим не слежу. Но свойство являться в критические моменты приобрело черты постоянства, а это противостоит чувству беспризорности (прескверному, доложу вам, чувству.

И сегодня явилась как нельзя более кстати и ни слова не сказала, увидев меня этаким полутрупиком, засновала вокруг закопченных газовых горелок со сноровкой бывалой прислуги. Наверно, она притащила-таки продукты, запахло умопомрачительно, потекли слюни, и час спустя я был уже сыт, а еще час спустя она тоже, и мы уснули на моем ортопедическом ложе.

Проснулся с бестревожным ощущением, что меня разглядывают. Анна. Развесила патлы, склонила головку на плечо, и в глазах у нее такое, что могло бы осчастливить любого.

— Что опять? — спросил я.

Она нежно прикрыла глаза и прильнула ко мне:

— Как ты себя чувствуешь?

И тут я ощутил, что здоров. Именно здоров. Здоровее, чем до покушения на печень. Сперва это самочувствие меня напугало. Потом понял: водные процедуры — самой собой, но гормональный удар… Сексуальной встряской чертова баба выколотила из меня остатки хвори.

— Я чувствую себя хорошо. На зло врагам. Даже проголодался. У тебя там еще осталось на завтра?

Она вскочила мигом.

— Я всэ думала, — сказала она от плиты, — про тэ, що ты казав про еврэив, що жылы колысь в цьому мисци и якых вбылы нимци из своими наймитами…

Какое тебе до этого дело, лениво отозвался я, занятый своими мыслями, это в прошлом и этого не поправить. Да, сказала она, в прошлом и это ужасно. Я не знала про ту яму, и вообще…

Балалайка… Экая же скотина…

— Я розмовляла з деякими людьми, з сыном, вин був здывованый, що я звэрнулась до такои тэматыки… — Еще бы, усмехнулся я.

Как было ждать такого…

— … Вин кажэ, що пэрэчытував твои кныжки, и вони навить тэпэр прыгортають увагу чеснистю… — Честностью… Угм, приятно… — … И вин розмовляв з деякымы поважнымы людьмы про тэбэ и твое сучаснэ становыще…

Ох, мое нещаснэ сучаснэ становище…

… Он застиг меня врасплох. Явился наодеколоненный, вымытый пятидесятилетний тонконогий вертопрах. Махал папкой, руки дергались, шея качалась, кадык ходил ходуном, зато речь была плавна и округла: сколько лет! сколько зим! где мы пропадали! ни звонков, ни писем — и город осиротел!

(Город… Пресса!)

Привыкаешь к этому фиглярству, и тогда ничего, сходит. Но, если отвыкаешь, балаганная манера лупит по нервам. Сперва я просто не врубался, все еще мысленно продолжал свою филиппику в адрес Поэта Эпохи.

В чем дело, почему такие широкие глаза, ты меня не узнаешь или с меня штаны слетели… и тому подобные остроты в балалайкином стиле. Какое сегодня число, спросил я. Ах, мы же вне времени и пространства, первое сентября сегодня, я жду-жду у фонтана, а тебя нет, Магомет не пришел, так? значит, гора идет к Магомету, верно? Давай по делу, сказал я, как некогда в весенний мокрый день сказал он — и тогда лишь вспомнил день и дело, по которому он пришел. Слушай, брось дурака валять, задушевно начал он, давай работать так: со всего напечатанного полгонорара твои, а за публикации в центральной прессе — все твое! Мерси, совесть не позволяет использовать тебя так грубо, с гонорарами пусть все остается по-прежнему, но условия мои. Да ты сдурел с этой аферой, заныл он, как ты не понимаешь, это ж игра с огнем, разве с такими организациями можно? Вся наша жизнь игра, все можно, если не с трусами и тупицами. Да, трус, тупица, лучше сто раз быть тупицей, чем раз покойником. Будь здоров и живи сто тридцать лет, сказал я.

Ладно! (Сменил тон, словно после представления ультиматума.) Не хотел я, ты сам напросился… Зря стараешься ради ЛД, никакой он тебе не ЛД, твое досье наполовину писано им. — Я повернулся, Балалайка отпрянул, но я лишь прищурился, и он заспешил. — Шалопая помнишь? О нем все знали, что он стукач, да он и не скрывал, а в тени работал настоящий стукач — твой Лучший Друг. Он и ценился-то из-за тебя одного, никем больше не занимался. Ты там спрятался среди своих, о тебе ничего не знали, пока не нашли ЛД, помнишь, ты удивлялся, что он так с тобой старается подружиться, и он стал по тебе главным, на, читай…

И сунул листки термальной бумаги, изображение на ней спустя короткое время тускнеет и исчезает. Предусмотрительный.

Если узнают, что я сделал, мне хана, все для тебя, чтоб дурной свой лоб не подставлял ради какого-то, о котором думаешь, что он тебе самый родной и близкий…

Заткнись, сказал я.

На листках, датированные разными годами — ай да Балалайка! дескать, один донос мог быть случайностью или провокацией, — некрасивым, но разборчивым почерком ЛД были описаны два эпизода моей жизни.

Первое сообщение было стандартно и четко:

«По вашему заданию выяснено отношение СПисателя к аресту украинского буржуазного националиста Утописта. В присутствии Шалопая, Штымпа и Щелкопера СП выразил сожаление по поводу ареста и высоко отозвался о моральных (подчеркнуто читавшими! — СП) качествах арестованного. Также не возразил он против того, что арестованный был его другом, хотя они не общались по работе и познакомились недавно при совместной проверке деятельности завода фрезерных станков.»

Скетч — блеск милитарной краткости.

Второй был пространнее и свидетельствовал о значительном росте профессионального мастерства:

«Встретил СПисателя, зашли на кофе, говорили в сексуальных терминах о глубоком и полном удовлетворении. Подошел Радист сказал, что ожидаются перемещения в верхах. СП заметил, что от перемещений в верхах мало толку в низах, но перемещения в низах желательны еще менее в интересах тех же низов. Подошли Технолог, Швейник и Молоток. (Все друзья институтских лет, за исключением Радиста, за которого могу поручиться. Впрочем, мог и за ЛД… (СП) Выпили. СП рассказал анекдот. На съезде встречаются два старых большевика и кидаются в объятья: «Вася! Ваня! Да я думал, тебя давным-давно сгноили. Да что там, уцелел чудом. Да, брат, здорово мы с тобой в молодости, а? Не говори, самому не верится. Как мы в девятьсот пятом на баррикадах с револьверами против пушек, помнишь? Помню, Ваня, как не помнить. А как в феврале семнадцатого городовых с крыш летать учили? Да, Ваня, как же, словно вчера было, помню, все помню. А как в октябре Зимний распотрошили, а? юнкеришек этих и баб, а, скажи? в жизни больше таких чистых баб на пробовал, а? Помню, Ваня, как же, незабываемо это! А правительство Временное, как мы его тогда, помнишь?.. Как же, Ваня, помню, погорячились мы тогда, погорячились…» Все грустно посмеялись. (Каков? Если это и стук, то художественный! Неужто я так красиво рассказал, как он красиво написал? Разом обхаркал всех. Всегда подозревал в нем скрытый сатирический дар. Вот где сублимировался… — СП) Потом СП добавил: Самое печальное в анекдоте (правдивость. Демократия победила в России в феврале семнадцатого. Просто этой стране не суждена демократия. Ленин — гениальный тактик, великий контрреволюционер. Гениальность его проявилась в создании партии профессионалов-политиков и в выборе момента для захвата власти. Временное правительство не избрано, оно сформировано на гребне революционного энтузиазма. Сегодня энтузиазм еще жив и правительство имеет защитников («сегодня рано». K октябрю энтузиазм угас. Непопулярное правительство стало беззащитно. Самое демократическое среди правительств воюющих стран, оно и не помышляло об удержании власти: ведь избрано Учредительное собрание. Избрано, но не начало работу, твердил Ленин. А соберется, учредят депутаты от всех сословий новый законопорядок бывшей Российской империи — и бейтесь головой о стенку, поезд ушел, переворот станет противозаконным и власти нам не видать. Вот почему «послезавтра — поздно!» Значит, завтра. Так и произошло. Присутствующие согласились, никто не возразил, что Ленин — гений.»

Что, спросил Балалайка, дошло?

Стиснув бумажки, я справлялся со своим лицом.

Как он славно устроился, ЛД! Всю жизнь я стремился писать правду. Я стремился, а он достиг. Писал правду в единственном экземпляре, но, как бы то ни было, писал. А я говорил правду, но писал по их социальному заказу. Возможно, ЛД мечтал о романе, а довольствоваться ему приходилось миниатюрами. Но мне и того не было дано, я-то писал раститскую ложь ради крупиц истины, которые втискивал в текст. Их подло убирали уже при последнем редактировании.

Не зря плавало масляное пятнышко той догадки. Клятый разум, мало радости в твоей искушенности. Так сладко было ошибаться. Все точно. Помню кафе, погоду… Чисто сделано, сохранено для потомства. Не без шпильки в святую святых: «Никто не возразил, что Ленин — гений». Сукин сын!

Застонал я не от этого. Застонал от того, что из кафе повел ЛД домой и показал ему перепрятываемые у меня по просьбе друга, члена Хельсинского комитета, четыре выпуска «Хроники текущих событий» и множество томов всяких песен и прозы. Хранение этого добра оценивалось по тем временам от трех до семи. Но об этом в рапорте не было ни слова.

Ну что, прыгал Балалайка, закрыт вопрос? Мне надо подумать. Да где думать, всетитская конференция через три дня, командировку надо оформить!.. Подумаю, сказал я так, что он мгновенно исчез.

После его ухода я не мог оставаться в своей конуре, выскочил из дома, но бежать некуда было, и я поплелся на кладбище, на столь же одинокие и обгаженные, как жизнь, могилы орлят, львовских мальчишек, остановивших в двадцатом ведомые Кобой банды Первой конной на подступах ко Львову.

Нежное сентябрьское солнце проникало сквозь ветви вековых деревьев и ласкало обосранные могильные плиты. Я счищал с бетонных надгробий тощий солдатский кал расквартированной по соседству воинской части, коей кладбище орлят определено в качестве легитимного сортира — подлый реванш задним числом за просрачку, устроенную орлятами предкам нынешнего титского воинства (и бормотал всего одну фразу. Ты будешь шокирован, Эвент, скудостью моего лексикона, бормотал вот что: «Ангидрид твою перекись борогидрата натрия». Вещества такого, по-моему, не существует, но термин достаточно длинен, элементы его имели отношения к моему инженерному прошлому, плодотворному, в отличие от литературного настоящего. Поймав себя наконец на борогидратном бормотании, заткнулся и пошел, куда глаза глядят, хоть глядеть никуда они не желали. У первого же автомата была густая тень, я остановился и вдруг снял трубку и позвонил ЛД. Ну как, спросил он, доволен? Между прочим, прими в соображение еще вот что: благородство и принесение себя в жертву в пользу ближнего, и вся прочая галиматня (нарочно так выпендривается, хоть и знает верное слово, это он сарказм свой так изливает) вовсе не приводит к тому, что эбщество (опять!), друзья или даже родственники его благородия платят ему тем же, отнюдь. Все ограничивется восхищением его благородия благородством — это в лучшем случае. А в худшем соболезновнием — дескать, что с дурака возьмешь! — и фразами типа «благородство его сгубило» или «так ему было удобно». Словно быть самим собою удобно. Или словно думаешь о том, сгубит тебя благородство или нет, когда делаешь то, что считаешь невозможным не делать. Так что и в будущем рассчитывать тебе не на что. Это ты понимаешь?

Понимаю.

Тогда — зачем ты здесь? Чтобы мучиться вопросами русской интеллигенции (что делать и кто виноват?

Сдавило грудь, и я выдал то, чего не выдал бы под пыткой:

— Кто? Я. Я один. Не мог жить, как другие. Не верил, что другие живут так. Так никто не живет, лишь мы вполовину, остальные вкладывают себя целиком в чувство к супругам, друзьям, детям. В раздаривании себя — смысл жизни. Да, любимый, приди в мои объятия, о любимый мой, вся душа моя и тело (все твое, и нет у меня другой мысли, как жить с тобой и умереть в одночасье!

Я был не прав. Никто так не живет. А я хотел только так. Вопреки проповеди разумности и играм в разные игры. Песнь песней — или ничто. С золотой серединой смириться не мог. Ушел, сохраняя хоть собственное чувство. Ушел, чтобы тебе помочь, чтобы хоть в дружбе состояться…

— И попал на то же. Максималист, может, все дело в тебе? Такая мысль не приходила тебе в голову?

— Гнусное ты и подлое порождение ехидны, — сказал я и поплелся в свою конуру — сесть за машинку и думать. Думать могу лишь за машинкой, иначе скудный разум мой не включается. Наверно, это профессиональное. Большинство инженеров — если они не гении, конечно, — мыслят с карандашиком и бумажкой в руках.

А помыслить было о чем. Информация Балалайки концептуально переворачивала все.

Но я не успел, пришла Анна.

Полноте, поморщится Критик, фрейдеологически на все четыре ноги подкованный. Эта женщина — проекция любого мужчины в живой и, видимо, аппетитной плоти, чудо оживленной Галатеи, а все эти гримасы — кокетство и нагнетание страстей вокруг да около. На самом деле результат очевиден.

Что ж, возможно, Критик прав, может, я и впрямь кокетничаю и чего-то нагнетаю. Со стороны виднее. Возражение одно: никакие результаты в жизни не очевидны. Поживем — увидим.

… Она уже закончила свой монолог, я даже не заметил когда, и пристраивалась ко мне, бархатный бок ее дышал, вздымаясь и опадая, губы пришли в движенье…

Дальнейшее — молчанье.

Еще не начинало темнеть…

Утром она разбудила меня поцелуями и неприличными намеками. Я сердито отказался. Она быстренько оделась, причесалась и — вернулась к моему ложу. Опустилась на колени и стала целовать меня, как маленького, шаря ладонями по всему телу. Я не отвечал и не сопротивлялся. Мягкие пальца гладили, волосы щекотали… она стала делать что-то еще… она добилась своего…

И умчалась, а я уснул.

Во сне видел что-то пустое и высокое и парил там под куполом, он поднимался надо мною, я возносился за ним. Рядом, почему-то по земле, грузно трусил мой старый добрый пес. Мелькали тени, я пытался узнать их — тщетно.

Проснулся в невесомости, истолковать которую предоставляю специалистам-сексологам, потягиваюсь, открываю глаза — и на душу наваливается тяжесть.

Пришло суровое время сказать правду. По мере сил я готовил тебя, Эвент, и Вас, благожелательный Критик. Рассыпал намеки, не обольщал насчет жизни. Паскудная жизнь наша такова, что всякое может случиться и в конце концов случается с каждым из нас.

Со мной в этот раз случилось так: вспомнил о визите Балалайки и о том, что уже более шести лет отбывает свой десятилетний срок заключения в лагере строгого режима мой Лучший Друг.

ПРУДЕНЦИЯ

По мере развития науки язык ее обогащается новыми понятиями.

Великий монах Билл Оккам в XIV веке сформировал основной ее метод: «Сущности не следует умножать без необходимости». До сих пор мне удавалось придерживаться бритвы Оккама.

Но жизнь не наука, увы. И всего менее логика. На данном этапе понятийная недостаточность стала критической. Ради частичной хотя бы ее компенсасии ввожу новый термин — ПРУДЕНЦИЯ.

Пруденция есть провиденциальная предусмотрительность, не имеющая ничего общего с рассудком. Рассудок рассматривает компоненты ситуации в их взаимовлиянии и на основании этого предусматривает. Пруденция толкает на поступки, кажущиеся безрассудными.

Пруденция не есть боговдохновенность, божественное вовсе не обязательно предмет ее.

Пруденция не есть интуиция. Между пруденцией и интуицией та разница, что интуиция использует информацию, быть может, эмоциональную, не формулируемую из-за отсутствия в языке адекватных слов, но воспринятой индивидом в виде впечатлений, в то время как пруденция не опирается на сознание и является итогом таинственной деятельности то ли подсознания индивида, то ли даже оккультных сил.

Результаты пруденции реализуются как немедленно (угадал-не угадал), так и через годы. Результаты интуитивных поисков тоже не всегда проявляются сразу, но…………………………………………………

Но я подошел к неодолимому языково-логическому барьеру, чувствую сбивчивость своих объяснений и поэтому предлагаю оценивать разницу между понятиями интуиция и пруденция на следующем драматическом материале, требующем от тебя, Эвент, (а от меня тем паче) спокойного размышления.

Знаешь, Эвент, если честно — от тебя только. Я готов принять без размышлений. На основании пруденции.

ГЛАВА 11. ВИЗИТ K ДОКУ

Чем дальше событие, тем четче его видишь. Уходит взвод в туман, в туман, в туман, а прошлое ясней, ясней, ясней… Умри — лучше не скажешь. До кристальности, впрочем, не дотягивает никогда. Степень ясности зависит от врожденних качеств. Меня природа сообразительностью не одарила.

Минувшую неделю, забросив дела, я писал повестушку о любви. Простенькая история молодых людей эпохи раздельнополого обучения. Мальчик и девочка из семей с одинаковым укладом, из тех, где на секс смотрели как на преступление, творящееся под покровом ночи, после чего, словно после совместно содеянного зла, люди избегают сталкиваться взглядами. Встречаются такие книжно воспитанные идеалисты, те же вкусы в литературе и музыке, оба живут в общежитии, вдали от близких, чувствуют себя одинокими и кидаются друг к другу, словно брат и сестра. Сближение ни во что не перерастает, пока у него не случается несчастье: умирает папа. Бедный сиротка мчится на похороны в родимый город, возвращается безутешным. Он так любил своего доброго папу, он не может смириться с его смертью, и это так ее трогает, что она утешает его способом безотказным. Естественно, они решают пожениться, ведь он лишил ее невинности и лишился сам, куда ж им теперь. Тем паче (любовь. Женятся, и вскоре она начинает плакать ночами: на лекциях к ней стал подсаживаться сокурсник не из такой хорошей семьи, но, когда он прижимает свое бедро к ее бедру, она испытывает нечто, с чем не сравнится любое прикосновение мужа…

Вчера, когда Анна пришла в состояние готовности к беседе… я постарался компенсировать ее за утреннюю обиду, а уж она это ценит, такая благодарная душа!.. и когда она возлежала в сладком изнеможении, не отлипая все же от меня, то сказала, отвечая, видимо, собственным мыслям:

— Як це гарно, коли тебе розумиють…

— Брак — это диалог, — процитировал я, вспомнил о неоконченной повестушке и послал крепкое словцо классику марлизма, автору афоризма.

Анна, лианой обвивая меня, жаловалась на бывшего супруга: ему ничего нельзя было рассказать, все ему было неинтересно. Я вспомнил уроки Дока и заметил, что симпатии мои на стороне любящего, что бы он ни вытворял. Любила ли ты своего мужа?

Продолжая еще деликатнее вязаться ко мне, она сказала:

— Я часто намагаюсь уявыты, як сталося, що ты повэрнувся сюды.

Часто… Некто думает обо мне часто. А мне уже не странно, что обаятельнейший образ мировой литературы — шлюха…

— Цьому попередкувала велика пидготовча робота, — сказал я и закончил по-русски: — Это долгая история.

— Та ми маемо час, — кокетливо сказала она. — Твоя жинка любыла тэбэ так само, як ты ии?

— Ах ты моя курочка, — яростно сказал я, пощекотал ее где следует, и она мигом забыла свои вопросы.

Но я-то своих не забыл. Мне что делать, что мне делать, Господи? Молчишь?

Обожди, молчит ли? Столько знаков, а ты все колеблешься. Удар по печени — не знак? Умирание и воскресение. Откровения болвана Балалайки. Наконец, эта глупышка, она так простодушно ляпнула «Все говорят!», тем самым к самой морде твоей поднеся шаткость твоего статуса Городского Сумасшедшего. А это «они тебя боятся»… Кто? Лишь ты сам в тщеславном ослеплении мог считать свою игру естественной. Остальные понимают: никакой он не сумасшедший, протестует особым образом, уклоняется от участия в жизни своего отечества и от исполнения гражданского долга в момент наивысшей поляризации общества. В момент, когда не пристать ни к кому — значит, стать враждебным всем.

О, конечно, духу твоему это не грозит, напротив. Но телу твоему, приятель, это опасно. Если, как ты полагаешь, тебе еще предстоит выполнение некой миссии, спасай-ка тело, не то земной миссии — ни большой, ни малой — без тела не бывать.

Пойми.

Да, понимаю. С опозданием, но, надеюсь, еще не чересчур поздно. Потому и тащусь к Доку. Его предложением надо воспользоваться до вторичного удара по печени. Никто не скажет, как часто станут следовать рутинные проверки. И сколько еще благодетелей всех цветов политического спектра станет рваться к моим потрохам. На рынке идей становится все теснее, а чужой нос, как говаривал Козьма Прутков, другим соблазн. Левые сочтут, что я чересчур правый, правые с ними не согласятся… Словом, мне пора.

Напрямую до диспансера минут десять. А я петляю, оттягивая неизбежный миг. Город ты мой, быть может, в последний раз иду этими улицами в качестве свободного человека. Бреду самыми непарадными, что ни на есть заштатными твоими закоулками и так чувствую их тихую прелесть! Окраинная пустынность сентябрьского рабочего полдня, третью неделю стоит сухая и теплая погода, дни таковы, что стонать хочется от их слепящего совершенства: синее небо, кромчатые твердые облака и каштаны в табачном сиянии. Такие дни случаются только осенью, и всюду они хороши, в Цюрихе ли, в Трентоне или во Львове. Глядеть и наслаждаться. Но — не могу. Уже не радость, а грусть вызывает нависший над домами взрыв горы с зацепившимся на склоне костелом. И отражение неба в окнах теневой стороны улицы. И хитроглазая собачонка, трусящая мне навстречу по лиловым и местами треснувшим наклонным сланцевым плитам тротуара. Сланец все еще есть, что бы стоило починить? Эх, все уже не мое, все опять начинает становиться НАШИМ…

«Каким путем люди дошли до понятия о свободе? Это была великая мысль!» — Георг Кристоф Лихтенберг.

Плохо мы учимся у предшественников. Быть при первом чтении обожженным язвительной истиной — и десятилетия спустя допускать исключения… В чьем лице? Бога? Гиганта? Героя? Нет, в собственном. Клиника! Дескать, люди требовательны, им нужно много, разного, вот они и несвободны. А ты отказался даже от привязанностей, это освобождает.

А еще помнишь и при случае пересказываешь «Рубашку»…

Сельский дурачок. Почему не вступил в братство каменщиков? Наверняка есть ложа и здесь. Не уверен, что приняли бы, но попытаться можно было. Однажды подумал об этом, когда на экзотическом острове шел мимо розового особняка с надписью на фронтоне «Общество свободных каменщиков». Подумал — и не осуществил. Не говори мне, Эвент, что ты не таков. Сколько у тебя неосуществленных замыслов? Ну, то-то. Надеюсь, братство в какой-то степени все же контролирует ход событий на планетке. Печально, если ошибаюсь. Планетка-то по нынешним скоростям и средствам связи и впрямь не стоит того, чтобы иметь двух владетелей. А имеет столько! Значительный пай, полагаю, в руках мафий, треть, не затрагивающая интересов первых двух, кое-как управляется кривосудием с его полицейским аппаратом.

А где же Твой удел, прости меня, Господи? Поверх их всех? Ну, если так, тогда, надеюсь, все будет тип-топ.

Один из умных мерзавцев, которым я был подчинен — всю жизнь я оказывался подчинен мерзавцам, за исключением Косорыла и Скрипуна — как-то сказал мне: «Control is an illusion». На всякий случай учти и такое мнение…

В принадлежности к каменщикам я когда-то подозревал урода Валтасара. Ну, это был настоящий выродок. Мы с ним сошлись в пору, когда я уже махнул рукой на дела титского производства и забился в щель отдела кодификации. Отделом заведовал Косорыл — стукач довоенного призыва с младенческими голубыми глазами и таким же мировоззрением. Я честно исполнял расплывчатые обязанности, из коих главной была помощь тем, кому делать нечего, и проводил приятные часы на фуршетах с ЛД. Иногда, по поводу гонораров, фуршетил с Косорылом, он был приятным компаньоном.

На время нашего отсутствия в Щели кодификации оставались кадры, на которые можно было положиться, — Маньки. В виде компенсации они получали по два часа за каждый час отсутствия Косорыла, но не вместе, а в индивидуальном порядке. Время в стране титской ценностью в таких службах, как наша, никогда не было, а индивиду оно дорого, хотя бы в очереди постоять за дефицитом. Маньки стоят саги. Неприметно-героическая жизнь каждой — это роман без героя, но с героиней. Они жили дружнее, чем сестры, не состоя в родстве и даже не принадлежа к одной национальности. Их пример — залог людских потенций, и я теперь намеренно избегаю узнавать об их судьбе: помочь не могу, а расстройство дорого может стоить.

Жизнь не баловала Манек, и мы с Косорылом по возможности старались компенсировать их сносной обстановкой на работе. Маньки ценили заботы, держали язык за зубами и создавали нам крепкий и надежный тыл.

Вдруг в эту тихую гавань шквал заводских масштабов (но заводик и тогда был тысяч на десять человечков) забросил военный корабль — крейсер Валтасар. Маньки всполошились. Вопрос еще не был решен окончательно, административная волна с мятежным крейсером на гребне еще только нависла над нашей заболоченной щелью, еще можно было воспрепятствовать швартовке, и Маньки ощетинились доводами. Обе были верные жены, а сковырнулся Валтасар на том, что во вверенной ему техчасти цеха специзделий его попутали в нетрезвом виде с кладовщицей.

Собрание низовой организации цеха сурово осудило Валтасара, обвинив во втирании очков, замазывании недостатков, зажиме критики, недооценке инициативы, провале выполнения, а также в моральном разложении, пьянстве и нетоварищеском отношении к женщине-труженице, женщине-матери. Под ниагаровой струей обвинений Валтасар все признал безоговорочно — к облегчению действительно проваливших, с ними-то он и пытался бороться — и попросил кончать с ним поскорее, до приезда из командировки жены. Просьба не была бы уважена, его наверняка промурыжили бы до после приезда, не будь одного обстоятельства: Валтасар, еще будучи на военной службе, пытался перерезать себе глотку и — перерезал. А жить остался по чистой случайности. Неудобного военинженера сплавили на гражданку с малой пенсией за выслугу лет, но дымный шлейф попытки покинуть юдоль сию потянулся. Партитские чиновники навстречу последней воле осужденного пошли не ради того, чтобы Валтасар не повторил попытки, но чтобы избежать обвинений в их адрес относительно неприятия во внимание.

И тут на пути встали наши Маньки.

Не знаю, что их возмутило. Конечно, не супружеская неверность Валтасара, на что они упирали, но между собой пересмеивались, что с той кладовщицей баловать мужику в ум могло взбрести лишь в состоянии безумия. Скорее, их испугало сама выпирающая из привычных мерок личность Валтасара: вдруг что-то сдвинет в тихом нашем болоте? Как бы то ни было, возникла ситуация, при которой крейсеру негде стало ошвартоваться. Тогда крейсер, в соответствии с законом о труде, подлежал списанию: глас народа!

Но встал на дыбы старый стукач Косорыл и заявил: ежели кому не нравится работать с Валтасаром, он, Косорыл, никого за подол держать не станет, пусть переводится в другую щель, но бросать человека в гонимом состоянии — это не по-русски (он выразился дипломатичнее — «не по-титски»), и он этого не допустит, тем паче что швартуют к нам крейсер во искупление и для осознания, не того класса корабль, чтобы держать в такой луже, его несомненно переведут на работу, соответствующую знаниям и опыту…

И причалил к нам Валтасар. И впрямь временно. Всего на четыре года. Срок средней отсидки. А какого класса корабль станет ясно, если сказать, что по прошествии этих лет, когда завод расширился почти вдвое, его назначили — не без скрежета зубовного, правда, — замом главного механика всей этой махины.

Страдал он одиноко, мы к нему с сочувствием не рвались. И он не просился. Нас в нашей Щели мало кто за инженеров держал. И вообще за людей. А Валтасар высок, ликом страшен, взглядом пронзителен, в себя уходящ и (след на шее. Жуть!

А на деле он был робок и деликатен. Ископаемое!

Плотность населения в Щели побивала рекорды даже на нашем сверхтесном предприятии. Курение создало бы в ней атмосферу газовой камеры. По присущей ему деликатности, Валтасар душу отводил в коридоре, в котором столько было постоянно открывающихся дверей, что стоять можно было лишь против всегда открытой двери в вонючий клозет. Одиноко покуривая, Валтасар о чем-то неотступно размышлял. (Подозреваю, о том же, о чем теперь и я — так же неотступно да еще и безнадежно.) Но — отверженный! — возвращался к месту ссылки. Беседы в Щели носили всеобщий характер, шептаться в такой тесноте нельзя. Новости семейные обсуждались с заводскими и зарубежными наравне. Правители не менялись, Валтасару в этом не повезло. Жаль, комментировать мог бы достойно. А обсуждение проблем дефицита оставляло его равнодушным. Но когда люди сидят вплотную по восемь часов в день, контактов не избежать. Тут взглянет, там словечко вставит. И мы оценили этого растлителя кладовщиц, попирателя титской нравственности, инженера-подполковника титских вооруженных-до-зубов сил. И поняли, что драма его не в том, кем он был, а в том, кем не был.

Ну, прежде всего он не был пьяницей, в чем обвинялся и даже сознался. Не был стукачом. Не был подхалимом, а их любят не только в армии. Главное же несчастье заключалось в том, что он не был искателем приключений и любил жену с неистовой привязанностью титского интеллигента.

В двух мирах не встречал таких совершенных самокритиков, как титские интеллигенты. Самый ладащий люмпен в дебрях Нью-Йорка лучшего о себе мнения. У титчанина своя шкала, и стрелка на ней, изредка подскакивая, обычно дрожит около нуля. Именно этому обязано понятие «гнилой интеллигент» — надо бы писать в одно слово! — введенное в обиход Фундаментом.

Валтасар был гнилым интеллигентом в полной мере. И когда его горячо любимая бездетная жена уезжала с начальством в свои вечные командировки в Москву, он оставался неприкаянным и ненужным, жизнь теряла смысл, а возвращение с работы в пустую квартиру было ужасно. С отчаяния брал рюмку. Алкоголь — штука коварная. Хорошо тебе — станет лучше. Но ежели плохо… Тем не менее, миллионы не прекращают усилий, стартуя от лиха.

Всего этого я не знал. Ну, человек и человек. Сутулый. Угрюмый. Молчалив. Но скажет — пришпилит. Настроен анти- и весьма. Значит, здравомыслящий. Все. Возрастные категории у нас были разными.

Я тогда шкрябал сочинение, поднимающее проблемы. Формы новые искал, временами находил. Читал куски в Щели, Маньки балдели: свой писатель! Однажды Валтасара вызвали в цех на консультацию, и он попросил: обожди, не читай без меня. После чтения подошел с повлажневшими глазами.

Но по-настоящему врата души моей распахнулись перед ним не от признания и повлажнения глаз. Когда в том самом сочинении я завернул чего-то о неизбежности реформ, Валтасар, оставшись наедине, спросил: ты начальство убеждаешь, что без реформ им не обойтись, или впрямь веришь, что они это понимают?

Я замешкался. Мы все еще не отошли от недавно обещанной, но так и не осуществленной реформы управления, и я забормотал, что это вероятно…

Да, сказал Валтасар, вероятность такая же, как если бы десяти тысячам обезьян выдали десять тысяч пишущих машинок, и в обозримое время они отстучали бы полное собрание сочинений графа Льва Николаевича Толстого. Кто дождется?

Как в воду глядел. Никто не дождался…

Сказал он это с озлоблением, а посмотрел на меня с испугом: не обидел ли? И сам выглядел как мудрая, печальная обезьяна. Пальцы, вправлявшие в мундштук дешевую сигарету, дрожали.

Цветы души моей не достаются нормальным людям. Жалкие эти цветы достаются калекам, не способным держаться на ногах самостоятельно…

Вероятно, с этого эпизода Валтасар получил цветок.

Допускаю, что жизнь провел в сознании ложной значительности, так обстоит дело не у меня одного. Но участие в Валтасаре было подлинным делом.

Начиналось это обычно с того, что Валтасар несколько дней не являлся на работу. Опять жена в Москве, отмечали Маньки и качали головами. На третий-четвертый день раздавался звонок, Косорыл брал трубку со своим приветливым «Але!», слушал и молча передавал мне с кратким: «Вас». В трубке прерывистое дыхание, кашель, потом умоляющее «Приходи!» — и я сжимался. Предстояло перетряхивать ценности, преодолевать искушение смертью. Этот шахсей-вахсей, не оставлявший живого места ни в старой, ни в новейшей истории, надолго выбивал из колеи меня самого. Но на меня умоляюще глядели Маньки и просительно Косорыл, и сам Валтасар трясся от нетерпения и ужаса где-то на улице у телефона-автомата. Я шел, некуда было деться.

Как с Цариком. Скорая психиатрическая помощь. Помнится, я и в детстве не умел отказываться от неприятных поручений. Бывало, и сам напрашивался. Зачем? Не знаю.

Мы бродили часами, Валтасару нужен был рядом кто угодно, любая душа. Мы таскались по улицам, по самым глухим, он выговаривался, тогда заходили в любую забегаловку, и там ему предстояло влить в себя стакан водки, без этого он не мог поесть, желудок отвыкал работать, а удержать пищу надо было, аминазин не идет натощак. Валтасарово отвращение к алкоголю в такой ситуации было безмерно. Он не мог выпить без положительного примера. Эта роль отводилась мне. А я, небольшой любитель пить стаканами, и сам отдал бы свою дозу первому встречному, еще и уплатил бы впридачу. Нет, выпить надо было мне, именно мне. Кое-как заглатывал я свой стакан, а за мною и он, судорожно двигая кадыком, запрокинув голову, дрожащей рукой вливал в себя водку и долго еще с рвотными позывами на перекошенном лице работал пищеводом, подавлял спазм. Дипсомания, тоскливо говорил он, разве люди знают, что это такое…

Он и сам не знал, что циклотимик. Не знал, что пределы психике положены, как мускульной силе.

Когда я впервые обнаружил этот комплекс у себя, меня охватило страшное подозрение: Царик! Валтасар! Это заразно!

Нас заразили, говорили маститые эмигранты, на нас проводили опыты.

А на деле что оказалось? Почетный клуб. В приватной жизни так бы все и общались. Равнение на середину! Наполеон, Потемкин, Байрон, Бодлер и половина прогрессивного человечества. Другая половина в лагере шизо. А между ними — что?

Не знаю. И ничего-то я не знаю. А ты, Эвент?

От великого до смешного один шаг? А от слез радости до слез горя? От преданной дружбы до пылкой вражды? От мещанина преблагополучного до Сумасшедшего Писателя?

И все это я выложил Доку. Все до копеечки. Клинический дурак. Поди докажи насчет прогрессивного человечества. А участие мое в Валтасаре и опасение заразности запротоколировано.

Но вот и диспансер. Кончаются даже длинные дороги.

Ба, что же это такое? Парадная дверь открыта! Свобода народам Чехословакии? Или все уже настолько необратимо, что можно, наконец, отпереть и эту дверь? И чем же парадный ход отличается от черного? Оказывается, наличием дополнительного лестничного марша. K запахам подгоревшей каши примешались ароматы, паче не лишенные тошнотворности. Док сидит за столом в конце своей кишкообразной комнаты в том же — или таком же — грязном халате и пишет. Вхожу — и он не замечает. Прокашливаюсь — он не слышит.

— Док! — Поднимает голову. — Вношу вклад в твою диссертацию. Что мутит семейную жизнь? Не знаешь? Разновременность желаний. Вот причина твоей мрачности в этот ясный день.

— Очень ново, — сухо говорит Док. — За этим ты пришел?

— Ну, вот еще! — отвечаю дерзко. — Я пришел продемонстрировать тебе умение читать мысли.

— Да? Например?

— Например… Начнем с безобидного, да? Скажем так… Перед тобой моя история болезни… — Док проворно переворачивает листки лицом вниз, а я, Эвент, от него в десяти шагах, на дуэли не попадешь, и якобы разваливается в кресле, но в позе готовой к прыжку. Снимает очки с треснувшим стеклом и проницательно щурится. Что-то переменилось со времени последнего моего визита. Что? Донос из милиции после битья по печени? Только не проявить слабины. На пулеметы! Ура! — … в ней ты пишешь, что улучшение состояния пациента в результате проведенного лечения позволяет рекомендовать его возвращение к нормальной жизни и профессиональной деятельности уже теперь. Так?

Следующий диалог происходит без пауз, более того, мы своими репликами буквально наступаем друг другу на пятки.

Смелая попытка, говорит Док, но ты не угадал. Жаль, отвечаю, а я-то надеялся на своего врача. Пациент отказался, парирует врач, но я не даю продолжить: из больниц выписывают, не взирая на отказы. Все не так просто и в больницах, говорит Док. Жаль, повторяю, и злоба разгорается во мне черным пламенем. Но ты же понимаешь, Док, я не позволю запросто разрушить легенду о моем даре, она не сразу строилась, да и легенд обо мне не много, придется, раз такое дело, читать не по бумаге, а в мыслях. Давай, беззаботно говорит Док и разваливается, то есть напрягается еще больше, глядя на меня уже с явно фальшивым интересом, чем подтверждает, что именно в данный момент я поймаю его на горячем, и я делаю еще одно обманное движение — и в то же время даю ему возможность не подсечься.

— Ладно, пощажу тебя…

Но он подсекся:

— Да почему же, раз уж ты так много на себя берешь, выкладывай, валяй, не стесняйся.

— Не пожалеешь, Док?

— Валяй, лишь бы ты не обделался, отче, а то ведешь себя, словно и впрямь читаешь в душах. Читай!

— Да? Читаю: Едва выставлю эту обезьяну, вызову кастеляншу Марию, якобы на выбраковку белья, и поставлю раком.

Немая сцена: окаменение.

— Ах ты сволочь!..

— Потрудитесь вспомнить, что я ваш пациент, и ведите себя, как подобает врачу. — Ах, здорово держать его на вытянутой руке, как бьющуюся змею. — И потрудитесь вспомнить о своих обещаниях, которыми кормите меня уже полгода. Вы что, впрямь полагаете, что человеку с моим багажом достойно в этой державе занимать место городского дурачка? Вы это сами полагаете или за вами кто-то стоит? Кто?

— Вы что? Да вы что?.. Да как вы?.. Да ты?!..

— Тихо, Док, тихо, это же сценка! Ну, тихо, расслабься! Здорово я сыграл? А ты мне — сумасшедший. Все мы друг по другу читаем, особенно если проживем годик в одном заведении, а кадры те же, стало быть, и нравы те же, так или нет? Ну, видишь… Ну, хватит, мы же с тобой одной груди касались, молочные братья, можно сказать, а ты на меня волком. Я о твоей семейной жизни мало что знаю, но и это могу прочесть, если хочешь…

— Не хочу, — хмуро отвечает Док, надевает очки и возвращается в себя после встряски, как по мне, жестокой лишь неожиданностью. Шутка не шутка, а мириться со мной надо, я не успокоюсь, пойду по инстанциям, это он понял…

— Не хочешь — не надо, — говорю, как ни в чем ни бывало, — но тем ты и эффективен, как психиатр, что сам не больно счастлив в жизни, стыкуешься на стадии самоанализа со своими пациентами и лечишь их тем успешнее, чем горше твои дела.

Док мигнул и как-то смялся весь, и такая меня охватила тоска… Но нет пути назад, там ждут новые удары по печени. И ничего не остается, как глядеть в ускользающие очи Дока, а у него такой вид, словно его без предупреждения запустили в космос и тут же приземлили.

Он качает головой. И снова переворачивает вверх лицом мою историю болезни.

— Мы тут читаем друг по дружке, — говорит он, — а сами по себе прочесть не можем.

Это столь точный ответ на утренние думы о прошлом, что я жмурюсь. Теперь инициатива в руках Дока, и он, видимо, намерен это использовать — в лечебных целях, но и профилактически тоже, чтобы впредь мне неповадно было…

— Понимаешь, — говорит он, — в начале семейной жизни жена упрекала меня, что я не такой хороший, как другие мужья, а я ее — что она не такая пластичная, как другие жены. Но иллюзии наши рассеялись, мы разобрались в изнанке идеальных браков. Брак — цепь уступок. Женщины это понимают. И, если не уступают, то сам понимаешь почему… Но лишь двадцать процентов разводов в поздний период семейной жизни происходит по инициативе женщин, остальное падает на нас. Мы думаем — можно еще что-то наверстать. Мужчин вопрос «любит — не любит» гложет острее…

— Не знаю, к чему ты клонишь, для меня это пройденный этап, будь добр, повернись к тому, за чем я пришел, а то ведь через пять минут ты заторопишься, и мое останется нерешенным…

— Да. А клоню я к тому, что все мы претендуем на исключение из правил, а на деле наша исключительность банально замешена на наших яйцах…

— Док, очнись, я не желаю об этом слышать, понимаешь? Ты еще помнишь клятву Гиппократа?

Но он, видимо, исполнился решимости выгородить себя и добить меня, и он сказал:

— Любой грех смывается водой с мылом кроме одного — когда бросаешь в беде родную душу.

Я швырнул в него прибором для измерения давления, это было первое, что подвернулось под руку. Но с кишкой и грушей прибор полетел не шибко, Док успел нырнуть под стол, а прибор угодил в оконный переплет и, хоть и вяло, высадил одно из двух высоких стекол, оно медлительно вытекло из рамы и распалось на полу с мелодичным долгим звоном. Бледный Док с перстом, наведенным на меня, прошипел:

— Санитары, протокол, лечение!

— Милиция, протокол, и будь что будет! — сказал я. — Так-то вы решаете споры, дерьмовые политики и врачи, сводите счеты со слабыми всеми доступными средствами!

Пришла нянечка и убрала осколки.

Молча сижу за дальним концом стола, и Док молча нахохлился за противоположным.

— Осмотри меня, — говорю и шагаю из конца в конец этого нелепого, как стрелковый тир, кабинета. Переломить тон, смазать начало, чересчур удачные выпады, разбитое стекло, обернуть все шуткой. Я это могу. Закаленный жизнью в двух мирах, я еще и не то могу. Смог же обратить на себя его внимание в первый раз, он и тогда желал от меня отвязаться… — Если пойду в поликлинику, меня изведут на анализы. А разве я, Городской Сумасшедший, имею право застревать в очередях? Народ нынче озлоблен, даже Городским Сумасшедшим спуску не дает.

— У меня через полчаса заседание в Городском Здоровье, придешь в следующий раз.

— Следующего раза может и не быть. Такой грех не смывается водой с мылом…

— Да не обязан я с тобой возиться! — закричал Док таким высоким фальцетом, что закашлялся. — Нет у меня других дел, что ли? Я вот-вот получу разрешение на прием сексологических больных, пока амбулаторно, а потом, глядишь, и койки дадут, я всю жизнь мечтал об этом, это мое хобби, как для тебя бумагомарание, секс всегда был табу, а сейчас почти разрешили, и мне из-за возни с тобой все это псу под хвост, да? Хер!

Не знаю, говорю, чем мешаю тебе принимать твоих больных в койках или амбулаторно, но я не уйду, не жди. Что за спешка, раздраженно, но тоном ниже спрашивает Док, и что это тебе так загорелось возвращаться в так называемую нормальную жизнь. А то тебе невдомек, отвечаю, били бы тебя по печени — и ты бы вернулся. По печени, хмуро удивляется Док, и я стараюсь уверить себя, что это искреннее удивление. В конце концов, об ударе он может и не знать, этот факт не обязательно отражен в протоколе. Зато уж остальное педантично сообщено ему для занесения в мой скорбный лист, он же потенциально мой обвинительный акт, хотя цивилизация, в коей мы живем и к коей страстно желает быть причислена титская сила, требует жалеть таких, как я, за то, что мне вменяется в вину. Конечно, есть в протоколе и о чтении мною в околотке зловещих стихов, режиму в его нынешнем состоянии это ни к чему… и лучше не копить между нами недомолвок…

— Почему не спросишь, что за стихи я читал в околотке?

— Просто не успел. Что?

— «Вечера» Верхарна.

— Представляю, как это их озадачило.

— Вряд ли представляешь. Лейтенант сам подал мне воды.

Док неискренне удивляется.

Что ж, отче, говорит он полчаса спустя, что касаемо удара по печени и симптомов первого дня то происшедшее с тобой есть чудо из чудес и я как врач ничего объяснить не могу сам не понимаю при наступлении конвульсий теряется контроль над мышцами а ты как-то употребил последние их судорожные сокращения на то чтобы скатиться с ложа добраться до воды напиться и выблевать смерть, да это из фантастики, честь и слава победителю, гип-гип ура!

— Док, а выпить мы можем? Имеется желание глотнуть с тобой, паршивец, если твоя медицина этого не запрещает, глотнуть и закусить вашей горелой манной кашей. Как у вас тут с кашей?

— Навалом! Эй, кто там, подать сюда ведро каши! Пить так пить! Ты уверен, отче, что желаешь вернуться в ихний бедлам? Учти, временами я тебе завидую. Ладно, мотай на кухню, получи закусь, а я тут с выпивкой поколдую. Гори огнем Городское Здоровье, отметим твое возвращение. Но — чур! — билет в один конец. Обратно — ни-ни, понял? И никогда не говори больше — выскочил. Не так просто — выскочить из жизни.

— Жизнь, Док, собор, перестроить его нельзя, а жить в нем сперва интересно, потом интересно, но неудобно, потом и неинтересно и неудобно, а выйти вон — страшно.

— Внемлите, верующие и атеисты! — возглашает Док. — Внемлите изрекающему истину!

РАЗЪЯСНЕНИЕ ВИРТУАЛЬНОМУ КРИТИКУ ПО ПОВОДУ ЦЕНЫ, КОТОРУЮ ПРИХОДИТСЯ ПЛАТИТЬ ЗА СВОБОДУ

Ей-ей, не хотелось этим заниматься. Ты, Эвент, можешь опустить это без большого, скажем, ущерба для понимания происходящего. Но критика радостно заверещит по поводу разночтений или даже антагонизмов, найденных в данной рукописи.

Увы, критике подлежат и рукописи. После чего они не становятся книгами. А если становятся, то не такими вкусными.

Это не попытка избежать критики. Таких попыток в здравом уме не предпринимают. Это попытка избежать ложного толкования. Тоже дерзкое посягательство, но кто знает? вдруг?

Итак, Критик злопамятно отметит предательство, совершаемое повествователем по отношению к воле, и возвращение в неволю.

Как, после всех испытаний, после потерь, едва ли не человеческих жертвоприношений во имя свободы, после громких деклараций, столько перенеся и претерпев, — он возвращается к несвободе! Не противоречит ли это тому, что свободу и достоинство человек обязан защищать даже ценою жизни, а где еще повествователь так может быть свободен, как в своей конуре? И не противоречит ли это всему прочему возвышенному вздору, намолотому автором на страницах этого и других опубликованных и неопубликованных его опусов? И не подтверждает ли, что автор и впрямь страдает беспорядочностью мышления, неспособностью видеть себя каков-он-есть и даже — вопреки очевидности! — стремлением рисоваться в розовом свете?

Согласен. Без радости прибавляю к присущим мне трусости-злобности подмеченные Критиком беспорядочность мышления и самоэкспозицию в розовом свете. Аминь. Надеюсь, это признание успокаивает страсти и позволяет произнесение нескольких слов не в защиту и не в оправдание, но в объяснение поступка.

Так вот, мы, люди, многое можем вынести. И выносим, иногда не моргнув глазом.

Единственное, чего вынести мы не в состоянии, это сожалений. Поэтому, что бы ни сделали, не жалеем. Женились — не жалеем, и развелись — не жалеем. Подружились — не жалеем, раздружились — тоже. Приобрели специальность — наилучшую. Эмигрировали — хорошо. Вернулись по зрелом размышлении — еще лучше.

Но жертвы, принесенные ради того, чего мы желали достигнуть, так оказываются иногда велики, потери так неизбывны, особенно в сравнении с поставленными целями, что упорхнуть с планеты, не достигнуть даже этих маленьких целей, не решив даже этих мелких задачек, было бы слишком просто и чересчур обидно после всех жертв и перенесенных лишений…

Простите, я повторяюсь. Надеюсь, вы понимаете — почему.

Впрочем, об этом позднее.

ГЛАВА 12. ОПЯТЬ НЕ ПИШЕТСЯ

Еще бы! После всего, что на меня свалилось… Предательство лучшего друга Гитлера вышибло меня из колеи. Если выражаюсь фразами из другой оперы, то потому, что не нахожу собственных. Как я мог ожидать?.. Не было такого друга в моей жизни. До него друзья делились на категории — футбольные, литературные, заводские, семейные… Он соединил все. С ним с одним мог я стоять часами над чашкой кофе, даже без коньяка, и молчать. Молчать и качать головой. Беседа шла на уровне подсознания.

Он знал обо мне все, и его информация существенно обогатила сокровищницу Косого Глаза сведениями еще об одном трудно управляемом индивиде. Если бы не эти сведения, Косой Глаз, возможно, не плел бы вокруг меня кренделей с целью спровадить за пределы родимого отечества.

Вообще-то, если быть честным… Это трудно, невкусно, но если ввиду необходимости стать таким хоть ненадолго, то ведь это и была та мыслишка, что бродила масляным пятнышком в недрах подсознания. А я ее топил, едва она приближалась к поверхности.

Ну, ладно, знаю это — и что же? Да, он был их человеком. Да, за что-то могли покарать. Но так!.. За что?

Теперь ЛД делается уже трагической фигурой. Комической так и не стал, несмотря на умение смеяться над собственными бедами. Эта способность у него уникальна, этому я учился у него. Однако над такой бедой не посмеешься. Что-то такое наказание означает. Стрелочник? Или знает ужасное о ком-то большом?

Не пойти бы по ложному следу. Я, кажется, начинаю умножать сущности без надобности.

Нет, не помогает моим исследованиям балалайкино откровение. А еще менее помогает оно написанию материала, от коего зависит мое возвращение в мир. Как заперло. Сам напросился, никто не навязывал, и — не пишется. А люди, между прочим, на заказ пишут. Да как! Слеза прошибает. Особенно песни. Уж не говорю о детских типа «Эх, хорошо в стране совтитской жить!», это выше понимания. Написать такую песню в державе, где только что с хладнокровным расчетом уморены голодом миллионы крестьянских детей, а другие миллионы вышвырнуты из своих изб и помещены в зверские условия на вымирание или как судьба решит, а у третьих отцы и матери исчезали ночами, чтобы никогда не появиться, а сами дети ввергались в спецдома, похожие на детские лагеря смерти, и в такой стране в такое время сочинить такую песню да на такой залихватский мотив и с такими вот словами — «Эх, хорошо страной любимым быть!..» Нет, этого ни мне, да и никому не понять и, естественно, аршином не измерить. Не зря говорят: Искусство все превозмогает. Наш литературный предок Козьма Прутков по сходному поводу меланхолично заметил: «Бывает, что усердие превозмогает и рассудок».

Усердие, конечно, вещь, но для таких шедевров его мало, нужно вдохновение. Что было источником столь могучего вдохновения?

Вот знать бы!

Или пресловутая «Катюша» на мотив древнееврейской молитвы… У меня едва глазные яблоки не вывались при первом посещении синагоги. Хазан пел «Катюшу»! Я был едва ли не возмущен. Мне снисходительно объяснили: сперва все же была курица, потом яйцо. Титские композиторы-песенники не были ни гениями, ни талантами, а были аккуратными прихожанами своих местечковых синагог. Предложили музыку, поэты придумали слова. Ничего божественного, но какое непринужденное сплетение личного и государственного! Ты, парень, на дальном пограничье вспомни, какое сокровище охраняешь от похотливых нарушителей, да они за тем лишь и лезут к нам, чтоб под подол к Катюше забраться. Бди, не зевай в дозоре. Но, с другой стороны, не мечтай, не дрочи, так твою разэтак, на Катюшу, а то проворонишь нарушителя — с тобой, растяпой, сексуально озабоченным, тогда иной разговор будет. Служи, боец, а за Катюшей держава присмотрит, такую создаст обстановочку, что до твоего возвращения она и думать про это самое забудет, не то возьмут ее в оборот не хуже какого-нибудь диверсанта. Ты лети, песня-соцобязательство, с попутным ветром и скажи бойцу — пусть он землю бережет родную, а любовь Катюша с общественностью…

Хорошо бы сказать: зря потрачено столько усердия, не работали эти песни.

Работали. Еще как. И пели их даже те, кто знал все обстоятельства создания этих титских шлягеров.

Скажем, «Птицы». Я о ней знаю от пострадавшего. В застое и разочаровании послевоенном («Вот войне конец, а где прекрасная жизнь, за которую кровь проливали?») стали учащаться случаи бегства на Запад. Даже групповые. На Тихоокеанском флоте произошла идеологическая катастрофа: ушла подлодка со всем экипажем. С политруком! Да лучше бы полфлота перетонуло. Командование сняли. Лодку догнали и утопили. И взялись за идеологию. Одним из пунктов записали: создать патриотическую песню. Заказ на песню-шлюху спустили усерднейшему поэту и катюшиному композитором, он к тому времени уже поднаторел в сочинительстве. И все это я знал там, в Америке, когда, мчась по хайвеям, орал в пустоте своей машины: А я остаюся с тобою родная моя сторона не нужно мне солнце чужое чужая земля не нужна…

А еще популярны стали романсы тоски по родине — по Родине с большой буквы, конечно. Репертуарные комиссии привлекали к их исполнению эстрадных певцов, а потом внедряли эти песни в ресторанный репертуар, чтобы мужики, уронив чубы или лысины в тарелки с объедками и обливаясь пьяными слезами по поводу неудавшихся жизней, помнили, что кому-то на свете горше — тем бедолагам, которые без родины — Родины с большой буквы! — и — «Здесь, под небом чужим, я как гость нежеланнннный, слышу крик журавлей, улллетающих вдаллль…» и так далее, вплоть до деловитого совета: «Перестаньте ж рыдать надо мной, журавли». Оччччень было идейно, доходчиво, да еще и со слезой.

А не пели миллионы бракопропагандный романс «Ну что сказать мой старый друг мы в этом сами виноваты что столько есть невест вокруг а мы с тобою не женаты… мы берегли свою свободу но сберегли мы не ее а одиночество свое». Это в ответ на жуткую демографическую обстановку, возникшую после войны, когда в результате блестящих побед Красной Армии на одного жениха стало приходиться по десять и более невест. Зачем жениться? И так можно, и очень неплохо, хоть бабами себя утешить, но — без детей и без выплат на них. Этого державе было уже не снести.

Второй серией многоэтажной песни-стройки стал популярный речитатив, лживый, но по-особому, по-титски, то есть искренний по форме, а лживый лишь ввиду наличия правительственного двоедушного замысла: «Помнишь мама моя как девчонку чужую я привел к тебе в дочки тебя не спросив…» Начинался крестовый поход за укрепление браков. А то, понимаешь, поженились по указанию первого романса, но живут-то невестки со свекровями в одной квартире. Да что — в квартире, нету квартир, в одной комнатушке живут. И, конечно, не ладят. Попробуйте ладить в таких условиях. А размножаться? Популярный анекдот той поры назывался «Три заботы новобрачной»: первая — чтобы уснула свекровь, вторая — чтобы не уснул муж, третья — чтобы самой не уснуть. Но квартиры не скоро еще будут. А воспроизводство исполнителей патриотического долга ждать, сами понимаете, не может. Надо рожать, товарищи, в здоровой советской семье. Или даже вне ее, но с непременной выплатой алиментов, державе, сами понимаете, с содержанием матерей-одиночек не справиться. Рожать, рожать и рожать! И свекровь, товарищи, надо мягко, но приструнить! Напомнить о выполнении ее прямых обязанностей — выращивать поголовье… тьфу! извините! поколение молодых строителей этого самого… Нужна песня, понимаете, деликатно воспитывающая свекровь. На положительном, конечно, примере. Зовущая, так сказать. Инструктирующая мать его, как вести себя более или менее по-европейски в условиях азиатского быта. Ну, чего-нибудь в духе: если ссорились мы, ты ее защищала, обвиняя меня, что не прав я во всем, наш семейный покой, как могла, сохраняла, навсегда, так сказать, позабыв о покое своем… и так далее.

Сказано — сделано. Создали, и вручили миллионам, и миллионы запели этот речитатив, как миленькие.

Что и дало повод Скрипуну — мы с ним тогда вкалывали вместе и крепко дружили — заметить: «Все мы люди, управляемые по радио».

Во артисты работали. А ты?

А я брожу по подвалу, алчно поглядывая через приоткрытую дверь на унитаз, под коим сокрыта заветная часть моей рукописи, кружусь у пишущей машинки с девственно чистым листом бумаги и бормочу следующие — невероятно интеллектуальные! — строки неизвестного автора: «По реке плывет утюг из города Чугуева. Ну плыви себе, плыви, железяка… ммм… чертова».

И так полдня.

И так четыре дня перед этим. Одни скомканные начала.

Не ждал сопротивления материала. Думал, проблемная статья отольется, как готовая плавка из вагранки — в один прием. Так славно сочинял почины для Балалайки… Оказывается, одно дело сочинять юродствуя, для забавы, а другое (каждый день для куска хлеба. Вот что есть профессионализм. Как же я вернусь в их титский мир и как удержусь в нем, если завишу от вдохновения?

Мяуканье под дверью отрывает меня от моих непродуктивных размышлений. Послушно беру припасенные объедки и кормлю это ненавистное животное. Терпеть не могу кошек и вполне представляю мир без них. Но обязанности несу. Впрочем, в жилье я ее не впускаю, еще чего, сгружаю ей — или ему — еду в жестянку под дверью и — адью, мон шер. Даже через дверь слышно, как наслаждается эта внедренная в кошачью плоть неизвестно чья душа. Неужто и моей суждены превращения?

Валюсь на тахту и в поисках вдохновенья припоминаю болтовню с Доком. Чуда моего возвращения мы с ним больше не касались, зато намололи тьму квазимудрого по вечным вопросам любви и смерти. Сажусь за машинку. Быть может, энергическое написание микроэссе о любви и смерти выведет меня из этой литературной комы, подтолкнет руку, и она так же лихо отщелкает эссе о школьном воспитании?

О ЛЮБВИ. Любовь есть костер, поливаемый разговорами о деньгах, сказал я. — Фффу, содрогнулся Док. — Да! Если денежный болванс нарастает положительно, поливка действует, как бензин. Если отрицательно, как вода. (Это все, что можно сказать о любви? — Ну, не все, Док, можно и больше, только зачем? — А чувства? — С этим, Док, ужас как сложно. Нужен колоссальной силы заряд с обеих сторон, чтобы что-то уцелело к концу хотя бы у одной. — Это ты о себе, отче, это ты обобщаешь единственно из своего опыта. — Да? Просто для меня это пройденный этап, а тебя не без основания страшит та же перспектива. Но даже из трусости не стоит скрывать от себя, в какой степени ты любишь, а в какой любим, это делает человека сильнее. — А есть возможность, отче, взвесить это на аналитических весах? — Док, ты снова бьешь меня по печени… Скажи, ты относишься к жене с нежностью?

— Да! — гордо ответил он.

— А-а-а, тогда я нашел причину недуга. Нежность — это излишек любви, а люди, Док, как мужчины, так и женщины, бесцеремонно выплескивают излишки обратно в лицо дающим. Любви должно не хватать, любимых надо держать на голодном пайке. Нежность уместна в постели. Отношения должны быть суровыми.

— Точка! — возглашал Док после каждой из последних фраз. — Да ты циник, отче!

— Не дешевой ценой. Сам понимаешь, мир без войн не на пользу нам, мы становимся бабами. А женщины, напротив, возвышаются до мужской отваги и даже силы. Они кормят семьи, обзаводятся гаремами, и многие мужья — как прежде жены — относятся к этому с пониманием.

— А любовь?

— Опять! Пойми, все складывается, как складывается. Можешь сдохнуть — отношения к себе уже не изменишь.

Ошибаешься, на низкой ноте отвечает Док, никто так не любит мужей, как вдовы. Покойные мужья являются им в грезах, и жены наслаждаются, как свиньи. Сто моих пациенток сожительствует с покойными мужьями. А нет у тебя пациентов, сожительствующих с покойными женами? — Ннет, — озадаченно сказал Док, — но есть вдовцы, женатые вторично, они говорят, что в новом браке не могут забыть своих жен. Но и мужчины, и женщины говорят, что живые только мешали себя любить. — Эттт точно, Док! Но заметь, Док, беседа зашла о любви, а говорим о чем? о женах? Кстати, чтобы поколебать твой оптимизм в отношении посмертной — и на кой она тебе? — любви, напомню одного известного всему народу поэта, жена не смягчилась даже после его смерти, и никто ее не осудил, хотя он погиб, защищая ее честь. Помнишь такой случай? Конечно, пример не доказательство, но… — Ах, отозвался Док и прикрыл очки рукой, что делать, если мы неудачники! — Что ты, Док, еще рано подводить итоги, еще рано, Док…

О СМЕРТИ. Понимаешь, Док, большинство людей умирает, до последнего мига боясь, но не веря, что умрет сейчас, на этот раз, в этот приступ. Их счастье, флегматично откликнулся Док. Обожди, это еще не вся премудрость. Говори, приказал Док. Знаешь, в чем истинное мучение? Не в смерти, а в стремлении удержать жизнь. Происходит то же, что с известной потребностью, когда схватило в публичном месте: чем старательнее удерживаешься, тем сильнее спазм. А расслабься — все моментально окончилось бы. И так во всем. Удерживая любовь, теряем ее непоправимо. Удерживая жизнь, страдаем невероятно. Вывод? Не удерживать ничего, пусть катится! Да, кивает Док, к растудыкиной маме! Аминь!

И зря заключил этим словом: эссе о любви и смерти нацарапаны впустую.

С тоски принимаюсь стряпать чудовищное блюдо с овощами, яйцами, макаронами и гречневой крупой. За необременительным этим занятием задумываюсь над тем, как поверхностна была наша с Доком болтовня. Того, что мы действительно думаем о любви и смерти, мы не открыли бы никому, лишь своим ЛД — так это интимно. Но с ЛД мы о смерти не говорили, было еще рано…

День каждый, каждую годину привык я думой провождать, грядущей смерти годовщину меж их стараясь угадать.

Ну, каджый, каждую — преувеличение. Временами, но — гоню. Не желаю знать — когда. Как — вот вопрос. Будет ли толчок, словно при трогании поезда, отчаливании теплохода — и поплыву? Буду сознавать, что безвозвратно и ужасаться? или радоваться? Какие неведомые живущим чувства составляют тайну естественной смерти? Спокойны они или тревожны? Откроется ли сокровенное, что не давалось при жизни? Трагические ошибки на поворотах судьбы? Забытые эпизоды? Не дававшиеся тайны мастерства, простые приемы, о которых думаешь, но не отваживаешься на них? Откроются ли главные истины, которых все доискиваются? Смысл жизни? Суть мироздания? Суждено ли узреть суетность собственного существования, тщетность расточавшихся чувств и напрасность целей? Или ниспослано будет утешение в итоге мучительно прожитой жизни? Будет ли неслыханная радость на краю Большой Энтропии, свет, музыка? Или удушающий спазм и помрачение? Или ничего?

Не сомневаюсь в реальности любого варианта в чистом виде или в любой комбинации с любыми компонентами, какие доступны воображению. Какой вариант выпадет на мою долю? И можно ли сделать, чтобы выпал полет, а не падение? Ведь это даже не те вопросы, на какие можно отвечать не знаю. На них вообще никак отвечать невозможно.

Один интуитивный ответ все же дрожит и переливается повисшей во тьме радужной каплей: к полету надо готовиться, миг не должен застать врасплох даже в случае насильственной смерти. От края обрыва, за которым могут раскрыться необозримые дали, нельзя отпрянуть, дали не раскроются. И нельзя прыгнуть, закрыв глаза, тогда падение. Надо ступить, когда настанет час, не ранее! Не глядя под ноги, с поднятой головой и раскрытыми глазами, чтобы подхватило и понесло. Хватит ли духа на этот шаг? Когда человек живет долго, все получается само по себе. А если не так долго?

Снова слоняюсь по своему жилищу и снова взвихряются во мне залихватские стихи неизвестного автора: «По реке плывет утюг из города Чугуева…» Тьфу!

Урчание за дверью сменяется царапаньем. Обнаглела тварь. Или душа в ней? Преглупая идея — переселение душ. Что-то ни одна достойная душа не переселилась с достойной целью, а все какие-то никчемности, словно шастают с квартиры на квартиру. Идея тем не менее все разрасталась, и русскоязычная пресса, хотя и без комментариев, время от времени перепечатывала сенсации из англоязычных источников — видимо, ввиду их недозволенности в то время на родине. Ну, теперь на родине такое даже поощряется, дабы отвлечь от более серьезного.

Но поставим вопрос в иной плоскости: переселение душ, значит, чепуха, а изолированное существование — нет?

Царапанье повторяется с настойчивостью, достойной наказания, и я набираю воды в пустую кастрюльку, дабы охладить нежность ко мне этого навязчивого животного. И, открыв дверь, удивляюсь тому, что их оказывается двое, и это не кошки вовсе, а очень добротные мужские башмаки фирмы «Кларк», я сам донашиваю подобные. С дурацким автоматизмом перевожу взгляд на свои ноги, они, как и положено, в шлепанцах, да эти «кларки» за дверью куда новее моих, прямо новехонькие, притом громадного размера. Тогда поднимаю взгляд и вижу перед собой молодого человека высокого роста. Как-то сразу вспоминаю, что я еще не добит. Добьет? Этот? Нет. В таких случаях чувство срабатывает мгновенно. Это — проситель. На нюх чую. Проситель — ко мне? Забавно. Вы не ошиблись адресом, молодой человек, спрашиваю, стоя перед ним с чумазой кастрюлькой в руке. Нет, говорит, и называет мое имя. Что ж, входите и представьтесь. Входит и представляется. Его зовут Мирон и он пришел поговорить о некоторых тенденциях современной литературы, которые кажутся сомнительными с точки зрения выживания человечества.

Многообещающее начало. Главное, нашел к кому обратиться. K Сумасшедшему Писателю, книги которого можно получить из спецхрана по спецразрешению.

По американскому обычаю предлагаю ему выпить или попить, он рассеянно отказывается и приступает к делу. Пока он говорит, я разглядываю его со смутной догадкой. Делаю вид, будто просто гляжу ему в глаза, как полагается по твердо усвоенной мною и вошедшей в привычку манере американского работоискателя. Глаза у него небольшие, светлые, узко поставленные, в них таится опасность, они полны беспощадной и неуступчивой доброты, беспредельной, не знающей компромиссов и готовой принести в жертву всего себя, конечно, но также все, что угодно, если это понадобится для так называемого всеобщего блага.

Ох, не скоро еще выветрится этот жертвенный дух… Школьный, кстати.

Кто бы мне объяснил теперь, на склоне лет, на каких весах — а, Док? — взвешивать жертвы? а на каких пресловутое всеобщее благо?

Впрочем, не мои ли это болезненные реминесценции? Но не из воздуха извлеченные, а из того, о чем это дитя толкует.

О беспечности мирового хозяйства, отсутствии знаний об источниках, коими беззаботно пользуемся, не ведая последствий, о темпах, исключающих возможность видеть ущерб природе и ставящих нас перед лицом катастрофы. Толкует о евгенике, о спасении новорожденных уродов ради больничных доходов, о браках между уродами, о кошмаре неполноценных поколений, о расплывчатости гуманизма, о равенстве и свободе, уже во времена французской революции ставших нелепостью. Словом, кич, но внушительный. И о Гитлере не забыл, да-да, о нелепости расового подхода к проблеме, но также о понятной тревоге за людскую породу, дело опорочено зверским подходом, но проблема требует научной основы, а общественный договор — пересмотра в свете современных реалий…

— Вы сын Анны? — Он краснеет и кивает. — Мирон-Леопольд?

— Не знаю, чому мама дала менi таке вичурне им'я… — Перешел от смущения на мову, а до этого говорил по-русски без акцента.

— Чтобы даже именем вы отличались от большинства тех, кто вас окружает, (сказал я. — Рад убедиться, что вашей маме удалось больше. А по сути ваших высказываний…

— Дужэ прошу нэ рахуватыся тым, що я сын Анны, — торопливо сказал он.

— Само собою зрозумило, — откликнулся я. — Матэрия занадто важлива и стоить понад персональными видносынами.

По сути его убеждений — или вопросов? — такой подход мне чужд. Я человек прошлого — Двадцатого — века, который стал веком кровавой борьбы за бескровное сохранение гуманных идеалов, тем и живу. Его заботу понимаю. Идея не нова, но, вероятно, именно по поводу такого рационализма один из любимейших моих философов воскликнул еще в XVIII веке: «Должна же быть хоть какая-то разница между милосердием и живодерней!» В провозглашенной программе такой разницы не вижу.

Врачи? На то и Бог. Дарование жизни не может быть наказуемо. Если они делают ошибку, они ответят перед своей совестью. Дело именно в том, чтобы превратить ответственность перед совестью в мерило цивилизации — при условии безусловного запрета на отнятие чужой жизни.

Евгеника, генная инженерия, отбор? Пока все беды наши не от спасенных или возвращенных к жизни уродов, а, напротив, от тех, чья наследственность не оставляет желать лучшего, от красавцев породистых или, по крайней мере, на то претендующих. В свете этого факта евгеника вовсе не представляется такой уж панацеей. Смена поколений сама позаботится о том, чтобы люди менялись и соответствовали условиям существования. Быть может, условия станут таковы, что для выживания придется отбрасывать старую мораль. Но мы отбрасыванию морали предпочитали не выживать. Да! С тонущих судов спасали стариков, детей, женщин, а сильные и способные пробиться к шлюпкам мужчины тонули, посылая любимым последнее прости. Недавно я видел, как мужчина отдал женщине спасательный конец, брошенный ему с вертолета после катастрофы пассажирского авиалайнера, а сам канул в ледяные струи реки Потомак. Есть документальный кадр этого небывалого теперь поступка, но мое поколение все растили так. Сейчас, не без усилий женщин, это отодвинуто. Зря.

Вы отбрасываете старую мораль? Мы к этому не способны. Мы руководствовались принципом «Цель не оправдывает средства!» и от этого не отойдем. Не сумеем, даже для выживания. И советуем молодым… (Не знаю, почему вдруг перешел на старомодное мы. Возможно, почуял за собой прекрасных друзей-интеллектуалов с их непоколебимым нравственным чувством…) советуем не рубить сплеча: малые перемены в кодексе чести приводят к катастрофам в судьбах мира. Потом, я уверен, когда дело дойдет до крайности, природа сама за себя постоит. Она сумеет. И сделает это так же безжалостно, как мы прихлопываем навязчивую муху. Со стороны природы это будет морально. Но уничтожение в видах экологии одной мухи другой мухой — аморально. Вера в могущество природы — мое последнее утешение, хотя людей жалко.

Он спросил: Если вы готовы принести человека в жертву природе, в чем же тогда смысл нашего существования?

Я ответил: Так вопрос не стоит. Уничтожив остальную природу, мы уничтожим и себя. Так пусть лучше только себя. А смысл — ну, это вопрос личный. Для меня смысл в страдании и сострадании.

Тогда он заговорил вдруг, словно в бреду:

— Движение газеты под ветром кажется осмысленным. А полет насекомого бессмысленным. А наши движения — от утренней зарядки до поисков чего-то, что ищем, забыв, где лежит… Это как выглядит для постороннего? А чего достигает целеустремленный? Ну, Наполеон или тот же… ладно, они потерпели поражение. А победители — Сталин, Ленин? Смысл отдельной жизни — хорошо, оставим. А смысл повторений истории — в чем?

— Вам пятнадцать? — спрашиваю. Он кивает.

Боже, пятнадцать… Пора на свалку, да, знаю, просто давно уже не видел примера, наглядно убеждающего в справедливости смены поколений…

— Девочка есть? — Кивает.

Ранние. Зато голова свободна. Я в его возрасте только о девочках и думал. K счастью для себя. Не то оказался бы там, где были чуть не все такие, как он, начавшие мыслить слишком рано.

— Что же вы мне скажете?

— Скажу — не знаю. Смысла не знаю. Знаю причину повторений. Она в том, что последующие не доверяют опыту предыдущих.

— Социальной памяти нет и быть не должно, — сказал он. — Это правильно. А то мы были бы как муравьи. Поколения должны пробовать и учиться на своем опыте.

— Мальчик мой, — сказал я, — о цветном зрении птиц можно догадаться по пестрой окраске насекомых…

Он упрямо качнул головой:

— В социальной жизни все иначе.

— Мне нечего добавить, — сказал я, — кроме одного: не бросайтесь за первой же идеей очертя голову, подумайте над альтернативной. Слабость молодости в нетерпении. Вы, конечно, националист, и я этого не осуждаю. Но крайностей, знаете, не потерплю.

Мне казалось, произнес он после довольно длительной паузы, вы мыслите рациональнее. В вашем романе «Сто забот» настойчиво проводится мысль о том, что чувства мешают верным решениям…

Не прошло и двух лет, как в романе «Тысяча терзаний» я так же настойчиво предупреждал против навязывания другим того, что кажется нужным тебе. И терзался тем, что однозначно высказался в «Ста заботах». Вот другая сторона медали — ответственность за высказывания, люди толкуют их непредсказуемо, ты этого даже представить не можешь…

У него блеснули глаза, я поймал себя и извинился за «ты».

— Ни, цэ гарно, так и называйте, — сказал он и стал прощаться.

У двери он затоптался:

— Есть много людей, которые рассуждают не так, как вы.

— Может быть, они правы.

— До побачення.

— Иди с Богом. И приходи еще.

— Спасиби вам за матир, — вдруг сдавленно сказал он и ткнулся губами в мою щеку. Я вытолкал его вон и долго стоял, прислонясь к двери с колотящимся сердцем. Хотелось провалиться сквозь землю. Но и ходить в облаках.

Мы здесь живем по московскому времени, оттого темнеет у нас, на западе, поздно. В восемь вечера закат все еще протягивает ко мне розовые пальцы, а это отнюдь не улучшает моих шансов на успех в титской публицистике. Вспоминаю вдруг такие картинки прошлого, которые никогда прежде не всплывали в сознании и о залегании которых я не подозревал, даже стоя не краю Большой Энтропии. И говорю невесть откуда взявшемуся АС: чем больше женщину мы любим, тем меньше нравимся мы ей и тем себя вернее губим средь обольстительних сетей — это ты так точно сказал! Возможно, теперь я в этом не так уж уверен, но, по-моему, там наоборот. И наоборот хорошо, оборвал я, но так лучше. И, вспомнив плаксивые излияния Дока, потрогал розовые полосы на лице на месте давно отпавших струпьев.

Вдруг выплыл день. Солнечный, теплый, летний день после сине-зеленого дождя, завершившегося, я думаю, еще до рассвета. Мне шесть лет. По влажной песчаной дороге мы прибываем на дачу в Пуще-Водицу в окрестностях Егупеца. Сосны освещены солнцем, кустарник еще весь в крупных сверкающих каплях, воздух напоен хвоей и чист, как чист был до изобретения реактивного двигателя. А собственный мой двигатель полон энергии, и я только из страха наказания не взбираюсь на деревья в усадьбе. Самое усадьбу помню плохо, но отчетливо помню жену, тоже шестилетнюю, в коротком платьице с большим бантом в волосах, с громадными глазами и улыбчивым ротиком и, конечно, еще не жену. Мы с нею смеемся и бегаем друг за дружкой по влажному песку у грузовика, с которого взрослые сгружают взятые на дачу пожитки. Эта сцена видится так ясно, словно произошла вчера. Между тем с женой я познакомился лишь в институте, она никогда не жила в Егупеце и не ездила на дачу в Пуще-Водицу. Не было там и другой девочки. Я знаю это — и продолжаю видеть описанный эпизод. Проекции памяти… Так глубоко врезалась она в мою жизнь, до истоков, до первых впечатлений детства…

А я поставил точку в месте, которое показалось мне концом. Вот, оказывается, сколько шагать после конца… Положительно, мне следовало своевременно показаться френологу в благополучную пору жизни. Редкий волосяной покров облегчил бы ему работу, и щупать не надо, только поглядеть на шишки, набитые мною еще до рождения, и все стало бы ясно. Но когда за ясность платишь такую цену…

А, может, это всех нас общий удел — ценить лишь ушедшее?

Задача. Ненавидя себя, одновременно так себя почитаешь…

Эвент, не говори… Впрочем, говори что угодно.

Пришел подпоручик Тенгинского полка и молча сел в углу прямо на пол. Сидит, не поднимая глаз и не пытаясь вступить в разговор. Обидно за парня. Лез в самую свалку, представлен к награде и — не получил. Достало это его? — гадают потомки. Конечно же, достало. Награды нужны хотя бы для того, чтобы выражать свое презренье к ним. Под ним струя светлей лазури, над ним луч солнца золотой, а он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой. Я наткнулся на эту светлую струю, как на клинок, и она пропорола меня и хлынула из глаз. Высморкался и задиристо сказал: не согласен с твоим программным»… кто толпе мои расскажет думы? Я, или Бог, или никто». Ты-то и не расскажешь, мысль изреченная есть ложь, не можем мы за себя, но, если осенит, удается сказать за других, такие правила игры… Да? — съязвил он. — Чем же тогда ты здесь занимаешься? Я забормотал, что пытаюсь представить персонажа нашего времени, это вовсе не значит — героя или даже себя. Чушь явная, и беседа оборвалась. Но он оставался, а с ним простор морей и гор, и тучка золотая… Что, старик, неизменна немытая Россия, нет на нее ни управы, ни удачи? А ты откуда, тебя кто звал, государь Николай Павлович? Пусть, отверз уста подпоручик, ему сейчас тошнее нашего. Я засмеялся: торжествует историческая справедливость! Николай Павлович, с лицом надменным и горестным, уселся деревянно и сказал: никто не любит Россию. Кроме эмигрантов, вставил я. Да и за что? Огромна, страшна, неуправляемые вихри зарождаются в ее глубинах и вырываются на весь шар земной. Этого я и желал избегнуть. Никто тебя не осуждает, мы давно переступили через личные судьбы, сказал подпоручик, жизнь твоя оказалась короче замысла, но не все ли теперь равно… Нет, не все равно, надменно сказал император, от безразличия беды нынешние. От чересчур большой любви неприятностей не меньше, возразил я, любить с умом надо, чтобы излишки любви не выплескивали обратно тебе в физиономию, а ты надоел своей любовью, умер, не выдержав неудачной Крымской войны, и когда на поздних доносах писал оставить без внимания, то уже не доносимых жалел, а себя самого, невмоготу стало, разве не так?

Он не ответил. А я развеселился по-черному. Ситуация показалась забавна. Хотите, еще одного члена вам представлю? Знакомьтесь, Великан, ветеран, современный русский прозаик, уже покойный, при жизни печатался в областных масштабах и держан в черном теле. Признан посмертно. За что тебя так, братец? Не потрафил, Ваше Величество, врать не хотел, а правды сказать не давали. Оно и понятно, страшна была правда. Когда в сорок первом швырнули нас, необученных, в самую мясорубку под Москвой… Что-о-о-о, зловеще протянул Николай Павлович, опять под Москвой???

И тут они схватились, все трое, в такой перепалке!..

Мне в этом споре не место, не могу я участвовать на равных с потомками шотландца и Голштин-Готторпского принца. Может, так лучше. От чересчур большой любви одни неприятности. Пусть выяснят отношения, пусть приучатся к наличию иной точки зрения и к тому, чтобы спорить без репрессий.

Но о чем это я? Не сумеют. Словно бес вселяется в этих славных людей, недавних выходцев из разных земель, едва их корешки примутся на этой, раскинутой от тайги до британских морей. От АС и до распоследней знаменитости пророки этого народа с пеной у рта защищают право Руси владеть смежными народами. В дерьме сидят — и другим желают. Притом, пьянеют от величия.

А в чем оно?

В страданиях. В пролитой крови.

Да… И все? Большего не нужно? Что за народ плачет слезами умиления, вспоминая вождей-уголовников, убивавших походя, без счета? Что за народ, не сумев добиться собственной свободы, желает рабства всем окрест?..

Эх, да я же первый не желаю распада! Я желаю невозможного… чтоб не тем холодным сном могилы… чтоб содружество, а не владение… чтоб величие без тщеславия…

В Россию можно только верить, подытожил Константин. Прочти «Выхожу один я на дорогу», попросил я подпоручика. Да что там, отмахнулся он, выходим мы, выходим, да все не на ту дорогу.

И я остался один. В той же позицьи творческого бесплодия.

Кстати, когда мы с Доком закусили, и утихомирились, и отошли от первого счастья алкогольного обалдения, и взяли по сигарете — я тоже — он вдруг сказал:

— Ужасно, что ты прав. И насчет нежности, и денег, и отношений, и вообще… Но начальный заряд… Ох, этот начальный заряд! Не знаю, сколько от него осталось, не очень-то учтешь, но это моя первая любовь, первая и последняя, и это всегда со мной, хоть и знаю, что бесполезно, не прошибешь, ничего не докажешь, но не могу, не могу-у!..

Я стал собираться. Признание моей правоты как-то ничуть меня не обрадовало. Док мазал хлеб желтым лежалым маргарином и ел, плача, моргая и шмыгая носом, пока я заправлял рубашку в брюки и натягивал х/б курточку. С порога я оглянулся. На какой-то миг мне показалось, что это ЛД, и сжалось сердце. Док жевал хлеб с маргарином, а слезы текли. Целитель… Бедняга.

Я подошел и хлопнул его по спине. Док, все образуется, дух твой восторжествует и поставит раком жену, просто обожди, пока она овдовеет. Он рассмеялся сквозь слезы и сказал: Иди к черту, отче! Напиши могучий очерк, покажи им, на что способен.

Вот, показываю…

Чаю, что ли, попить?

Включил газ, присел к машинке и вне связи с предыдущим, по крайней мере, без видимой связи стал писать эссе

ЧТО БЫВАЕТ

Бывает, что хорошие отношения тяготят, потому что обязывают, а обязательства нежелательны.

Бывает, что плохие отношения радуют, потому что освобождают от обязательств.

Бывает, что тяготящаяся сторона начинает глядеть на партнера отрезвевшим взглядом постороннего. Это неплохо.

Плохо, когда трезвеет лишь одна сторона.

Помедлил и с новой строки торопливо добавил:

Источником титского вдохновения является неугасимый патриотический восторг, который никогда не возникал и никогда не избудется, но пребывает, самовозгорающийся и самообновляющийся, в любом новом поколении из себя самого и любого идеологического дерьма.

ИМЕНЕМ РЕВОЛЮЦИИ! — напечатал я, перевел рычаг, и вдруг оно хлынуло:

Давайте-ка присядем на минутку. Отрем пот с чела и честно зададим себе крамольный на вид и мохнато-страшный вопрос: хотим ли снова создать революционную обстановку в нашей отдельно взятой стране?

И в этот момент явилась Анна. Я-то думал, мне ничего больше не грозит и следующий визит состоится недели через две. Примерно столько занимает цикл обегания всех членов ее кружка, одним из коих имею теперь честь состоять и я. Опять, да еще в такой миг!.. Мне захотелось умереть. Лицо у меня подвижное, и желание это так отразилось на нем, что Анна с разбегу остановилась посреди комнаты с прижатыми к груди руками и с внезапным ужасом на лице. И от этого ужаса у меня повернулось сердце. Мне уже не хотелось умереть. Я сладко поцеловал ее в угол рта и помог раздеться…

Потом она бормотала мне под мышку какую-то нежную чушь и вдруг выпростала голову и сказала с восторгом:

— Ты весь такой, что тебя хочется лизнуть.

— А у меня пропадает всякий аппетит, когда я думаю, сколько раз ты исполняла это желание с другими.

— Что? — не поняла она.

— Ничего. Шлюха ты.

— Ага. Была.

ГЛАВА 13. ПЕРЕЛОМ

Выяснилось, что еще более, чем мы не готовы были к войне, немцы не готовы оказались к зиме. Их высокомерная доктрина и мысли о зиме не допускала. Планировался всесокрушающий удар, развал государственной машины и конец.

Удар состоялся, еще и Сосо подыграл идиотской демонстрацией миролюбия. Удар удался, да народ помешал. Конец не наступил и уже не наступит: позавчера в войну втянуты Соединенные Штаты.

Издевательское в истории проявляется сопоставлением дат. Контрнаступление под Москвой началось 6 декабря. Бедненькое, а все же наступление. Что бы японцам повременить, поглядеть, как разовьются события? Тем паче, за неделю до этого немцев вышибли из Ростова и основательно потрепали в Приазовье. Что бы Токио подумать: Россия все держится, а если еще и Америку втянуть, плюс Британское Содружество — стоит ли с такой громадой начинаться? Но есть какой-то рок в делах сильных мира сего, инерция, которую, даже сознавая гибельность шага, одолеть они не могут. И японцы начали: 7 декабря состоялась атака на Перл-Харбор. Говорят, что и этот удар удался наславу. В ужасе ли американцы? Думаю, в ярости. Что, в конце концов, для США потеря флота? Оттяжка во времени. И вот ставки объявлены, и Германия уже официально в состоянии войны со Штатами, а это значит, что к нам всеми доступными путями пойдет американская техника и продовольствие. Судьба войны по-прежнему решаться будет усилиями и жертвами нашего несчастного народа, но исход ее теперь предрешен.

Как вещие звучат у меня в ушах слова русского национального поэта: «… кто нам тут помог? Ожесточение народа, зима, Барклай или русский Бог?» Не время подводить итоги, но уж Барклаев на сей раз у нас не было. Войска бросались в бой, как солома в огонь, рубежи не готовились, на что, правда, немцы нам и времени не давали. Армия, ополчение и население безжалостно приносились в жертву для удержания территории, которая именно поэтому терялась с особенно тяжкими потерями.

Единственный предмет, в котором человеки и учатся прилежно, и уроки извлекают, и помнят их — это военное ремесло. Канны и Фермопилы становятся предметом штудирования. Нет бы часть усердия уделить общественному устройству. Предмет сложнее? Но это и утверждает меня во мнении, что политики — собрание тупиц, и от простых смертных отличаются не умом, а апломбом.

Москву спасал Цаган. Делал это, как все делает, без пощады. Вникал в детали, забирался чуть не в передовые линии. И швырял навстречу немцам все.

Настроение в Ставке в середине октября было крайне тяжелое. Настроение в Кремле — паника, чреватая безумием. Насколько измотаны немцы, насколько увязли в грязи, насколько нуждаются в горючем, боеприпасах — никто не знал. Дождливая погода, похоже, больше портила Сосо настроение, нежели принималась в расчет. Между тем, именно я обратил его внимание на ослабление интенсивности налетов на Москву и даже поставил это в связь с распутицей. Сосо отмахнулся. Он подавлен был распадом фронта, оно и впрямь было сравнимо с развалом карточного домика. Что тут резервы, да и где, эшелоны с войсками двигались с Дальнего Востока, но еще только двигались. А немцы — вот они.

В столице — паника, мародерство, комендантский час, расстрелы на месте. В Ставке страх нового немецкого маневра. И в такой обстановке профессор медицины предлагает вождю провести в день их революции традиционный военный парад на Красной площади.

Как он осатанел, каким взглядом меня смерил и каким криком зашелся:

— Какой парад? Ты дурной? Войск на оборону нет, не то шо на какой-то парад! Немцы налетят — остатки размолотят!

— Бог на нашей стороне, — уговаривал я, — погода плохая будет, нелетная. Речь скажешь, большой моральный эффект будет.

— Войска нужны! — ревел он. — Танки! Самолеты! Не моральный эффект армии нужны!

— Умение нужно, — рявкнул я, как, бывало, рявкал на сестер в клинике, и он притих. — Кадры командиров нужны. Генералы, тобой уничтоженные, нужны. Армий своих ты уже перемолол в два раза больше, чем всех вторгшихся немцев было.

— Генералы? Изменники! — вопил он, в то же время лихорадочно шаря телефон. — Штаб Западного фронта! Уходи, Шалва, шитобы я тибья билизко здэс нэ выдэл!

Рано утром 7 ноября в валенках, в меховой безрукавке под пальто, в рукавицах и с шарфом поверх воротника — одевал меня тот же наголо обритый старший майор госбезопасности, который едва не пристрелил в октябрьской неразберихе, — я стоял на трибуне мавзолея. Пасмурно было, мрачно, низкая облачность, снежок. Сосо в шинели и фуражке произнес после парада короткое слово в павильоне. С трибуны не говорил, не мог, не привык так рано вставать и спал в ту ночь мало. А в павильоне размахнулся было на доклад, я убедил убрать все, оставить лишь запоминающиеся фразы. Убогим своим красноречием он блистал на торжественном заседании в метро, накануне. Там, под землей, меня не было, и там он объяснял причины временных неудач Красной Армии, не боясь налета немецкой авиации.

От мавзолея я глядел на вечные кремлевские стены, на сумрачные ели, на заснеженные войска. Прямо с парада они шли в бой. Я думал: как распорядятся ими командиры? кому драться со славой? кому умереть безвестно? В их молчании была решимость обреченых. И величие выполняемого долга. В неразличимой солдатской массе!

Возможно, я просто наделил их своими чувствами, я не о том. Так они выглядели со стороны, понимали они это или нет. Думаю, что нет, хотя жизнь каждого приносилась в жертву. Подумал я и о будущем страны: как оно сложится и как отзовется на нем эта война и эта жертва. Пытался различить будущее и не смог.

Все время поддерживалась связь с Цаганом. В октябре он был отозван из Питера в связи с катастрофой под Москвой, и тогда Привратник по секрету сказал мне, что в критические для Питера дни город был приготовлен к взрыву, к тотальному уничтожению. Наша Северная Пальмира, краса и гордость. Минирование под эгидой обкома проведено было силами НКВД. Это уверило меня, что и разрушение Крещатика не было делом рук нацистов. Зачем было им взрывать город, в котором они расположились навсегда со своими штабами и управлениями, зачем заваливать руинами улицы, по которым им же ездить? А если так, то уничтожение еврейского населения города, выполненное с какой-то поспешной и зверской решимостью, выглядит не как простое осуществление идей гитлеризма, но как демонстративная месть. Известие об этой акции пришло по каналам разведки и содержится в строгой тайне, выпускаемой НКВД дозированно в виде неясных слухов.

Жуткая война. На чашу весов нацизм бросил античеловечность. А мы бросаем бесчеловечность. Разница между этими категориями принципиальна, но уловима ли для жертв?

В Кремле угар ликования. Наступаем. Феноменально. Стараюсь прояснить этот феномен, по крайней мере для себя.

Немцев остановила невиданно ранняя и сильная распутица. Слова о героизме наших воинов, конечно, верны, но мне из общения с Архиереем ясно, что сплошной линии фронта во время распутицы не было и буть не могло, и вермахт удерживали не дивизии и полки, а роты и взводы героев, ставших насмерть на перекрестьях дорог.

Состояние нашего железнодорожного транспорта и до войны не блистало. А от станций ведут дороги, ставшие в распутицу болотами. В них увязли последние шансы вермахта на успех. Дело дошло до того, что не стало хватать горючего для танков, и впервые с начала войны пехота лишилась поддержки авиации.

В конце ноября необычные в это время морозы сковали и без того оскудевшие транспортные средства неицев. Начался массовый падеж лошадей. Замерзла вода, полопались радиаторы. Загустела смазка, перестали работать откатники орудий. Разведка доносила об этом с опозданием, но догадаться можно было и раньше. Немцы выдохлись и стали уступать атакам местного значения для выравнивания фронта. Тогда, естественно, нажим был усилен, резко, не считаясь с потерями. Этого они уже не выдержали.

Наступление без планомерной концентрации сил, без разведки, с одной лишь целью — занять побольше территории, отпихнуть от Москвы, — при умелом сопротивлении противника чего будет нам стоить? Подтянули из Сибири массу войск, поставили всех на лыжи, у нас валенки и телогрейки, опыт финской войны, наши танки ползают, грузовики ездят, а откатники орудий работают. Зато тактика — навал. Ну, и наваливаем. Госпитали переполнены, а убитых зарывают в отрытых еще осенью противотанковых рвах, и кто их сосчитает, эти жертвы в бесчисленных братских могилах…

Это сейчас, зимой. А летом что будет? Вермахт отступает, но не бежит. Не похоже на конец армии Наполеона.

Тем не менее, вступление США в войну отмечено было бурно. Маршалы, кроме Педанта, перепились и рыдали на груди друг у друга. Кондом в углу, над кастрюлей с борщом, украдкой осенил себя крестом. Сосо выпятил грудь и заходил гоголем.

Таким случаем нельзя было не воспользоваться. Я отвел его в сторону и напомнил о данном обещании.

— Какое еще? — высокомерно спросил он.

— Ты обещал освободить Гения.

— А мне уже не нужны твои таблетки, кушай их сам.

Да, таблетки… Послушен он лишь в депрессивном состоянии…

— Ах, ты, Сосо… Но война не окончена. Еще не раз ты наложишь в штаны даже при том, что их будут поддерживать американцы с англичанами. Приползешь — под пыткой не заставишь лечить твое ничтожество.

Он огляделся и кивком пригласил меня в спальню.

— Почитай.

Я читал стихи, а он шагал и курил. Когда я дошел до рассказов Оссиана и сокровищ, которые, минуя внуков, к правнукам уйдут, он поморщился:

— Этого не слышал. За одно это его надо…

— До революции написано, — оборвал я. — Собирались эллины войною на прелестный остров Саламин, он, отторгнут вражеской рукою, виден был из гавани Афин. А теперь друзья-островитяне снаряжают наши корабли. Не любили раньше англичане европейской сладостной земли. О Европа, новая Эллада, охраняй Акрополь и Пирей! Нам подарка с острова не надо — целый лес незваных кораблей.

— И это до?.. — спросил он опасливо. Я кивнул. — Как же это?

— Никак, — отрубил я. — Гений. Нам не понять.

— Давай еще.

Я прочел «Сохрани мою речь навсегда».

— Отец мой, мой друг и помощник мой грубый — это кто? Я?

— Почему всюду — ты? Кто ты такой, чтобы поэты о тебе думали? Думают те, кто подачек твоих ждет. Не он.

— Обещаю построить такие дремучие срубы, чтобы в них татарва опускала князей на бадье, — повторил он и засмеялся. — Еще!

Прочел ему «Восьмистишия», их переписал племянник в Питере осенью 36-го, но прочитал не все, всех, к сожалению, не помню.

— Большая вселенная в люльке у маленькой вечности спит… Читаю один без людей безлиственный дикий учебник задачник огромных корней… Голубо-твердый глаз… Голубо… Когда после двух или трех, а то четырех задыханий… — И стал запыхиваться. — … придет выпрямительный вздох… Ааа… Быть может, прежде губ уже родился шопот… Сумбур! — Он стукнул кулаком по столу, но выглядел неуверенно. — Как это так?

— Как — так? Так, что даже ты, гениальный вождь, не смог бы?

— Ну, так и я смог бы, — ядовито сказал он и без запинки прочел «Мы живем, под собою не чуя страны».

— И так? — спросил я и прочел «День стоял о пяти головах». — На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко, чтобы двойка конвойного времени парусами неслась хорошо. Сухомятная русская сказка! Деревянная ложка, ау! Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?

Он заставил меня читать это, пока не выучил наизусть. Наступило молчание, я не прерывал его. Сосо шевелил губами — затверживал урок. Пошел к двери, взялся за ручку и повернулся ко мне.

— Выпустим, — сказал.

— Забудешь. Дел у тебя много.

— Это не забуду, — сказал он. — Главное — найти.

Он вышел, а я без сил опустился на стул.

Неужто Гений будет найден? спасен?

В Питере ежедневно умирает от голода две тысячи человек.

Две тысячи. Ежедневно.

ГЛАВА 14. КРЕЩАТИК ПОВЕРЖЕННЫЙ

Имеет место событие, объяснить которое не берусь. Опишу, как было.

После исполнения нашего тотемического обряда Анна уснула. Я лежал рядом, освеженный, расслабленный, будто счастливый, и в сумерках мне хорошо думалось. Эссе ощетинивалось доводами и уже бряцало, как медалями, дюжиной тех словечек и оборотов, которые даже бесконфликтный материал делают читабельным. Боясь забыть находки, натянул свою хламиду, бывшую некогда махровым халатом, присел в кресло и карандашом, чтобы стуком машинки не разбудить Анну, набросал тезисы. Затем вернулся к первой фразе и застрочил.

Когда взглянул на часы, они показывали двенадцать.

Нате вам, ублюдки, эссе о школьном воспитании. Ешьте. И хай очи у вас повылазят.

А ты не тревожься, Эвент, в эссе у меня нет украинизмов. В эссе у меня тихо и гладко. Так гладко, что любой читатель проглотит все до последней ложки, не морщась. Худо ему станет потом.

Ай да Пушкин! Ай да сукин сын! Не зря маялся я, скукоженный, не зря мотался по своей берлоге, ощущая мозг то с горчичное зерно, то с полушарие земное. Верить в себя надо. Песню петь об утюге. И беспощадно рвать черновики. И — вот вам. И вот, и вот, и вот! И вам, и вам, и тебе, гнусный Глаз Косой! Эссе окончено.

И тут я похолодел: вдруг подумалось, что Анна умерла. Я кинулся к ней (она мирно дышала во сне. Легонько потряс за плечо. Ммм, сладко сказала она и повернулась лицом к стене.

Ну и базар! Анна, удовлетворенная одним раундом? Засыпающая на всю ночь в восемь? Да меня распирает желание прочесть это вслух! Она не поймет, неважно, лишь бы слушала. При чтении вслух выловлю еще каких-то блох.

Ладно, предстоит ужинать, ложиться на голодный желудок я так и не научился. А уж пока свершу все не спеша, с книгой в руке, она наверняка раскроет вежды.

Как бы не так. И поужинал, и почитал, и мне никак не спалось. До зуда хотелось почитать свой гениальный опус вслух. И потом, на радостях, повторить с Анной пройденное. Не спеша, со вкусом.

Но она не просыпалась. А будить ее не хотелось. Она-то в таких случаях не церемонится, будит — своим, особым способом.

Механически перечитывал написанное и злился: проснется, когда усну, и разбудит особым способом…

Сон не шел.

Думалось обо всем: что тон эссе несомненно покажется высок, на областном уровне такое, естественно, не пойдет, не по чину, а на союзный меня не выпустят. Не следует забывать, все в прошлом, я лишь Городской Сумасшедший, лицо недееспособное. Чтобы материал приняли в центральную прессу, к нему должно быть приложено авторитетное партитское поручительство. А кто захочет рисковать ради Сумасшедшего Писателя, да и зачем…

Забившись на этом месте подобно бабочке у оконного стекла, мысль бессильно упала в прошлое. Охотно возвращаюсь туда, в любое время. Чем глубже, тем лучше.

Вспомнился Кирюша Зубаровский. Мы учились с ним в Двадцать Пятой Гвардейской (это звание мы ей присвоили, дети войны) средней школе имени В.Г.Белинского (это присвоила держава) в граде Егупеце-достославном. В Кирюшиной разночинной семье уже три поколения предков были интеллигентны. Мальчик как мальчик. Темперамент холерический, глаза быстрые, движения резкие, походка энергичная. Лицо было суховато для подростка, зато нос доброжелательно вздернут, а волосы торчали козырьком. В жизни больше не видел таких волос. И глаз таких живых и внимательных не видел. Он жил на шестом этаже семиэтажного дома на Большой Житомирской, в квартире, если и не отдельной, то, по крайней мере, обширной. На меня, привычного к уюту занавесок и салфеток, обстановка впечатления не производила. Просиженные кожаные кресла, диваны почему-то не у стен и безмерные книжные шкафы, уходившие ввысь. Шкафы набиты были книгами, поставленными без всякого респекта к размеру и цвету обложек. Запах книг царил в доме, запах пересохшей бумаги, клея и коленкора. Я любил, чтобы пахло жарким, и этот запах мне не понравился. Потом притерпелся. Незаметно запах стал ароматом, и я полюбил его. Теперь от него балдею. Дух мысли, уважительно накопляемой. Его нет в новых библиотеках. Поскольку истинное постоянно объявляется ложным, старые книги отправляются в небытие. Зато аромат веков перевернул мне душу в книгохранилище Принстонского университета. И сразу вспомнился Кирюшка и его беспорядочное жилище.

Не скоро получил я приглашение. С полгода Кирюшка ко мне присматривался. И не потому пригласил, что так уж я подходил ему в друзья, он не был от меня в восторге. Просто, надо же было с кем-то знаться, а я на общем фоне был еще ничего: читал книги и избегал мата, разве что доведут до бешенства. Кирюшка и в бешенстве не ругался, а бледнел: «Если ты не прекратишь, я тебя вздую». Звучало смешно. Но однажды мы увидели Кирюшку дерущимся с более сильным противником, и стало не смешно. Разняли. Обычно не разнимали, развлекались зрелищем.

Меня к нему потянула загадочность (она разъяснилась пять лет спустя) и жалость: у Кирюши не было матери. Отрока лелеяла мачеха и души в нем не чаяла. А кто чаял? Мальчишка был образцом взрослости. Да не смирен, нет, валял дурака не хуже всех нас. Не отставал от любого заводилы, прыгал, бегал и орал с раскрасневшейся физиономией и взмокшим козырьком волос. Взрослость его надо понимать в качественно лучшем смысле: был надежен, сдержан и благороден так, как лучшие из взрослых стараются воспитать себя хотя бы к старости. Словом, человек был. В то время, как мы учились кое-как, лишь бы дома не ругали, он набирал знания целеустремленно, зная, кем будет. Биологом. Да он уже и был им. Биологами были его отец и мачеха, и как-то они сумели передать ему восхищение чудом жизнедеятельности тварей земных. На уроках биологии Сова вызывала Кирюшку отдохновения своих ушей ради, и он не срамился. Да что она, мы слушали его ответы. Он говорил о том, чего не было в учебнике, и Сове не часто приходилось его поправлять. Случалось, они и спорили на потеху нам, но Кирюшка по-прежнему глядел на биологичку преданным взглядом.

В других предметах усердия не проявлял.

Наши с ним прогулки по склонам над Славутичем и по прудам Предмостной Слободки (название можно найти только на старых картах) были стихийным бедствием для тамошней фауны. Мы хватали все, что попадалось, и совали в припасенные баночки-скляночки. По скудости титской, да еще послевоенной, ящики для отловленных тварей купить было негде. И не на что. А смастерить нечем. И не из чего. Кирюша всякими ухищрениями старался компенсировать животным скудость содержания в стеклянной посуде и от меня требовал того же. Не следовать ему было нельзя, ссорился. Поэтому в мне пришлось ограничиться отловом одних только ящериц, их живучесть была сродни человеческой. И все шло хорошо до того дня, когда Кирюша предложил мне в подарок парочку морских свинок. Ему дарили ежа, для свинок в квартире, перегруженной книгами, переполненной людьми и другими животными, просто не оставалось места. Я, конечно, согласился. Я отдам их тебе с ящиком, сказал он. Я плавал в восторге. Маленькие теплые свинки казались мне чудом, я потерял интерес к холоднокровным ящерицам. Но у тебя же ящерицы, коварно продолжал Кирюша, а у вас в квартире в десять раз теснее, чем у нас. Это было верно, нас жило девять взрослых и детей в двух крохотных комнатках. Что бы стоило отмахнуться — ничего, всем места хватит! Но я не был лживым мальчиком и простодушно сказал: я их выброшу. Естественно, я не имел в виду, что выброшу их на асфальт из окна своего четвертого этажа, а подразумевал, что вынесу в егупецский задворок, соседствующий с холмами и обрывами, и там выпущу на волю. Ты, Эвент, видимо уже заметил некоторую небрежность, или, скажем, неточность допускаемых мной выражений. Но Кирюшка не хотел этого замечать, видимо, находился в плену своих представлений обо мне (интриги моих завистников из окружавших его клевретов! все повторяется под Луною!) и жаждал подтверждения. А это дело несложное. Хочешь — получишь. Даже в науке. Выброшу он решил понять буквально и рассвирепел. Я сперва оробел, потом озлился: да кто ты, чтобы перед тобой оправдываться, катись колбаской.

Ящерицы остались в банке на подоконнике в коридоре.

В отрочестве разойдясь обычно не возвращаются. Но мы как-то преодолели это. Необычную для нашего возраста аномалию не понять, если не принять во внимание того особенного места, в каком мы росли. Но росли мы в Егупеце, о котором Архитрав заметил как-то, что флора егупеская потрясающа, зато фауна!..

О егупецской флоре и ландшафтах даже Лирик не высказался так, чтобы меня это устроило. Нижеследующее, конечно же, не есть поползновение превзойти Лирика, это топографическое уточнение засевших в естестве моем драгоценных картинок при полной неспособности удержать их в себе.

Средоточие жизни моей было там, где Владимирская, продолжая оставаться широкой, делается тихой. Дома все так же высоки, и красивы, и стары, так же раскидисты каштаны и так же уложен асфальт, но нет уже ни трамваев, ни троллейбусов, ни машин, потому что улица выбегает на крутой склон к Славутичу и пути далее нет. Гордая Владимирская начинает клонится к обрыву, и за маленькой треугольной площадью ее разбег мягко останавливает старый-престарый дом, выкрашенный в белое и желтое. Он стоит чуть наискосок, в этом, должно быть, тайна его деликатного жеста. Так поставили его люди, умевшие чтить землю и читать ее желания по рельефу. Такому дому пристало быть усадьбой, а не коммуналкой. Его фасад мягко струится с Трехсвятительской и предупреждает прохожего об Андреевском спуске.

Трехсвятительская уходит направо, Андреевский спуск под углом (в плане) в сто тридцать пять градусов налево.

Как редкая курица долетит до середины Славутича, так и редкий ухарь даже в сухую погоду съедет Андреевским спуском на Подол. Есть вероятность, что спуск примет в свое богатырским булыжником мощеное русло новенький автомобиль, а выдаст его в устье в виде отдельно катящихся и жалко звякающих железок, и облупленные домишки проводят их мутным взглядом. Ибо спуск низвергается, как сейсмический разлом.

Но там, где земля уходит из-под ног, где, кажется, и дереву не удержаться, взмывает к небу струна Андреевской церкви. Она стоит на краю пропасти и полощет купола в голубизне, она уводит взгляд в небесный омут, а когда возвращает его к земле, за нею раскрываются украинские дали, зеленые, и синие, и блистающие от зеркальных вод и необъятного неба. В этом эфире плавают рядом баржи, и облака, и рыбы, и листья, и птицы. И струится оттуда особый ветер, какого нигде в мире больше не бывает.

Да и мест подобных на свете нет. Эти плодородные почвы под ласковым солнцем в слиянии прозрачнейших вод Припяти, Десны и Славутича даровали жизнь тысячам поколений. Кто только не ломился сюда, в этот источник вод и чистого воздуха, уж такой кусочек, что все желали: умеренный климат, степной ветер и лучезарное небо над головой. Люди здесь осели в незапамятные времена, поселения на месте современного страдальца Егупеца насчитывают двадцать пять тысяч лет, вот какое это место.

Окна нашей классной комнаты выходили на купола Андреевской церкви, и этот ветер с Десны, Славутича и Припяти врывался к нам и шевелил наши волосы. Он приносил с собой ржанье коней, и верблюжий рев, и гиканье орды, неисчислимой, словно саранча. Во дворе школы шли археологические раскопки. Змея укусила вещего Олега на этом самом месте. И Ольга с Игорем пировали здесь, и Владимир Святой погружал народ в купель очищающих струй, не предвидя того, что наделают потомки тысячу лет спустя. Говорили, что школа частью фундамента опирается на основание Десятинной церкви — последнего оплота жителей в Батыево нашествие. Церковь рухнула на защитников, они не сдались.

В каком-то смысле школа наша тоже стала последним бастионом старого мира. Она держалась так долго, как долго сопротивлялась лучшая часть учительского гарнизона.

Древность этой земли видна была из наших окон, но все вокруг преобразилось. Здесь же, на этом самом месте. Испив до дна чашу нового нашествия, послевоенный Егупец взбеленился. Атомная бомба и холодная война уже существовали. Взрослые предвидели Армагеддон и спешили жить.

И — умирали. Сверхъестественным напряжением пережив войну, вымирали хроники — сердечники, почечники, желудочники. Процессии, нарушая уличное движение, тянулись по магистралям в направлении кладбищ. Сперва постнолицые сослуживцы с венками, за ними скорбнолицые, гневные на смерть ветераны с орденами на красных подушечках, далее, покойник, величавый на орудийном лафете, а за ним родные и близкие, изнемогающие, поддерживаемые под руки. Трубы грозно и фальшиво изрыгали Шопена и Бетховена. За оркестром прочий люд шествовал в возрастающем беспорядке по мере удаления от начальства, а в хвосте подвыпившие и смеющиеся сослуживцы рассказывали анекдоты о покойниках. Подсчитать бы, сколько человеко-дней истрачено на эти праздники смерти и сколько выпито за счет державы алкогольных великих озер в трудный послевоенный восстановительный период.

Кровоточили раны. Крещатик и прилежащие улицы представляли груду развалин столь зловещих, что и теперь являются ночами как один из мучительных кошмаров. Мы искали в развалинах тол, жгли его, он горел скучным коптящим пламенем. Тола было так много, что даже в то время, совсем несмышленыш, я думал о тех, кто взрывал эти дома: сильно было их чувство! (Позже узнал, что никакого сильного чувства не было, было простое невежество.) Официальная версия гласила, что город взорван нацистами в отместку за сопротивление, и пленные немцы, одетые в лохмотья своей некогда победоносной полевой формы, покорно разбирали развалины. Где-то глухо говорили, что немцам незачем было взрывать город, но к тому времени все как-то перемешалось, и уже неясно было, что к чему, а всяких слухов столько бродило в Егупеце…

Спустя двадцать лет уничтожение Крещатика титскими властями признано было с гордостью… не перестаю изумляться трусости и лживости этой власти… несчастных стрелочников-исполнителей, не ведавших, что творили, наградили посмертно, и я подумал: бедные мои соплеменники! Если в бесчисленных Коровичах и Щирцах вы были агнцами Божьими, то в Егупеце злобная молва пришпилила вас к преступлению одного режима и облегчила расправу над вами другого. Дывиться, шептали или кричали им соседи, знаетэ скильки бэзвынных людэй загынуло, цэ всэ ваши наробылы! И они молча глотали упреки, словно были причастны, хотя в списках награжденных через двадцать лет исполнителей ни одного ихнего не было. А их привели в яр и убили: кто-то должен был расплатится за трагедию. Жители коренных национальностей стояли вдоль тротуаров и кто жалостно, а кто и злорадно глазели на жуткий парад смерти, он шел по моей улице, мимо балкона, на котором я любил играть, и мне бы шествовать там, а бедная моя бабушка, дочь касриловского раввина, проходя мимо балкона, верно, помолилась в последний раз за своевременный отъезд и избавление маленького внучка. Ее безжалостно раздели, обнажив старческую горбатенькую наготу, и равнодушно убили с другими стариками, женщинами и детьми вроде меня в Судный день, в главный посвященный Тебе праздник, а Ты смолчал и караешь не тех…

Словом, город лежал в руинах и все готовились к снятию семи печатей. Новости были однообразно нервозны.

Зимой сорок шестого Егупец потрясло известие, что оторвался кусок Солнца, он летит на Землю. Тут же из магазинов исчезли соль, мыло и спички — все, что продавалось не по карточкам.

Если кусок Солнца летит на Землю, жизни на планете приходит конец, что тогда солить? На что мыло, если вода будет лишь в парообразном состоянии? Спички и вовсе излишни, все будет в огне, и сгорит даже соль. Образованные егупчане раздраженно объясняли это темным людям, выстаивая с ними в очередях за солью, мылом и спичками, которые, впрочем, закупали в тех же количествах, что и необразованные. Стадный инстинкт! Цены на продукты взвились, в ход пошли остатки фамильных ценностей, и кто-то погрел руки.

Следующей зимой Егупец поразила новая беда — банда «Черная кошка». И сразу вслед за нею нагрянули «молоточники». Десятки людей пали их жертвами на крутых киевских улицах и проулках, а молва так вообще косила сотнями. Популярный в то время шлягер «Хороши весной в саду цветочки» запели с иным припевом:

Выйдешь вечерочком,

стукнут молоточком,

и в глазах становится темно.

О «Черной кошке» знаю понаслышке, наша семья была ниже уровня ее интересов. Что до молоточников, то правда заключалась в том, что городское хозяйство пребывало в жалком состоянии, транспорт работал плохо, соли и песка не было из-за отсутствия оного, и в суровую зиму по улицам Егупеца ходить было опасно не столько из-за грабителей, хотя они тоже имелись, сколько из-за обледенения и темноты. Если заранее напуганный человек, упав и ударившись затылком о крупный егупецкий булыжник, способен потом давать показания, не ждите от него связного повествования о том, что с ним произошло. Он не собирался падать. Не помнит мига перед падением. Значит, ударили. Так как не видел никого перед собой, ясно, что ударили сзади. Подкрались и — молотком. И вот он в больнице. Еще хорошо, что жив.

Естественно, соль, мыло и спички снова исчезли с прилавков, и вздорожали продукты, и снова кто-то погрел на этом руки.

Третьим бедствием стала девальвация с заменой денежных знаков и отменой карточной системы. С определенного дня и часа все банковские вклады переводились на новую денежную шкалу. Был установлен максимум подлежащих переводу сумм, смехотворно низкий. С того же часа старые денежные знаки теряли силу и не принимались более в обмен на товары. В ответ на этот наглый выпад мы все, ученики «А» класса, вволю наелись мороженого и дешевых конфет. Имущие совершили опустошительный набег на ювелирные магазины, неимущие скупили всю водку, а середняки засуетились, вследствие чего соль, мыло и спички снова исчезли из продажи, поскольку ассортимент товаров во время оно, ныне кажущееся буколическим, разнообразием не отличался. В ту зиму стояла необычная теплынь. Горят спекулянты, ухмылялся народ шутке, пущенной из кабинетов Косого Глаза. Но речь шла о мелких, крупные опять грели руки.

Ввиду девальвации космических катаклизмов в ту теплую зиму и выдумывать не пришлось.

Зато в следующую события с самого начала повернулись круто. На экраны вышел фильм о подвигах героя-разведчика. Мы не вылезали из кинотеатров и фонограмму знали наизусть. В драках переговаривались сценарными репликами. Взрослые тогда этого не смотрели, да на них и не рассчитывали, объектом были мы, пацаны. Запуганные титской силой родители не вмешивались и мировоззренческих корректив в наше воспитание не вносили. Мы целиком предоставлены были Госкино и комитетам по идеологии.

И тут появились крысы. В годы военного мора они расплодились на человечине и сплотились в подобие орды. Они форсировали Днепр в районе Кременчуга и стройными колоннами шли на Егупец. Каким образом удалось проникнуть в их намерения — это осталось непостижимо, но вера в титскую военную разведку через посредство пацанов передалась взрослым, город трепетал. Крысы приближались, с их приходом ожидалось массовое выступление городских крыс всех родов и сословий, населению предстояло быть съеденным, либо вымирать от туляремии, либо бежать куда глаза глядят. А пока суд да дело, соль, мыло и спички снова исчезли из магазинов.

Эта увлекательная игра не могла не вовлечь нас.

Из школы мы возвращались мимо большого гастронома, на углу Владимирской и Большой Житомирской, в обеденный перерыв, между двумя и тремя, и становились в очередь. Взрослые не обращали на нас внимания и торопились мимо. Но мы были упорны, терпеливы и не спешили домой делать уроки. Лишь первую жертву подловить, а там дело пойдет! И подходила какая-нибудь бабуся: за чем очередь, соколики? Падлюки-соколики отвечали: за мукой (гречкой, сахаром, маслом, все в дефиците). Теперь проходящая публика спрашивала уже не у нас, сопляков, не заслуживающих доверия. А бабуси, как ни странно, сочиняли еще смелее, выдавая желаемое за действительное. Оказывается, они сами видели и не скупились на описания того, что, и когда, и сколько завезли и когда станут давать. Нам оставалось не очень заметно смываться. Лишь последнего мы подбирали тщательно, ему надлежало сыграть роль. Он оставался почти до открытия, а потом спохватывался и говорил бабусе, что побежит домой за мешочком и деньгами, это тут, рядом. Он искательно заглядывал бабусе в глаза и молил не забыть его. Потом мы наблюдали за развитием событий: как пухла очередь, как начинала волноваться, бунтовать, ломиться в дверь, требуя завмага, милицию, протокола и возмездия, возмездия за утаенные продукты!

Считается, что дети не могут быть мещанами, это привилегия взрослых. Ого! Мы повторяли взрослых — и даже с эффектом усиления. Конечно, выродки всегда имеют место, знаменитый математик сказал мне — один из десяти. На нашем классе закон демонстрировал свое совершенство: на 45 человек выродков было ровно 4,5. (Половинку, ты, конечно, угадаешь, Эвент.) Если кто-то в классе и не тянулся к Кирюшке, то лишь потому, что не светило. Оставшиеся образовали как бы кружок циклически избираемых. При христианнейшей православности Кирюшка к конформизму ни малейшей склонности не имел. Оступившийся на скользкой дорожке морали исчезал с его горизонта навсегда. Мы погрязали в грехах не хуже взрослых, и кружок таял.

Я — держался. Очевидно, снобом я был от рождения. Меня, черт побери, не устраивала перспектива, что при очередной встрече он поглядит сквозь.

Со временем мы с ним, по его инициативе, разумеется, затеяли дипломатический церемониал с изощренным оформлением нот и меморандумов и с изысканным ритуалом обмена. Могу привести содержание типичной ноты: поскольке-де ваш вассал Крот (лицо действительное) нанес оскорбление действием (дал пинка в зад) нашему вассалу Коту (лицо действительное, тупое легендарно. На этом лице, когда выходило отвечать урок, глаза загорались огнем, а уши разворачивались к черепу под прямым углом. Этот парень рожден, чтобы кормить толпу референтов и не удивлюсь, если кормит. Он, кстати, не был жаден. Подсказывали ему шопотом с последней парты, ловил, как прибор. А, может, не дали ему кормить референтов, использовали в качестве прибора…) Итак, ваш вассал обидел нашего, и Его Светозарное, Солнцеликое, Громоносное, Снисходительнейшее во Вселенной Величество желает сатисфакции и предлагает Вашему Высочеству (не более!)… А далее что-то предлагалось в качестве компенсации, без руко-ногоприкладства или иного физического воздействия, не материальное, моральное, но унизительное. Степень унижения зависела от силы полученного пинка и настроения Светозарного, а также от Его Величества готовности накалять обстановку и идти на осложнения. Словом, как у людей. Я опять дал маху: в ответ на очередное наглое, но безупречное по тону послание Солнцеликого ответил нотой, на ноту ультиматумом. (Ага, оказывается, я уже тогда был решительным…) Ответа не последовало, но вассал Светозарного объяснил: за ультиматумом следует война, и ноты неуместны. Так прервалась эта игра, завершившая очередной цикл.

(Я с тех пор ультиматумы прекратил. Балалайка — исключение по причине бессилия и отчаяния.)

В очередной фазе приближения к Кирюшке я коварно планировал напольные военные игры. (В пятнадцать лет мы все еще играли в напольные игры!) В них преимущество мое было несомненно, и это поставило бы Светозарного ну уж по крайней мере в равное положение на срок более длительный, чем это удавалось иным до меня. В качестве резервного варианта я рассматривал не модель наши(немцы, а индейцы(белые, хотя и с танками. Танки в этой модели были уязвимой деталью, но за время войны я уж так привык оперировать подвижными соединениями, без них воевать было бы скучно, и я надеялся, что Кирюшку увлеку и применение танков оправдаю, у меня и конструкция была, простая и надежная, из двух нитяных катушек с рычажным приводом на резинке из трусиков, а в доводах я был уверен, что не подведут.

Подвела жизнь. И как-то слишком уж круто.

Теперь, процеженное десятилетиями, устоявшееся впечатление о Кирюше — самобытнейшая личность. Быстрый, остроумный, он был на редкость одарен, к тому еще и трудолюбив. Люди такого замеса входят в историю. Знания его удивляли капитальностью. В растениях и насекомых он был гигант. В камнях послабее. Знал, конечно, состав гранита и мог отличить исландский шпат от полевого, но недра его не волновали, он весь был в тайнах органической жизни, весь на поверхности земли.

А меня влекли глубины. Уже тогда я смотрел на шарик, как на гигантское живое существо. (Это теперь оно стало маленьким и беззащитным.) Священный трепет охватывал меня, когда я читал о вулканах и землетрясениях, об этих таинственных движениях, диафрагмальных содроганиях Земли. Я был — и остался (при почтительном убеждении, что, если бы Он создал одну лишь Землю с атмосферой и облаками, а на ней лишь безжизненный ландшафт, горный, морской или пустынный, но с восходами, закатами, ураганами и прочими феерическими явлениями, то это было бы чудо из чудес и этого было бы довольно, чтобы без конца восхищаться воображением и мощью Творца.

Итак, я исчерпал Кирюшины познания о планете и оставил его трудолюбиво и вдумчиво склоненным над ее поверхностью, а сам углубился в недра. Мысль моя тогда была гибка. Переполненный догадками, я, возможно, был тогда на что-то способен и рвался к науке. Но существовали ограничения на профессии для граждан второго сорта, а я, к сожалению, оказался гражданином второго сорта.

Геология, моя неизбывная и безответная любовь…

Все это делает понятным то, что в музее Института геологии титской Академии наук — превосходный был музей! — я частым был гостем. Там и застало меня известие о Кирюшкиной смерти от кровоизлияния в мозг. Мы бродили по музею с выродком Хесей, его мама работала в Академии, и она, выйдя из какой-то внутренней двери, без подготовки ошеломила нас этим известием. Мы пришибленно разошлись.

Отчетливо помню: в туманный мокрый мерзкий мартовский день я возвращался из музея оглушенный. Смерть школьного товарища отталкивался сознанием. Как, он больше не существует? К вечеру я стал всхлипывать. Ночью ревел вовсю, в подушку, конечно. Но дошло все до меня только, когда увидел Кирюшку в гробу. Какая кровь, какое излияние… Он был кипенно бел, каменно покоен. Его нос был все так же вздернут и — мертв. Мертв!

Как так?

Я не мог глядеть на его мертвое лицо, оно мертвило меня самого. Действительность не совмещалась с разумом. Я его видел живым на уроке, задумавшимся, он часто впадал в задумчивость — о чем? Может, о своих зверушках, о биологии вообще, а может, о жизни и смерти, кто смеет поручиться, кротко блестел карий глаз в ресничках, козырек волос обращался к окнам, к заречным далям, к свету…

Как же так?

День похорон выдался, как и день смерти накануне, тепловатый, дождливый, задушивший солнце. На Лукьяновском кладбище, вскоре снесенном, мачеха билась головой об изножье гроба. Отец плакал молча. Под ногами чавкал размокший суглинок. Гроб опустили в могилу, завалили суглинком и из него же набросали холмик. Несколько таких холмиков расползлись рядом, уже едва заметные. Над ними торчали кресты с бесцветным мочалом на перекладине, но на табличках стояли хотя бы пристойные даты. Кирюшины даты были непристойны.

Позволь Тебя спросить… Впрочем, ладно…

Речей не было. Мачеха сквозь рыдания едва слышно молила нас не забыть Кирюшу, навещать… Мы стали расходиться.

И тут заплаканные голые ветки ивняка осветились закатным солнцем так пронзительно…

Не в тот ли день зародился во мне закатный комплекс?

Мне следует опасаться избитых мест. Красоты в виде розовых закатов или ветвей, отраженных в мутных лужах, не мое амплуа. Я по образованию и опыту работы инженер, реалист, и по мере возможности красот избегаю. Не всегда удается. Не думаю, чтобы в каждом сомнительном месте этой рукописи, которую Эвент на свою беду обнаружит когда-нибудь под унитазом и притащит Критику на предмет обсуждения — куда это девать? — не думаю, что мне всегда удастся сделать приличествующую случаю сноску о правдивости каждой детали, о том, что, несмотря на красивость, упомянутая деталь и впрямь имела место. Это было бы занудно и попросту глупо. Но в данном случае — в последний раз! — я такую сноску сделаю. Сделаю потому, картинка все еще перед моими глазами. Не хочу, чтобы исчезла со мной.

Интеллигентность осуждает на беспомощность. Как в жизни, так и в смерти. Умер Кирилл Зубаровский? X м, а кто он? — Ну, он… Нельзя ли насчет приличного местечка для могилки? — Да кто он? Лауреат, ветеран, партизан? Как, ученик восьмого класса? И все?

И — все. И схоронили Кирюшу вдали от центральных аллей и старых деревьев, на пустыре, в зарослях лозняка, в размокшем суглинке.

Теперь, когда установлено, что лозняк — реальность, а не досужий вымысел пишущего, желательно разобраться в этой реальности. Ибо лозняк зрелище угнетающее. Лозняк — это ивняк. Ива. Ивушка плакучая. По-украински — верба. Ее бледнозеленые ветви бессильно свисают или вздымают к небу тающе-узкие веточки. Однообразные косые линии. Еще не скоро вербное воскресение, когда ветки оживляются пушистыми комками почек, и уж совсем далеко лето, когда на них никнут узкие, грустные листья. Стоишь в зарослях ивняка и кажется, что на свете нет ни гор, ни океанов, ни пустынь, лишь иссеченное розгами небо. Грустно в солнечную погоду. В бессолнечную уныло. В туман и дождь беспросветно. А тут уходящее солнце разрезало туман, как-то сдвинуло кверху, под кромкой тумана обнажилась полоска закатного неба, и солнце брызнуло на нас последним лучом, как слезой!

Хоть литература и запятнала себя фразами типа «с этого дня он стал другим человеком», надо признать, что несколько таких дней и впрямь случаются в каждой жизни. Постороннему человеку происшедшее редко кажется основанием для такого потрясения и произведенных перемен…

В своей жизни такие дни могу перечесть по пальцам одной руки. Ни убытие в эмиграцию, ни возвращение из оной этой чести не удостоены. День похорон Кирюши стал первым таким днем.

Да… Столько ночей, оцепеневших часов, столько усилий не сойти с ума от ужаса небытия, чтобы теперь, на исходе жизни, только пожимать плечами, вспоминая… И уже едва ли не торгашеское отношение к оставшимся дням — успеть бы то-то и то-то — и уже с трудом сдерживаемое нетерпение: что за барьером? возгоняется ли душа в иное время-пространство, где ей воздается по делам ея? или это всего лишь процесс затухания колебаний при отключении слаботочного электролизного устройства? Ладно, скоро-де узнаю. А потом ловишь себя на том, что и эти мысли приходят все реже. Жизнь прожита, а смерть оплакана — еще при жизни цветущей и желанной…

Захотелось пить. Включил свой торшер-самопал, зажег конфорку. Настоял чашку крепкого чаю и — снова опрокинулся в школьные годы.

В четвертом классе возвращался из школы домой, неся в руке, не в портфеле — чтоб все видели! — «Историю раститской партии», о чем стыдно теперь вспоминать. А горд был, как паровоз. Но чего стыдиться? Что меня, дитя, обманули?

И все равно — стыдно.

До четвертого класса мое обучение в школе сводилось к таблице умножения и каллиграфии. Я был из худших. Реванш брал в чтении. На уроках мои добрые клавдии ивановны, учительши младших классов титского производства, вызывали меня к доске помогать им в объяснении нового материала. Начитавшись книг сестры, я плел о походах Суворова и крушении Наполеона, а на дополнительные вопросы слушавших меня с разинутыми ртами соклассников отвечал так, чтоб поцветистей. В пятый класс пришел с четырьмя похвальными грамотами и с готовностью помогать учителям в текущей работе — заблуждение, от которого, как теперь понял, так и не избавился, судя по эссе о школьном воспитании. Разница лишь в том, что ныне помогать рвусь правительству. Со злорадством глубоким и полным припоминаю, что первую четверть пятого класса окончил с двумя двойками. Одна из них была по русскому языку (морфология).

Вытеснив добрейших клавдий ивановных, вошли в жизнь мою мастодонты российского просвещения. Конечно, комплексами они меня наделили разнообразнейшими, зато разрушили комплекс самоуверенности маленького ничтожества. Отучили обожать себя.

Русский преподавал Дон Кихот. Эта кличка никаким не является подвохом. Она есть точное портретное описание. Дон Кихот не был Рыцарем Печального Образа, он был Рыцарем Российской Словесности. Он ненавидел нас, пока не стал различать. Тогда его ненависть сфокусировалась на конкретных маленьких личностях, не достойных, конечно, столь сильного чувства. Его светлые очи прожигали нас насквозь, и, погружаясь в грозные воды фонетики, морфологии и синтаксиса, мы барахтались, шли ко дну и, тем же взглядом вытаскиваемые, всплывали, когда из ненавидящего он делался видящим.

Мое плавание началось после двухмесячного утопания и двоек за устные ответы. Писали диктант. Ничего хорошего я уже не ждал. Родители о моих двойках не подозревали, ведь у меня была устоявшаяся репутация. А я подумывал о самоубийстве. И вдруг — четверка! Всего две на класс. Шесть троек. Остальные двойки. Дон глянул на меня с высокомерным удивлением.

Русская грамматика в изложении Дона втекала в нас огненными письменами. Не знаю, каков он был бы в литературе, до XIX века мы с ним не дошли, Дон, к сожалению, преподавал лишь в пятых-седьмых.

Потом пришла Бабушка-Старушка, она знала, да помалкивала. Времечко было трудное, миллионы интеллигентных дамочек простуженными голосами матерились на земляных работах, в теплой школе срывать голос было все же легче, и мы талдычили с ней про лишних людей, которых не может быть в нашем светлом титском мире. Иногда, правда, нам удавалось втянуть БС в споры, но посягательства наши были не глубоки и не опасны для основ, и БС легко отбивалась от углубления в то, что, несомненно, было ей известно и углубления во что она боялась. Единственный случай зрелого политического протеста был нами постыдно игнорирован, ибо исходил из неожиданного источника. Сидевший на последней парте и вполне созревший в свои четырнадцать лет уголовник Шведский (по кличке Сорока) выдал, когда Бабушка заставила-таки его отвечать урок. Вопрос был — за что Татьяна полюбила Онегина. Красавец Сорока вечно сидел в одной позе, положив подбородок на длинную красивую руку и глядя в пространство ненавидящим взглядом. Не вставая и не меняя позы, он сказал:

— Мой дедушка говорит, что один дурак может задать столько вопросов, что умники мира не ответят за тысячу лет. Вы знаете, за что любят? А я нет. Дядя у меня маленький плюгавый пьяница, ни одной юбки не упустит, а жена в нем души не чает. А другой красавец, умница, ученый, а жена его сука. — С удовлетворением глядя в перекосившееся лицо БС, Сорока закончил: — Не надоело вам молотить про одно и то же? Вон, инвалиды войны, защитники отечества, по улицам милостыню просют, а вы про Татьяну с ее хлюстом нам жундите. Она и по-русски-то не говорила, а они вас по-русски просют…

Мы сморщили носы.

Где ты, мой соклассник-уголовник?

До третьей перемены мы иронически варьировали сорокин выпад, потом об этом было забыто. Конечно, инвалиды войны вызывали нестерпимую боль, но ведь это немцы их искалечили, кто же еще. Держава к тому времени уже владела нами полновластно, как ей было не верить…

Держава была наша гордость, наша мощь. Держава была вся наша жизнь. Мы были дети Победы, родные дети. Сводки Информбюро переживали острее, чем семейные невзгоды. Мы мучительно и медленно — веря сводкам — отступали и яростно, не щадя жизней, наступали. А теперь принимали парады. В развалинах Крещатика расчищена была только мостовая и полоска тротуара. Коробки зданий с вывалившимися глазами окон были мертвы, страшны. Парады проходили без зрителей, не считать же зрителями кучку правительственной камарильи. Демонстранты пили и пели за милицейскими ограждениями. Прорываться отваживались лишь мы, мальчишки. Мы спешили на свидание с нашей непобедимой и легендарной. Нас ничто не могло удержать — ни кордоны и свистки гнавшихся за нами милиционеров, ни зыбкость стен, в изувеченных глазницах которых мы, как в ложах, устраивались, свесив ноги над хаосом искореженных балок и битого кирпича на головокружительной высоте. Падение — смерть. Мы презирали ее.

Там нас никто уж не трогал, слишком было опасно, да и незачем, и мы в недосягаемости наблюдали парады, победившая армия устраивала их словно для себя. Мы видели полководцев, героев этой войны, имена и награды их мы знали наизусть. Все они, в прошлом кавалеристы, лихо гарцевали на конях со снежно-перебинтованными голенями. Гремел «Встречный марш», от него, как в резонансе, трепетали наши маленькие сердца, а от команды «смирно» замирали вместе с войсками. Командующий парадом отдавал рапорт. Принимающий парад объезжал с ним войска. Наверное, узнавал лица. Еще не вставлены были пробитые стекла в рамы боевых машин и не смыта кровь с сидений, я видел это своими глазами. Тряслись от салюта стены развалин. А мы, полуголодные, гордились тем, что нет на свете силы, способной устоять перед этой армией.

Однако, и калеки существовали, мимо этого было не пройти.

Обожженные, с вытекшими глазами были летчики и танкисты, их лица были зализаны пламенными языками нежнейше-розового, синего, фиолетового и всех оттенков между ними. Безногие, безрукие были саперы, пехотинцы, связисты, моряки, шоферы, артиллеристы. Их не различали по родам войск. Отработанный материал. Защитники Отечества стали его бременем. И Родина, согласная с супругом, отказалась нести это бремя.

С плаката «Родина-мать зовет!» глядит в лицо каждого сына женщина несравненного благородства. Для плаката позировала она в сорок первом. А в сорок шестом и далее улицы Егупеца, Питера и Белокаменной полны были уродливых человеческих обрубков. Они просили подаяния. Некоторые забивались в места безлюдные. Большинство стремилось к шумным перекресткам, к остановкам трамваев, к барахолкам. Безногие передвигались на самодельных платформах с гремучими шарикоподшипниками вместо колес. Отталкивались колобашками, обитыми галошной старой резиной, или просто руками, земля-то была рядом…

Сперва они просили в своих тельняшках, гимнастерках, шинелях. Недолго. Страна изнемогала. Ни хлеба, ни топлива, ни одежды, миллионы сирот и больных, но нет приютов и больниц, народ голодал, зато срочно сооружали атомную бомбу и где-то — совсем рядом, на Украине, в Литве — шла вооруженная борьба, людей хватали, стреляли, ссылали… И среди этого хаоса от кого-то не укрылось, что инвалиды просят подаяния в той самой форме, в какой проливали кровь за Родину-мать. Их заставили переодеться в обтрепанное штатское, в обноски нищей страны. И они сразу перестали быть ветеранами и стали просто нищими калеками.

Не оттуда ли, как стремление к искупительной жертве, тянется мое нищенство?

В дождь они сидели на мокром асфальте, зимой на снегу. Я думал, это они нарочно, чтобы усилить впечатление. И ужасался, что идут на это, словно не боясь простудиться и умереть. Много лет прошло, прежде чем я понял: они не боялись, они хотели умереть. И — умирали. Но медленно, и долго, и не все. И те, кому не повезло, продолжали сидеть на асфальте или на голой земле. Одни молча, глядя перед собой. Другие, ожесточась в ожидании и потеряв надежду на сочувствие равнодушно шагавших мимо толп, бесстыдно заголяли синие культи, тянулись, хватали за одежды и кричали хриплыми голосами: «Отец! Мать! Братец! Сестрица! Подай герою войны!»

(Сколько раз переписывал это, столько и плакал. Не стесняйся, Эвент, входи в творческую лабораторию — в мою разодранную душу. Плачу и сейчас…)

Из синего неба их палило солнце, из низких туч кропил унылый дождь, из седых облаков валил снег — они сидели. Им некуда было деться, надо было набрать на водку. Водка — это все, что оставалось в жизни. Ни любви, ни дома, ни общения. Ни владения собственным телом. Ни светлой мысли. Лишь водка. Но пенсия, выделенная Родиной-матерью, не предусматривала расхода на водку. Этой пенсии хватало лишь на то, чтобы прилично поесть пять-шесть раз. В месяц.

Потом раздобревшая на крови сыновей Родина-мать понастроила чудовищных размеров мемориалы Неизвестному Солдату.

Мать, где же твой мемориал Неизвестному Инвалиду?

(Знаю, что пора остановиться…)

Слепцы — старая профессия на Руси. Самые предприимчивые из слепых ветеранов пели в поездах. Но то были другие песни, не те, что бодро гремели по радио. Инвалиды пели о солдате, которого изуродовало так жестоко, что его не узнала семья, не приняла невеста, оттолкнул друг.

Им подавали, их гнали. Иные из них доводили до слез. Были и такие, что доводили до бешенства.

Незаживающей язвой болит во мне память о тех, кто оставлял прохожих равнодушными. Рядовые калеки. Большинство.

БОЖЕ, ИЖЕ ЕСИ НА НЕБЕСИ!.

Я стыдился их, плачущих пьяными слезами. Они недостойны были своего великого времени, своих же подвигов, своих великих современников, своей Родины-матери. И не мог понять, почему так болит все внутри, когда вижу их, почему отдаю этим молодым калекам свои завтраки, а сам убегаю в какое-нибудь парадное и давлюсь там слезами в нестерпимой тоске. Мне было стыдно, что вечером ложусь в постель, пусть это и раскладушка, с которой свисают ноги, укрываюсь одеялом. Стыдно, что ем горячее три раза в день. Стыдно, что читаю книги. Стыдно, что у меня и глаза, и руки, и ноги…

Но что наш стыд… Был некто или нечто, чье чувство оказалось сильнее нашего. Оставшееся в долгу Отечество, или Родина-мать, или оба вместе, словом, этот фантом-гермафродит сбросил маску. Под ней оказался аппарат, швырявший в молотилку войны своих граждан, не зная и не спрашивая счета, и цены, и суммы долга. Стало Отечество наше свободное, дружбы народов надежный оплот, расплачиваться за долги своим, особым способом. Филиал Косого Глаза Бдящего, институт слухов, распускал легенды об инвалидах: что ни инвалид, то сквалыга, спекулянт, пьяница, насильник, и денег у них куда больше, чем у любого работяги с руками-ногами, и, вообще, это счастье — быть калекой в нашей солнечной стране, а они, неблагодарные, бьют граждан молотком по голове, навели крыс на Егупец и оторвали кусок солнца.

Во Франции в память калек-ветеранов воздвигнут Дом инвалидов. Там похоронен Наполеон.

В СССР в память калек-инвалидов воздвигли мерзкий пасквиль. В нем захоронилась и засмердела Родина-мать. Мать-перемать.

Когда здание было воздвигнуто, на бессемейных калек началась милицейская охота. Они портили облик городов. Они разрушали целостность нашего рая. Вызывали сомнение в нашем светлом сегодня.

Их избивали, запирали в застенки инвалидных домов, вывозили прочь из городов. Они сопротивлялись, но что их сопротивление державе, она и не такое ломала.

На то была воля одного-единственного человека. Но что за страна, в которой одна злая воля могла сотворить такое!..

Вдруг все образовалось. Обрубки исчезли. В больших городах исчезли едва ли не в один день.

КУДА?

Боже, Ты знаешь? Ты Всеведущий, обязан знать. Не сообщай мне, но — знай. Все прощу, все злодеяния века — революцию, Холокост, Хиросиму. В этом может таиться некий скрытый от нас, зато ведомый Тебе смысл. Но судьба калек-ветеранов — это особенное, этого простить невозможно. Слышишь? И Твоего прощения мне не надо, если Ты спустишь это злодеяние. Аминь.

С симпатиями к ветеранам связан еще и такой эпизод. То ли в шестом, то ли в седьмом среди нас, благополучных, появился и сел за последнюю парту парень лет девятнадцати. А нам было по тринадцать-четырнадцать. По нашей шкале — взрослый. И в его возрасте за парту? И учиться с таким прилежанием? И фамилия у него была, словно кличка, — то ли Утконос, то ли Шилохвост. Гимнастерка, сапоги. Выбрит, опрятен, серьезен. Худ, поджар и, видимо, очень силен. Где жил, чем жил — неизвестно. Ни с кем не сближался, держался особняком, но ясно было, что он из мира, опаленного войной.

Учился Вырвиглаз истово. Работал, а не учился. Доновы диктанты чудовищные писал на достойные трояки. Даже в английском успевал. По вызову вскакивал, словно на армейской поверке, отвечал четко, а ежели не знал, то не рыскал глазами и не делал знаков, а, глядя в лицо учителя, говорил прямо: «Этого не знаю». Однажды на перемене подошел ко мне, назвал по фамилии и сказал: слушай, помоги с математикой, неладно у меня, пропустил много.

Сознаюсь: по математике я в классе был одним из первых с конца. Но — редкий для меня случай — от комментариев воздержался. И стали мы после школы ходить ко мне готовить уроки. Конечно, сперва обедали, и как-то он сразу перестал дичиться и ел наравне со мной. Мы, военные дети, распознавали голодных, как бы те ни скрывались. А скрывал он мастерски: ел неторопливо, то и дело откладывал ложку, хлеб разламывал не спеша. Но касался-то он пищи, словно влюбленный непорочной невесты.

Отношения наши не были сентиментальными. Парень крепкий был орешек и не раскисал. Однажды принес мне в подарок превосходное издание «Утопии» сэра Томаса Мора. Да еще как-то олух-мальчишка подставил мне, ротозею, ножку, и я кувырнулся башкою в сугроб, а когда вынырнул, то увидел обидчика висящим в воздухе вниз головой, и выражение лица Шилохвоста меня испугало. Это было не озверение Кирюши Зубаровского, это было что-то иное, с такими лицами, наверно, ходили в штыковые атаки, и я завопил: оставь его! Рыбарак опомнился и брезгливо отпустил мальчишку.

С полгода мы занимались, вызывая паскудные ухмылки половины класса, смысл их дошел до меня много лет спустя. Потом он исчез так же внезапно, как появился. Еще через полгода я получил от него красивую поздравительную открытку к какому-то празднику, обратного адреса не было. И все. Одна из мимолетных встреч, обогатившая меня чтением Мора и уроком красивой прямоты.

Интересно другое: когда постаревшие мальчишки встретились четверть века спустя по поводу выпуска, его припомнили все. Не так уж, стало быть, был он мимолетен. И все посмотрели на меня. Но я не мог удовлетворить любопытства соклассников. Кто там скажет, в какой из передряг, катастроф или спецзаданий сгинул парень, подданный и военнообязанный титской державы…

В отличие от Бабушки-Старушки биологичка наша, упомянутая как Сова в скудном жизнеописании Кирюши Зубаровского, не была дипломатична. По всей стране с гиканьем и рыком громили генетику (существовала в наше время такая буржуазная лженаука, призванная расчленить единство пролетариата в его геройской борьбе за раститское будущее), а Совушка на уроках роняла намеки о неслучайности нашего сходства с родителями. Вполне сознаю никчемность своего ликования, на общем жалком фоне единичный факт немногого стоит, но и фактом быть не перестает: на Совушку никто не донес, и к тридцатилетнему юбилею своей педагогической деятельности она удостоена была самой высокой правительственной награды.

Английский учили как язык потенциального врага, а учительниц изводили изощренно. Тут наши проказы носили специфический характер: предмет был молод и учительницы тоже.

В начале восьмого класса наш босяк Гарик поставил сценку, и она сыграна была мастерски без единой репетиции.

Посреди урока дверь класса вдруг распахнулась, в проеме встали двое незнакомых парней и сурово уставились на англичанку. Эта, спросил один, широким жестом указав на нашу учительницу. Нет, процедил другой, та была в розовом трико. Дверь захлопнулась. Мы сидели с раскрытыми ртами, лишь Гарик среагировал, тем, кстати, себя выдавая. Он выскочил в проход между партами и сделел стойку: «Поймать хулиганов, Елена Антоновна?» Сядьте, с досадой сказала англичанка, с видимым трудом подавляя смех.

Четверть века спустя на встрече класса мы зря допытывались у Гарика, как он ухитрился провести в нашу бдительно охраняемую школу двух здоровенных лбов. Гарик ответил «Уметь надо!» таким тоном, словно собирался повторить номер. Но еще через год он выкинул номер иного плана, а именно: вполне легально провел все семейство через границу и укатил с ним на далекий англоязычный континент. Как, должно быть, он сожалел там, что в свое время не учил английский…

С географией у нас вышла история.

Где-то выше я упоминал — а нет, помяну при правке, коли повезет править, — забавы наши разнообразием не отличались. Угорелая беготня по коридорам и по тесному двору. Галошеметание в классах, сие развлечение лишь в мокрую погоду доступно было, и, когда удар приходился подошвой плашмя по лицу — куда и метили — это вызывало секундную остановку жизнедеятельности организма. Небезопасные эксперименты на остатках боеприпасов, тут отличался Валена-Пиротехник, самый маленький в классе двоечник, на него никто и подумать не мог, уж такой был тихоня, мы его, как зеницу!.. и снабжали самыми высококачественными подсказками, ему не я подсказывал или Саша-Пузик, а сам Хеся, да-с, поскольку Валена был последней надеждой на срыв урока, чего и достигал — когда султаном белого дыма, когда выбитым окном, а то и развороченной партой. Еще ловля школьных знаменитостей, затаскивание в класс, где на учительском столе их насильственно, сами понимаете, раскладывали и обстоятельно, со злорадством вымазывали их спесивые гениталии фиолетовыми чернилами, густыми и абсолютно несмываемыми. Надеюсь, ты еще помнишь, Эвент, что школа была мужская.

Но с географией связана эпопея. Два года мы благополучно скользили по морям и континентам со Степушкой по кличке Немец. Он, возможно, и происходил из таковых: педантичный, сдержанно-добродушный, с подстриженными усами а ля Генрих Густавович Нейгауз. Предмет знал. На дому у него была собрана коллекция заморских раритетов, какую у себя в доме в бытность мою в Америке я составил на блошиных рынках за три-четыре года. На уроках Немец в экзотику не вдавался и поэзию дальних странствий не разводил, не то было время, изучение географии шло под лозунгом «Изучи врага» и под несмолкаемую песнь «Летят перелетные птицы а я остаюся с тобою родная моя сторона не нужен мне берег турецкий…» и всякая прочая муть, хотя они врали: им было нужно и то, и другое, но не для нас, конечно. Все же Немец был крепкий педагог старой школы и дело свое делал.

Может, не так захватывающе, но все ж странствовали мы, покуда в седьмом классе вместо Немца не пришла Сучок. Надо бы сказать — пришел. Или — Сучка. Но, хоть и женского была она полу, о ней так не говорили, куда там, ей до сучки, как нам до Папы римского. Ибо Сучок была воистину леди, и не простая, а с двумя высшими образованиями. Как она смела хвастать этим в стране, где в означенное время и одно высшее было редкостью предосудительной, этого не знаю. Нельстивый вывод наш был — переучилась!

Кличку географиня получила за сказку с моралью. Сказка была о неразумном человеке, пилившем сучок, на котором сидел. Мораль была: мы и есть тот самый неразумный, ибо шумом в классе не даем ей донести до нас погребенные в ней знания, добытые ею тяжким трудом в двух институтах и засвидетельствованные двумя дипломами, и, таким образом, лишаем себя каких бы то ни было надежд на будущее, ибо не вооруженный знанием!..

Словом, мораль длиннее сказки.

Что до будущего, она не ошиблась. То ли мы себя лишили, то ли нас лишили… словом, сбылось. Что касается знаний, мы их не обнаружили. Если они и были, Сучок обладала ну просто редким умением их скрывать. Пресловутая сказка была единственным вялым бутоном в унылой тягомотине ее уроков. Сучок из сказки переселился в кличку, она закрепилась и пошла гулять по школе. Да как! Кличка переполняла наше высоченное школьное здание, облицованное серыми бетонными рустами, под сводом которого я все еще парю ночами. Сучок, деловито говорили мы, заталкивая друг друга в класс после звонка, дабы не быть застигнутым чтением пресловутой сказки в индивидуальном порядке. Сучок, восторженно визжала малышня, ничего общего с географиней не имевшая, притом и визжала без повода, Сучка вблизи могло не быть и в помине. СУЧОК — вырвалось из школы аршинными буквами на фасад, на немыслимую высоту, на третий этаж, под среднее окно учительской, богохульно вознесенное едва ли не вровень с куполами Андреевской церкви.

Попытались стереть — куда там! Буквы оказались не написаны мелом, а выцарапаны, врезаны в бетонный руст. Первая высотою в полметра, вторая сантиметров сорок, третья тридцать и так далее, словно писавшая рука слабела, удлиняясь и теряя опору в плече. Скандальное слово повисло на челе престижной школы, позоря ее репутацию, и не было надлежащих ассигнований, чтобы путем реставрационных работ вернуть фасаду его девственную строгость.

Развитие событий определила сама Сучок. По моде времени, она потребовала расследования.

Педсовет собрался в расширенном составе, с пионервожатой и комсоргом, впоследствии знаменитым математиком, диссидентом и эмигрантом. Велели быть также старосте нашего класса Сявке Вильняку (впоследствии видный доктор наук, скрытый диссидент и внутренний эмигрант). Мы удостоены были представительства ввиду примыкания к учительской. Под ней находился двусветный зал физкультуры, в нем едва не круглосуточно бдел физрук Лев со своими благовоспитанниками, а им, беднягам, не до шалостей было, за один трояк незабвенный Лев не пускал на тренировки, он воспитывал интеллектуалов. С четвертого этажа до пространства под окном учительской добраться было можно, но — проще было с крыши. Слева к учительской примыкало техническое помещение, ключ от него был лишь у директора. А справа, милости просим, наш класс.

Помилуйте, нужна по крайней мере восьмиметровая рука, чтобы из нашего крайнего окна дотянуться до последней буквы надписи под окнами учительской!

Шест.

Помилуйте, используя шест, не получите таких округлых букв!

Тренировка.

Ради столь мелкой цели? Разве что самый длинный наш фитиль Сорока взял Валену-Пиротехника, высунул в окно и, держа за ноги параллельно земле, написал им это нехорошее слово.

Вильняк, прекратите острить!

Ах, так, рассвирепел наш староста, ну так знайте!..

Тут он им выдал. Думаете, не знаем, что вы друг друга нашими кличками зовете? Кто из вас за глаза называет друг друга по именам-отчествам? И русака вы зовете Дон Кихотом, и химика Босяком (он был лыс), и Сучка Сучком. Сами вы это и сделали, больше некому, вам ее занудность и хвастовство двумя высшими во как осточертели. Нечего валить с больной головы на здоровую!

Что тут было! Шум и ярость. С Сучком сделалась истерика. Она, оказывается, не подозревала, что зануда. Что учителя ее зовут ученической глупой кличкой. И что вообще люди такие.

Такова была история с географиней, а конца я не помню.

Зато помню конец истории, хотя с историей никаких географий и в помине не было. Историю нам поначалу долдонил сам директор, никогда не трезвый заслуженный работник титского просвещения с краткой орденской планкой на кителе и меткой кличкой Плебей, приклеенной нашими интеллектуальными предтечами. Заметь, Эвент, учитель жил и умирал с кличкой, разве что переходил в другую школу, не имевшую никаких контактов с предыдущей. Потом Плебея сменили другие плебеи в юбках или брюках, и они бубнили такую чушь, таким языком, с таким скудоумием! Музы Клио, Эвтерпа и прочие были немы. Да мы и не подозревали родственности муз бессмысленному скоплению дат и имен, скрепленному пролетариатом, который затем и явился на свет, чтобы придать смысл истории.

Так продолжалось до тех пор, пока в девятом классе — увы, так поздно, но, благодарение небу, это все же произошло, — вошла в класс маленькая, конопатая, рыжеседая женщина в очках с такими толстыми стеклами, что сквозь них глаза ее казались булавочно-крохотными. И мы пропали. Время урока прошмыгивало кратким скачком. Как жизнь. Тогда, правда, мы еще не знали ничего о жизни, столетие казалось нам вечностью. Но мы вдруг узнали жизнь в истории. Жизнь большой и склочной европейской семьи. И других, не менее склочных. Таинственные кулисы распахнулись перед нами — вдруг! Нужда отвечать стала ужасать нас потерей времени, мы учили, чтобы оттарабанить урок, сберегая максимум времени для лекции. Ты уже понял, Эвент: титский метод отбора кадров забросил в школу лектора для больших университетских аудиторий. «Рассказывайте, Рахиль Моисеевна, мы слушаем!» — ревел со своей задней парты закоренелый Сорока после звонка на перемену и злобно таращился на возможных оппонентов.

Не представляю награды выше этой.

Но власть сумела исхитриться и заслуги Р.М.Аксельрод отметить наградой высочайшей из всех, какой честный человек может быть удостоен в бесчестном обществе: в следующем учебном году ее уволили без права преподавания. Больше мы о ней не слышали.

Почему в надлежащее время я не провел расследования о судьбах моих учителей?

Школа. Растерзанные годы. Раздельнополое обучение. Калечили с дальним прицелом. На всю глубину вколачивали сознание вины за естественные отправления. Мы уже знали, каким способом появились на свет, но старались об этом не думать. Наши мамы и папы, несомненно, были выше этого грязного занятия. Девица из дружественной школы хлопнулась в обморок, когда хулиган Гарик на пальцах объяснил ей, как ее делали. До этого вечера на некрасовскую тематику сие, оказывается, было ей невдомек. Все знания по биологии, эти тычинки-пестики и органы размножения насекомых и рептилий, благополучно миновали ее рассудок. Не потому что рассудок был слаб, а потому что нас так штамповали. С одной стороны учили — с другой замораживали, давали факты — но не велели их экстраполировать, не нашего это было ума дело.

Нас рвало на части. Земное тянуло к земле, а школа к небесному — на твердой политической основе. Из нас растили гладиаторов. Горизонт сужали до размеров булавочного укола, еще одного, пусть крохотного, укола в тело проклятого капитализма.

Но из окон школы раскрывались дали. Мы росли на просторе, и тугой ветер свежил наши лица. Гарик, рабочий-станочник, всю жизнь, сколько я мог уследить, был квалифицированнейшим читателем, поглощавшим литературу всех времен и народов и недурно в ней понимавшим.

Наверно, школа наша стояла на святом месте…

Распахнуты ли теперь ветрам окна школ, глядящие в слияние Днепра, Припяти и Десны?

Нас учили созиданию как стилю жизни. И это в стране, которой правители ничего не создали, кроме разрушительной индустрии, и хладнокровно искромсали три поколения просто так, мимоходом, ради достижения своих целей. Риторически звучал бы вопрос: достойны ли эти правители своих подданных? Подлинный вопрос таков: должно ли вкладывать в души подданных тот кристалл самопожертвования, который так облегчает задачу правителям? Должно ли растить мальчиков и девочек, послушно отдающих тела и души в угоду разным великим целям?

Кстати, Сучок, зануднейшая географиня, имела в репертуаре еще одну постоянную присказку, возмутительно противную духу и букве титской эпохи: «Всякий труд должен быть оплачен». Этому принципу, как, впрочем, всем своим принципам, Сучок следовала со свойственной ей дотошностью. Ей и в голову не пришло бы попросить ученика принести из учительской забытый классный журнал и не отдарить услужившего снисходительной отметкой за не вполне благополучный ответ. Сама-то Сучок благоразумно помалкивала по поводу того, как отблагодарила держава героев-ветеранов. И по поводу того, как расплачивалась с рабочими, крестьянами и подобными ей самой тружениками просвещения, сеявшими разумное-доброе-вечное и прозябавшими в нищете.

Школа, как дальнобойная артиллерия, наносит удар по далеко отстоящим целям. Ваш паровоз вперед летит, но соединяющий берега мост уже вдребезги. Да вы и сами его разобьете — раньше или позже. Я подсоблю. Меньше будет калек, нравственных и физических.

Добрая моя старая школа.

Сегодня я наношу ей смертельный удар.

Название эссе — «Просветительские письма».

Да, мы переоцениваем достоинства разиных и желябовых, мы их переосмысливаем. И нам придется дать себе отчет в том, что и Потемкин, и Кутузов, и Столыпин защищали не абстрактную родину, укрепляли не чей-то строй, просвещали не чужой народ, а трудились для конкретной политической структуры, необходимой и достаточной для того времени.

Но времена меняются. И нравы…

Рискованно! Заметно, но оччччень рискованно. И название…

Вдруг ввалились Пушкин с Жуковским, сбросили свои крылатки, поставили на цементный пол цилиндры, уселись тут чаевничать. Слушай, старина, трагически сказал АС, совесть меня гложет, я тебя обманул, но и сам обманулся, на свете счастья нет, но нет также ни покоя, ни воли, боюсь, этого вообще нет в природе. Ах, какая новость, сказал я. Кстати, не объяснишь ли, зачем пустил в себя пулю дантесовой недрогнувшей рукой? Не знаю, глупо сказал он. А я знаю. Понял, что из великого национального поэта превращаешься в подонка. Что, с ужасом спросил Жуковский. А то! Чаадаева забыли? А стишок «Туча» помните, аллегорию эту подлую? С прежними друзьями-декабристами покончено, буря пронеслась, все забыто, и вдруг — последняя туча рассеянной бури одна ты несешься по ясной лазури одна ты позоришь ликующий день одна ты наводишь нам тень на плетень… И эту гадость мы твердили в нежном детстве, на всю жизнь заучили историю твоего предательства… после всех этих восторженных «Чаадаеву», «K Чаадаеву» …Славно, братцы, славно, братцы, славно братцы-егеря, славно друга передать в руки белого царя… Жуковский, словно не слыша, сокрушенно качал головой: голубчик, да можно ли писать такое, в наше-то время, это неосторожно, это так опасно, тут уж и впрямь не мудрено прослыть сумасшедшим… Да вы меня никак с Чаадаевым путаете, Василий Андреич, разъярился я, зря, сходство у нас лишь внешнее. Он умолк, продолжая качать головой. АС глядел глазами, полными сострадания. Вы, господа хорошие, выдавил я, явились сообщить мне все эти благие вести насчет счастья, покоя и воли, здравомыслия и осторожности, но я это и без вас знаю. Как знаю и то, что все вообще утверждения — ваши, мои и девяносто девять процентов так называемых научных — вздор и чепуха на синих ножках. Просто, я люблю эти строки и буду их повторять, покуда жив, они боговдохновенны, и чхать мне на все мнения, на авторские в том числе. Ибо сделав что-то, автор не властен более над своим творением. Не исключено, что люди увидят в нем то, чего автор и в мыслях не держал. Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется. Понимаете? Не дано нам! Не уверен — сожги. Вопреки измышлениям, рукописи при высокой температуре горят не хуже танков. Не сжег — не ной. Учтите, первой заповедью скрижалей нового цикла станет: АВТОР, БУДЬ БДИТЕЛЕН! За примером недалеко ходить, сам Предвечный наш… Прости меня, Господи. И — чешите отсюда, у меня дама! Адье!

Я зашагал по жилищу и в конце каждого прохода злобно пинал половик у изголовья тахты. Анна спала, я снова встревожился и стал слушать ее дыхание. Дышала. И пахла развратно, как свежая булка. Я жестко тиснул ее нежную грудь, она, не просыпаясь, перевернулась с боку на живот, и я погасил свет.

Во сне видел такое, что предпочел бы не видеть. А поверх всех чудищ души плясала Анна в костюме вакханки, вдоль и поперек обвивала меня прохладными руками и ногами, змеино-гибкий высовывала язычок, а за ним открывалась ее рифленая розовая гортань, глубокая, как ад. Потом, чтобы уж окончательно добить, спросила: а такое видел? И, словно чулок, выпущенный из рук, опала на чресла мои нежным комочком с цветным бантом поверх. Поразительна цветовая гамма снов, в них разве лишь зеленого луча не хватает. Земля и небо рвали меня надвое, я парил в облаках, пикируя и взмывая, но рядом, по земле, — привычный сон! — трусил мой добрый пес и поглядывал на меня верными глазами. Я услышал зовущий голос жены, рванулся и — проснулся. Глаз не открыл, стремясь обратно в сон, где был голос и бежал сквозь вечность мой добрый пес.

Не вышло. Я почуял присутствие постороннего. Враждебность наполнила меня вровень с краями. Сквозь дифракционную щель едва разлепленных век проступило размытое изображение Анны. Она стояла, уже одетая, и нерешительно глядела на меня. Вспомнил ее такой, какой предстала во сне, и невольно дернулся, но она не уловила движения. Я словно видел ее мучительную борьбу с собственным телом, но не шевелился. Так продолжалось с минуту. Анна вздохнула и — вышла!

Come on, Эвент! Ты не можешь не понимать, какое это событие! Со мною считаются, мой сон берегут!

ГЛАВА 15. ОПЕРАЦИЯ «С БОРОДОЙ»

25 сентября утренним поездом прибыл в Станислав. Ехал в общем вагоне и оделся так, чтобы не отличаться от других стариков, даже шляпу гуцульскую напялил. Для перестраховки прикинулся глухим. На вокзале взял такси. В трамвае, чтобы закрутить дело, достаточно дать мне в ухо и заорать «Вор!» С такси мороки больше, надо устраивать автомобильное происшествие. На сей случай заготовлена симуляция обморока с внезапным бегством на одной из столкнувшихся машин, в суматохе ключи наверняка останутся в замках зажигания. Вариант хлипкий, но в случае провала выбор будет невелик, придется переть грудью.

До исправительно-трудовой колонии строгого режима добираюсь вполне комфортабельно. Медленно и подробно — во избежание провокации — расплачиваюсь с таксистом за дорогу в оба конца и даю щедрые чаевые. Анна снабдила меня днежными знаками в достаточном количестве. Попросил таксиста вернуться за мною к девяти вечера. (K тому времени меня здесь давно уже не будет.) И зашагал к приземистому широкому зданию проходной, там же комнаты встреч, оборудованные подслушивающими и, возможно, подсматривающими устройствами.

В длинном зале с зарешеченными окнами подошел к барьеру, он разделяет залу вдоль и отполирован тысячами прикосновений не хуже стопы Св. Петра в Ватиканском соборе. Строгий взгляд был ответом на мое посягательство, и я сказал, что на встречу с заключенным нумер 0937561428 дробь четыре эс явился вместо его жены, она в больнице с острым холециститом, вот справка, а я кузен заключенного, вот справка, вот паспорт. Паспорт Опекуна, а добыть любую справку в наш титский век — это вопрос десятки. Ну, лишней десятки. Анне сказал, что мне нужны триста рублей и царская передача. Она принесла тысячу, а передача в сумке, даже не взглянул, что там. Анну предупредил, что деньги верну, если останусь жив, иначе плакали ее денежки, и, отсчитав триста, сунул остальное ей за пазуху, в надушенную сладкую ложбинку, едва прикрытую платьем, а сопротивление одолел безжалостным замечанием: нехорошо, если такую сумму найдут на моем теле. С паспортом Опекуна тоже должно обойтись: нос, уши и борода на месте. Опекун, на всякий случай, чтобы отделить меня от себя, утром заявил в милицию о пропаже паспорта. Если все пройдет благополучно, отзовет заявление. О тех, кто выписывал справки, не тревожусь, пусть думают о себе сами.

Просмотр документов завершается повелительным жестом. Я иду к стульям, стоящим вдоль окон, и другие ожиданты, мужчины и женщины, при моем приближении отводят взгляды. А ведь здесь я не играю сумасшедшего. И никто меня не знает. И не неприязнь это. Но в скорбных сих местах титские граждане, даже наиболее общительные, общения избегают.

Полчаса незаметно уходят на репетицию встречи с ЛД. Миссия у меня не из легких. Первое — узнать, что им известно обо мне. Второе, главное — за что с ним обошлись столь сурово. Понимаю, как нескромно мое желание, но исполнение его жизненно важно. Это как дыхание. Или циркуляция лимфы. А то перевяжут тебе, скажем, мочеиспускательный канал и скажут: давай, потей. Вот и давай…

Ладно, посмотрим.

На стене портрет вождя. Ну, теперь какие вожди… Вот в наше время были вожди — ВОЖДИ! Такие кризисы варганили, такие ямы человечинкой заполняли — любо-дорого.

Поговаривают, что портреты заменены будут произведениями живописи. Словно портреты не произведения. Чувство меры у верноподданных художников столь же реально, сколь дыхание трупа. Сделать из Людоеда доброго и величавого отца народов… Еще жальче сравнение плакатных ликов Шакала с его подлинным мелкотравчатым обликом. Плюгавик. В чем и впрямь он был велик, так это в пренебрежении своей мелкостью. Но какой политик! Взял в оборот страну, словно сельско-хозяйственную делянку для травопольного эксперимента. Беспринципный. Циничный. Готовый на любую сделку, на самый крутой поворот (Брестский мир, НЭП… Такое дерьмо — пальчики оближешь!

Но-но, Шакал, сегодня я с тобой не воюю!

Как это он возрос, такой фрукт, в среде идеалистов?

ВЛАДИМИР УЛЬЯНОВ

(биография, краткий очерк)

Родился в интеллигентной, в общем, семье, хотя и без глубоких корней. Отец метис калмычки и русского. Мать коктейль шведов и немцев со стороны матери, еврейка по отцу.

Ульянов Илья Николаевич сократил имя, отец был Ульянинов, ульянин сын. Так называли безотцовщину. Илья был младшим из двух детей. Старший, Василий, работал на лесопилке, выбился в управляющие и не щадил сил, чтобы дать младшему образование. Даже семью завел лишь после того, как женился младшенький.

Илья Николаевич окончил Казанский университет и преподавал в гимназии, в Казани же.

Мария Александровна Бланк, младшая из сестер в многодетной семье Бланков: одни дочери. Получила домашнее образование со знанием французского и навыками игры на фортепьяно. Отец, Александр Дмитриевич (Давидович) Бланк, крестившись, как и старший брат (впоследствии военный инженер, возводивший, в частности, сооружения Брестской крепости), выучился на врача и прославился неуступчивым правдоискательством, характерным для еврейских пророков. Он женился на младшей из сестер — тоже одни сестры! — влиятельной семьи сенаторов Грошопф. По смерти жены в дом для ведения хозяйства и воспитания дочерей вошла незамужняя сестра жены, к ней же вскорости перешли и прочие функции жены. Именно во избежание пересудов, а не по причине вздорного характера, Александр Дмитриевич подал в отставку и поселился в купленном имении — массами разорялись и продавали имения дворяне после отмены крепостного права — Кокушкино Казанской губернии. Дочери одна за другой покинули отчий кров, не ужившись с теткой-домоправительницей, только младшенькая, любимица Маша, осталась с отцом, помогала ему собирать травы и лечить окрестных крестьян. Суровый патриарх бедняков лечил, говорят, бесплатно (но и это может быть кометный хвост легенды о вожде). Он отчетливо понимал, что заедает Машин век, потому и не препятствовал сестрам, когда они вытащили Машу в Казань под предлогом поступления на высшие женские курсы.

Так свершилась судьба наша.

В Казани, в доме сестры Смольяниновой-Бланк, Марию свели с Ильей Ульяниновым-Ульяновым, коллегой Смольянинова…

На Смольный Смольяниновы навели. Какое-то издевательство в сопоставлении имен, как и в сопоставлении дат…

Илья Николаевич готовил Машу по физике, она учила его языкам. Естественно, вскоре обвенчались и в честь отца Марии назвали первенца Александром. Едва возмужав, он будет повешен за подготовку покушения на Александра-царя. Два Александра, зачем?

Кокушкино после смерти отца отошло к Марии Александровне. Туда и выслали Владимира, брата цареубийцы, за участие в студенческих беспорядках. Послали к маме. Под надзор

Посредством брака Илья Николаевич приобрел большее, нежели скромное состояние жены, — доступ в семейство Грошопф.

Дальнейшее восхождение было обеспечено.

Не умаляя его личных достоинств, надо все же отметить: много было подвижников народного образования, подобных ему, но не каждого заслуги столь последовательно награждаемы были. Илья Николаевич, впрочем, был безупречен и от рядового учителя, сына дворового, поднялся до дворянина, до смотрителя народных училищ, действительного статского советника (генерала).

В доме царили строгие идеалы.

Из такой-то среды и выходят убежденные убийцы.

Неясно из каких побуждений действовал Александр Ульянов. В любом движении подвизаются люди всех цветов идеологического спектра. Разногласия не проявляются до раздела пирога власти. «Черный передел» в интересах крестьян? В месть за дворянство, питавшее культурой Россию? Неясно…

Как бы то ни было, народоволец Александр Ульянов был казнен в 1887 году, уже после скоропостижной смерти Ильи Николаевича, последовавшей до всех перипетий. Александр несомненно был бы помилован: черт-те что, семейство вознесено царствующим домом, юношу вовлекли по неразумию…

Тем не менее, внук пророка просить о помиловании отказался.

Вот на каких примерах нас воспитывали — Хесю, меня…

Общество было шокировано, от Ульяновых отвернулись.

Поплатится общество. Младший брат отличался редкой даже для человека злопамятностью. В революцию он пошел — мстить!

Александр Ульянов был гениально одаренный юноша. Крайне честолюбивый. Младший брат его боготворил. Подражал во всем, до вкусов в еде. Проигрывая в шахматы, страшно переживал, но и гордился братом. Впоследствии тот, кому Владимир проигрывал в шахматы, становился его личным врагом.

Между тем, никаких оригинальных общественных идей Владимир не генерировал, мыслителем не был и писал «Что делать?», имея в виду как. Но понимал, что с этим в вожди при Плеханове не вылезть. Став главой фракции, самой тупой и безграмотной в партии, ибо состояла из местных функционеров с местническим же кругозором (типа токаря Калинина), он сообразил, что может сыграть на механическом большинстве. Тогда, рискуя рассудком (что документировано женой, засвидетельствовавшей нервное истощение в результате именно этой работы), оперируя чуждыми, даже враждебными ему категориями, с натугой, в непомерном напряжении, он нацарапал философскую брошюрку. В название вынес самые громкие слова, какие знал. Эти слова, эта брошюрка внушили священный трепет токарю Калинину и иже с ним.

Владимир Ульянов писал для гонораров, состояния жены Нади и доходов с Кокушкино не хватило бы на жизнь в эмиграции. Но эту якобы полемическую брошюрку никто публиковать не стал, и он издал ее на собственные деньги.

Большинство, естественно, элитой партии вовсе не было и давало Владимиру преимущество лишь на съездах. Между съездами элита брала верх над честолюбцем. Основой разногласий было то, что элита полагала, будто революции совершаются для людей. Исключить бы их всех, краснобаев, из партии, их не переспоришь. А трибуном-то Ильич и не был, он был человек дела (как Сталин и Норьега.

При сложившемся раскладе единственным шансом для него был раскол партии, что он и совершил без колебаний. По написании своей квазифилософской брошюрки у него явились основания зваться теоретиком, отцом нового течения. Путем раскола шел он всю жизнь, начиная от Второго съезда, переиграв противников умением вступать со злейшими врагами во временные союзы, которые и разрывал в удобное для него время. Выиграл бы он и последнюю партию против верного своего ученика, если бы не роковой приступ сифилиса (см. письма профессора Розенгольца, восхищенного терпением»… с каким В.И. переносил мучительные процедуры»), пресекший союз с этой проституткой Троцким. Сифилис Владимир по голодности и неопытности подхватил в каком-то из борделей Мюнхена, едва покинув Россию, и это, конечно, случайность или может рассматриваться как таковая.

Мысли меняют направление и переходят к предмету, далекому от протухшего вождизма. Напротив, здесь имеет место цветущая плоть. Плоть, которая впервые, кажется, со времени зарождения, кудряво скажем, наших отношений, не вожделела меня. Мне-то в моем возрасте и вовсе не к лицу проявлять вожделение, которое я все же, к стыду своему, проявляю. Словом, придя в очередной раз и меланхолично покормив меня обедом, Анна вместо того, чтобы стелить постель, стала листать книги. Тебе поручили выяснить направление моих мыслей? (Эвент, я гадость…) Чого, рассеянно спросила она. Ничего, эти книги пока слишком сложны для тебя, сказал я, сердясь на себя самого, стели-ка постель. Она послушно принялась за знакомую работу, но, когда я раздевал ее, — иногда балую — сказала, что некоторые из книг видела у Мирона.

— Ты знаешь, что Мирон был у меня?

— Ну да, — сказала она непонятно и вдруг закрылась руками. — Ой!

— Что?

Она затрясла головой, ничего не объяснив, и обняла меня.

— Что такое? — Не отвечая, зарылась в меня лицом, обнимая изо всей силы, и я догадался, что между нею и сыном произошло что-то, изумившее ее, чему она до сих пор не могла найти объяснения. Я понял это и не стал допытываться. Разговор перешел на Мирона, и я услышал такое, что обычная программа улетучилась напрочь. Ночь мы с Анной проговорили, лежа лицом к лицу, и уснули на рассвете, обнявшись по-братски…

Сержант за барьером вызывает фамилию Опекуна: «Пройдите!» Вводят. Две кровати, между ними стол, стулья, под потолком лампочка в казеной тарелке. Умывальник и унитаз придают комнате облик специфический, а со стены откровенно напоминает об отобранной воле репродукция с картины художника Рылова «В голубом просторе»: журавли и широкий мир.

Вынимаю из баула бутылку «Арарата». Стаканы на столе. И — мир дрогнул, вошел ЛД. Конвоир мелькнул за его спиной, ключ в замке проскрежетал с наружной стороны, но на страхи не было времени: ЛД с порога мигнул короткими черными ресничками, упал на стул и зарыдал. Он косо сидел за столом, опершись на него локтем, сорвав очки, и лаял, и кашлял, тряс головой, силясь справиться, но слезы падали и оставались на белом пластике сплющенными росинками. Плачущим я видел его лишь на похоронах матери, лет двадцать назад, тогда из него как-то выдавилось две-три слезки.

Плеснул ему коньяку, он жадно выпил. Сидел, покачиваясь над столом, над пролитыми слезами, держа в одной руке очки, а другою подперев голову. О ком плачешь, спросил я. Ежели обо мне, то рано, а о себе вроде бы уже поздно. И вообще, не так встречаемся, портишь мне музыку. Ну, со свиданьицем.

Обнялись. Чокнулись, выпили.

Имелась электрическая плита, я стал готовить кофе.

— При следующих обстоятельствах произошла досадная утечка информации, — начал я. — Присутствовали Молоток, Швейник, Радист, мы с тобой, мой друг прекрасный, пили кофе с коньяком и болтали шепотком. После чего там стало известно, будто я худо отозвался об этом, как его, ну, композитор, лысый сифилитик, забыл его фамилию, словом, ты знаешь, о ком речь. Теперь все уже не актуально, но тем не менее может помешать мне вернуться в бедлам, из которого меня вытурили. Не подумай, что осуждаю, жизнь есть жизнь, кто без греха, просто неплохо бы знать, как много они обо мне знают, чтобы при случае я врал более или менее складно.

Едва я начал говорить, он глянул на меня, словно пытаемый, но тут же лицо снова стало непроницаемо, а взгляд переместился на стол с припасами. Когда я кончил, он рассмеялся. Губы его не сразу нашли, в какую гримасу сложиться — смеха или рыдания.

— Все? — спросил он. — Больше ничто тебя не беспокоит, только высказывания о лысеньком?

— Все что тебе угодно рассказать, — как можно беспечнее сказал я, продолжая раскладывать припасы.

Он отвернулся к окну. На окне решетка. Погода серая. И напротив глухая стена. Ей же ей, самое неинтересное в комнате — окно.

— О'кей, давай есть и пропади пропадом все былое, — сказал я.

Вот тут его понесло.

Дурака такого калибра земля не носила и доверчивости идиотской такой свет не видел. Полное неумение различать друзей и врагов. Каждый, кто улыбался, автоматически становился мне другом. Просто везунчик, всегда попадал на хороших людей…

— На тебя, например, — вставил я.

— Заткни писку! Как раз со мной ты не сближался, я же не умею улыбаться. А мне не до улыбок было, я кончал институт от завода и ждал, какую должность мне предоставят. Чертить я не умею, сидеть под присмотром начальства тоже. Надо было выбиваться хоть в маленькие начальники. А тут ты, властитель дум завода и окрестностей. Только наш завод и мог похвастать собственным писателем. И всякие твои подвиги… Геракл карликовый!.. этого защитил, того сверг… скандал с клубом… скандал со стихами на День Победы… сионист Пердюк или как его, которого ты с пеной у рта защищал, а он потом свалил в Израиль… И при всем том ничего о тебе не известно. Так зарылся, что никто на тебя не стучал. Но это же непорядок! Меня взяли в оборот. Как это, люди одной нации, работаете на одном заводе, встречаетесь по работе, выпиваете вместе… Как — не выпиваете? Да вы что?

— Я с Косорылом пил и разглагольствовал, не стесняясь. Он и стучал. Весь завод знал, что он стукач с довоенным стажем.

— Заткни писку! Ничего он не стучал, уже выстучался весь, дурак старый. По крайней мере, на тебя он не стучал. А ты в то время сблизился с Утопистом. Возникло опасение, что начинается самое для них страшное (сближение между евреями и украинцами. И некому о тебе слова сказать! Меня придавили. Я уж по-всякому, твои книги прочел, даже статьи газетные, сделали мне подборку, намучился с твоей галиматней, и все без толку. Еще не бывало такого, чтобы я к кому-то в друзья набивался, ты это знаешь. Даже азарт стал разбирать, полез к тебе с вопросами в открытую: почему все так плохо? А ты как будто того и ждал и стал такое объяснять!.. Я уж и не рад был, глаза полезли на лоб, ответы на вопросы ну прямо по анкете. Верит в светлое будущее? Нет. В героическое прошлое? С оговорками. В компенентность властей? Нет! Ну, в их благие намерения? Нет! Ну хоть в основы основ??? Нет!!!

— Верно, уже не верил.

— Заткни писку! Ты мне такое стал, о чем даже там не болтали. И не наедине, а при других, ты им доверял. Но я-то о них ничего не знал, может, они были как я, и еще секретнее. Может, мне тебя подсунули для испытания? Ты помнишь, как посадили Утописта? Да, ну и что ты, умник, стал делать? Вместо того, чтобы отчалить, хоть заткнуться и молчать, стал расписывать всем, какой он честный и какие между вами завязывались дружеские отношения. И чего добился? Не знаешь? Ну!.. Стали говорить, что ты к украинцам навязываешься в друзья по заданию.

— Что-о?

— А ты что думал? Что тебе дадут стать центром национального примирения? Но дальше получилось, что чем больше ты болтал, тем меньше я сообщал. Стал привязываться к тебе, болвану, за дурость. Пошли неприятности. Чем объяснить, что информация становится скуднее? Должна становиться обильнее. Я уже официально, для всех, стал твоим лучшим другом. Да, знаю, я гнусный, я мерзкий и все такое, а я, между прочим, извилины себе вывихнул, пока убедил их, что ты не источник идей.

— Ого, как ценили! Даже и такая мысль была?

— Заткни писку! И только это утихло и можно было с тобой общаться и ходить на кофе, как ты сблизился с Мудистом. Зачем?

— Наши жены приятельствовали…

— Ну и что? Он тебе сюсюкал… Вот он тебе нагадил, как никто. Таким стал влиятельным, какое-то время даже думали, не его ли назначить Лучшим Другом. Он тебе исповедовался, рассказывал об интимных делах…

— А ты?

— Я же тебе девочку не предлагал, студенточку, а ты ей за это напишешь курсовую работу… Или нет?

— Д-да, что-то такое он мне…

— Да я лучше тебя знаю, что он тебе! Читал своими глазами. Стал главным специалистом по тебе, предсказывал, как отреагируешь на то, на это, переделаешь ли рукопись по очередной рецензии или нет, как поступишь, если прижмут твоих друзей-диссидентов, задавят очередного подписанта-демонстранта…

— Кто стал? — туповато спросил я. — Мудист?

— Я стал, я, а не Мудист. K счастью для тебя. Местные власти тебе даже симпатизировали, но ты же откалывал такие коленца!.. Тебя побаивались даже те, кто симпатизировал. Ты был непредсказуем. Я, Лучший Друг, ошибался в прогнозах на каждом шагу. И не нарочно. О приятелях-украинцах ты мне ничего не рассказал…

— И родилась идея выпихнуть меня в эмиграцию…

— За это благодари Мудиста. Я бы тебя не отпустил, с кем на кофе ходить…

— Понял… Я был неуправляем… Это я-то?! Столько переделывал, переписывал!..

— Да не в этом дело. Ничего компрометирующего! Девочку тебе Мудист предложил? Ну! Девочка есть девочка, даже вожди пролетариата…

— Хрен с ними, с вождями! Что дальше?

— А дальше то, что ты намозолил глаза этой своей праведностью. Взяток не брал. Дела делал только для них, даже не зная, что делаешь, сам оставался чистенький. От тебя не было средства, только убить или вытурить вон…

— Что и сделали путем подталкивания в угаре всеобщего отъезда… Ну, ладно… А потом? После моего убытия? От какого задания ты отказался, что они тебя так?..

— Где ты набрал этих деликатесов? Смотри, как ты устраиваешься. Городской Сумасшедший, а тут и соленья, консервы, паштеты…

Рассказать ему, как из моей печени тоже едва не был приготовлен паштет? Этим его не разжалобить, не в таком он месте. Первая часть задания выполнена, вторая провалена. Когда ЛД напускает на себя непроницаемость (кончай работу, вытирай тисочки. Он либо с ироническим терпением станет отталкивать вопросы, либо взорвется на чем-то, в чем я ни сном, ни духом не повинен.

И я не удержался:

— Ну и как — причаститься государственных тайн? Возвышает? Ты же понимаешь, что был главным спецом по личности жалкой и ничтожной.

— Ты не был жалкой и ничтожной. Я был жалкой и ничтожной.

— Ничтожные не сидят в тюрьмах по столько лет. — Он блеснул очками и выразительно оглядел стены. — Твое наказание не адекватно преступлению. Это как если бы приговаривали к смертной казни за превышение скорости в Штатах. Это даже не групповое дело. Из двоих так называемых соучастников один оправдан, другой получил условный срок. А ты…

— А гуся ты привез? Жареного гуся?

— Можем мы наладить переписку? Ты ведь такой мастер писать…

— Нет, — отрубил он.

За дверью топот сапог, ключ проскрежетал в скважине, вахтер внутренней службы с пистолетом на поясном ремне, глядя поверх моей головы, назвал фамилию Опекуна: «K начальнику!»

— Я только приехал…

— K начальнику, — повторил он и шагнул в комнату.

ОПЕРАЦИЯ «С БОРОДОЙ»

(продолжение)

Ох, это состояние… Виски сжимает, затылок ломит, в груди ком, лицо в паутине… Такое состояние предшествует клинической смерти, а надо жить, некуда деться. Не умирать же на глазах у эдакого дерьма.

— Это надолго? — спрашиваю. Дурацкий такой вопрос. Страж идет сзади, даже руку в карман не сунешь.

— Там скажут.

— Мне надо в туалет.

Я отошел к стене и остановился так быстро, что он по инерции сделал еще шаг и оказался лицом к лицу со мной. Если дело так плохо, что и в туалет не пустят, тогда уж все равно.

— Мне в туалет надо, понял? В сортир. И прошу обращаться со мной на вы, я не заключенный под номером, поняли?

Это «понял» и «поняли» я употребил одно за одним не намеренно, но как-то они на него повлияли. Никто не желает даже с крысой осложнять отношения так, чтобы не оставить ей выхода: крыса прыгнет в лицо. Он неразборчиво выматерился и сказал: там будет по дороге.

В туалете не засиживался, только открыл свой острый, как бритва, маникюрный ножик и переложил в правый карман. Зачем? Видно будет. Девиз штата Нью-Хемпшир, там я когда-то недолгое время работал: «Живи свободным или умри».

Страж распахнул дверь, я увидел стол, ни единого предмета на нем, понял, что стулья привинчены к полу, что здесь в любой момент все в боевой готовности, номера не проходят, нарушения воздушного пространства невозможны и шансов у меня нет. Дверь захлопнулась, я не услышал удаляющихся шагов конвоира, он остался в коридоре. Со стены на меня глядел все тот же шибздик, который у них здесь вместо бога, а под ним стоял громадного роста детина в подполковничьих погонах.

— Здравствуйте, — сказал я. — Чем могу быть полезен?

Подполковник расстроился. От внезапного вызова и провода по коридору он, наверное, ждал большего. Но и я не переиграл и сдержал рвавшееся с губ: «Не угодно ли вам предложить мне присесть?» Нарываться не стал. Ну, а страх, что поделаешь, он был, конечно, но не того размера, чтобы с ним не справиться. И причиной… Вот снова мишень для каждого стрелка. Ибо речь снова пойдет о роли туалетов в моей жизни.

Исток моего самообладания — трехминутная пауза в туалете.

ТРИ МИНУТЫ МОЛЧАНИЯ. Люди живут и умирают. Вопреки установившемуся мнению Двум смертям не бывать, а одной не миновать, первая часть отчаянной поговорки не совсем стала верна. Новая отрасль медицины — реанимация (сделала смерть источником некоторого не очень точного, но все же познания. Титские медики проделали определенную работу в этой области, опрашивали возвращенных к жизни людей — что они испытывали там, за порогом?

Опрашиваемые разделились на три категории.

Одни ничего не помнят и ничего не могут рассказать.

Другие помнят все, но не желают беседовать. Похоже, что затаили впечатления как сугубо интимные и не желают делиться ими.

Третьи помнят и рассказывают. Перед ними в последний миг с невероятной быстротой прокрутилась лента прожитой жизни. В отличие от снов, это всегда была цветная лента.

Так прокрутилась моя жизнь за три минуты в тюремном туалете.

Я увидел себя мальчиком, с обожанием взирающим на взрослых. Конечно, зачат я непорочно и семья моя — явление во Вселенной бесподобное.

Блаженны дети, умирающие в этой вере. Почему Ты не прибрал меня тогда? Я улетел бы на небо.

Потом увидел юношей, влюбленным до самозабвения. Обычно из этого состояния выходят по достижении житейской зрелости. То ли я не созрел, то ли что еще, но из этого тоже не вышел.

Потом увидел себя заботливым отцом. Но заботливость умелости не означает. А как уметь воспитывать, когда во все суется держава и своим авторитетом заверяет, что это хорошо…

Что потом?

Счета.

И деньги, чтобы оплатить счета.

И опять все сначала.

А любовь? Куда она делась? Чего ради тащу это? Зачем я нужен в одиночестве и без любви?

И в какой-то момент меня это огорошило.

Нить жизни опутала горло. Я разорвал ее, чтобы не умереть от злобы. Не такой смертью желал я умереть.

Так вот же она!

Вот, сказал я себе, вот миг! Ты лучше, чем средний обитатель планеты, приготовлен к мысли, что не будешь жить вечно. И к тому, что нет ничего, происходящего с другими, что не могло бы произойти с тобой. Зато, даже разуму вопреки, веришь, что мир уцелеет, новые люди родятся, и рыбы, и саранча, и белый свет пребудет, прекрасный, как смех ребенка. Я старый сатир, мне давно туда дорога, чего дрожать и упираться? И не такие люди умирали! Заветные встречи ждут меня в конце этого мрачного коридора, за черной дерматиновой обивкой. Они ждут каждого, кто падает лицом вперед. В славном деле, даже в неудачном. Мир пребудет вовеки. И, хоть обухом меня по голове, верю: в нем ничто не пропадает.

Да-да, это хорошо, но чем вооружиться, чем похерить страх, ведь страшновато, а там за дверью — что?

Это мы обсудили. Вооружись яростью. Ты ведь знаешь, какого рода твари здесь, вооружись же яростью, и пусть она вскипает, как волна!..

Таким вошел я в кабинет.

Подпишите о неразглашении, хмуро сказал подполковник. Там ваш родственник намолол ерунды, я к этому отношения не имею и отвечать не хочу. Распишитесь тут, тут и вот тут, и еще здесь, да, и здесь ну это пустяки когда в Штатах дом покупаешь или там машину уж столько приходится подписывать рука отказывает уже и закорючки вместо подписи получаются и вот вам и вот и вот и только-то было дела? и столько мыслей? и стоило это такого беспощадного анализа и прозрения собственной жизни?

Караульный внутренней службы по-прежнему у двери.

Не помог бы мне маникюрный ножик.

Но он был. Спасибо ему.

Глава 16. ДЕНЬ СИНЕЙ ТАРЕЛКИ

«Что такое поэт? Это несчастный, который в сердце своем хранит глубокую муку, но чьи губы устроены так, что стоны и вопли, проходя через них, преобразуются в чарующую музыку. Его судьба подобна судьбе тех незадачливых жертв, которых тиран Фаларис заключал в бронзового быка и поджаривал на медленном огне; их крики не могли достичь тирана так, чтобы пробудить ужас в его сердце; когда они достигали его ушей, то звучали, как сладчайшая музыка. А люди толпятся вокруг поэта и понукают: «Ну же, мы ждем новых твоих песен», и это равнозначно тому, чтобы сказать: «Пусть новые страдания измучат твою душу, но пусть губы твои останутся такими же; ибо вопли только расстроили бы нас, но музыка! музыка восхитительна!»

Серен Кьеркегор. Перевод с английского, датского не знаю.

Если бы я не был врагом эпиграфов, взял бы эту фразу эпиграфом к своей туалетной рукописи.

Кьеркегор остался мне от эмиграции. Через океан перетащил его книги. Стоят на видном месте, рядом с Библией. Кьеркегор на английском, Библия на русском…Читать на хибру не выучился, довольствуюсь переводом, благо боговдохновенный.

Слово «перевод» в русском языке многозначно. Предпочтительное его значение для миллионов людей — перевод денег по почте, или почтовый чек. Таким путем издательства пересылают гонорары своим авторам, а о гонорарах существуют бессмертные строки Царика: «Гонорар не гоноррея, получайте поскорее».

Перевод с иностранных языков дело тоже денежное. Второй Поэт эпохи, когда стихов его не публиковали, книг не издавали, а жить надо было, не умирать же на глазах у эдаких ублюдков на радость им, зарабатывал на жизнь переводами, одарив нас Шиллером, Шекспиром, Бараташвили и не знаю кем еще и одновременно переводя свое время если уж не в собственное творчество, то хотя бы в деньги. Деньги за искусство перевода. Переводили, конечно, и Пушкин, и Лермонтов, но в силу потребности поделиться с соотечественниками поразившими их строчками из Пиндемонти, Гете, Гейне… В наше время потребность в этом деле все еще есть: технический перевод, медицина, клубничка всякая… Мне бы по возвращении за это взяться — горя бы не знал. Жену бы новую завел, мебель румынскую пряного посола… Пряный посол, посол Советского Союза, посол ты на хутор бабоцек ловить…

Эх, о чем я болтаю… Болтаю, шляясь по улицам моего города в прозрачно-пасмурный день… Болтаю о предметах, пусть даже небезопасных для души, но далеких от злобы дня. Дни злобные вновь проступили на моем горизонте. Страшная штука жизнь, и в нее-то я нацелился вернуться из неприкаянного своего беззлобия. Ну, относительного беззлобия, скажем. Абсолютное достижимо лишь на выходе — если повезет…

Но ведь это уже решено, не так ли? Решено и подписано, не так ли? И эссе выправлено и вручено Доку, не так ли? Так о чем же опять? Если сделан разумный шаг — убежден, что это так, — тогда и рассусоливать не к чему. Если же сделал глупость, то надо определить — по чьему наущению? Не знаю никакого сатаны, ни чертей и дьяволов, хоть и поминаю частенько. Возможно, кого-то искушает дьявол, это его, искушаемого, дело. Меня искушает Бог. Вправе ли я отказаться от высочайшего искушения?

А день-то какой… В день совершеннолетия мой добрый дядя, впоследствии убитый Людоедом за несанкционированный сбор материалов к книгам о долинах смерти и взгорьях подвигов, подарил мне настенную тарелку Мейсенской работы. Тарелка посвящена была какой-то годовщине какого-то выпуска какой-то там саксонской политехнической школы, но изображала угловое пятиэтажное здание, увенчанное куполом барокко, привычным в нашей старенькой Европке, а над куполом облака. Всего два цвета в рисунке — белизна фарфора и разной густоты кобальт, — но пейзаж удался на славу. Уж не знаю, так ли замыслил художник или это случайно у него получилось, но тарелка дивно изобразила флегматичный старо-европейский день былого, навеки уходящего в небытие климата. Такие дни, выпадающие все реже, я стал называть днями Синей Тарелки. В эти дни солнце за облаками, их подошвы окрашены синим, отсвет ложится на города, и села, и прочие пейзажи и словно усиливается сквозящим в просветы между облаками синим ветром, сухим и режуще-чистым. В такие дни хорошо видны дали, все дали, кроме собственного прошлого, разумеется. Видны синие горизонты с куполами церквушек, с притихшими хуторами, с лентами тропинок и дорог. На ближнее синеватый свет фильтруется сквозь облачные щели особенным каким-то образом и выделяет детали, никогда не явленные глазу: полустертые временем завитки лепных карнизов, замурованные арки в стенах, текстуру самих стен и пронзительное отражение неба в веренице оконных амбразур. Окна словно заглядывают в небо снизу вверх: что же, дескать, дальше?

И вот такой сегодня день выдался.

А у меня в такие дни такое настроение!.. Его я тоже назвал бы синим. Там где-то, красного словца ради, я обронил, что дали собственные никогда не проясняются. Неправда. Проясняются. Не во всем, конечно, но кто ожидает столь уж многого… И в день, когда работа сделана и жизнь оказывается на переломе, в такой день остаться одному с синим настроением и в синем ветре на всем синем свете…

Нет, голыми руками меня не возьмешь, врешь. Держитесь, страхи души моей, вот я вас!.. Что за синие сопли в самом разгаре драки? Ослаб? Одолей. А каким путем — не мое собачье дело.

Да, не мое… А чье же? Давай-давай, одолевай, размышлением, конечно, другого пути нет. Как еще мы, циклотимики, одолеваем циклы, как не беседуя с собой, если больше не с кем… И этим надо прежде всего закрепить в памяти сегодняшний тур с Доком.

Начал я нерассчетливо.

С опозданием на десятилетия титские власти признали наличие проблем. Очередь дошла до сексуальных. Настает звездный час Дока. Он несомненно будет хорошим врачом, поскольку болен тем же. Словом, на базе диспансера ему поручено развернуть консультационный пункт. Гигантский, неуклюжий, скрипучий поворот руля. Док на вершине блаженства и токует по этому поводу, не взирая на лица. Но я-то с Запада, там эту премудрость знает любой, дремлющий у экрана телевизора. Я и намекнул, что, если надо, поделюсь телевизионным опытом. Грубая ошибка! Полузнайки подсказок не любят. Подсказывать можно тому, кто знает все. Док тут же задал мне тест на засыпку, я засыпался, другого выхода у меня не было, и он смачно и долго выговаривал мне за поползновение.

Лишь после этого я сумел вручить ему эссе о школе.

Без самодовольства отмечаю, что Док прочел эссе не отрываясь, не подымая взгляда и обнаружив отруб от действительности и погружение в то, во что я решил погрузить своего читателя. Не тебя, Эвент, а титского, газетного. Док даже в носу ковырял, чего в сознательном состоянии себе не позволяет. Он поднял глаза, и я понял: достиг. Ибо он все еще был не со мной, он был там. Он увидел меня, словно очнулся, и понял, что это написано мною, и осторожно положил папку, словно она могла детонировать, снял очки с треснувшим стеклом и сказал: превосходно, старина, высший класс, но это не то, это далеко не безобидный материал и это не пойдет.

Я давно уже привык к мысли, что смерть настигает человека, когда ей угодно, на середине или даже в начале его замыслов, иногда блестящих, чаще ничтожных, но всегда таких, какие никто другой не способен даже продолжить, не то чтобы завершить. Я привык к этой мысли, и она меня уже не пугает. Веду себя, словно времени у меня навалом, не спешу и не прекращаю усилий. Расследование по делу ЛД — это цель и где-то, следовательно, смысл моей жизни. Оно будет доведено до конца. И, коль скоро я не считаюсь с капризами аорты или сосудов мозга, с капризами ли Дока мне считаться?

А он философствовал: чем тише обставлено мое возвращение, тем оно прочнее, ибо не всколыхнет массу завистников и врагов в среде моих собратьев по перу…

Слушай, Док, я вовсе не возражаю против тихого возвращения в нормальную старость, но не собираюсь еще раз с самого начала ее благоустраивать. Свою известность Городского Сумасшедшего, свой пьедестал готов променять на другой пьедестал, но не ниже, потому что я маэстро, Док, и мне шестьдесят, и я не могу в этом возрасте карабкаться наравне с проворными выпускниками ВПШ, у этих мальчишечек такие локти!.. Но я же просил тебя дать обыкновенный локальный материал, завопил он, репортаж без проблем, да еще таких! Скажи, Док, почему ты решил, что твой вариант наилучший? Да потому что знаю, что им нужно. Откуда? Оттуда, откуда и тебе, умнику, надо бы знать. Ты уверен, что умеешь читать титскую прессу лучше меня? или у тебя есть источники, о которых мне знать не положено и с которыми ты договаривался о моей судьбе или кто-то с тобой договаривался о моей судьбе, что одно и то же?.. На лице его отразилась оторопь, он помотал головой и сказал: нет, этого я не могу, неси это сам. Скажи кому, понесу. Кому, кому, тем, кто за всем присматривает, вот кому, в палату мер и весов! Что ж, спасибо за точный адрес, другого материала не будет. Остаюсь городским сумасшедшим. А то, что со мной было — проверка и прочее, — записано, спрятано и станет достоянием после моей гибели. Она наступит в результате очередной рутинной проверки, вам придется-таки меня пришить, но не питайте иллюзий… — О чем ты, отче, кому это вам? Мне? (…придется либо пришить, либо терпеть в роли Сумасшедшего Писателя, но вы перестанете ходить в ореоле чистых духом покровителей диссидентов!

В этот миг — отчетливо помню — рванул мой фатализм: ни во что не вмешиваюсь, пусть решается само собой.

— Ты что, — задухарился Док, нагнетая оскорбленную невинность до красной черты, — ты мне угрожаешь?

— Будь здрав, — хладнокровно сказал я. — Ставь раком своих баб и не дуйся так, враче, опасно. Листочки оставь. На память об одном из пациентов. О несговорчивом таком. С этого часа, Док, ты более мне не врач, ты разжалован. У сумасшедшего мало привилегий, но одна из них — безумствовать. Second opinion, знаешь такое? Найду другого лекаря, женщину, одинокую и более сговорчивую. Адье, мон шер, бон аппетит!

Отечески потрепал его по плечу и ушел таким быстрым шагом, что догнал он меня уже в самом конце улицы Матюшенко, ррррррррреволюционного матроса, эвон какого решительного и непреклонного.

Мы постояли на углу, врач и пациент, ничего подозрительного, спокойные, благожелательные лица, но теперь уже он говорил, он один, я словно воды в рот набрал. Тут я и совершил промах: так собрался на молчании, так пересосредоточился, что, черт меня возьми, практически не помню его примирительного блеянья, а, главное, тона, а еще главнее выражения лица. Старался на него не глядеть. Слабость естественная, но непростительная. Глядеть надо было. В упор. Пусть бы он глаза отводил. Глядеть и слушать. Молча, без выражения. Я потерял решающую минуту. Остальные три-четыре не потерял, но было уже поздно, он сгруппировался.

В общих чертах, он молол о том, что не только я рискую, это, дескать, мое личное дело, но он рискует своей профессиональной репутацией: после лечения сильнодействующими препаратами пациент все еще настроен критически… Ну да, по идее я должен стать тихим идиотом со склонностью к бессмысленной болтовне (см. начало, о моей справочке), вот тогда с его репутацией все обстояло бы как нельзя лучше. Я смолчал. Но если я настаиваю… Смолчал… тогда черт со мной, он передаст это просто так, в виде иллюстрации моего образа мыслей и способа их изложения.

Поступай, как подсказывает тебе совесть врача и гражданина, сказал я и ушел.

Дело сделано. То, что упустил, упущено. Что ухватил, сложено в памяти на будущее. Ибо в жизни сей нет друзей. Есть враги действующие и враги потенциальные — так называемые друзья. (Вот к чему приходит закоренелый идеалист после головомойки в двух мирах. Нет иного способа сохранить идеалы, как умереть молодым. Иначе, сохраняя идеалы, теряешь здравый смысл. Тот, кто пытается сохранить идеалы насильственно, глупеет.)

И при этом, скажет Критик или даже ты, Эвент, этот Американец старается убедить нас, что верит в человека!

Ну, конечно, досточтимые. Верую. Иначе и вере в Бога конец. И в душу. И в мать. Таковы уж противоречия моей натуры. И вашей. Поковыряйтесь в себе, убедитесь.

Но что это? Какая нечистая сила занесла меня на Собачью горку? Здесь почва истоптана лапами доброго моего пса, здесь размытые склоны задворков, лопухи и будяки, неслышно проворачиваются флюгера на трубах пивзавода, здесь бегали мои дети…

Уносить ноги и остаток этого дня какой там остаток еще только два часа пополудня а я сегодня не могу именно сегодня не могу навещать моих покойных друзей и не потому что сегодня четверг неприсутственный день напротив по гороскопу это мой день потому и к Доку вылупился именно сегодня но не могу не могу не могу я на кладбище живые нужны а их нет у меня никого нет и нет той кому хотел бы положить голову на колени чтоб пожалела хоть по обязанности и не к кому прийти в тепло жилища и сказать вот я усадите меня и поговорите же со мною по-человечески, люди!

В кармане брюк нащупываю пресловутый ножик, купил его не где-нибудь, в Швейцарии, и однажды чуть не вскрыл себе вены его маленьким и острым, как бритва, лезвием, но сейчас трогаю как талисман, чтобы ощутить в руке частицу былого, взвешиваю в горсти и поднимаю к тучам твердеющий взгляд. Что было, то было. Этого, пока жив, у меня не отнять. А впредь делай все сам, без помощников, но и без сообщников. Балалайка бежал, бросив свой пай. Перед лицом закона оно к лучшему. Нет преступного сговора с другими лицами. Свидетелей нет. Значит, и предателей. Расследование будет продолжено. Первый вариант замысла не состоялся — пусть! Придумаю новые варианты. До возвращения в титскую жизнь — если и оно не провалится, — мне предстоит еще провернуть «Операцию без бороды».

Но это — особ статья. Пока — прочь с этого места, и пусть поскорее мелькает под ногами знакомый булыжник улицы Злотой, он все такой же, серый в ведро, зеленоватый в дождь, во дни Долины смерти город здесь кончался, Долина его продлила. Прочь, вдоль по-пизански смело наклоненного кирпичного забора, памятника новой эпохи, уже не башню — забор поставить не могут, забор высокий, как собор, а за ним завод гвоздильный, за забором капитальным листья-травы не резвятся, как положено заборам, но могучие машины там бухтят бесперестанно и из заключенных хрупких гвозди крепкие куют, он стоял, стоит и будет он стоять… надежен статус гвоздильной тюрьмы, а то всем хорошей жизни хочется, поумнели, не хотят гвозди гвоздить, но управа на всех найдется, мы вас и задаром заставим, на худой конец парламент примет нам любой закон, чтобы сунуть за решетку и превратить бухгалтера в гвоздильщика, дамского мастера в гвоздильщика, частника в гвоздильщика, хватит о сказках мечтать, жизнь есть суровая быль, гвозди делать, руду копать, плотины наворачивать, это вам не Запад, где гомики без боязни предаются друг другу, еще и права качают при их-то безработице и обилии свободного времени, дадим вам вкусить, подсечься, а там не взыщите, смысл жизни в идее, и нет смысла выше, вот и гвоздите, и теперь уже не гвоздильный завод пыхтит за оградой с пущеной поверх колючей проволокой, там секретного куют за свободно конвертируемые доллары, а секретность полная и утечки информации никакой, да и гвозди просто так, для масс и отвода глаз, ибо после всех дел лагерь строгого режима остается основной производительной силой титского общества. И наиболее свободной его зоной. Извращайтесь и развращайтесь, who cares, лишь бы вкалывали…

… Мы допили коньяк, он не расслабил нас. ЛД заварил кофе по-своему, ложечка в нем стояла, как часовой у ворот Эдинбургского замка. Если бы кто-то сказал мне, что смогу обходиться без тебя… — Ты не обходишься, перебил он. — Жил надеждой, что в старости полчаса в день постоим лоб в лоб за чашечкой кофе, беседовал с тобой бессонными ночами, делился, спрашивал, сам же отвечал, как ты бы ответил, безошибочно. Писал письма, не всегда, правда, на бумаге, снабжал картинками… Вернулся… — Не для меня, перебил он. — Не знаю. А теперь… — Теперь у меня иная жизнь. — И друг? — И друг. (И тебе с ним так же интересно? — Так же, не так же, что с того, зато мы вместе, едим ту же баланду и спим бок о бок, а ты поселишься здесь, чтобы спать с нами, шептаться ночи напролет? Будешь смеяться, но все равно скажу: в жизни не был так счастлив. Заботы, хлопоты, неурядицы, перед любовницей виноват, перед женой угрызения совести, отцу нагрубил, сестре не помог, с друзьями мимолетные встречи… А здесь ни забот, ни угрызений совести, и с другом я всегда, и днем и ночью. Выйду — опять что-нибудь натворю, чтобы спрятаться здесь. Так что не хлопочи, я того не стою. — Если правда то, что ты сказал, с чего бы это рыдать, войдя сюда? Этого я не сказал, я не Док, чтобы растравлять чужие раны, такое я лишь со своими делаю… Что ты там знаешь, чего стоишь, сказал я. — Ай, иди ты! У меня блат, хочешь сесть — я договорюсь, нам это устроят. Подумай, хорошая возможность, лучшей у тебя не будет. — А Америка? — Видишь, Америка, у меня этого в запасе нет. — Да, знаю. Что ж, может быть… — Что — может быть? Да или нет? — Не знаю. Был в нашей дружбе элемент чувственности, без него дружба не дружба. Но он не должен быть осознан. Осознал — испортил. Если б не тюрьма, мы не осознали бы… — Доктрина венской школы, усмехнулся ЛД. Думаешь, этим все испорчено? Не моими доносами? — Что ты там им доносил, сказал я, только путал их. И вообще…

Он протянул ко мне руку, на полпути остановил, я схватил его запьястье, глаза наши встретились, и мы кинулись друг к другу, опрокидывая чашки. И, конечно, расплакались, старые дурни…

Уффф… Тяжкое место миновал. Но что же я сделал, мне в другую сторону, а то — из огня да в полымя — пришел на кладбище. На бывшее Еврейское. Усилиями интернационалистов оно теперь открыто для всех, кто найдет заброшенную могилку, вывернет полуистлевший прах и уложит туда своего дорогого покойника. Что ж, коли я здесь, да еще в такое время, безопасное в смысле встречи со знакомыми, навещу кое-кого из прошлого, из того, в котором ЛД, глядя на кладбище из окна своего кабинета, бодро говорил: ничего особенного, виды на будущее.

Какое было прошлое!

Прекрасно прошлое. Печально, что уходит…

Забытые стихи по памяти бегут как облака бесформенные всходит планета оком глянуть на века…

Какие века — счет пошел на годы, на месяцы, на дни. Успеете крутнуть штурвал? Уверены? Или не посмеете даже глянуть за очередную кулису? Там тьма!

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью. Вот уж точно, сделать былью жуткую сказку Апокалипсиса.

А сказка не о прошлом. По крайней мере, не только о нем.

С чего началось? Где поворот, который проскочили? Паровой котел? Порох? Нет, раньше, раньше! Гераклит, Тит Лукреций?

Недосмотрели. Назад не вернуться. Но те, кто внес свой роковой вклад, — что с ними? Не эти, рядовые, под своими могильными камнями, а те, кто крохотными ломаными линиями осуществил поворот? Ты упрекнул их? в последний миг дал осознать?.. Тогда они в аду, без вины виноватые. О, тогда Ты, Создатель, тогда Ты, играющий живыми игрушками, Тыыыы!..

… Вот где время стоит… Положительно, стоит переселиться. Все мелко отсюда, и успехи не отличаются от провалов. Возможно, для триумфа ничего не надо совершать, ну, решительно ничего, просто прожить жизнь, и он приходит сам, никем не замеченный, лишь глаза усопшего скажут… А я суечусь, убивая длинное время между короткими эпизодами, когда живу половой жизнью или действую с нулевой эффективностью. И никого не встретил. Ни души. Теперь еще в одно место, там отец моих друзей, давно уж, бедняжка, один, и не стала бы его неухоженная могилка чьим-то чужим захоронением, с таким человеком я и сам коротал бы вечность, и он не возражал бы, согласно мы беседовали, несмотря на разницу в возрасте. Страшновато, вдруг завернешь — а там уже чужой… Нет, на сей раз обошлось, все в порядке, да в каком! Цветы! Ну и ну… Впрочем, если принять во внимание, кем был он для общины… и остаются еще полтора калеки, помнящие и дела его, и легенды о нем, он был из тех, о ком слагают легенды…

Что же дальше, дорогой друг, уж позвольте вас так величать, разница в возрасте стала невелика, что там, в сферах? Знаю, вас не тревожит то, что место стало интернационально, вы о подобных пустяках не беспокоились и равно желали добра всем. Камо грядеши? Как усматриваете, куда приведет нас эта деятельность и громогласно декларируемый плюрализм? Как оно из всезнающего высока? Долина все еще зияет, заметьте. Да нет, я просто так, занят своими заботами, а раны Земли… где уж мне их лечить… Смотрите, до чего дожили и до чего все по-прежнему. Царизм, нацизм, титскизм, снова капитализм — а огромная территория по-прежнему пуста, а раны кровоточат… Скучно. Жаль, не пришлось нам с вами при жизни порадоваться унижению титской силы. Все так головокружительно… Еще с месяц назад и цветочков-то не было, а вот уже и ягодки-с, да какие!..

— Здрасьте, ребе, — громко сказал позади меня чей-то грубый голос, и я обернулся, хотя звали не меня. — Здрасьте, — повторил он, глядя мне в лицо, крупный старик с мясистыми чертами, с лохматой сивой бородой, кладбищенский хазан, он отпевал здесь мою тещу в скрипучий январский день. — Что ж вы не отвечаете на приветствие, ребе, разве это вежливо — не отвечать, когда вас приветствуют?

— Простите, здравствуйте. Не ответил, потому что обращения вашего не понял, я не ребе.

— Вы ребе, — сказал он не отводя пристального взгляда, — а что вы этого не знаете, так это не к вашей чести, если вы не знаете, как ваши люди вас величают…

— Меня величают Американцем и Сумасшедшим Писателем.

— Перестаньте сказать. Ваши люди вас так не называют. Они вашу родословную ведут лучше, чем вы сами. Они помнят, что вы внук касриловского раввина. Те места сильно загажены сейчас, так это, как ни странно, почему-то повышает вашу популярность. Люди глупы, ничего не попишешь, каковы ни есть, а с ними приходится жить. Мой прадед был резник, с раввинами сейчас не густо, и для людей вы ребе. Хорошо, что сами пришли, а то люди собирались к вам делегацией, они знают, где вы живете или прячетесь, называйте это как хотите, и они хотели идти к вам. И придут. Они придут сказать, чтобы вы перестали валять дурака и заняли то место, которое надо занимать, когда вашему народу плохо.

— Всем народам плохо. Моему, как вы выражаетесь, не хуже, чем другим. Худшее впереди.

— Так если вы это знаете, что же вы сидите сложа руки, ребе?

— Любезный, не учите меня жить, окей? И вникните в тот простой факт, что я давным-давно выпал из национальных рамок и при всем желании не втиснусь обратно.

— Когда вашему народу не грозит беда, вы можете делать, что вам угодно. Можете ссориться с женой, жить с гойкой, писать свои книги, которых никто не понимает, выпадать из национальных рамок или еще как-нибудь разыгрывать сумасшедшего, это ваше личное дело, пожалуйста, никто вам слова не скажет. Но когда ваш народ в таком, извините, говне, как сейчас, и все сорвалось с мест, и нет никакой зищиты, у вас нет выбора, если, конечно, вы тот, за кого всю жизнь старались себя выдать. А если не тот, то… Арон! — вдруг крикнул он, поворачиваясь к обелиску, но глядя поверх в синие тучи. — Посмотри на него, Арон! Он навестить тебя пришел. Как трогательно, а? Он, наверно, весь мокрый от доброты. А ты хочешь его здесь, Арон, когда он говорит то, что сказал? Ты говорил бы с ним при жизни? Позволил называть себя другом? Дай знать, что ты о нем думаешь, Арон, не стесняйся!

— Прекратите эту декламацию, — сказал я, холодея непонятно от чего. (Что вы ко мне прицепились? Я даже языка не знаю. Вы настоящий верующий еврей, почему бы вам не представлять наш народ, если это так уж необходимо?

— Арон, посмотри на него, посмотри на этого умника! А потому, молодой человек, что наши люди за эти проклятые годы сильно изменились, и они назвали ребе вас, а не меня или другого, кто говорит на идиш и знает молитвы. Почему-то они считают, что сейчас важнее говорить по-английски. А если они ошиблись, то в этом виновато такое идиотское время, когда у них нет лучшего выбора. Так что же вы им прикажете делать? Вам они, по крайней мере, доверяют, вам же ничего не нужно, кроме ваших дурацких книг на русском языке. Так вы посмеете отказать своему народу, когда он приходит и просит представлять его в лихую годину?

* * *

Ну, денек!.. И некуда деться. Ну некуда, ни единой души живой!

Остановись. Расслабься. Все пройдет. Пройдет и это. Вот твой город. Мы вместе, все, сколько нас ни было. Ты не один. Пошли.

Город мой, город… Разнесчастный титский город. Скрываю от себя, обманываюсь, что ты не титский, дух твой независим, лик не изменился… Лгу. Это не лик — маска. Две власти потрудились на совесть и, кажется, грядет третья. Выпотрошили тебя, и набили новым фаршем, и наложили грим. Представляю, каким ты был до, коли так изменился уже на моих глазах после…

При первой встрече ты был чужим и чуждым. Заграничным. Чист, холоден, пустынен. Поезд мчался улицами — что за зрелище! Проносились невиданные фасады, высокие оконные проемы, кованые решетки, все разные, непохожие друг на друга. Альбомы делать из одних твоих решеток, ниш, оконных проемов… В утреннем тумане мелькали просвеченные солнцем улицы, узкие, чинно подметенные. Фонарщики гасили газовые фонари.

В те времена незнакомые люди на гулких улицах приветствовали друг друга дружелюбно. Но не дружелюбие нужно было титским властителям. С евреями все решилось чужими руками. Поляков выслали вон. С кровью отрывали от родных камней и могил. Четырнадцать процентов населения составляли немцы. Ты, Эвент, скажешь, что они радостно наблюдали за кровавой вакханалией? Да, они ушли с оккупантами, вынуждены были после того, что натворили здесь службисты рейха. Но где старая украинская интеллигенция? Украинцев титская власть в город поначалу не допускала. Зато навезла из российской глубинки целые заводы с рабочими и их семьями. И как же трудно приживались бедняги из просторных, грязных российских дворов с их дровяными сараями и дощатыми сортирами в твоем опрятном каменном царстве, словно в ссылке ради имперских целей…

Приторно сладко балакая по радио на украинський мови, титская власть делала свое дело. Ей нужна была опора в свирепой борьбе с украинским освободительным движением. Другие власти тоже хороши, но уж эта!.. Дружба народов? О, да, будем говорить, и петь, и плясать дружбу. А насаждать (рознь. Нам властвовать надо. Пока вы, народы, при своих национальных предрассудках, никуда вам от нас, подлецов-политиков не деться. Вы будете ссориться — мы будем мирить. И — властвовать.

Нации, расы и религии, пред властью заискивайте, друг друга бейте, режьте, стреляйте! Урррррраааааа! Карррауууул!

А тут еще синий день… и перестрелка с Доком… и тот старый поц, не знаю, правду он говорил или нет, я с ним двумя словами не перекинулся, на похоронах тещи за кадиш расплачивалась жена. Но, если наврал на девяносто процентов, то и оставшимися я сыт по горло. Не симпатизирует он мне ни на грош, это, стало быть, не комплиментарная болтовня. Из ума он далеко не выжил, такие уходят в сознании и с усмешкой на губах. Неужто так опустошены ряды? Одни беспомощные, на заклание, и — нате, нашли лидера!

Неприкаянность такая, что хоть на тумбу залезть и окаменеть в памятник себе самому. Замечательно экономный был бы способ захоронения, только нескромный. Опять же, сооружение тумбы грозило бы стать делом жизни, а как же деяния? Да и на что нам памятники… Не скажет ни камень ни крест где легли во славу мы русского флага. Не кровавой тряпки с загогулинами в углу, словно кот нагадил, а того, старого, опрятнейших цветов, он некогда воистину реял и на нем видна была пролитая кровь, а этот хоть целиком вымочи, он и вымочен, капает с него, реками хлещет, но я-то за него после всего, что знаю, ни капли, никогда!..

А вот и Алма-Матер. Носит же меня сегодня…

Толпа, перекрыв движение, обменивается комплиментами. Пошел процесс, пошел! Громадный, неуклюжий, скрипучий, как выше замечено, поворот руля, но, судя по всему, мы не вписываемся…

Постоял, послушал, пошел. Шагал и орал гимн в самой его первой редакции, как мне ее вдолбили в детстве, и так она хорошо у меня в голове улеглась!

В первый раз я схлопотал по роже у управления милиции и даже не оглянулся на того, кто меня огрел, так как имею счастливую способность делая дело, на мелочи внимания не обращать. Во второй раз ударили дважды у Дома учителя, то есть практически принялись бить. Я стал шепелявить, из носа тоже закапало, но не унимался и, как заправский массовик, выводил с возрастающей яростью: «Славься, отечество наше свободное, дружбы народов надежный оплот…»

У почты стояли менты, серенькие с красненьким хранители тел, но за мною уже шла смеющаяся толпа, а тот, кто у Дома учителя мне врезал, на ходу блеял что-то плаксиво-извиняющееся и хватал мою правую своей левой, потому что в правой нес дубину, как символ своего прозрения и того, что никому не уступит чести быть хранителем моего тела. Еще один доброволец. Но классика стремится к триадам, не миновать мне беды…

Менты рассосались. Значит, инструкция — сильно не встревать. Если встревать, то не сильно — на одного, на двух. А тут толпа.

Возле университета заварился стойкий митинг, речи пошли о дружбе, и я со своими фонарями стал не нужен. Кровь не шла, но лицо саднило все больше. Кто-то меня подталкивал к трибуне, и я повиновался, но по кривой, и так незаметно выбрался из толпы.

Куда от этих пестрых знамен?

А вот куда — к Первозванному с его безалаберной и милой женой. Это в противоположном направлении. И нет гарантии, что визит желателен. Но попытаюсь, уж очень нужно.

Первозванный читал в рукописях меня, а я его. Мы критиковали друг друга, и подбадривали, и внушали, что рождены писать, как-то забывая при том, что от ремесла сего воздерживаться следует, как от наркотика. Не воздержались. Почему Первозванный и пребывает в учителях словесности, я в Городских Сумасшедших. Об этом и потолкуем сегодня, если меня не спустят с лестницы, когда суну физиономию в чистенькую квартирку бывших друзей. Она так блюдет его покой…

Первозванный был женат, детей любил до самозабвения, а своих не имел. Однажды объяснило, что жена бесплодна. Однако ничего в своей жизни не менял. Верность долгу.

И вдруг на него свалилась любовь — Фея.

Любовь — всегда неожиданно. Работал на том же заводе, проходил мимо. Все работали, все проходили, благоговея. Фея была такая… И — Первозванный. Как-то встретились в заводской библиотеке. До этого в коридорах здрасьте-до свиданья, а тут разговорились. Эрудиция Первозванного не из тех, что кричит на перекрестках. Он весь не из тех. Ну, встретились в библиотеке, и на следующий день он мне говорит: ух, какая умница, слушай, какая она умница! Какие книги читает! При такой красоте женщина умна, тактична, начитанна!.. Чересчур красива, чтобы быть умной. И проста, как королева. Что-то тут не так.

Ну и пошло-поехало. Все оказалось так. Еще как! Тик-так.

Они не таились. Или таились? Не помню. Я-то знал все, должен же он был с кем-то делиться. Любовь, Эвент, ты же понимаешь. Не тяга за юбкой.

Сперва он сказал, что, ух, если бы я знал, как Фея целует сладко! а потом с растерянностью и жалостью и к нему, и к ней я узнал, что она была девственница. В двадцать шесть лет в наше время?! Неприличие! Да как же это произошло, что ты, такая красавица, умница, и до сих пор?.. В институте меня сторонились, смущенно отвечала Фея, боялись подступиться, хоть я всем улыбалась, как и теперь, а здесь, на заводе, все женаты — и некуда деться, поезд ушел.

Ну да, боялись. Достойными себя не считали, а подступаться просто так не смели, потому что на таких женятся.

Со стесненным сердцем ждал я развязки. В исходе не сомневался и на миг единый.

В дождливый вечер Первозванный явился ко мне серый, оторвал от пишущей машинки: пошли, погуляем. Бродили под моросящим дождем по туманным, едва освещенным улицам вокруг стадиона, у железнодорожного полотна, потом он сказал: утром объявил жене, что любит, уходит, не может иначе. А жена повалилась, обняла его колени и зарыдала: ой, не уходи, не жить мне без тебя, ты все для меня на белом свете, не уходи, родимый, не губи, она себе еще найдет, такая молодая, такая красивая, а мне без тебя в петлю! В тот же день в заводской библиотеке, на свидании, на котором должен был объявить любимой, что жене все высказано, никого нет между ними теперь, они вместе навеки, вместо этого он сказал: ничего не получится, любовь моя, несчастная жена моя между нами, не могу я переступить через нее. А любимая сказала: я желаю всей душой… нет, это из другой оперы… я знала, что не сможешь, потому-то и люблю тебя.

Больше они не встречались.

Такая история.

Цветы души моей не достаются так называемым нормальным. Они достаются калекам. Сие объяснимо, если предположить, что я и сам таков…

Все же пойду. Будь что будет.

Пошел. Заметая следы. По-пластунски, можно сказать. Заходил во все парадные, отстаивал след. И к ним так же. Поднялся на пятый этаж, они на третьем. Спускался, стоял на площадках, вроде как ждал у дверей, пока откроют. Прислушивался, заглядывал вниз. Позвонил. Пятнадцать секунд показались вечностью. Потом дверь распахнулась, Киска бросилась на меня, тискала и целовала прямо на площадке и втолкнула в квартиру с воплем «Кто пришел?!»

Первозванный стоял в дверях гостиной, хлопал ресницами. Киска сдирала с меня мою курточку. У вас никого, опасливо спросил я. Никого, никого, лопотала Киска, вводя меня в комнаты, а там молодой и модно бородатый мужчина с гордо поднятой головой и миловидная женщина с пышной стрижкой, интеллектуалы, одеты небрежно, все в любопытстве, и я почувствовал себя так, словно меня, распаренного и ублаженного, выставили на мороз, а Киска представляет меня гостям, абсолютно, конечно же, надежным! В последний миг мой режущий взгляд останавливает ее дурацкую восторженность ко всему белому свету, включая и убийц ее и — щелк! не безнадежна! — она аттестует меня как старого друга и сослуживца ее мужа.

В течение часа низвергается ливнепад информации о расстановке социальных сил Галиции, об окраске ее деятелей, об их участии в формируемых фронтах и партиях. Обсуждался также вопрос, как переманить заблудших личностей, необдуманно вступивших в другие фронты, и привлечь их в тот прогрессивнейший фронт, к которому примкнули молодые люди и, кажется, хозяева дома.

— А вы к какому фронту принадлежите? — застенчиво спросила миловидная подруга бородача. Он ревниво набычился.

Я отвечал, что жду создания фронта тыловиков, и молодые люди вскоре распрощались к величайшему моему облегчению.

Тогда только я задал мучивший меня вопрос: они, что, не узнали меня, эти молодые люди? или так изумительно воспитаны, что сумели этого не показать?

Не знаю, так ли хорошо они воспитаны, ответил Первозванный, сомневаюсь, такое воспитание стало редкостью, а уж встретить воспитанную пару все равно что шесть раз кряду выкинуть дубль-шесть при игре в нарды. Да и с чего бы девушка спрашивала тебя о политической принадлежности, если бы опознала? Конечно, они тебя не знают.

Да, промямлил я, спектакль отыгран, а я все еще в гриме. Глупо.

Рад, что ты пришел к этому выводу, сказал Первозванный. Твой спектакль потерялся на фоне событий. На очереди разоблачения. А протесты, тем паче такие, как твой, не привлекают внимания. Ты копаешь глубже насущных интересов, кого это трогает… Все говорят: на наш век хватит. Так что, сам понимаешь, родной мой… Но как я рад, что ты пришел, ты просто не представляешь, как я рад!

Спасибо, но что же делать, в какой фронт вступать, и не опоздать бы, а то не примут!..

Идем чай пить, ответил Первозванный, что на его деликатном языке означает — обедать.

* * *

Поздний вечер.

Добираюсь домой под холодным ветром. Синие дни случаются и летом, но тут впервые в этом году всерьез пахнуло осенью.

Где-то в начале Коханивськой меня посетило ощущение слежки — шестое чувство титского человека. Свернул в парадное и затаился минут на десять. Мимо прошло всего несколько прохожих. Могу поручиться — они были именно прохожие. Двор тупиковый. Да и осторожность бессмысленна, домой иду, не куда нибудь. Но если опять рутинная проверка — нет, довольно! Зажал в кулачке дверной ключ, при случае он способен послужить, как гаечный. Вышел. К своей двери добрался без приключений. Слава Богу. Открыл дверь, зажег свет (пусто, слава Богу. Можно успокаивать нервы тихим чтением в ночи.

Едва засвистел чайник, зашелестели шаги. Стук. Кто там? В руке держал пренту — стальную палку, ею на ночь закладываю дверь изнутри. Это я, пропищало из-за двери.

Вот тебе и тихий вечер…

Открыл, Анна скользнула мимо меня в туалет. Без традиционного поцелуя? Пожал плечами, спросил сквозь дверь: — Шла за мной? — Так. — Одна? — Так. (Ну, давай скорее, будем чай пить.

— Поздоровляю тэбэ з вашим новым роком, хай Бох запышэ тэбэ в книху життя, — вдруг сказала она из-за двери.

Я вскочил: Рош-Ашана! И кто напоминает об этом?!

Лихорадочно накрываю на стол и сержусь, что Анна не помогает.

— Что там у тебя?

— Ничого, всэ нормально, — ответила она чуть придушенно.

Я приостановил готовку, но услышал звук душевой струи и вернулся к делу. Праздник!

Минут через десять позвал ее, она сказала — зараз. Через пять минут (щэ хвылыночку. Еще через пять — вжэ йду. Еще через пять открыл дверь без стука. Анна сидела на крышке унитаза, как на стуле, и глядела на меня. Одним глазом. Другой, заплывший, стал щелью с щеткой ресниц. Верхняя губа тоже значительно пополнела, а носик смотрел не только вверх, но и чуть в сторону.

Вот, сказал я, что такое дружба с несколькими мужчинами сразу, кто-нибудь уж обязательно возразит. Пошли, надо пропустить по рюмашке и попросить, чтобы за нас замолвили словечко там, наверху, и простили прегрешения, вольные и невольные, мы ведь совершаем их не по злобе, правда?

Сокол мой ясный, сказала она. Сидела не двигаясь и глядела на меня одним глазом, и не было в нем раскаяния, только тишь, да такая полная, что я стал перед нею на колени, чтобы оказаться вровень с этим удивительным оком, и она покойно притянула к груди мою голову и сказала:

— Один ты у меня на всем свете.

И я обмяк.

ГЛАВА 17. РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

Листы рукописи разложены на полу, на столе, даже наколоты на заступницу-дверь. Компоную главы об отце-людоеде трудящегося человечества. О том, кто занимал эту должность в двадцатые-пятидесятые годы богатого потерями столетия.

Толчок к написанию изумляет и даже наводит на мысль об оккультной природе состоявшейся передачи. Откровение? сон? видение? Откуда такая масса картин, из какого таинственного источника? Сперва хотелось знать, теперь не уверен. Без уточнений сохраняю свободу. Никто не мешает мне сделать героем сюжета сутулого старика, державшего меня на руках на Красной площади в дождливый день парада Победы…

Да, кстати, что стало с синоптиками, предсказавшими солнечную погоду на это июньское воскресенье, ближайшее к 4-й годовщине начала войны? Живы ли? Что были сняты с должностей — это вне сомнений, я и сам снял бы: не ручайся, головотяп! Но — живы ли?

Людоедский сюжет лежит на виднехоньком месте, его не прячу. Критика пахана — занятие ныне поощряемое: есть на кого валить. Валить на него одного не собираюсь, но и ставить косоглазиков в известность тоже не спешу. Пусть зрит Косой, пусть убеждается в злокозненности моей, но — в прошлое обращенной.

Все-таки — кто был старик?

Когда-то в детстве, взиравший на новоявленное божество земное коленопреклоненно (зримый идол всегда желателен, удивляюсь, что молитвы свои наивные, детские возносил все же по другому адресу), слышал о каком-то его задушевном друге. Тогда еще не разглашалось, что задушевных он всех передушил. БорзоПисец в сценарии о Матушке-реке изобразил нечто для подачи реплик, на которые умно ответить можно. Такая роль любому из нас в жизни выпадала. Борзописцы напоют — заслушаешься. Былинники речистые. Кого они не славили…

Стыкую куски, согласую хронологию. Не будь я современник событий и не помни этих дат пересечениями со своей биографией, сроду бы мне этого не поднять.

Я — последний историк Великой Отечественной, помнящий дела не по рассказам, и мне обидно, что серьезные историки станут с применением научного аппарата разбирать биографию ублюдка и предполагать его участие в разработке операций, задуманных его Генеральным Штабом, помимо которого не было бы ни единой успешной операции в той кровавой войне. И не нужно было бы ссылаться на его имя в связи с фразой Одна смерть — трагедия, миллионы смертей — статистика, если бы кто-то взял на себя ответственность придушить маленького ублюдка в колыбели.

Но кто возьмется душить невинное дитя… Разве знаешь, что за дитя… Это — Божий промысел. Что ж Ты не промыслил, Боже? Опять скажешь придираюсь, но не сможешь заявить, что по мелочи. И детская смертность была тогда высокой. Притом как раз в семьях, где рождены оба злодея — и учитель, и ученик. Не те дети умерли. Как же оценить Твою работу?

Молчишь…

Ну скажи хотя бы о неисповедимости путей, о далеких целях, недоступных нашим коротким жизням и скудным умишкам…

Или — дай нам самим решать будущее на компьютерной основе: составим с грехом пополам десять миллиардов уравнений с десятью миллиардами неизвестных, кое-как решим, все лучше будет, чем Твоя лотерея… А?

Знаешь, Создатель, прямо скажу: созидать Ты созидаешь, но не властен над тем, что создал. О, мы все не властны над своими детьми, но — мы же не боги.

Одной лишь боязнью лишиться надежды объясняю свою и других веру в Твое могущество. Тянешь номера. Дергаешь наудачу рычаг Однорукого Бандита. И мы это знаем.

Да и верим скорее в душу, чем в Тебя.

Скажешь — не так?

Молчишь… Отругай же меня на худой конец!

Отвлекаюсь от работы по стыковке военных кусков и вспоминаю эпизод в тюремном замке. Прогресс! Еще не полет, но хлопанье крылышками. Ну, и потом я не храбрец. Ежели храбрец ведет себя так, на то он и храбрец. Но если такой, как я, то, право…

Потягиваюсь, и плоть издает голодный зов.

Тот вечер с Анной был необычен. Когда, отужинав, мы прилегли, она не отзывалась на ласки, лишь гладила мою заслуженную плешь. Я выразил удивление, она виновато сказала: «Иды одын…» Я не понял, она уточнила: валяй, не обращай на меня внимания.

Ну и ну! Такого в жизни моей не бывало. Я развернул ее лицом к себе: откуда узнала о Рош-Ашана? Она закусила разбитую губу и заплакала. Плача, она обычно не стесняется. Да, впрочем, ни в чем не стесняется. Но тут прилагала нечеловеческие усилия. Губы кривились, глаза таращились, и все же слезы потекли. В этот день не плачут, сказал я. А убивать в этот день можно? За милую душу, сказал я, было бы кого. Ты что, ходила в Долину? Она кивнула. С Мироном-Леопольдом? Она сказала Дааа! так, словно и впрямь так уж трудно было догадаться. И что он сказал? Он сказал, едва проговорила она, содрогаясь, что все может повториться и евреев снова будут убивать всюду, где найдут безоружными. Он сказал: людство до таких дожило проблем, лучше бы не доживало. И еще он сказал, что доброта важнее идей и…

Дальше за слезами ничего было уже не разобрать.

В эту ночь впервые ничто не мешало мне, и я любил ее так, что она плакала, обнимая меня. Уснули как убитые.

Зато утро обнажило раны вчерашнего дня. Анна оказалась разбита физически, а я морально. При свете дня вдруг стало больно, что я так любил ее в прошедшую ночь.

В детстве мне свойствен был наивный соллипсизм. Самолет или поезд, удаляясь, уменьшались в размерах — мне казалось, что это физический процесс и теперь их можно взять в ладонь. Города пребывали в несуществовании до моего приезда и переставали существовать по моем убытии.

Если бы этот соллипсизм распространялся и на чувства… Нет, с ними было как раз наоборот. Чувства не хотели умирать. Они не уменьшались и не тускнели, черт их подери! Они настаивались, крепли, как вино, и наливались болью.

Боже, скажи, почему я такой урод? В этом-то какой смысл?

Что до Анны, она была весела, как птичка. Отечность сошла с лица, но взошли краски. Да какие! Нечего было и думать переться на работу и позориться в титском свете с такой палитрой вместо физиономии. Разглядывая кровоподтеки на ее бархатных боках, я поинтересовался именем усердного молодца. И что, кокетливо спросила Анна, не удовлетворяя моего любопытства, побьешь его? Зачем, я его убью. Она полезла целоваться, я отстранился и заверил, что узнаю все и без нее. Она недоверчиво рассмеялась: как это? и где я спрячу труп? Со временем все тайное становится явным, сказал я. А труп прятать не стану, он спрячет себя сам. Она снова полезла ко мне, да с таким пылом, что останавливать ее было бы больно. Мы провели день вместе, она даже помогала мне с бумагами, и к вечеру мои терзания поутихли.

За дверью шаги и шлепок: почта. Эта берлога легально не существует, не имеет номера и для нее нет свободного отсека в почтовом ящике. Почта моя не слишком затрудняет почтальона, хотя еще и полугода не прошло, как было получено три письма в одну доставку. Что теперь? Не спеши, такие удовольствия редки, их надо смаковать.

Балалайка? Что ему загнули залазки — это точно! Нету починов. Налицо отставание области на идеологическом фронте даже по сравнению с другими отстающими областями. Ослаблена работа с массами, да-а! В такое-то время! В партитских сводках наша багровознаменная сползает с первых мест на якие и так далее. А вы, Главный Починщик, куда смотрите? Коньяк за счет казны хлестать — это всякий умеет. Пей, да дело разумей. Не оправдали доверия, дорогой товарищ. Пахнет оргвыводами. Да как! Хоть проветривай.

Только на кой мне Балалайка, коль скоро у меня уже созрела Операция без бороды? Не нужны мне сообщники, я и сам с усам.

Словом, письмо от Балалайки удовольствия не составит.

А если это эссе? Письмо из Городского Здоровья: «Настоящим предлагается по получении сего явиться по указанному адресу для медицинского освидетельствования…» Снова всплывет заявка на повесть о сифилитике Ульянове…

Тогда времени у меня остается всего-ничего. Сегодня — вот вся моя жизнь. А завтра прикатит фургон со сворой дрессированных амбалов.

Письмо, конечно, может быть и от Дока со всякими извинениями, или от внезапно подобревших членов моей семьи, или от кого-то еще. Но вероятность вызова оттуда так зловеща… Бежать, тотчас, и не в Сибирь, куда проваливаются все беспаспортные, а я и есть таков, паспорт мой сдан на бессрочное хранение, у меня лишь справка, по ней меня автоматически водворят в то место, из которого недавно выпустили. И не на юг, где можно перебиться без теплого пальта в каком-нибудь Батуми. Путь в Прибалтику. Прибалты нам помогут. Возможно, и на Запад переправят, если докажу, что я есть я. А там постараюсь довести до конца хоть продиктованный опус, коль скоро собственный заклепывается на этом месте и…

… и пустые мои глаза шарят по обширному бланку с надменно скромным наименованием Главнейшего Учреждения Галиции (ГУГ) и сиротливыми строчками текста, отпечатанного на недостойно корявой машинке:

«Уважаемый тов.(имярек)! Член комитета партитского контроля тов. Чебурек Г.Н. примет Вас 30 сентября в 14 часов для беседы по Вашей просьбе в кабинете номер 342, 3-й этаж. Секретарь Закорючка».

Итак, вернемся к месту, с которого начали.

Да нет, не здесь, не сейчас, это бы что… Вернемся в начало, когда, молодой член, с надеждой глядел я в титское будущее и прозревал ростки свободы…

А Чебурека помню. Он помоложе, мисцевый кадр, из сильских вуйкив, из тех ушлых, кто сразу понял, на чьей стороне теперь сила, куда дует ветер, и преданно, без колебаний, наполнил этим ветром свои паруса. Работал со мной в конструкторском, кончал вечерний политехнический, феноменально туп. Зато усерден в раститскизме, за что и пошел наверх. Правда, недалеко пустили, очень уж ограничен. Я с ним вась-вась, выпивали вместе. Когда он заговаривал, все умолкали: ждали перлов. Был тогда расхожий анекдот: забросили агента в глухое Закарпатье, спрятал он свой парашют, расправил свитку, вышитую сорочку, почистил чоботы, входит в деревню, и первая же бабуся ему с ужасом говорит: ой, сынку, та ты ж шпиен! Та звидкиля ж ты сэ знаешь, бабуся, на чистом диалекте спрашивает агент, а бабуся отвечает: Та ты ж чорный, сынку! Чебурек рассказывал так: Забросили негра к нам в Закарпатье… Если его назначили беседовать со мной — это карт-бланш.

То-то будет там смеха… Теперь, после беседы с ЛД, не может быть сомнений относительно питаемых ко мне чувств. Этот Сумасшедший Писатель, этот Американец просит политического убежища, ха-ха!

Ничего, пойду. Посмотрим, кто станет смеяться последним.

Меня принял не Чебурек, это было бы слишком. Я, как прочел, сразу и не поверил. Гадал — кто же? Он, Сокира. Кто подсчитает, сколько светлых голов подвел под топор этот старый провокатор. Под секиру. Ему, должно быть, около семидесяти. И до сих пор не вышел в тираж. Невероятно. Удивительно, что еще жив. Это, впрочем, обычное удивление младших, даже если ненамного младше, но к нам не очень благоухают. А я к нему не очень, хоть он мне, пожалуй, мирволил. Мы не сотрудничали, этим я себя не запятнал, только однажды подготовил справку о причинах срыва производства на одном из областных гигантов индустрии, вину свалил на смежников, область была выгорожена, и он остался доволен.

Но с тех пор на меня легла печать эмиграции. Диссидентства. Нищенства. Сумасшествия. Это — букет.

Ну, я тот еще букет. Утверждаю кличку на случай возвращения в их бедлам. В Бедлам с большой буквы. Буду именовать себя Букет, хотя бы в угоду соплеменникам, не признающим моих нынешних кличек. Если не вернусь, именовать меня по-прежнему прошу Сумасшедшим Писателем и Американцем. Точка.

* * *

Сокира принял меня в два часа пополудни и продержал до шести. Отдельного кабинета у него теперь нет, не по чину. В комнате еще три стола — наинизший уровень по меркам партитской иерархии, но все пустовали, и беседа шла тэт-а-тэт. На стене Маузер. Намек? Символизирует бдение? Неторопливая беседа сомнений в том не оставляет.

На Сокире серый костюм и желтая рубашка с серебристым галстуком. Нелепее не придумать. Я, безбородый, подстриженный и надушенный, тоже в сером светлом костюме и белой рубашке с красным галстуком. Как юный пионер. Влился в это благолепие естественно, как актер в очередную роль, только руки тянулись пощипывать несуществующую уже бородку, приходилось их отдергивать. Сидели за столом, длительно улыбались и мололи вздор, словно в театре абсурда, разговор вокруг да около, вроде с потаенным смыслом, а на деле бессмысленный, истолковать его можно так и сяк, кто как захочет, как настроение повернется. Заявлений я не делал, держался бытовой стороны — жилищные условия, возраст, здоровье… Он меня не сбивал, прямых вопросов не ставил, а так — о прошлом, о судьбах общих знакомых. Естественно, интересовался, как жизнь у них. Я отвечал: шмуток навалом, дешево, но недоступны другие вещи и пахать надо бесподобно. Президента можешь облаивать на каждом углу, зато боссу лижи зад и соглашайся с любым вздором. Свобода вообще понятие абстрактное, на склоне лет ценишь не свободу, а уютную собачью будку, лишь бы миску со жратвой приносили регулярно.

А как насчет секса, неужто за все время там не побывал в массажном салоне, в борделе, то бишь? Я поднапрягся — не мог же сознаться, что не был! — и выдал историю, которая якобы произошла со мной в последнее утро, когда ждал своего рейса в дешевом отельчике в Манхттене и до вылета оставался целый день. Тогда я якобы пошел в такое вот заведение на 42-ой улице и меня обслужили две девицы — беленькая американка и китаянка. Это его не устроило, он желал подробностей. Ах, подробности, ну что ж, Сокира, ты этого желал, на тебе. Выдумывать не пришлось, мне все описал Мудозвон, он в таком заведении и впрямь побывал и исходил слюнями всякий раз, вспоминая. Сокира хихикал и гнусно улыбался, но к концу и улыбаться забыл, слушал с возрастающим унынием, особенно когда я перешел к закускам, неограниченно доступным в заведении и попросту включенным в стоимость — без того, чтобы продавать за это свою бессмертную душу, каковое замечание я не преминул сделать.

Он совсем помрачнел и задал следующий вопрос.

За время беседы, за четыре часа, ни один из телефонов не звякнул и никто не постучался в дверь. Вот уж грубая работа. И заметок не вел, еще одна небрежность. Если инструктор беседует с вами часами и не ведет заметок, значит, запись ведется автоматически. Я расстроился. Формально они ко мне отнеслись, наплевательски. Значит, вопрос решен заранее. Конечно, отрицательно.

Что ж, случалось переламывать ход переговоров там, на Западе. Надо редактировать себя, буквально фильтровать, вот почему на их вкус беседа будет содержать много общих мест, присказок и даже междометий. Произнося оные, продумываю идеологический и персональный осадок, информационный радикал. Он заготовлен — компонент оружия несравненной силы, с каким я вернулся. Пусть разбираются.

Сокира устал. Морщины отекли и руки стали двигаться медленно. Большие красивые руки. Страшно подумать, сколько душ он загубил. Но здесь коса на камень, я угадываю его намерения, и он буксует. Устал вот.

В шесть он поднялся из-за стола и сказал: пошли перекусим.

Это захватывает меня врасплох. Не думал, что на меня выделены средства. Жду, что покопается в столе, хоть магнитофон в карман засунет, но он не оплошал, магнитофон давно в кармане, и Сокира выпускает меня в залитый солнцем коридор, окна смотрят во двор, красивый, вроде площади Вогезов в Париже, выпускает и выходит следом, и тут, идя с ним рядом, я осознаю, что это и есть мгновение, упустить его нельзя, другого не будет. Ошеломить старого, все-по-полочкам-разложившего прохвоста, перестать быть ему понятным. Последняя возможность проплывает передо мной в этот самый миг, а достигнутое за предыдущие четыре часа неопределенно, скорее всего, отрицательно. И вывод будет — НЕ. А время горит, как запальный шнур…

Переломишь ты себя, черт побери?

KАK???

Полюби его! Влезь в шкуру этого стервятника. Он в жизни добра не творил, но и не видел. На самом поганом, самом лакейском месте он нес свою службу без надежды и любви. И без веры, во что они там могут верить. Вот скоро ему предстать — и с чем он предстанет? А ты смеешь думать о себе, о том, вернут тебя в этот бедлам или нет, да разве ты рискуешь вечностью, как он? Он, не имеющий ни души, ни понятия о предстоящем… и наставить его некому, кратки дни его, никто не посмеет да и не пожелает приблизиться к этому пугалу с секирой вместо сердца…

Вы знаете, мне не хочется есть, сказал я, когда мы вышли в закат. Не хочешь есть, так выпьем. Ну вот еще, сказал я, так я и стану с вами хурму чесать, как же! Что-что чесать, растерялся он. Хурму, сказал я. Задача ваша мне ясна, вам велели побеседовать со мной и определить, достоин ли я жить нормальной жизнью. Если за четыре часа вы не сделали этого на трезвую голову, стоит ли продолжать? Ну, не смогли, чего тут стыдиться. А то, подумайте сами, куда это мы с вами, два пожилых уже человека, попремся соревноваться, кто больше выпьет водки и кто кому больше наврет? Чего ради, кого ради так рисковать здоровьем, да и какое там у нас с вами, к черту, здоровье, самой жизнью рисковать, чтобы кто-то из ваших же потом весело сказал: два обормота, прожили жизнь неизвестно зачем и умерли по заказу, как бараны! Увольте, никакая социальность требовать этого не смеет, а я не стану споспешествовать ни вашей, ни своей смерти таким жалким путем. Если никто вас не жалеет, хоть сами себя пожалейте. Вернемся в кабинет, включите свой магнитофон, задайте свои вопросы, я вам отвечу на них правдивее, чем под водку, потому что жидкость эта, что ни говорите, перекашивает зрение.

Черт возьми, отличная же идея: не удастся вернуться — так хоть выскажусь напоследок!

Он обеими руками снял очки и уперся в меня тяжким взглядом. Никто и никогда еще не провоцировал старого провокатора так откровенно. И, конечно же, ни разу в жизни ему не предлагали взглянуть на себя, как на личность, с интересами, отличными от интересов организации. Он глядел на меня, а я вспомнил свою практику и одарил его лучистой улыбкой. Тогда из нагрудного кармана пиджака он вынул какую-то штучку, кинул на землю, наступил, похрустел огромной ступней, поднял и сунул мне.

— Пойдем, — сказал он, — не откажи, я угощаю.

Поздно заполночь тащусь домой по центральным средневековым улочкам, бормоча о старых евреях, христианах и мусульманах, которые когда-то, в былые добрые времена, когда нас еще было не так много на земле и остервенение полыхало не так ярко, умели уважительно раскрывать цветы, распустившиеся на навозе души человеческой. Плел что-то о кактусах на камнях, о палачах и тайне крови, сморкался, искал платок и нащупал в кармане научно-техническое — обломки магнитофона, впятеро меньше моего. Разглядывал и сладостно думал, как, не колеблясь, отвечал бы, задай мне Сокира вопросы, которые ему поручили задать: нет, нет, нет, не верю, не надеюсь, не люблю, и никогда, никогда!.. Эксперимент исчерпан, никаких экспериментов с привлечением масс и всеобщего равного избирательного права. Нас много, голоса наши не равны. Я не обижусь, если меня не допустят, при условии, что не допустят никого с уровнем ответственности моим или ниже.

Сокира ни одного вопроса не задал.

Утром принес ему магнитофон. Он приложил палец ко рту, бросил хайтех в ящик стола и вывел меня из кабинета. Так же молча дошли до кофейни, он заказал два кофе и два коньяка. Сели за столик. Плохо спал, сказал он. Да ведь нажрались-таки, сказал я, хорошо, что обошлось, могли и вовсе не проснуться. Куда там, сказал он, так просто не уйти мне, не заслужил. За всю жизнь не было времени, чтобы о самой жизни подумать. А подумал — все плохо, с какого конца ни возьми. Думаешь, я тебя, стрекулиста, не вижу? Вижу. И что? Отсечь тебя? Это как два пальца обоссать. А толку? Лучше от этого будет? Что-то упустили мы, если такие, как ты, в стороне. За десятилетия ты один умудрился меня заставить заглянуть за яму, в яму-то глядеть мы привыкли. Ну, отсеку тебя. Так ты ж больше всех достоин жить обычной жизнью, кому ж я добро сделаю? Все люди в равной мере достойны жить обычной жизнью, но вы их делите на хороших и плохих по странным каким-то меркам… А ты, конечно, знаешь, по каким меркам делить, перебил он.

Задирается.

В общем и целом, сухо сказал я.

И сам ты, конечно, хороший.

В общем и целом, повторил я.

А как ты знаешь, правило, что ли, у тебя есть?

Есть. Если зовут на помощь, и ты спешишь, не рассчитывая сил, хватит ли, справишься ли, просто спешишь, безрассудно, потому что не можешь не отозваться на зов, ты хороший человек.

А плохой, стало быть, сперва рассчитает силы, а уж потом?..

Это неплохой, ответил я, плохой на зов и внимания не обратит.

— А ты, стало быть, обращал? — Я пожал плечами. — Ты тут, сказал Сокира, психуешь в свое удовольствие, а семья в Америке, там вкалывать надо, семья вкалывает, а ты собой не пожертвовал, бросил крест, и все добродетель из себя корчишь, да?

Эта умная скотина влезла копытами своими в жгучую мою рану. Даром что любить себя не зазорно вопреки тому, чему нас учили, сам-то он две семьи бросил с малыми детьми, расплодившись, но платя алименты — а как же, порядочный! — с нищенской гуговской зарплаты, разве ж на зарплату они живут…

Вчера я застал его врасплох, сегодня это прошло. Что сделал для него, то сделал. Помог заглянуть за яму — большое спасибо, а теперь вернемся к нашим барашкам и развенчаем негодяя, дабы не только дело сделать, но и с чистой совестью остаться…

Но не это взорвало меня. Кто наставляет?

Прежде чем достигнуть нынешней цветущей жизни, я хорошо намял холку. До щели кодификации отпахал семь лет, как Иаков за Рахиль. И семь лет отдыхал в щели. Остальные я трудился, как раб — по 12–14 часов в сутки. В двух мирах. И этот жлоб, чей труд в том, чтобы поднимать бокалы и теми же красивыми руками писать доносы на собутыльников, учит меня морали?

Есть границы терпению даже на пути к цели…

Я не корчу добродетель, сказал я. Жизнь прожил как сумел. Сюда бежал умереть. Поможешь выжить — спасибо. Поможешь умереть — тоже спасибо. Но от нотаций избавь, не тебе их читать.

Такое, наверно, было в моем взгляде, что он опустил глаза.

Знаешь, чем ты меня добил, миролюбиво спросил он. Добил-таки, усмехнулся я. Да нет, это в хорошем смысле. «Перелетными птицами». Впрямь напевал среди американцев? Видишь, тяжко без родины.

Я встал. Мы родом из детства, яростно сказал я, и плевать нам на всю остальную территоррию. Здесь сотни лет жили мои предки, здесь их убивали, во мне говорит голос крови. А ты откуда? Что тебе здесь, в Галиции? Где твой дом?

Он опрокинул коньяк в смрадную глотку и опустил голову на ладонь.

Плетусь домой после приступа затяжного молчания с Сокирой. Так оно и не было прервано. По-прежнему он сидит за столом, а я бреду. Повернулся и пошел.

Кто еще выкладывает столько правды о нас, как не равнодушная сволочь… Мерзкий лик истины. Близким можно не верить, их пристрастием оправдываться. Но равнодушным… Бросил крест? Бросил. Бежал? Бежал. Надо быть помещенным в безвыходное многолюдье, в толпу, чтобы не иметь возможности бросить свой крест…

Никто меня теперь не узнает, не надо больше улыбаться, но все равно улыбаюсь, по привычке…

Именно сейчас, шагая домой, вспоминаю вдруг — по контрасту, конечно, (как славно посидели мы с моим другом Майклом Брэдшо в пабе «Беспечный навигатор» лет этак с десять назад. Мы хорошо клюкнули и многое обсудили, когда Майкл сказал:

— Слушай, что делается со временем, прошло уже семь месяцев, как я купил свой «форд», представляешь?

— А помнишь, сколько десятилетий прошло с тех пор, как ты в последний раз слышал звук падающего «Фау»?

— Вот о чем не скучаю, — сказал Майкл, — противный был звук.

Мы перекинулись на прошлое, освежая память доброй шведской водкой. Не преминули вспомнить, при каких обстоятельствах союзники вступили в войну, и я сказал, что это был великий шаг. Ты полагаешь, с сомнением пробормотал Майк. Я подумал, что вряд ли Майку с его британскими традициями пришелся бы по вкусу нацизм, даже в смягченном варианте и на сленге кокни. Но вслух сказал другое. Я сказал, что история такого, пожалуй, не знает. Встать на защиту второстепенного государства без всяких для себя выгод, не будучи готовым к войне против вооруженного до зубов врага — это из области благородной фантастики. Майк приосанился и хмыкнул. Я добавил, что в послевоенные годы именно британская принципиальность удерживала титскизм в его имперских рамках: кто знает, вдруг этому гордому королевству взбредет в голову сопротивляться, хоть это и самоубийство, но бомбы у него есть, и выстрел свой последний оно использует…

Майк бросил на меня светлый взгляд, полиплоидный нос его налился этим неотразимым британским снобизмом, и он сказал: O'key! Let us drink it for cheers.

Выпили. В пабе было малолюдно и тихо. Жундел телевизор. И не мешал не сравнимый с моим русским английский. Струны душ были настроены согласно, мы платили дань уважения друг другу восторженно и охотно. Потом вышли проветриться перед тем, как сесть за баранки своих машин и раскатиться по домам перед завтрашней встречей на работе. Был прохладный октябрьский вечер. За спиной, как океан, шумела скоростная дорога. А океан, напротив, молчал. Ни всплеска. Мы стояли на песке и глядели на звезды. На стыке трех стихий мы, я думаю, отчетливо сознавали несоразмерность наших душ малой площадке контакта. Но нам было хорошо уже от того, что мы понимали эту ограниченность. Вообще, ограниченность во времени и пространстве. И мирились с этим. С непослушным, независимым миром. С прорвой небес. С энтропией. С летальностью, настигающей нас по неведомому расписанию. И ветерок с океана овевал наши глупые, но честные глаза.

ГЛАВА 18. ДЕНЬ В ЭДИНБУРГЕ И ОПЕРАЦИЯ БЕЗ БОРОДЫ

Художники-дивизионисты писали картины точками несмешаных красок. Большое количество точек в контуре давало изображение. Изобретатели метода утверждали, что синтез подлинного цвета осуществлялся глазом самого зрителя эффективнее, чем мог бы сделать это художник, смешивая краски на палитре. Работу художника результировал глаз.

Я не таков. Я честно и прямо, без утайки, пытаюсь вопнуть в тебя, Эвент, свои симпатии и антипатии, почти навязываю моральные оценки, так как убежден, что они у нас примерно одинаковы. А к читателю, противоположному тебе нравственно, и не адресуюсь, в переубеждение не верю. В принципе не верю в таковое.

Поэтому, хотя литературный дивизионизм тоже существует, я не поклонник такого метода.

Но иногда события идут так густо и описывать их с подобающими коммментариями делается так трудно (и нудно!), что возникает желание командировать к чертям традиционную литературную последовательность и перейти на письмо точками чистых красок в расчете на твой, Эвент, уровень и на то, что ты синтезируешь картину сам, исходя из нижеизложенного и руководствуясь вышесказанным.

Итак, мы сидим в маленькой, но опрятной квартирке. Хозяева ее смотались еще до того, как меня привезли сюда — под покровом ночи, разумеется. Нас шестеро, было семеро, и я не удивился, узрев четыре знакомых лица. Первое, конечно, Утопист. Второе — Мирон-Леопольд. И, само собой, два моих знакомца по заведению Кабатчицы, те самые, что затеяли при мне дискуссию, от которой сбежал милиционер. Ай да я, не подвело чутье старого воробья, вон еще когда на меня силки ставились. Ну, теперь-то другое дело, пришло время контактов и никуда от них не деться, так что ловись, воробей.

Леопольда я увидел еще в дверях и пальнул, даже не отпустив дверной ручки: мальчика прошу отправить домой, иначе никакого разговора не будет. Энтузиазма мой афронт не вызвал, но мальчик ушел.

Я попросил не представлять мне присутствующих и не называть имен, никого не знаю и знать не хочу, наша беседа носит характер обмена мнениями того типа, какой нередко происходит в толпе, где люди высказываются, не представляясь. То же и здесь. При любом составе участников результаты будут инвариантны.

Поднялся председательствующий. Это меня сразу заинтересовало, я почему-то полагал, что нахожусь в обществе людей, привыкших сидеть. Или, по крайней мере, говорить сидя. Оказалось, что господин — посланник из Егупеца. Он сделал заявление.

Беда, не звучит это по-русски, лучше бы сказать — стэйтмент, так государственнее. Но нет пока такого слова в русском языке, да и в украинском нет. Словом, это был стэйтмент, уж вы поверьте, притом выдержанный в лучших традициях, разве что полярность поменялась.

От предмета стэйтмента меня, словно козу на вервии, повлекли далее, но тут я попятился и разными блеяниями (нельзя мне было на резких тонах после удаления мальчика) осведомился: точно ли господа хотят отделиться? Что за вопрос, последовал ответ, а наименее любезный поинтересовался, не возражаю ли я. Я сказал, что не моего ума это дело в той степени, чтобы возражать, но замечание имею. Поскольку — опять же из вежливости — меня спросили, какого рода замечание, я ответил:

— Дело в том, что, раз начав делиться, вы не скоро остановитесь.

Что началось! Взрыв, неожиданный после той снисходительной иронии.

Обосновывать гнусное предсказание я не стал, а на страстные вопросы коллегии в свою очередь поинтересовался, были ли они в Шотландии. Вопрос не случаен, Роберт Брюс очень популярная в Украине фигура. Сомневаюсь только, что ссылающиеся на него знают его место в хронологии королевства Великобритания…

…Это произошло в последний год, в острейший период, в эпоху безмолвия, когда общение наше ограничивалось лишь усталым с добрым утром и спокойной ночи, а что скрывалось под этим, лучше не спрашивай, Эвент, не заживает. И тут потребовали от меня срочно вылететь в Глазго на предмет осмотра оборудования. Стоимость его в фунтах стерлингов обозначалась семизначными цифрами, важность командировки сомнений не вызывала, да я, впрочем, и не возражал.

В аэропорту Глазго меня встретили два костлявых шотландца, оба с квадратными челюстами, оба моложе меня, оба выше ростом, с международным английским, без акцента, разве что ррр русское, и спросили, что бы я хотел увидеть в остаток дня.

Лондон, выпалил я. Старший, лет сорока, замялся и сказал, что Лондон вряд ли реально, дорога туда и обратно займет много времени, а завтра четверг, и нам для бизнеса нужно как минимум полтора дня. Но столицу Шотландии Эдинбург…

Эдинберрр — так это произносится. Я погиб, влюбился с первого взгляда, с вокзала Уэйверли. Ничего такого не ожидая, вышел в предзакатный свет вокзальной площади, сказал А! и нырнул обратно — покупать фотоаппарат и запас пленки.

Два предмета уместились в моей берлоге, в свободных от книг и пластинок простенках: наивный гобелен, висевший у родителей, он запечатлелся в глазах моей семьи, и сделанный с немыслимой точки, чуть не вверх ногами, вид Эдинбурга.

Мы шатались по нему до полудня следующего дня. Ходили, пока ноги носили (город не на ровном месте!), ездили, сидели в пабах, снова ходили, ездили, пили, даже дремали на каком-то концерте, шел фестиваль, концерты творились всюду, а мы валились с ног от усталости, но говорили, говорили…

Говорили на одном языке — на языке угнетенной нации.

Мы заводили друг друга — я их, они меня. Впервые я узнал о шотландском злосчасти, трогал камни сумасбродного Кэлтон-хилла и коронованного Сент-Джайлза, ковыляя по неудержимо несущейся вниз — или вверх? — Королевской миле, исхаживая оба новых города, немея на их овальных или круглых площадях с фасадами неправдоподобной монументальности. В этом городе все монументально, даже сады, даже скамьи, подаренные семьями ушедших из жизни влюбленных в него, подобных мне, фанатиков, посвящавших ему песни и саги. Монументально магматическое ложе города с маленькой речкой, ширь залива с гребнем острова, нависающий мрачный вулкан. Монументален даже контраст со всем этим сухого и чистого солнца, блеснувшего утром сквозь желтизну каштанов.

И снова я тащил спутников в замок, потом — не близкий конец! — на Килтон-хилл и не мог расстаться с городом, не мог поверить, что это последний мой взгляд на корону Сент-Джайлза, не мог не щелкнуть наудачу еще несколько панорамных кадров.

В полдень, не дождавшись выстрела часовой пушки с замкового бастиона, мы сели в такси у дворца Холируд, под вулканом, и помчались на вокзал, чтобы ехать обратно в Глазго. Дойти до Уэйверли у нас уже не было сил.

Сделка не состоялась. Оборудование мне понравилось, но таких денег оно, конечно, не стоило. Счастье, что вопрос решался не со Скоттом и Малкольмом, а с их начальством, иначе не миновать мне должностного преступления путем одобрения сделки.

В пятницу вечером в аэропорту Глазго мы обнялись со Скоттом и Малкольмом, словно были однополчане. Я увез с собой любовь к суровой и справедливой стране. И вопросы, на которые не найду ответов: откуда черпается величие на поворотах истории? почему иным дано, а другим нет? где предел сопротивления и как дается понимание того, что сопротивление становится насилием? Еще увез оловянного солдатика, волынщика с квадратной челюстью, непреклонного, как пулеметная очередь, скосившая его и тысячи таких, как он, мерно шагавших в огонь в своих юбочках и гетрах.

И вот спрашиваю о Шотландии и вижу на лицах это ненавистное «При чем тут?.. Не знаю и знать не хочу!»

Ну, нет, господа. Коль скоро вы полезли в политику, не задавайте вопросов «При чем?..» Все при чем. Все вы обязаны знать. Во всем искать связь. Я здесь для переговоров, да, понимаю и вполне сознаю ответственность, специальный эмиссар послан, расходы и так далее. Именно потому, вежливо разведя руками, подымаюсь из-за стола: я здесь не для вдалбливания мне стэйтментов, а для переговоров, сожалею, что диалог не получился, может быть, в другой раз и в более гибком составе…

В углу стола быстро встает Утопист и повелительным жестом смиряет егупецкого эмиссара:

— Хвылыночку, панэ урядовэць… Пэрэпрошую, — это мне, — чи нэ будэтэ так добри поясныты поривняння Украины з Шотландиею?

— Охотно! В самым общих чертах — Украине от России не выпало и сотой доли затрещин, какие перенесла Шотландия от Англии, с которой и поныне составляет королевство, учрежденное двести лет назад на вечные времена. Вас Россия защищала — от поляков, от татар. Англия Шотландию опустошала. Цвет нации оказывался уничтожен после очередного вторжения. И все же объединились. Все ли ладно было? Нет. Шотландия все еще беднее Англии, чего об Украине отнюдь не скажешь. Но когда я заметил собеседнику-шотландцу, что не мыслю враждующих Англии, Шотландии, Уэльса…

— Обещаю тебе, — сказал Малкольм, хрустя моими костями у трапа самолета, — что мы и впредь будем задавать этим подлым трусам трепку только в анекдотах и на футбольных полях.

— Разделение ничего вам не даст, кроме изоляции и нищеты. И возможного развала в будущем на две части — восточную и западную. А свобода у вас и так уже есть.

— Интэрэсна думка, — опережая остальных, сказал Утопист, — мы повэрнэмось до нэи, але на рази мы маемо доповисты важлыву информацию про сучасный момэнт и обмиркуваты становыще з ризных бокив, нэ выключаючи и ваших поважных зауважень.

Так они меня переиграли и снова повели в разговоре. Но уже не с той бесцеремонностью, с какой начал приезжий.

— Кажется, обсуждение зашло в тупик, мы переубеждаем друг друга, это напрасная трата времени, — сказал я по прошествии часа и игнорировал тяжелое впечатление от своих слов. — Вы все о будущем, а мы не можем забыть прошлого. Не задержу вашего внимания. В Америке я жил богато — по здешним понятиям. У меня был дом, но ремонтировать его приходилось самому, я не мог позволить себе приглашать рабочих. Как-то пришлось чинить порог. Под дверью образовалась щель, зимой в нее наметало снег, летом всякие жучки-паучки набивались вовнутрь, строили гнезда и делали там свой маленький насекомый гешефт — охотились, плодились и так далее под сенью надежной крыши. Прежде, чем начать работу, я, естественно, почистил рабочую площадку, то есть смел все гнезда и всех этих жучков-паучков укокошил. Без зла, исключительно в видах экономии времени: не ловить же и не эвакуировать каждого с его яйцами за порог персонально. Вот и обернулась моя великая стройка для этих зверушек внезапным прекращением их жизни. Понимаю, всякое сравнение хромает, но, думаю, и вы понимаете, что в этой притче до ужаса много общего с тем, о чем мы толкуем. Да и терминология спущена — великий народ, малый народ… Вопреки желанию моих соплеменников, я представляю не только их, но все меньшинства региона. Будьте готовы к тому, что они не поймут слова национальность или вероисповедание там, где должно стоять слово гражданин.

Это принято было нормально, на время установилась этакая тишь и гладь и божья благодать. Стороны проявили единодушие и не разошлись ни в чем. Разногласия — сразу резкие — начались, едва речь зашла о тактике. Я сказал, что ничем не могу повлиять на ход событий в желательном для меня замедлении реакции распада с выделением чудовищного количества разрушительной энергии, но и пальцем не поведу ради навязшего в ушах ускорения. Будь то ломка или стройка, все надо делать обдуманно и постепенно, это профессиональное кредо, с него я не сойду.

Двое из шести не поддерживали меня, но и не возражали. Я знал: едва за мною закроется дверь, они станут защищать мою точку зрения, возможно, более удачно. Но четверо, большинство, были настроены категорически, а двое из них стояли за крайние меры, вплоть до призывов к толпе.

Шановный, сказал Явор, явный лидер группы и не удивлюсь, если всего движения в регионе, с Утопистом напрочь уже задвинувший егупецкого эмиссара, цэ нэ дуже прываблыва вдача, колы людына кохае свои переконання и нэ бажае з нымы розлучитыся. Людына на вашому ривни пэрэважно гнучка и здатна на набуття нового досвиду и новых пэрэконань. Я сказал, что за негибкость меня и уполномочили на переговоры, ибо все, что нам осталось — это убеждение, что наши жизни чего-то еще стоят. Если нас убедят в обратном — что ж…

В последовавшем затем обмене мнениями с преимущественным употреблением ненормативной лексики оппоненты настаивали на своем, приводя мой же давний довод: что не делается быстро, не делается никогда. Я, подивившись втихомолку, как небезобидно слово, даже сказанное с наилучшими намерениями, советовал не цитировать меня против меня же, этим меня не проймешь, и счет вести не на выигранные в борьбе дни, а на сбереженные жизни, без чего вы, почтенные, скатитесь в ту субстанцию, из которой так усердно стараетесь выбраться.

Меня снова стали учить политграмоте.

Это и были те прения, которые я прервал притчей.

Еще одна деталь. Украинською мовою я володию впевненно и розмовляю без жодного акценту, але — на этот раз упорно и не сбиваясь говорил по-русски, так как не желал, чтобы меня хоть на миг приняли за своего. Да, мы единомышленники по отношению к данной структуре, но не принадлежим к единой дружной семье, как нас, не скрывая, правда, лукавства и зла, пытались уверить, а, впрочем, в отношении моего народа не очень и пытались. И я, сидя на гребешке плохо засыпанной, а большей частью и вовсе разрытой ямы с костями и пеплом, нисколько не обязан делать вид, что все распрекрасно и ничего не произошло. Глупенькая доверчивость в моем вкусе, но эту роскошь я могу позволить себе лишь в качестве приватного лица. А здесь речь идет не о моей жизни, и честным словом в таких переговорах не обойтись.

А чем? Какие гарантии можно получить? Чего я могу требовать? Много ли они, в сущности, могут? Как бы вел я переговоры на их месте? На что надеюсь?

Не знаю. Жду, пока другая сторона сама что-то предложит.

А если не предложит? На кой черт им мое или нас, всякоязычных, согласие? Не могут, что ли, они делать дело, вовсе не ставя нас в известность о своих планах?

Не знаю, ничего не знаю. Если честно, это-то меня и удивляет: нас информируют и словно спрашивают, не возражаем ли.

Возражаем, нет гарантий, что не прольется кровь. Нации готовы сводить счеты. Почва идеально подготовлена к стравливанию. И нисколько не утешает наличие национальной интеллигенции. Бушует чернь, она и собственную интеллигенцию не пожалеет.

Наверно, мне удалось должным образом накалить обстановку, я получил требуемое. Рычаг потерял терпение. Он подскочил на стуле и завопил:

— Та скильки тут залышилось тых жи… евреив, що мы повынни рахуватыся з нымы нашою судьбою!

Я встал. Утопист, успев бросить на Рычага яростный взгляд, тоже встал и пытался меня удержать, но я сухо сказал, что на первый раз хватит, позиции обозначены и, вероятно, обеим сторонам надо подумать, что они могут уступить, а что обязаны сделать. О том, что уступать нам нечего — кроме своих жизней, разумеется, — они догадаются сами. О том, что они могут сделать, понятия не имею. В обуздание черни верю условно. В обуздание голодной черни безусловно не верю.

Бог им в помощь, это их проблема. С тем ушел. Уже то хорошо, что нашим согласием не пренебрегают, принимая судьбоносные решения.

Нет, я не наивен, сюда не с Луны попал, а с Запада, там подводят материальную базу под любое урегулирование, а это не что иное, как урегулирование, и никакое будущее государство на землях распадающейся империи не может рассчитывать на материальную поддержку Запада, не показав гуманную мину на зарождающемся лице. Это я понимаю. Но двое из шести материальными мотивами не руководствовались. И мальчик, которого я выставил ради относительного хотя бы покоя его матери, тоже. И то, чем они руководствовались, греет мое сердце.

Но не распускай слюни. Это сделают их радикалы, оправдают погромную чернь: своя, куда денешься, своих надо защищать. Дело позорное, но неизбежное. И кому это делать, как не интеллигенции, она грамотная, писать умеет, вот и напишет, базу подведет, все объяснит.

Ладно, это позади. А предстоит нечто совсем иное и далекое от политических переговоров, в которые меня втравили наперекор воле и от которых улизну так или иначе, едва найду подходящего заместителя. Или просто улизну, а подходящий найдется сам. Не хочу рассуждать рационально и быть примерным, баста!

Я надел ватник. Есть у меня такой, остался от периода надежд. Сразу по возвращении в этот бедлам со мной слегка заигрывали, таскали на местное телевидение, чтобы пустить в эфир исповедь эмигранта и как там на Западе, все разлагается. Увы, разлагается, видел воочию, но не желал лить воду на мельницу титскизма, разлагавшегося быстрее. Что и привело к нулю результат наших с телевидением потуг, им все в сравнении требовалось. Этот период моего бытия впоследствии я стал называть периодом надежд, и в этот период мы по-хорошему сдружились с телеработниками. Им, в общем, плевать было, что пустить и что не пустить в эфир, это дело ГУГа, нашему общению это не противостояло.

Как-то в день субботний, осенью, закатились мы в колхозную глушь, на край какого-то картофельного поля. За полем начинался смешанный лесок (сосенки, дубки, чахлые буки. На мокрой увядшей траве, поверх отцветших полевых цветов, мы расстелили полиэтиленовую пленку, на ней одеяла. Ветер гнал над нами низкие облака, временами накрапывал дождик, но мы были одеты подобающим образом и нам было хорошо. Мои новые друзья подарили мне вот этот ватник, его ни дождь, ни мороз, ни даже радиация не берут. Телевизионщики люди небогатые. Мы пили спирт, ели печеную картошку, которую сами накопали, печеные яйца, которые, правда, не сами снесли, что-то рыбное в томате. Нас было пятеро и мы растворились друг в друге. Семейных пар не было на этом междусобойчике, две наши дамы участвовали в беседе на равных, целовались с нами, и мне тоже перепала порция ласки. Выехали мы как бы на съемку и, сами понимаете, время от времени с какой-нибудь из дам уходили в фургончик на обогрев, день пролетел как час, и мы удивились сумеркам.

Итак, я надел ватник. Вряд ли это поможет, если придется падать с высоты в тридцать пять футов. Черт бы побрал этого Жучилу, не мог найти диван-подругу с квартирой на первом этаже. Тогда, правда, пришлось бы выдумывать иной план, и он вряд ли был бы проще. Под ватник я надел еще и кожаную курточку, опять же на случай падения. Предусмотрительность дебила. У Анны взял чулок, натянул на лицо. Мой фотоаппарат со вспышкой украли, но они насобачились уже что-то подобное производить. Не ах, конечно, но фотошедевр не нужен, нужна обалделая физиономия Жучилы и голая баба рядом.

Противно? Ну, не то слово. Если бы Наставник был жив и узнал, что я затеваю, он с отвращением отвернулся бы от меня. Да я и сам отвернулся бы от любого и в жизни никогда не общался с ним за такие дела. Но выбора у меня нет. Как говорится, на войне и в любви все позволено. А я люблю ЛД, хоть он и сексот. Разве любят за что-то? Любят вопреки. И он меня так же. Если бы мы принадлежали к противоположным полам… или хотя бы обладали противоестественными склонностями… Но нам и того не дано. И любовь наша осуществилась в подследственном титском порядке.

Жду. Пока не стемнеет, мне в этом ватнике даже на улице явиться нельзя: не сезон, привлеку внимание. А переодеваться поблизости от дома жучилиной подруги незачем: по несчастному для Жучилы стечению обстоятельств, ее дом в двух кварталах от моего.

План прост. Забраться на крышу дома, путь разведан, привязать к трубе крепкую веревку, она у меня тоже припасена, спуститься к нужному окну, и оно мне ведомо, знаю, где ложе любви, выход, выключатели, каковы запоры на двери, выждать, пока погаснет свет и начнется непродолжительный сеанс титского секса, не лучшего в мире. Потом высадить ногами окно и в темноте, ослепляя совокупляющихся вспышкой, щелкнуть раз-два, после чего стремительно бежать. На стороне противника физическая сила и превосходство в численности. На моей стороне фактор внезапности. Известно, что это кратковременный фактор. Значит, кампанию надо провести молниеносно. Потом, на моей стороне будет то преимущество, что я буду в штанах, а Жучила без. Хотя по лестницам сподручнее бегать без штанов, что-то нашептывает мне, что Жучила этой сподручностью не соблазнится. Так что главное вырваться, а уж дальше побегу в одиночестве.

Октябрьский вечер прохладен, и мне не жарко в моей телогрейке. Сидя на крыше с чулком на физиономии, с обвязанной вокруг трубы веревкой в руке и фотоаппаратом на шее, думаю о том, что, если убьюсь, замысел провалится. Зря очаровывал Сокиру. Все зря. И эссе не опубликуют. Покойники не знают, горюют ли по ним. С другой стороны, и эссе, и Сокира только средства на пути к замыслу. Вот если поймают — заколют в больнице на раз, и уже завтра в голове моей не будет рассудка. Анна станет навещать меня все реже, кормить, тупо роняющего слюни, я ее вряд ли даже узнаю… Не удалось мне наказать ее обидчика. Дознался лишь, что все произошло, как я и полагал, на почве неудовлетворенного домогательства: была безотказна — и вдруг?.. Погорюет, конечно, но характер у нее легкий, утешится.

Соплеменники меня проклянут, уж эттт точно! И так едва умолил Хазана избавить меня от делегаций. Мы встретились там же, на кладбище, в полдень. Было солнечно и ветренно. Пришел Рыбник, карман, отягощенный собственностью так, что это помешало ему заблаговременно убраться отсюда. Узник собственности, Рыбник — титан в делах практических, но именно ввиду своей из ряда вон выходящей меркантильности в переговорах бесполезен. С ним не сядут за стол, побоятся: обведет вокруг пальца, даже не желая, в силу привычки. Нужен простак, вроде меня, чтобы никакого тебе страха.

Рыбник пришел в костюме, говорил вкрадчиво и называл меня ребе. Встреча началась с того, что Хазан прочел кадиш на могиле родителей жены. Вот кто мог сделать себе имя там: голосина, каких мало, а выразительность!.. Я дал ему пять жалких рублей и попросил спеть надо мной, этого недолго ждать. Он сверкнул глазами. В беседу с Рыбником не вмешивался, присутствовал в качестве свидетеля. Седая борода его трепалась на ветру, сухие глаза прожигали меня, и весь он был словно Саваоф негодующий, терпящий мое бытие лишь ввиду предстоящей миссии. Рыбник предложил денег, я спросил, как отчитываться — словесно или с предоставлением квитанций, Хазан ухмыльнулся, на сей раз не в мой адрес, и финансовый вопрос был исчерпан.

Надо отдать Рыбнику должное, он не пытался меня наставлять. Просто сказал, что на меня пал выбор общины, и просил принять бремя.

В сущности, я не имею теперь права рисковать собой и делать то, что делаю, это мальчишество. В моих руках все нити, а я никого не успел посвятить в результаты первого этапа. На кладбище я шепнул Хазану, чтобы в случае чего он разыскал в Третьей Ницце Скрипуна и рекомендовал общине для посредничества. Это тот сын сапожника, презрительно осведомился Хазан, и я сказал, что сыновья сапожников выбиваются в этом веке в большие люди. Трудно ожидать, что довод добавит мне весу в глазах Хазана.

Со Скрипуном мы шагали по планете от дома до завода, а иногда и обратно. Иногда — потому что он имел привычку засиживаться на работе дольше моего. При этом мы продуктивно беседовали на темы производства, а также и на другие животрепещущие. В то лето живо трепетала тема ядерных испытаний. Мы соседствовали с нею, наш завод призван был обслуживать термоядерные смерти, достигаемые путем лучевого поражения организмов. Поразить планировалось много, а своих пораженных иметь еще больше. Поэтому на народно-хозяйственной повестке дня встал вопрос — как различать уже пораженных от еще не пораженных? Не верить же на слово. Скажем, солдат учат признакам поражения. Плохо учат, но, как дойдет до дела, отличники подтянут двоечников. Как тут узнаешь, кто поражен, а кто симулянт? У кого кровь, а у кого уже юшка? Кого оставить у пулемета в арьергарде, а кого не оставлять, даже если проситься станет, потому как глазоньки закроет еще до подхода врага? Прибор для скоростного анализа крови осваивался заводом при нашем со Скрипуном активнейшем участии.

Лето было жаркое, бомбы рвались, родное титское правительство, как всегда, решило переплюнуть всех и взорвать такую бомбу, о которой Физюля, к тому времени вплотную подобравшийся к кандидатской диссертации, сообщил, что, если эта штука ахнет у полюса, стекла придется вставлять у турецкой границы. В жаркие вечера, возвращаясь домой после ненормированного рабочего дня, мы со Скрипуном с неувядаемой энергией молодости — как молоды мы были! (обсуждали проект резолюции, которую сами же собирались вынести на ООН: расчленить к такой-сякой матери все государства до размера, не превышающего Дании, и под страхом заселения зулусами или евреями запретить объединяться. При таких размерах не просто наскрести средства для трудоемких бомб. И испытывать негде. Да и бросать на соседей при таких размерах остережешься.

Единственная возникала сложность: где набрать зулусов (евреев) для применения санкций к государствам-нарушителям?

Другая сложность возникала для меня одного. Как я ни вертел, а все оказывалось, что и справедливости ради, и профилактики для демонтировать придется и нашу родимую систему, авангард человечества, лидера борьбы за мир. Скрипун — страшно сказать! — и на это был готов.

Я не был. Не готов оказался и поныне. Впрочем, ныне времена переменились, другие вопросы на повестке дня, без мирового правительства не обойтись.

Но тогда я вряд ли это чувствовал. Латал дыры, и чего только не привлекал в помощь! Самое уморительное заключалось в том, что я верил, будто руководящая и направляющая Сила не ведает, что творит. Надо ей доступно все растолковать, учитывая тупость ее кадров, только и всего. А кадры тупы потому, что, дескать, кто из уважающих себя специалистов пойдет в комитеты (заводские, сельские, областные, республиканские, союзные, всемирные, межпланетные, межгалактические и — и кто знает, как далеко, в какие пространства Вселенной добрался ликующий сигнал всепобеждающей силы раститскизма и где утверждает принцип починов, а, главное, ничтожества всех перед лицом комитетов…

Но это я задним умом крепок. А тогда пределом свободомыслия моего было (дело-то делается не в комитетах. Уже еретическая мысль, за одно это меня следовало растерзать, что и делалось незаметно для меня. Но как ты уже знаешь, Эвент, некоторые обладают свойством не замечать мелочей на пути к цели, вот и я собственного терзания не заметил и продолжал твердить, что дело делается в коллективах, которые следует подобающим образом реорганизовать.

В миролюбии нашем я тогда еще не сомневался. Со всеми вместе выводил: «Хотят ли русские войны, хотят лирусские, хотятли русские…» А по ночам видел повторяющийся сон. Бегу в серо-синих сумерках по городу, он разрушен, но расчищен. Транспорта городского больше нет, я бегу, надо успеть. Куда — это как-то несущественно, но успеть надо непременно. Бегу и поглядываю на небо. Там гига: на немыслимой высоте, четко видимый, подсвеченный недавно зашедшим розовым солнцем, проплывает баллистический комплекс, несущий смерть, размером где-то в десять угловых градусов и несказанного совершенства форм. Эта смерть не наша, нашу мы не увидим. Эта тем, кто увидит лишь вспышку. Бегу по неузнаваемому городу, обвалившиеся стены знакомых зданий таращатся оконными проемами. Успеваю, куда надо, и возвращаюсь туда, куда уже направлен заряд. На душе легко, семья в безопасности, а зрелище недосягаемо высоко проплывающих гига вызывает лишь почтение: вот так размеры!

В конце лета к нам пристроился сотрудник отдела снабжения, он жил по соседству, и наше общество пришлось ему по душе. Помимо живой речи и копны курчавых волос, он интресен был национальностью — караим. Скажите, с присущим ему занудством поинтересовался Скрипун, не будете ли вы так добры объяснить, чем, собственно, караимы отличаются от евреев? Умом, ответил караим. А вы-таки да караим, с небезосновательным сомнением осведомился Скрипун. А какая разница, отповедал караим, коль скоро я пожинаю благие плоды своего караимства?

Караим стал сообщать нам цифры, от которых подтаяла моя вера в умственное превосходство над тупицами из моей студенческой группы, пожинавшими благие плоды своей тупости, тогда как я не мог пожать плодов разума. Скрипун комментировал цифры без деликатности. А я ведь и сам знал, только свести свои знания воедино не желал: предвидел потерю душевного комфорта.

Но день настал. Прихожу на работу, а мне сообщают, что мой любимый начальник в больнице по поводу гнойного аппендицита. Наскоро выдал задание группе и — в больницу. По дороге зашел за Скрипуновой. Доехали трамваем, поднялись по жаркой лестнице, в палате протиснулись между кроватями и увидели Скрипуна с кальсонами на голове. На осторожные расспросы он раздраженно ответил, что с головой у него все в порядке, а кальсоны выданы утирать пот, полотенец в больнице не хватает. В палате на двоих лежало пятеро, и Скрипунова жизнерадостно сообщила, что для работников ГУГа строят новую просторную больницу на одном из живописных холмов в центральной части города, там полотенца будут. Пусть только болеют, выпалил Скрипун, мы им еще построим. Четверо страдальцев со своих кроватей поддержали реплику Скрипуна восторженными стонами, каждый в своей тональности, и тут я понял, как монолитно единство партии и народа. Язва-Скрипунова, неравнодушная к титскизму давно и последовательно, пришла в неизъяснимый восторг и такие стала выдавать вариации о предметах дамского туалета, способных заменять полотенца в новой гуговской больнице, что Скрипун выставил нас, чтобы не смеяться со своим вспоротым животом.

Несколько дней прошло под рефреном «Пусть болеют». Треснула ширма, которую я позволил пропаганде воздвигнуть между собой и действительностью и которую, как оказалось, оберегал.

Вскоре меня и Скрипуна сняли с работы. Не за ту шутку, не то снятием дело не ограничилось бы, а за провал производства прибора для сортировки живых трупов. Как мы не доказывали, что прибор неработоспособен, принят неосмотрительно, до завершения клинических испытаний, никто нас не слушал. Козлов нашли, отпущение свершилось. Поиски новой работы (я нашел ее у Косорыла) оставили от прежнего моего идеализма рожки да ножки. Я ушибся о Ея Величество Пятую Графу среди полного гражданского мира и задолго до Шестидневной войны. Недеяться стало не на что.

Ну что ж, так станем надеяться дальше! (Только не говори мне, Эвент… Впрочем, ладно, статистически ты все равно умнее.) А Скрипунова на мужнином и моем страдании написала роман «Капля крови», которого я, кажется, не читал, но который всем рекомендовал.

Потом Скрипун уехал в другой город. Как он мог оставить этот? Меня вон откуда принесло, а он так и не вернулся. И его, в случае чего, надо тащить обратно, он честен и умеет слушать. А уж говорить, так и вовсе во сто крат лучше меня.

Узнай мои соплеменники, что я тут затеял, они стащили бы меня с крыши и вломили таких, что печень моя уже и не пикнула бы. Но ничего не могу поделать, разгадывание загадки ЛД по-прежнему остается стимулом к жизни. А со стимулами не поспоришь. Ну, откажусь я от дела ЛД во имя дел моих соплеменников — и завтра помру просто так, от прекращения жизни, ввиду утраты интереса и желания. Станет соплеменникам легче? Уж лучше рисковать жизнью, желая и надеясь жить, чем жить не желая и не надеясь.

Черт знает что! Вдруг уясняю, что все мое существование есть не что иное, как метание между надеждой на жизнь и надеждой на смерть. Черт знает что!

Подавляя страх, подползаю к краю крыши и заглядываю вниз. Неужели прыгну, посмею? Жуть!

А окна-то все еще светятся, и выходят они на улицу. Отнюдь не все обстоятельства благоприятствуют мне…

В этот миг ни с того ни с сего и как-то очень уж некстати меня осеняет, что ширма между мною и политической реальностью вряд ли была единственной. Было — и осталось — немало такого в моей жизни, чего я не желал и никогда не пожелаю знать. Просто так, по малодушию.

И с надеждой то же.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 19. ВЕСЕННИЕ ПЕРЕВЁРТЫШИ

Апрель. Затишье на фронте. Затишье на всем гигантском фронте от Баренцова до Черного моря означает одно: это предгрозовое затишье. Бои на Гжатском выступе. Противник вполне оправился после неудачи под Москвой.

О Московской битве многое уже наболтали. Официально она именуется «разгром немецких войск под Москвой». Я бы назвал это «фатальная потеря времени под Москвой». Но для себя небесполезно помнить, что немецкие войска не разгромлены, они оступились. Глубокая и своевременная распутица. Неожиданно ранние морозы. Бесноватый со своими пошлостями. Лучше ли выглядела другая сторона? Соревнование кретинов. Как бы то ни было, не разгромлен вермахт и собирает силы. Нового удара нужно ждать, едва прекратится весенняя распутица.

Где?

Сей вопрос держит в напряжении всех.

Сосо в затишье увлекся стихами Гения. Они оказывают на моего ублюдка целебное действие. Воистину, читателя не выбирают… После нашего разговора в декабре Сосо доставили целую папку, не иначе, из ведомства Пенсне, ныне хранилища национальных сокровищ. Вряд ли из этих застенков стихам суждено вырваться и достигнуть правнуков. Но я читаю то, чего никогда прежде не слышал.

Многие стихи Сосо знает наизусть, особенно шуточные, каждый день повторяет Что ты дуешь и дуешь в трубу, молодой человек? Полежал бы ты лучше в гробу, молодой человек, но с такой интонацией, от которой Гений содрогнулся бы. Бормочет Сосо и стихи о Чапаеве. Эти озадачивают: ничего нет — а пробивает, и что-то такое, ну!.. Гений!

Но Гению легче ли? Он пропал. Пенсне разводит руками: ищем, товарищ Сталин. Поди проверь, кого он ищет. Гений, наверно, уже покоится в вечной мерзлоте, ему не создавали условий для выживания. После доклада Пенсне Сосо делает вид, что сердится. Но это задание не из тех, за какие он снимает головы. Тем паче — немцы…

Для наступления по всему фронту, как это было прошлым летом, сил у них не хватит. Вернее, силы у них не меньшие, напротив, но даже этого недостаточно для нанесения тотального удара по уже воюющей и ожесточившейся стране. Противник нанесет удар в одном месте, зато вложит в него всю мощь.

В Ставке обсуждаются две возможности. Первая — в направлении Москвы. Вторая — юг, Донбасс и далее туда, где обозначится успех, то есть либо в обход Москвы, либо на Кавказ и Каспий. Для победы немцам на протяжении этой кампании незачем захватывать Баку. Даже лучше не захватывать, чтобы потом он достался им целенький. Только обезопасить Баку от бриттов и отсечь питание страны нефтью.

Этот вариант настолько предпочтительнее московского, что, мне думается, все маневры вермахта носят отвлекающий характер. На это немцы мастера, на обманные движения. Панических эпизодов в Ставке не перечесть, когда сотни эшелонов с войсками кидали совсем не туда, где, как оказывалось, они были нужны. Но московский вариант обсуждается в первую очередь и немецкого наступления ждут прежде всего здесь. Точнее — ждет Сосо. Остальные соглашаются. Никто не хочет нести ответственности!

На днях удалось с четверть часа провести с Цаганом. Он считает, что надо создать кулак в районе Воронежа и ждать немецкого хода. Сил для наступления мало, но для обороны достаточно. Кулак в районе Воронежа прикрывает и Донбасс, и Москву, недолго перебросить силы куда надо, лишь убедиться, что враг втянулся и удар не демонстративный.

Я спросил, как он смотрит на южный вариант с прорывом на Махачкалу и Астрахань. Цаган пожал плечами: Москва остается главной целью Гитлера и мой чересчур терпеливый вариант не в его характере. На вопрос о данных войсковой разведки ответил, что на Москву нацелено много_дивизий и налицо все признаки готовящегося наступления. Я заметил, что отсутствие признаков на юге выглядит, пожалуй, зловеще. Цаган сказал, что и на юге есть признаки, но это демонстрация. А по каким приметам вы это различаете? Он рассмеялся, как смеются над докторами здоровые люди, не подозревающие, что и они могут стать пациентами, и сказал, что как раз для этого они, военные, наделены знанием дела и интуицией. Знания — это замечательно, заметил я и спросил об агентурных сведениях. Цаган махнул рукой: агентуре нет веры. Кое-что от союзников… Также кратким Нет! ответил на вопрос о разработке в ближайшее время супероружия излучательного или иного вида, способного поражать живую силу.

Сосо рассчитывает на второй фронт. Кем надо быть, чтобы не понимать, что не готовы союзники к высадке в Европе! Да и немцы далеко еще не ослаблены и ликвидируют любую попытку. Тогда до следующей пройдут годы.

Поздней ночью пришел со сводкой Архиерей. Сосо затягивал совещание с работниками тыла, играл перед ними всезнающего гения, и Привратник велел Архиерею ждать: затишье! Архиерей почтительно поздоровался и попросил разрешения присесть. Садитесь, голубчик, пригласил я, и скажите, что хорошего в вашей папке и как это вы умудряетесь докладывать столько цифр, имен и названий, почти не заглядывая в нее, и где бы вы ударили летом на месте нашего противника. Архиерей улыбнулся и тронул пробор в волосах (профессор семинарии, педантичный книжник и тактичный собеседник. Это была улыбка именно по поводу моего монолога, и в ней одной содержалась и признательность за мое обращение, которым, он знает, я не разбрасываюсь, как его прежний шеф, и смущенная реакция на комплимент по поводу его феноменальной памяти, и ирония в свой адрес ввиду сложности вопроса и трудности однозначного на него ответа. Полноте, сказал я, отдаю должное дипломатическим достоинствам вашим, но отказываюсь верить, будто у вас нет своей версии предстоящих нам этим летом испытаний.

Германское командование отличается качеством военной игры, сказал он, при отсутствии сведений это делает прогнозирование крайне затруднительным.

Надо ли понимать вас так, что германское командование держит в руках инициативу, навязывает свою игру и переигрывает нас в части планирования операций?

Он снова уклонился от прямого ответа и сказал, что германское командование обладает инициативой не по причине мастерской военной игры, а ввиду превосходства в живой силе, господства в воздухе, преимущества в опыте проведения широкомасштабных наступательных операций.

Тщательно скрываемая от всех правда как раз и заключается в том, что у немцев давно нет преимущества даже в технике, а преимущества в живой силе у них и не было. Что у них было — и осталось! — это великолепная выучка войск, грозное мастерство войны. Но как проводить тотальную мобилизацию, как заставить кузницы ковать с таким напряжением, если не распространять легенды о численном превосходстве…

Вы имеете в виду, что у нас такого опыта нет?

Не в той мере, в какой нужно, сказал Архиерей и покивал, глядя мне в глаза.

Ничто не могло бы убедить меня в отсутствии у нас — и у самого Архиерея (должного опыта проведения широкомасштабных операций лучше, чем этот взгляд и этот кивок.

Не помешали бы сейчас казненные командармы, а?

Он даже скривился и горестно прикрыл глаза.

Но от Верховного слышу о планах проведения крупных операций в Крыму, под Харьковом, в других местах…

Желательно выбить инициативу из рук врага, сказал Архиерей, снова становясь уклончивым.

— Хотите, предложу свою версию летних событий? Для этого не надо быть стратегом. — Он кивнул с улыбкой. — На всем фронте немцы наступать не могут, нет больше ни фактора внезапности, ни преобладания воинственного настроения над мирным. Ударят в одном месте. Освободят южный фланг, любой ценой развяжут себе руки в Крыму, даже если для этого им понадобится все их мастерство. Далее, по-прежнему сковывая нас в районе Москвы, держа там внушительный, но не ударный кулак, оставшимися силами, сконцентрировав их на небольшом участке, ударят на Каспий. Общая задача лета — ликвидировать промышленность Донбасса, отрезать житницы и людские ресурсы Кубани, вдоль Черного моря соединиться с Турцией, выйти на побережье Каспия и прекратить снабжение страны нефтью. Едва на каспийском берегу они оборудуют парочку приличных аэродромов, перевозка нефти станет невозможна — и каюк. Хорош план?

Архиерей осторожно оглянулся и кашлянул.

— Если нес чепуху — поправьте, — сказал я.

— Нет, не чепуху. У нас теперь достаточно сил, чтобы отразить наступление. Лично я не опасаюсь немецкого наступления в неожиданном для нас месте…

И умолк.

— Понял, — сказал я, — опасаетесь нашего наступления. Поскольку наступать мы не умеем, немцы этого только и ждут. Нанесут встречный удар, на это они мастера, и на наших плечах взломают стратегическую оборону. Где бы мы ни начали, им любое место подходит, Москва ли, юг, вот и держат кулаки всюду, агентурных сведений у них тоже кот наплакал… Так?

Он благодарно кивнул.

— По моему мнению, доктриной Красной Армии на лето этого года должна стать активная оборона, — сказал он.

Этой фразы на совещаниях я от него не слышал.

— Разве наступательные операции в Крыму и на Харьков уже утверждены?

Он двинул бровями: мол, близко к этому, если не более.

На другой день состоялся разговор с вождем народов. Поводом послужили лозунги к Первомаю. Этого он никому не доверяет, сочиняет сам. Что-то в его тоне, когда он зачитывал и проверял на слух лозунг о тружениках полей, побудило меня спросить: зачем было так спешить с коллективизацией?

Сосо поставил точку и набивал трубку. Очень был собой доволен. Приминая табак, поднял голову, сощурился. Этакая мразь играет доброго лукавого отца народов.

— Страна должна быть организована для управления, этому учил нас великий Ленин.

— Оставь, ты не по радио выступаешь.

— Правда, Шалва! Природа управлять должна, на нее опираться надо. Ненависть к соседу, голод, страх. Вот голод… Вчера поел — сегодня кушать хочется. Сегодня поел — завтра кушать хочется. Завтра поел — послезавтра опять кушать хочется! Постоянно действующий фактор. Очень хорошо для управления. Что делаем? Рррраз! — ликвидируем верхушку производителей, у них всегда запасы хлеба. А хлеб, — поднял палец, — это власть. С помощью бедняков ликвидируем кулаков на основании другого постоянно действующего фактора — зависти к богатому соседу. Очередь бедняка тоже придет, он просто об этом пока не знает. Почему придет очередь бедняка? Потому что запасы даже белка делает, а мужик тем паче. Не доест, но запас отложит. Тогда осуществляем следующий шаг: отбираем все продукты, включая посевное зерно. Некоторое время спустя павтараым апырацыю! Всо атбыраим! Всо! Массовое вымыраные зэмлэдэлческаво насылэныа ест сывыдэтэлствут, што апырацыа пыравэдэна висококачественно. Нэт хлэба! И нэт нэзавысымых! Всэ завысымы! Я пыравытэл! Народ тэпэр из маих рук хлэб палучаит! Я адын навэрху!

— А я думал, что голод стал следствием коллективизации и дезорганизации крестьянского уклада…

— Голод был ниабхадим, Шалва, для спалачэния народа в адын класс. Толко такым народом можьна управлять, Шалва. Этому учил нас великий Ленин.

— Значит, эти миллионы умирающих мужчин, женщин, детей для вас были просто стрелкой прибора, показывавшего достигнутое напряжение тока…

— Замычатэлное сыравнэние, Шалва! Очын точное сыравнэние! Всо панымаеш правылно, палытычэски зрэишь прямо на гылазах.

— Забрать посевное зерно… Это ты удумал!

— Быгыыыы! Здорово, скажи?

Смеется. Если бы мог убивать, убил бы его, не дрогнув…

— Ты ненавидишь крестьянство и боишься его, как и твой учитель не потому, что крестьянство консервативный класс и всякие ваши тра-та-та, что твой учитель надумал для разобщения крестьян и рабочих. А дело, значит, в том, что крестьянство на своей земле независимо. — Я думал вслух. Прозревал. (Независимо — значит, страшно для вас. И ты это понял. В борьбе с тем, что твой учитель и ты натворили, будущие политики обопрутся на крестьянство. Если от него что-то останется.

— Ничего не останется! Уже не осталось! Не на что опираться! — Он смеялся злобно и радостно. С начала войны не видел я его таким молодым и энергичным, и это обожгло меня физически, как будто я опрокинул на левый бок стакан крутого кипятка. — Не будет политиков, Шалва! Ничего не будет! Все так и останется, как я сделал! Что смотришь, Шалва? Не можешь наглядеться на своего любимого вождя?

Кто посмеет тронуть его теперь? Имя исчезло с газетных полос, но олицетворяет сопротивление. Имя уже не на устах, а прямо в душе убиваемого им народа. Если бы народ знал, как гнусен правитель, уж не говорю о жестокости, лишь о том, как смешон, когда видишь его изо дня в день и слушаешь его однообразные, плоские и всегда жестокие шутки…

— Пачиму затих, дарагой? И вапросов больше не имеешь? Я тибэ сам пэрэдлагаю — задавай! На всо атвечу!

— Не надо, спасибо… Ты знаешь, что такое интуиция. Уже потому знаешь, что твоя интуиция не сработала в канун войны…

— Сработала, Шалва, сделать ничего нельзя было, не успевали мы, эти проститутки на западе сломались быстро, так никто не ждал.

— Совсем ты себя разоблачаешь, если на проституток западных ссылаешься. Значит, интуиция тебя подвела, когда пакт заключал. Гитлер не имел в виду напасть на тебя в прошлом году. Он имел в виду напасть в позапрошлом. Не вмешайся западные проститутки, ты уже был бы мертв. Гитлер ударил бы в сороковом из Польши, когда ты погряз в хватании территорий, отделенных тебе пактом. Ему и войска тогда концентрировать не надо было бы, они еще в Польше стояли. Считай, что ты уже два года на том свете…

И началась истерика, как бывает всегда, когда он не находит доводов, а убить не может. Лишь к вечеру я сумел его успокоить.

Но мне надо высказать то, что никто, кроме меня, не выскажет. И на другой день, напичкав его таблетками, я продолжил.

— Сосо, твоя интуиция подскажет, что наступление Гитлера летом это года нацелено не на Москву. Нынче не сорок первый. Менее всего ему нужно увязнуть, ему нужен прорыв и успех. Немецкое наступление летом в этом году состоится на юге. И теперь, летом, именно летом, а не осенью или зимой, ты можешь стать великим полководсем. Как? Просто: ничего не делай. Именно (ничего. Пусть немцы бьют. Это будет удар кулаком в кирпичную стену. Когда они застонут и скорчатся, ударишь ты. Только не начинай первым, слышишь?

— Панымаиш, Шалва, война нэ аднымы палкаводцамы рэшаэтса. Ана болшэ палытыкамы рэшаэтса. Врэмя в Лондов дэлэгацыю атыпаравлят, дагавор о сатурудничэстве заклучат. А для этого, сам панимаиш, наступлэние нужьно, силу показать нужьно… Но тваи саабражения я учту, Шалва, с интуицией свой посоветуюсь.

Он начал первым. Вопреки советам военных. Вопреки всему, что внушал я. Начал в самое неподходящее время под Харьковом. И проиграл сокрушительно, катастрофически.

Предсказания сбываются с ужасающей последовательностью.

Еще до Харькова готовилось деблокада Севастополя. Готовилась плохо. Войска на Керченском полуострове в чаянии наступления не возвели оборонительных сооружений. Наступление не вышло. Вермахт, отразив его, ударил сам. Это вышло. Да как! Обладая превосходством лишь в воздухе, немцы разгромили штабы, разорвали связь и, словно в сорок первом, танковыми клиньями расчленили всю массу войск.

Разгром страшный. Люди спасаются через пролив на досках, бочках, вплавь. Люфтваффе пикирует не только на лодчонки, но и на одиночных пловцов.

Великий тактик Брюнет за время пребывания в войсках сумел довести до ничтожества и без того не блиставшего дарованиями командующего группировкой и, по-моему, едва ли не единолично повинен в случившемся. От души надеюсь, что на сей раз его покарают. Пусть бы все они перебили друг друга, перестали бы гибнуть порядочные люди, втянутые в бойню подлыми вождями.

Пока гибнут и те, и другие, и все за правое дело.

Может ли фюрер победить? От Керченского полуострова рукой подать до Тамани. И тогда страшно подумать, в какую глубь заберется враг.

Жду наступления на юге.

Настает агония Севастополя.

ГЛАВА 20. ПЛЕНИТЕЛЬНЫЙ ГОЛОС

Сквозь головную боль проступают изображения контуров. Они размыты чудовищным светом. Разварены в нем. И боль не боль, а солнце. Не рождающее, а уничтожающее. Солнце, которое будет растрескивать Землю, когда людская жизнедеятельность лишит планету атмосферы. А на мне ни клочка одежды. Но главное, конечно, голова. Словно горелкой жгут. Не очень-то гуманно. Впрочем, что за разница — жечь ли на открытом воздухе или в газовой печи крематория…

Обломки проступают яснее и оказываются не обломками и не предметами вовсе, а циклопическими кубами, они возвышаются друг над другом и, видимо, образуют город. Ни травинки, только безоконные бастионы, слепящие белые стены, белесое небо и страшное солнце. И старинная церковь под гребнем крутого склона, у подножия циклопических кубов, в прохладной тьме которой полно людей. Храм оказывается неожиданно обширен, стен не видно, люди бредут во всех направлениях, но есть и установившийся поток, без суеты, но неуклонно, и я вливаюсь в него. Ни звука, только шарканье подошв. В витраже за царскими вратами сиянье беспощадного солнца, я отвожу глаза. Неведомая цель движения не беспокоит, лишь бы подольше оставаться в тени, затерянным в массе.

Со мною случилось ужасное. Что?

Не вспомню. Не могу напрячься. При напряжении боль грозит переполнить голову и разнести вдребезги. Бреду в веренице тихих теней и не гляжу на страшное сияние там, за царскими вратами. Что-то там есть, то ли зрелище, то ли истина, то ли просто дыра, в которую мы обязаны кануть, и я этого не хочу, но очень понимаю и следую со всеми — (со стесненной душой, но безропотно, и только стараюсь не глядеть на грозный, ослепительный свет.

Поток людей разделяется и огибает нечто. Вдруг ужасаюсь, что на мне рубашонка, не прикрывающая срама, но не уклониться и страшно усилий, голову надо нести бережно, не разбудить боль, не то она снова станет громыхать стальными ободьями и высекать искры из глаз.

В раскрытом гробу лежал некто с заплесневелыми руками, и ногами, и лицом. Я остановился. Люди обходили меня, касались лежащего, подносили пальцы к губам и продили, их заступали новые, и так без конца, а я стоял, и от движения толпы кружилась голова, как это бывает, когда на причале неотрывно глядишь на текущую воду. Перевел взгляд на существо в гробу и встретился с его взглядом. Взгляд был синий, ясный и напоминал Косорыла. А плесень была голубоватая, с пушинкой, даже пахла плесенью, но вполне уживалась с ясным и мудрым взглядом. Кто это, спросил я непонятно кого, и в тот же миг некто возник рядом и ответил: это единственный, уцелевший после ядерной катастрофы. Обождите, разве она произошла? Ну конечно, ответил гид, дух бесплотный, и протянул черно-белое фото. Я увидел развалины Киева. А этот город, кубический, в нем ни реки не было, ни холмов, совсем иная топография, но непостижимым образом я узнал Киев, только на фото это была распростертая на километры руина и пар над нею. Развалины усеяны были черными точками. Гид сказал: это птицы. Люди были предупреждены о нападении и укрылись в могилах, поэтому трупов не видно. А птицы небесные, они что же, они летали беззаботно, при взрыве обуглились и попадали, вот и темные точки. Я знал, что объяснение дурацкое, но для опровержения требовалось напряжение мысли, и это я не мог себе позволить. С заплесневелого лица на меня неотрывно глядели ясные глаза. В них была сила, пред которой смирялся даже огнь, беснующийся за витражным окном. Неправда, сказал я. Правда, сказали глаза. Я шагнул и поцеловал заплесневелую щеку. Запах мгновенно пропитал меня, запах мглы и тлена, но теперь он не был неприятен.

Я отступил, поток возобновил движение. Теперь он расступался предо мною, словно люди брели просто так, а я шел к цели, они понимали это и давали мне дорогу. Но мешало чувство опасности. И тут я вспомнил: за мною гонятся. Отшатнулся от устроенного прохода и бросился в гущу людей, затеряться, и — проснулся.

Было еще темно, и болела голова, и продолжался тот же страх погони. Поднял пудовые веки, руками поднимал их — тот же огнь пылал за окном.

И тут я окончательно проснулся в своем подвале, который станет чьей-то или даже моей могилой при термоядерной или иной катастрофе. Запах недавних дождей напомнил о сновидении. За окном, на стене дома, и впрямь пылал золотом прохладный октябрьский день. Дворник шаркал метлой. И никто за мною не гнался.

Операция началась наславу. Время, затраченное на подготовку, себя окупило. Использовал я также американский опыт. Их кино — ну просто университет. Я вдохновился фильмом «Механик» с любимцем моим Бронсоном в главной роли. Фильм восхитил реализмом. Никаких подобных моим терзаний в фильме нет, там просто убивают по заказу. Я заимствовал методику. Тренировался на Погулянке в вечерние часы. Забирался на дерево, привязывался к суку и раскачивался так, чтобы проскакивать мимо ствола. Ствол играл роль оконной рамы. Высаживаю окно — ррраз! И я внутри — бац! Нет, падать не годится, нет времени. Две секунды враг в параличе, еще секунду-две нашаривает выключатель, миг разглядывает, секунду группирует мышцы, кидается… Итого на все про все у меня четыре-пять секунд. Падать, вставать, наново смекать, где я, где они, направлять камеру — некогда. Надо не падать. Научился. Пришлось, правда, попотеть. Сообразил, что вваливаться надо боком, едва ли не спиной, тогда не придется изящно изгибать свой старый и не очень гибкий хребет с угрозой вступления радикулита и обездвижения на радость врагу в его стане. Да оно и безопаснее, если подальше от стекол. Цепляясь за веревку и раскачиваясь, как обезьяна, слал воздушные поцелуи своей старой школе и лично ее заслуженному физруку Льву. Вот кому следовало присвоить звание Героя Труда. Привить хоть какие-то спортивные навыки таким заморышам, какими были мы, не сожительствуя с ними, воспитать сонмище мастеров спорта по гимнастике, акробатике, воллееболу… шутка ли…

А сидя на крыше, благодарил титскую силу за мудро назначенную пенсию, не позволившую есть три раза в день. Мышц немного, но и жиру нет. Не с чего нам жиреть. Страшно, конечно, болтаться на высоте, зато, по крайней мере, есть шанс, что, оборвавшись, полечу не вниз, а вверх, как пушинка.

Так и совершил свой бросок, боком. Удачно, без неожиданностей. Я молодецки высадил ногами окно через пять минут после того, как погас свет. Щелчок фотоаппарата не был услышан в звоне сыплющихся стекол. Вспышки я тоже не увидел, но действовал, как автомат, снова взвел затвор, снова щелкнул и снова не увидел вспышки. Тогда до меня дошло, что тщательно подготовленная операция провалилась. И что же, я щелкнул еще раз, с тем же эффектом, естественно. Сиганул в коридор и выкатился в дверь, усиленно нахваливая себя за наблюдательность при визите под видом газопроводчика. Путь был свободен.

Трех минут не прошло, как я был дома. Осмотрел фотоаппарат — все нормально. Вспышка — нормально. Батарейка новая, я ее накануне купил. Раскрошил аппарат и стену своего каземата. Ту же судьбу разделила вспышка. Вынул батарейку, но сам уже чуть разрядился. Из карманного фонарика вынул старую батарейку и вставил новую. Включил. Лампочка не зажглась. Снова сунул старую в фонарик — лампочка зажглась.

Если бы я не купил новую батарейку, а взял старую, из фонарика, Жучила с молитвенно сложенными у носа руками уже этим утром стоял бы передо мной на коленях. Вот на кого этому прохвосту надо молиться. Артель «Червона сынька» Мицыньського району Брыньскои области, мать перемать! Все предусмотреть — и так сесть в лужу. При том, что знаю о качестве титской продукции. О новых автомобилях, которые не заводятся. Об электромоторах, сгорающих при первом включении. О судах, сталкивающихся на полном ходу в ясную погоду, будучи за два часа предупреждены, что идут одним курсом навстречу друг другу.

Крупнейший провал за всю жизнь.

А, преувеличиваю, как всегда. Но неудача большая. Спугнул.

Исправить? Выйти, позвонить в милицию, сообщить, что видел вора, вломившегося в окно? Гадко? Пустяки по сравнению с тем, что сделано! Приедет милицейский патруль, не спеша, конечно. Жучилы и след простынет. Женщина высаженное окно объяснит семейной сценой, выставит всех вон и наполнится еще большей тревогой: кто тот доброхот, что милицию вызвал?

Не исправлять. Положиться на время. Я ничего не успел, но и они не намного больше. Щелчка фотоаппарата в звоне стекол, а потом в их собственной возне слышно не было. Ждать. Строить новый план, надежнее этого. А пока спать. Спать! Авось к утру усну.

Точно, к утру уснул. Уже светать начинало.

И тут же меня разбудила кошка, мяукала, скотина, прямо в щель под дверью. Щели-то нет, подгонка машиностроительная, но для кошачьей пронзительности хватает, тем паче, что она прямо-таки орала. Я цыкнул, смолкла, чтобы возобновить вопли в еще более нахальном тоне. Выскочил, она сидит под дверью, подняв изможденную мордочку, схватил и понес ее за угол, чтобы расшибить о стену. На фоне того, что происходит, это пройдет незамеченным. Ее мучения прекратятся, мои уменьшатся, обрету сон и свободу от обязательств кормить эту тварь. Но пока я нес ее — пять шагов! — она стала лизать мою ладонь шершавым язычком. Я прижал ее к себе, развернулся и внес в свое логово. Искать плошку не было сил, дал ей лакать суп прямо из кастрюльки. А сам лег и снова уснул.

Вот, проснулся, с кошкой в ногах…

Разглядываю в зеркале впалые щеки и отеки под глазами. Сквозь это проступило фото сорокалетней давности, там я молодой и красивый, и вспомнил Фриду, ветерана войны из отдела сбыта, она послужила прототипом для одного из моих малопопулярних опусов. Фрида была маленькая и толстая. Документы таскала в сумке, похожей на мешок. Все. Включая трудовую книжку. Этот факт я вставил в сюжет, но защитить не сумел. Работники отдела кадров годами требовали у Фриды книжку, которой положено храниться на предприятии. Фрида отвечала, что свои документы она им не доверит. Многолетняя тяжба окончилась победой Фриды, на нее махнули рукой. Отдел кадров уступил! Длинный пересказ, вроде сказки нашей географини, Сучка, и все для того, чтобы упомянуть, что Фрида в доверительных беседах с людьми, которые ей нравились, говорила: когда я была молодой, я была высокая и стройная спортсменка.

Смышно? Нэ смышно.

Заломило в затылке. Эти мышцы — орудия пытки. В недоступных упражнению местах они на диво тренированы. Слабенькие, в общем, мышцы. Собственные. Никто не сжимает тебя, ты сам. Не робей перед врагом, худший враг человека он сам.

Не заняться ли заметками о бабушках и дедушках? По-моему, самое время. И под унитаз прятать не надо, генеалогическое древо не удостоено такой чести. Из рода в род и по материнской и по отцовской линии генетика сплачивает усилия, из прапрабабушек и дедушек готовится экстракт самого махрового, чтобы в тебе оно взошло таким вот букетом…

Или мне не повезло, а родичам повезло больше?

Когда мы с Жучилой служили под знаменами Гоши, сидели как-то в ожидании совещания в приемной, коротая время, и я со скуки полюбопытствовал, где он ошивался, пока не вышел в отставку в звании подполковника. В Энской ракетной армии, гордо сказал он, знаешь такую? Сказал, что знаю, у меня там брат. (Брат? Родной? — автоматом отозвался Жучила. Время было вечернее, он рылся в столе секретарши, что, как помощник директора, считал, для себя дозволенным. (Разгильдяй наш директор, выговор бы ему вклеить за опоздание.

— Двоюродный, — сказал я.

— Как фамилия? — Он читал бумагу, вызвавшую его любопытство.

Я назвал.

Он вскочил и вытянулся. Я тоже встал и оглянулся, ожидая увидеть Гошу. Гоши не было. Жучила стоял навытяжку — передо мной. Никогда я не видел его таким высоким. Помня рожи, которые он корчил в спину Гоше, не думал также, что он может быть таким почтительным. Глаза увлажнились и поглупели.

— Семен Петрович ваш двоюродный брат? — Он перешел со мной на вы. — Да вы знаете, что это за человек? Да вы знаете???..

Отсвет семейной славы пал на меня. Это было незабываемо. Но теперь лишь отягощает меня перед лицом достойных предков.

Возня под дверью. Сыщики? Приняли след у Жучилиной двери и прямехонько к моей постели с собаками — взять тепленьким… Прежде так не работали, но кто знает, такие высоты штурмуют, такие котлы раскаляют…

Есть здесь кто-то, кричит девичий голос, откройте! Шарящая рука тычется в дверь. На пороге оказывается миловидное чучело и сует мне бумажку, а там черным по белому: Уважаемый товарищ Букет, просьба к пятнадцати часам явиться в ГУГ, комната номер, на совещание по идеологическим вопросам.

Уважаемый товарищ Букет…

Товарищ!

* * *

Странно, что в подвале моем нет тараканов. Наверно, их и в доме нет. Впрочем, тараканы — не люди, удобства любят. Тепло что б было. И сухо. Но уж тепло — это непременно, не то вымерзают. А у меня бывает заполярье. Первую зиму в качестве Городского Сумасшедшего досталось мне, голубчику. Сколько ж это лет в склепе? Сто раз подсчитывал — и все забываю…

— А вы по этому поводу что думаете? — спрашивает Сек.

— Вникаю, — отвечаю, лишь глаза на него подняв.

Кворум глядит на меня, словно я справляю естественную нужду в публичном месте: дескать, что с него взять… А я свое: пруденция! Но на сей раз, кажется, удалось поймать, что именно движет моей пруденцией. Назовем это «Закон обалдуя». Этот закон лапидарно формулирует отличие умного от дурака. Дурак лезет с мнением. Лезет напролом, даже если его не спрашивают. И гораздо прежде, чем наступает его черед высказаться: вдруг без его драгоценного совета рухнет мир? Умный отмалчивается. Прикрываясь дураком, он, и будучи спрошен, не спешит. Он не боится, что его опередят, что станет вторым, подтверждающим. На мир ему плевать, на его век хватит. Пусть дело определится, пусть дураки выскажутся, тоже использовать можно, а молчание лишь придаст весу его фразе, как пауза музыке.

До каких высот подлости добрался бы я, руководствуйся смолоду этим замечательным законом… И другими, подобными ему. Какая мебель была бы у меня сейчас в трехкомнатной квартире. Книги. Супруга, молодая и длинноногая, изменяющая мне направо и налево без малейших угрызений совести ввиду выдающейся моей подлости…

Совещание продолжается. Ведет его Сек. Он не хозяин ГУГа, он первый зам. По идеологии, естественно. Это основной продукт титской системы и с ним дело нынче худо. И ранее было не ах как, но сейчас гроб. Как, впрочем, и с остальными продуктами. Вот и совещание. Сек ведет его в своем кабинете. По старинке. Со стенографисткой. Присутствует тринадцать человек. Если бы не стенографистка, совсем как тайная вечеря. Второе сходство, что обсуждается идеология. И третье — тайно. Дальнейшими аналогиями утруждаться не желаю (что было затем. Что было, то было. И что будет, то будет. Не секрет, что с меня снимается проба, как с генеральского борща. Значит, Сокира высказался за. И теперь все благоприятствует. Сек — старый мой приверженец. Я уже печатался и слыл, а он еще только в молодежных вожаках пребывал. Уважал. Может, и руку приложил, чтоб не закололи, когда я выпал в осадок со своей наглой заявкой на произведение о сифилитическом фюрере ауф ди русише революцион.

Сек ведет прения редкими замечаниями, не давая им увянуть. Высказываются присутствующие вяло, но щеголяют терминами, заимствованными с переднего края социологической науки. Бред, конечно. Никто не скажет по существу. Боязно.

Оставленный в покое, озираюсь. На мне все тот же серый костюм и белая рубашка, только уже не с красным, а с серым галстуком. Это предел, туалет исчерпан.

На столе минеральная вода и сигареты. Пепельницы полны. Дым волнами ходит, позволяет видеть течение воздушных струй, как в лаборатории аэродинамики. Встаю, открываю окно, сажусь около. На вопросительный взор Сека и высокомерные повороты голов остальных заседантов поясняю: отвык, законы США запрещают курильщикам отравлять невиновных. Кончайте безобразие, велит Сек. Все-таки — что вы об этом думаете? Я думаю, надо подумать. Кто-то хихикает, и я перевожу на него взгляд, холодный, как ствол шатгана. Еще до того, как это сделал Сек. И вот уже двое холодно глядят на смельчака, и ему не смело, стыло ему сейчас. А ведь не взгляни я на этого обалдуя, даже опоздай взглянуть — и Сек мог принять мой ответ за наглую выходку. Из каких мелочей все складывается… И все должно быть продумано безошибочно и осуществлено мгновенно. Особенно в начале. Потом станет легче. Если дойдет до потом.

Но с какой стати я лезу на рожон? По шаткому карнизу вместо парадной лестницы…

Наверно, надо. Что-то внутри велит. Пруденция!

Ладно, говорит Сек, думайте. Все галдят, рады отсрочке. Сек недоволен. Встречаемся через три дня, напоминает он, о времени все будут оповещены дополнительно.

Закрывает совещание, я ухожу, скупо откланявшись. Мне нельзя иначе. Мне нужен океан величия, толща атмосферы и метеорный пояс поверх. Все средства гиперзащиты. Стать ненавистным, зловещим, только не смешным. Не потому что смех убивает, этим меня не проймешь. Он обессиливает. Потому-то с их стороны все меры будут направлены на то, чтобы сделать из меня посмешище.

Нелегко придется.

Но на моей стороне:

— железная воля сумасшедшего;

— огонь, вода и медные трубы двух социальных систем;

— равнодушие к насмешкам;

— безвыходность положения.

Налицо все компоненты победы. Беда лишь, что победы, как это с непонятной мне самому прозорливостью отмечено было мною еще в первом из моих опубликованных опусов, случаются лишь в титских романах и американских фильмах.

Жизнь состоит из поражений.

Но победители — да, они бывают и в жизни. Те, кто принимает поражения с достоинством.

Кто-то спешит за мною, мчит по лестнице с риском сверзиться и сломать шею. Ну, народ здесь тренированный. Уж если кому поручено и доверено за мною мчаться, то можно не сомневаться: догонит.

Догоняет в вестибюле и заступает дорогу: слушай, правда, что ты в Штатах столько лет жил. Ну, отвечаю на ихний придурковатый манер. В данной ситуации это должно звучать «А пошел-ка ты туда-сюда-и-обратно!», а с моей интонацией звучит еще грубее. Но он не стесняется, у него задание и стесняться ему некогда. Пошли по коньячку врежем. Этому насчет здоровья не ввернешь. Уж чего у него вдоволь, так именно здоровья. Кровь с коньячком, щеки лопаются. Не хочу. Брось, говорит и хватает меня за рукав. Поднимаю на него взгляд, из которого изгнано все человеческое. Не глаза у меня, а тубусы, светящие электронным светом. Те моменты, в которые не скрыть железной воли сумасшедших. Крепко беру его за руку, отрываю от своего пиджака, но голос звучит пока еще ровно: пить надо, когда хочешь, а не когда кто-то хочет. Ну, хохотнул он, снова хватая меня, за чужой счет пьет и язвенник, и трезвенник. Если у вас задание, вам придется тащить меня не за рукав, а за шиворот.

С этими словами выдергиваю свой затрещавший рукав и ухожу едва не бегом, боромоча: глупец, сам себя втравил, столько проб в такой короткий период, не вынести этих проверок…

Да почему — не вынести? Это состязание. А ты ровно на жизнь умнее, несчастнее и хитрее и на две эмиграции опытнее. И ставка у тебя — жизнь, а у них только задание. Ни жизни, ни карьере провал задания не угрожает. И на коньяк в следующий раз ты пойдешь. Это будет хорошо, они приготовятся таранить — и вломятся в открытую дверь. Противника полезно ошеломлять. Этим его ухищряешь, но что делать, входным билетом для меня служит экстравагантность. А такую репутацию поддерживать не просто.

Домой добираюсь взвинченным и кидаюсь к конфорке. Где-то есть остатки вчерашнего супа, но их нет, одни пустые кастрюли, а есть хочется зверски, нервное, расплата за пленарное заседание, и стоит немалого труда держать себя в руках. Ломящая боль в затылке, паутина на лице, особенно слева, от виска к щеке и нижней челюсти, внутри что-то дрожит. Словом, полный набор. Сбрасываю брюки, рубашку, ложусь на пол и расслабляюсь после долгих попыток…

На внутренней поверхности век расстилается спокойная серая мгла. Вспышки и провалы сменились колыханием. Так ли дышит умиротворенная душа? Кому дано знать… Душа, размажься по этому своду пленкой и пари в отсутствии желаний, словно улыбка Чеширского кота…

Когда-нибудь — может, и скоро — на внутренней поверхности век передо мной раскроется вечность. Но не об этом сейчас. Сейчас — расслабиться! Это приказ. Расслабиться размазаться расплыться по внутренней поверхности век по небосводу по Вселенной…

Если ни о чем не думаешь лезет в голову всякое всплывает словно мусор при наводнении Мусоргский лепет собственный без слов бессловесный параллельно зрительному ряду и музыке и никакой связи в текучей воде рассвета над Москва-рекой приплыли ручей и мельник… Стоп! А Шуберт звучал и в лихие времена! Его, наверное, чтил обер-группенфюрер Шуберт, не раз посетивший Яновский лагерь. О, группенфюреры были плохие музыканты, зато всегда хорошие меценаты, это нетрудно, когда есть за счет кого. А кого было предостаточно. Кого? А всех. Цыган, поляков и прочих славян, а уж богоизбранного народа в качестве здоровой основы, так сказать… Чем Сек и заключил заседание — «Принять за основу». А что — не помню.

И не надо. Обратно к Шуберту и Москва-реке к текучей воде в которой утекаю растворяюсь улетучиваюсь размазываюсь по спокойно-серой сфере она теплая открылась-таки внутри моих собственных глаз и нет ничего вне меня и нет меня самого лишь молчаливая бескрайность в ней тикает сердце и раскинутые руки мои покойны и теплы и волны колышут меня и уверенность втекает в меня втекает уверенность спокойствие тихость…

Вздремнул, хоть в расслаблении и не рекомендуется. Поднялся освеженный. Теперь — не суетиться. Нету супа — леший с ним, с супом. Да и как ему быть, я же его кошке скормил, болван. Выпил воды и прилег с томиком Двойника.

Двойник близок мне биографически, иронически, географически, психологически и подспудно. Я даже с ним встретился однажды в кабинете его редактора. Он опасался, как бы я не встрял и не помешал ему травить, чего он там ей травил, и одарил меня крысиным взглядом. Я понял и смылился. А могли подружиться. Может, вследствие взаимного влияния оба стали бы лучше. Или гаже, кто знает. До сих пор не соображу, стал я лучше от общения с ЛД? А он стал ли?

Что-то всплывает из потока…

Люди — странные существа. Наверно, ты, Эвент, тоже замечал за собой эту извращенность — ощупывать болезненные точки и прислушиваться, как они болят. Вот и я взял вдруг да и поставил скрипичный концерт Сибелиуса. Тот, кому знакома Первая часть концерта, сразу поймет, в каком я настроении. Этот страшный концерт относится к одним из ранних и позабытых впечатлений моей жизни. Датирую его — впечатление, естественно, — весной сорокового года. Тогда, по указанию свыше, титское радио стало проявлять интерес к скандинавским композиторам, особенно к финнам, только недавно — дорогой ценой! — разгромленным и ограбленным. Затем, вскоре, наступила война, финны опять стали противниками, они полагали, что могут вернуть отобранное, и за эту попытку были наказаны ампутацией дополнительного куска территории. Как бы то ни было, Сибелиус надолго исчез из эфира.

Новая встреча произошла много лет спустя. K тому времени я потерял сестру. Она долго прожила в Карелии. Бывая у нее, я проникся финским духом, хотя там и шутили, что в Карелии лишь два финна — фининспектор и Финкельштейн. Сибелиуса разрешили исполнять (посмертно), и с его музыкой стали входить в меня пронзительные воспоминания о северной природе. А это обостряло память о сестре.

Сестра была удивительнейшим человеком, такого я уж больше не встречал. У нее всегда хватало такта не видеть людей насквозь. Иногда ловлю на своем лице ее выражение. В такие минуты мое существование оправдано. Звездные минуты. Даже мгновенья. Не часы. Зря говорят о звездных часах человечества.

И вот канифольное пение сибелиусовских сосен. На лице маска сестры. И, конечно, за окном закат.

«Закат был синим. В нем медленно тонул багровый шар солнца.» Такими словами собирался я некогда начать новый роман под названием «Красные копья заката». Ты, проницательный Критик, конечно догадался уже — можешь, кстати, поделиться догадкой с Эвентом, — что в то время я болел Александром Блоком. Не знаю, о чем был бы сей опус, не помню. Конечно, образцовый герой, благонравная героиня и ситуации, отобранные для воспитания титского читателя исключительно на положительных примерах.

Боюсь, что воспитание на положительных примерах сделало титского гражданина беззащитным к тем болезням, которые ему неизбежно придется перенести, когда держава бросит водить его за ручку. А ведь бросит, неоднократно бросала. Да и непосильно ей за руку водить, сама одряхлела…

Между тем, титского читателя воспитывают двадцать четыре часа в сутки по всем каналам. Политические лозунги вносятся в семью даже ребятишками. Лично знаю людей, которые эмигрировали по этой причине. Никто не желал стать папой Павлика Морозова. Для одного приятеля час пробил, когда сын, придя из детсада домой, вдумчиво спросил: «Папа, а за что американские дети хотят убивать титских детей?»

За такую выдумку сценаристу уплатили бы щедро. Но такое не выдумаешь.

А как платить тем, кто заказывает такие выдумки, — сей вопрос остается открытым. Однажды уплатили уже веревкой, но годы прошли, и вопрос снова открыт.

На родительских собраниях учителя, не краснея, рекомендовали разъяснять детям поползновения империалистических агрессоров и их наймитов — буржуазных националистов и сионистов.

Как знать, может, это нашло бы отражение в моем романе в таком именно ключе. Голод не тетка. А перехлестнул бы — ну, титские редакторы подкованы на все четыре копыта. Неплохие стилисты. Соединенными нашими усилиями роман по исполнению был бы съедобен. Красные копья заката могли и поломать, но уж эпизод с политическим созреванием ребенка сохранили бы непременно. На такого ребенка могли равняться и взрослые. А дефицит и семейные проблемы незачем втягивать, не это характерно для титской действительности…

Преувеличиваю? Ах, Эвент, Эвент… А не предлагали мне героя моего главного, которым я восхищался, на которого глядел снизу вверх, представить негодяем и тем решить вопрос правоты в его, героя, столкновении с титской действительностью? Ну, то-то…

Пронзаемый красными копьями заката, укладываюсь на жесткое свое ложе и мучительно решаю: проглотить транквилизатор или хлопнуть стопаря?

Стопаря, стопаря!

А-а, Двойник, бедняга… Я тыой читатель. Не выискивающий ошибок и противоречий, жизнь полна ими. Не вырывающий куски из текста. Воспринимающий не прозу, но характер, судьбу. В наше время быть в литературе и вне политики (это позиция. За это прощаю тебе, даже когда ты гонишь ведомственную прозу, по полезную тебе, но безразличную читателю. Даже когда ищешь посредством прозы приглянувшуюся девицу. Мелькнула — а где ее искать? Ни адреса, ни телефона. И ты, как настоящий мужчина, горы переворачиваешь, чтобы взять след. Так сказать, шлешь, сигнал.

Литература полна такими сигналами.

А разве неверно сказать, что любая жизнь есть сигнал? Сквозь пространство и время. Естественно, не всякий сигнал достигает цели…

Что еще в нас с тобою общего и крайне нам вредного, старина, так это потребность высказывать все, что думаем. Все! Конечно, высказывание целебно. Род чесания. От этой приятной привычки мне придется отвыкать, иначе не достигнуть целей. Не то чтобы были они так велики, но… Понимаешь, сравнительно с затратами, потерями… еще вернее — с жертвами, возможно, человеческими… Словом, отвыкать. Говорю с горечью, ибо чесание приятно.

Ну, давай примем, будь здрав и стряпай свои обаятельные опусы перечитываемые. Эвента по некоторым вопросам я переадресую тебе, не возражаешь? Нужно ли мне повторяться в торопливых своих записках, когда ты не спеша и не будучи стеснен в листаже высказался о течении времени, о пространстве, о зеленом луче, о хандре, ожидании, воздержании… о соперниках по литремеслу… проникновенно… Ты описал две с половиной стихии, беру на себя еще полторы, особый упор сделаю на огне, это мне знакомо, и из наших совместных усилий потомок, возможно, поймет, каково было нам в этом прекрасном и яростном мире. По рукам?

Выпил и закусил хлебом с маслом. И снова поставил Сибелиуса: как-никак мы все трое северяне. Но Сибелиус с нами не контачил, молча возвышался и презирал нас, падл, идеологических слуг империализма, всеми исстрадавшимися финскими фибрами.

Знал бы ты, глупый старый Сибелиус, какого размера финн ворочается во мне, когда слушаю дикую, ревущую «Финляндию» твою… Но, впрочем, такого же размера чех шевелится во мне при сметановской «Влтаве»… и еврей при «Фрейлехс»… и росс при «Сказании о невидимом граде Китеже»… И ты, Эвент, ткнешь в меня перстом и скажешь — «Да ты ж из этих, из богоизбранных, ты всякий, ты никакой!» Тогда подумай, за сколько поколений своих предков ты можешь поручиться. А Римский-Корсаков, автор «Невидимого града», который родом с Корсики и в Россию через Рим? Глупые люди, что же вы делаете… А твои предки, Сибелиус, какими судьбами в Финляндии? А Двойник, в России? Уж в нем-то намешано!..

Хорошо ты сказал, старина, хоть и не оригинально: у кого не получается со словом, пусть пишет пейзаж или музыку. Как по мне, это сложнее, но зависть твою к художникам и композиторам понимаю. Везет же людям. Разве словом передашь хмурое зимнее небо, запах дровяного дыма из печей, долгие сумерки? Случается, с утра до вечера освещение не меняется, время как вода в сосуде, и в томительном однообразии этом, как ни странно, есть своя прелесть. Не только в воспоминаниях. То же чувствовал и наяву в долгих походах по бескрайним зимним столицам. Поскрипывает в ноздрях морозный воздух, снежок, широкие проспекты, хмуро уходящие за горизонт… Зато летом солнце брало реванш, оно не заходило вовсе, каталось по горизонту, не вспрыгивая высоко и не исчезая. Знаешь ли, Эвент, цвет солнца и неба в два часа утра у Полярного круга? Тучи свалены на ночь в позолоченный синий сугроб. Розовые лучи расплесканы по земле, звенят на асфальте, пронизывают проемы улиц и даже остовы домов. Открой любую дверь — в глаза брызнет солнце. Деревья нежатся в этом потоке, как дети, и пробуждаются с шелестом, едва подходишь к ним. Нежнокорые осины и темные ели впитывают свет и тепло впрок, им предстоит стынуть долгую хмурую зиму.

Или озера, каменные чаши с играющей рыбой, в нежной опушке прозрачных лесов и с холодным отблеском рассвета на зеркале вод.

Вдруг вспоминается елка. Не восхитительны ли такие вот скачки? Припоминая эту домашнюю елку зимой 1947 года, соображаю попутно, с чего вдруг она припомнилась. От елей Карелии рукой было подать до нашей бедной новогодней елки? В уже описанной мною перенаселенной егупецской квартире, из окон которой так далеко было видно в былые времена. Конец декабря выдался морозный, окна затянуло инеем, свет процеживался лишенный изображений, но оттого еще более радостный. Понизу иней был мохнатый, повыше редел и расцветал ледяными узорами, а на самом верху стекла оставались прозрачны и открывали крышу громадного шестиэтажного дома и холодную, твердую голубизну над ним. Тогда воздух еще оставался чист, а небо бездонно.

В натопленной комнатке, где нас квартировало шестеро, из них трое на полу, мы с двоюродной сестренкой (еще один потеряный дружок) к встрече Нового года готовились ответственно, имея в виду не столько собственное удовольствие, сколько развлечение взрослых, занятых деятельностью утомительной и, кажется, сопряженной с нарушением титской законности, без чего не обеспечить было даже тепла в квартире в ту морозную зиму.

Позади была война, оставившая сестренку сироткой. Но сквозь замороженные окна сияла солнцем целая жизнь, таинственная и несомненно прекрасная, гарантированная бодрыми известиями с заводов и нив. Отменили хлебные карточки, и мы сладостно объедались хлебом. В комнате пахло вымытым полом. Музыку Бизе и Грига передавали вперемежку с лирическими песнями о родимой сторонке с неизменным припевом «Эх, хорошо в стране совтитской жить!» Но о равновесии составители радиопрограмм позаботились и, чтобы не тошнило от однообразия, в должный момент давали в эфир «Клуб знаменитых капитанов», «Оливера Твиста» или приключения барона Мюнхаузена. Под это звуковое сопровождение мы с сестренкой выполнили сперва обязанности, перебрали крупу на пищу богов, гречневую кашу, дабы зубы не сломать о камешки, и взялись за елочные дела. Украшений у нас не было, мы клеили их из цветной бумаги. Цветной бумаги тоже не было, мы раскрашивали ее сами, обыкновенную тетрадочную, грубо приготовленную, со щепками, о которые при писании досадно цеплялось перо. Мы раскрашивали эту бумагу красно-синим штабным карандашом. Из газет вырезали гирлянды. Из катушек и конфетных бумажек, из тесемок и ниток мастерили елкин наряд. Ёлка стояла на самодельном кресте и радовала нас терпким запахом хвои. В чулане сохранилось несколько шаров из довоенных стеклянных украшений, и даже верхушка, лишь слегка поломанная. Мы нарядили елку, дыру в верхушке заткнули ватой, словно припорошили снегом, и принялись сочинять репризы на новогодние темы. Радио перешло на новости о фантастических успехах нашего свободнейшего в мире народа на всех фронтах соревнования с капитализмом. Америка загнивала. Несчастная Европа корчилась в судорогах планы Маршалла. В Италии снова пало правительство. Не то, что у нас, наше правительство было вечно и бессмертно. Мы были горды этим и счастливы нашим бедным семейным теплом.

Ты, Эвент, если тебе повезло родиться позже — впрочем, не знаю, повезло ли? — прими это описание на веру. Стабильность! Такая же иллюзия, как контроль…

Был в моей жизни такой же беззаботный Новый год? А если нет, что же такое моя жизнь, чуткие собеседники и спутники, дорогие скандинавские композиторы?

Прошлое хлынуло в мой каземат с такою страшной силой, что пришлось вскочить и вырубить пленку. Налил вторую и сказал вслед уплывающему Двойнику: такой компот получается, ты уж на меня, окаянного, не серчай.

Ночью я проснулся. Душила тоска. Возникли в памяти строки:

«Я люблю тебя так, как ночной небосвод, мой рассудок тебя никогда не поймет, о, печали сосуд, о загадка немая, я люблю тем сильней, что, как дым ускользая и дразня меня странной своей немотой, разверзаешь ты пропасть меж небом и мной».

Какая мука в этих строках. А это ведь лишь произнесенное, лишь видимая часть айсберга. Поэзия? Нет, дыба, называемая жизнью.

Что же делать с жизнью?

А ничего. Прежде всего, не пытайся понять ее до конца. О, печали сосуд… Если поймешь невысокую причину этой печали, такое тебя ждет разочарование, что небо с овчинку покажется. А как на свете без любви прожить…

Таков-то наш с Тобою диалог.

Да, но потенции, потенции каковы!

Знаешь, хочется скомкать все рукописи и запустить ими в Тебя.

Та самая ярость, которая себе же во вред.

Об этом и не задумался бы, лишь бы попасть. Как можно чад своих оставить в таком мраке? С Тобою одним по истечении трех почти тысяч лет — чего мы достигли? И при том говорить о потенциях?

Не с того конца начали, милые детки. Прельстились богатствами, а могли идти духовным путем, тогда материальная культура не обременяла бы вас прессом столь любого вам благосостоянием. И, вообще, вы, что, решили, что жизнь — праздник?

А что, нет?

Конечно, нет, милые! Жизнь — обязанность.

Но только для любимейшей твари Твоей! Для остальных все же праздник. Они ликуют в небесах и лесах, ныряют в волнах, порхают над цветами и носятся по степи или по поверхности вод. Не отвлекаемые разумом, они поют, и кричат, и предаются любви с упоением, какого человек представить себе не в состоянии!

Их просто не отвлекают ваши заботы.

Да, они живут, не помня вчера и не думая о завтра, не зная ни заветов, ни запретов, ни морали, и все для них — ужас и восторг.

Ты думаешь? И законов нет на них? Ну, хоть законов природы. А что же мокрицы, забившиеся под камни? Полагаешь, непрерывно предаются восторгам любви? Что делают орлы в бесконечные дожди? Муравьи? Обезьяны? Порхают ли бабочки с размокшими крыльями? Каково мухам в ураган? А травоядные как иссыхают в засушливые годы?

Хочешь сказать, что они, как и я, сидят, нахохлившись? Скачут от надежды к отчаянию? Совершают безрассудные поступки, чтобы быть растерзанными и съеденными и прекратить мучения?

А разве ты не слышал о животных-самоубийцах?

Что же Ты не попустил нас следовать интуитивному пути? Это Ты не с того конца начал, а не мы. Ты начало всех начал. Или предначертание видишь в том, чтобы допускать нас ошибаться и платить такой вот ценой за мучительно добытое знание?

А поди ты к черту, дерзкий болтун, сказал Он, покидая меня.

Да, таков я — дерзкий болтун со склочным характером. Можно лишь гадать, потому ли характер испоганился, что я провалился в одиночество, или же я провалился в него с тайной целью. Ибо одиночество — единственная возможность без помех оттачивать свои пороки, доводя их до слепящего совершенства. Ты скажешь, Эвент, такие, как я, сами пошли в сторону, противоположную всем. Но это как на чей взгляд. Как по мне, потакать своим капризам не более гадко, чем вечно уступать чужим. Напротив. Потакать чужим в ущерб своим выглядит с моих горних высот извращением. Другое дело, что за такое удовольствие платить приходится одиночеством, на что не всякий решится.

Что ж, пусть не решается. А мы решились. Мы несчастны, но свободны.

Да, свободны. Но — несчастны.

И каждый день, много раз в день, меняем слагаемые местами, в зависимости от того, наслаждаемся ли свободой или страдаем от одиночества.

Где ты, Эвент? Валяй сюда, почешем языками. Просто так, от одиночества. Ты ведь бываешь одинок в кругу своей семьи почти как я в своей берлоге. Конечно, я хватил через край. Ты все же беседуешь не сам с собой — пусть лишь на экономические темы. Новый дом. Машина. Ну, не обязательно автомобиль, может, и ракетоплан. Марка, цвет, цена, источники финансирования… Увлекательнейшие темы, правда? Слетаешь на эту самую, как ее, Альфу Центавра. Ну и что? А о себе самом, о чувствах, страхах, желаниях? О любви кому расскажешь, Эвент? Любовь такое несчастье! Есть у тебя друг, чтобы выложить ему все до доски? Черта с два. Такая комбинация, как у нас с ЛД, не часто выпадает в жизни. Да и вообще, наверно, такая дружба в прошлом. Мир идет к достатку — и к обособлению. Лишь бедняки живут кучно.

Я бедняк. И знаю тебя навылет, Эвент. Знаю, как ты перебираешь свои драгоценности, теряясь в догадках — какие фальшивы? Ты ведешь безнадежную борьбу как минимум на два фронта. А если победишь, тебе же будет хуже.

Ах, Эвент, Эвент, счастливый ты человек…

Связная мысль оборвалась, впав в поток Сознания — возможно, в тот общий, в который уходим ночами и из которого вылавливаем видения, — и я забылся подобием сна.

А в десять утра с посыльным вызван был в ГУГ и крыл себя всю дорогу, не выбирая выражений: время ушло на переживания вместо приготовления домашнего задания. Снова догадываться и импровизировать. А расплачиваться за импровизации — чем?

ГЛАВА 21. КОНСИЛИУМ

Пройдите, сказала Закорючка. Я ее знаю со времен, когда она была молодой ведьмой и ко мне относилась с многообещающей теплотой. Думаю, за фасадом ничего не было, хотя, если бы я оставался в силе, она не упустила бы случая прилечь со мной. Теперь старая ведьма отнеслась ко мне с холодной учтивостью. Уверен, она и теперь ляжет, если сочтет это хоть в малой степени для себя полезным.

В эмиграции пытался вспомнить ее лицо, получилась сборная конструкция, хотя глядел на нее часами, в таких местах ждать приходится подолгу. А сейчас впускают в кабинет сходу, даже рассмотреть ее не смог. Словно другая. А ведь та же. Миловидная старая ведьма. Миловидность она сохранила. Длинные ноги тоже. Титскость. Гетера при титской власти стала секретаршей. Такая метаморфоза.

Но о чем это я, словно и думать не о чем. На самом деле любой факт моей жизни становится многозначителен. Вот, вызов в этот кабинет и провод сквозь приемную, где ждет — и долго еще, чувствую, ждать будет — с десяток посетителей. И с кем вызван, взгляните! Зав идеологическим отделом ГУГа. (Официально — «Отдел агитации и пропаганды». Агитации — за что? Пропаганды — чего? Плюнь, Эвент, пожми плечами и — дальше. У них много таких загадок.) Редуктор, гуговской прессы владыка. Ректор института садизма-мудохизма. И я. Сек говорит по телефону, а мы верноподданнически на него пялимся. И я. В этом деле отставать опасно. Кесарю кесарево, а слесарю слесарево.

Наверно, это продолжение вчерашней сессии. Дело, должно быть, невероятно срочное и ждать не может. Не иначе речь идет о выработке проекта какого-то решения с немедленной отправкой в вышестоящие инстанции. Срочнее этого ничего не бывает. Ни стихийные бедствия, ни аварии на атомных электростанциях не могут состязаться с идеологией по темпу принятия аврийных мер. Обычно используются прошлые решения в их отшлифованных, аэродинамических, стандартных и безопасных формулировках. За этим дело не станет, архив в нашем распоряжении.

Помогут ли прошлые решения, вот вопрос. Быть или не быть — с такими альтернативами Руководящая Сила в мирное время еще не сталкивалась. Корабль очевидно идет ко дну, по крайней мере, я так понимаю, а они, судя по всему, по-прежнему уверены, что крен можно исправить перемещением идеологического балласта. И что у них в запасе вечность. Опасные вещи вдолбила им в головы титская школа. Первый Поэт эпохи убаюкивает их, и с его строкой на устах — со строкой, которая уж к ним-то ни малейшего отношения не имеет, — они дремлют под мраморно опускающейся надгробной плитой. Таково ехидство заученного.

Но со мною-то что делается… Опять отвлекаюсь от их собачьих дел. Разленился, домашнее задание не приготовил. Привык жить по солнцу с утра до вечера, а теперь что же — снова по минутам и секундам?

Концентрируюсь на Секе. Вчера сидел далеко и не очень его разглядел. Отцвел старый товарищ. Но вообще он ничего, я в его возрасте выглядел хуже, только что худее оставался. Он, правда, более плотного сложения, ширококостный. И глаза широко поставлены.

Здесь, вообще-то, представлены все генотипы. У зав идеологией глаза близко к носу, а нос лисий. И с бородавкой. Низенькие тонкие волосики, против света контур черепа язвительно сдвинут вперед. Длинный тонкий рот улыбается. Длинный подбородок, для симметрии на нем еще одна бородавка. Породистый, как собака. Кем же он был в прежней моей жизни? Зав сектором, а то и просто инструктором. Ишь, ерзает, не сидится ему, шопотом вовлекает Редуктора, что-то, должно быть, занимательное, на обрамленной сединами чугунной физиономии мудиста-садохиста брови ползут кверху, и он не спеша, конечно, придвигает стул и наклоняется, приложив ладонь к волосатому уху. Вот кому годы к лицу. Молодым он был жлоб жлобом, а теперь стал красавец-мужчина. Да и супруга его шлюха республиканского калибра, а у высокопоставленных шлюх известно какие мужья, им даже прикидываться не надо, чтобы выглядеть благородными. Уютно так переговариваются тихими голосами, не забывая при этом поддерживать контакт с Секом. Говорят-говорят, но каждый нет-нет и облучит его взглядом, а как один отведет глаза, так другой направит, так что они остаются подключены постоянно — вот-де мы, в любой момент-с…

Сек почти безмолвно висит на телефоне, брови слегка насуплены, слушает, отвечает неразборчивыми репликами, царедворцев не замечает, что-то царапает в блокноте, но по мне скользнул-таки взглядом, вроде бы озабоченноым, но все-таки по мне скользнул, а по вассалам нет.

Я смущен своим лакейским удовлетворением и в оправдание себе замечаю, что у него хорошее лицо, у Сека, этому он во многом обязан успешной карьере, не такой уж маловажный фактор, как некоторые думают. Физиономия умного крестьянина, хотя по меньшей мере два поколения его предков уже не пашут землю. Светлые волосы, светлый взгляд, вдумчивая манера разговора. Это подкупает.

Меня не удивило, когда он — еще в прошлой жизни, конечно, — признался, что его вызывали на самый верх для информационной беседы: дескать, сводки получаем победные, а как там на самом деле? не о цифрах речь, их вы и сами не знаете, и не разоблачений от вас ждем, понимаем, над вами свое начальство, и вы его не подведете, но мы не этим интересуемся, а настроениями прежде всего, ну, и организацией, структурой, да и предложениями тоже, дела-то, если начистоту, идут сами знаете как, не вам объяснять…

Еще бы, он парень умнющий и соображает, не отходя от кассы.

И что же ты им предложил, спросил я. Он коротко улыбнулся: то, что они хотят услышать, они спрашивают, но неприятных ответов не желают, отвечать надо так, чтобы ничего радикального, чтобы по замечанию можно было принять не слишком обширные и не затрагивающие сути дела меры.

Уверен, он произвел благоприятное впечатление. А что не вылез выше, на то было много причин. Изрядно счастлив я в товарищах моих, вакансии как раз открыты, то старших выключат иных, другие, смотришь, перебиты… О нем этого не скажешь, время мирное, старичье охранялось почище архитектурных памятников. Да, чтоб чины добыть, есть многие каналы, об них как истинный философ я сужу… Об этой стороне мало что знаю. В свое время он ни через кого не переступил, поднимался без жертв.

Но вот когда еще его опрашивали о делах… Понимали. Но — не сделали ничего. Бездарно упустили время…

По титскому принципу подбора кадров Первый в Галиции всегда украинец, но восточный, дабы впечатления детства не ранили его воспоминаниями о страданиях рiдноi землi-неньки. Второй может быть и местного происхождения, но нет — так нет, особой заботы о Втором наверху, не проявляют. В данном случае получилось так, что и Сек восточный украинец. Это не перечит моим планам, но вносит элемент неопределенности: если Сек не подладится под незалежных, у него нет шансов, в качестве областного вождя он не пройдет. Лавировать придется, даже если он империалист и решительно против отделения. Ничего, придет время — поймет все с одной беседы.

Правда, такая беседа может произойти уже сегодня. Независимые звучат все громче, это знает Сек и его шестерки. Я-то знаю, что только независимые и звучат. Вот о чем данное совещание и все нынешние заботы, хотя никто из этих мордоворотов так, конечно, не выразится.

И я промолчу. Не хочу, чтобы меня засадили обратно в запахи подгоревшей каши. Как ни мало им осталось, мои дни могут оказаться еще короче. Жесточайшему из экспериментов приходит конец, мое участие не нужно. Даже нежелательно. И вся эта возня стала мне глубоко безразлична. У меня свои маленькие делишки в этом большом борделе. Доктора несомненно станут пробовать лекарства, которые страшнее самой болезни. Но и в этом я ничего не могу поделать.

Словом, я сам по себе, а эти сами по себе. Пусть платят по счетам, они немало задолжали. Сека, правда, жаль. При другом режиме из него мог получиться редкий фрукт — честный политик.

Простите, я ненадолго, говорит Сек, кладя трубку и подымаясь. Вы тут пока обменяйтесь мнениями.

K Первому пошел, сказал Редуктор, словно гостайну выдал, когда за Секом бесшумно затворилась тяжелая дверь, и поправил очки в импортной оправе. Недавно он издал брошюру, что-то о связи социологии с техническим прогрессом, приплел очередные задачи раститскизма и наслаждается лаврами теоретика. Это ставит его в суперпозицию к Чугуну, монополисту на истолкование титскизма в масштабе ГУГа. При благородной седине и общей благообразности, Чугун одна из мерзейших фигур ГУГа. Первому-то сейчас тоже ох, нелегко, замечает Бородавка со злорадством кнехта, которое привычно выдает за сочувствие. Тут такое, понимаете, выпадение области из ранжира… Ладно, ближе к телу, что дальше было, недвольно спрашивает Чугун. А вот что, сладко посмеиваясь, продолжает Бородавка. В один прекрасный день возвращается герой-подводник, капитан и кавалер орденов, а жена его раком, и кобель-овчарка на ней пыхтит, а она стонет, а она наслаждается!..

Нет, на этой земле ничто не изменилось и не изменится вовеки веков. Дом горит, а часы идут. Земля плавится под ними, и они этого не замечают. Не того ли рода ослепление, какое насылается на обреченных? Впрочем, и то правда — страдать не они будут. Голодать, мерзнуть, одеваться в тряпье — это не им суждено. Эти встанут на все четыре лапы. Вопрос лишь — повыше или пониже.

А забавляются-то чем! Те же мифы. Титский эпос. Или просто эта мифология развивается параллельно общечеловеческой, но на уровне ублюдков и для их забавы? Или проморгал я что-то и общечеловеческого вовсе нет?

Обожди, Эвент, не бросай рукопись, уже спешу к тебе…

Странно, замечает Чугун. Когда атомные подлодки возвращаются из похода вокруг земного шара или там к полюсам, жен заранее оповещают, чтобы встречали мужей в акватории порта, а не валялись, понимаешь, в это время с любовниками или кобелями. Ну, Михалыч, как хочешь, результат налицо, три трупа — кобель, баба и моряк. И приказ по флоту, запрещающий женам моряков держать кобелей крупных пород, а офицерам вносить в дома личное оружие.

— А не было приказа разумно ограничить длительность плавания боевых кораблей? — спросил я.

Только Редуктор повернулся, другие лишь глаза скосили. Чтэээ? (процедил Чугун. Не шевелюсь и гляжу в пространство между ними. Снижать интенсивность эксплуатации боевой техники, возмутился Редуктор. Да брось, чепуха, жестом остановил его Чугун, дабы вернуться к теме, времени на меня зря не тратить. Обожди, Михалыч, вступает Бородавка, вы что же, считаете, из за каких-то взбесившихся баб, у которых чешется между ног, страна, находясь в столь трудном экономическом положении, должна еще больше наращивать военный бюджет?

Что до военного бюджета, то об этом я вряд ли могу делиться с ними своими соображениями. Но охотно поговорю с ними о том, что они куда снисходительнее, когда между ног чешется у них.

— А вы считаете, естественные потребности людей могут быть удовлетворены политико-воспитательной работой?

Теперь залаяли дружно, единым фронтом, идеологические спецы, продавцы воздуха, шулера философского камня, теперь-то мне не ждать от них пощады. Но что мне пощада, мне нужна их вражда. Моя звезда может взойти — если взойдет (при условии, что эти закатятся. И не только здесь присутствующие, но и множество других. А поднимутся на небосвод новые, поднимутся не без моей помощи, и тогда взаимным притяжением где-то в уголке какое-то время удержится и моя звезда.

Чем острее получится стычка, тем развязанней будут мои руки…

О-о-о, стычка получается. Какие слова! И в самый разгар этой нелицеприятной большевистской критики входит Сек, ах, славно, и находит их возбужденно приподнявшими зады над стульями, апоплексически покрасневшими, тянущими ко мне шеи, словно рассерженные гуси. Трио, каждый шипит свою партию. А я сижу, переводя взгляд с одного на другого, только не в глаза гляжу, а на лбы, спокойно, оценивающе, что они мне с их чувствами, а Сек с какими-то листочками в руках тем временем подходит к своему руководящему креслу, усаживается, и тогда лишь они утихают, ворча и испепеляя меня взглядами. Сек спрашивает: похоже, у вас разногласия? о чем? Дискутируется эпизод из жизни офицера флота, отвечаю, опережая всех, жена которого сексуальный голод удовлетворяла якобы при посредстве кобеля немецкой овчарки. Вижу, взгляды у вас разошлись, флегматично комментирует Сек, и я тихо ликую, а Бородавка почтительно излагает Секу нелепую мою защиту этой извращенной суки. А у вас иная точка зрения, спрашивает Сек, ровняя бумаги по краю стола.

— Пожалуй, — сказал я. — Не много неврастеников находим мы среди сотрудников вашего учреждения, и это наводит на мысль, что количество сексуальных контактов в жизни большинства одними брачными не ограничивается, присутствующие, надеюсь, с этим согласятся. — Шалуны-вертопрахи, охотники на любую юбку своих владениях, не выдерживают моего безмятежного взгляда, и Сек быстро наклонил лобастую голову, пряча усмешку. — Допустим, история произошла в действительности, что из того? Что возмущает господ? Поиск скрытых мотивов покажет: они возмущены, что красавица-жена офицера не легла с кем-нибудь из них. Но, помилуйте, женщина наверное любила своего мужа, не желала его травмировать, знала, что в партитском варианте ее связь не останется тайной, и выбрала партнера, который не станет болтать. На ее месте и я предпочел бы собаку любому из них.

О, вот это находка. Это лай! Готовы разорвать меня в клочья. Да, физически. Эта публика крови не боится. Они из того поколения, мы с Секом уже следующие…

Я знал, что лавочка развалится, как только у кормила встанет человек моего поколения. Сторонящийся крови. Она ведь никогда не переставала литься…

Прошу ознакомиться, смеясь глазами, говорит Сек и раздает нам отпечатанные на ротапринте листочки. Ни единый мускул не шевельнулся на его лице. С величайшим удовлетворением, как признак авторитетности Сека, отметил я дисциплинированное утихание его клики.

Взял документ. Старая болезнь. С ротапринтами даже теперь, в самом конце этого бумажного века, в самом ГУГе дела обстоят, как в каком нибудь вшивом сельсовете.

Да и не готов я к чтению. Бумажка в руках, но внимание, где мое внимание, оно все еще вокруг речи в защиту животных перед этим капитулом. Кого вздумалось вразумлять…

Очнись, дегенерат! Читай!

… Ах, дело зашло уже так далеко… Вовремя, однако, появился я здесь… и, кажется, уже слышу зов трубы. Только окажусь ли на высоте, преодолею ли гадливость и, прямо скажем, робость в не мирном соревновании с этими канальями?

По прочтении документа устанавливается молчание. Не желает высказываться капитул. Умные! Вздыхают, шелестят листками, переворачивают, хотя на обороте пусто, кряхтят, вертят шеями, словно воротнички узки, и издают звуки типа кхгм, фуф, мда…

Какие будут мнения, спрашивает Сек. А нас теперь не тринадсать, и стенографистки нет, и за спинами друг друга не спрятаться. Мозговой центр. И я. Вот что загадочно. Поэтому, пока коллеги по мышлению вдумчиво отводят глаза по сложным траекториям, рассчитанным так, чтобы случайно не столкнуться с Секом, я смотрю ему в лицо. Смотрю и накачиваю взгляд единственным сообщением: НЕ СЕЙЧАС! Но Сек сосредоточен на троице, на меня не глядит. Ну, повторяет уже с нетерпением. Надо подумать, тянет Бородавка, вопрос не простой… Думайте здесь, говорит Сек, вопрос не новый, в завуалированной форме он звучал уже вчера и было предложено подумать, вот и излагайте, что надумали. А кто предлагал-то, грубо говорит благообразно-седой и весь из себя возвышенный Чугун, кто предлагал, тот пусть и скажет.

— Вы находите такой прием конструктивным для ответственного сотрудника ГУГа? — с любопытством спрашивает Сек.

Ого!

— Извините я пошутил, — смирно отвечает Чугун.

— Я не против шуток, но не при таких обстоятельствах. Можете быть свободны. Да-да, это вам, вы свободны, можете идти.

Бенц! Один сбит. Сбит, сошел с орбиты, сгорел. В любом случае либо Чугуну, либо Секу это так просто не обойдется.

Разговор возобновляется, когда за Чугуном затворяется тяжелая дверь. Такая, что и не хлопнешь. Подобравшись, сидя, словно стоя по стойке «смирно», Бородавка тянет: уже по одному тому, кто включен в комиссию, видно, насколько серьезно положение, шутка ли — Бронебык, Динозавр и Шилохвост! Редуктор предлагает ввести в газетах ежедневную рубрику и поручить ее лучшим публицистам. При этом, напоказ Секу, он приязненно смотрит на меня. Идея годится, говорит Сек, но что вы станете публиковать в рубрике? Взывать к истории? Вам ее выплюнут обратно, она лжива и как раз сейчас пересматривается.

Ай да Сек! Но тут Бородавка демонстрирует, что не зря держится на месте, и, не пытаясь ввязать меня, спрашивает: А вы-то сами что думаете, Ав Сныч? Директивных новаций нам не позволят. Что же делать? Почему бы не позвать сюда представителя наших славных органов товарища Паука?

Сек встал, пересек кабинет и подошел к окну. Остановился, сунул руки в карманы по мерке скроенных и хорошо сшитых брюк. Что я думаю, сказал он и умолк. Мы глядели ему в спину, а он в окно. На стекло, среди дождевых капель, налип желтый лист. Их мало осталось на ветвях старых кленов в скверике напротив ГУГа.

Мне вспомнился слабенький болгарский фильм «Желтые звезды», сильный польский «Последний этап» и какой-то французский с Алленом Делоном. Мусор сползает в Долину смерти, смываемый осенним дождем. Дружба народов. Многое можно было сделать. На такой-то совместно пролитой крови… Можно было — в свое время. Пытавшихся сделать уничтожили. Кто же станет теперь… Да и поздно. Что бы ни думал Сек, ничего он уже не придумает. Процесс пошел.

Я думаю, что вы не помощники, а говно, сказал Сек ровным голосом, поворачиваясь от окна, выражения его лица против света не было видно. Вы, кивнул он Бородавке, уже высказались своим вопросом. А вы (это Редуктору) своим предложением. А вы (это мне) еще не высказались, может, вам и высказать нечего, это мы сейчас проверим с глазу на глаз, чтобы вам, пожилому человеку, не краснеть. Вы свободны, товарищи, кивает он Бородавке и Редуктору, жду вас завтра в десять с предложениями. Документы оставьте, материалы выносу из ГУГа не подлежат. До свидания.

Вот мы и остались один на один. Эх, Ав Сныч, лет-то прошло… А сил ушло… Раньше бы такие возможности…

Да разве бы полез я раньше в эту навозную кучу…

Кто знает, позвали бы — может, полез бы. Почет-уважение… не от настоящих людей, правда… Бутерброды с икрой для детей, это подлинное благо… Отпуск в людских условиях и хоть парочка новых нарядов в год для жены — тоже настоящее… Полез бы. Презирая себя насмерть.

K счастью для совести, всей биографией своей я перекрыл власти возможность сотрудничать со мной. А теперь можно уже себя не презирать. Момент не тот. Не на подъеме, на падении. Смягчить падение — гуманная задача. И я не тот. И не их игру играю, а свою собственную.

— Ну? — спрашивает Сек.

— Скажи, когда решался вопрос моей психической вменяемости… ну, после той моей заявки… какую роль сыграл в том деле ты?

— Я за тебя поручился, — сказал он тоже на «ты».

— Черт тебя побери, это тебе так не сойдет, — сказал я, и меня затрясло. Сидел, сжав зубы, раскачиваясь и сморкаясь, а он ходил по кабинету и односложно матерился. Я отсморкался, подобрался и сказал с его интонацией: (Ну?

— Пошли отсюда, — сказал он и легонько хлопнул меня по спине.

Мы вышли из кабинета через боковую дверь, и, пока спускались по лестнице, я спросил Сека, получает ли он удовлетворение от своей работы.

Удовлетворение от работы, пробормотал он, когда мы выехали за черту города по Яновской дороге, разве это доступно в нашей конторе? А Первый что, могуч? Сек оторвал от баранки руку и сложил ее в кулак. Чем? Железный политик. Значит, и связями в верхах? Сек лишь усмехнулся. Популярен? Сек пожал плечами: в партитской среде — да. Теперь этого мало, могут прокатить по совдеповской линии, там среда иная. Маловероятно, сказал Сек. Ни черта он все-таки еще не понял. Или боится признаться, что понял. Ну, а если бы первым стал ты, есть у тебя позитивная программа? или опять словоблудие предшественников?

Он покосился на приборную панель, усмехнулся и сказал:

— На такие вопросы я отвечаю только парткомиссии и папаше.

Твой отец отвоевал войну, спросил я, переводя разговор в иное русло. До копеечки. Как же он остался жив? Дело в том, что он начал ее капитаном. Тогда окончить должен был генералом. Ну, не все врангели, возразил он, демонстрируя завидное знание истории, войну он окончил майором. А мой двоюродный брат, мальчик, погиб в первом же бою, поднимая взвод в атаку. Сек вежливо вздохнул. Он был студентом третьего курса института железнодорожного транспорта, с третьего не брали, но его взяли, кто-то из второкурсников откупился, военкому надо было добрать количество, а брата некому было откупать, сирота. Военкому он напомнил, что третьекурсник, несправедливо. Грамотный, сказал военком, законы знаешь. А сеструха у тебя есть? Есть. Красивая? Очень. Так давай ее сюда, а то ведь закон что дышло. Такой свинье привести сестру, да это хуже, чем немцу. Ну, защищай ее от немца. И — на трехмесячные курсы в пехотное училище. За три месяца научили. Приехал он к нам на трехдневную побывку перед смертью. Моя сестра — это о ней шла речь (надела нарядное платье, и они пошли в кино. И меня взяли. Когда шли по улицам городишки, на нас оглядывались. Сестра у меня была красавица, но глядели на этого Аполлона в погонах младшего лейтенанта. Осень сорок третьего, мы наступали, прохожие смотрели на него и, наверное, думали: непобедимая ты наша, легендарная, в боях познавшая радость побед, куда ж немцам против таких молодцов, против бравых офицеров!..

— Хватит, — попросил Сек.

Ну, что ты, самое интересное впереди. Перед отъездом он позвал меня на железнодорожное полотно, рассказал обо всем и велел никогда никому… С дороги получили письмо: как его солдаты совершают намаз на остановках, и ему приходится самому бегать за хлебом и консервами для всего взвода. И эзоповым языком, так что прошло цензуру, дал понять: большинство солдат русский знают так плохо, что путают команды. Зимой пришло извещение: младший лейтенант Рувим Растаковский, ваш племянник, пал смертью храбрых в боях за советскую Родину, поднимая взвод в атаку.

Сек вел машину с каменным лицом.

Что за езда за такая — на такой-то машине да по пустой дороге, на немецких автобанах жарят по двести километров в час, а тут ни души и мы еле плетемся. Ты и в Германии бывал, сказал Сек. Мало ли где я бывал, пусти меня за баранку.

Он остановил машину на обочине, мы пересели.

Минут десять я осваивался со сцеплением, а Сек рассказывал о поездке во Францию. Потом я освоился, и он умолк. Чего ты, спросил я, рассказывай. Дорога влажная, пробормотал он, здесь не автобан, водители не западные, того и гляди въедешь… Так ведь двум не бывать, а одной не миновать, пропел я на мотив «Двух гитар», с завистью вспомнив, что когда-то тоже боялся, и продолжал без перехода:

— Так что все-таки тебе от меня надо?

— А что ты можешь?

— Ты меня не спутал с каким-нибудь магом?

Он хмыкнул и сказал, что в ГУГе все еще помнят, какие кулебяки народно-хозяйственные я заворачивал в компании с Гошей и Киндером. Чтобы их расхлебать, ГУГу приходилось подключать все инстанции снизу доверху и наоборот, а то, что вам удавалось, и теперь числится в чудесах. Да, верно, большие дела делали, и чисто, к нашим рукам ничего не прилипало. K твоим, бесстрастно сказал он, такие дела можешь делать и сейчас. Интерес пропал, сказал я, да и сивку укатали. Здоровье? Скорее отсутствие, сказал я. Сердце? И печень. А с печенью что? Э, Сныч, медицина, как и социология, барахтается на знахарском уровне, кто там знает… Съем не то или врежут раза по печени — и хана, умираю. В каком смысле — врежут? В прямом. И рассказал. Он помолчал, потом спросил: Ну, полиция-то, наверно, во всем мире одинакова? Он мог заявить это, тоже не ошибся бы. Правда, тогда я бросился бы в атаку: во всем мире, только не у вас. Но он не заявил, а спросил, как спрашивают путешественника. Полиция и политики, сказал я. Он кивнул, и я открыл ему неограниченный кредит.

Поинтересовался Гошей и Киндером, все эти годы у меня ни возможности, ни желания не было следить за их зодиакальными перемещениями. Гоша после головоломного падения опять, оказывается, приподнялся и работает в Белокаменной замом зава какого-то главупра, которое упразднили было за ненадобностью, затем восстановили за надобностью. А вечный странник Киндер бросил якорь в качестве главного редактора той самой газеты, в которой некогда тянул рядовую лямку и вместе со мной втирал общественности очки. Ездит в служебном лимузине, правда, сам водит. Видаетесь, спросил я. Где там, отозвался Сек, до того ли, собственную бабу потоптать некогда. Это как в Америке, никакой разницы. Да ее и нет, отмахнулся он. Ты бы, кстати, сбавил газ, видишь, снежок. Да, сказал я, чтой-то рано в этом году, уж не знамение ли? Нет, сказал Сек, не знамение, а прогноз на северо-западные районы области.

* * *

Эту кулыбу помню как строили. Котлован рыли, фундамент закладывали, сруб ставили безоконный, пущей приватности ради. Зодчество незаурядной себестоимости, памятник Неизвестному Архитектору. Может, стал известным? Последний раз сидели у этого камина втроем с Гошей и Киндером таким же промозглым днем. Коньяк я тогда не стеснялся принимать взрослыми дозами. Обсуждался вопрос о превентивной термоядерной бомбардировке Китая, и я оказался в меньшинстве, не санкционируя разумную эту акцию…

Наверно, я загляделся на пламя, и, когда Сек спросил о семье, не сумел ответить односложно. А потом, что еще хуже, не расцепил вовремя шестеренки. Пришлось, опомнясь, останавливать себя на полуслове. Я изобразил улыбку и отпил глоток коньяка из очень хорошего бокала тончайшего стекла. Вышло нескладно.

Перейдем-ка лучше к твоим проблемам, предложил я, как они ни безнадежны, а все перспективнее моих. Обожди-обожди, прервал Сек, как это, если любишь — не уйдешь! Тут он глянул на меня и смешался: ладно, оставим… Ничего, по-американски улыбнулся я, это все пустое. Что у тебя? А этого мало, спросил он. По макушку, сказал я, но вопрос в том, как проблема поставлена. В каком смысле? В деловом. Намерены ли решать ее как дубненскую или намерены ее решать как новочеркасскую?

Он не ответил.

— Тогда второй вопрос. Что ты знаешь о дальнейшей карьере того, кто настоял на вторжении в Мандею?

— Ничего, — сказал он. — Откуда мне об этом знать.

— Смотри, в какое положение ты меня ставишь, — сказал я и оглядел стены, о которых, впрочем, через полминуты постоянно забываю. — Сердце у меня больное, нервы растрепаны, печень на грани отказа, а ты меня призываешь в строй. Ни полноты власти у тебя, ни информации. Сможешь ты меня защитить?

— На кой тебе информация об этом охотнике до Мандеи, я даже имени его не знаю.

— И зря, оно достойно войти в историю. Впрочем, оставим в покое мандейца, но ты же и на главный вопрос не можешь ответить.

— Я второй человек в области…

— Стань первым, и поживее, время не ждет, — сказал я. — Потроха у меня изношены, и я все еще ими дорожу, по привычке. Chеегs!

Отпил коньяк, встает с ковра и делает задумчивый круг по залу.

Здесь Гошей, директором-хулиганом, все было предусмотрено для кайфа за надежно задраенной дверью. Кадры не голливудских мастей были, зато надежность какая! Лучшая в мире. Сек такими делами не балуется, но условия есть. Это, наверно, как оперный театр, кто знает… Один из моих постулатов: если в городе есть оперный театр, редко взбредет в голову идти слушать оперу; но если театра нет, только о нем и думаешь.

Подкладываю дров, забавляюсь снопами искр, а Сек завершает очередной круг и из ящичка пальмового дерева достает две сигары. Я отказываюсь, он закуривает. Думаю, это лучшие в мире сигары. Такие вещи в равной степени доступны как первым, так и вторым людям империи. Иное дело — информация…

— Понимаешь, завтра мне докладывать… — говорит Сек.

— Пустяки, — отвечаю и в трех десятках слов набрасываю тезисы.

— А еще что-нибудь?

— Для чего? Для укрепления позиций Первого?

— Пожалуй, — замедленно, двусмысленно отвечает Сек. Пыхнул сигарой, ступает по дорожке, держась узора. — Для начала хватит, да? А там и обстановка прояснится… Нет, подло это.

— Хм…Скажи, а каким путем ты вышел на меня, Американца и Сумасшедшего Писателя?

Он уклончиво качнул головой. Пожалуйста, сказал я. Обсуждался твой очерк, рекомендовать или не рекомендовать, в областную печать или выше, решили рекомендовать в союзную. По чьему настоянию? Он промолчал. Я встал, сделал несколько энергичных движений. Не тронь меня. Пока очерк не опубликован, у тебя нет формальных оснований привлекать меня к делу. Слушай, сказал он, ты валишь на нервы, а демонстрируешь завидную выдержку. Что имеется в виду, подозрительно спросил я, припомнив истерику в его кабинете и едва ли не повторение оной сейчас. Когда я вернулся от Первого и замы тебя рвали и ели, ты выглядел ну прямо блеск. Это была не самая сложная ситуация в жизни, сказал я, это против ненавидимых, а не любимых. Потом, выучка, знаю пару волшебных слов. Научишь меня как-нибудь при случае, сказал он. Ну, пошли.

Кстати, очерк опубликован, сказал он, когда мы шли по двору к машине, сегодня, в «Кривде», в выпуске на Москву и область. А в каком виде? Мне звонил приятель из отдела печати, сказал — ни единой запятой не тронули, только убрали выпад против Ильича. Раз так, сказал я и прыгнул на водительское место, договорим, ибо будущее мое туманно, а дни кратки. Отвечаю на вопрос — «а что-нибудь еще». Все зависит от того, куда ты намерен вести регион.

— Область, ты хочешь сказать.

— Нет, регион. Галицию.

— Ты думаешь, это вопрос решенный? — спросил он после паузы.

— Не знаю. Но лидировать будет тот, кто станет учитывать этот подспудный фактор.

— Ты думаешь, они хотят независимости?

— Не знаю, чего они хотят. Они и сами этого не знают. Обычно люди хотят того, в чем им отказывают. А потом отказываются от того, чего страстно хотели. Из курса физики известна реакция деления. Атомы раскаляются, ссорятся и бесконтрольно делятся, хотя вначале таких намерений не имели… Но с кем же мы идем в разведку, с кем идем?

— Идем мы с кем надо, — сказал Сек, — но дойдет ли до финиша тот, кто возглавит гонку в такое время?

Зрело. О себе точно знаю, что не дойду, на том и покоится моя храбрость. Его такая перспектива вряд ли устроит. Он в расцвете сил, в семейном быту, не разбитом, как мой, катастрофическими решениями, жизнь ему дорога, и, хоть гром уже грянул, Сек все еще не верит, что status quo ему не сохранить ввиду изменения статуса всей державы.

Сулить ему увенчание заслуг благодарными гражданами Галиции, если сейчас, пока что-то весит, возглавит движение и так далее? Я-то знаю цену людской благодарности…

— Ты во что-нибудь веришь? — Он кивнул. — В непобедимые идеи раститскизма? Или в то, что надо прекратить это преступление и дать людям жить?

— Да, — односложно сказал он.

— Ну? — сказал я.

Он не шевелился. В наступившем молчании я разогнался, дернул рулем и тормознул так, что машину развернуло посреди дороги и наклонило. Когда она встала на все колеса, Сек сказал: ну, ясно, ты продемонстрировал, что жизнь ни в грош не ставишь, но я-то тут при чем? Когда закачаются весы истории, ты узнаешь — при чем, сказал я. Ну, ты даешь, отозвался Сек.

Это можно было истолковать как угодно. Я вырулил с паркинга на аллею (усадьбу с шоссе соединяет длинная аллея вековых деревьев, мечтаю стать таким деревом, — и поехал, насвистывая «Yesterday». Не доезжая до пересечения с основной дорогой, завернул в лес и попросил его выйти. Зачем, спросил он. Фокус покажу, сказал я, только не подглядывай.

— Если я скажу «нет», — вылезая, начал Сек, — ты перестанешь мне помогать?

— Конечно, не перестану, — сказал я, — но никакая помощь тебе не поможет, тебя подставят при очередном кризисе. Сперва Первый подставит тебя, потом центр подставит его. Сам понимаешь, на войне как на войне. Ваши ряды займут другие солдаты партии, более гибкие…

Он поглядел на часы, я пропел «так красиво, деликатно он глянул на часы», Сек усмехнулся, а я вернулся к своим техническим занятиям. Поскольку я уже знал, что надо искать, фокус не занял много времени. Когда я показал Секу эту штучку, точно такую, какая была у Сокиры, он лишь пожал плечами, надел перчатки и перемотал пленку в начало. Мы ехали и нейтрально наговаривали на записывающее устройство, но в голове у меня крутилось: если Сек знает об этой штучке, значит, есть вторая.

Я снова съехал с дороги и стал так, чтобы нас не было видно. Сек смотрел на меня с удивлением, но опять продемонстрировал свою знаменитую выдержку и ни о чем не спросил.

Тут уж пришлось повозиться. Найти искомое удалось не скоро.

Мокрый снег превратился в дождь, и я прилично вымок, особенно плечи и спина.

Сторож на даче засекает время убытия и передает куда надо, флегматично сказал Сек, а магнитофон записывает работу мотора. Перемотай-ка обе пленки в начало, чтобы тексты сходились, и давай побольше наболтаем для правдоподобия. Об остальном не переживай. Перед въездом в город мы в одном деликатном месте нарушим контакт, двигатель перестанет заводиться, вызовем техпомощь, и наша задержка будет реабилитирована при жизни.

А в разведку, повторил Сек, идем, с кем надо.

Ну, прекрасно! Так садись же за баранку и включи печку, я замерз вусмерть. Думаю, воспаление легких тебе обеспечено, сказал Сек. То, что мы нашли, стоит воспаления легких, сказал я.

* * *

Что делать человеку, коли надоело ему и читать, и писать, и он терпеть не может телевидения, даже перестроечного, особенно крикливого, а в кино ничего приличного не только по мировой, но и по титской мерке, что такому человеку делать?

Правильно, идти в гости.

Ходил. Было местечко, Балалайка разрушил его одним метким ударом. Теперь, после всего, болтать с ЛД беззаботно уже не смогу. Утрачена легкость тона, которая делала наши заочные свидания возможными и необходимыми. Не предугадать мне его реплик. Значит, и диалога не получится. Немало пройдет времени, пока это снова станет на рельсы. А собеседник так нужен! На кладбище не пойдешь, нелетная погода. Остается звать кого-то к себе.

Хотел жить в мире, который сам населил — и живи. С призраками.

Дернуло тебя браться за собственное жизнеописание, — брюзжит Мандарин. Мы пьем чай с вареньем, которое я купил специально ради него на зависть Первому Поэту эпохи. — Личное неописуемо и скандально.

Вон как ты заговорил… А кто поддерживал Буйе? Кто заслонил его, когда на него ополчилась семья и отказалась мать родная?

Мандарин качает своей великолепной головой:

Ты не забыл, как он кончил? Под твоей пачкотней могло бы подписаться большинство мужчин и изрядная толика женщин. Но все открестятся. Знаешь почему?

Подозреваю, что открестятся, но почему — не знаю.

Ну и дурак, впадая в мой тон, окрысился Мандарин. Читателя надо сделать близким другом и доверенным лицом прежде, чем начнешь излагать ему вещи, которых он не хотел бы знать о себе никогда-никогда!

Я сделаю его таким другом.

Ты опоздал. Поскромничал. А я знаю сотни случаев, когда в герои зачислялись такие ничтожества!.. Тебе нравится презирать себя за обычные слабости. Большинству Эвентов это не понравится. Им в голову не придет упрекать себя за подобное…

Ты судишь по Эвенту своего времени.

Это не меняется. Привычное ли тебе любить себя?

Нет, конечно.

О том и речь! Зачем же ты расписал эту любовь к себе, такую кратковременную? Ты все еще так же себя любишь, как в период выздоровления?

Нет, конечно.

Так какого же дьявола?..

Пойми, я титский. Мои причиндалы — критика и самокритика. Отмечается отрицательное, а положительное принимается как само собой разумеющееся…

Закрой писку! — голосом ЛД прервал Мандарин. — Принимается как само собой разумеющееся — кем? Тобой? Но читатель о твоих положительных качествах и не подозревает! Ты ему одни лишь отрицательные выкладываешь! Тошнит от твоей скромности! Ты что-то там изобретал, писал книги, возился с людьми, которые в этом нуждались!..

Довольно.

Да не довольно, пропади ты пропадом, не довольно! Твой Царик, Рыбоглаз, детдомовские, что тебя обкрадывали, а ты стыдливо закрывал глаза, чтобы ненароком их не обидеть, Дипломат, Зануда, Сердцеед, габсбургский вояка, чью плоть ты отправлял в землю обетованную и чей опыт продолжаешь в его подвале, диссиденты, которым, когда все от них сторонились, неизменно подставлял плечико под пристальным взглядом Косого Глаза, чем немало себе напортил, а все равно подставлял, и Валтасар, и Клептоман, Мудозвон, Шустрик, и все эти подаяния, ну просто смех да и только, ты же сам нищий, а особенно это омерзительное для меня, француза, забвение обид, — почему ты умолчал обо всем этом?

Видишь, уже сам этот список, самый факт, что я это помню, хотя, к счастью, не все, показывает, какая я дрянь. Добрые дела надо забывать сразу же по их свершении. А я не удержался, кое о чем помянул даже и здесь. И наверно выпячивал-таки себя. Между тем я убежден, Мандарин, и с этим убеждением не расстанусь: успехи личности не характеризуют. Ты преуспел — ну, значит, не тупее других в том, что люди привыкли уважать и чему не устают поклоняться — практицизму. Но оценивать итог жизни тиражами книг, а значительность личности ее весом в обществе — уж это увольте! Прожитая жизнь не предмет для беглого чтения. А само написанное — матрица любой биографии. Пусть читатель этих заметок наполнит матрицу своим опытом. Пусть потрудится над своей жизтью. Многое узнает о себе! А не потрудится Эвент и не узнает себя во мне — что ж, это будет не первое и не последнее недоразумение на свете.

Не-уз-на-ет, злорадно скандирует Мандарин, как не узнал себя и ты в тысячах прочитанных тобою книг.

Большинство людей не ходит и не звонит о своих благодеяниях, чаще всего мнимых, — отмахнувшись от Мандарина, продолжал я, вставая от возбуждения. — В этом главное наше достоинство. А не согласен — оставь варенье и вали в свой Круассе.

Оставь варенье, вот еще, миролюбиво сказал Мандарин, и не подумаю. Между прочим, большинство как раз и треплет о своих благодеяниях — и мнимых, и преувеличенных. А в данном случае интересна не скромность, а дурость. Тебе ли не знать, сколько желающих прокатиться на чужом благородстве и соскочить с него, не ожидая очередной остановки этого омнибуса. Это как раз твой вариант, начиная со студенческой забастовки, в которой тебе отвели роль адвоката и которая стоила тебе докторской степени. Оставим, не желаешь обсуждать этого — не надо. Но почему бы не резюмировать коротко и ясно — без указания имен, дьявол тебя побери, коли так это тебе больно, — хотя бы тот бесспорный факт, что кое-кого ты щадил больше, чем себя? И из-за этой жалости, насколько я разбираюсь в причинах и следствиях, отказался от поступков, более тебе свойственных нежели те, какие совершил. Да что там поступки, ты отказался от образа жизни, подобного моему. Почему не сказать об этом прямо, дьявол тебя побери, без утайки? Свалить вину на кого-то (ведь это продлевает жизнь! Да-да, знаю, в жизни нет виноватых, все мы жертвы друг друга и так далее. Но чем мучиться, как ты…

Упреки обладают страшной разрушительной силой. Их надо хоронить глубже, чем даже память о благодеяниях.

Темно говоришь.

Это я-то темен? Не манерничаю, не изощряюсь, не эстетствую. Если меня не понимают, то лишь потому, что у людей не хватает смелости узнать себя. Пренебрегают сходством и хватаются за различия. А спроси их, как бы им хотелось излить горе, ответят одинаково: вопить без слов и бить себя кулаками по голове.

Так бы и начал, ухмыльнулся Мандарин, все лучше, чем эпизодом с девчонкой-проституткой.

Именно так я и начал. И далась тебе эта девчонка… Ну, уберу ее.

Ничего ты уже не уберешь. И, честно говоря, не уверен, надо ли. Как раз в эпизоде с девчонкой каждый себя узнает. Но превратить читателя в интимного друга ты не успел. Восхищаться тобой он не станет…

Я этого и не добиваюсь…

Заткни писку!..и сочувствовать тебе тоже не многие будут. Что же остается? Чего ради дернуло тебя взяться за этот безнадежный труд? И эстетически стряпня твоя не бог весть что…

Во-первых, не трогай Бога, это у тебя не звучит. Во-вторых, ты же сам сказал, что поэзия, подобно солнцу, даже навозную кучу заставляет отливать золотом.

О, нет, только не это! — завопил он. — В описаниях у тебя много золотого солнца, но куча от этого не перестает смердеть.

Мы с тобой разные художники, сказал я.

Ах, себя ты тоже причисляешь к художникам, отметил Мандарин с французской тонкой улыбкой, и я утерся.

Но взорвался.

Ты думаешь, что жил при режиме жестокого подавления мысли. И факты свидетельствуют в твою пользу. Твой роман подвергся судебному преследованию, тебя хулили на всех перекрестках. Этим ты гордишься. Но обитал ты в башне из слоновой кости. Не служил по 10 часов пять-шесть раз в неделю. Время было твоей собственностью, ты посвящал его чтению, писанию… Поглядел бы я на тебя здесь! Книгу не судили бы, нечего было бы судить, ничто не было бы опубликовано. Судили бы тебя! Да, я не умру как писатель. Мне не дали родиться. Есть ли что-то горше? Я мог стать одним из самобытных литераторов нашего времени. У меня были мысли. Рецензенты приезжали посмотреть на меня. Враждебные обвиняли в подражании авангардистам, которым подражать я не мог по той прочине, что никогда их не читал. Недавно прочел одного, понравилось. Значит, это просто висело в воздухе, и я это чувствовал. Мои замыслы были значительнее твоих. (Уж извини!) Война идей, например. Им не дали ходу, и в этой дыре я оказался осчастливлен таким сюжетом — неудавшейся жизнью. Сюжет всех времен и народов. А тебе с сюжетами не везло, потому что везло в быту. Сам понимаешь, разные картинки открываются из башни и из сортира…

Ах, о чем говорить, вдруг соглашается Мандарин, чтобы писать, я обладал всем, чего можно желать. Круглым рабочим столом, независимостью, двумя сотнями хорошо очиненных перьев и умением ими пользоваться. А тебе…

А повезло мне. Повезло, как твоему соседу по пантеону дону Мигелю, ввернул я. Мандарин осатанел, и я заторопился, чтобы его ненароком не хватил кондратий: Он тоже не жил в башне из слоновой кости и тоже не гнушался дерьмом.

Этим исчерпывается сходство между вами, заорал Мандарин. Дон создал гениальный характер, а ты? Что ты пишешь? Знаешь ли ты, что пишешь? Нет? Так я тебе скажу со всей неподкупной прямотой и большевистской суровостью: статистический роман. Вы все слишком большие реалисты… — Не в последнюю очередь благодаря тебе. — Не выделяете ни трусости своей, ни геройства… Благодаря тебе, все благодаря тебе, учитель. — Да замолчи! Так перепуганы вашим информационным взрывом, так стараетесь быть краткими, что стали невнятными. На деле ни взрыва у вас, ни информации, и вы не умеете отличать главное. Да я на твоем материале написал бы два конкретных романа. А Милый Друг целых три, а к тому еще пять повестей и дюжину рассказов. А ты мусолишь непонятно что. И факты приводишь какие-то зверские. Не верю! Чего ты добиваешься? Чтобы твой Эвент не бросил рукопись на середине? Чтобы дрожали руки и колотились сердца? Чтобы люди остановились, задумались? А то им думать не о чем, ха-ха! Ты не достигаешь цели! А если достигаешь, то фактами! Отвратительная эпоха снабдила тебя ими в отвратительном изобилии! Ты же им не веришь, ввернул я, но он уже не слушал, он закусил удила. Это не искусство! это газета! анекдот! Талант теперь не редкость, но уж чего ни у кого не найдешь днем с огнем, так это добросовестности!

Я отдал бы тебе остаток жизни, чтобы мой сюжет был перенесен в красивую твою голову и изложен с присущей тебе классической ясностью.

Не верю! Не отдал бы ты остаток жизни, чтобы я изложил за тебя сюжет! И не мог бы я изложить твой сюжет! А сам ты на свой сюжет не можешь взглянуть со стороны! Не можешь — и все!

Не вопи. Даже на далекий тебе сюжет Эммы ты и сам не смог взглянуть со стороны. Мне кажется, дорогой мэтр, никто не в состоянии взглянуть на свою жизнь и на дела свои со стороны. И еще мне кажется, это и есть то, что отличает жизнь от смерти. Когда обретаешь способность взглянуть со стороны и увидеть, как все смешно, лишаешься возможности даже пикнуть о том, что увидел. Наша жизнь трудна. И все-то мы делаем через силу. Легко только созерцать да судить. Судить тех, кто делает.

Не сердись, сказал он. Я пекусь только об эстетической стороне дела.

Что и стало причиной твоего мелкотемья.

В мое время не было проблем, подобных вашим, презрительно отозвался он, вы довели мир до края пропасти…

Идя по проложенной вами тропе, милый предок. Семена посеяны при тебе. Хватали колонии, разделяли и властвовали, и ты слова не сказал о зловещих посевах. Ты пел свои заклинания — «Пусть лучше сгинут Соединенные Штаты, чем принципы, на которых они основаны!» и «Просвещенные слои, просвещайтесь!» А в результате…

Они обязаны просвещаться, закончил он, иного пути нет. Не массы решают — решают просвещенные слои. Черные, белые, желтые, мусульманские, иудейские, христианские — все! Значит, недостаточно просветились, если надеются на тотальную победу. Они спешат к тотальной гибели.

Спасибо, ты это заметил, наконец. Но первым погибнет то, что наиболее тебе дорого — наша цивилизация. Она развита, значит, уязвима. Лишь беднейшие ее ветви выстоят, на них не найдется желающих — пока они не разбогатеют. Вся история — грабеж богатых бедными и слабых сильными.

Не думаю, чтобы эти взгляды прибавили тебе популярности, отозвался Мандарин.

Я резюмирую ситуацию, только и всего.

Лучше бы уж описывал виды, открывающиеся из твоего сортира.

Это и есть вид. И кто-то должен сказать, что такова наша жизнь, мэтр. Что таков мир. Таков человек, наконец. Кто-то должен. Независимо от эстетической стороны.

Ну и позволь это сделать кому-то! Почему за это берешься ты? Почему опять — ты?

Да, действительно, почему опять — я? Почему всегда — я?

О, я несчастный!

ГЛАВА 22. ПОСИДЕЛКИ

Круглый столик на двоих, пластиковое покрытие, на столике стаканы, пиво и пачка сигарет. Столик под открытым небом во внутреннем дворике знаменитого на всю Галицию здания, откуда не какие-нибудь, а сибирские дали видны и даже левый берег Стикса. Пиво здешнее, жигулевское, а «Мальборо» настоящее. Пей, кури и беседуй. Но я ни к чему не прикасаюсь и беседы не веду, хотя партнер подобран по всем статьям — не какой-нибудь спортивного вида молодец, а гнилой интеллигент, весь из себя смущенный. Говорит о книгах, изумил меня неслыханной цитатой из Фомы Аквинского. Что нас ждет? Что за примета, если интеллектуалы по своей охоте идут в охранку? Сутулый, вялый, лоб с залысинами, складки у губ, мешки под глазами, а в глазах усталый вопрос.

Исповедь меня не удивила, начинаю уже привыкать, что палачи исповедуются передо мной, но едва не рассмеялся от знакомых слов: моя жена, она святая, я ее недостоин… Я его успокаивал, уверял, что святые не святы, и он достоин. Он не соглашался. Вы просто предпочитаете, чтобы было наоборот, чтобы она грешила и каялась, а вы бы ее презирали в своей недосягаемой чистоте? Да, страстно сказал он. А зачем, с подлинным любопытством спросил я. Мало ли что бывает, в таком неожиданном месте вдруг да и получу ответ на вопрос — зачем нужно чувство превосходства над человеком, которого якобы любишь (согласно заявлению).

Чуда не произошло. Надо! — сказал он. Женитесь на проститутке, сказал я, в России так делали, чтобы искупить грехи и на фоне чужой греховности затушевать собственную. — Эта борьба меня изломала! — Такова жизнь, каждый несет крест своей личности. Недостойно сваливать ношу на ближнего. — Разве ближний не для того, чтобы разделить ношу? — Добровольно, сударь, только добровольно, а если ноша не разделена, значит, вы нашли не того человека для данной работы. — Но я люблю ее! (Ну куда деться от этого вопля?) — Для такой задачи нет решения, сказал я. — У вас должно быть решение, сказал он, вы учитель жизни. (Учитель! Ну-ну…) — Но умение жить заключается прежде всего в умении задавать вопросы себе. — Какие вопросы? — Разные. Те, что вы задаете учителям. — А нельзя наоборот — не задавать себе никаких вопросов? Можно и так, согласился я, кто к чему склонен.

Как же вы посоветуете мне реализовать вашу мудрость?

Молодой, горячий. И завел я его с полуоборота…

Это просто, сказал я. Насчет жены не тревожьтесь, она не глупее вас, не святая и не обязана ею быть. Что вы не достойны ее — это, впрочем, верно…

Вы в курсе нашей проблемы? — Глаза его стали воровато косить. Они тут напуганы, нередко имеют дело с ясновидящими, сами к таковым не принадлежа по причине замусоренности душ…

В общих чертах, сказал я.

И как же нам быть, нервно спросил он.

Присядьте к ней на постель в ночной сорочке и расскажите все без утайки. Сумеете быть искренним — решится ваша проблема. Не сумеете (извините!

Вы мне даете рецепт типа Насреддина — сидя в мешке, не думать про обезьяну, сказал он. Сами-то вы нашли выход из положения, почему бы не поделиться опытом?

Ага, приехали к Анне… Ну, дитя мое, это мы прикончим…

Вот вы ловите меня на живца, на себя самого, то есть, и не подозреваете, что платить придется куда дороже, чем планируете. Чем платить? Подите к черту, заорал я, торгуете вразнос и собой, и женой, ничто не свято, лишь бы отличиться перед начальством, холуй!

Вы, старый дегенерат!.. Побелев, он давил в пепельнице окурок. У вас еще будет время пожалеть, что вы родились на свет!

Ага, время будет… Это важно. А жалеть или не жалеть — мое дело.

Уже жалею, поскольку беседую с такой мразью. Переходите к сути, меня от вас тошнит. И еще рекомендую вам обратиться в диспансер на ул. Матюшенко, там специалисты, покаетесь, а они вас научат, даже на пальчиках покажут.

Он захлебывается от злобы. И, уже не скрывая ее, задает серию вопросов. Некоторые повторяют те, что недавно задавал Сокира. И я отвечаю иначе. Не противоположное, но чуть другое. Пусть сравнивают. Резон мне самому неясен. Пруденция!

Нам известно, говорит он с ехидной грустинкой, что не одна тоска по родине привела вас обратно, что есть у вас и конкретные задания, и вы вполне успешно приступили к их осуществлению. Ну, ребята, сказал я, вам придется попотеть, чтобы состряпать из меня дельце. А вы нам поможете, осклабился он.

Если ему дана инструкция или вообще существует инструкция относительно меня, то сделать уже ничего нельзя. Ни исправить, ни испортить. Но если они находятся на стадии формирования инструкции… или запугивают меня… или вербуют… Если они все еще меня вербуют!..

Сколько, сказал я и откупорил бутылку, налил пива, и закурил, и он обалдел. Предполагалось, что стану сторониться отравленного обезволивающим наркотиком пива и пропитанных какой-нибудь дрянью сигарет, а я так быстро отпил и так решительно затянулся, он не успевал следить за моими движениями. Ну же, что я за это буду иметь? а также что и на кого должен клепать? Притом сразу предупреждаю, господа хорошие, если речь идет о ком-то из моих знакомых или друзей, кина не будет, это наперед, пока игра не начата. Прокрутите с начальством, а я посижу, пивком вашим побалуюсь, окей?

Он забуксовал. А во мне забурлил компьютер, гроссмейстер, играющий с начинашкой. Идите, сказал я, глядя ему в зрачки, зовите начальство, я не шучу. Вы что, забормотал он, вы что тут паясничаете. Ваше задание — меня раскрыть, ну, раскрыли, сказал я, перемежая каждое слово глотком пива, я готов сотрудничать, только надо ли вам это?

Вы что, в поддавки играете?

А во что с вами играть?

С нами не надо играть. Нам нужны факты.

Ну, придумайте их, как всегда, сказал я и отвернулся от него со своим стаканом.

Что бы ни было, это произойдет не теперь, не здесь. Публикация в Москве, правда, не мешает тихо пришить меня в провинции, но не сегодня, это точно. Взяли меня утром, это видели прохожие. Теперь, когда я побрился и хожу чисто одетый, они даже стали со мной здороваться. Так что — не сегодня. У меня еще остается время пожалеть, что я родился на свет.

Но почему тихо? Неужто меня уже хлопнули, пока я так уверенно рассуждал о безопасности, и я потягиваю пивко уже в раю? Вот ты был — и вот тебя нет. И все так же светит прохладное солнце? И деревья с поредевшими кронами на вершине холма, у цитадели, так же приветливо кивают и приглашают в компанию? Я скоро приду к вам, друзья.

Удрал мой собеседник, вот почему тихо. Оставил меня и убежал. Пошел к начальнику жаловаться. И начальник примет меры, чтобы дитятю-сотрудника не обижали сумасшедшие писатели-американцы.

Вдруг я понял, что повторился. Тот же прием, что и с Сокирой. Как это меня угораздило?

Наверно, в глубине души я уверен, что старый предатель Сокира на сей раз не предаст. Он признался, что лишь я каким-то образом скрашиваю ему неотвязную думу, и подозревает, что источник влияния в том, что основа его то ли недоказуема, то ли не требует доказательств. Конечно же, не требует. Если вера доказана, это уже знание. А я ему такую веру передал бесценную…

Значит ли это, что Сокира переродился? Нет, конечно. Не так я наивен. Все проще: я стал для него столпом веры. А столпы не раскачивают. Предать (значит, лишиться последней надежды на спасение души. Такими делами не шутят. Шкурные интересы не всегда материальны.

Впрочем, если этот прозелит зайдет чересчур далеко в своей вере, то решит, что я Христос, а ему надо сыграть роль Иуды.

Но так далеко он вряд ли зайдет. Собеседник нужен!

Что-то познабливает меня. Страшно? Ну-ну, не говори, что нет, кому в таком месте не страшно… Неужто нет? Тогда — почему знобит? Стало быть, страшно, только загнал ты страх, куда Макар телят не гонял.

А вот приближается валкой походкой новое начальственное лицо. Не подымаюсь с места, демонстрирую не дерзость, но усталость. Извините, не встаю, уже порядком измочален допросом вашего сотрудника. Ну, что вы, не допрос, беседа, вы наблюдательный человек, годы на западе, столько видели, знаете, а сотрудник наш чиновник со стандартным набором… Это не так, но не возражаю. Кроме бесполезности возражений учитываю, что, в отличие от предыдущего, новый собеседник крепко сшит и несомненно тренирован, такой и физическое воздействие применить может, слабое место они уже знают, и морда у него, как у бригадира грузчиков, отработавшего с чистой совестью полный рабочий день. Рослый стрелок, осторожный охотник, путник, так сказать, с ружьем на разливе души… Гнилому либерализму места нет.

Он представляется полным титулом: начальник отдела полковник Паук. Обо мне наслышан, хоть и не имел чести лично, но есть у него в библиотеке и мои книги, дети к ним возвращаются, перечитивают. Затем без обиняков, как в американском детективе (научились, мерзавцы), выставил на стол магнитофон с двумя кассетами и сказал, что одну я могу забрать с собой и хранить как свидетельство того, что высказался так, а не иначе. Возникает проблема: мой совершенный шахматный компьютор не обладает достаточной памятью и ни хрена не помнит о том, что выдавал на гора двадцать-тридцать лет назад. А у них все бережно сложено в моем досье до поры-до времени. И вот пришла пора, настало время, и они обо мне помнят все, а я о себе ничего.

Но что толку стараться, коли даже с Сокирой я не смог сыграть ничего, кроме себя самого?

— Валяйте, — сказал я, и магнитифон зафиксировал удивленную паузу.

Последующие часа три прошли в равной борьбе.

Пленку он отдал мне со вздохом сожаления. Вы прослушаете ее с большей пользой, чем я, и в следующий раз… А что, планируется следующий?.. И в следующий раз, повторил он терпеливо, с вами будет куда труднее, но уговор дороже денег, отдаю, чтобы ваше доверие к нам оставалось хотя бы на том уровне, на каком люди вашего мировоззрения способны доверять нашему ведомству…

— … доверия не достойному. Но сказано хорошо, — добавил я с разыгранным удивлением, уже стоя и пряча пленку во внутренний карман пиджака. Еще и покивал. Думаю, при более подходящих обстоятельствах он пришил бы меня на месте.

Домашнее прослушивание вызвало противоречивые чувства.

Я не перевариваю собственного голоса. Если не считать этого, все было тип-топ.

Для начала Паук интересовался классификацией американцев и разбивкой их на группы, адекватные титским. Когда я описывал American low class, из среды которого вышло немало титских шпионов, полковник заметил: «У нас такого быть не может». Ну, сказал я, еще как! Просто выходцы из вашего лоу класс редко допущены к секретам высокого разряда. Титский лоу делает, что может, а именно — тикает на Запад при первой возможности. Американцам бежать некуда.

Тут Паук принялся молотить их и превоз носить нас, имея в виду систему ценностей. В этом мы и впрямь преуспели. Я спросил, подразузмевает ли он систему ценностей пролетарскую, и он клюнул на мое коварное простодушие: получается, знаете ли, что классовый подход узок для общечеловеческих понятий Добра и Зла. Я дал ему увязнуть: какие общечеловеческие, я их не знаю, нас учили, что абсолютной точки зрения нет, классовый подход неизбежен. Он усмехнулся: наша титская интеллигенция тем и отличается, что с трудом усваивает чужие истины, но потом шлифует их и уже не без основания выдает за свои.

Вот тут я похрустел его костями всласть. Припомнил и методы насаждения, и все-все. Тогда, затиснутый в угол, он залопотал об исторической необходимости, о том, что человеку некуда деться, его принуждают усваивать уроки, ему можно внушить все, он горсть праха, слабая плоть, материальное довлеет, каждый хочет, чтобы ему было хорошо, возможности духа ограничены, таким создала человека природа…

— Все ваши посылки ложны, — сказал я. — Человек не создание природы. (Полковник заинтересованно вскинул голову, но я уже пошел…) Возможности духа неизвестны. Не исключено, что они безграничны.

Магнитофон зафиксировал вторую паузу.

Разговор изменил направление.

Похоже, той репликой я сделал вернейшую заявку на закрепление за мной звания Городского Сумасшедшего на вечные времена. Наиболее реальную со времени занятия мною этого почетного поста. Если мне удастся и последующие заявления делать в таком же духе — в моем духе! — новая встреча в этом заведении может и не состояться. И уж, как минимум, идиотское существование в приюте на ул. Матюшенко мне обеспечено.

Интересовался полковник расовой проблемой и задал много неожиданных вопросов, таких я и в Штатах не слышал. Глубоко копают…

Спросил, как связаны политические мыслители с исполнительной властью. Проскользнул термин стратегическое планирование. Гаф, но, думаю, умышленный, дабы направить мою подготовку к следующему туру по ложному следу.

Владел ли я акциями, следил ли за индексом Доу-Джонса, какие факторы, по моему мнению, на него влияют, и этот вопрос на самом деле транспонируется в форму: какими путями можно вызвать панику на бирже.

После этого вопроса я раскурил вторую сигарету и долго глядел на небо. Оно было бледным, в нем на высоте недоступных мне теперь авиарейсов висели тонкие полоски облаков.

Полковник ждал, и я почувствовал, что проигрываю паузу.

— Это, конечно, между нами, — сказал я и постучал ногтем по микрофону. (Мнение дилетанта, если угодно. Сами видите, тайны Доу-Джонса оказались выше моего понимания. И расовая проблема в ваших аспектах. Допустим, в результате кропотливой работы вы уясните то, что самим американцам не ясно. Вызовете панику на бирже, кризис в стране, дестабилизируете обстановку на шарике. Что дальше?

— Дальше — будем торговаться?

— С кем? — Он прищурился. — Когда все послетает с мест с кем торговаться? И что предлагать, кроме термоядерных ударов по неуловимой цели?

Магнитофон зафиксировал третью паузу.

— А вы забияка, — ухмыльнулся он.

— Уж будьте покойны, — раздраженно сказал я. Меня все больше знобило, и это стало выводить меня из себя.

— Вам спокойнее было бы не быть таким догадливым.

— Вы вроде знаете английский? I don't care! Когда проживаешь такую биографию, момент истины ценишь больше, чем лишний день жизни. Перед смертью ведь не надышишься, полковник!

Он кисло ухмыльнулся:

— Насчет этого, милейший, люди сильно заблуждаются, да только слишком поздно узнают о заблуждении. Как бы не пожалеть вам тогда, а? С вашими высокими рассуждениями и прочее, а?

— Как бы так сказать, чтоб не обидеть… No matter what you do, полковник, you are not going to survive. None of us, human beings. So, the only concern we should have is taking a damn good care of our souls. И в этом плане, милейший, неизвестно, кто из нас будет выглядеть лучше на краю ойкумены или, как вы выражаетесь, когда дойдет до дела.

Его перекосило. Ну, это я умею. Мне бы таким быть сладким, каким умею быть едким…

Потом пошла тягомотина. О текущем моменте, о национальных предрассудках и о том незначительном по длительности, хотя и интенсивном по усилиям времени, когда их якобы корчевали. На самом деле их насаждали, но что толку ему об этом говорить. Да и предмет не из легких, как я убедился в странствиях, одних Англии с Шотландией мне по уши… Но что-то отвечать нужно было. Я напомнил об Индии, которая говоря на одном языке, на английском, накопила в этой стране гуманистической традиции противоречия, чреватые Гангами крови. Так же и русский язык не столько соединяет, сколько позволяет украинцам и татарам говорить вам в лицо то, что вы заслужили.

Поговорят и перестанут, сказал он. Индия слабый пример. Мы не пришельцы, мы родные. Реформы и фактор времени сделают дело.

С реформами вы крепко опоздали, сказал я, а фактору времени не дали сработать. Фактор времени — если вырастить пять-десять законопослушных поколений, уча их не пролить не капли крови, уважать чужое мнение и не считать, сколько героев и академиков вышло из каждой национальности.

Пять поколений, прищурился он, долго.

Ну да, хочется все видеть при жизни… А помните, Моисей не был допущен со своим народом в землю обетованную. Это не пустой намек в старой мудрой книге. В свободу не прыгнешь из рабства, до нее дорасти надо. Вы не получите полноценного младенца за месяц, если соберете девять беременных женщин.

Наука даст средства, сощурился он.

Эти словопрения пора было кончать, я ждал только повода. Повод он дал, употребив слово средства.

Ага, средства оправдываются целью… Сколько лет вашим детям?

K нашему разговору это отношения не имеет.

Я раскладываю перед вами свою требуху и не спрашиваю, какое это имеет отношение. А вы показываете рога, едва я справляюсь о возрасте ваших детей, сказал я и встал.

Это была заявка на получение кассеты.

Простите, сказал он, шестнадцать и двадцать один.

Девочка и мальчик? Он кивнул. Вы говорите, они перечитывают мои книги? Попросите их, они вам покажут место, где персонаж, которого мне бы хотелось отождествить с собой, если бы я смел, кричит: «Цель не оправдывает средства!» И вообще, извините, мне пора.

Тут он и рассыпался в заверениях.

Что же их интересует? Я дилетант во всем. Профессионал я лишь в сострадании. Из таких можно сделать наилучших сексотов и подкладывать их самым высокопоставленным людям. В какую щель хотят они сунуть меня в качестве трансмиттера? Почему не останавливает их бесплодность прошлых попыток?

И еще: этот фрукт рассуждает о путях и средствах так, словно у них и впрямь в запасе вечность. Блефует или действительно не понимает, что они разваливаются?

Знобит. Ну знобит и все тут. Неужели заболеваю? Если, конечно, это не нервное. Потому что всеми рассуждениями я только то и делаю, что глушу опасения. Деятельности моей было вдоволь, и в провокаторах по-прежнему нет недостатка.

Что, в самом деле, я знаю о Балалайке? Вот он поставил крест на сотрудничестве, тем паче что принят почин не принимать более починов. Что бы ему теперь заложить коллегу и заработать на нем испытанным способом? Дескать, не удалось поймать рыбку — хоть воды напьюсь.

Так он несомненно и сделал.

Это, впрочем, не так страшно.

А вот можно ли поручиться, что Рыбник не ведет двойную игру перестраховки ради? Он из таких, из перестраховщиков. И он не брезглив, это-то мне известно, разве сколотишь состояние иначе…

Но и это еще не страшно, я ничем с ним не делился. Он знает лишь о встрече. Ни места, ни хода переговоров, ни — наипаче! — примет участников. Так что и здесь я в порядке.

А если в машине было третье подслушивающее устройство… Это, кстати, может служить косвенным объяснением той чести, коей я удостоен — беседовать с самим начальником отдела Пауком. Если Сека переводят в другую область на повышение, летит кувырком дознание по делу ЛД и остальное. Накрывается к такой-сякой маме главный замысел — захоронение оставшегося пепла и сооружение хоть бедненького мемориала над страшной свалкой.

Но что я могу? Лишь ускорить темп. Ни слова Рыбнику. Никаких контактов с Балалайкой. Бравада перед клешнями Паука. Кстати, из бесед с ним, как он ни хитер, можно примерно очертить, что они знают, а что хотели бы узнать.

А в данный момент главное — отсечь Анну с Мироном. Притом немедленно.

Обожди, что-то еще, что-то еще…

Что?

Паук… Я уже слышал это имя!

Где?

Проклятый склероз… Как мне, старому, тягаться с ними…

При ограниченности твоих контактов, приятель, не так уж много мест, где произносились имена косоглазиков. Думай!

Если б умел… Цены бы мне не было. Не только не знаю, как это делается, но и знать не желаю.

Однажды я подумал: интересно, как это происходит — мышление? Где там, в мозгу, и как именно зацепляется крючки за петельки?

Наверно, влез чересчур глубоко, потому что почувствовал, что не могу выбраться, втягивает — всего! В последний миг я, смертный, не выдержал и отшатнулся от этой воронки, но было поздно, разум камнем шел ко дну. Спасло то, что сидел у стены. Отпрянув от понимания, равного безумию, я долбанулся о стену затылком. Это своевременное сотрясение мозга сохранило мне рассудок. С тех пор оставил это занятие — думать о том, как я думаю. Думаю — хорошо. А не думаю — так еще лучше.

Есть! Бородавка! Он сказал, что желал бы видеть на совещании товарища Паука. Ясно, назвал главного специалиста. И работы у него теперь по горло. Так что, милейший, тебе и впрямь оказана честь. Дело, стало быть, серьезное.

Бррр, что за озноб чертов! Чаю, аспирину и в постель. Но прежде всего к Анне. Прежде чая и аспирина, как ни противно в этом состоянии покидать свое логово. Вот моя траншея, вот мой двор пустой. Не улицей, доберусь закоулками. Даже оперативщики Косого Глаза не знают закоулков моего родного города так, как знаю я. Пусть и в ознобе и недомогании.

Чего, собственно, я тревожусь о ней? Разве при всех делах не остается она для меня лишь сексуальной игрушкой?

Да, верно… Но рискуя ради людей с меньшими заслугами, понимаешь, что сексуальная игрушка — это не так уж мало.

Вот ее дом, типичный монумент титскизму эпохи Загнивания. И вот, стало быть, при каких обстоятельствах наношу я ей первый визит…

А ведь не будь пресловутого личного элемента, куда прохладнее прошел бы мой первый контакт с их Движением. Не встреть я там Мирона-Леопольда. Донял меня мальчик этим своим Спасыби за матир…

ПОСВЯЩЕНИЕ

Повествование подошло к такой точке, что потребовалась оценка персонажа, героем не являющегося. Общеизвестно, что никакая оценка не окончательна, пока жизнь не завершена, не подытожена десятилетиями, а для единичных личностей и веками. А все же без итогов не обойтись, хотя бы промежуточных, поскольку на любую роль происходит отбор кандидатов. И надо представить свидетельства, характеристики и отметки.

Негерой Букет волей обстоятельств стал вдруг приобретать черты супермена. Жизнь его полна вынужденными ситуациями, и, то ли он насобачился в них, то ли, как на фронте бывает, потерял страх, поведение его в этих ситуациях стало прямо-таки чеканить образ.

Умирание в одиночестве.

Эпизод в колонии строгого режима.

Операция с Сокирой.

Образцовая выдержка в ГУГе.

Стойкость в беседе с церберами Косого Глаза.

Ай да мы!

А что — мы?

Как прикажете быть, умирая?

Как вести себя под пристальным взглядом дуболома-начальника колонии в его кабинете один-на-один?

А ты, Эвент, что делать станешь в подобной ситуации с Сокирой? Падешь на колени и с плачем раскаешься? В чем?

А при первом вызове в ГУГ, при первом вопросе Сека выскочишь с готовым набором рецептов для лечения титских болячек?

И уже пройдя эти, с некоторой натяжкой, скажем, испытания, рухнешь в прах при захвате твоей шеи в ключ в бетонном дворе секретной службы?

Процитирую-ка тебе, Эвент, одного из любимых моих писателей. Где-то вначале я агрессивно декларировал право на цитирование, но на деле пользуюсь им куда скупее чем тот, кого собираюсь цитировать. Воспользуюсь же декларацией своей, случай как раз подходящий.

«В житиях высоких духом людей много такого, что я скорее ценю, чем люблю. И среди них бывают до того возвышенные и беспримерные, что я не могу как следует оценить их, ибо они для меня совершенно непостижимы. Многие из этих редкостных образцов превосходят мои возможности и подражать им я был бы просто не в силах. Но иные из них превосходят и возможности моего понимания.»

Конец цитаты.

Я не боюсь критики. Единственный, кого боюсь, это ты, Эвент. Неужто ты отнесешься ко мне, как к человеку возвышенному и беспримерному?

Погляди на меня трезво.

Нет на свете человека, который менее годился бы в герои, хоть я и воспитан под рефрен Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой. Становился. Даже трус. Я трус. И, как подлинный трус, полагал и полагаю, что героями становятся прежде всего и исключительно силой обстоятельств, как оно и спето в песне. Иными словами, какой-нибудь там Цезарь Куников или Мордехай Анелевич, если бы обстоятельства не сложились столь для них драматически, умерли бы в своих постелях, прожив жизнь журналиста или рабочего и даже не узнав о скрытых в них талантах. Или, на переломах истории, подозревая, что они не только не ниже, но на голову выше своих правителей, они не без колебаний ввязались бы в драку, поправляя ошибки правителей, и тогда оказались бы волею обстоятельств втянутыми в борьбу, из которой уже нет иного выхода, как шагать вперед и вперед, что бы там впереди ни было.

Ты же знаешь, Эвент, ввязавшись в борьбу, в бизнес, в любовь, в жизнь, наконец, человек не может закричать — не хочу, желаю назад, ай, мама, роди меня обратно, отдайте мои игрушки, деньги, жизнь! Так не бывает. Мамы уже нет, хотя бы поэтому она не может родить тебя обратно, Эвент, и что ни поставлено на кон — деньги в бизнесе или жизнь в политической игре — должно быть разыграно. Поезд мчится и надо мчаться с ним вместе или быть перемолоту колесами.

Я воспитан в формулировках и не могу не отдать им должного. Итак, формулирую:

Разумный подход труса к критической ситуции с целью выжить называется храбростью.

Привычный тебе, Эвент, книжный герой не имеет с этим ничего общего.

Кстати, Эвент, ведь это уже чистое бахвальство…

Но и то правда: что внушали книги? Эпиграфом к «Графу Монте-Кристо» — помнишь, Эвент, ЛД упрекал меня несхожестью с графом? — можно поставить дьявольскую посылку: «Злобное удовольствие есть чистейшее из удовольствий».

Предвкушение — возможно. Но вид поверженного врага — уже поверженного! — такое жалкое зрелище…

Да и как представить образцом кого-то, сделавшего мщение за себя смыслом жизни? Кого-то борющегося со злом путем еще большего зла? Цель оправдывает средств! Хороша модель для нашего благословенного времени…

Я такой же герой, как ты, Эвент. Даже меньше, потому что знаю о себе все, а ты благоразумен и так глубоко в себя не заглядываешь. Геройской оценки заслуживает лишь бросок в любовное логово Жучилы. Поступок смелый, но рассчитанный так, что назвать его подвигом я поостерегся бы. Не говоря уж о моральном аспекте.

А дальше — больше. Кто предложен в качестве героя и этакого Джеймса Бонда? Двойной эмигрант. Убежавший от сложностей одной жизни. Не вынесший другой. И дезертировавший из обеих, бросив близких и уйдя в наилегчайшее положение отшельника, не отвечающего ни за кого, только за себя самого.

Назовем же, Эвент, вещи своими именами. Героем я был, живя обыкновенной жизнью. Но за это приходится чересчур дорого платить. И я устал и сказал себе: довольно с меня героизма, хочу быть тем, что есть. Допускаю, что человек может звучать гордо. Но при жизни на нем ездят, а гордо звучит он лишь после смерти, так и не узнав об этом. Как Бизе об успехе «Кармен». И я, к несчастью, сформулировал это такими именно словами. А если сформулировал — все, дальше дороги нет. Так что теперь весь мой героизм есть героизм крысы, которая сама себя загнала в угол.

Герой не дезертирует. Это эмигрант, который торгует в Нью-Йорке овощами и никогда не спит, так как для этого у него нет времени. Или другой, который без языка смеет вести бизнес или овладевает — без языка! — новой профессией. Преодолевая страх и усталость. Изнемогая. Он не из стали и резины, он знает, что гибнет, но исполняет долг.

Это он, противно завету, выстаивает за прилавком семь дней в неделю. Или вышагивает те же часы вокруг станка. Или читает студентам университетский курс — на чужом языке. Или, не видя дневного света, высиживает за конторкой в сером и нагнетающем тоску помещении. Или делает заборы крови из вен, по сто за смену.

Он часами мчится по ночным шоссе в снег и гололед, засыпает за рулем и просыпается как раз вовремя, чтобы осознать, что это уже произошло. Он ведет деловые переговоры, понимая с пятого на десятое, или подписываает обязательства, не понимая ничего и холодея от страха. Он терпит крах, и поднимается на ноги, и начинает все сначала. И наконец отдает душу. Иногда прямо на рабочем месте, разлученный с теми, ради кого терпит все, что ни выпадает. Он. Или она. Не обязательно эмигранты, просто им еще труднее. Но и аборигенам не сладко. В любой стране. По всему свету.

Вот это герои.

Они делают сложнейшие хирургические операции, а потом сами выхаживают больных, потому что на хирургическое отделение две ночных сестры, а тяжелых больных много, а сестры получают нищенское жалованье, как, впрочем, и сами врачи, но сестры все-таки еще меньше и им наплевать.

Они учат детей в школах добру и красоте, не получая признания и часто не видя плодов, потому что общество развращает детей быстрее, чем их удается научить, но ведь что-то же остается, хоть самая малость!

Они рискуют жизнью, занимаясь обыкновенным делом — купить подешевле, продать подороже — в странах с государственной монополией на торговлю, где частная инициатива наказуема, как уголовное преступление.

Они дрожат в конторах, когда рушатся акции.

Или по щиколотку в воде, облепленные комарами, сажают рис вручную, зерно за зерном.

Или выстаивают день-деньской на солнцепеке в тщетной надежде продать свое рукоделье заезжим туристам — (- (- и так изо дня в день, изо дня в день всю жизнь!

Ты уже заметил, Эвент, что эта рукопись не имеет посвящения.

Вот оно. Как все в ней сдвинуто и перепутано, так и посвящение сорвано с законного места и засунуто куда-то в самые потроха. Сути дела это не меняет.

ПОСВЯЩАЮ ЭТУ РУКОПИСЬ, КОТОРАЯ НЕИЗВЕСТНО БУДЕТ ЛИ НАЙДЕНА, ЧЕСТНЫМ ТРУЖЕНИКАМ, ВЕРНЫМ ДО КОНЦА.

ГЛАВА 23. ТРИО НА АСФАЛЬТЕ

Большая часть вечера ушла на беседу с Мироном.

Утро обнажило раны вчерашнего дня.

По склонности или, лучше сказать, по слабости склоняться на увещания, я поддался на воркотню Анны. Мне и впрямь стало казаться, что все не так страшно, я преувеличиваю, да и времена переменились, власти не посмеют… и так далее. И, следовательно, не обязательно Анне бежать, мне дрожать, а Мирону скрываться. Взамен мы можем сделать то-то и то-то.

K тому же я очевидно болен. Как бежать и какие сложные дела затевать больному…

Но все, что в шепоте ночи казалось осуществимо и безопасно, при свете дня, даже такого серого, обнажилось и оказалось сурово и опасно. Я пластом лежал на диване под тревожное бормотание телевизора, и кадры насилия мелькали теперь уже не там, у них, а здесь, у нас. Я забывался, просыпался, проваливался снова и вдруг пришел к выводу, неумолимому, как дуло: Косому Глазу известно все. Кроме, разве, деталей, которые нетрудно добыть у меня если не пытками — их мне не выдержать, — то игрой на отношении к Анне и Мирону.

Придя к этому, я уже не мог вернуться в уют. Мысль засновала, как белка в колесе, и натыкалась на те же неумолимые дуги. Меня словно взорвало. Я встал с дивана, позвал Мирона, выслал Анну из комнаты. Мирон, сказал я, ты обязан исчезнуть. И объяснил. А как же мама? О маме я позабочусь, а ты обязан прикрыть мой тыл своим отсутствием. Куда же я?.. В Кемерово, сказал я, бери деньги, беги за билетом, лети немедленно. Завтра, сказал он, и я понял, что настаивать бесполезно. Но понял также, что это слово мужчины, завтра он исчезнет.

Потом настала очередь Анны, но тут меня опять сморило, и я как-то не очень помню, до чего мы договорились.

К вечеру стало совсем худо. Вызывай «скорую», вези меня в больницу, сказал я и осекся. Какая «скорая», какая больница, кто я такой? Приедут, осмотрят и скажут: ну, воспаление легких, у нас пациенты с острым аппендицитом или ущемлением грыжи очереди дожидаются, вызывайте врача. Единственное место, куда я могу сунуться, — это мой диспансер на ул. Матюшенко, там я приписан законно. По части легких они не копенгаген, но все же медики, все же больница, все лучше, чем резать дуба на дому.

Я позвонил. Привет, отче, заорал Док, ага, понадобился, значит, старый друг! Мне звонили родственники из Москвы, ты же гений, поздравляю! Еще недавно ты, вроде, держался противоположного мнения, вяло заметил я, но не в этом дело, я болен, еду к тебе. Что за вопрос! Через полчаса буду, сказал я. Обожди, замялся Док, не могу же я класть тебя в общую палату, дай приготовить местечко, приезжай часам к пяти, не загнешься, а? Загнусь, еще как, сказал я, клади меня куда хочешь. Обожди-обожди, заторопился он, но я уже положил трубку.

K машине Анна и Мирон меня скорее выносят, чем выводят. Мирон поддерживает меня так бережно, а я стараюсь на него не глядеть. Провел ночь в комнате его матери, в ее постели, в тесном касании, хоть приличия ради что-то там было мне постелено на диване.

Вечерняя беседа за чаем стала дискуссией, потом спором, потом снова беседой. Одно это чего стоит… Он нападал, я не защищался. Защищать космополитизм? Он не нуждается в этом. И навязать его нельзя. До него лишь дорасти можно, и не с любого уровня. Но у Мирона как раз не любой. Я в его годы тоже был кипучим — правда, не националистом, а патриотом.

Дожил же я до того, чтобы резюмировать такое без трагизма…

Потому и не спорил. В революции, как во всем, в чем приглашают участвовать много людей, их не удержать в рамках. Да и желания обуздать их не наблюдалось ввиду тьмы других революционных забот, а, главное, ввиду понимания главарями — их уважительно вождями зовут — того, что свобода грабить и убивать как раз и привлекает массы к участию, иначе их не заманишь.

И пошел качаться маятник. Угнетенные становятся свирепыми и беспощадными угнетателями, хуже вчерашних господ. А народ, избыв москалив, ляхив та юд, обнаружит себя в такой нищете, в сравнении с которой вчерашняя покажется богатством.

Почему?

По причине крушения связей, изгнания специалистов, подбора кадров по национальному признаку, коррупции и оголтелого расхищения всего, что плохо лежит.

Но разве это неизбежно?

Абсолютно! Неумолимо и неотменяемо.

Задумался.

В диспутах на редко удается не коснуться веры. Для меня это интимнейшая тема. Странно, конечно, что я выбалтываю всему свету то, что с трудом выдавливаю из себя в частной беседе, но таково скрытое ехидство писательства. Как бы то ни было, тема была затронута, стала переломным пунктом, а затем, естественно, речь зашла о смерти и бессмертии, и мы снизили тон вторично. Мирон спросил, верю ли я в душу, как в субстанцию. Я сказал — не знаю. И притом верю в бессмертие? Я сказал — да. Разве это возможно? Ну, что мы знаем о возможном… Когда прекращается жизнь, мысль освобождается, а время начинает течь по-иному. В это я верую. Даже не верую, а почти знаю, нахожу этому объяснения физиологические, в которые не считаю возможным вдаваться. Убывая в последнее странствие, мы осуществляем рай, или ад, или не знаю что еще. Верю в прозрение, или успокоение, или сожаление. В падение или полет. Это ждет каждого и зависит от прожитой жизни.

Я был очевидно истощен беседой, но Анна не трогалась из-за стола и умильно улыбалась, едва я обращал на нее просительный взгляд. Этакая дрянь. А Мирон охотно говорил бы до утра. По необходимости беречь силы, пришлось пренебречь приличиями и подняться.

А после этого я попал в нежные руки Анны и, сам понимаешь, Эвент, был щедро вознагражден за примерное поведение. Оно бы ничего, но уж после этого следовало спать. А мы пустились в обсуждение злободневных проблем и так в них увязли, что и сами не заметили, как взалкали вторично. Для сна просто не осталось времени.

Только, будь добр, Эвент, не говори мне, что ты не такой, ладно? Пожалуйста, не надо.

Утренний прием аспирина самочувствия не улучшил, а остаток сил ушел на напяливание штанов и рубашки.

В такси Анна утирала обильный пот на моем челе, а я применял хитрые приемы, дабы вдохнуть. Шоферу я велел причалить к противоположному тротуару, чтобы издали взглянуть на высокий бельэтаж докторского кабинета — нет ли там подозрительного оживления. Какое-то движение мне почудилось, но разглядеть ничего не мог. Попросил Мирона использовать преимущество роста, он извинился: близорук. Черт, не надо было мельчить и суетиться. Заглядывать в окна — не комильфо. Пока еще мальчик не замечает во мне недостатков, но это проходит быстро.

Вот что, сказал я, вас никто не должен видеть, я пойду один и буду звонить тебе, Анна, на работу. Мирон заупрямился: в таком состоянии он даже дорогу мне одному перейти не позволит. Еще минута препирательств — и я рухну, сказал я, притянул к себе Анну и последним усилием оттолкнул Мирона.

Помню, как мы перешли дорогу, помню заоблачную высоту вестибюля и Дока, сбегающего по лестнице, его изумленные глаза, потом глаз, приблизившийся, огромный, закрывающий все.

Больше ничего не помню.

ГЛАВА 24. ЮЖНЫЙ ЭКСПРЕСС

Ровная пелена облаков, бессолнечный предвечерний час, влажная зелень скрывает подножье Большого Бена. На переднем плане вознесенный на постамент желтоватого камня всадник с жезлом, опертым о бедро. Это не Артур Уэлсли, герцог Веллингтон, не прославленный ничем более победитель при Ватерлоо, это Карл I, несчастнейший из английских королей. Убегает к Темзе цепочка фонарей замысловатой старинной работы и то ли запаркован, то ли остановился красный двухэтажный автобус — одинокое яркое пятно в меланхоличном городском пейзаже. Альбион… Картинку привез Черчилль. Едва ли не всюду бывал, а там не довелось. Теперь и не побываю. Из этой западни не выбраться.

28 июня напряжение разразилось катастрофой: вермахт прорвал фронт на протяжении трехсот километров. Снова повторение сорок первого года, которое считали невозможным.

Событиям предшествовал фарс, равного которому я в Ставке еще не видывал.

Не зря начинаю это сообщение британским мотивом. Военный Кабинет империи твердил нашим наполеонам, что германское наступление летом этого года нацелено будет на юг. Но главным стратегом пока остается Педант, он смирился с ролью чтеца мыслей и желаний владыки. Да и сердце у него слабенькое, что с него взять… А Сосо, сколько ни уговаривал я его прислушаться к бриттам, продолжает заботиться о личной безопасности в ущерб чему угодно.

В середине июня разведка донесла о концентрации германских войск в районе Щигры-Курск. Брянскому фронту отвечено было: «Не туда смотрите, наступление готовится не на южном, а на северном фланге вашего фронта.»

Западным командует Цаган, Брянским Глазастик. Цаган не стал возражать из шкурных соображений: при таком варианте его фронту достается больше резервов. От оценки общей обстановки его отлучили. Но Глазастик не унимался. На северном ли фланге фронта, на южном ли, удар придется по нему, и он настаивал. Тот случай, когда настойчивость ведет к обратным результатам: Будь Глазастик вполовину так настойчив, да что там, в четверть, когда возглавлял армейскую разведку в сорок первом и доносил Сосо о концентрации вермахта на западных границах, могли достойнее встретить гостей. Но тогда он сидел в столичном кабинете, границы защищал кто-то, а теперь фронт его собственный, и это меняло ситуацию. Глазастик слал депешу за депешей, подкреплял данными наземной и воздушной разведки, рвался сам приехать…

Но и немцы не зевали, разыгрывали активность на Московском направлении и тем обманули и Сосо, желавшего обманываться, и понукаемого им Педанта, и даже Архиерея. Будь Галифа поумнее, поддержал бы соседа. Тот его теребил, предупреждал, что удар будет на стыке их фронтов. Но Галифа после Харькова забился в щель и молчок, зализывал раны. При таких обстоятельствах Сосо просто цыкнул на Глазастика и велел заткнуться.

Несколькими днями позже имело место немалое потрясение. В расположении войск Брянского фронта совершил вынужденную посадку связной самолет вермахта с майором-штабистом на борту. Пилот погиб при посадке, майор с портфелем в руках пытался бежать, был убит, а в портфеле оказалась инструкция командиру танкового корпуса о первой фазе операции «Блау», и впрямь бившей в стык Воронежского и Юго-Западного фронтов, а не Воронежского и Западного, как того ждал Сосо. Содержание документов тут же передано было штабу Юго-Западного фронта и Генштабу. Галифа смолчал. Сосо отказывался верить фактам и даже счастливое для него крушение самолета считал провокацией и обманом. Удара на Москву он ждал словно по договоренности с самим фюрером.

Снова и снова Глазастик докладывал о концентрации вермахта у Курска, о нарастающем оживлении в районе сосредоточения, о явной переброске сил из Орла. Вотще. 20 июня он вызван был в Ставку. Здесь, на моих глазах, разъяренный Сосо смел со стола бумаги злосчастного майора и сказал, что не верит ни слову о «Блау». Он шагал по кабинету и разносил нашу разведку за доверчивость и малокомпетентность. Своей монументальностью он стратега и покрупнее Глазастика мог убедить. Он, впрочем, не убеждал, он брал реванш у бедняги, угодливого руководителя разведки в канун войны. Я был призван в свидетели. Дважды в своих проходах мимо остолбеневшего комфронта Сосо глянул Глазастику в лицо, и оба раза едва не отправил в нокаут.

С ворохом брани и приказом совместно с Западным фронтом готовить взятие Орла Глазастик убыл в Воронеж. К трем утра 28 июня набросок плана наступления на Орел был готов.

Тремя часами позже летнее генеральное наступление вермахта на юге, «Блау», началось.

В день катастрофы Сосо было не до меня, да и во второй день меня до него не допустили — уверен, что по его повелению: не желал владыка глядеть мне в глаза. А на третий день, когда выяснились размеры катастрофы, приступ разразился пожаром. Он был плох! Не так, как год назад, но тоже хватало. Опять трясся и подвывал. Привратника я отослал больше из страха за его жизнь, чем по необходимости. Сосо не терпит свидетелей, а Привратник за год такого насмотрелся… Ну, этот станет молчать, он продолжает считать владыку великаном истории.

Мне пришлось повозиться. Молча. Упреки могли вызвать полный развал воли.

Два дня допускал к нему лишь ближайших.

Порочный круг. В кризисной ситуации больной обделывается, а, обделавшись, теряется окончательно. В лечебницах это знают и подобных больных содержат в халатах, что облегчает работу персонала, но еще более моральное состояние больных, которых гаженье в штаны просто добивает…

Вот, вероятно, откуда это русское народное проклятье, по страсти следующее за «Чтоб ты сдох!» — «Чтоб ты усрался!»

Эти дни с полководцами вождь общался посредством телефона, который и забрызгал слюнями вконец. Когда же он надел штаны, то положения на фронтах это не улучшило.

Юго-Западный фронт просто распался.

Галифа разумно не выходил на связь почти две недели, вроде как из окружения выходил. Научились ребята вести себя. Он, правда, на сей раз не отдавал войскам приказ стоять насмерть, не то обрек бы их, как месяц назад под Харьковом. Войска отступали, огрызаясь, готовили рубежи, но нередко не задерживались на них, потому что и южнее и севернее вермахт был уже позади.

На юге зияет дыра.

После неслыханной обороны оставлен Севастополь. Оставлен со злодеянием: в штольнях взорван склад авиабомб. Штольни были последним укрытием раненых и населения. О взрыве их, конечно, не предупредили. Число погибших? Полноте, кого это заботит?

А зачем было взрывать? Противнику от этого склада ни малейшей пользы. Даже сбрось немцы эти бомбы, они никогда не достигли бы того чудовищного эффекта, какого добились свои же, взорвав боезапас в переполненных людскими толпами севастопольских каменоломнях.

Немцы рвутся к Волге и на Кавказ. Если блокируют Астрахань, это парализует доставку нефти.

Еще страшнее прорыв в Закавказье. Турки изображают нейтралов. Я-то эту публику знаю. При выходе вермахта на границу Турция войдет на Кавказ без объявления войны на стороне Германии. Она по-прежнему останется нейтральной, а ввод войск оправдает возвратом принадлежащих ей по праву территорий. На Кавказе начнется повальная резня — все против всех. А Баку достанется немцам.

Несмотря на истерические вопли войска продолжают пятиться перед бронированным германским кулаком. Сегодня 25 июля. Оставлен Ростов-на-Дону.

— Поскольку ты веришь исключительно в силу декретов и указов, почему бы тебе не написать указ о прекращении отступления и начале наступления? А заодно прекратить двуначалие в войсках? А заодно и самому уйти на покой?

— Что-о? — сказал он и открыл ящик стола. Там у него пистолет.

Вдруг лицо его перекосило так, что я подумал: не инсульт ли? Он сел к столу и стал быстро писать, бормоча: «Мисл, Шалва, мисл! Приказываю прекратить отступление! Трус — это диверсант и шпион. Смерть шпионам! Ни шагу назад! Расстрел на месте! Ах, какая мисл, Шалва! Приказ! Трибунал! Расстрел!»

А то без такого приказа он не расстреливал. И без трибунала. Да, по-моему, какой-то приказ он изготовил еще в прошлом году.

Бессмысленно мучаться угрызениями совести, что я подал ему такую замичатэлную мисл. На эту мисл его натолкнуло бы что угодно. Это его постоянная мысль: принуждение, террор…

— Ни шагу назад! Хорошо! — гортанно крикнул он и встал из-за стола. — Секретари закончат. Мааладэц, Шалва! Герой! Джигит!

Это я молодец. Интересно, не собирается ли он переадресовать мне авторство?

— Можешь ты объяснить, почему не внял, когда моими устами к тебе взывало небо?

— Нэ знаю ныкакова нэба, Шалва. Нэ лублу минят свое мынэные. Рукавадытэл нэ можит минят мынэные как пэрчаткы.

— А вот учитель твой менял мнение очень круто.

— Учытэл прамаргал Европу. Кишка была тонка. Вот и воюем. Харашо умыр воврэмя, а то ми памаглы бы.

— Тебе не стоит кручиниться, ты многим помог.

— Панымаеш, Шалва, чылавэк должин занымацца тэм, к чыму ымэит болши всиво тэрпэныя. Тэрпэные — это талант. Надо уметь ждать. — Опять таинственным образом исчез его акцент. Уж не напускает ли он этот акцент, чтобы крупными дефектами речи смазать другие шероховатости, они могли быть виднее на фоне добротной русской речи ученых и конструкторов, с которыми он обожает общаться. Мог стать техником-конструктором, если бы не стал уголовником… — Сидишь себе в сторонке, незаметный, а с трибуны краснобаи-умники поют, классиков цитируют, потом их самих кто-то цитирует, они это любят, а ты сидишь и думаешь: говорите, говорите, генацвале, выступайте, как хотите, шлифуйте слово, будете выступать, как я хочу, будете у меня все вот где! Знаешь, какое это чувство? Строишь медленно, как паук, ждешь терпеливо, а они вокруг летают — фррр! фррр! — как бабочки, столько, понимаешь, простора вокруг, а паук там, внизу, он летать не может, в наши игры играть не может, пауку нас не достать, будем презирать его вместе. И (ррраз! — вот вы все у меня где!

— Особо отмечаю твою работу с Троцким. — Он довольно, даже угодливо хихинул. — Творец Октября, взявший власть… А то, подумаешь, приезжает в Россию какой-то Ленин, ну и что? Кто его знает? Тут дело делать надо, гениальными организаторскими способностями обладать и бонапартовским бесстрашием. Океан энергии, тысячные знакомства в среде интеллигенции, в рабочей, матросской, солдатской… Троцкий-Бронштейн, Л.Д… И всюду бросаются выполнять его распоряжения, сломя голову… Ленин прячется. Троцкий с блеском исполняет восстание и Ленина под белы руки подводит к власти. Потому-то и в Бресте, с немцами, Троцкий вел себя как первый человек, а учитель твой бесился, но терпел. Троцкий, конечно, тоже крови не боялся, но (благородный характер!) очень уж не хотел предавать украинских братов. Благородством думал немцев остановить: дескать, увидят кнехты, что противник мрачно уходит, без выстрела, и возмутятся своим командованием… Романтизм! А с романтизмом куда поперся он в политику? И в благодарность за захват власти и передачу ее твоему учителю им же обвинен в бонапартистских тенденциях! Благодеяние не осталось безнаказанным. Создатель армии, организатор железных дорог… Изолировать такого великана и свалить, вычеркнуть его имя из истории, а потом даже убить…

— А время я какое выбрал для его ликвидации, а? — хвастливо сказал он. (Мир трещит, Париж пал, какое там кому дело до какого-то Троцкого, правда?

— Что и говорить, подлец ты редчайший.

— Каждому, Шалва, знать свое место надо, — наставительно говорит он.

— А он своей книгой о десятилетии переворота снова напомнил, как оно было, ты этого перенести не мог. Выдвинул на сцену начальника штаба, телефониста Подвойского. Телефоны у нас в то время скверные были, а Подвойский с его хорошим слухом и громким голосом… Ах, Сосо, Сосо!

Бесшумно входит Привратник. Сосо отдает написанное начало приказа.

— Срочно окончить. — Он делает кругообразный повелительный жест, и Привратник исчезает. — Это исторический приказ, Шалва. Этот приказ остановит отступление. А единоначалие введем, как же! Один отвечать будет. Вах, с таким народом!.. Народ что надо, Шалва. Отступают, ничего, испугались немножко. Я знаю, куда Гитлер пойдет. K Сталинграду. Хочет, чтобы скорее появилось в мировой прессе, что он, Гитлер, город Сталина взял…

Теперь он понял, что целью Гитлера не является Москва, уже не так страшно, можно попытаться привлечь его Сталинградом…

— Он взял Сталино.

— Ну, Сталино… Он Сталинград хочет, знает, что Сталин этот город защищал.

— Сколько там белых под Царицыном было, сто или двести?

— Не серди меня, Шалва! Он пойдет к Сталинграду — и мы пойдем к Сталинграду. Сейчас моя интуиция не молчит. Как ты думаешь?

Что ж, пожалуй. Эти два палача ведут такую долгую игру… Они столкнутся лбами из-за Сталинграда, который никакого значения не имеет, не то что Москва, Баку или Астрахань. И в этом случае обстоятельства станут помогать Сосо. Оружие Гитлера — маневр, неожиданность, а в Сталинграде его станут ждать.

— Знаешь, Сосо, в стране, которой ты правишь, пожарные как правило прибывают на пожар вовремя, но при этом забывают либо шланг, либо лестницу, и дом благополучно сгорает у них на глазах при обилии воды…

— Намек понимаю, Шалва, ничего не сгорит. Разве я плохой повар, Шалва, разве политические блюда мои подгорают?

Поражает быстрота восстановления его психики. Время ли теперь напоминать ему о результатах его политики, приведшей Гитлера к власти, а затем и сюда, на Дон и Кавказ?

— Скажи, как это ты не убрал Пузана, Шара, меня?

— Кто не боится — не страшен. Страшен тот, кто боится. Из страха многое можно сделать. Кто не боится, тех и не трогаю.

— А вожди?

Пауза. Потом с желтым прищуром:

— Кто конкретно?

— Откуда мне знать… Все.

Он засмеялся:

— Всякому овощу свое время.

— Их я тебе прощу. Но народ!..

— Вах, народ! Народ женщины народят!

Да-да, геройские женщины, которые у нас в стране уравнялись с мужчинами и не только рожают и выкармливают младенцев, но и мужскую работу выполняют под надсмотром мужчин-конвоиров. Им и народ рожать ради построения чего-то нелепого, что и построено не будет. Сосо и противостоящий ему ублюдок не считают, что мэнэ-тэкел-фарес — это и о них. Они уверены, что своей могучей волей и кровью покорных достигнут, построят, закрепят… Памятник себе поставят, в небесах себя отчеканят. Не понимают, что в результате все равно будет ноль, и они влияют на это не более, чем ревущий бык на скорость ветра. Лопнет от усердия крохотный сосудик — и масса мышц станет бесполезным мясом, а ветер повернет в направлении, коего и сам не ведает…

Жалок мир. Народ… Вождь этого народа… Народ, приплод, люд, народившийся на известном пространстве…

ГЛАВА 25. ЗАМЫСЕЛ

13 сентября оказалось тяжелым днем. Напряжение в Сталинграде, у Туапсе, в Новороссийске вызвали плохую реакцию. Аудитория дисциплинирует. Уединяясь, Сосо в полном смысле разлагается и смердит. Ведь и отдыхать надо, и тут происходит метаморфоза: величавого вождя сменяет вонючий хорек. Народ этого не знает, знает лишь врач.

Делаю что могу. Скажем, на один день пришлись две новости: разрушение Слалинграда и запуск в массовое производство танка Т-34. Разрушение Сталинграда подействовало на Сосо тем, что город ему знаком, и сообщение о Т-34 пришлось кстати.

Показатели роста производства в качестве лечебных мер…

Втолковываю ему, что страна борется, что встала на дыбы, словно огнедышащий дракон, воля к сопротивлению непоколебима, и уже ни ему, ни его партии незачем беспокоиться о пропаганде. Пропагандирует враг. Война разгорелась. Ярость ведет солдат, они мстят и мстить будут, пока не повергнут врага. Новые армии идут на смену разбитым, опытные в ратном деле и должным образом вооруженные. Ты сам твердишь о танковой мощи (на его высказывания, действительные или мнимые, надо ссылаться для повышения его тонуса, этим он держится — верой окружающих; сговорись окружение глянуть на него строго — он исчез бы, как злой дух из сказки), время работает на нас, враг изматывается, преимущество на нашей стороне — и так часами напролет. Бывает, он и засыпает под мои сказки. Бывает, не ложится вовсе, у него двухсуточный биоритм, случай нередкий, такие жалуются на бессонницу, но каждую вторую ночь спят. А в работе задешево приобретают авторитет.

Ночь на 13-е выдалась бессонной.

K вечеру, в разгар оперативно-тактического дня, выйдя в комнату, смежную с кабинетом, я загляделся на закат и вздрогнул, когда меня тронул за руку Архиерей:

— Шалва Сетович, идем к Верховному с предложением и просим вас присутствовать при разговоре.

Цаган в ответ на мой взгляд лишь коротко кивнул.

— Не делайте его автором замысла, — предупредил я, — легче будет получить его согласие. Не вовлекайте в ответственность, после Харькова и Воронежа он этого не любит. Отцом победы он успеет стать задним числом.

— Профессор… — сказал Цаган и умолк.

Необычно для Цагана обращаться ко мне. К любому. Спрашивая, он обходится коротким ну? или докладывайте. А это прошение о поддержке в опасении имеющих уши стен, оно о многом говорит. Что-то задумали. О, не против него, убежден. Как убежден и в том, что хуже не будет. Они, как доктора, руководствуются теперь принципом: главное — не навредить. А Сосо и теперь способен натворить бед и отдать немцам победу, даром что собрал массу ресурсов. Ресурсами ведь и распорядиться надо…

— Молчите! Идемте, в добрый час.

При входе произошла неловкость: они пытались пропустить меня вперед. А ведь умные люди…

Разостлали карты. Спектр вопросов был широк. Когда, после двухчасовой беседы, уделявшей внимание волжской мясорубке прежде всего, но и другим фронтам тоже, Сосо насупился над картой, выводы были ясны даже мне.

Он принялся ходить по кабинету, словно никого здесь не было. Архиерей провожал его поворотами головы, Цаган глазами.

Главное, чему Цаган научился за прошедший год, лежит далеко в стороне от оперативно-тактической сферы. Он выучился молчать. В сорок первом он выходил из себя, доказывая очевидные вещи, которые были выше уровня понимания Сосо. За это время Сосо поднатаскался в азах войны, а Цаган в азах дипломатии. Теперь он молчит артистически, и Сосо, не понимавший слов, стал понимать молчание. Дрессировка дрессировщика. Потом Сосо припомнит Цагану это унижение. Цаган не прозревает ждущей его участи, и я не спешу его этим обременять, рано.

Сосо все ходит и ходит и попыхивает трубкой.

Поразительно, как умные люди не замечают его мерзости. Магия власти. Может ли быть мерзок повелитель гигантской страны? Может ли быть мелок возвысиыший их — по заслугам, разумеется, но возвысил, значит, ценит, значит, они выдающиеся, а он велик, поскольку заметил же их! Что заметил за послушание в ущерб менее послушным, что возвысил, сочтя их не опасными, об этом не думают, это гонят с порога. Что он уголовник, отравитель, убийца из-за угла, без чести, без привязанностей, им в голову не приходит. Приходит — тоже гонят. Так люди сами оглупляют себя…

— Значит, противник остановлен, утратил инициативу. А здесь, на флангах, итальянцы и румыны…

— Немецкие войска сконцентрированы на острие клина, товарищ Сталин, — отозвался Архиерей, — и глубоко втянуты в сражение.

— То есть, для их переброски на другой участок Сталинградского фронта нужно время… А мы не дадим перебросить, атакуем сами и задержим их любой ценой! — Это у него неизменно — любой ценой… — А потом встречными ударами…

— С севера и с юга вот сюда, товарищ Сталин, — сказал Архиерей и указал точку на карте.

— И замкнуть кольцо! — Сосо стиснул правой рукой левую и потряс перед собой. О-о, забрало! Азартный Парамоша — за чужой счет, разумеется.

— Удары наносим концентрические, — уточнил Цаган. — Кольцо формируем внутренней стороной, а наружной отражаем попытки деблокировать окруженную группировку.

— Где намечаете исходный район для концентрации?

Они снова подошли к столу, я незаинтересованно стал у окна.

— Шалва, — оглянулся Сосо, — что думаешь?

Я улыбнулся, как мог внисходительно: «Ганнибалы!»

— Во сколько оцениваете численность немецких войск в районе предполагаемого окружения?

— Восемьдесят пять — девяносто тысяч, — сказал Архиерей.

— Девяносто! — повторил Сосо, зашагал по кабинету, остановился у окна рядом со мной, остро глянул, вернулся к столу, отхлебнул холодного чаю и стал набивать трубку. — Не больше?

— Считая вспомогательные части, плюс-минус десять процентов,(заметил Цаган.

— Допустим, плюс-минус двадцать. Допустим, плюс тридцать…

— Хорошо бы, товарищ Сталин, чтобы союзники одновременно провели операцию на западе, — пренебрегая тем, что почти прерывает вождя, сказал Архиерей, и меня осенило: здесь собака зарыта! Они запланировали большое окружение, но для вождя нашли реалистическую цифру, иначе он не даст им разрешения на проведение операции, на поворот одним страшным ударом всего хода войны. Они боятся отказа и — обоснованно. Если он узнает, что они собираются окружить не пять, а двадцать дивизий, он наложит в штаны и опять испортит дело. Но нельзя чересчур и занизить численность окружаемых, иначе не получить от Сосо достаточных сил. Сложная же у них задача — обыграть двух главнокомандующих, своего и вражеского.

Замечание о союзниках отвлекло Сосо от оценки предполагаемой численности противника.

— Насчот чыслэнносты доразвэдайтэ, — наставительно сказал он. (Апырацыю будым паравадыт в гулубукой тайнэ. А если ми дадым саюзыныкам сывэдэныя атанасытелно наступлэныя на нашим фронте, такые сывэдэныя ныызбежно пападут в лапы Гытлэра. Но, — поднял палец и убрал акцент, — можно ограничиться сообщением о наступлении, не сообщая места. Будем готовить еще одно наступление на другом участке фронта.

— В районе Ленинграда, например, — подсказал Цаган.

— Нет, у Вяземского выступа. Тоже от Сталинграда далеко.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — кивнул Архиерей, и незаметно для Сосо, в этот момент удалявшегося от них в своем хождении, перекинулся взглядами с Цаганом, а я от такой неосторожности похолодел: ведь эта каналья спиной видит!

Обошлось. Велел к разработке привлечь считанных людей и ушел в дебри секретности: всех причастных на казарменное положение, по операции никакой переписки, никаких радио- и телефонных переговоров, распоряжения отправлять с офицерами связи только в зашифрованном виде…

Когда генералы ушли, он бросил на меня такой взгляд, что даже у меня, привычного, засосало под ложечкой. Стоял памятником. Но сказал нейтральное:

— Черчиллевские стратеги тоже что-то такое нам рекомендовали…

Ага, есть все же оправдание на всякий случай…

— Хороший план, Сосо. Научились твои генералы. Будут молотить вермахт. Тем паче что за потери с них не очень спрашивают…

Не удержался-таки, сунул шпильку. Ну и что? Он этого даже не заметил.

— Хорошо говоришь. Вах, Шалва, если удастся!..

Как может не удасться? K операции планируется привлечь такие силы, что немцам деться некуда. Один перечень общевойсковых и механизированных соединений звучит победной реляцией. За всю войну нигде немцам не удавалось концентрировать такие силы, у них этого просто нет, они действительно воюют умением. Когда эта операция увенчается успехом, важнейшим ее аспектом станет эффект психологической перемены: наши привыкнут наступать. Навальная тактика не прекратится: людишек много.

— Неважно выглядишь, Шалва, — заботливо говорит старый друг, довольный, что кто-то выглядит хуже, чем он. — В санаторий бы тебя… Но я тебя и на день отпустить не могу, самому нужен. Народу ты нужен, Шалва! Простужен ты, что ли?

Не ему же объяснять… Да, простужен. С насморком справился, но болезнь в костях, знобит, ломит… Но каково тем, кто на передовой — в Сталинграде, в Новороссийске, в Синявинских болотах? Больные в окопах. Раненые. Не можешь бежать в атаку — за пулемет! Лежат, стреляют. От потери крови темнеет в глазах, сердце перед тем, как совсем остановиться, работает с перебоями. Все равно стреляют. Убить захватчика. Пусть и самому лечь, но убить. Из пэтээровской пукалки по танкам. Пули отскакивают, а танк стрельнет — от пэтээровцев остается кровавое месиво. Тогда кто-то с гранатой под гусеницу. Страшно? В нормальной жизни да, а теперь, после такой крови, уже не страшно. Только бы остановить. И не такие люди умирали. Да и отступать некуда, позади СМЕРШ.

И пулеметчик с разорванным животом, смененный у пулемета и вытащенный из схватки, лежит в овражке позади линии обороны. Можно расслабиться. Оставленный в покое наедине с вынесшим его колченогим санитаром, он с блаженным выражением на лице бормочет: «Ох, хорошо… как хорошо… как хорошо… Ох, как… икк!.. хорошо…» А санитар марлей прикрывает его истерзанные кишки, лишь бы не видеть все менее ритмичного и слабеющего фонтанчика крови, который он не умеет и ему нечем остановить.

А больные за станками в тылу? В стужу. В зной. Женщины, дети…

А вождь сеет зубы дракона, чтобы делить народы и властвовать. И будет. Но ведь сдохнет же он когда-то. А зубы? Взойдут и перегрызутся? После таких перенесенных лишений? После озер крови, совместно пролитой в этой войне?

Эта страна не смеет распасться!

— Шалва! Ты что, оглох, Шалва? Когда заниматься будем?

— Когда Гения найдешь.

— Последний срок дал. Не найдут — головой ответят. Памятью матери клянусь, Шалва! Веришь?

ГЛАВА 26. НОВОРОССИЙСКИЕ ФЕРМОПИЛЫ

Карта в сетях параллелей и меридианов расстелена над моим опрокинутым лицом. Вижу, что происходит на ней, в какой-то перевернутой перспективе. Близкое кажется далеким, далекое близким. Такое видение имеет и преимущество: ясность деталей. Одинаково видны перебежки отдельных пехотинцев и движение изогнувшихся на пыльных дорогах танковых колонн, одиночные разрывы мин и дымы чудовищных пожаров, пробивающих облаеа и уходящих в стратосферу, длительно тонущие суда арктического конвоя и речные паромы, переполненные женщинами и детьми и мгновенно уходящие на дно после прямого попадания немецкой авиабомбы. От этих зрелищ замирает сердце. K тому же от карты пышет жаром раскаленной степи и сполохами разрывов.

В поле моего зрения — невиданного размаха сражение, которое развернулось на просторах советской земли летом 1942 года.

Небывалое на планете перемещение людей и грузов. Как встало все на колеса прошлым летом, спасаясь от коричневой чумы, так колесит и поныне. Эшелоны, эшелоны… Вагоны плацкартные, купейные и теплушки, теплушки, теплушки-лягушки скачут на стыках рельсов, битком набитые беженцами. Мчат платформы с оборудованием: станки координатно-расточные, шлифовальные, строгальные, токарные, фрезерные, зуборезные, компрессоры, пресса, молоты… За деньги не купишь, а купишь — как доставишь через враждебную Европу или море-океан, да и станков этих с гулькин нос для такой-то войнищи, в них вся надежда на победу. А классные вагоны и теплушки с людьми ползут вне расписания, сутками стоят в тупиках, движение их зависит от напористости начальника эшелона: последним может прибыть — и первым, вне расписания, убыть. На стоянках взрослые бегают по станции за кипятком и продуктами, толкутся на эвакопунктах, спрашивая о родственниках, теряются, находятся. Случайности такие, на какие не отважился бы никакой романист. Душераздирающие встречи и разлуки. Дети на остановках в тоскливом ожидании: вернутся ли родители? вдруг бомбежка? вдруг убьют? О себе не думали. Да и родители тоже. Убьют — что ж, лишь бы вместе.

По основным путям на запад с ревом, по зеленой улице, летят эшелоны с солдатами и техникой. Много. Плохим генералам много солдат нужно. И солдаты еще не хороши. Откуда им лучше быть? Так учили.

Эшелоны, эшелоны, сотни, тысячи эшелонов без воздушного прикрытия, зачастую без единой зенитной установки, дивная мишень для юных и отважных бойцов люфтваффе. Отрывистые гудки, клубы свистящего пара из развороченных паровозных недр и сладковатый запах крови. Железнодорожный винегрет. Но уцелевшие по-прежнему мчат на запад или ползут на восток, стук колес, стук колес, двойной перестук на стыке вагонов встречного эшелона, и дети войны, суеверные, как старики, считают, считают вагоны: чет — пронесет, нечет — …

Перед глазами моими немецкие механизированные стрелы, они рассекли боевые порядки советских войск и превратили армию в разрозненные толпы — без связи с командованием и друг с другом, без понятия о дислокации противника. Одни бегут в панике, словно скот, преследуемые на земле и расстреливаемые с воздуха. Другие ищут выхода к своим или хотя бы врага, чтобы сразиться и погибнуть в бою. Третьи ищут плена. Под жгучим солнцем на пыльных дорогах и прямо по степи овцы, и коровы, и толпы беженцев. Немецкая мотопехота разбрасывает их, она гоняется за окруженными штабами. Зондеркоманды сортируют пленных и тут же, на месте, ликвидируют коммунистов и евреев. А по другую сторону линии фронта мечутся генералы, под огнем и налетами люфтваффе собирают рассеянные войска, соединяют с подошедшими резервами, отчаянно контратакуют, срывая график вермахта, ни шагу назад, отступившим расстрел, оступившимся тоже…

Доктор, видите вы это?

Какая-то тусклость разлита в Ставке. Удержание Сталинграда сомнительно, и есть агентурные данные о том, что в случае его падения, Гитлер готов отдать Турции даже Баку, лишь бы лишить нас нефти. Слабость турецкой армии не играет роли, поскольку на Кавказе она будет исполнять лишь полицейские функции, а уж в этом туркам надо отдать должное, это они умеют.

Не восстанет ли тогда Персия, Ирак? Не поднимется ли Индия? Общее восстание против колонизаторов-англичан и соединение с Гитлером сил ислама…

Ситуация в мире зависит от сводок с нашего фронта и настолько шатка, что перемены политической карты мира можно ждать в любой день.

Кажется, есть планы эвакуации, фантастические, с вовлечением Интеллиджент Сервис. Правительство в изгнании? В Британской империи, которая, в случае нашего поражения, сожмется до своих островных размеров?

Сосо нервничает, но как-то не так, как прежде. Видимо, за жизнь он больше не опасается: национальный лидер! Но на усилиях его это не отразилось, усилия неистовы. С тринадцатого в нем явилось нечто тигриное, он подобрался. И он в ярости от того, что может проиграть теперь, когда сверстан план. Когда налажен лендлиз. Когда немцы измотаны в ходе своего дранг нах остен.

С момента переброски 4-й танковой армии Гота, а затем, по мере ожесточения боев в Сталинграде, и пехоты с Кавказской оси на Сталинградскую темп наступления здесь несколько возрос, но упал на Кавказе. С танками перебрасывается и авиация.

Тем не менее, обстановка на Кавказе накаляется из-за полного отсутствия у нас людских резервов. Немцы, одолевая усталость, захватили Нальчик и Моздок. С падением Новороссийска перед ними открывается проход вдоль узкой полосы Черноморского побережья до самой турецкой границы. При поддержке авиации это дело двух-трех недель.

Флот ушел в Поти, подальше от люфтваффе. Без поддержки с воздуха его роль сводится к осторожным ночным перевозкам. В перспективе у нас потопление кораблей и ввод в бой спешенных экипажей.

Сегодня 16 сентября. Ожесточенные бои в Сталинграде, у Туапсе и за Новороссийском, оставленным 10 сентября…

Это вы, Доктор? Вы мне нужны, как доктор, но как историк вы ошибаетесь. Новороссийск не был оставлен.

— Помилуйте, об этом сообщило Совинформбюро…

Легкость этого сообщения вызвана тем, что город не назывался именем вашего вонючего пациента и моего любимого вождя. Вы правы, Доктор, книги об этой войне будут называться «Роковые решения», «Утраченное время», «Дурацкие просчеты». Для итога кампании Сталинград ничего не значил. Из деяний вашего пациента одно достойно похвалы: переименование Царицына. Если бы город носил прежнее название, вряд ли в этом районе развернулась бы значительная военная операция.

Да вы ведь сами все верно оценили, Доктор, что же не верите своим же наблюдениям? О люди, та же непоследовательность… Даже вы, Доктор… Да и я таков… Вы же сами рассказали мне о переброске вермахта с кавказской оси на сталинградскую, сами описали расклад, отсутствие наших войск на Кавказе и то, что с выходом вермахта на турецкую границу давний недруг, Турция, тут же присоединится к дележу наследства в союзе или вне союза с Германией. Даже то объяснили, что воздержание турок от союза немцев тоже устраивало, а Турции позволяло оставаться якобы лойяльной по отношению к союзникам и оправдывать оккупацию Кавказа возвратом исконно принадлежащих ей земель.

Но вот что дальше было, вы не знаете, Доктор. Никто этого не знал не только в ваше время, но и после войны. Героев забыли, их отодвинули, не воздали по заслугам, газетной бумаги, что ли, на всех не хватило, не знаю, но выяснилось это случайно, при моем участии, и в этом я вас могу просветить, Доктор.

Поход к Турции начался утром 6-го сентября. Прорвавшись через перевалы, вермахт начал бои на северо-западной окраине за овладение Новороссийском. И — застрял. Вроде и противостояли какие-то ошметки, но противостояли насмерть, а вермахт был измучен и забуксовал.

Осколки разгромленных аэродромных команд, разведгрупп, курсантских бригад, переформированные иногда дважды за день, едва вооруженные, стояли перед измученным вермахтом, и тут сил у него уже не хватало. На север утекли силы. У тому же и приказ 227-ой (исторический!) применялся без колебаний и формальностей. В провинившихся стреляли, словно в бутылки, фамилии не спросив. В этой вакханалии швыряли на смерть не разбираясь. Моряки, не владеющие приемами сухопутного боя, не знающие тактики? Научатся. Без артиллерии, разведки, связи, кухни? Молчать! Выполнять приказание!

По приказу кого-то из штаба Новороссийского оборонительного района (ставшее привычным наименование городов-смертников — Киевский оборонительный район, Одесский, Ленинградский, Севастопольский, теперь Новороссийский) группа моряков-артиллеристов, остатки 140-го отдельного дивизиона береговой обороны, расстрелявшего снаряды и взорвавшего орудия, утром 7 сентября брошена была в наступление с задачей выбить немцев из центра города. Перенести, так сказать, военные действия с нашей территории в Пруссию и Померанию…

Моряки строем, без разведки, прошли юго-восточные предместье, Мефодиевку, где затаились автоматчики немецкого авангарда, расстроенные триумфальным маршем «черных дьяволов». Немцы полагали, что таким маршем ходят сильные, те, за кем большие батальоны. Они-то об отсутствии на Кавказе резервов не знали.

Моряки лихо выбили немцев с территории завода «Красный двигатель» и — остановились перед танками, средств борьбы с которыми не имели. Пришлось отходить. Пересекая Мефодиевку в обратном направлении, батальон был выкошен укрытыми в засадах немцами. Теперь они разобрались: большие батальоны не стояли за храбрецами.

K вечеру остатки батальона, лишившись комбата и начальника штаба, соединились с остатками подразделений, оттиснутых на протяжении дня к цемзаводу «Пролетарий». Из оставшихся для удобства управления и по взаимному согласию командиров был сформирован 2-й отдельный батальон морпехоты — 2-й ОБМП. Командиром стал старший лейтенант Н.Фролов, комиссаром старший политрук А.Олейников, начальником штаба лейтенант И.Жерновой, командирами рот лейтенанты А.Тарановский, М.Ярославский, А.Русланцев и Н.Воронкин — все участники всех героических оборон и десантов и никто впоследствии не Герой Союза.

На момент формирования батальон насчитывал 600 штыков. Связь между четырьмя ротами осуществлялясь двумя (!) проводными телефонами или визуальными сигналами по морскому коду. Фронт обороны тянулся от уреза воды Цемесской бухты до самых склонов гор, не слишком крутых. Есть ли там кто, нет ли — этим недосуг было интересоваться. Да и бессмысленно. Прикрыть склоны все равно было нечем. Рельеф обороны 2-го ОБМП был танкодоступен на всем протяжении. За формированием не было заслона до Туапсе и Сочи, да и там ничего не было: Туапсе сам выдерживал тяжелейший штурм.

Участь Новороссийска была решена.

Вполне вероятно, что судьба войны зависела в тот момент от оперативности выхода германских войск на Сухумское шоссе и энергичного движения по нему на юг, на юг! Фланговый удар на Туапсе решал дело.

Так наступило 8 сентября.

Утром группы немецких автоматчиков пытались проникнуть на территорию цемзавода «Пролетарий», их отгоняли. Во второй половине дня появились танки. Моряки-артиллеристы наладили пушки на брошенном и подорванном бронепоезде «Свердловский железнодорожник». Прицелы на пушках были сбиты, но моряк — он как солдат, он шилом бреется. Пушки наводили через дуло, снаряды стали накрывать танки, и атака расстроилась.

За день над позициями моряков не пролетел ни один самолет.

Моряки с опаской поглядывали на пологие склоны гор на правом фланге.

9 сентября 1942 года.

В ночь на 9-е немцы провели разведку склонов на правом фланге обороны 2 ОБМП и убедились, что они пусты. Но накануне с Кизилташской косы чудом был вывезен арьергард защитников Тамани — 305-й ОБМП, гвардия морской пехоты. Измотанному батальону сгоряча дали трое суток сна, но через час посадили на машины и двинули в район цемзаводов. По чистой случайности через склоны повыше цемзаводов спешил от греха подальше в тыл со штабом командир Новороссийской военно-морской базы, увидел, что обороны на склонах нет и фланг тех, кто защищает цемзаводы, открыт. Встретив на шоссе 305-й, он отменил приказ о движении на цемзаводы и указал батальону полосу обороны по склонам гор. Через час после занятия рубежа батальоном начался бешенный штурм высоты.

Часы решали. Минуты.

Авиация над позициями моряков в этот день тоже не появилась.

8 и 9 сентября по праву можно назвать днями, когда германское командование упустило победу на Кавказе.

Победу в войне? Кто знает…

10 сентября 1942 года.

«От Советского Информбюро. Оперативная сводка за 10 сентября. В результате ожесточенных боев наши войска оставили город и порт Новороссийск».

Ложь, профессор! В процентном отношении к площади города цемзаводы «Пролетарий» и «Октябрь» составляли больше того, что оставалось в руках советских войск к концу Сталинградской обороны. Но о падении Сталинграда не сообщалось и — по праву.

С утра 10 сентября германские войска бешенно рвались по всему фронту обороны. Моряки с гранатами бросались под танки. Немцы подожгли Дома ударников и выкурили оттуда «черных дьяволов». Моряки отошли на сто метров и изготовились для контратаки. Тут явился представитель СМЕРШ. Кто командир? Я, сказал младший лейтенант Карпов. Приказ «Ни шагу назад знаешь»? Знаю, сказал Карпов, мы все знаем и Дома ударников отобъем… — и упал мертвым. Так будет со всяким! — потрясая наганом сказал СМЕРШ и был схвачен десятками рук. Неистовый комиссар Олейников вырвал его из рук моряков, надавал пинков в зад и повел моряков в атаку. Дома ударников отбили, Карпов остался лежать в ста метрах…

Младший лейтенант Карпов, на какой стелле золотыми буквами выбито твое имя? Что написали твоей матери, сынок? Что пал смертью храбрых в боях с фашистскими захватчиками? пропал без вести? в списках убитых, раненых и пропавших без вести не значишься? Где твоя чистая душа, лейтенант? Почему в эпоху чуть не повального переселения душ не вселится она в какого-нибудь славного парня? Я сам на свои последние деньги купил бы ему пару наилучшим образом подкованных сталью американских армейских бутц, чтобы он ходил по штабам и давал пинка в зад титским военным деятелям, потребителям дешевого пушечного мяса.

Как и в предыдущие дни, германская авиация над позициями моряков на появилась.

11 СЕНТЯБРЯ 1942 ГОДА. С этого дня полоса цемзаводов не отличалась от Мамаева кургана. Авиация висела над позициями моряков непрерывно. Германское командование спохватилось. Но оборона горстки людей стала уже неодолима…

Эта страна не может распасться. Не смеет! Она спаяна морем совместно пролитой крови, народы ее не имеют права на распад и вражду!

… Когда спрашиваю себя, почему не стал циником, почему не остыл к происходящему на громадной территории с истощенной почвой, загаженной радиацией и химикалиями средой, со слабо развитой сетью дорог, с многочисленным, усталым, генетически ослабленным и озлобленным населением, нахожу лишь одно: раздирающая боль за тех, кто, обманутый, совершал подвиги во имя неправого дела против другого дела, совсем сатанинского. Это нищие инвалиды моего детства. Преданные сыны Родины — сыны, преданные своей матерью. Это рассказы ветеранов. Это десятки писем в моем почтовом ящике с воплем о незабвении товарищей, о незабвении подвига. Вряд ли они поняли значение сделанного. Вряд ли надеялись выжить. О славе и не мыслили. И вот почему даже там, в эмиграции, болел за титский хоккей, и, мчась по шоссе, никем не слышимый орал в одиночестве своей машины патриотический шлягер «Летят перелетные птицы»…

Доктор, где же вы, помогите, меня душит, трудно дышать!..

* * *

Все еще ночь. Какая ночь! Где я в эту ночь? Такая долгая ночь. Сякая долгая ночь. Темная ночь. Только пули свистят по степи. Только ветер гудит в проводах. Тускло звезды мерцают. Темная ночь. Только сердце стучит, как солдат. Он обязан на страже стоять. Хоть ему остоело. Мне бы в луга. Там трава. Там деревья. Там тень. Солнце там не палит головы. И младший лейтенант Карпов без фуражки гуляет…

Всю ночь напролет в иудейских мозгах моих, злокозненностью преполненных, вызывая неудержимые слезы, кружится, как испорченная пластинка, украинская народная песня «Ой, при лужку, при лужке» — в отчаянном, звенящем исполнении армейского хора Александрова, с лихим посвистом, но почему-то перескакивая с русского на украинский и, что совсем невозможно, с шотландского на английский. Она кружится вне видимой связи с биографией, с творящимися благоразумиями, вне литературно-изящных реминисценций. Кружится сама по себе, процарапывая душу. Просто песня.

Как при лужку, д'приии лужкеее, д'при зеленом пооооле, при знакоооомом табуунее конь гулял на вооооле… Ты гуляй, гуляй мой коооонь, д'пока не поймааааю. А поймааю — занууздаю шееелковой уздоою. Ой, пiймаю, загнуздаю шовковой уздооою, вдарю шпооорами пiд боки — кiнь летить стрiлооою…

Нет, я не умру на этот раз, в этот приступ. Он прошел, я одолел его. Но знаю, как придет мой час. Придет, когда в очередной раз буду лихорадочно на первом попавшемся клочке записывать для будущей Книги Бытия нечто подобное тому, чем болею этой ночью. Придут известия о схватках на Кавказе или в Средней Азии, нахлынет эта боль за загубленную страну, за растраченные жизни, за инвалидов, за нищих на площадях и у стадионов, за сводки Совинформбюро, за все, что не уходит, не выветривается даже за давностью лет, стальная рука сожмет грудь и — не отпустит.

И — амба.

ГЛАВА 27. ОСЛИЦА ВАЛААМОВА

Открыв глаза, увидел Клушу. Это так меня потрясло, что закрыл глаза и стал соображать. Последний раз видел ее лет двадцать назад. Потом, все мало-мальски разумные соплеменники свалили из Галиции. А Клуша, врач милостью Божьей, и муж ее, Затейник, изобретатель всяких разных штук, разумны. Даже Опекун со светлейшей Зарей — и те рвутся слинять за пределы, а они ведь не иерусалимских кровей дворяне, что же о Клуше говорить. Значит, и по этой причине та, что привиделась, Клушей быть не может. Объяснение одно: я открыл глаза уже по ту сторону реальности.

Так легко? О, будь благословен! Теперь пойду босыми ступнями по прохладной пыли детских моих дорог, мимо тихих водоемов, мимо кивающих деревьев, в туманные росистые луга…

Кардиограф шумит. В росистых лугах. Зря благословил, с Тобой разве поладишь, держи карман пошире…

Кстати, мне снился Игрок. Так отчетливо, что сомневаюсь, был ли это сон? Если сон, по обилию деталей он становится в ряд действительных событий жизни и отличаться от них станет лишь отсутствием последствий. Водил я Анну к нему? Последствия визита были бы однозначны. Что к Игроку попало, то пропало. Он затягивает с неотвратимостью черной дыры. Притом у него, канальи, такая физиономия, что с первого взгляда уверен, будто давно его знаешь. Чары его испытывают даже мужчины, о слабом поле и говорить нечего. Кометный хвост оставленных тянется за ним годами, и непросто увлечь что-то из этого хвоста другому телу.

В институте он был курсом старше и легендарен неупотреблением бранных слов. Имелась прослойка выражавшихся редко и лишь по делу. Игрок и по делу употреблял единственное выражение — елки-палки. Потом-то я понял, что это была расчисленная поза, но тогда это производило впечатление чего-то нездешнего.

На четвертом курсе, на полевых работах в какой-то Заболотной области, после очередного возлияния, когда души так ищут общения посредством искреннейшего языка матерщины, Игрока привязали к стулу и принялись учить. Кто-то даже на колени встал: «Ну, пожалуйста, повторяй за мной!..» — «Ёлки-палки, что вы пристали к бедному студенту?»

Перед защитой курсового проекта по резанию металлов одному обормоту удалось так довести не готового к защите Игрока, что тот послал его к черту. Тому были свидетели, и обормота всей группой повели пить пиво.

На последнем году какая-то защелка соскочила с какой-то чеки или наоборот, и Игрок перестал скромничать. А склонность его к совершенству привела к тому, что в мужском общежитии стали устраивать творческие встречи. Игрок выдавал пятиминутные рулады, а слушатели, среди них старослужащие и даже один боцман, глядели на него остекленевшими от восторга глазами.

Перед защитой диплома он вернулся к елкам-палкам, к прежним словечкам и колким прозвищам.

Мы сблизились на экзамене по дисциплине, в которой он был экзаменатором.

Как выходец из мещанской семьи, я попал в институт уже с некоторыми навыками: знал свойства вермута, умел сервировать стол бычками в томате и даже играл в преферанс. Партнеров не хватало, но Игрок не желал идти на компромисс и сажать за стол случайных людей. Случайные не умели самостоятельно вести запись и надоедали счетом вистов. Таким образом драгоценное время просачкованных лекций уходило на арифметику. Не одна пулька окончилась тем, что неслучайные цедили сквозь зубы: «Посчитай на арифмометре и застрелись!» — и швыряли карты. Поэтому, когда однажды я выразил дерзкое желание сыграть за одним столом с Игроком, он иронически поднял брови и спросил: игралось семь втемную на двойном брандере, играющий подсел без двух, вистовали оба, ты взял четыре взятки, сколько пишешь вистов и на сколько играющий лезет в горку? Извилины мои заскрипели, но (молодость! — выдали две верные цифры, и это положило начало отношениям, которые сохранились. Если до сих пор не поминал об Игроке, то по той причине, по какой вообще стараюсь не перенаселять рукопись живущими — не засвечивать их Косому Глазу.

На всякий случай подчеркиваю: Игрок во влачении дней моих участия не принимает. Он целиком из прошлой жизни.

Он ввел меня в чудеса кибернетики. Он рассказал об опытах с растениями, опознающими своих убийц и обнаруживающими ужас при их приближении. Эти сообщения ставили мою психику в пограничное состояние.

Мой вклад в интеллект Игрока куда скромнее и исчерпывается перечнем рекомендуемого чтива, которому, уверен, он не следовал. Вот за «Цветок лотоса», привезенный ему персонально оттуда, он и впрямь благодарен: вещь! Он даже йогой занялся, дабы не терять гибкости и способности заплетаться с партнершей в костоломные позы.

В миру Игрок известен еще под двумя прозвищами: Сквалыга и Бретер. Откуда пошло первое, не знаю, а вторым наградил его я.

Когда я служил под знаменами психолечебницы, информация обо мне просачивалась в мир через посредство алкашей, лечившихся там от запоя. Игрок встретил меня в день моего освобождения у порога и пытался засунуть в свой автомобиль. Ну, автомобиль — громко сказано. «Запорожец». Он следовал за мною, пока я не сообразил, что такой беседой — я на ходу, он из окна машины, (мы привлекаем внимание всех. В машине я взял с него слово оставить меня в покое и наобещал неприятностей, если он не…

Неприятности, впрочем, последовали все равно: сразу после этой демонстрации Бретера понизили в должности, уличив в халатном отношении к работе, что, конечно же, было правдой. Но ведь до демонстрации не понижали. Кому-то просто понадобилось теплое местечко в институте, а тут и повод подвернулся.

Брет, ты свободен, спросил я, придя к нему с Анной. (Было это или нет?)

Дуся, сказал он, кто же свободен?

Ты, Брет. По крайней мере, тебе освободиться — раз плюнуть. Ну, произнесешь в очередной раз формулу: «Маша (Клаша, Глаша, Катя, Рая, Тая, Майя), ты свободна, прощай!»

Дуся, ты преувеличиваешь, заскромничал Брет, в присутствии дамы нехорошо это, Бог тебе судья.

Вот тебе моя последняя воля, якобы сказал я. Ежели со мною что случится, прими ее и опекай всеми доступными средствами, пока не надоешь своими карточными и другими играми. Пригреешь — не пожалеешь.

Эту милашку? — Длинными пальцами взял Анну за подбородок. А она глядела и улыбалась, да? Было или пригрезилось? — Она не будет вести себя как та, что боялась хвостатого потомства, забыл, как ее, из «Ста лет одиночества»?

Ты читал Маркеса?

Ты горячо его рекомендовал, пришлось.

(Наверно, сон. Не может быть, чтобы он и впрямь это читал.)

Ручаюсь, что так вести себя она не будет. Скорее она будет вести себя наоборот.

(Ну зачем я это сказал?)

Он из синего с белым махрового халата (а вот эта цветная гамма подозрительна для сна, хотя цветные сны не редкость) достал вишневый чубук и, разжигая его, сказал:

— Я не вожу телег, не ем овса, но что сумею — сделаю. — Шекспир. Сон! Интересно… — Вы ведь украинка, милая, в чем же дело?

— Брет, это политика, это серьезно.

— Понял. Не дрейфь, дуся, мы их обштопаем лучше, чем в бридж. Мы столько усилий затратили друг на друга… Наверно, в общем балансе твоей личности моя компонента стала теперь величиной бесконечно малой, а?

— Все наоборот. Держи пять, у нас нет времени.

Нет, компонента Игрока во мне не уменьшилась. Иначе Анну к нему я бы и во сне не повел.

Прозвище Бретер приклеилось с моей легкой руки. В знаменитой на весь город вареничной мы проводили наш ежегодный семинар с отрывом от производства. Мероприятие почему-то называлось открытие сезона. Название нравилось нам нелепостью, ничего мы не открывали, кроме бутылок. Да еще истины лучше плохо отдыхать, чем хорошо работать, с чем и тогда я тайно был не совсем согласен, а теперь, не работая, подавно. И вот компанией из пяти человек в составе четырех представителей Ея Величества Пятой Графы и Балалайки мы беззаботно открывали бутылки и готовили первый вступительный тост, когда кто-то за соседним столиком запустил по Графе. Я еще не успел подсчитать силы, как Игрок вытянул свое и без того длинное естество и пошел на вы. При этом не забыл прихватить с собой бутылку, но нес ее не так, чтобы пить, а так, чтобы бить. Пока мы с разной скоростью, явно к началу не поспевая, вставали, кампания окончилась. Один стул валялся на земле, один штымп сидел, согнувшись, еще один потирал лодыжку (у Игрока были свои, хотя, быть может, и не вполне спортивные приемы), остальные, числом пять или шесть, уговаривали Игрока, а потом и нас, ставших рядом, объединить компании и пить вместе, поскольку, в сущности, ничто нас не разделяет, мы даже и языка своей Графы не знаем, и ничем, кроме особой пронырливости, от других не отличаемся. «Я не пью с поцами», — уходя и не отвечая на пронырливость (к тому времени он трижды был назначаем и трижды снимаем), сказал Игрок.

Я трусоват, о чем докладывал тебе, Эвент. Компонента Бретера во мне (это компонента храбрости. Такое не забывается.

По-моему, тебе худо, дуся, сказал он. Обещаю, что выполню твою волю, но, может, все как-то обойдется? Не полечиться ли тебе?

Комната была завалена газетами и журналами. Он очистил для меня кресло и усадил.

Мне помнится запах «Золотого руна». Как обстоит дело с запахами во сне?

Приоткрываю глаза — Клуша! В белом халате, со стетоскопом на груди, возится с кардиографом, отрывает от меня присоски — ну, словно живая!

Осторожно перекатываю глазные яблоки и отмечаю, что либо это не заведение Дока, либо меня перевели в одиночку, наверное, на верхнем этаже, здесь светлее и больше крыш в поле зрения. В голове у меня после недавней вспышки сонно и тихо, и я ловлю себя на безразличии к прошлому, настоящему и будущему.

Но окно и эти крыши что-то пробудили во мне, я напрягся и — вспомнил. Вспомнил небольшую акварель из частной коллекции. Одна из картинок, где сюжет ничего не значит. Переплет окна, в просветах сквозь кисею занавески заснеженные крыши, голые ветви и синее, в пушистых облаках, небо. Холодный солнечный день. И тоскующий взгляд из чердачных окон, из последнего прибежища, на равнодушную природу, на недоступный простор. Когда я увидел акварель, слезы хлынули у меня из глаз еще прежде, чем мне сказали, что художник стал пеплом в Яновском лагере смерти.

Мы с Клушей столкнулись взглядами, и у нее приоткрылся рот. У меня в черепе нет ни единой мысли, сказал я, вы залечили меня до глупости. Все будет хорошо, сказала она. Как долго вы у моего одра? Сутки, сказала она. Только не говорите, что я храпел, не перевариваю критики. Близорукие глаза ее под светлыми очками без оправы налились слезами, и она сказала: Вы не храпели, вы хрипели, у вас был двухсторонний отек легких. Зачем же вы это сделали, сказал я. Что? Она мигнула золотушными ресницами. Не дали мне улизнуть! Глупости, не смейте об этом думать! Я живу против своего желания. Не говорите так, жалобно сказала она, вы не смеете говорить врачу такие вещи. К черту врачей, сказал я всердцах, пробуждаясь от расслабления, вмешиваетесь тут в божественные предопределения и путаете все карты. Зачем вы меня вытащили? Вы обязаны жить. Обязан? Кому? Всем нам.

— А вы представьте своего мужа на моем месте.

— Он не мог бы оказаться на вашем месте.

— Ну, не скажите, я и сам не мог бы оказаться на своем месте, но вот, оказался.

— Да, оказались, а он не мог бы.

— Вот и я не смог, — сказал я, но тут же одумался и закончил: — Не смог вынести сложноподчиненного состояния и выбрал свободу.

Она покачала головой:

— Вы романтик, это опасно.

— Только для меня одного. А вы прагматик, это опасно для обоих.

Мы говорили друг другу «вы», словно не было дружбы между семьями и наших незабываемых междусобойчиков с Затейником в уютном переулке, совсем рядом с моей трущобой, но туда я, как бездомная собака, забредаю лишь повыть ночами.

Как это получилось, сказала она с мукой в голосе, чего я уж никак не ждал от опытного врача. А вы как думаете, спросил я, даже не пытаясь прятать коварство вопроса. Что бы я ни ответила, вам от этого станет хуже, сказала Клуша. Умница. Хороший врач всегда умница. Но и он делает глупости. Сочувствие больному в данной ситуации… Воистину добивающее сочувствие.

Наступила пауза. Она держала руку на моем пульсе, но глядела в окно. Утро было перламутровое, с намеком на возможное солнце. Вдруг показалось, что я дома и вечером все соберутся за столом. Взял эту теплую руку и поцеловал в ладошку. Ладошка дрогнула, и бес вселился в меня. Выходите за меня замуж, сказал я. Чтобы мой муж спился с круга, а вы удрали обратно в Америку к своей жене, засмеялась она, нет, поднимайтесь на ноги, а в остальном пусть будет, как Бог даст. Он дает нам друг друга, остальное мы обязаны делать сами, сказал я, но делаем плохо. Что ж, грустно сказала она, такова наша жизнь. Не жизнь, милые дамочки, а вы таковы, добиваетесь чистого идеала. Что вы, засмеялась она, женщины куда более реалисты, это вы добиваетесь идеала. Знакомая песня, сказал я, хотите, допою ее до конца? Не надо, сказала она и поглядела мне в глаза ласково и укоризненно. Но это не могло меня остановить. Скажите, спросил я, выходя замуж, кого, собственно, вы обретали — друга или любовника? Дддруга, с запинкой, но твердо сказала она. О, она ответила, как отвечают на вопрос о вере. Она продолжает верить в свою правоту и теперь, десятилетия спустя. А вас не мучила совесть, что вы обманули своего избранника? Он ведь искал жену. Никогда не думали, какой грех взяли на душу?

Она смолчала.

Ладно, сказал я, не дали мне допеть до конца — спою сначала. Про того парня, помните? От одного его прикосновения вас бросало в жар. И тогда вы поняли, что — вот и полюбили впервые в жизни по-настоящему. Но — уже замужем. Напомнить вам, как его звали? — Вася, с полным присутствием духа сказала она, ну и что? — Он был вашей судьбой, больше ничего. Но судьбы свершаются лишь в жизни негодяев, а мы с вами порядочные люди, не так ли, и все кончается принесением себя в жертву. За нее расплачивается вся семья. В благоприятном варианте лишь подмятый супруг, зато всю жизнь.

Она прикрыла глаза ладонью.

Ну вот, попал в цель. Не в ту, в какую метил, а все легче.

Я подложил ладони под голову и молча глядел, как она сидит на стуле, уронив на колено белую руку, прекрасную, несмотря на возраст, и прикрыв глаза другой прекрасной рукой. Часы на стене над ее плечом показывали семь. Лежал, глядел на нее и думал о том, что поколения не повторяются, каждое с детства влачит ему одному присущие черты. Было поколение вавилонского плена. Батыева нашествия. Петровой ломки. Наполеоновских войн. Перестройки. Все (разные.

Мы особые. Мы — разделительная полоса. Следующие ничего не поймут. Следующие всегда не понимали предыдущих. Даже когда читали те же вечные книги, пели те же песни и слушали те же проповеди. А уж без книг и песен шансов и вовсе нет.

Мы — последние из тех, для кого одна в жизни любовь. Одна любовь и одна смерть. И Родина, конечно, одна. Последние в деле любви без сравнения единственного предмета своего с другими. Идея чистой любви. На всем свете она уже почила, сдала позиции брачным контрактам. Вежливым улыбкам. А в нас осталась жива-живехонька. Наше родное титское правительство ни в одну топку не подбрасывало столько дров, сколько в костер романтизма. Те же почины (штормовать в далеком море, трансконтинентальные дороги, целина, космические трудности не только без удобств, но с воспеванием неудобств. Лишь бы стабильность. От семьи до государственных институтов. Энтузиасты все держали на плечах, как атланты, — первопроходцы, врачи, инженеры, ученые, энтузиасты-учителя, агрономы, рабочие. Святые, каждый в своем деле.

Это был уклад чрезвычайных обстоятельств.

Но сколько поколений вырастишь при таких средствах массовой информации? Иная жизнь прорвалась и совратила. Вода и воздух все еще доступны. Вот если бы стали недоступны и каждому надо было стоять в очереди к щелочке, где отмеряют глоток воды, и к другой, где выдают вдох… Громкие слова тускнеют, укладу приходит конец. Вот он пришел, великан, теперь-то я знаю точно, из уст самой лошади, хоть она сама себе не верит…

И это свалят на нас. Мы из кожи лезли с диагнозом задолго до всего… Но свалят и это. И этого не простят. Ни одно поколение не ушло без суда. Нас осудят по-особому. И станут ржать во все горло. Конечно, будут случаи и после. Патология. Единичные неврастеники. Люди станут спокойнее. По крайней мере, в деле любви к единственному предмету. Терпимее к методу проб. Не вышло — не станем драматизировать, разойдемся красиво. Выйдет в другой раз. Другой супруг. Другая родина…

Клуша отняла ладонь от глаз, и я увидел ее улыбку, спокойную и ясную. Так можно улыбаться, оглохнув к объяснениям и давно потеряв надежду на взаимопонимание. Так может нести свои обязанности — не без позы, но с каким достоинством!..

Вы не правы, совершенно не правы, сказала она. Мне не следует этого говорить, я делаю вам больно, но и промолчать не могу. Да, был Вася, с ним не о чем было говорить… Нашлось бы, сказал я, если бы вы затратили на него столько усилий, сколько… Вы полагаете, лепить можно из любого материала? Ну, на любой вы не кинулись бы. Она дернулась, но сдержала резкость и сказала: Вы считаете, что проблема брака имеет радикальное решение. Но это не так. Когда это так, это и слепому видно. В большинстве случаев супруги отстаивают права, которые действительно того стоят. И выход один — бороться, уступать, наступать, но не терять человеческого лица. Отношения надо выстрадать в любом браке, даже в удачном. Нужны годы терпения, его не у всех хватает. У вас не хватило.

— А у вас хватило из отвращения к чужому любопытству, — сказал я, но она продолжала говорить, как заведенная:

— Еще каких-то пять лет назад я не нашлась бы, что вам ответить. Но однажды, в очередной кризис, мы поговорили в открытую. И у нас у обоих хватило сил переменить позиции. Забыть, простить, уступить, даже…

— Даже?.. — не сдержав нетерпения, спросил я.

— Я знаю, я была не права. — Начала с новой строки. Переступила мое нетерпение. Иного не ждал. Исповедь? Да, но до известной степени… — Теперь я это знаю. Но он совершал над собой такие усилия, он такое вытворял…

— А вы? — И опять она не ответила, словно читала монолог.

— … что я наново влюбилась в него. И теперь нам хорошо. Может быть, вам оставалось совсем немного, чтобы добиться того же…

Конечно, это не доково «Любой грех смывается водой с мылом, кроме одного…» Конечно, ей кажется, что она деликатна. Да так оно и есть, но тем не менее что-то вперекос, что-то случилось, крыша поехала, да так быстро, я и понять не успел, не придержал ее руками, и вот лежу в той же кровати, но уже без подушки под головой, грудинная кость болит, словно по ней ездил паровой каток, за окном темно, а Клуша сидит у моего одра, и веки, глаза, нос у нее красные…

Я бредил? Не сейчас, днем, шмыгая носом, сказала она. А сейчас что? Вечер, ночь. Чем бредил? Обычный бред, бессмысленный, какая-то бездомная кошка. Я писатель-реалист, надменно сказал я, бред мой реален. Пожалуйста, если нетрудно, по пути домой зайдите, я дам адрес… к женщине… попросите ее покормить бездонную… бездомную кошку… у моей трущобы… Дорогой мой, кошки не гибнут от голода, они устают сопротивляться из-за отсутствия ласки. И все-то вы… знаете… о ласковом… голоде… удивительно… — Она запрещающе подняла руки, но я договорил целой октавой ниже и на считанных беллах громкости: — Вы все же зайдите к доброй женщине и скажите, что я жив. Она меня по-своему любит, не скупится на ласку, не хочу быть несправедлив…

— Что-нибудь еще? — спросила она полчаса спустя, напоив меня, деликатно выйдя, чтобы я вытащил из-под себя судно, и сделав напоследок болезненный укол какой-то дряни в преплечье.

— Да, — сказал я, — вот что… Врете вы — и о Васе, и о легкости с супругом. Я не ясновидящий, но вас-то знаю. И замуж вышли по дружбе, а не по любви. Да и как иначе удержать возле себя на всю жизнь хорошего друга-мужчину? Только не любя. А мы, дурни-мужики, нелюбовь объясняем своими промахами, надо же чем-то объяснить, не можем допереть, как можно не любить нас, таких благородных, наполняемся сочувствием к вам, страдалицам… к нелюбящим нас привязываемся насмерть… а они не дождутся нашей смерти, чтобы вздохнуть, наконец, свободно…

Глаза Клуши снова наполнились слезами.

Экая я скотина. Мало того, что она плачет над моей участью. Мне надо еще, чтобы плакала и над своей…

* * *

Сплю дни напролет. Опять, как с г-жой Печенью. Просыпаюсь чтобы дать затолкать в себя лекарства. Клуша посещает меня дважды в день и целует в лоб почти страстно. Но я ладошку ей больше не целую. Признание получено, хоть и дорогой ценой. Расставлены точки над i. Нас избирали в друзья. Жизни не по рецепту получаются. Даже так: жизни по рецепту не получаются. У Клуши так, у меня этак. Две стороны одно медали, но стороны разные. Не думаю, что мне не хватило терпения. Напротив, у меня его было чересчур много.

Болезнь вообще многое изменила в мире воспоминаний. Прошлое отдалилось и прояснилось. Как карта в бреду. Теперь, анатомируя его, вижу траектории ударов, нанесенных из-за угла. Странное отношение любимых получает объяснение, если предположить, что они не любили. Сопоставляешь перегибы отношений с силами, вызвавшими перегибы, и видишь третьи лица, влезшие в диалог за нашей спиной. В любой биографии есть такое. Добро еще, коли удары нанесены не теми, кому доверяли…

Впрочем, это ведь уже не болит, правда?

Трогаю рубцы — нет, лучше не надо! Ценности переоценке не подлежат. Не знаешь, что обладаешь ценностью (узнаешь, лишь утратив), и допускаешь массу эмоций. А строить отношения с теми, кто тебе дорог, на эмоциях… Если бы предоставили вторую попытку, оставил бы в покое глобальные проблемы, пусть бы человечество справлялось с ними само, и занялся только своими. Начал бы с дрессировки родителей. Стал бы капризным. Лучшее начало, чтобы заставить слышать себя. Правда, была война, время для капризности не самое подходящее, но оппортунисты всегда оправдываются обстоятельствами…

Да, я был удачно зачат, выношен, рожден, встретил судьбоносных людей, а нынешний итог вывел тем единственным путем, каким это делали и всегда делать будут другие — методом торопливых проб и досадных ошибок.

То есть, прихожу все к тому же: все мои несчастья суть дело рук одного человека — меня самого. Аминь. Но теперь заключаю это без того пристрастия, которое утверждению придает видимость закона.

Вот каким периодом следовало бы заканчивать книгу о прожитой жизни (если бы мы творили свои жизни. Но жизни творятся нами в страдательном залоге — нами, перьями в чьих-то руках.

Уж близко было небо в алмазах… Что ж, побреду дальше. Стены сужаются. Я не забыл, какие опасные контакты осложняют нынче мою жизнь.

Клуша выполнила просьбу и навестила Анну. Я дал ей также список книг, их доставили. Лишь в раю желания удовлетворяются с такой быстротой.

В книге титского профессора кислых щей нашел выдержки из писем солдат и офицеров вермахта, написанных в сталинградском котле. Читал и видел этих людей.

«… Нужно было действовать тогда, в 1933-м, ты прекрасно знаешь это. Десять лет назад дело можно было сделать избирательным бюллетнем. Теперь это будет стоить жизни.»

«Вот и я: все еще цел. Сердце бьется почти нормально, дюжина сигарет, позавчера ел похлебку, сегодня добыл банку консервов (вытащил из контейнера, сброшенного с самолета, теперь каждый снабжается как может), поплевываю в бункере, топлю мебелью, мне 26 лет, один из тех, кто любил орать «ХАЙЛЬ ГИТЛЕР!» вместе с вами, остальными, а теперь либо подыхай, как собака, либо в Сибирь. Неплохо. Однако знать, что все это так бессмысленно, приводит в бешенство. Но пусть они идут. У 3-й батареи все еще есть 25 снарядов, а у ее командира в пистолете шесть сверкающих пуль…»

Такое письмо мог написать и титский артиллерист. Замечательное письмо. И замечательный в своем роде комментарий сделал к письму титский профессор: «Надо полагать, отправитель этого письма нашел смерть, которую ожидал. Сдох как собака.»

Думаю, этот записной гуманитарий мог бы, не кручинясь, делать то, чего не мог командир 3-й батареи, а именно: стрелять женщин и детей.

Скажи, занимаешься ли Ты судьбами тех, кто пишет подобные комментарии к таким письмам? Прискорбно, если нет.

Болван! — вмешавшись в диалог, кричит Мандарин. Выскочил же так некстати… — Безнадежный и неисправимый! Героизма нет! Жизнь ставит людей в ситуации, в которых у них нет выбора! Ты сам это признал! Как твой фрукт-профессор отнесся к героизму офицера вермахта, так же точно другие профессора отнесутся к героизму русских.

Значит, я не сумел сказать, что хотел.

Что именно?

Что война, будучи начата, рождает с обеих сторон ожесточение, в котором забывается причина. Ненависть нарастает. Мой товарищ умер? И я смогу. Не такие люди умирали. Героизм становится нормой. И тогда, как элемент, не поддающийся расчету, героизм врывается в планы и крушит их.

Не знаю… Ты этого не написал. Да и чушь все это.

Чушь… В молодости ты расуждал иначе. Я ведь не зря помянул Фермопилы, ты собирался писать об этом. Где оно? Желал бы я иметь образчик твоей военной прозы. Знаешь, Мандарин, теперь я думаю, что обласкан ты не по заслугам. Ты великий стилист, но не великий писатель. Невеликий, а одно слово. На салазках судебного преследования триумфально вкатился в литературный пантеон и останешься в нем. Но позволь заметить: для меня ты свершился и стал другом лишь как автор своих раздраженных, брюзгливых писем. Как по мне, ни одно из твоих произведений не стоит затраченных на него чернил. Даже Эмма, коей ты более всего прославлен. Ну, мастерски написанный адюльтер, даже не без морали. Страсть, удовлетворение, расплата. Не хватило тебя на замысел более интересный — на десятилетиями удушаемую фригидность к чересчур пылкому, а иногда и пьяному мужу ради семьи и детей.

Из какой фантазии извлек ты этот сюжет?

Из современной мне титской жизни. А ты мог извлечь из жизни, современной тебе. Правдивейший из вариантов. Но трудный для письма: ничего не происходит!

Я тебе не верю.

Это на тебя похоже. Ты ни разу не унизился до того, чтобы верить критикам. Если довод неотразим — осмею оппонента. «О, вы зря так беспокоитесь, милейший, вы меня не расстроили, вы меня рассмешили.» Вот сюжет — жизнь моих Манек. Сюжет, который я наблюдал десять лет с расстояния вытянутой руки. Руки, не раз вытянутой ради того, чтобы стереть слезы со щек. Вот героини, вот роман, вот сюжет для художника того калибра, к которому ты себя — не без основания, впрочем, — причисляешь. Но ты, конечно, отобьешься тем, что не мне судить о сюжетах…

Да что ты о себе возомнил, в самом деле, что так говоришь со мной? Ты, совковое отродье, твой горб и могила не исправит, как ты смеешь? Писатель не тот, кто записывает сюжеты. Чтоб стать писателем, надо родиться поэтом!

В дверь постучали, и у меня забилось сердце. Это оказался Сек, и я облегченно откинулся на подушки.

Как самочувствие?

Кормят — значит, существую.

Почему ты не пишешь, сказал он, словно подслушивал под дверью мою перепалку с Мандарином, у тебя была бы аудитория.

Потому и не пишу. Ответственности боюсь. Любое высказывание небезобидно. Это и без помощников страшновато, а уж когда у тебя такие помощнички…

Какие?

Ты знаешь, что ни одно мое произведение не увидело свет в том виде, в каком было зачато и выношено?

Редактировали?

Ну, если называть редактированием выкалывание глаз, отрезание ушей, обрубание членов… Из-за слепоты, глухоты и бесполости мои произведения не могли ни сочувствия вызвать, ни возмутить. K тому же для ослабления того, что в них все же оставалось, им отрезали концы. Представь рассказ Чехова или О'Генри без последней фразы и поймешь, с каким ужасом я брал в руки выходящие из печати книги и статьи. При том, что я не Чехов.

А теперь, не унимался он, когда можешь не опасаться строгостей, теперь в чем дело?

Говорю же тебе: я не Чехов. Я не родился поэтом, я не писатель, я гражданин. Пытался усовершенствовать то, что существовало. Не дать развалиться. Вы не желали потрясений, но недостаточно сильно не желали. Я не желал сильнее. Вас это пугало, вы не верили, противились. Теперь не противитесь, но — поезд ушел. Писать уже не о чем. Разве лишь о том, как мешали работать специалистам. Знаешь, почему Гитлер не взял Москву и проиграл блицкриг, да притом дважды, и в первый год войны и во второй? Он нанял специалистов, первоклассных киллеров, лучших в мире, но в решающий момент стал вырывать у них оружие, чтобы сделать эту работу самому.

А знаешь, восторженно сказал Сек, я всегда гордился, что ты не только пишешь, ты создаешь! Я скривился. Это ты зря, сказал Сек, это тебя спасло, когда судьба твоя висела на волоске после той заявки. Я повез Первого по заводам, показывал твои станки, они еще работают… (Станки! Утешил меня, убежденного, что третичную обезьяну не следовало спускать с древес и позволять ей изгаживать прекрасную землю…) Надо же, сказал я вслух, эти станки переживут меня самого. Вообще, как я попал в ГУГовскую больницу, в рай исполняемых желаний? Тебя перевезли, сказал он, могло кончиться плохо. Могло, было бы совсем неплохо. Но вслух я произнес иное:

— Когда эту больницу строили, один мой друг сказал…

— Знаю, — прервал Сек, — даже знаком с твоим другом, славный человек, но больница все-таки построена и откачали тебя именно здесь.

Вывези меня на прогулку, попросил я. Что ты, сказал он, кивнув на дверь, да она меня убьет! Зато я принес новость: твоя статья в «Кривде» опубликована на Союз. Да? Принимаю поздравления! Понимаешь, опубликована она как редакционная. Моя статья как редакционная, да не может быть… И не просто редакционная, а передовая. Я пишу витиевато, а редакционные безлики… Именно поэтому на месте передовой она свое дело и делает, сказал Сек. Вряд ли, сказал я, у меня при ее написании имелся некий узко-эгоистический интерес, и в этом отношении она, став анонимной, дела не сделала. Сделала, сказал Сек, Первый аж рвется с тобой знакомиться, только запрет Клуши удержал его от визита. Рвется, какая честь, сказал я, даже странно, что ж, познакомимся, но я не хотел бы, чтобы это изменило наши отношения. Понимаю твои чувства, отозвался Сек, но он Первый, надо делать дело и быть лояльными по отношению к руководству. Разумеется, сказал я.

Как далеко простирается его лояльность? Готов ли он поведать Первому о беседе, в результате которой я очутился здесь? Уже поведал? Самостоятельную или подчиненную роль играет Паук? Если подчиненную — кому? Если самостоятельную, какие можно изыскать против него средства? Если никаких, сколько у меня времени до автомобильной катастрофы и похорон по первому разряду? Или до заключения в диспансер, поскольку имени у меня по-прежнему нет?

Главный вопрос, однако, заключается в том, на какие вопросы из перечисленных я могу получить от Сека правдивый ответ? Здесь, где прослушивание ведется в самый момент разговора?!

Кстати, о литературе и литературний критике, сказал я. Ставлю тебя в известность, что меня таскали в Большой Дом на беседу с записью на пленку. Думаете, это стимулирует?

А-а, да, небрежно сказал Сек, они обратились за разрешением побеспокоить тебя, как человека, сопоставившего сильные и слабые стороны социальных систем…

Вот, оказывается, кому поручено развивать теорию раститкизма, сказал я и сопроводил реплику взглядом и жестом, что вполне недвусмысленно читалось так: ну удружил ты мне, ну спасибо за такую заботу.

Сек, получив депешу, роняет — «Уверен, что ты справишься с этой задачей» — и тут же поджимает губы, энергично мотает головой, разводит руками, шевелит бровями и ладонями, и получается следующее сообщение: ты не прав, друже, мы вась-вась, да и отказать им нельзя, но все под контролем, не дрейфь, враг будет разбит, победа будет за нами.

Как бы ни относился я к этому оптимизму, приходится принять его на веру. Уже то хорошо, что Сек не отвел глаз и не стал балалакать трафаретными успокоительными фразами.

Зашла улыбающаяся Клуша, бросила на меня взгляд, и лицо ее пошло пятнами. Она повернулась к Секу, он испуганно встал. Вы человеческого языка не понимаете, придушенно сказала Клуша. Сек выскочил за дверь. Клуша схватила шприц, сделала укол и стала массировать мышцу. Я смотрел на нее сонно. Я лежал в чистой постели, не был одинок и мне было хорошо.

— Кошка, — сказал я.

— Молчите, вы, самоед, — непочтительно сказала она. — Как вам не стыдно выставить свою семью на обозрение любопытным? У так называемых порядочных людей нет большего удовольствия, чем смаковать чужие несчастья. Они пьют наши слезы, как мухи кровь раненых животных.

— Вас послушать — так и умереть нельзя, — обиженно завел я свою обычную песнь, ходя налево иль направо у лукоморья по цепи.

— Но уж если сделали это, если вам хватило духу на единственный разумный поступок, что же вы гложете себя и укорачиваете себе жизнь?

— Ага, — сказал я сквозь смертную усталость, — не упустили моих слов о любопытных… И тем совсем упали в моих глазах, дорогая. Плевать на мух. Орел не ловит мух. Все, что я ни сделал, было любовью. И моя драма — драма любви. Я люблю и обязан был умереть у ее ног. Пусть бы она и после смерти ничего не поняла. Пусть бы пинала мой труп. Разлука хуже смерти.

— Прекратите! — плача сказала она и всадила мне новый укол.

ГЛАВА 28. ПРОЯСНЕНИЕ

Причиной моего коллапса оказалось самолечение. Простуду принял за воспаление легких, аспирином злоупотребил, разжижил кровь и при начинавшемся отеке продолжал глотать аспирин… И так далее. Словом, уже через день после посещения Сека Клуша сняла большинство ограничений и даже выгнала меня из постели.

На радостях Сек на манер восточного владыки обкормил меня персиками и виноградом и снова стал жундеть о возвращении в литературу под сенью новой и окончательной свободы. И как это ты догадался о ее окончательности, смеялся я, а он толковал о необратимости процесса и невозможности повторения прошлого. Как по мне, человечество тем лишь и занимается, что повторяет прошлое во все более ужасающих вариантах. Впрочем, шаткость свободы меня не остановила бы. Тогда что же? А то, что неохота развлекать публику своими горестями. А чужими? Я задумался о том, насколько ясно понимают читатели природу писательства и переживание так называемого чужого. Он терпеливо ждал. Ладно, оставим это, сказал я. Нет, не оставим, твердо сказал он, для меня было бы делом жизни вернуть тебя в литературу.

Как ни рассуждай о глубине читательского понимания, а мимо таких заявлений не пройти. Понимаешь, Сныч, сказал я, хоть литература и заключается в умении излагать неделикатные вещи деликатно, я могу лишь восхищаться Фундаментом, а следовать — нет, кишка тонка. Почему именно Фундамент? Его стиль оказал на меня влияние, я восхищаюсь им как профессионалом. Ты первый, от кого я это слышу, сказал Сек. Придет время — и его объявят гением. После смерти, конечно. Никто не представил эпоху с такой полнотой на ее языке и в ее символах. Из титских стандартных ситуаций и при участии известных или типичных персонажей он такую возгнал квинтэссенсию, что отбил хлеб у целого поколения писак. Более того, сам ничего добавить не может, молчит. Куда же мне? Это не ответ, у него свое, у тебя свое, мы еще вернемся к этому и поговорим.

Но говорить явились Мандарин и Первый Поэт. Первый, конечно, оттер Мандарина, куда там французу тягаться с пролетарскими замашками. Поэт навалился на меня и обиженно загудел, что я обошелся с ним грубо. Я уже вдоволь натерпелся от того, что правду называют грубостью, но все же выслушал до конца. А в конце Поэт придавил меня любимым моим четверостишием «Я знаю силу слов, я знаю слов набат…» Осталось лишь смиренно просить прощения и заверять его, что с моей стороны тот выпад был данью настроению, каковое ему похлеще моего знакомо, и такого непочтительного отношения к лучшим его творениям я больше себе не позволю.

После чего настал черед Мандарина.

Итак, я не писатель, сказал он. Ты титан, потрясающий мастер, всем творчеством доказавший погубность следования доктрине.

Какова же была моя доктрина?

А доктрина у тебя была такая, что писатель нигде не должен быть заметен на страницах своего произведения. Это ты проделал волшебно, стал невидим, исчез, и я никогда не узнал бы тебя, не заинтересовался тобой, не полюбил бы тебя так, как люблю, если бы по чистой случайности не наткнулся на твои письма. Там ты, твои жизнь, боль, кровь, смех! Мало кому интересна теперь твоя Бовари. Интересен ты сам. Письма твои читают и читать будут — как Мишеля или древних.

Легко подводить итоги из всезнающего далека, когда само время сделало выводы, обиженно сказал Мандарин (совсем как Первый Поэт!), но еще не было творца, который предсказал бы, сколько проживет его творение, и тут Дант, Шекспир и даже сам Гомер были не в лучшем положении, чем ты, ничтожный.

Обожди, сказал я, мы с тобой не поменялись ли ролями? В наших сессиях я стараюсь придерживаться французского легкого тона, ищу смешную сторону предмета, в то время как ты — чисто по-русски! — только и делаешь, что кричишь и хватаешься за голову.

Мир полон такими нелепостями, мрачно сказал Мандарин. Одной из них числю то, что моим произведениям ты отказываешь в памяти потомства, а в отношении своих питаешь иллюзии.

И снова пришлось мерсикать ножкой перед классиком и уверять его, что в отношении себя я даже иллюзий не питаю, а что до него, то мое мнение никак не повлияет на вечную жизнь его творений.

Ах, нет, вдруг сказал Мандарин, нет ничего вечного, умолкнут и Гомер, и Шекспир.

И не только они, но и Моцарт, и Шуберт.

Печально, доктринерски произнес Мандарин, ибо стремление к бессмертию побуждает художника к его каторжной работе.

Да, сказал я, печально, но какая-то надежда все же остается.

Надежда, саркастически сказал Мандарин. На что?

Обожди, сказал я и взял одну из заказанных книг. Пришло время подбодрить и тебя, и себя, Мандарин. Слушай.

И стал читать место, которое, впрочем, знаю наизусть:

«Жизнь ограничена определенными рамками времени. До ранних геологических эпох она не существовала. И, возможно, придет время, когда вновь не будет жизни на Земле и она превратится в раскаленную или остывшую планету. Для тех, кому известен чрезвычайно ограниченный диапазон физических условий, при которых происходят химические реакции, необходимые для жизни, вывод, что счастливому стечению обстоятельств, обеспечивающему жизнь на Земле, придет полный и ужасный конец, предоставляется само собой разумеющимся выводом. Все же нам, возможно, удастся придать нашим ценностям такую форму, чтобы этот преходящий случай существования жизни и еще более преходящий случай существования человека можно было рассматривать в качестве имеющих всеобщее значение несмотря на их мимолетный характер. Мы в самом прямом смысле являемся терпящими кораблекрушение пассажирами на обреченной планете. Но и во время кораблекрушения человеческая порядочность и человеческие ценности не обязательно исчезают, и мы должны накопить их как можно больше.»

Голос мой пресекся, я не смог продолжать. Сидел, откинувшись на подушки, стиснув зубы, повторяя: «… и мы должны накопить их возможно больше».

Когда я справился с собой, Мандарина, уже не было.

А вечером ко мне пришел гость. Почему гость? Да потому что гостинцев принес — коньяк «Наполеон», апельсины и шоколадные конфеты фирмы «Свиточ». Вошел, негромко постучав, в белом халате поверх серого костюма, и я замер в своей кровати.

— Как самочувствие, дражайший?

— До вашего прихода было неплохо.

— Что же плохого в моем приходе?

— Каменный гость не напугал бы меня больше, полковник. Да еще с гостинцами. Спрячьте свои подношения и приступайте к делу.

Он заулыбался, стал молоть трафаретные любезности, но я не без торжества понял, что сбил его и ему предстоит импровизировать в пределах, в которых это позволит мое сопротивление.

Знаете, полковник, я болен и много времени вам не уделю, так что не тратьтесь на банальности, переходите к сути.

Вот вы не верите, а я и вправду соскучился по вас. Столько вы пробудили чувств, столько мыслей…

А советников?

Кого? — не понял он.

Сколько, говорю, советников пробужено и привлечено слушать и комментировать мою запись?

Да не так уж много. Был сотрудник, начинавший с вами беседу…

Допрос, перебил я.

Беседу, беседу, терпеливо повторил он. Еще был сотрудник ГУГа, тот, что встречался с вами предварительно. Еще один психолог…

Наверно, парапсихолог.

… Один ваш старый приятель, он же наш секретный сотрудник…

Это секрет Полишинеля.

… И ваш покорный слуга.

Подавляющее преимущество в живой силе и технике, подытожил я и мысленно поцеловал книги за подходящий настрой. Готов встретить любые события. Думаю, обойдется это недешево. Тоже черта поколения: не стоять за ценой…

Прочел редакционную — то есть, вашу — статью, говорит Паук. Знаете, накатило из собственного школьного детства. Я ведь тоже со Славутича, но пониже, из Екатеринослава. И школа была такая же, первая по успеваемости и последняя по поведению. Мдаа… И все вроде в вашей статье в порядке, ни к чему не придерешься…

А придраться хочется ну прямо жуть, да?

Xа-ха, да нет, что вы… Охранительные тенденции и все такое, все на месте — (- и в то же время, знаете, что-то во мне протестует против этого вашего опуса, и не примитивно, не поверхностно, а глубинно, и что бы это могло быть, не могли бы вы определить, как автор, точно знающий, что именно заложил он между строк?

Чует мину…

Это вы, отвечаю, натасканы читать между строк и выискивать в растре символы, враждебные титскизму. А я лишь инженер, то есть человек, мыслящий рационально.

Не скажите, батенька, не скажите, вы давно уже литератор и лишь во вторую очередь инженер, и сильны именно интуицией, тем и страшны. Что-то, знаете ли, в эссе, в его эмоциональном заряде, вы же не статью писали, это эссе, жанр эмоциональный, стало быть, и настроение его выплескивается за пределы, рационально, так сказать, очерченные вашей мыслью, ее слишком, понимаете ли, продуманными формулировками…

Наилучших ценителей своего творчества всегда находил во врагах. Гляжу на него с сонливым недоумением и — молчу.

Не хотите разговаривать, огорченно заключает Паук.

Простите, полковник, просто не улавливаю вопроса.

Мой вопрос, терпеливо продолжает Паук, но поворачивает вопрос так, что он становится вровень с моим горлом, словно ятаган, к чему вы призываете своим очерком?

Аа, вот вы о чем… Это охотно… Вот вы находитесь в конфликте с детьми… — Все родители в конфликте с детьми. Вы, если не ошибаюсь, в более остром конфликте с детьми, не так ли? — Не в идеологическом. А вы в идеологическом, это безнадежно, это вы знаете, полковник. А все благодаря школе. Она сделала ваших детей такими. Воспитывала идеально. Преуспела ли (другой вопрос, но вы-то сами далеки от идеала. Провозглашаете одно, шепчетесь о другом, творите третье, и дети проникаются к вам отвращением.

Тык тебя травинкой в брюшко, мерзкий паук!

Он откинулся на стуле.

Так-так, сказал он.

Это еще не все, жестко продолжал я. (Раскочегарился все же… То, в чем зло упрекал меня ЛД при свидании в тюремном замке… Но что делать, что делать, это моя натура, борьба с ней была борьбой всей моей жизни…) Школа, теперь уже вопреки вашему желанию, продолжает фабриковать Павликов Морозовых. Эффективность не та, но все же… А павлики вам уже не нужны, страшны. Вам делают пальчиком «ну-ну!» ваши же детки, вы не знаете, куда они поведут страну, и вам страшно. Что — вам?! Мне страшно, но вам и вовсе!.. Школа между тем продолжает крепить традиционные узы между гражданином и государством помимо семьи. И это облегчает детям возможность насрать на вас.

Концовка его ошеломила контрастом с классическим зачином. Он искривился, словно от скрежета по стеклу.

Вот как? Почему? Почему именно на нас, а не на вас с дурацким вашим идеализмом?

(Браво, Букеша! Так держать!)

Зря пытаетесь сбить меня, полковник, я давно и глубоко выносил то, что излагаю. Вы сами затронули болезненную для вас тему. Вы потеряли детей потому, что ваша идеология трусливо избегает главного вопроса бытия: для чего это и что потом, после ямы или дымка крематория. Атеисты эффективны, особенно в деле разрушения, они живучи и даже плодовиты, полковник, но — не оставляют потомства. Парадокс! Да-да, знаю, у вас сын и дочь, однако они уже не атеисты.

Он наклонился и стал глядеть мне в глаза. Рассматривал в упор, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, отводя ее, приближая вплотную, он сверлил меня, он впивался в глубины, а я отвечал ему взглядом открытым и теплым, как бравый солдат Швейк. Секрет неустрашимости в отсутствии злобы. Озлобился — и ты бессилен. Да и на кого? Перед тобой гниль человеческая, лишенная души и достойная жалости. И я гляжу с добротой. И, чем дальше, тем больше наполняюсь уверенностью.

Он откинулся на стуле и спросил, почему я прямо не высказался в своем опусе, и я ответил, что не желаю ставить телегу впереди лошади. Эссе рассчитано на дискуссию, за дискуссией могут последовать практические шаги, но могут и не последовать, это дело госаппарата.

Себя, значит, вы рассматриваете как советника этого аппарата, комментировал Паук.

Эссе опубликовано анонимно, полковник, простодушно сказал я. Готов и впредь торговать плодами извилин, готов к услугам всех, кому по чину высказать здравую мысль, не противоречащую моим убеждениям и уважающую ценности, попираемые вот уже семьдесят с лишним лет. — А если нет? — Ну, нет — так нет.

Он досадливо цыкнул и поморщился:

— Не так мы с вами разговариваем, как мне хотелось бы…

— Да, не так, как хотелось бы вам, но так, как хочется мне.

— Вот-вот, этого-то и не понимаю! Чего хорохориться? Я пришел, понимаете, поговорить, пришел как частное лицо, а вы встречаете меня заявлениеми и, можно сказать, просто заставляете говорить языком допросов. Думаете, я под мундиром не человек? Других у меня, что ли, желаний нет, только ловить и допрашивать?

— Мир полон противоречиями, — ухмыльнулся я, вспомнив визит Мандарина. (Я вот болен своей семьей — а живу в одиночестве. Композитор, написавший самую высокую музыку из всего, что звучало под Луной, умер от самой постыдной болезни. А вы, желающий говорить со мной о божественном, постоянно толкуете о дерьме. Не старайтесь, я вам не верю и не поверю.

Наступила пауза, я ее немедленно использовал:

— Простите, полковник, вы чересчур острый собеседник, я устал. Продолжим нашу дискуссию в другой раз.

— Вы, стало быть, не возражаете, если мы снова вызовем вас?

— Мы? Не вы лично? Все ваше гигантское учреждение?

— А мы не существуем друг без друга.

Любая моя ремарка, даже остроумная, — и допрос возобновится. А ремарка просится, и вовсе не остроумная: «Вам недолго осталось вместе». Может, и недолго, но достаточно, чтобы стереть меня с лица планеты, которая не скоро еще остынет или раскалится…

— Я это учту, полковник, а пока прошу вас…

— Еще минуту, с вашего позволения… Какие у вас отношения с нашим сотрудником Балалайкой?

Бедный Балалаечка… И ему не верят. Даже былая дружба со мной грязнит.

— Чисто деловые. Бывший собутыльник через мое посредство пытается заработать на кофе и коньяк титской журналистикой.

— А вы через его посредство двигаете частное расследование по одному уголовному делу?

— Полно-те, полковник, разве можно через посредство Балалайки что-нибудь двинуть? Побалалаить можно.

— И вы набалалаиваете связи с националистически настроенными украинскими элементами?

— Кто, я? Понимаете ли вы, что допрашивающий раскрывается не менее, чем допрашиваемый?

— Xа-ха! Ну, вы даете!.. — Да, это я и впрямь… — Ну, понимаю. А вы понимаете, что деятельность ваша секретом не является?

— Прежде, чем выставить вас, позвольте сказать вам, полковник, что вы обыкновенный жандармский болван.

— Вы, господин хороший, потрудитесь взвешивать выражения.

— Этим только и занят. Заверяю вас, что выражения, которые я давеча употребил, были тщательно взвешены. Предъявите мне обвинения в соответствии с буквой закона, тогда побеседуем.

— Если обвинения предъявим, родимый, вы у нас другим голоском запоете.

Эттт точно. Никто не знает, каким голоском запоет у них в руках. В лапах их чугунных.

Про себя я закончил недочитанное Мандарину: «Мы пойдем ко дну, однако, и в минуту гибели сохраним чувство собственного достоинства».

Но это не Мандарин. Не мечи бисер, его попрут ногами.

А еще выламывался передо мною минуту назад…

Обвинения, сказал я и сделал ему ручкой. Адье!

— Что ж, — согласился он, — посоветуйтесь дома.

— Дома у меня бездомная кошка.

— И та торговая особа, которая наводит мосты между вами и теми, кем мы интересуемся.

По рукам побежали мурашки, как бывало на обледенелой дороге, когда терял управление.

Что за важность, что Анна не участвует в наведении мостов? Заложника-то они нашли.

Вот как они меня нашли…

Когда-то читал о книге под названием «Остроумие на лестнице». Приводились фразы, якобы сказанные деятелями в надлежащих обстоятельствах, каковые фразы в надлежащих обстоятельствах произнесены не были, а придумывались после и произносились в свете при первой возможности, дабы изложить эпизод в варианте, наиболее выгодном для участника, на деле не сказавшего вовремя так умно, как следовало. Красивые слова вводятся в историю с черного хода, результатов эпизода не меняют, но участникам блеск придают.

Лежа без сна после визита, я думал о том, что мне следовало быть более находчивым. Предел был бы в унифицированном ответе на все вопросы: «А пошел ты…!» Но куда мне, ентеллихенту, до такой примитивной грубости. А ведь она точно все решила бы. Конец допросам. Надо убрать — убрали бы, но без разговоров. Главное, начал-то хорошо. Надо бы и дальше накалять тон, даже сестру крикнуть. Она не вошла бы, конечно, но тогда уж можно было и матом. А ты в тары-бары: доводы-шмоводы, предъявите обвинение… Хлюпик. Сам на допросы да на пытки нарываешься. Браниться нельзя в обыденной жизни. А в таких обстоятельствах даже аристократия матюкалась. Причем без применения других слов, поскольку других такое быдло, как Паук, недостойно.

Дожить бы до суда над этими. Но я из поколения жертв, а судить будут потомки. И то лишь условным судом — судом истории.

А они и не подозревают, насколько конец их близок. Сек говорит со мною так, словно предлагает себя в личные цензоры. А Паук оплетает меня с неторопливостью 1966 года. Слепцы.

Поздно вечером пришла Клуша и молча села на стул у изголовья. Я глядел в потолок. Клуша ломала пальцы, потом сказала: я все слышала за дверью. Это ужас, что они делают с вами. Пустяки, сказал я, ужас то, что я сам себе наделал.

Я была у вашей дамы и передала ей о кошке, сказала она после паузы. Я кивнул.

Она очень красива. Я кивнул.

Новая пауза длилась дольше. Клуша продолжала ломать пальцы, хотела что-то сказать и — не могла, а я не желал ей помогать, просто сил не было, но и выносить ее мучений тоже был не в силах. Ну же, буркнул я и даже голову повернул. Он мне дорог, выдавила она. Насколько, сказал я так мефистофельски, как мог. Я сама виновата, но… Но есть материи, которых вы не касаетесь и не коснетесь, закончил я.

Она кивнула. Все как у всех. Черт бы нас побрал! Жить бы с французскими шлюхами. До Франции было не добраться, вот беда…

Уходите, с ненавистью сказал я. Только дайте мне что-то, чтобы я спал. Если не хотите найти меня утром в позе Иуды Искариота.

Она вынула контейнер, достала таблетку, потом, поколебавшись, вторую и положила мне на ладонь. Может, смилуетесь, дадите все? Лицо ее исказилось. Ладно, и на том спасибо, на одну ночь упокоюсь.

Она поцеловала меня в лоб и вышла, погасив свет.

Я старательно изгнал все мысли, кроме одной — что мне хорошо, я спокоен и впереди великие дела. Было ветренно, на потолке качались тени голых ветвей, высвеченные уличным фонарем, и плавали какие-то блики. Вскоре и я поплыл. И проплавал до утра. Сном это можно назвать, лишь если уважаешь фармакологию. Когда рассвело явилась жена и положила мне на лоб нежнейшие ладошки. Я таял от их прохладного тепла, но терзался страхом, что она уйдет и я опять останусь один. Забери с собой мою душу, не оставляй ее одну. Запиши мой телефон в Париже, сказала она. И я, зная, что это мираж, заметался в поисках клочка бумаги и карандаша — записать ее несуществующий телефон.

Светает. Часы показывают семь. Я сгреб все подушки и сел на постели, подложив их себе под спину. О сне нечего и думать. Ныряю в детство — в единственное мое верное убежище…

… И выскакиваю, как ошпаренный. И там напоролся. Везунчик.

Мы были бы здоровее психически, если бы вылупливались из яиц. Тебе, Господи, следовало подумать об этом варианте, прежде чем проект был приведен в исполнение. А теперь чего уж, теперь уже поздно.

Да, так о чем, бишь, я думал? А-а, о детстве…

Детство я прихватил и в молодость, и в зрелость. И, кажется, в старость. Выражалось это в ожидании какого-то будущего. Stulti vita tota in futurum fertur est, — говорили древние римляне. (Жизнь глупца целиком обращена в будущее.) Неглупые были люди, цели перед собой ставили достижимые. А я желал быть вовлечен во все на свете. Хотелось обойти планету пешком, чтобы видеть каждый кадр ее чудно меняющихся пейзажей. Но и сидеть за научными занятиями в библиотеках. Хотелось сочинять музыку, почему-то именно музыку, притом грандиозную, наподобие финала Пятой симфонии Чайковского, к чему я решительно не способен, но также писать трактаты. Совершать путешествия к центру Земли и в космические туманности, но также, если необходимо, пролить кровь и даже живот положить в том сражении, после которого кровопролития никогда больше не будет.

Ничего этого со мной не случилось, как до меня не случилось с миллионами других, они не менее пламенно мечтали кто о чем: одни о славе, прижизненной или хотя бы посмертной, другие о несметном богатстве, третьи о небывало страстных женщинах, а некоторые так даже обо всем вместе.

Ничего не произошло, прожил я обыкновенную жизнь.

На привязи меня держала любовь. Я оборвал привязь.

И вот все позади. О чем же мечтаю теперь?

О теплой ладошке на темени.

Так просто. Так мало. Так невозможно.

Я уснул и проснулся, когда солнце стояло уже высоко. А снилась мне, представьте, Анна. И, кажется, в непристойном виде.

ГЛАВА 29. ЗАМЫКАНИЕ

Небывалого размаха сражение развернулось на просторах титской земли в этот переломный год. На всем громадном пространстве от чужого Кенигсберга до нашенского Владивостока и от Белого до — особенно! — Черного моря весь в едином порыве титский народ ожесточенно сражается с самим собой. Такие дела. Великий народ. Новая историческая общность.

Что питает энергию разрушения? Откуда берет человечество эти неисчерпаемые запасы злобы, делящие его на народы, народы на нации, нации на мафиозные структуры, те на партии, партии на футбольные команды? Кажется, я близок к формулированию еще одного закона. Не надо бояться, закон сформулирован в общем виде не будет, я начисто позабыл математику и мне не составить уравнение от нуля до десяти миллиардов по индивидуальной озлобленности неудачников, отняв от него интегральчики от нуля до десяти по чистоплотности и от нуля до, скажем, сотни тысяч по врожденной доброте. В результате мы получим то, что имеем на планете.

Судьба моего поколение уникальна. Из каменного века нас грубо швырнуло в космический. А жили в каменном. В войну бывали перебои со спичками, и огонь мы нередко добывали кремнем и кресалом. Питались, как дикари, выкапывая коренья и объедая кору и смолу с деревьев. Детекторный радиоприемник был чудом, а за россказни о том, что можно видеть на расстоянии, били морду, как за нахальный свист. Война поразила нас чудом радара. Электронная лампа таким стала чудом, что куда там лампе Алладина. Мы не освоились с потоком электронов, а уже хлынул поток нейтронов: рвануло в Хиросиме и Нагасаки. Этому нельзя было не верить, а и верить было трудно. Трудно было переварить лавину неправдоподобий. Разум жил в ограниченном здравом смысле, а возможным вдруг стало невозможное. Не удивлюсь, если медстатистика, которую никогда не спешат публиковать, покажет всплеск сумасшествия именно в эти годы двадцатого века.

Над атомным грибом еще только рос водородный, а нас уже оглушила кибернетика. Машина не может мыслить, мысль есть продукт человеческого мозга! Или мы тоже машины? Крылья безумия распростерлись над нами, над теми, кто задумывался…

Потом холодная война, атомный ужас, ожидание солнца в ночи. Мы, титские фаталисты, росли в убеждении, что должны умереть за дело пролетариата. Но наши американские сверстники росли в убеждении, что имеют право жить. Они риеулись к цетру Земли, каждый под своим домом, даже бросали привычный образ жизни в больших городах и забивались в лесные штаты — и все равно сходили с ума и кончали от страха жизнь самоубийством.

Далее космос, полеты на Луну, жуткое скукоживание огромной Земли в крохотную планетку, которую облететь можно уже и не за день, а за час…

Мало того, что нам выпало все это. Нам суждено разочарование в том, что составляло незыблемую основу жизни — в традициях и моральных ценностях.

Государства обычно переживают старую идеологию и более или менее благополучно пристают к новой.

Не это. Ничего оно не пережило и никуда не пристало. Вот оно разваливается, как одряхлевший материк, размываемый океаном. Зрелище величественное снаружи и жалкое изнутри.

Но чем яснее гибель державы, тем менее это меня трогает. Видно, я успел оплакать ее раньше, когда верил, боролся и любил.

А теперь сознание того, что я все равно бессилен, что времени у меня у самого с гулькин нос, перевернуло мои интересы. Я по уши зарылся в генеалогию и наново переживаю потери, словно лишь теперь узнал своих родственников.

Непосредственным поводом стало вот что.

Когда я служил в Щели Кодификации под флагом Косорыла, на завод явился мой кузен, серьезный ученый, кандидат и доцент Егупецского политеха.

Я мирно сидел в Щели в теплом окружении своих опустившихся до кухонных интересов или вовсе не взмывавших над ними Манек, и Валтасара, и Косорыла, и самого себя, как вдруг дверь отворилась и в проеме встали Бегемот и мой братец Ося. Явление застало меня посреди очередной травли, и не совру, если скажу, что поперхнулся.

Во-первых, это было первое посещение Щели Бегемотом.

Что нужно здесь всесильному начальнику производства нашей махины? Следующее за директором лицо, он ухитрился оттереть даже парторга. И не ухитрялся, просто оттер ввиду подавляющего преимущества в весомости скупо роняемых слов. Работников Щели Бегемот не презирал, он нас не замечал ввиду ничтожности нашей в деле выполнения плана.

Во-вторых, что общего у Бегемота при всей его грубой весомости с моим двоюродным братом, интеллектуалом и аристократом? И что делает это содружество науки с производством в проеме жалкой нашей двери, в обильно текущем из коридора потоке туалетных амбре?

Бегемот поманил меня, молча кивнул онемевшему от посещения Косорылу и остальным, мы вышли на залитый солнцем заводский двор, и Бегемот деликатно оставил нас на предмет родственного общения.

Ося — сын старшего брата моей мамы, а она была седьмой в семье. Такая разница в возрасте до известной степени объясняет, почему с Осей я общался почти исключительно на свадьбах и похоронах. На завод он приехал по своим ученым делам и, наверно, в разговоре с Бегемотом обронил, что здесь работает его родственник. Родственные связи в прежние времена чтились несмотря на разницу в возрасте и даже интеллекте.

Обстановка Щели произвела на моего аристократа впечатление убийственное. Он, автор научных работ и учебников для вузов, приезжает на завод и видит сына своей тетки, спокойно сидящим в какой-то клоаке! никуда не стремясь! инженер! его двоюродный брат! даже, говорят, писатель! Несоответствий было больше, чем Ося мог вынести.

С безупречным тактом до моего сведения было доведено, что руководство завода, включая Бегемота, не может понять, почему я довольствуюсь столь скромной ролью на одном из значительных предприятий страны, имеющем международную известность. Мне только и надо, что дать согласие на перевод в один из цехов по моему выбору на должность начальника техчасти. Приживлением будет руководить сам Бегемот, он обо мне почему-то высокого мнения, ожидает успешного моего роста на заводской ниве… и так далее.

Из всего этого порадовала лишь приязнь Бегемота. В то время он меня жуть как занимал в качестве прототипа одного задуманного опуса. И весь остаток нашего не очень длительного рандеву с Осей я вытаскивал из него все о Бегемоте.

Вытащил немного. В войну Ося работал техноруком авиазавода, а Бегемот там же начальником производства. На завод его отозвали с фронта после ранения. Осенью сорок первого он награжден был орденом за организацию ремонта танков в полевых условиях. Думаю, награда эта дорогого стоит. Во время повального драпа не больно награждали.

К чему это я? Разве чтобы дать тебе, Эвент, представление о том, какие люди служили мне эталоном. Поставь я планку ниже, жизнь была бы проще. А Бегемоту посвящен был другой сюжет. Он не смог быть реализован (по тем же причинам, что и большинство моих сюжетов), зато мы подружились. Друг к другу чаевничать не ходили, а все же… Возвращаясь из Америки, думал застать его в живых. Не застал. Осталась книжонка о заводе и в ней его фото с орденами за бой и труд. Но какое фото передаст своеобразие этой физиономии? Бегемот! Справа — добродушный, с приподнятым уголком рта. Слева — печальный, с опущенным. Никто не сказал бы, что эта физиономия способна к передаче чувств. А была способна. Да как! Знали это немногие. Не чувства были оружием Бегемота. Вооружен он был убийственным юмором, бронебойной логикой и точным знанием того, что делается в любом закоулке громадного завода, даже под грудами стружки, куда начальники цехов на крайний случай прятали задел деталей,

Встреча с Осей завершилась прохладно. Стороны разочарованы были друг другом. Я был подавлен величием деловой ветви моей семьи, а Ося глубиной падения неделовой ее ветви. Литературные занятия свои я и не пытался оправдывать. Блажь!

Но время шло. Что не удалось сделать Осе, сделала держава с ее идеологическим аппаратом. Меня втиснули-таки в дозволенное русло, но Осю это не смущало, успех оправдывал все. Перед убытием в эмиграцию мы встретились (старшие и я, маленький, так сказать. И такая нас охватила тоска о потерянном времени! Чего ждали, почему не общались? А жизнь так покатилась, что, оказывается, теперь не пообщаешься…

С тем я уехал.

(Между прочим, по возвращении мы снова не общались…)

И вот в недобрый день, получил пакет. Записка в нем возлагала на меня дальнейшую ответственность за сохранение архива. В пакете были семейные фото от начала века и до его конца.

Раскладываю фото, как пасьянс. Вспоминаю. Сопоставляю. Нужно жизнь прожить, чтобы понять жизнь других.

Лица моих родных. Родные лица, прежде такие обыкновенные, теперь такие трагические. Они так бередят семейные раны, что забываю о своих. Дико звучит, правда, Эвент? Но это правда, Эвент.

Пытаюсь понять, почему так больно.

Жизни, прожитые моими родными, недостойны были калибра их личностей? Это общий удел. Да и думаю я о тех, кого знаю. А прежние? Пра-пра? Пра-пра-пра? Исчезли, растворились. Даже я, потомок, не знаю о них ничего. От тех, чьи имена знаю, осталось в лучшем случае одно определяющее слово: рэбэ, клептоманка, немой… Так обо мне скажут: писатель. Или вовсе ничего. Имя. А то и имя не сохранится. Добрые и злые, умные и глупые, трудяги и лентяи одинаково стерты в прах. Без следа.

След в сферах? Какого алмаза душа нужна? Или, напротив, — какой мягкости?

Вот тетя Хая. Я сидел у ее постели, и она просила: не уезжай, я умру, и ты поедешь. Я был в командировке, должен был ехать. Да и не принимал этого всерьез. Уехал — а через день она умерла.

Как так? Казалось, Хая не была уже в здравом уме. Но за меня она цеплялась, звала по имени, дышала нормально. Я и подумать не мог, что она знает наперед…

И с тобой такое будет, и к тебе придет кто-то, при ком ты желал бы испустить дух, будешь просить его обождать, а он не поверит лепету и уйдет, и испустишь дух в одиночестве…

Я и Анну втянул в эту кофейную гущу. Анна пытается понять. Но она чересчур здоровая натура, не ее это жанр. K тому же у нее с родственниками отношения не были родственными…

Никогда я не проводил с нею столько времени. Она надоедала мне сразу после пресыщения, особенно если продолжала липнуть. Отвык я от нежностей. Привык, что ли, снова?

С самого возвращения из больницы — две ночи и день — мы в моей трущобе весьма наслаждались друг другом. Зря я полагал, что мы исчерпали фантазию. Это я исчерпал, не Анна. Те ласки, что просыпались на меня, похожи были уже скорее на пытки, на сладкие терзания. Кто тебя этому научил? Ты. Этому нельзя было не верить. Она ответила, глядя мне в глаза каким-то особым, настойчивым взглядом.

Чесался язык спросить — ездили мы к Игроку или нет. Несколько раз вопрос повисал на губах. И всякий раз непонятным образом у меня не хватало духу. Я говорил себе, что спрошу потом, после того, как приласкаю ее еще раз. И еще. И еще. И с убийственной откровенностью признался, наконец, что не желаю этого знать. Водил — значит, надо. Спасать ее надо, если что-то случиться. Кроме Игрока, сделать это некому. Но ко мне после спасения она уже не вернется. Если не водил, надо повести. Значит, потерять. А я не хочу. И знать не хочу. Водил — судьба. Не водил — судьба.

Мне хорошо с нею, я глупею. Ни с кем мне это не удавалось.

Анна заласкала меня до бесплотного состояния. Голова у меня в результате клушиного лечения и так была как надувной шарик. А теперь я почти готов к вознесению, это и иудеям не заказано.

Я внес в рукопись под унитазом госпитальные дела, в частности, собеседование с тов. Пауком. От этого занятия меня отрывала Анна, она куховарила и опрашивала меня из кухни на тему «суп или борщ», и это меня не раздражало. Потом я чинил кран, а она читала протоколы и удивлялясь, как я запоминаю, кто что сказал, не выдумываю ли? Потом просто болтали. С самого дурдома не пускался я в такие откровения. Анна получила ответы на вопросы, которые прежде я отталкивал.

Но что мои признания в сравнению с ее… Без всяких, кстати, моих вопросов. Я-то по наивности полагал, что знаю о ней все. В моем возрасте наивность досадна. Признания сопровождались потоком слез. Свои комментарии удержал при себе, хоть не без труда, а ее отвлек безотказной темой Мирона: «Как ты сумела отобрать лучшее для его воспитания, сама такая темная?»

Все же она осталась подавлена. Не заглядывала в глаза и не допытывалась, уважаю ли я ее, как бывало после локальных исповедей. Собранное в пакет, жизнеописание расстроило ее самое. Тогда я рассказал ей об эпизоде с девчонкой — все мы, дескать, человеки. У Анны это вызвало смех. Не сразу. Слушала с подобающей моему тону миной, вздыхала сочувственно, а спустя несколько минут повалилась и стала корчиться от хохота. Ты чего, дурища, обиделся я. Оказывается, она представила себе способ, каким маленькая шлюха обратала и повлекла меня.

Мы дошли до обсуждения мер предосторожности на случай, если придется рвать когти, и выяснилось, что у Игрока мы были. Док, увидев меня, отказался принять такого больного, вызвал такси, куда-то позвонил, а я заставил Анну сперва заехать к Игроку.

Были… Значит, судьба.

Но тут застопорило. Обращаться к нему Анна отказалась. Глупая, обозлился я, у него машина, он верный друг, умен, изворотлив и смел. Он, оказывается, смотрел на нее как на женщину. Это на нее-то не смотреть… При создавшихся обстоятельствах, серьезно сказал я, с этим придется смириться. Анна пылко заявила, что мириться с этим больше не будет ни при каких обстоятельствах. Про себя я усмехнулся, а вслух напомнил, что противник не дает пощады ни женщинам, ни детям, ни подпольным миллионерам. Если с миллионерами сделка не кажется так уж невероятна, то детям по-прежнему несдобровать, участь Мирона будет страшна. А что до Игрока, добавил я, он не станет домогаться того, что привык получать без домогательств. K тому же, если дойдет до вашего с ним бегства, я для тебя все равно стану историей.

Опять были слезы, клятвы и бурная любовь. В разгаре сессии я привлек ее к себе за бархатную спину. Она доверчиво дышала мне в лицо, а меня проколола знакомая боль. На этот раз двойная. Мне страшно стало лишаться еще и Анны.

Подумать только, сказал я, после всех гадостей, что ты мне о себе наговорила, я, кажется, только теперь начинаю привязываться к тебе по-настоящему. Цэ тому, сказала она, що в нас е тэпэр дило, що поеднуе. Может, и дело, сказал я, но дело не в этом деле. Я стал приглядываться к тебе после знакомства с сыном. И еще — только не смейся — ты быстро меняешься. Я нэ смиюся, сказала она, бо цэ правда, я тэбэ люблю, тому и миняюсь.

От Косого Глаза решили не скрываться, чтобы не усиливать их подозрительности. Здесь одна мера пресечения и для виновных, и для подозреваемых.

Вот еще одну душу толкнули они на борьбу с собой.

Я вышел на пробную прогулку. Закатил маршрут минут на сорок с привлечением городского транспорта. Может, меня ведут электронными собаками, но не живыми существами. Слежки не обнаружил. Осмелев, назначил новый тур господам из Движения. Переговоры шли в машине, петлявшей по окраинам ночного города. Результат можно суммировать фразами, произнесенными обеими сторонами:

— Какого рода гарантий вы хотите? Все, что мы можем, это выставить охрану у каждой квартиры.

— И тем привлечь к ней нездоровый интерес. А результат будет тот же: несчастные соплеменники снова будут искать убежища в городской канализации.

Рычаг заскрипел зубами, Утопист сочувственно вздохнул.

— Где же выход? — терпеливо спросил Явор.

— Выход есть, — неожиданно не только для них, но, кажется, и для себя сказал я. — Вы имеете дело с народом, которому сорок лет промывала мозги невиданная по мощи пропагандистская машина. Не верю, что ничего от этого не осталось.(Рычаг хихикнул, Явор повелительно выбросил руку, насколько это позволяло тесное пространство машины. — Мобилизуйте их работу против них (единство масс в борьбе с угнетателями… и тэ дэ. Проведите митинги, это теперь легко. Настройте людей не на предприятиях, а в жилых кварталах. Не на уровне кормильцев, а на уровне жен, кухонь, дворов. И кровопускания для снижения державного давления не произойдет.

Шо за идиотство, комментировал мое выступление Рычаг.

Мы зважымо цэ, коллэга, сказал Явор, можлыво, вы маетэ рацию. Так чы инакше, дозвольтэ нам помиркиваты.

После этого начался что называется разговор по душам. Господа из Движения уговаривали меня примкнуть и принять участие, а я прижимал руки к животу и, кажется, так и не сумел убедить их, что любая национальная возня мне теперь глубоко безразлична. Втянули — представительствую. Против воли. Лишь пока речь идет о крови. Будущего не вижу. Не представляю, к чему придет. И даже на сколько частей разорвут свою неньку сами победители. Которые, кстати, еще не поняли, что победили. Как те, кто им противостоит, не понимают, что уже политически мертвы. А я понял. И мне расхотелось.

Свой замысел я объяснять не стал. Замысел был — Руководящая и Направляющая в лице лучших представителей (Сека) возглавляет реформы, дисциплинирует Движение и блокирует центробежные тенденции. Родственникам присуще ссориться, но они остаются родственниками. Не исключено, что снова соберутся под одной крышей. Зачем же стулья ломать?

Так я надеялся не допускать друг к другу волка, козу и капусту. Но вижу, что ничего из этого не выйдет. Поздно. Дело сделано.

Что же до уверений в почтении и даже любви к моим несчастным соплеменникам, на то у меня особое мнение. Любить? Зачем? Совершенно ни к чему. Не надо на них фокусироваться, только и всего.

Но это все мечты. Пройдут века надежд бесплодных над землею, и снова окрасится кровью трава, и кто-то станет прятать, а кто-то выдавать… Это было, это будет.

Не думаю, чтобы я улучшил их настроение. Даже Рычаг опешил.

Меня высадили у вокзала, и там я поошивался, поезда беспечно провожал.

Ночью нахально пришел незваный Мелех. Что вы здесь потеряли, спросил я. Ничего я не потерял, сказал он, просто пришел. Зачем? Поговорить. А днем вы не могли прийти? Мог и днем, но ночью удобнее. О чем же вы хотите говорить? О том, о чем вы говорили с Рыбником и Хазаном. А почему не пришли Рыбник и Хазан? Рыбнику люди не доверяют, а Хазан в больнице с инфарктом. Чудно, сказал я, а мандат у вас есть? Бросьте валять дурака, сказал Мелех, никакого у меня нет мандата. Как же вам доверять? Слушайте, Букет, сказал он, вы же меня знаете… Знаю настолько, устало сказал я, чтобы доверить собственные дела, но разве этого достаточно, чтобы доверить вам дела двух несчастных народов?

Он посмотрел на меня очень выразительно и ушел.

Ах да, забыл сказать, что на время визита спрятал Анну в туалет, и она вышла оттуда, скисая от смеха: ты же от него отделался одними только вопросами! Я тоже стал посмеиваться, хотя все это не смешно: сомнительный Рыбник и умирающий, возможно, Хазан поставили меня совсем уж в шаткую позицию.

Днем, когда Анна была на работе, та же девица-посыльная из ГУГа принесла в запечатанном конверте записку от Сека: завтра в десять утра нас примет Первый.

Итак, меня вводят в штат. А сзади мне вводят шланг — Паук и Kо. Плюс национальная консолидация-конфронтация. Плюс дело ЛД. Плюс мое гигантское здоровье. Господи милосердный…

Анна, покормив меня, хотела или не хотела, но собиралась уйти, и впервые я ее не отпустил. Чего уж, сказал я, оставайся, теперь уже все равно.

Утром, до того, как она проснулась, в приямок под унитазом сунул полученную от Паука пленку. Приготовил чай. Поднял Анну и мы позавтракали вместе. Выпроводил ее из дому, а сам оделся в сногсшибательные шмутки, так кстати полученные от моего еще не окончательно забывшего меня семейства. Костюм в серую и белую полоску. Вряд ли у Первого есть такой. Светло-сиреневая рубашка с белым воротничком. Фиолетовый в белый горошек галстук. Мягкие черные туфли.

На душе скребло. Накатывали приступы безотчетного страха. Знакомое состояние. Вышел в девять пятьдесят восемь.

В десять ноль-ноль лимузин остановился вровень со мной. Сек сидел за рулем и хлопал глазами: Вот это да! Ну, садись, Первый ждет, есть развитие идеи о воспитании, снова в «Кривде». Так люди становятся теоретиками в вопросах, в которых мало что смыслят, заключил я. Сек рассмеялся, и мы покатили.

В дороге молчали. Сек сконцентрировался на вождении по нашим узким улицам. Я с болью думал о том, как неотвратимо валится империя. Валится, продолжая с уморительной серьезностью обсуждать вопросы школьного образования.

В кабинет Первого вошли сходу, даже не сбавив шагу. Он встал из-за стола и направился ко мне с протянутой рукой, говоря: так вот он какой у нас! вот он у нас какой! Здравствуйте, да, я такой, сказал я, не протягивая руки. Здравствуйте, здравствуйте, сказал он бесцеремонно разглядывая меня, словно обезьяну в клетке.

Я вас откуда-то знаю, сказал я и отошел резко, словно отпрянул. Вряд ли мы встречались, сказал он, я был назначен сюда уже после вашего бегства в Америку.

Вот и начались военные действия. И теперь все просто…

Да, верно, как это я запамятовал, вас назначили сюда, а спустя три года мой Лучший Друг угодил в тюрьму. Вы ведь были знакомы, не так ли? Нет, сказал Первый, после незначительной паузы, мы не были знакомы. Как долго? Что — как долго? Как долго вы не были знакомы, повторил я, уже не скрывая раздражения. Так вы и впрямь сумасшедший, весело сказал он, хоть пишете складно. Да, сказал я, об этом имеются соответствующие записи. Но имеются также записи о том, что вы и впрямь жулик.

Он повернулся и пошел за свой стол. В окоп. В траншею. Сек наблюдал за нами, лицо его ничего не выражало. Первый встал за стол, очки блестели, в голосе звнел металл. Рад сообщить, что нам недолго работать вместе, сказал он, на вас есть запрос из столицы. Работать нам действительно недолго, но по другой причине, сказал я. Я вас оставлю на минуту, сказал Сек, нет, мгновенно перебил я, прошу вас быть свидетелем разговора, я заявляю официальный протест по поводу нарушения законности и требую немедленного пересмотра уголовного дела моего Лучшего Друга. Это все, я ухожу, но вас, товарищ второй секретарь, прошу быть осмотрительным в дальнейшей беседе. Вас попытаются вовлечь и сделать соучастником грязного или даже мокрого дела.

Жду, стоя за деревом, чуть в сторонке от машины. Десять минут, не больше, потом перехожу на нелегальное положение. Впрочем, невероятно, чтобы Первый начал действовать так споро. Бояться? Меня? Полно! До него еще не дошло, он и сейчас сделает вид, будто ничего не случилось и скорее всего отвлечет Сека каким-нибудь второстепенным заданием.

Десять минут спустя Сек присоединяется ко мне. Ну, ты даешь, сказал он, втискиваясь за руль. Да, даю. Мелко это выглядело, увидели друг друга и сцепились. Ага, вот, значит, как Первый ему это представил — интуитивной неприязнью. Неглупо, выигрывает время.

Значительные события как правило выглядят мелко, сказал я, современники не знают причин и не прозревают последствий.

Каких последствий ты от этого ждешь?

Что ему объяснять… Он не вываривался в двух мирах, он только теоретически знает, что миги неповторимы, что их надо хватать горяченькими, иначе они схватят тебя. Я был бы последним идиотом, если бы упустил этот единственный миг. Доверился интуиции, и она меня не подвела, теперь знаю это наверное.

Было так:

В предыдущих сессиях с Сокирой и в логове Паука ни одна сколько-нибудь близкая мне личность вниманием обойдена не была, статус каждой был обсужден и выяснен вполне — кроме ЛД. Он единственный остался не удостоен ни единого вопроса. Как они просчитались, не знаю. Но мне эта фигура умолчания на многое раскрыла глаза.

А как еще прикажете толковать? Мой лучший друг сидит, молчит, как заклятый, — и тюремщики молчат! При первом допросе ни слова о частном расследовании, а уж данных о моей активности у них довольно и от Балалайки, и из колонии строгого режима. Думаю, и выбитое стекло в квартире у Жучилиной подруги вошло в мое досье, как лыко в строку. И обо всей этой возмутительной активности ни слова? Да что же там такое? Не значит ли это, что я на опасном пути — на верном пути?

И только при собеседовании в больнице вопрос. Но как? Вроде не столько об ЛД, сколько о Балалайке. Словно лишь в связи с присущей мне конспиративной манерой деятельности. Между тем, я не ошибусь, если на дело ЛД укажу как на главный интерес, а на украинское дело лишь как на способ шантажировать меня в связи с этим главным. Что им теперь держава… Свои будущие компании и кадры спасать надо.

Ах какой молодец! Полез голыми руками в огонь — и достал! Потому что неожиданно. Один был неповторимый миг — и я не упустил его. Один внезапный укол, один вопрос-ловушка — и он защелкнулся, словно капкан. Это слепой бы увидел. Ай да Пушкин! Ай да сукин сын! Ведь ничегошеньки же не было! Ни единого звена! Логически — глухо! Голая пруденция. Пруденция!

Это миллионное дело. Да что — миллионное… Миллиардное. Первый в нем вымазан по уши. Многие. Неужто и Сек? Тогда…

Поехали, сказал я, да поживее. Куда? Подальше отсюда. Если поручено меня пришить, то прямо туда. Желательно на природу, под открытое небо, в какой-нибудь лесок.

Он промолчал и тронул машину. У моего дома остановил.

Мелко, тогда только сказал я, ни черта, значит, ты не понял… и после моего ухода дал себя облапошить…

Не дал, сказал он, я ответил, что мне нужно ознакомиться с делом.

Ты думаешь, ЛД наказан по заслугам, спросил я.

Мне надо ознакомиться с делом, повторил он.

Что же ты до сих пор не ознакомился, властитель судеб людских, с горечью сказал я.

Он улыбнулся: чудак, знаешь, сколько подобных дел, сколько злоупотреблений и просто ошибок, разве всем поможешь, руки не доходят. Да еще и года нет, как я на этой должности. Если бы не ты, я об этом и не узнал бы.

Есть у тебя верный человек, спросил я, желательно, бывший военнослужащий, еще лучше из тех, кто воевал в Мандее. Есть. Поехали к нему, познакомь нас и не расставайся с ним ни днем, ни ночью, если не хочешь осиротить дочь и жену. Пока не хочу, ухмыльнулся он. Тогда — ходу. А с делом ознакомься до заката, там сотня страниц. И только в присутствии мандейца, понял? И домой меня не отвози, а я скажу куда. Понял, ответил Сек, бу сде!

Но это еще не полдела и не четверть.

Ребята эти чересчур сильны. Всерьез меня, может, и принимают, но — до известной степени. Стремительных маневров не ждут, до сих пор стремительными маневрами я себя не прославил. K тому же их много, им все надо согласовать друг с другом, по крайней мере, головной банде. Громоздкая машина. Я же — вот он весь, командный блок, он же исполнительный механизм. Компактно. Коммуникации минимальны. Приказал — исполнил. K тому же у меня лучшие в мире наставники и советники — стратеги и тактики. Среди них любимый Наполеоша. Концентрируем силы на одном направлении и, пока враги не успели состыковаться, наносим удар неожиданный и сокрушительный: рррраз!!!..

Загорелый и мужественный Завгар, жуткий противник, и нервы у него, как троса, и светлые глаза с прищуром, и дверь в любой кабинет он отворяет, повернув голову не в сторону владыки, а, наоборот, в приемную, и входит, словно к себе в спальню, и весь он, мускулистый подонок, в связях и в сотрудниках Косого Глаза, и бабам его счету нет, да он их и по именам не знал, когда имел, и я у него вот где… И надо к нему идти. С кем? Не с Мандарином же. Мандарин разнервничается, раскричится, и получится все мелко и некрасиво — и это на пороге гибели…

Между тем, главное сейчас — не растерять достоинства. На этом на одном надо сосредоточить все — достоинство, достоинство! — сколько соберу. Уверенность в правоте, она одна способна хоть сколько-нибудь служить мне щитом.

Но нет — так нет, и без щита пойду.

Боже, на что иду…

Пересек площадь у театра с памятником Шакалу. Когда-то здесь отдыхал после горячих заводских деньков и набирался сил. Дни Шакала сочтены, но пока еще он по-прежнему заслоняет фасад театра и тянет ручонку указующим жестом. Вокруг пусто, я один на скамье. Да-да, Шакал, только вперед. Твой напыщенный жест смешон мне, знающему о тебе столько, сколько знаю. Но сейчас не до смеха. Я втянут. Успел-таки ввязаться в драку, теперь уж не закричишь — отдайте игрушки… Только и остается, что — вперед.

Так мы втягиваемся в драки — единым словом…

А ведь еще час назад ничто мне не грозило. Всего час… Хотел бы вернуться в исходную точку? Или повторил бы все сначала?

Хотел бы вернуться. Повторил бы сначала. Встали. Пошли.

А пойду с Цезарями. С обоими. Эти меня не бросят. И выдержки им не занимать.

Когда я кончил, Завгар посмотрел на меня с интересом. Все идеалы забыть не можешь, сказал он и взял телефонную трубку. Я не шелохнулся. Он пристально глядел на меня и тянулся к диску. Давай-давай, ободряюще подмигнул я, с кем беседовать станешь? И что выяснишь? Подставишь себя под удар, холуй, вместо того, чтобы помочь следствию и выгородить местечко…

А где гарантии, спросил он.

Ave, Сeasar, morituri te salutant!

Гарантии? Скажи спасибо, что я здесь. Гарантия, что загремишь с ними, если будешь продолжать их игру. Они уже в прошедшем, это так же точно, как то, что я здесь перед тобой в костюме, а не в роли Городского Сумасшедшего.

Это был точный ход. Он швырнул трубку и выругался.

Ну, сказал я и встал. Надо сохранить свободу, пока этот хлюст растерян, пока не приковал меня наручником и не пошел таскать из кабинета в кабинет, поднимаясь все выше, до самого верха… пока такая мысль не пришла ему в голову…

Что, струсил? Уйти мало. Уйти надо не с пустыми руками. Или ты здесь, чтобы отбыть номер? Вспомни его в пору, когда работали на Гошу, ты в составе мозгового треста, а он в роли исполнителя деликатных заданий. Он и тогда вел себя, как магараджа, этот грязный порученец, у него на совести не одно дельце…

Вечная злоба завистника на чужую удачу — надо же уродиться таким уродом, без единого комплекса! — взорвалась во мне и застлала глаза. Вы, не понимающие, как люди бросаются на амбразуры, вам не случалось впадать в ярость?

Я шагнул к нему. Цезари сдержали мой голос, готовый сорваться на крик. О, это своевременное неистовство, но он почует и так…

Имя, тихо сказал я, имя того, кто был над тобой непосредственно, вот все, что требуется. Мне надо посоветоваться, угрюмо сказал он. Не будь глупцом, сказал я. Завтра, сказал он. Завтра станет поздно, чуть не вырвалось у меня. Удержал. Я позвоню, сказал я и вышел: теперь промедление было смерти подобно.

На улице я припустил вовсю и долго заметал следы. Не помню, как оказался на Замковой горе. Ноябрь, а гора кое-где все еще переливается красками. Но просматривается она в полураздетом виде в бинокль с любого балкона, стерва. И воинская часть рядом, ее можно поднять по тревоге, они здесь каждую ямку знают. Пересекаю гору наискось и выхожу на северо-восточный склон, к Пидзамче.

Полдень. Одет я по-идиотски: костюм, галстук… А валяться предстоит черт знает где, и завтра, не заходя в мою берлогу, где меня, естественно, будут поджидать, выглядеть свежим при новых встречах… Пора искать убежище.

Закон игры: сделал ход — жди хода противника. До завтрашнего утра чем-то они себя проявят. Тогда сделаю следующий ход. Если, конечно, своим первым ходом они не уберут меня. Чтобы этого не случилось, надо слинять.

Куда — вот вопрос.

Какой же я олух царя небесного, есть еще местечко и для таких. Далековато, но мне же не норму ГТО сдавать, добреду.

Славно шагать этими тропками между рощ и прогалин, спускаясь в балки и оказываясь лицом к лицу с кронами деревьев, они так трогательно обнажены поздней осенью, тончайший узор на фоне холодного неба, японская графика, лирика и прочая чушь, но как трудно без этого и как бессмысленно жить и безрадостно тащится одному в поисках убежища продления жизни ради…

И, как на зло, ни один эпизод прошлой жизни не идет в голову. Зато свинцово, как лава из жерла, лезет сегодняшнее. Нет уже мочи думать об этом, а не думать — жизнью заплатишь.

Да ведь заплатишь, думай не думай.

Тогда лучше не думать и уйти не с этой свинцовой тяжестью в затылке и чугунным противовесом в груди, а со светлым лучом и образом прошлого…

… ЛД с одной из его непроницаемых мин… Слегка язвительный, но иногда с улыбкой, иногда без, а тот случай был особенный. Дальний родственник жены приехал из какого-то Чугуева и фотографировался со мной, непременно сидящим, стоя и положив руку мне на плечо… хороший, добрый провинциал… и ЛД с лучшей из его мин, почти смущенный, едва ли не извиняющийся, быстро вносит в кадр книгу с крупно отпечатанным моим именем на обложке — «Чтобы сразу было ясно, в чем дело…»

Другой кадр, даже не кадр, моментальный снимок жены у мойки с посудой. Конечно, мыть посуду неприятно, но ведь могли же мы как-то разрешить даже и такую неподъемную проблему. Ну, мыл бы я сам эту чертову посуду! Не помню обстоятельств, кажется, доснимал пленку, и что-то, наверное, было не так, когда я ее фотографировал, что-то в ней зрело против меня, что-то из того, что привело меня сюда… и она глядела на меня округлившимися глазами, словно рассерженная кукла… и так это фото запало мне в душу!..

Систему обороны великих и малых держав надо реформировать. К чертям собачьим вооруженные силы с громоздкими аппаратами министерств обороны. Выдать каждому по пистолету разового действия с одним патроном. Пусть стреляется, когда хочет убить. Или когда настоящее кончается и становится прошлым.

Почему Завгар растерялся? Почему прожженный подлец, который в любой грязи как рыба в воде, растерялся в собственном своем кабинете?

Наверное, не связан с Первым напрямую. Я поймал его врасплох. Ему нужно через посредников подать сигнал тревоги. Получить инструкции. То ли давно не убивал, то ли испугался нахального моего напора… моего возвращения в партитский суп в виде полноправной морковки… и высокопоставленные комиссии шастают, неизвестно кто есть кто, может, и сумасшествие мое разыграно ради проникновения в это дело. А если я следователь по особо важным делам из верховных инстанций? Да и время, время-то какое, народ озлоблен, радиация, дефицит, расхитителей на молекулы разберут…

Словом, ты-пришла-мяня-нашла-а-я-растерялся.

А мог меня взять — голыми руками! Как раз тот случай, когда все решала физическая сила.

Ладно, ну, не взял сходу. За целый день по такому-то поводу, по поводу жизни и смерти главных действующих лиц и основных персонажей области, он сумеет достучаться. И меня пришьют.

А Сек?

А что — Сек?

Ну, поедет в столицу, доложит об убийстве и предшествующих событиях. Значит, и Сека пришить? и ЛД? не многовато ли?

Многовато? Эти структуры с миллионами управлялись, что им единицы…

Брось, едва ли ты сам веришь тому, что говоришь.

Не говорю, всего только думаю. И — да, верю. Чего не сделаешь в интересах шкуры, единственной, другую не выдают…

Переваливаю очередную гряду, спускаюсь в балку, в ней мощеная булыжником улочка петляет к Пидзамче. Иностранно выглядит булыжник на природе. В Швейцарии видел русла рек, мощеные булыжником. Казалось бы, далеко ли меня занесло, та же Европа. Огороды с чучелами и символической ниткой проволоки вокруг, тропинки… Тот же климатический район…

Но власть… Но социальность…

Вот и место назначения, здесь еще не ходил, это лишь из окон поезда видел.

Именно поэтому в рассуждении безопасности церквушка сия не такой уж тринидаминхлорин. Если меня будет искать сыщик-профессионал, если по каким-то каналам это задание поступит Крошке… если бы Крошка действительно горел желанием найти меня, не вообще человека, живущего у Погулянки, а именно меня, ездившего в командировки в прежней своей жизни в северо-восточном направлении, то к утру или даже ранее я сидел бы где положено. Но — сидел бы, а не валялся в канаве с проломленным черепом. Потому-то это задание и не поступит Крошке и, стало быть, никому из полицейских ищеек, поскольку он царь, бог и начальник сыска и все приказы идут через него. А оперативщики отличаются хваткой, но не сообразительностью. Следовательно, ночь в церквушке я проведу спокойно. Только одну. Следующую либо в постели, либо в морге.

А без прогнозов можно?

Что ж, можно и без.

Вот и церквушка. Удачно прошел, не вступил в конфликт ни с чьей собственностью.

Что ж я скажу батюшке? Черт… Ффу! Бог знает, что скажу. Но давай хоть галстук снимем, приятель, не вламываться же, словно опер, вручающий повестку на обыск в храме.

Скромная сельская обитель на склоне холма среди более высоких холмов, поросших кустарником, балки, просторные дали, и от всего мирового безбожия лишь игрушечная железная дорога далеко внизу, а за нею нахально вдвинутая в небо рыбья кость радиомачты, в этот миг, должно быть, изрыгающая в эфир их нахальный и богопротивный свист о преображении титскизма.

Ну, давай!

Батюшку нашел в ризнице. И не прежде нашел, чем убедился, что в храме пусто, ни один добрый самаритянин меня не видел и не видит в данный момент. Батюшка в полном облачении корчил рожи у зеркала. Одновременно он напевал псалмы и думал о чем-то мирском, не имевшем отношения ни к духовному песнопению, ни к своему отражению. Когда человек занят тремя такими делами, особых высот вокала он не выкажет, но тембр у него приятный, а это располагает.

День добрый, сказал я, кланяясь зеркалу. Батюшка обернулся и оказался вовсе не таким уж пацаном, каким сразу почудился, со светлыми глазами и волосами и слегка впалыми щеками. День добрый, отозвался он с заминкой и, даю голову на отсечение, в глазах что-то такое мелькнуло вроде — постой-постой, кто ж это к нам пожаловал, ведь знакомый кто-то, но кто — убей не припомню.

Я иудей, святой отец, сказал я, но по ряду причин пришел к вам причаститься и получить отпущение грехов.

Вижу, добродию, уста ваши шевелящимися, но не слышу слов, сказал он. Узнал, значит.

Я пришел исповедаться, отец мой. Я умирающий и пришел к вам за глухим причастием.

Могу ли я помочь вам, как мирянин?

Возможно.

Вы ведь не из моих прихожан…

Разве это важно, отец мой, все мы твари господни.

В свете достижений науки это стало сомнительно, сказал он и засмеялся. Да вы еретик, отец мой. Я мыслю, сказал он, без этого в наше время нельзя. Враки, отец мой, враки и вредные иллюзии. Если вам нужны деньги, начал он, деньги умирающему, перебил я, зачем? Расскажите о себе, попросил он и указал на стул. Я сел, и усталость придавила меня. Он остался стоять и смотрел на меня сверху вниз глубоко посаженными светлыми глазами — варяг, кипчак, древлянин, может, и немец, и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык, кто знает, этого о себе никто не знает, в паспорте написано (украинец, и так это и есть, коль скоро он в этом убежден. В нашей семье говорили на литературном русском. Если бы мне не вбили с такою страшной силой, что я еврей, мог умереть в убеждении, что я чистокровный русак.

Я киевлянин, отец мой, учился в школе напротив Андреевского собора. Иногда на большой перемене интереса ради мы заходили вовнутрь, собор тогда был действующим. Теперь там музей. В цоколе собора находилась церковная семинария. Теперь там тоже музей. Страшно, когда Бога изгоняют из церквей. И когда безбожию учат там, где посвящали Богу. Вы мне верите?

Вам я поверил бы и без этого, тихо сказал он. Кстати, вы отстали от жизни, в церквах теперь снова поют, притом не лучшие песни. И у вас, спросил я. Ну, у себя я пою сам. Вы, конечно, знаете, что богоизбранность — это самозаклание, сказал я, не зря вы терпите еврея Иисуса… Что я могу для вас сделать, перебил он. Спрячьте меня на ночь. Идемте, сказал он. У входа в подвал я тронул его за руку: отец мой, у меня клаустрофобия. Вы мне не доверяете? Верю, как Богу, но ведь и Господни пути неисповедимы. Засуньте меня под купол, оттуда я уплыву, словно ангел. Там холодно, с мукой в голосе сказал он и сделал налево кругом.

Сухой воздух колоколен моего детства, вот ты опять…

ГЛАВА 30. НОЧЬ ИТОГОВ И МАРШ-БРОСОК

Холодрыга. Не зря батюшка вел меня в теплый подвал. Надо было слушаться. Разбить башку о стенку так же просто, как об землю…

Страшно?

Так, не очень. Особенно если не нагнетать. Да и зачем нагнетать?

Второй вопрос: Где нацисты? Не может быть, чтобы их не было в Движении. Еще не время им проявиться? В делегации на левом фланге Утопист, на правом Рычаг. Может Рычаг поправеть? Еще как! Так не поспешить ли мне с соглашением до появления более правых? Более левых не будет.

Неужто и впрямь империя разваливается? Вижу — и не верю. В общем, разумно. Межнациональным оркестром все еще можно дирижировать. Ввести военную диктатуру. Кто помешает?

Значит, положение еще не необратимо — если они не пропустят решающий миг. Такие гроссмейстеры политической игры…

Ну, диктатура. А дальше? Реформы под эгидой диктатуры?

Какие реформы, когда все гниль?

А если не диктатура, то — развал. Распад связей. Все с самого начала. Усобицы. До какого уровня? Регионального? Областного? А дальше? Коррупция? Сращение структур государственных и мафиозных? На сколько лет? Сто, двести? Больше?

Теперь страшно.

Что будет с мыслящими? Что станут проводить в жизнь те, кто сметет Утописта и Явора? Примут тезис перенаселенности? право на жизнь — не всеобщее право? Кто-то шпиговал этим Мирона…

А если без крайностей, а просто сто, двести лет нищего развития? Как в Шотландии.

Да, но то — Шотландия, а здесь у кого терпения хватит…

Боже правый, что ж это будет…

Людям с трагическим мироощущением нечего делать на голубой, хотя и стремительно рыжеющей планете. Они превращают жизнь в пытку. Хорошо, если только свою.

Ах, Эвент, вижу, как качаешь головой над рукописью, найденной под унитазом: зачем, дескать, он себя так?..

Но я настаиваю на исчезающе малой разнице между нами, Эвент, коль скоро ты дочитал до этого места.

Можно напустить туману и сделать вид, что я — не я. Можно изобразить книжное Я мирно спящим под токатты и фуги Баха, а в музеях холодно восклицающим «Какие тона!» перед полотнами Голландца.

В чем меня не обвиняли… В кровожадности. В эгоизме. В том, что никогда я никого не любил. В том, что шовинист и презираю все другие народы, включая украинский, в среде которого живу.

Обвиняли те, из кого наш век не исторг и слезинки. Те, кто и впрямь не любил, не жертвовал, зато умел смачно поговорить о благодеяниях — за чужой счет, естественно, — при возможно большем стечении народа. Собирали свидетелей своего позора.

Эк меня разобрало… Под занавес отдаю долги. Господам этим я задолжал со своей, уже иссякшей, терпимостью. Давал наилучшие рекомендации наихудшим представителям рода человеческого потому, что волей обстоятельств они оказывались близки мне. Забывал о принципах, когда речь шла о друзьях.

Но друзей, как праныцатэлно замэтыл товарыш Сосо, нет. Есть враги сегодняшние и враги потенциальные. А ты не можешь уже ничего доказать, они объявлены достойнейшими личностями…

Каково, Эвент? Суета сует.

Ну, в том, что я не святой, ты, Эвент, убедился. По крайней мере, это именно то, в чем я стараюсь тебя убедить. Стараюсь, ибо у тебя может возникнуть соблазн противопоставить себя мне. Зря. Мы с тобой одного поля ягоды. (Полагаю, ты, Эвент, как и я, сносной нравственности…) Знавал я людей почище себя, и они не были святыми. Потому и говорить с ними было легко. Со святыми не поговоришь.

Эгоист — это, пожалуй, верно. Не будь эгоистом, разве оказался бы здесь, под куполом… Эгоизм и сострадание совместимы. Я бы даже сказал, что сострадание есть экстремальное проявление эгоизма. Это утверждение верно лишь для людей с воображением. Для умеющих подставить себя на место тех, кому сострадают. Без такой подстановки ни о каком меньшевизме не может быть и речи. (Ты, конечно, понимаешь, Эвент, меньшевики — это те, по ком берутся Второй и Третий интегралы…)

Конечно, теперь уж я не с такой, как прежде, силой реагирую на чужие несчастья. Внутренний цензор появляется и пальчиком: ни-ни, этого ты себе позволить уже не смеешь!

Словом, Эвент, нетрудно было бы книжное Я сделать красивее, сильнее, храбрее, моложе и даже трагичнее. Придумать можно, бумага стерпит, читатель проглотит.

Но дело в том, что в инвариантность я не верю. Даже в книжную. Говорю со знанием дела, как бывший соцреалист. Не зря все мои персонажи плохо кончали в смысле карьеры. Как я ни старался.

И я решил не прятаться. Я — это я. Я, обитатель подвала. Я, сидящий на колокольне в этот страшный час. Я, жертва, да, но не палач. Судьба — моя. Страдания подлинны. Как подлинно то, что меня трясет от музыки Шуберта и трагической мазни Голландца. Это не заслуга. В заслугу себе я мог бы вменить то, чего добился сам вопреки ограниченным способностям, вкладывая в скромные свои достижения массу труда, о чем, как ты, наверно, заметил, Эвент, не распространялся. Этого я добился сам.

А впечатлительность — что? Ее я получил от рождения. Будущим евгеникам, или селекционерам, или инженерам надо, наверно, задуматься о таких и решить…

Но пока — что же делать, Эвент? Если знаешь, помоги. Помоги хоть себе. Не стану утверждать, что моя рукопись имеет иную цель, кроме облегчения собственной жизни. Но на втором плане вижу тебя, Эвент, и буду рад, если рукопись, найденная под унитазом, в какой-то мере… Ну хоть в какой-то мере!..

Жизнь состоит из обстоятельств. Накладываясь на характер, они дают эпизоды. Сумма эпизодов составляет судьбу. Обуздай характер — эпизодов не будет. Будут другие эпизоды. Значит, и судьба другая. Чудно!

На деле обстоятельства почему-то всегда оказываются сильнее. Обстоятельства места. Обстоятельства времени. Национальные обстоятельства. Сексуальные. Амбициозные. Чего стоит одно лишь обстоятельство кетовой икры…

Куда же ты, Эвент?

— Домой пора.

А я?

Как холодно и пусто, и вкрадчивый ветер под куполом леденит кости и выдувает остатки тепла… которые еще сохраняю… в пользу чего свидетельствуют рваные видения в коротком забытье, погружаюсь в него под смутным светом звезд на колокольне крохотного сельского храма, тоскуя по Лондону не умом и телом, а всей душой. По веленево-прекрасному языку, по уважению к добропорядочности и старомодной королеве, по несравненной терпимости к любому мнению и по тому чувству защищенности, какое, наверно, испытываешь рядом с безоружным полицейским в надвинутом на лоб традиционном шлеме. Я мог быть там, если бы обиженная любовь не швырнула меня в беспощадную мясорубку Одной Шестой обитаемой суши…

Кому нужна ненужная любовь…

Да, не нужна тем, на кого обращена. Нужна носителям. От этого никуда не деться таким, как мы, Эвент. Никуда.

А другие — ничего, справляются.

Мне снился сон. Мой папа, он не может двигаться, но, как всегда, спокоен, я ношу его на руках, как ребенка, прижимаю к себе и плачу, плачу…

Стоп! Поплакал во сне — хватит.

Снился еще какой-то сон, но я его не помню. Стало быть, спал крепко. Долго ли? Последний раз глядел на часы около двух, а сейчас три десять. А спина-то болит ух как! Если прихватит, то и до города не доберусь, идти ведь пешком, описывать петли вокруг вероятных застав. Это не тщетная предосторожность. Опыт учит не пренебрегать врагом. Лишь те побеждали, кто не был ленив. Зря я, что ли, изучал историю и даже сам капнул в нее каплю Новороссийских Фермопил…

Холодно. Темно. Страшновато. И — больно.

Ничего, скручивало и похуже.

Да, но можно было лежать и не опасаться, что убьют.

Да, можно было. Теперь нельзя. Давай, распрямляйся и — вперед.

Плед снести в ризницу, никаких следов. Спасибо, батюшка, вовек не забуду. Хотя — каков мой век…

Лестница, осторожно, не скрипнуть, не будить собак, особенно пока я здесь. Ну, все.

Батюшка, я пошел. Туда, где все черти выстроились по мою душу.

А темень — глаз выколи. Как на Лысой горе. Найду ли прежние пути? Даже искать не стану, выбраться бы к железной дороге. Вдоль полотна тропа до самого Пидзамче, а там я знаю десять маршрутов проходными дворами и закоулками такими, какие самому Крошке неведомы.

Осторожно, здесь что-то… А, ч-черт! Ох-хо-хо! Долбанулся-таки. Ну тихо, тихо. Камень как камень. Не сломал ногу — и ладно. Собаки вот растявкались… Давай, времени в обрез, до шести надо позвонить Завгару, с постели поднять, но застать дома, а до шести еще шагать!..

Сколько людей прошло этими тропами под лай собак, лесами, полями, сторонясь жилья, как затравленные звери…

Опекун принес как-то сюжет, еще один из тех, с которыми я не справился. О мальчике Сене. Мальчику было одиннадцать, когда его с мамой, папой и сестрами привели к яме и убили. Ночью Сеня вылез из-под трупов. Ему было больно и холодно. Он хотел пить, в груди хрипело, а из носа шли кровавые пузыри. Трупы не зарыли, потому что поутру яме предстояло принять новые трупы. Взрослый умер бы от одного сознания, что его расстреляли, он в яме, с пробитой грудью, скоро рассвет, и к яме снова придут люди с ружьями делать трупы. Ничего этого Сеня не понимал. Также не знал он, что совершает геройское усилие. Если знаешь — тут и конец героизму. Сеня без всякого героизма выбрался из ямы и побрел в направлении, указанном инстинктом. Или всевышней волей. Пришел к церкви. Священик спрятал его в подвале, где уже было несколько детей, расстрелянных небрежно. Когда они чуть окрепли, священик запряг лошадь в телегу, взял собаку и повез детей по деревням. Приводил их в им самим определенные дома и говорил: «Хай вин тоби буде за сина. Хай вона тоби буде за дочку». И стал Сеня украинским сыном. Пахал, и сеял, и косил, молотил, спал, ел вместе со своими новыми братьями и сестрами, и отправился в ссылку, когда пробил урочный час украинского освободительного движения. В Сибири женился, конечно, на ссыльной украинке, стал классным механиком, родил детей и получил разрешение вернуться. Но не в деревню, там танкодром, вернулся во Львов, где получил квартиру за особые заслуги в деле ремонта автомобильных моторов. Таких, как Сеня, механиков на Украину с полсотни наберется. И все шло распрекрасно до того дня, когда жена заголосила: ой боже ж ты мий, шо ж робыты, уси жиды йидуть соби до Израилю, а мы нэ можэмо зрушиты?! А что было делать? У кого справку брать, что Сеня жид? У тех, кто его расстреливал? Внешне он сомнения не вызывал, даже штаны снимать порывался, но в паспорте у него был полный порядок. И никому ничего не докажешь.

Интересно, как сложилась дальнейшая сенина судьба.

Интересно также, как сложится моя. В значительной степени сам же я ее и складываю. Если проводить параллели между мною и великими людьми, а это практическая мера, укрепляющая волю к сопротивлению в трудных обстоятельствах (болтай, болтай! тоже мера!), то нынче я уподобил бы себя великому генералиссимусу товарищу Сталину в день вероломного нападения Германии на СССР. Тут руководить надо, принимать решения — а у него понос и полные штаны. Вот и мне за день надо провернуть столько, что самые толстые штаны взмокнут, а уже ушиблена нога, хандрит поясница и имеется в наличии боль в затылке — чудное начало!

Но есть и отличие, радикальное. Я планировал войну и оказался готов к ее началу. Не прикидываюсь овечкой и не упрекаю врага в вероломстве. Я иду на вы, падлы, и берегитесь любви моей. Точка.

Вот и полотно. Но что же дальше, ведь идти-то я не могу. Ни вчерашний день, ни вечер, ни сегодняшнюю ночь я не провел нормально, а человек я вовсе не здоровый и не молодой, и у меня сосудистая дистония, и нога ушиблена, и я не могу!..

А как бы это без истерики? Жаловаться, сам понимаешь, некому. Никто не поможет, но многие с охотой добьют. Отдохни пока темно. Темно будет еще долго. Главное — не терять головы. А это особенно важно ввиду того, что, кажется, спешить-то особенно некуда…

Ну-ну-ну, это еще что за мысли за такие?

А такие, очень даже трезвые. Был бы крайне обрадован, если бы услышал сонный голос Завгара, представься мне возможность позвонить ему в этот глухой предутренний час.

K чему и следует стремиться. Вот и цель желанная, а вовсе не центр города, до которого долго, и больно, и опасно добираться. Не спеши, выгуляй мысль, проглоти пилюлю, где моя коробочка, а вот она, коробочка, а вот пилюля, спасибо фармакологам за это снадобье. И, стало быть, меняем диспозицию, идем обратно до Пидзамче, катим до последнего полустанка перед вокзалом, это мне экономит время и силы. Далее — звоним!

… Угрюмый северный лес вдоль дороги. Летний полдень. Пусто и беззвучно, лишь покрикивают птицы лесные. Хотел бы верить, что вокруг и впрямь безлюдно. Идет война народная. Здесь нет сплошной линии обороны, и некоторые отчаянные собкоры на свой страх пробираются лесными тропами мимо немецких и финских дозоров с Ленинградского фронта на Волховский. Я на обратном пути. Немецкие дозоры пройти сравнительно просто, немцы неважные егеря, шумливы, выдают себя. Но сейчас мы пробираемся финскими местами, а это другой компот. Мы — это я и фотокорреспондент газеты «На страже Родины» Сема Хлюст. Он шагает, целится в меня «лейкой» и уговаривает состроить воинственную мину. Но солнце так ласково, облака пушисты, опасный лес так девствен, и, конечно же, прозрачное озеро за лесом в нежной опушке осин, запах пресной воды доносится даже сюда, на дорогу, и это после блокадной зимы, но я просто не могу согнать с лица улыбку, хоть и надо угодить Семе, славный он парень…

Догадываюсь, что сопереживание изрядно сокращает жизнь…

Эта картинка не из моей биографии. Это просто моментальный снимок: улыбающийся Наставник в гимнастерке с петлицами старшего политрука шагает по лесной дороге, глядя под ноги, и темный лес щерится на него. Вершины елей озарены, солнце греет каждую былинку, и невозможно поверить, что в следующий миг после щелчка фотоаппарата щелкнет выстрел, и Сема в его сержантской форме удивленно ляжет на дорогу и устало закроет глаза, а Наставника окружат вооруженные финны. Офицер прочел журналистское удостоверение и коротко скомандовал. Шестеро солдат стали в шеренгу и подняли автоматы. Офицер отошел к строю. Наставник выпрямился. Закуковала кукушка, Наставник удивденно поглядел в ее сторону и снова повернулся к солдатам, оправляя пояс с пустой кобурой. Офицер поднял руку.

Не Наставник рассказывал мне об этом эпизоде. И не говорил, что в этот миг перед его внутренним взором пронеслась вся жизнь. Наверно, он подумал все же о своих двух маленьких девочках. Но это, повторяю, лишь догадка. Он просто стоял и ждал конца. Вдруг офицер подошел к нему, сунул удостоверение, пистолет и на сносном русском сказал: «Ухотите, шорт пы фас попрал, только не по тороке, а лесом».

Вот с такими людьми сводила меня жизнь…

А на звонок никто не отвечает. Это в пять утра.

Вопросы?

О, ворох!

Поставь хоть один.

Не могу. Страшно.

Но ты же догадался до этого там, в темноте железнодорожного полотна. А теперь страшишься додумать собственную мысль?

Да, страшусь.

Ладно, подкрепился — хватит, мотай из этой забегаловки, пока никто не опознал. Забраться в тихое место и провентилировать все до конца. Времени осталось часа полтора. Где-то заборчик здесь, за ним пустырь, на нем еще с доэмиграционной поры, свалены ржавые баки, местечко как раз на такой случай…

Вот заборчик, вот они, баки. Здесь с часик могу пересидеть…

Ну-с, так что же?

Это может быть игра моего воображения. Работу Завгар начинает в девять, а в такое время обычно храпит сладким сном, но не обязательно же в своей постели. Потом, он мог быть привлечен для моей поимки…

Да ну? Чтобы в провальной ситуации общался с милицейскими и другими чинами и теперь уж просто спасения своей жизни ради разбалтывал секреты шайки-лейки? Нет, такой возможности ему не предоставят. И не поедет он развлекаться после такой беседы. И нет других причин, которыми можно объяснить его отсутствие в столь ранний час.

Случайные совпадения в расчет приняты быть не могут.

Ладно, допустим, это произошло. Каков их следующий ход? Конечно, Жучила.

Как просто! Их следующий ход Жучила — стало быть, мой ход на их опережение тоже Жучила. Если только они не опередили мое опережение. Но это вряд ли. Провернуть две подобные операции в течение суток…

Да, провернуть их в течение суток сложно. Но можно провернуть одновременно.

О Боже! Боже, Всемилостивый и Всемогущий, к Тебе обращаюсь я, покинутый всеми, в этот страшный для меня и многих других час, к Тебе взываю со всей верой, надеждой и любовью. Сделай так, чтобы Жучила отозвался на мой звонок. Боже, не за себя прошу и ни о чем не молю больше, Господи, только об этом. И да будет так, как Тебе, Предвечному, будет благоугодно.

А сбудется — и я, неблагодарный, забуду это благодеяние и снова стану нарываться на дискуссии…

Шесть, пора звонить, а в голове никакого плана…

Доброе утро, сказал я, простите, что беспокою в столь ранний час, но речь идет уже о жизни. Ваш друг, похоже, отбыл в лучший мир и настойчиво зовет вас за собой. Если я не прав, если вам некого компрометировать и нечего опасаться, то забудьте все и пошлите меня куда подальше. Я позвоню через полчаса, не повторяйте ошибки вашего друга, не беспокойте тех, о ком много знаете.

Спустя полчаса позвонил Балалайке: прости, что так рано… О-о, какие люди, радостно и без малейшего кривляния закричал он, ты мне звонишь! Пошли на кофе, угощаю по случаю возвращения в юдоль сию в качестве полноправного члена с именем, встреча у центрального фонтана в девять ноль-ноль. Ты что, серьезно? В ноль-ноль, повторил я, и при галстуке, будет людно.

После этого снова набрал номер Жучилы. Алло, глухо сказал он, и у меня екнуло сердце. Ну, как вы, спросил я. Где мы можем встретиться, голосом, тупым от ужаса, спросил Жучила. В самом людном месте, разумеется, и как можно скорее, а уж о свидетелях я позабочусь. Где, спросил он. У фонтана в девять ноль пять, и не суйтесь один, придите с женой. Можно, проясневшим голосом спросил он.

Вот что такое жена, если она есть.

Нужно, сказал я и положил трубку.

Итак, операция набирает все более широкий размах, и теперь уже надо обеспечивать широкие фланги. А сил у меня — пххххххх!

Какой-нибудь Балалайка после такого вот униженного прошения о жене ринулся бы на свидание в телячьем восторге с чувством полной безопасности. И такого варианта я тоже не исключаю. Как не исключаю и того, что:

а) Жучила провокатор и дерьмо с пеленок;

б) разговор элементарно могли прослушать.

Не инстинктом самохранения я сейчас руководствуюсь, а только тем, что я единственный исполнитель операции и, если ошибусь, она просто не состоится — цель моей жизни.

В рассуждении этих дел набираю домашний телефон Крошки, не звонил ему лет пятнадцать, диалог с супругой топлю в заветных глубинах и немедленно забываю. Так же, как и диалог с Крошкой, он, по счастью, еще не уехал на службу. Краткий полицейский диалог. Если все окончится благополучно, мы к этому вернемся. А нет — значит, нет. Зря, значит, ввел понятие пруденции и поставил ва-банк не там и не то.

Но и выбора нет. А так, если меня возьмут агенты в штатском, то агенты в форме смогут без риска для себя и Крошки доложить ГУГу о происшествии. И Сек узнает. Не много, но хоть кое-что.

Как долго все тянулось — и как же быстро, вскачь, понеслось!

Солнышко взошло. Днями вспоминаются дни, а вечерами обычно вечера, но мне в это косое сияние представился почему-то первый вечер в старой библиотеке Polytechniki Lwowskei.

Я пришел решать задачи по матанализу.

В целом городе — в этом самом — не было у меня тогда ни единой близкой души. Я был стеснителен, не умел заводить знакомств, дичился женщин, курил для придания себе мужественности и грел озябшие руки в карманах «бобочки». Перчатки были еще предметом роскоши, и вообще гардероб оставлял желать лучшего. Отец и по совместительству генералиссимус народов направлял нас железной рукой в будущее столь ослепительное, что только свет и остался бы. Но мы были выдрессированы, не рассуждали и готовились к подвигу. Мертвые нас не научили, полуживые вели на смерть.

Я сидел в здании, латинский девиз на фронтоне которого гласил: «Здесь мертвые говорят и живые внимают».

Было пустынно и тихо. При том, что во всем городе было тогда пустынно и тихо, я и вовсе был словно по другую сторону жизни. Легкое чувство нереальности стало привычным почти на полгода.

Я сидел, глядел в высокие темные окна и не мог сосредоточиться. Все удивляло: огромный зал, похожие на церковные кафедры дубовые столы, лампы под зелеными абажурами, плющ на стене смежного лабораторного корпуса и незнакомый мне в то время запах манускриптов. Отчетливо помню: все это было мне чуждо.

Тридцать лет спустя, заграницей, я понял, что уже тогда попал за границу, ее передвинули.

Я не решал задач по матанализу, не мог стряхнуть оцепенения. Опять подумалось, что зал — часть другого мира, живущего в себе и для себя, не соприкасаясь с нахлынувшим. Он обладал высшей опрятностью, говорил на языке с большой примесью польских слов, звучавшем совсем не как украинский, который я семь лет усердно учил в школе и, казалось, неплохо знал. Этот мир не одним только произношением отгораживался, но и изысканным обращением в третьем лице. Он пахнул кофе с цикорием, носил шляпы, сапоги-англики с твердыми, словно втулки, голенищами и дружелюбно здоровался со мною на улицах голосами незнакомых людей. Мой робкий ум, поглощенный сексуальными проблемами, сделал несколько робких вопросов. Но поставлены они были неуклюже, да и задать их было некому. Я просто запомнил вечер в библиотеке, вот и все. Запомнил потому, что чувствовал себя одиноким и несчастным, а вспоминаю теперь, в это холодное солнечное утро, как один из счастливейших.

Я был свободен тогда. Затерян и одинок, а потому свободен в царстве рабов.

Еще помню гордость от того, что, одолев величие библиотечного зала, разобрал главу учебника и решил задачи по матанализу.

Увы, я уж не тот, хоть и кажусь себе прежним.

Город мой, и ты не тот. Но все равно, будь мне опорой. В конце концов, это ты в известной мере вдохновил меня на то, что делаю. Твои храмы. Твои могилы. Несчастные твои обитатели.

Почему не останется ничего-ничего, виденного моими глазами именно так, как это увидел я, хотя бы единственной картинки, окрашенной моими эмоциями и понятной другим? Это было бы таким утешением!

Тсс, где-то ты у истоков объяснения людской активности, юноша. Еще усилие — и тебе откроется сокровенное, стимул жизни, смысл вещи в себе. Ну же!

Нет, не по Сеньке шапка. Пусть другие, кто поумнее, попробуют с достигнутого мною рубежа.

Впрочем, не исключено, что стартуя с этой точки, они зайдут в тупик. Я-то давно уже не верю в разгадку бытия.

ГЛАВА 31. НА ПОГОСТЕ

Жизнь непредсказуема.

Можешь подготовить операцию, просчитать варианты, подходы и отходы, гениально все осуществишь и не потеряешь ни единого человека, но сам подорвешься на старой мине, поставленной своими же саперами.

Это не выдумка, так было.

Жизнь не планируется. Не планируется, и все тут. Особенно вся, в целом. Она удается. Или не удается.

Вряд ли дозволено человеку самому подводить итоги. До какой степени весомы его суждения? Как по мне, они и есть верные. В этом утверждении имеются издержки, то же право придется признать и за ублюдкамив типа Сосо и Kо. Уж они свои жизни оценят по высшей шкале. А жертвы — что ж? Тому цена копейка, что без жертв. Это спишут на неведомые цели Провидения.

Ну да черт с ними. О себе я с полной уверенностью говорю: да, моя жизнь не удалась.

Но операция, последняя в моей жизни, в ней я проявил столько выдумки, даже удали, она была великолепна. Даже сказал бы, что, с моего появления в кабинете Первого, совершенна была. Кроме концовки. Как меня, обормота, угораздило не договориться о связи? Понадеялся на авось. Любой канал подлежит перехвату, кроме авося. Вот и радуйся. Перехвату не подлежит, но и связи нет.

Шорох капель и сочувствие деревьев бедовой моей голове, тоже влажное, живое и безмолвное, и ароматы прелой листвы всех галицийских древесных пород.

Был бы костюм поудобнее… Не плащ, не туфли, не галстук — здесь хороши сникерсы, толстые носки, джинсы, свитер… Плащ — типичное не то. Полтора дня на воздухе выводят мою биомассу из приличествующего ей статуса. Слишком много окислительных процессов и мало восстановительных.

Нет, я не граф Монте-Кристо. Не подготовлен оказался ко дню отмщения. Я продукт цивилизации, моя сопротивляемость теперь измеряется, вероятно, в отрицательных единицах.

И на кой иммунитет к вирусам и простуде, в любой момент меня могут кокнуть из-за угла. Даже предусмотрительность играет сейчас против. Если кадры Крошки взяли мой след при встрече с Жучилой — на это я напросился сам, (они продолжают вести меня, хоть я сделал невовозможное, чтобы оторваться, и чувство слежки, шестое чувство титского гражданина, безмолвствует. Ну даже, допустим, потеряли они меня, ведь шастают вокруг. Ну даже, скажем, могу поручиться за Крошку, но он-то за своих остолопов ручаться не может, каждый второй работает и на него, и на Косой Глаз, и на ГУГ. Встретит, взмахнет рукой, обождет, сколько надо, потом позвонит: «Так что, товарищ полковник, нашел я его на кладбище мертвым».

Поленился просчитать до конца. Раньше тоже ленился — сходило. А здесь…

Эвент, только не говори, что так мне и надо. Ты и сам где-то в жизни просчитаешься по лени. Предостерегаю.

А начиналось-то все как!

Балалайка явился к девяти и увивался, словно щенок, которого приласкали. Я знал, что он помчится докладывать Косому Глазу, едва лишь я отпущу его от себя. На то и рассчитывал. Оправдывая свое участие, Балалайка представит дело в подходящих красках. Зато доложившись Косому Глазу он полгорода опрыгает, разнося благую весть. И это хорошо. Но он и думать не думает о том, что грозит мне. С его точки зрения, мне после ухода с почетной должности Городского Сумасшедшего ничто не грозит. Для него публикация в «Кривде» — охранная грамота.

Жучила в сопровождении жены пунктуально прибыл на машине, которую заботливо припарковал на видном месте.

Балалайка вытаращил глаза, когда я сказал: сейчас сообщит, что Завгар скончался от отравления грибами.

Завгар умер сегодня ночью в больнице скорой помощи от острого пищевого отравления, дрожащим голосом сказал Жучила.

У Балалайки подогнулись колени.

Сказать Жучиле, чем он обязан мне? Давно уже я так страстно не молил о сохранении чьей-то жизни, не в моих обычаях надоедать просьбами… Да что там, разве поймет…

Супруга ела меня преданным взглядом, она лучше мужа усекала суровую реальность.

Минута молчания была цинично прервана твоим, Эвент, покорным слугой. Бог не фраер, сказал я, и все они невольно глянули на небо. Убежден, никто из вас на хочет есть грибов, и этого можно избежать, если предать происшедшее огласке.

От фонтана я предложил перейти к клумбе, там всегда кто-нибудь толчется, если не националисты, так хоть филателисты. Не стоило труда скандальными репликами собрать вокруг человек тридцать. Среди них я с удовлетворением, воистину глубоким, отметил известных всему городу сплетников и бросил в пространство, что, ежели у кого есть магнитофон и он желает продублировать запись происходящего, я не против, новости ожидаются сенсационные. В результате установилась дисциплинированная тишина.

В обстановке кризиса держава крайне заинтересована в наказании коррумпированных чиновников и в переадресовании им вины за нынешний кризис. Поэтому шантажи и убийства не остановят расследования по данному уголовному делу. Итак, за дело, друзья, вперед и с песней, отступать нам некуда, позади смерть, а впереди слава. Вообще-то, и впереди смерть, но не вследствие отравления грибами. Это я болтал, вытаскивая и проверяя свой карманный диктофон. О батарейках на сей раз позаботился особо. Включил его и сказал:

— Мы собрались здесь, в центральном сквере у клумбы в девять часов пятнадцать минут утра, чтобы в интересах законности засвидетельствовать и записать показания, к делу до сих пор не приобщенные. Пожалуйста, начинайте.

Сияло холодное солнце. Дул ветерок, шурша опавшими листьями. Высокая и редкая пленка облаков не обещала, к счастью, влаги. Полукруглый фасад таращился громадными окнами радостно и бессмысленно. Брел старичок с собакой, тоже примкнул к нашей группе. Время по-прежнему ничего не стоит в этой стране, и к концу интервью собрание пополнилось.

The best interview I ever made in my life. I have never showed better performance.

Иногда наступала заминка — когда вопросы звучали особенно остро. Но стоило мне кинуть оком на жучилину супругу, как она шпорила его, словно трусливую лошадь перед препятствием.

В полчаса все было окончено. Ветер так же шуршал листьями. Я дал Жучиле прослушать запись и попросил подтвердить ее подлинность на звуковом фоне городских курантов, отбивавших десять. Расстались дружески. С такой женой Жучила не пропадет, хотя теперь стало понятно, зачем понадобилась диван-подруга. Прощаясь, жена спросила, куда бы я рекомендовал им податься. В Ригу, в плацкартном вагоне, сказал я. На время забудьте о своей машине, о такси и частниках. Везде и всюду бывать в людных местах, в светлое время и пользоваться только коммунальным транспортом.

После этого я занялся главным свидетелем, на него жалко было глядеть, на бедную мою Балалаечку, он обалдел. «Пид вежею» я дал ему выпить и сам принял и закусил плотно в преддверии того, с чем теперь вот обретаюсь…

Обстановка на мой взгляд такова.

Первый в разгаре деятельности. Но Жучилу убивать уже поздно. Слухи поползли, пока еще меееедленнннннноо, но набирая скорость и делаясь достоянием многих. Первый пока, думаю, станет держать Сека за фалды в непосредственной близости, кадить ему — и гасить пожар и заглатывать дым с помощью, так сказать, внутренних ресурсов. А тогда уж…

А тогда не знаю.

Теперь в поисках меня рыщут все.

Первый — чтобы убить.

Сек — чтобы добрать недостающие улики.

Косой Глаз — чтобы играть свою игру, разнообразие их замыслов необъятно.

Крошка — поскольку я просил его о защите, которой теперь, всего несколько часов спустя, не могу довериться: его дворняги уже получили заказы других господ, поди знай, кому повинуются.

Убитым быть не хочу, теперь осознал. Сесть в подвал Косого Глаза, где, возможно, было бы безопаснее всего — если, после всех дел, позволено говорить о безопасности — не имею права, пока не передам пленку Секу.

Из всех перечисленных подлинно опасны лишь люди Первого. Тут переговоров не будет. Опознание и убой. Вот и отсиживаюсь на погосте. Здесь слышно приближение машин и людей. Здесь не случится. Но время, работающее на меня, как на разоблачающую личность, работает против меня, как организма. Утром я принял таблетку. Днем вторую. Вечером приму третью, но уже не смогу предсказать, как она подействует. Истрепанному организму нужна естественная подзарядка — еда, сон. А прежде всего нужно передать пленку, без этого сон не наступит. Эту пленку я наизусть знаю, но что с того, ее Секу передать надо. И вытолкнуть его в столицу нашей родины, в город-герой-красавицу-отличницу-спортсменку.

Что ж делать? Как же мне, рябине, к дубу?..

Ждать, покуда стемнеет. Взбодрись, в двух мирах вываренный!

Стыдно вспомнить, но первое время в среде эмиграции бытовало мнение, что посели западного человека в Союзе — сдохнет. Нет, милые, это вы там едва выживали. А западный конформист будет, конечно, удивляться отсутствию воды в кране до тех пор, пока не узнает, как мало за нее платит, или скудости выбора в магазинах, но уж в смысле ладить с людьми, особенно с начальством, он вам, слюнтяям, тыщу очков наперед даст. Там и сломалось, наконец, мое мировоззрение. В один день. Это был один из тех дней. Он решающим образом подготовил меня к тому, чтобы стать другим человеком. До этого я не предполагал, что кому-то, с кем долго и подробно обсуждал нечто, можно просто сказать прямо в глаза: да ты что, не было такого разговора, путаешь ты что-то.

Как было мне жить в Америке, коль и там обнаружились такие же молодчики, как на оставленной родине?

Удары жизни… Такие удары твердь земную сокрушают. Но не наш идеализм, закаленный, как сталь. Странным образом именно его мы в обиду не даем. Всю державную идеологию разметали, все каноны. Но стержень, на коем она зиждилась, вбиваем в себя все глубже. И, кажется, именно в этом видим смысл жизни. Да-да, я не оговорился: не цель, а именно смысл — сохранить…

С первым внешкольным ЛД, Львом, — он-то постарше меня был, и закалка посуровее — дали мы по окончании института друг другу зарок: пусть быть неудачниками, но не прекращать стремиться! K чему? Этого определить мы не снизошли. Стремиться — и баста. Так сказать, движенье — все, цель — ничто.

(А ведь, пожалуй, оно и верно…)

Считаю, что обещание мы выполнили. Не только мы с ним — все поколение. Кто в психушке отсидел, кто в тюрьме, кто благ себя лишил… И на склоне лет видим, что в мире все изменилось — к худшему. Уверяем себя, что излечились от идеализма, но ведь вранье это. Ни от чего мы не излечились.

А иначе быть могло? Ах, да, некорректная постановка вопроса… При той общественной атмосфере, при насаждавшейся системе ценностей иначе могло быть лишь там, где этой системе давался тотальный отпор. В семьях, ориентированных на материальные блага, дети росли материалистами и титская система отвергалась с порога.

Также и те, что у власти. В нас-то они насаждали идеалы, а сами ничего святого в душах не имели, как Паук и Kо, посмеивались и жили припеваючи.

Была их жизнь богаче?

Как по мне, нет. Даже с учетом всех корректив, всех оговорок, всех разочарований. С учетом даже того, что система-то рушится. Ведь рушится не по причине ложных идеалов.

Конечно, бедность не благо, нет. Но что считать бедностью? И что богатством? Частая смена автомобилей — богатство? А теплое застолье со сливовицей, колбасой и яйцами вкрутую вокруг каравая хлеба — бедность?

Я бедным никогда себя не считал. Только в Америке понял, как многого мы были лишены. Но если для материального богатства надо пожертвовать тем, что насаждалось все эти кровавые и все же небесплодные десятилетия, всем, что согласуется с лучшими образцами поведения, хоть служить призвано было химере, что вошло в меня и в тысячи таких, как я, крепко-накрепко… если этим надо поступиться, об этом забыть и руководствоваться лишь цинизмом и жизнерадостной формулой «деньги — товар — деньги-штрих»…

Не знаю.

Перед выбором стоят мои сверстники на всех раскачиваемых секциях готовой рухнуть империи. Но наше время прошло, не наше поколение теперь решает. А следующие за нами свободу наживаться обретут, идеалы утратят. Прекрасные идеалы, самые лучшие, отполированные до слепящего совершенства длительным одиночеством системы, хоть служили они не тому делу и им не следовали те, кто их насаждал.

Но что бы ни вопили мы по поводу сохранения идеалов, вопль не будет услышан. Грязную воду выплеснут вместе с младенцем. В следующем поколении разве что след останется. Интеллигенция исчезнет. Сознание непоправимости этой утраты заранее лишает меня уверенности в грядущих боях с титским официозом. Что взамен?

Не знаю.

А не знаешь — не рыпайся.

Я не рыпаюсь. Не думаю о человечестве. Хочу помочь одному-единственному человеку, лучшему другу. Человечеству отныне предстоит самому заботиться о себе. Я для него сделать ничего больше не могу.

У Мишеля нашел такое высказывание Солона, процитированное Мишелем с несомненным одобрением:

«Если бы все несчастья были собраны в одну груду, то не нашлось бы человека, который не предпочел бы остаться при своих горестях, лишь бы не участвовать в законном разделе этой груды несчастий и не получить своей доли.»

Скажи, Эвент, здорово? Восхитительны древние! Какая мысль! Какая формула! Положительно, человечество скудеет умом. А уж речью!..

Но по сути дела желаю высказаться: Есть такая партия! Я такой человек. Согласен променять свои несчастья на равную долю из общей груды. Что еще может мне достаться? Холокост? Я умирал в общей яме всякий раз, как слышал или читал рассказ очевидца. Голод больший, чем тот, что выпал на мою долю? Еще больше унижений? Еще больше ухищрений? Смерть близких, пусть естественная? Потеря любви? Лишение семьи? Одиночество?

Создатель, уймись. Со своими бедствиями я смирился. Я на них нарвался, как Иов, недостаточной твердостью характера. Ведь и на него они свалились по той же причине, к чему лукавить? Твой заклад с Сатаной — возропщет Иов или нет, возмутясь лавиной незаслуженных бед, — был лишь поводом к назиданию. Тебе требовался прецедент. Понимаю, хотя оно в корне противоречит другому леденцу: «Если бы для всемирной гармонии в основу ее надо было бы положить слезы, кровь, жизнь хотя бы одного ребенка!..» Словом, надеюсь, эта история — клевета, и на самом деле Ты не проигрываешь Сатане людские судьбы, как неумелый, но азартный картежник.

Нет-нет, не ропщу, тих и послушен — ради оставшихся в заложниках. Уж не натравливай на них свое небесное воинство. Просто повторяю: я бы свои несчастья на рубище из общей груды — променял.

Ах, какая это была семья — моя семья…

Да-да, понимаю, все на свете временно, и нет ничего ни вечного, ни постоянного. Но такое… Не находишь, что подло не сохранять такое? Что, и с Тобою взвешивать выражения? Да я тем только и занимаюсь! И повторяю с наслаждением человека, который устал бояться: Подло!

Может, поэтому молил: Прибери меня первым! не стесняйся, что я младший!

Нет же, Ты с этим своим так называемым естественным ходом событий…

Что, и в семье ошибся? Идеализировал? Для меня она была такой.

И вот я старик, как странно. Я, недавно ребенок. Все еще ребенок в душе. Жизнь позади — такая короткая! Чем дальше, тем короче: прошлое забывается. А смерть, чем ближе, тем менее реальна. Уж не предполагаешь, знаешь, в зрачки ей глядишь — и вот… Такая сила защищает разум — откуда она?

Стемнело. Пора двигаться. Кратчайшими путями. Круговых мне уже не снести.

Но правда и то, что круговых не надо. Место для дневки выбрано с дивной предусмотрительностью. Если бы я всегда продумывал свои поступки наперед хотя бы так, как этот, то, прежде всего, не оказался бы здесь, а прожил почтенную жизнь патриарха, полную свершений, то есть гонораров и сопутствующих ценностей и даже детей от множества браков. И тогда мог бы с удовлетворением констатировать, что жизнь моя удалась.

Опасаюсь… или думаю… И впрямь: думаю или опасаюсь? Ч-черт знает… Пожалуй, уж и не опасаюсь, что немного осталось у меня времени, чтобы подытожить без кокетства, удалась жизнь или нет. Не по одной же концовке баланс. А раз так, то в актив будет занесено, что:

— мне выпала большая любовь;

— жил я в страшное время напряженной духовной жизнью;

— если плоды трудов моих ничтожны, то процесс был высок;

— мне повезло общаться с удивительными людьми;

— у меня была любящая семья;

— у меня были друзья на всех этапах жизни.

Следовательно?..

Да, время ты нашел для подведения сальдо — ну, лучшего не придумаешь.

И что за привычка — ковыряться в себе?! Того, кто заповедал человечеству «Познай самого себя!», следовало высечь публично ротанговыми палками в Гонконге. День, когда некто повторил эту максиму и сделал ее расхожим образцом глубокомыслия, стал черным днем цивилизации. Человек не создан самопознающим. Не наделен умением хладнокровно анализировать свои чувства, ни даже надежно запоминать их. А сами чувства зависят — стыдно сказать — от ощущений индивида в области желудка или половых органов. Также Бог не дал тварям своим видеть себя. Легенда о Нарциссе — столь ясная — ничему не научила. Появление зеркала растлило нас, психоанализ добил. Мы все стали Нарциссами, и нас, как первого Нарцисса, раздирают дикие звери — чудовища, которых мы в себе обнаружили.

Да и как уцелеть, зная, что в тебе зверь…

Можно увидеть себя в других. Но способность придумывать несуществующее привела к тому, что мы переврали и это. Мы не познаем мир через других, мы познаем и мир, и других через себя. И без колебаний приписываем им свои уродства. И в то же время любуемся собой. Каково?!

Давай, пора. О чем ты думаешь в такой ситуации? Уже и голова тупеет, а мышцы и вовсе… Голова, впрочем, и за миг до убытия небылицами утешается. Диву даешься, слушая предсмертные изречения великих и даже малых. Я, правда, на такое присутствие духа не рассчитываю, почему и хотел бы затвердить что-нибудь напамять…

Отлично, затверди молитву!

Прекрати. Похоже, теряешь самоконтроль. Сек наверняка уже дома. Первому время ох как дорого, не может он сидеть с Секом сам, поручил чьим-то заботам, но и Сек не простак и перепоручит порученца… Словом, он понимает, что искать его я буду не на службе.

Кстати, Сек убежден, что Паук не замешан ни в какие дела. Он не просил, ему так давали. Он брал и не интересовался — за что. Не знаю, можно ли верить сековой версии, я от ихних дел чудовищно отстал, провалившись в далекое от жизни философствование, но Сек утверждает, что Паук допрашивает меня чуть ли не в видах самообразования. Скорее повинуясь чутью, нежели зная. Еще он сказал, что Паука интересует предпринимательство. Косой Глаз внедряется в акционерные общества — для сбора информации, наживы и сохранения кадров, учитывая, что их услуги — и вообще такого рода услуги — высоко ценятся во все времена.

Что же, он отбился от рук, спросил я. Нисколько, ответил Сек, так же усердно выполняет задания ГУГа. А как они оплачиваются? Гуговские — зарплатой, а особые — этого не знаю, сказал Сек, я его не курирую.

Жаль, отозвался я.

Новый аспект титской жизни. Не успеваю охватить. Удивление мое глуповато. Чего я не знал? Что все они человеки и своего не упустят? Открылись легальные возможности, прекрасно! Думай я об этом заблаговременно, мог бы вычислить, что в совместных предприятиях Косой Глаз будет в первых рядах. А тот, кто затеет разоблачения, будет, как я, чувствовать себя так, словно играет в русскую рулетку, одновременно шагая по густо заминированному полю…

Теперь уж положительно пора. Потаенное место, жаль покидать. Никому в голову не взбредет искать меня здесь, на новом погосте.

И все же архиосторожно. И сверхконспиративно.

Темень. И опасность снова, как давеча, навернуться о какую-нибудь индийскую гробницу. Тупое кладбище, чванное и тусклое, не то что старое, на котором мои приятели-москвичи мечтали захорониться хоть до истления. Чудаки. Это АС верно отметил: «И хоть бесчувственному телу равно повсюду истлевать, но ближе к милому пределу мне все б хотелось почивать»…

Было ли это последним моим свиданием с красавицей-природой?

Заметным событием дня стало присутствие при шумном митинге каких-то птичек, оглушительно решавших назревший, видимо, вопрос — «улетать(не улетать» ввиду приближающейся суровой зимы. Они орали, и прыгали в дереве, на меня не обращали ну никакого внимания и испещряли почву крохотными черно-белыми мазками.

Вот и шоссе. Машину ловить удобно, до троллейбуса далеко, место глухое. Нужен местный грузовичок, не очень спешащий. На грузовиках люди Первого не разъезжают.

Когда я был маленьким, мы глядели вслед каждому автомобилю и задирали голову на звук каждого самолета. Редкостью было и то, и другое. По улицам ездили телеги, изредка на шинах, если принадлежали большим предприятиям, лошади громко стучали подковами, а стальные ободья колес грохотали по булыжнику, словно дробили его. Катили со сводящим скулы визгом грузовые трамваи. Автомашины топились дровами. У кабины водителя крепился бак, похожий на поставленную торчком торпеду, — газогенератор. В нем из дровяных чурок вырабатывался горючий газ. А бензин был бережно храним для нужд воздушного флота страны Советов.

Когда я был маленьким, мы ничего не знали о телевидении, хотя, оказывается, оно существовало. Радиоприемник казался чудом.

Теперь чудом кажется погост с его тупыми надгробьями: сюда еще не ссыпают отходы и не сливают ядохимикаты. Чудом кажется тишина, свежий ветер и колыхание ветвей.

Какой стимул заложен в кладбищенской тишине! Навещай — и набирайся жизни. И музыка годится для приведения себя в должное состояние, но не в то единственное и неповторимое, что дается сопричастностью природе. Дух и природа, две ипостаси возможно, сливающиеся потом в одну…

А машины-то не реагируют на мои отчаянные сигналы.

Как жутко изменилась Земля на протяжение одной коротенькой жизни. Крохотная наша планетка. Разве так менялось все на ней во времена Рима или фараонов? Знаю, оптимисты зашикают на меня и завопят. Ну, вас мне не перекричать, уже умолкаю. И все же — куда несемся? Кто поручится, что неведомые нам цивилизации не промелькнули на этой планетке бесследно? А если Библия — просто хроника семьи, с которой все началось сызнова после катастрофы? Где та семья, которая уцелеет и с которой все начнется снова? О ней надо позаботиться особо, детям дать наилучшее образование и — особенно! (воспитание.

Но воспитанные не выживают в катастрофах…

Фары. Непонятные какие-то. Черт-те что делается с этим сердцем. В голове мурашки. И в глазах… Не нарваться бы на полицейскую, вот будет номер…

Если эта не остановится, следующей мне уже не остановить…

ГЛАВА 32

при езде бесконечной по тряской дороге

содрогает мне душу озноб

перестук светофор перестук

сердце буль-буль-буль-дог слабость руку роняет

чтобы доброго пса приласкать

сбоку клин выползает пресечь его годы

сбоку клин сзади клин сверху клин

жесткий серый озноб выбивает мне душу

о плывущие вдоль фонари

свет они расплескают мне в мозг

и бессмысленно цедят сквозь тело

и мерцают цепочкой светящихся пятен

при езде бесконечной по тряской дороге

ритм колес сердца ритм совпадений все меньше

в горле булькает что-то на висках моих венчик

но куда ж в тусклый строй фонарей

я лечу расплескав мозг как шлейф

клином свет как комета

этот клин добрался до меня

и ошметками душу по свету…

При усидчивости любой может создать ряд автобиографий одной личности. Получится множество, объединенное канвой фактов. Со страниц каждой будут глядеть разные люди.

Люди третьего тысячелетия! K вам обращаюсь я, друзья мои, в этот тяжелый для нашей планеты час.

Не прохлопать бы нам Землю, ребята… За нашими ссорами…

Господи, куда ж Ты глядишь, Болван?!

Дашь ли устоять нам, разноязыким и разноверящим?

Ты сотворил, ужаснулся и покончил с Собой, оставив нас в пустоте…

ГЛАВА 33. ЭЛЬВИРКА, СЛАДОСТЬ МОЯ!

Что ты там делаешь сейчас? А я забавляюсь, как никогда. С кем? В жизни не догадаешься. Со старым слюнтяем из тех, на чьих лекциях спим и над чьими поучениями потешаемся.

Но — по порядку.

Давно не писала, а надо бы. Жизнь упростилась. Раньше мы со своей свободой ходили чуть не в потрясателях основ. А теперь все делают, что хотят, на нас перестали обращать внимание. Надеюсь, и у вас так же, несмотря на привкус паранджи.

По-прежнему встречаемся в клубе. Як заметно вырос, как поэт, читает свои вирши, а мы ставим по ним живые картинки. Курим травку и творим черную мессу. Кайф! Домой заваливаюсь когда хочу, все спят, никаких осложнений.

А сегодня вдруг напоролась на маман и была встречена нотацией. Я, конечно, взвилась, но маман не приняла боя, развернулась и уплыла на кухню. В четыре утра! При том, что живут предки, как ты знаешь, по московскому времени. Ссора? У нас? Пошла к себе. Спала плохо. У алтаря перевозбудилась, а подходящего партнера не оказалось. Повалялась немного, потом встала и проскользнула в родительскую спальню. Я до сих пор люблю поприжиматься к папке, и он до сих пор это терпит, но не забывает спросить, приняла ли я ванну и почистила ли зубы. И вместо папки увидела в кровати чужого мужчину.

Не могу отказать себе в удовольствии в этом месте помучить тебя немножко. Ты же знаешь нашу семью. Представляешь пассаж — на родительском ложе чужой мужчина?

Теперь переверни страницу.

Эвка, это был постаревший портрет из любимой книги папкиной юности. Букет, так он теперь себя называет. Он тут обретался в Городских Сумасшедших, а у нас в доме последнее время стал темой постоянных бесед.

Он лежал на боку, лицом ко мне, спал, дергался, постанывал. Как можно было упустить такой случай? Забралась в кресло и стала наблюдать старикашку. Вообще-то ужас, когда они в двухдневной небритости. Но морщин немного, кожа не дряблая, разве у самых век, и еще на шее складки, у подбородка, там у них и читаешь год рождения. Знаешь, кажется, я разобралась, что может привлекать в старикашках: ввиду возраста, в них нет того зверского, что отпугивает в мускулистых животных. Сама понимаешь, при таком повороте мыслей я стала разглядывать его целенаправленно, и бес заискушал меня изрядной забавой. Он бормотал во сне — какие-то фонари, крыши, пес… Мне это надоело, я бросила на пол книгу — плашмя. Он дернулся и раскрыл глаза. Они у него светлые и глупые. А веки воспаленные, словно при простуде. Вылупился он глупыми этими глазами, нашарил на тумбочке очки, надел — и глянул на меня совсем другой человек. Я даже оробела и перевела взгляд на его губы, растрескавшиеся и покрытые корочкой.

Я тебе все равно не отправлю это письмо, любимая моя подружка, пока воздух у нас здесь не прочистится, но написать могу, это уже не секрет: вокруг происходят события. Во многом они связаны с Букетом. Он ввязался в какую-то парашу с разоблачением дел в области. K нам он попал этой ночью ввиду особых отношений с папкой. Я ничего еще не знала, но корочки на его губах так меня тронули! Бедненький, застуженный, весь такой заброшенный! Бес уже закрутил меня, Эвка, я подсела к нему на кровать и стала лизать эти корочки. Представляешь, что может сделаться со старикашкой на грани жизни и смерти, с которым куколка, вроде меня, проделывает такие штучки?

Он отстранялся, в шее у него хрустнуло, он пробормотал: вот рассыплюсь — и как же вам станет стыдно! Я прыснула и полезла к нему уже в открытую, а он отталкивал меня, но так деликатно, Эвка, что можно было озвереть. Я и озверела. Мне захотелось — ну, психоз! — поиметь его тут же, прямо в родительской постели. Я его уговаривала: ладно, хватит вам прикидываться, знаем мы вас, тихонь, какие черти в вас сидят. А он отодвигал меня и все старался не коснуться как раз того, с чем я к нему лезла, и бормотал: ну пожалуйста, ну не надо, ну что вы, меня же делали без малейшего чувства юмора и вполне в том преуспели, могу и впрямь принять это всерьез.

Эвка, я озверела, это была уже вовсе не забава. Когда я в начале написала забавляюсь, то имела в виду остальную часть дня. А тогда насиловала его всерьез, как он ни сопротивлялся, и так приложилась!.. Но тут вошел папка, деликатно постучавшись в собственную спальню. Я еле успела отпрянуть, но и не подумала приводить себя в порядок, наоборот, прижалась к Букету еще крепче. Что за молодежь тут у вас, растерянно сказал Букет (такой ханжа!), и как вы держите ее в руках. Кто кого держит, ответил папка, увернулся от моих объятий и выставил вон. Но ты знаешь, со мной не просто справиться. Я под любыми предлогами заскакивала обратно, показывала Букету ноги, попку, открывала грудь и так далее. На том этапе я уже вполне овладела собой и доводила старикашку в отместку за сопротивление.

Знаешь, наверно, наше призвание — оживление умирающих. Хоть на время. Когда маман пришла сказать, что подаст ему завтрак, он сообщил, что, кажется, чувствует себя в состоянии сойти к столу, если, конечно, ему позволят одеться. Скромник американский! Маман вызверилась, и мне воленс-ноленс пришлось испариться. Конечно, выход из положения я нашла и поспела как раз вовремя, чтобы подсмотреть, как он, голенький, выбирался из постельки. Все у него еще в полном порядке.

Табльдот был порядочно-семейный, такие у нас иногда случаются вечерами. По утрам все разлетаются, как ракеты. А тут раненько утром мы все чинно сидели за столом вчетвером, словно семья. Говорил Букет. Я его здорово-таки завела и продолжала заводить, забавлялась с ним под столом коленкой, и он заикался.

А потом стало интересно, я прекратила его трогать. Стали препираться о Боге, Бог есть, Бога нет, это я слушала вполслуха. Но вдруг такое Букет сказал, от чего даже у папки глаза полезли на лоб, он поставил чашку на стол и переспросил: жизнь — фаза? как это?

Мы наблюдаем насекомое, бубнил Букет. Оно вылупливается из яйца, проходит окукливание, метаморфозу, оставляет потомство, наконец, умирает. Оно так же добывает пропитание, ищет самку, убивает и подвергается опасностям — во имя чего? В чем смысл его жизни? Мы наблюдаем его со стороны, незаинтересовано, и то не можем ответить. Что же толку говорить о себе? Дерзкие утверждают бессмысленность жизни, это простейший выход…

Все-таки, перебил папка, щурясь, при чем тут фаза?

Папка щурится, если что-то не дает ему покоя. А он прагматик и к абстракциям не очень.

Затрудняюсь выразить яснее, лопотал Букет, это глубоко личное ощущение, его трудно объяснить, я и не претендую на понимание. Просто, мне кажется, если привлечь уже существующее понятие фаза, то, возможно, это как-то объяснит наши недоумения. Жизнь как одна из фаз существования души, сама по себе не имеет смысла, как не имеет смысла, скажем, колесо без коляски. Вот его изготовили со значительными затратами — зачем? Но оно может быть использовано, если в глубинах божественного мироздания строится неведомая машина. Там колесо понадобится и будет применено или отвергнуто в нужном месте в зависимости от того, в каком состоянии дойдет до сборки. Если прикатится в хорошем виде, без дыр, крепко накаченное, то пойдет в дело — и тогда окажется, что все предыдущее не лишено было смысла. Если же к цели душа приплетется истертая и излохмаченная, как спущенное и никуда не годное колесо, она будет отвергнута и не войдет в конструкцию, участие в которой, возможно, и составляло смысл ее существования.

— Пятое колесо? — спросила я. — Шестое, седьмое?

— Сравнения хромают, — улыбнулся Букет, — я знаю…

Это сравнение заземленное, сказала маман, очень! Да, упрямо сказал Букет, знаю, но не могу изложить лучше. Единственное, что знаю твердо, — мы лишь ниточки, а претендуем на то, чтобы видеть всю ткань. Жизнь шире того, что мы знаем. Возможно, Жизнь с больший буквы есть фабрика Мирового Духа. Процесс его формирования происходит постоянно и мучительно, и души принимаются наверх или низвергаются вниз абсолютно вне блата и удачи.

Папка молчал и хмурился. Такая честь не всякому оказана, чтобы папка сосредоточился на ниточках, которые нельзя пощупать.

Я решила, что хватит умничать, и уселась Букету на колени так, чтобы протереть его всеми моими ложбинками. Вы мне очень нравитесь, я женю вас на себе, у нас будут умные детки, только пообещайте вести себя хорошо и говорить со мной о вере. Я буду пай-дедушкой, сказал он, и стало грустно.

Он принялся меня расспрашивать, что мы проходим на нашем юрфаке и что читаем. Я ответила раздраженно — не скажешь мне, на кого это я раздражилась? — что читаю лишь dirty stories на русском, польском и английском, а читать древних скучно. И не читайте, сказал он, хватит книг и помимо древних. И вас читать скучно, сказала я, все у вас мрачно, все беспросветно. С древними вы зачислили меня в такую компанию, что грех обижаться, сказал он, и все равно у вас остается выбор среди веселой классики. Я заупрямилась. А когда упрямишься, находишь пропасть клевых доводов. Ваши веселые книги барахло, сказала я, веселье в них вянет, и к концу такая тоска! Куда улетучивается беззаботность и юмор из этих веселых книг? Значит, все в жизни безнадежно, да?

Эвка, я заставила эти глупые глаза вытаращиться.

Он стал мямлить, что в жизни не все безнадежно, это, наверно, наша, писателей, вина, мы не справляемся с грузом жизни или со своим настроением. В жизни не все безнадежно, нет! Даже в самом конце. Если, конечно, нам удастся прожить достойно… ну, и дальше вся эта ихняя фигня.

Представляешь, Эвка, вот станем старыми, и все, что останется, — это успокаивать себя такими надеждами. Ну, я и брякнула:

— А вы прожили достойно?

Он улыбнулся: мы ведь говорим вообще, не так ли?

Ладно, сказала я, давайте-ка поучу вас французскому. Поглядела ему в глаза сама знаешь каким взглядом, высунула кончик языка и как провела по верхней губе!.. Он задрожал, как повешенный. Но ввязался папка: «Для твоих талантов мы найдем лучшее применение».

Я еще не успела уйти, как Букет принялся хулиганить и объявил марксизм наукой ненависти. Правда, папка отличился и стал, в противовес гипотезам о душе, вещать чего-то марксистского. Букет и выдал по марксизму. Марксизм-де сеет убеждение, что, если богатство разделить между неимущими, всем станет хорошо. Это безнравственно, но вы упорствуете. K тому же это ложь, что доказано экспериментом, но вы все равно упорствуете!

Мои ортодоксы не нашлись на отповедь ренегату, а Букет сказал, что мы слишком многое принимаем на веру, а не следовало бы. В частности, то, что мы с тобой повторяем: «Познай самого себя». Букет утверждает, что это ведет к неврозам и депрессии.

Я заперлась и разглядывала наши с тобой фото на даче твоих предков, на незабываемом розовом диване. Кончилось, конечно, тем, что хорошенечко насладилась тобой и уснула. Проснулась освеженная, надела черные рейтузы со штрипками на голое тело, без трусиков, и черную кисейную кофточку, опять же на голое тело. Бить или не бить? Бить так бить! И отправилась в обход своих владений.

Папки, слава аллаху, уже не было. Букет и маман сидели на кухне за кофе. Мое явление старичок встретил преданным взглядом. Потек, наконец.

Не знаю, с чего я расхвасталась. Ты на моем месте прикрутила бы его сходу. И вообще — старичок! С другой стороны, в некотором роде все же личность.

Словом, подлила я ему кофе, села на место, а он глядел на меня, словно перворазик. Я улыбнулась, а сама босой ногой поддела штанину его пижамы, он облачился в папкин пижамный костюм, рохля, легонько так провела пальцами ноги по его лодыжке и двинулась выше. Он умолк, но и маман молчала, и ему пришлось продолжать. Эвелина, ангел, я заряжала его с такой силой, что он заговорил, как в бреду. Я ему поощряюще глядела в глаза, а сама откинулась на спинку стула и ногой забиралась все глубже. Как он, бедняга, мямлил о культуре, об упущенных шансах на пути симбиоза с природой, как он мучился! Но не отодвинулся, Эвка, и я пропутешествовала до сути дела. Если бы маман поддержала беседу, я понежилась бы в нем дольше, он реагировал, еще как! Но спора не получилось. Маман выслушала обвинения молча, стала подниматься из-за стола, и пришлось мне эвакуировать бедную ножку мою из теплого гнездышка.

Значит, сказала маман с мрачным юмором, ложным направлением цивилизации вы оправдываете свой отход от литературы? Знаете, писать книги не так уж сложно, сказал Букет, но ведь потом надо оправдывать написанное всей жизнью. Способен ли я на такое? А сорвусь, не удержусь на уровне написанного, книга окажется лжива. А лживые книги не выживают. Зачем же затеивать адский труд по их написанию? Перестаньте говорить глупости, строго сказала я. Он посмотрел на меня с такой нежностью, что другая штанишки обмочила бы, и рассмеялся: «Вы, наверное, думаете, я Шекспир.»

На жалость брал. Но жалости во мне, Эвка, особенно после того, как я отдохнула и насытилась, осталось как кот наплакал. В каком смысле вы не Шекспир, спросила я, в том, что мальчиками не интересуетесь? Как ты смеешь! (взвизгнула маман и двинулась на меня прямо как вещий Олег.

Спас меня звонок. Лишь увидев остолбеневшую маман, я поняла, как не нужны нам сегодня визитеры. Первым делом я показала маман на ее кровать: ложись и не вставай. Быстренько прибрала шмотки Букета и развесила между папкиными. Пораспахивала двери во все комнаты, только папкин кабинет заперла на ключ. И в нем в одном открыла окно. Оно выходит на балкон. А между нашим балконом и соседским метра три. Не всякий решится, но, если с отчаяния… И вообще, у нас верхний этаж, есть лаз на чердак. А Букета спрятала в свой диван. Ты помнишь, как в нем уютно, и все видно, а нас никому не было видно… В общем, сделала все, как в кино, а между делом глянула в смотровой глазок и увидела, кто ломится: дворничиха. Первая ласточка.

Открыла, зевая, вроде только с постели: что вам надо в такую рань? Оказывается, откуда-то какой-то дым, а дыма без огня не бывает. Вряд ли ей толком объяснили, какой огонь надо искать. Я ее провела по всем комнатам, напоследок усадила у себя и давай перед ней примерять одежки. Развлекалась ситуацией, Эвка, от души, и все ждала, что Букет кашлянет или чихнет — ну кино и все тут!

Эвка, не завидуешь? Ну, честно! Какие ощущения! А зрители! А легавые! Опасность и секс в содружестве с искусством. Кайф!

Подарила дворничихе свои старые коралы. И, представь, после всего эта стерва стала рваться в папкин кабинет: а что, если дым оттуда? Я поломалась, сколько разумно, и дверь отперла. Она сходу кинулась к окну, но я невинно сказала, что папка даже зимой оставляет окно приоткрытым. Тут уж старая шпионка не задержалась: ведь надо срочно проверить чердак!

А я, напевая, вернулась к прерванному занятию и продолжала примерять одежки и принимать перед зеркалом срамные позы. Жалела только, что нет перископа и не вижу моего старичка и что там у него делается в его пижамных штанах. Это меня достало, выпустила помогать мне справляться с застежками. И что же? Оказалось, что поторопилась. Старичок заявил, что не по возрасту ему возиться с застежками, пальцы у него, видите ли, не гибки. Красавец мой, мало, значит, я тебя поманежила! Брысь под лавку!

Он еще не влез — опять звонок! Я к глазку, а там два мордоворота с теми еще харями. Я вытащила маман и Букета в прихожую, но не к двери, а подальше, на заднем плане, расстегнула кофточку, распахнула входную дверь и с воплем ее захлопнула. Порог у нас такой, что ногу не вставишь, размозжит. Мордовороты увидели главное — Букета живого и никуда не исчезнувшего. Мышка в норке. Также увидели они мою грудь и остановились, как убитые. За закрытой дверью я устроила такой ор, что слышно было и на улице. На площадку выскочили соседи — бабушка с внучкой. Я орала, что жду подругу, кто вы такие, какого черта вам надо, папа на работе, кто вас послал? Все выглядело гениально правдиво, особенно с учетом скандальной моей репутации. На маман я вызверилась такими глазами, что она только приложила ладони ко рту: молчу, молчу! Что вам надо? — допытывалась я в расчете на хороший слух соседей. Мордовороты плели что-то о проводке, о предохранителях… У меня недостаточно сил для моей защиты, чеканила я, и я предохраняюсь от непрошенных посетителей. Гуд бай!

И с пением удалилась, нарочно стуча туфлями. Маман глядела на меня влюбленными глазами впервые за последние пятнадцать лет. Еще бы! Все мои фокусы были для собственной защиты, а теперь вот обратились на пользу делу. А я босиком прокралась обратно к смотровому глазку. Обормоты корчили друг другу рожи и приглашающе махали руками: почему я, давай ты! А бабушка с внучкой в дверях соседней квартиры жадно надеялись стать свидетелями. Вот когда я поняла, какой умница папка. Братия нашего ранга обычно занимает этаж, только папка не позволил нам такой роскоши. Словно предвидел, что настанет день!

Обормоты потоптались и ушли.

Эвка, вы как живете, со свидетелями или без? Обзаводитесь, пока не поздно, душенька.

Стало ясно, что этим не кончится. Маман сунулась было звонить, но, видно, вспомнила инструкции и не стала. Я инструкций не знала, но шарики крутились. На меня, Эвка, это это действовало как сексуальный стимулятор какой-то. Устроилась у зеркала и развлекала Букета стриптизом, напевая «Грешника честного зерцало грешное» на мотив «Частица черта в нас». Мамхен не появлялась, и Букет сидел бездыханный, с глазами, как блюдца. Пальчики у него, по моим расчетам, уж такие стали гибкие, что стальные балки могли бы завязывать, но с места он не двинулся и не пикнул.

Получаса не прошло — снова звонок! Загнала Букета в диван, пошла открывать, по дороге заглянула к маман: что делать? Она поднесла обе руки к голове, на лице ужас. Посмотрела в глазок — парень лет под тридцать, длинноногий, морда приятная. Открыла дверь, держа на цепочке, он просунул записку. Папкина рука и сегодняшняя дата. Открыла, он вошел. Я у вас здесь побуду до вечера, говорит, вы меня посадите на кухне, чтоб я вас не стеснял, а открывать дверь больше не ходите. Зачем же на кухне такого красавца держать, говорю, вы меня не стесните. Завела к себе и усадила на кушетке напротив нашего с тобой замечательного дивана.

Сперва я сидела на кушетке, и мы с ним чинно беседовали через комнату. Он был в Афгане, рассказывал страсти, я разыгрывала удивление, ахала, перебралась к нему на диван, а ты можешь представить, что испытывал милый мой Букетик, когда, сидя на диване, пай-мальчик стал послушно расстегивать и застегивать на мне все, что я велела. Если я не проделала с Афганцем того, что намереваюсь проделать с Букетом, то только потому, что Афганец вечером исчезнет, а Букет входит надолго, может, навсегда. Но я вволю пожеманилась, активно изгибалась и довела героя войны до того, что он схватил меня в охапку. Тут я одернула вояку. «Афганский поход», как я назвала операцию, должен был сразу укокошить всех зайцев: Букет проходил пытку ревностью, но должен был понять, что я не со всяким, а вояка — что меня можно пока только ласкать. Может, и он пригодится, как знать.

Маман повела телохранителя на кормежку, а я открыла диван и увидела, что старичок спит! Пропали мои усилия! Я его чмокнула в лобик, он скис и лобзал мне ручки. Тогда я его по-настоящему, с привлечением язычка. Но тут заявилась маман: не хотим ли мы перекусить вместе с Афганцем?

Пошли на кухню. Букет есть не стал, пил чай, а я, полуодетая, сидела напротив, качала ногой и глядела, как они оба текут. Афганец не выдержал, давясь, дохлебал чай и пошел смотреть телек. Маман демонстративно выплыла вслед. А Букет сидел напротив, не сводя с меня глаз, улыбался и молчал. Когда он улыбается, видны его зубы, молодые и красивые. А десен не видно. Я вспомнила недавний свой поцелуй и его вкус, и захотела снова приложиться к его деснам.

Сказано — сделано. Если б хотела, поимела бы его тут же, на месте, любым известным нам способом, даже новый изобрела бы. Но возник другой бзик: домучить его до такого состояния, чтобы он приполз сам, как издыхающая собака. Хочу измерить нежность старикашек, которые о каждом разе думают, что это — последний.

Что-то, Эвка, грустно мне. С чего бы? Не трогает он меня. И не смешит. Надоел он мне, вот что. Он из тех, кто быстро надоедает. Когда молчит, неинтересен. А когда разговаривает, то просто гадость, честное слово. Суди сама.

Где-то я устала молчать и брякнула: «Ну, расскажите что-нибудь. Как там ваша собака?» И напоролась на взгляд, Эвка, на такой, что струхнула. «При чем тут моя собака?» Вы, говорю, бредили собакой. А он мне таким сухим тоном, словно педераст и никогда ничего у меня не попросит: «Мой пес не был собакой, в нем была душа, какая не всякому человеку дана.» Вы мистик, спрашиваю. Эвка, я отходила от испуга. Вот же дрянь! Меня напугать! Он, уже поспокойнее: Для вас, говорит, мистика — пустое слово, даже ругательное, для меня не пустое, а для потомков то, что мы с вами называем этим словом, может стать областью небывалого знания. Может, сказала я, но, признайтесь, с собачьей душой вы все же хватили через край.

Ладно, говорит, девочка, послушай один из моих ненаписаных рассказов. Пес мой был неженка и спать любил не на подстилке, а в постели, хотя ежедневная шутка у нас в доме была, что его подстилке позавидовал бы сам Первый. Лез и ко мне, но чаще устраивался у дочери. Разоспавшись, и на подушку забирался. Так и спали рядом, голова к голове. В тот раз он проштрафился, на прогулке извалялся в чем-то или, извините за подробность, чего-то поел, обычные собачьи отправления, словом, весь день я был на него сердит. Как у людей: один забывает быстро, другой никогда. Собака винится недолго, полчаса-час — и уже прыгает целоваться, как ни в чем ни бывало. По-прежнему в тот вечер он стал устраиваться на ночлег в ногах у дочери. Мы ужинали на кухне, я зашел в детскую за книгой, он уже на ее постели и глядит в сторону: авось пронесет. Вон, грязнуля, сказал я. Он неохотно вылез и поплелся к двери, молодой тогда еще пес, и мышцы у него были, как пружины. Уж так повелось, что полицейские функции возлагались на меня. Через четверть часа захожу в комнату — он снова там. А ну марш отсюда, заорал я, чтобы духу твоего здесь не было! На этот раз он убрался трусцой. Еще через полчаса (детей моих не просто было загнать спать — я пошел в детскую с умыслом, проверить, где мой послушный пес. Боксеры такие собаки, морды страшные, а глаза коровьи. Конечно, он снова лежал на одеяле, чересчур было соблазнительно, и встретил меня умоляющим взглядом. Я на сей раз даже не разговаривал, молча шлепнул его по морде, он так же молча слез и ушел в коридор. А я к себе в кабинет. Спустя несколько минут входит жена: поговори с Жермоном, что-то с ним не то. Выхожу на кухню. Он сидит на подстилке с напряженно выпрямленными лапами, глядит перед собой, и из глаз катятся слезы. Когда я сел рядом, прижался и шепнул «Извини!», он даже не шелохнулся…

Этакая дрянь. Я встала и поцеловала его в лоб. За дверью рыдала маман: наподслушивала на свою голову.

После этого скажи, Эвка, что он не дрянь.

Помнишь, когда мы с тобой еще просто дружили и ждали своих принцев, поехали как-то с компанией заезжих знаменитостей в Яремче кататься на лыжах, твой папа сделал им пансионат на неделю, и они согласились поучить нас скоростному спуску на лыжах и всяким другим скоростным спускам. Помнишь этих пижонов в их шикарных спортивных костюмах и с лыжами «Олимпик», на которых они едва стояли, но держались, словно чемпионы, красиво курили, вальяжно разговаривали, свободно смеялись и лапали нас своими бездушными лапами так, что, по-моему, тогда и вызвали отвращение к мужскому полу. Перед нами были лучшие его представители, что же о других говорить?

Наверно, ошиблись мы тогда, подружка. Не там искали.

Самое интересное в нем глаза. Банально, правда? Даже не глаза, а выражение. Моментально реагируют на реплику, на интонацию, на взгляд. Ему хорошо рассказывать, по глазам видно, как он твой рассказ поглощает. Обычное выражение глаз — простодушное. Без очков — вообще «не тронь меня». И вдруг сощурятся, блеснут или стрельнут, как по мне стрельнули при упоминании о собаке…

Ну и что?

Старенький он, Эвка, такая жалость.

Вечером идем на прием. Там обстановка будет подлая. И там мы будем на равной ноге.

Говорю честно, подружка: возвыситься не могу и не желаю. Но могу унизить. И с ним то же будет, уж поверь.

А, может, завтра напишу, что разочаровалась и в этой игре и что отныне ничто больше не вторгнется в нашу святую дружбу.

ГЛАВА 34. РУКОПАШНАЯ

У меня был пес, я его любил. Вернулся, а мне сообщают, что он умер. Я плачу. Почему, я же знал, знаю, он умер, сам его хоронил, почему плачу. Рвался вернуться, вернулся, приняли, но держат в сторонке. Множество людей, никогда их не видел, но знаю, что родственники, входят, выходят, улыбаются и молчат. Виноват. Уличен. Проведали родственники о прыжке в логово Жучилы. Или об игре в салки с Косым Глазом.

Ладно, нет сил разбираться. Нет сил даже на повышение голоса, положенное в конце фразы. Да и Нет звучат теперь, как среднее между тем и другим. Виноват и виноват. Я уже привык всем быть должным и всем виноватым.

Незачем было принимать меня обратно, милейшие. Совершенно это было ни к чему.

Тягостны эти люди, входящие и выходящие и не говорящие ни слова. А я должен оставаться, хотя и не привязан, никто меня не удерживает. Не стесняйтесь, привяжите, как собаку, запретите уходить, да что угодно, но пылко, не тепленько!

Впрочем, неважно. Пылко ли, холодно — дело сделано. Сделано необратимо. Что бы ни было дальше, погасить этого уже нельзя.

Чего — этого? А-а-а, вот в чем дело! Ты разболтал всему свету чужие секреты. Теперь готовься, убьют, как собаку.

Как благородны собаки. Как мерзки люди. Коварны, как кошки. Хороши у них поговорки. Собаку, Лучшего Друга человека, убить спокон веку им не составляло хлопот. А равно и человека, живого и теплого, послушного строителя чего угодно. Человека, носителя божественной души, но — другого человека. А я с детства и до сих пор не могу отделаться от страшноватого недоумения: что делает меня — мною? другого — другим? почему я — не другой? другой — не я? Где грань? Кожа? Как я оказался в этой? Незаметный поворот (и в этой коже мог быть другой. Как же относиться к другому, ко всем другим, они лишь по чистой случайности не я?

Описание примитивно. Чувство было режуще-остро. Если бы оно сваливалось чаще и стало навязчиво, мало шансов, что я сохранил бы разум. Безумные — это те, чей разум дошел до грани познания и свалился за нее. Они говорят на языке понятий, которых мы не знаем.

Повинуясь инстинкту, я научился гнать это чувство с порога, едва заслышав приближение, иной раз средь шумной игры. Научился гнать — оно и затупилось, стало посещать все реже, реже… Теперь и описать толком не умею. А был, возможно, в шаге от рождения нового постулата морали, на пороге бессмертия…

Ощущение безграничной близости с другими бывает у детей, пока они еще не полностью отделили себя от мира и — в очередной стадии — не противопоставили себя ему. Это ощущение пропадает у взрослых. Они убивают все лучшее в себе целенаправленно и методично. В себе и в других.

Или просто убивают. Подкрадываются с обдуманным намерением и насмерть. Короткий стон, гаснет сознание, и все же успеваешь понять: это конец, дальше ничего не будет…

И пусть. Даже если не только мне, но и другим придется уплатить страшную цену. Только так можно пытаться что-то поправить в той страшной жизни, какой живем. Всевышний делает свое дело на небе, весьма утешительно. Мы здесь, на земле, обязаны делать свое. На войне как на войне. Иначе не будет самой жизни.

Есть в тебе что-то крысиное…

Нет! нет!

Есть, есть. «То, что человек представляет из себя в глубочайшей своей сущности, осуществляется прежде всего и исключительно через поступки.» Жорж Гегель. Тоже нашелся психолог. Надеюсь, наихудший среди философов, иначе всю братию оптом придется исключить из школы и никогда ни под каким видом не принимать этих болванов обратно. Я хуже своих поступков. Они дают мой идеализированный портрет. Поглядел бы ты на меня, Эвент, если бы я поступал не по канонам добронравия, а по велению первого импульса. Далеко увело бы меня по той дорожке.

Убивать, правда, не хотелось. Не из понимания ли, что жизнь страшнее? Зачем убивать, пусть живет, пусть мучается.

Выпав из жизни и злобы, одолел крысиное в себе и надеялся — не вернется.

Вернулось, подлое. Кусает сердце, темнит душу. Праведный гнев против Первого теперь, когда загнали в угол, обернулся крысиной злобностью.

Но это не я! Не вижу, не слышу, не могу повернуться! Это не я!

Я. Старый сатир. Не ангел. Не претендовал. Но праведность понимаю. Знаю подлинную стоимость. Низка лишь та, что из страха — самая распространенная. Низка и уныла. А высока даже вынужденная. Высока и радостна. Олицетворение чистой совести. Словно флаг на мачте в пороховом дыму.

Что я слышу, друг мой, что я слышу…

Да, да, старина, помню наши с тобой беседы, и как ты, сам будучи праведником, убеждал меня в корыстности людских поступков, а я не желал прозревать и уверял тебя в обратном. Ты вынужден был уступать, чтобы не ронять социального лица. Смейся, у тебя есть основания. Только не гляди на меня так. Доброта этого взгляда добивает. Не уходи, куда же ты?.. — Скрип двери и…

Все. Никому до меня нет дела. Выпал в крысиный мир, и теперь никто не удостоит… Только крыса-сторож, расселась вот в кресле основательно, очаровательно, надолго, навсегда и изучает меня выпуклыми светлыми глазами. Никогда не знал, что глаза у крыс такие светлые. Такие красивые. Такие холодные…

Что происходит, где я? Кисейные шторы? Или просто кисея с кистями, с глазетом? Тогда и крыса объяснима.

Пропустите жену. Да пропустите же вы, толпящиеся у трона ради зрелища чужого горя. Да-да, вижу, вы плачете, но — о себе, о том, что и вас не минует чаша сия. Да, не минует. Впустите же!

Ну вот, пришла… и садишься около… Значит, конец. Как хорошо! Спасибо, какая-то добрая душа уже напоила меня. А что язык не шевелится — к чему слова? Чувствуешь, как дрожит душа? Это от счастья. Пересекла все же океан недоверия, чтобы прикрыть мне глаза ладошкой. Не уходи, дождись, пока душа моя отлетит в сухой туман буковых львовских аллей или в росистые луга за Рекой, тогда уж ничто не сможет разлучить нас.

Ты простила мне? Что, жизнь? Ее прожить — не поле перейти. Хотя бы и минированное. Даже это сравнение по отношению к жизни безобидно. И я прощаю.

Прогони крысу. Да, я знаю, ты боишься крыс…

Куда же ты???

* * *

Господи, спасибо, что дал дожить до сего дня.

Но — по порядку, коль скоро в руках перо и бумага, и прелестной девочкой обещано приобщить эти фрагменты к делу.

Дело в разгаре.

Сек, едва стемнело, с надлежащими предосторожностями убыл сквозь чердак. Для ободрения я поделился опытом высаживания окон на верхних этажах, но заметил, что хулиганские поступки не к лицу ему и от них следует воздерживаться. Нелегко им будет по крышам, но пройдут.

Машина с телохранителем-мандейцем стоит у подъезда. Парень, как и я, приучен к мысли: надо — надо. Вот ему и впрямь придется худо. Мне в тепле мерсикать ножкой и пить коктейли в обществе гуговской сволочи, а ему ждать захвата и допроса в холоде и трезвости. Впрочем, когда протрубит час, церемониться не станут и со мной.

Что ж, нас с детства готовили к тому, что в конце концов оставят в арьергарде. Еще и гордиться велят. Русская жертвенность. (Ты ведь помнишь, Эвент, что я представляю из себя гремучую, как и надлежит человеку образованному, смесь культур на русской основе.) Арьергардная традиция в нашей ментальности восходит к татарскому нашествию и граду Китежу через Шенграбенское дело и батарею капитана Тушина из романа хитрована-Зеркала. Жертвенность заманчива. Жизнь, принесенная в жертву, уже не бессмысленна. На кресте не всем доступно, а на войне — милости просим! Тем не менее, коль скоро приходится воевать, военную славу и теперь ставлю превыше всех. Понимая в то же время, что героизм бросания на амбразуру ничто в сравнении с моральным героизмом тех, кто якобы против своих. Как Зоя Крахмальникова или Клаус Шенк фон Штауффенберг. Эти — арьергард уже не своей группы, а всего рода человеческого. Перед лицом вечности и Страшного Суда.

Что до меня, то куда уж мне деться… Не сомневаюсь, Эвент, ты держишь в памяти мою реплику о богоизбранности в беседе с батюшкой, и держишь злопамятно. Зря. Я держу еще крепче…

Да, такое, значит, крошево в мозгах относительно арьергарда. Я всегда считал его призванием более ответственным, чем авангард. Последнее к тому представление было, когда меня клеймили в связи с подлым намерением эмигрировать. Один товарищ сказал: да пусть катится в свою Палестину, прикуют его там к пулемету и будет прикрывать отход. И я подумал: если попаду в Палестину, приковывать не придется. Но товарищ руководствовался своим опытом войны и, верно, знал, о чем говорил, хоть я подобного и не слышал.

Словом, Сек убыл через верх, мы с Дочерью десятью минутами позже через низ. Для отвлечения внимания косящих за нами Дочь такого наделала шороху, что, думаю, стянула к подъезду филеров в радиусе десяти кварталов.

Ну и девочка… В двух мирах такой не встречал.

Ей поручили стеречь мой сон. Наихудший выбор. Неслыханное пробуждение. Выстрел! Полуобнаженная девица! Разглядывала меня стрекозиными глазами, словно поймала насекомое и решала, с какого конца есть. Надел очки, тут-то она за меня и принялась. Эта плутовка рылась во мне, словно обезьянка в сундуке матроса, которая все, что ни извлекает, пробует на зуб, и я, полуживой, вылез из постели, так как понял, что она своего добьется. Даже Секу взмолился, но как-то, честно говоря, не очень решительно: а вдруг внушение так будет сурово, что она обидится? Позднее понял, что Дочь в доме царит и владеет и суровых внушений не опасается.

Агрессивность ее обернулась целебно. Уж не знаю, что еще могло поставить меня вертикально. После давешних приключений я был полутруп.

Вот чего не мог представить при всей живости воображения. И вот лишь когда понял простейшее наслаждение жизни — владение экономной разумностью своих движений.

Что запомнилось?

Остановил я, конечно, милицейскую машину. K счастью, никого, кроме водителя, в ней не оказалось. Водитель был крохотного росточка и очень бойкий. И все добивался, почему бы не отвезти меня в больницу, а я, помнится, ему плел, что у меня особое заболевание и в больнице стандартным уколом меня добьют. И просил довезти до перекрестка в районе секова дома (не поминая, естественно, секова дома). Еще просил достать лекарство из моей коробочки, сам не мог, экономная разумность движений отказала. Лекарство он достал, дал мне, и я почему-то отбивался, а он мне долбил, что он Вася, словно это имело значение. И вдолбил-таки, стало казаться, что я его знаю и это человек надежный. Еще он говорил, что выгрузить меня на улице в таком виде нельзя, надо дотащить до двери и даже позвонить в нее.

Все это шло уже с провалами.

Так Сек получил еще одного кадра для исполнения замысла.

Васю, придя в себя, я даже видеть отказался, чтобы отрезать себе возможность его опознать, а о росточке — особой примете — велел себе позабыть. С ним Сек и убыл в Белокаменную, Вася оказался старым его кадром.

За чудо спасибо…

После прослушивания пленки очко у Сека не дрогнуло, он сказал, что готов идти до конца. Я предупредил: еще не поздно, можешь сдать меня куда следует и войти в их дело с ценным паем. Он лишь усмехнулся. Герой!

Ну, и за второе чудо Тебе спасибо, двойное: не замешан и герой.

Секу ушел в ГУГ раньше, чем хотелось, и канву операции мы лишь набросали. Наверное осталось немало уязвимых мест.

Но главное, думаю, верно: мое участие в операции прикрытия. Об этом решено было оповестить противника заранее. По крышам я все равно не горазд, а без этого до столиц не добраться. Значит, лучшего применения, чем арьергардный бой, для меня не найти.

Этому мы обязаны тем, что протянули день: куда денусь от постов, расставленных вокруг дома? А вечером, оказывается, сам, как миленький, явлюсь. Что в столицы отправится Сек, этого они не ждут: такого ранга люди да на такой риск?

Так мы прикинули вероятности и не ошиблись: день, в общем, прошел спокойно.

Да что — спокойно! Таких дней в любой жизни один-два.

Короче — я влюбился. Потерял голову. Как мальчишка. Как Первозванный в свое время. О будущем не думаю. Попросту знать не хочу. Хотя, в силу возраста, не лишился способности отдавать себе отчет как в характере привязанности ко мне этой девы, так и обстоятельств, в каких нахожусь.

Вот, кстати, еще одно: дело перестало быть только моим. Разве не чудо, что группа людей в наше паскудное время рискует жизнью справедливости ради?

Впрочем, дитя престарелое, не зарывай бедовую голову в розовый песочек своих идеалов. Остальные могут полагать интерес в Секе: будущий вождь! Боюсь, в таком случае они просчитаются. Дело шатко. А на кон приходится ставить жизнь.

Но что такое жизнь в переломное время…

Не надо. Пусть уроки и горьки — не думай так. Жизнь есть жизнь, и риск есть риск. Без веры в нечто более высокое, чем выгода, на такое не пойдешь. Уже то, что у Сека есть преданный человек… И не один. Это не всякому дано.

Вижу из своего угла — я расположился писать на трельяжном столике — прелестное личико, и сердце колотится без перебоев. Любовь молодит лучше таблеток. Неужто прав Зеркало, и любовь мешает смерти? Даже неподъемная для возраста?

Ну, убьет, что из того, когда такое счастье? Да и пустой разговор, кто способен устоять против такого напора…

Смешно! Прямо Гете в Веймаре…

Словом, день выиграли. Для того Сек и отправился как ни в чем ни бывало в пасть крокодила — протянуть день до вечера, до длинной ноябрьской ночи. Но такой пассивности от Первого и его своры мы не ждали. Что-то все же там разладилось, какие-то скрепы ослабли, иначе не видать нам добра.

Утром каждый звонок в дверь казался роковым.

Теперь понимаю, что ждать звонка было нелепо. Такие операции начинают взломом и заканчивают автоматной очередью.

Не к такому ли концу я стремился всю жизнь?

Появление дворничихи меня обрадовало. Противник обнаружил нерешительность. Будь я на их месте, я бы эту даму к операции не привлекал. Еще свидетель, еще показания… Профессионалы так не поступают.

Но насколько профессиональна свора Первого? И новый звонок прозвучал хуже предыдущего.

Второй приступ отражен был Дочерью с такой рассчетливостью и такой безмерной отвагой, что я влюбился бы в нее, даже если бы она не проделала со мной всего того, что успела проделать, оставив дрожащим от ее касаний.

Тут плутовка принялась за меня снова. Мои старания остаться сдержанным были жалки и хватило их ненадолго. В оправдание скажу, что исключением я не был: и других ненадолго хватало. Все же я сопротивлялся. А теперь — смех и грех! — словно молод. Да разве же стар? И словно жизнь бесконечна. Да разве ж нет?

Дочь снова упрятала меня в ящик. Она уже могла делать со мной что угодно, но то ли прозевала момент, то ли в это время не очень желала. В ящике было темно и мягко, и там я мгновенно уснул, с этим и любовь ничего не поделала.

А во сне видел жену, тянул к ней руки, дотянуться не мог и тогда пополз. Ее стало уносить. Я увидел над собой маленькие ступни и стал задыхаться. У тебя эта, сказала она успокаивающе, я тебе не нужна. Дочь Сека стояла в углу в позе греческой статуи, вся в тяжелых каменных складках, а глаза ее выбрасывали пучки синих молний. Вспышки делались все короче, блистали все чаще, почти непрерывно, пока не слились в дребезжащий звук. Я проснулся и понял: снова звонок.

Дело принимало скверный оборот.

— Лежите тихо, — быстро сказала Дочь, — пока не закричу, а там делайте, что можете.

Так появился Мандеец. Он был в новом свитере, я почувствовал запах свежей шерсти. Опрятный молодой человек приглашен был к исполнению обязанностей, от которых безрассудно отказывался глупый старичок. Я вспомнил сон и усмехнулся в пространство, туда, где, по моим расчетам, растаяла жена.

Мандеец кратко, по-солдатски, излагал эпизоды автобиографии, а Дочь, поддакивая агуканьем, командовала: «Держи здесь. Теперь здесь. Застегни. Расстегни. Приложи сюда.»

Переспросила: «Детей?» Было короткое молчание, Дочь хлестко выругалась и спросила: «И ты?» — «И я, сестрица.» Снова пауза и новая команда: «Держи. Да не здесь, дурачок. Не бойся. Вот так!»

Молодость обходится без формальностей, коим привержены мы. Движение диванчика стало волнообразно, но группа распалась со звуком пощечины. «Марш! — низким голосом скомандовала Дочь. — Братец!»

Мандеец выскользнул вон, Дочь за ним. Ее голос послышался из коридора: парня передавали под присмотр матери. Вернулась в комнату, подняла сидение. А я прикинулся спящим. Это давало право не знать, что ее только что, буквально сидя на мне, лапали, чем доставляли живейшее удовольствие. Вылезайте, бедненький, сказала она и как поцеловала!..

Где тут устоять…

Жена Сека пригласила в кухню перекусить. Дочь села в кресло-качалку. На ней была прозрачная черная блуза, непонятным образом выделявшая рисунок сосков. А на бедрах черные бриджи со штрипками, облегавшие ее длинные ноги так!.. — уму непостижимо. Она покачивалась в кресле и болтала стопой.

Вот на эту стопу я загляделся. Узкая пясть, ровные пальчики, ноготки надраены и покрыты розовым лаком, больший палец, как фаллос, и все это вкрадчиво шевелилось. Она пожонглировала туфлей без задника, перехватила мой взгляд и рассмеялась.

— Ну, и как философы и прочие умы относятся к женской плоти? Философски?

При этом она сделала движение, груди ее под блузкой капризно вспрыгнули, и у меня пропал голос. Я заискивающе улыбнулся и стал прокашливаться. Голос не возвращался. Я смотрел на нее, в голове не было ни единой мысли, эта Цирцея уже завершила превращение и ждала, когда я, хрюкая, поползу лизать ее розовые пяточки.

Именно в миг, когда я, фигурально выражаясь, уже опускался на четвереньки, не думая, не рассуждая, что будет, как это отразится на будущем и в какое рабство загоняю себя, — она спасла меня, ляпнула что-то о моем псе. Голос вернулся ко мне, я высказался — с неожиданным результатом: она меня поцеловала и вышла.

Я послонялся, набрел на письменные принадлежности и стал записывать события. За этим занятием застал меня четвертый звонок.

Бывает, люди целую жизнь знакомы, но не проскакивает между ними искра, пробивающая носорожью нашу кожу. Искра вообще проскакивает редко. Бывает, люди живут вместе, и то в лучшем случае делают вид, будто внимают, думая каждый о своем. Редкий предпринимает серьезную попытку выйти из собственной шкуры и влезть в чужую. Это, кстати, мысль, которая не пришла мне в разговоре с Сокирой: отличить плохого от хорошего можно по их способности влезать в чужую шкуру. Другого критерия и не надо.

А, бывает, люди вместе лишь несколько часов, но соприкасаются душами. К сожалению, случается это чаще всего в чрезвычайных условиях. В последние минуты. Или в ситуациях вроде нашей.

Мы вышли в коридор и встретились взглядами, хотя — четверо! — теоретически это невозможно.

— Кто там? — буднично спросил Мандеец.

— Маляры! — нагло, как настоящие маляры, ответили за дверью.

Жена Сека в ужасе пожала плечами: какие маляры?

— Мы маляров не звали, — сказал Мандеец.

— Бросьте дурака валять, открывайте.

Дочь повелительно махнула рукой, и мы все беззвучно удалились на кухню.

— Запритесь в кабинете, я открою, вы наблюдайте.

— За вас отвечаю я, — сказал Мандеец, — и оружие у меня одного.

В дверь молотили. Жена глядела белыми от ужаса глазами. Ей в жизни такого не грезилось. В ее номенклатурной жизни?

А в дверь уже били ногами. Мандеец двинулся к ней, в тот же миг Дочь бросилась на него, а я, воспользовавшись этим, кинулся вперед. Меня удивило, когда я получил по лбу: с одной стороны в меня вцепилась Дочь, с другой Мандеец, проворная реакция у парня, коль скоро он сумел увернуться от Дочери.

— Только не вы! — тихо сказала Дочь. Она могла бы и кричать, за грохотом в дверь мы сами себя не слышали.

— Кто вас послал? — крикнул Мандеец.

— Да што вы дурака валяете, открывайте, мать перемать!

Короче, когда Мандеец с пистолетом в левой опущенной руке открыл дверь, мы увидели две рожи. Не было сомнения, что принадлежат они доподлинным малярам. Столько презрения ко всему живому не могло бы отразиться на физиономии самого толстого титского чиновника. Настоящие хозяева страны. K тому же оба были подшафе. На лице того, что пониже, застыло почти терпеливое раздражение. Он придерживал на голове треуголку, сложенную из газеты, и не часто, но сильно бил в дверь ногой. Занятие это он прекратил нехотя и не сразу после того, как дверь открылась. Лицо другого, щуплого и повыше ростом, отражало блаженство, он просто куражился. И не сразу сообразил, что на сей раз удовольствие не прошло безнаказанно. Мандеец спустил его с лестницы, и он необыкновенно шустро просеменил все ступеньки сверху вниз, только последнюю пропустив и сильно ударившись ладонями о стену, дабы не удариться лбом. Он было сунулся обратно, пылкий попался, тогда как более понятливый напарник скатывался уже без посторонней помощи. Вслед ему летели ведра и гренадерским шагом спускался Мандеец, неся в вытянутой, руке стремянку, а в опущенной пистолет Макарова.

— Стучаться научитесь, — благожелательно сказал он и тычком вручил лестницу изменившему цвет с осенне-багрового на зимне-белый предводителю команчей. — Научитесь — приходите.

Остаток дня мы не расставались. Сидели на кухне, словно семья. Мы были ближе, чем семья. Мы — каждый — проявили готовность заслонить друг друга. Каждый, как само собой разумеющееся, полагал, что главная фигура здесь не он. Разве во всякой семье дело обстоит таким образом?

Я гладил тяжелые волосы Дочери, иногда чувствовал на ладони ее губы и жадно вдыхал прохладный воздух, он втекал в квартиру через открытое окно секова кабинета и пахнул осенней прелью, туманом и горьковатым дымком сжигаемых листьев. Тот самой воздух, которым в предшествующие дни надышался, казалось, досыта.

Значит, им не надышишься, этим неповторимым воздухом…

* * *

И худо же мне было вчера…

Но теперь я удалец. Даже пульс… Нафаршировали меня, правда, до отвала. Всем, что имелось в небедной домашней аптечке. Плюс любовь! И все для фронта, все для победы. Надо, федя. Операцию прикрыть надо.

K вечеру, когда план выхода был сверстан, выяснилось, что Жена должна оставаться дома для связи. Сопровождать меня, кроме Дочери, некому. По этому поводу в процессе одевания она под благовидным предлогом меня экспроприировала. Чуть-чуть, в профилактических целях. После такого энергетический уровень удержится на оптимальном уровне как мнимум сутки — в видах продолжения.

Мандеец с наступлением темноты ушел в машину. Сделано это было перед нашим и Сека убытием, дабы усилить ожидание его отъезда обычным путем.

И вот мы на приеме, посвященном годовщине Ггггеволюции. Хозяевами приема номинально являются работники прессы, но ходит сюда любая шваль из учрежденческих верхов. Наверно, это одна из последних годовщин, которую они отмечают подобным образом. А потом, думаю, где стол был яств, там гроб стоит. Ну, поживем — увидим. Пока все идет нормально. Если считать нормой количество конфликтов, разгоревшихся на территории страны Советов за истекший год…

Вспомнилось, как просто, деловито уходил Сек.

Вопрос, по сути, сводится к одному: кто раньше успеет. Страна встала на дыбы. Первый и Kо, вероятно, еще не понимая этого, борются всего лишь за возможность продолжать жизнь в качестве приватных личностей на свободе, а не за решеткой вместо ЛД. А Сек убедился, что активное участие в разоблачении этой шайки-лейки есть последняя, хотя и шаткая, возможность остаться на политическом плаву.

Поразительно он преуспел в постижении реальной ситуации за какие-то два дня. Молодец! Понял, что даже с даровым паем не стоит входить в безнадежное дело.

Словом, за фронт я спокоен. А тыл — я сам.

Конечно, то, что я не стану пить, изначально нарушит гармонию. Люди страны великой титской для общения подогреваются. Пьют и те, кому нельзя — граммулечку, после надлежащих колебаний. Потом сто граммулек. Потом сколько влезет, махнув рукой на возможные последствия, как не единожды махал и я. Трезвенники обрекают себя насмешкам и вызывают желание большинства присутствующих накачать их, извини, Эвент, до усрачки и, если повезет, тут же увидеть агонию. В данном случае найдутся среди присутствующих кровно заинтересованные в том лица.

Что ж, моя задача — продержаться часа два-три, делая вид, что с минуты на минуту ожидаю Сека для совместной поездки по особо важным делам и демонстрируя все возрастающее нетерпение. И — в один миг! — могу махнуть рукой на все, на себя в том числе, и рассмеяться им в глаза. Дальнейшее сохранение жизни перестанет быть обязанностью и превратится в дело личного моего желания.

Таков сценарий. Не уверен, что он неизменен. Как и настроение.

Земля качается под ногами. Не от слабости, от радости. Как ты думаешь, Эвент, что это за радость?

Дочь уверенно прокладывает дорогу и увлекает меня к бару. У стойки капризно отстраняет бармена и готовит два дринка — себе и мне. Не стоит выпендриваться, говорит она, вы и так будете в центре внимания, пупсик, эта публика собралась сегодня на вас, гордость вы наша, и удивит вас обилием доброжелателей, а не врагов, и они меня страшат. И меня, ответил я, с ними я бессилен. Где они были до сих пор, сладюсенький мой бананчик, сказала Дочь, попробуйте только раскиснуть! Помните, вы на работе и вы мой, понятно вам, огурчик мой хрустящий? — Лексикон у девицы, а? — И не вздумайте пить эту дрянь, иначе я так вас разберу, что весь ваш политеънический институт вас потом не соберет.

С доброжелателями она не ошиблась. Коллеги подкрадывались деликатно, по одному. Первой Анжелика, совсем уж старушка. Подозреваю, что анонимные переводы, которые получал сразу по выходе из диспансера, организованы были ею.

Дорогой мой, сказала она, как я счастлива видеть вас снова здесь, на подобающем вам месте, я никогда не переставала верить в вас и молила Бога сохранить вас для подобающих вам дел.

Я сказал, что ей предстоит снова заняться стилистикой, тот же эпитет она дважды повторила в одной фразе. Но сам от такого тепла скис.

Едва отвалила Анжелика, подвалили Цензор со Склочником.

Цензор, личность бюрократически-серая, изумил меня переменой отношения, едва ему стало известно о моем намерении выйти из состава Союза. Обычно он меня в упор не видел, еле здоровался, когда я приходил к нему в кабинет по служебным делам. Я даже сомневался — знает ли он меня?

В один день все преобразилось. Цензор стал отлавливать меня в самых людных местах. Вдруг выяснилось, что он не только знает меня по имени-отчеству, но читал все мои книги, критику и, более того, рукописи, не ставшие книгами. Он держал меня за пуговицу на шумных перекрестках и обстоятельно выпытывал подробности моих бюрократических перипетий. Он по-прежнему не улыбался, улыбка его физиономии знакома лишь в ядовитом варианте, зато не жалел ни своего времени, ни моего и явно давал понять потоку прохожих — нашему общественному мнению, с которым то и дело раскланивался, — что мои дела близки его сердцу. Однажды он бросил: «Да перестаньте волноваться, выпустят они вас. Пусть попробуют не выпустить!» (Невыпуск в те вегетарьянские уже времена не отсидкой грозил, а лишь переходом в кочегары, но я не в силах был вахту держать, сказал кочегар кочегару, угли в моих топках совсем не горять, в котлах не осталось уж пару, понятно, что волновался.) Скажу как на духу, Эвент: до сих пор разгадываю эту загадочную фразу.

Склочник демонстраций не затевал, у него, бедняги, забот был полон рот из-за сына, который то ли что-то организовал, то ли подписал, чем поставил папашу в искательную позицию. Все же он не перестал здороваться со своей приветливой улыбкой, а однажды тоже взял за пуговицу, но только на тихой улице.

Когда, после многолетнего остракизма, причаливают такие люди, краса и гордость, еще и тебя постарше, это действует. Деликатные старики, правда, не вышибали из меня слезу, но я все же раскис от их благосклонности.

Что и определило дальнейшие события.

Kо времени, когда я оказался в окружении людей знакомых, полузнакомых и вовсе незнакомых, мой стакан стал пуст, ко мне приставали с тостами, я улыбался, не забывая пока разыгрывать ожидание, и получил предупреждение от Дочери. Пустой стакан она заменила, но так, что я задрожал при одной мысли о будущем. Интересно, где эти девы тренируются? В зеленых беретах они служат, что ли? А сколько их тут, этих красоток! На улицах я таких не видел.

Разговор был безобидный, но вертелся вокруг меня. Было словно вторичное возвращение. Обсуждались американские темы, благо, стали не такими уж экзотическими. В частности, то, как Большие Деньги участвуют в выдвижении президентов. Я демонстративно вертел головой и отмалчивался, но кто-то направлял разговор, и настал момент, когда все умолкли и обратили взоры на меня. Я отшутился: дескать, оперировал в сфере производства, оттуда до политики, как отсюда до звезд. Если Большие Деньги и участвуют в фабрикации президентов, тайна сия велика и от посторонних укрыта.

Вроде как эти ваши тайны сионских мудрецов, выстрелил в спину приятный тенорок.

Жепик! The most wanted man! Номер Один в показаниях Жучилы. Профсоюзный вождь региона. Эта публика одинаково хороша по обе стороны океана.

Ловко он зашел с тыла.

Тяжелого нет в руке? Пока не видно.

Нет, скорее как ваши тайны, вежливо и протяжно, но с ударением сказал я и обдал его лучистой американской улыбкой.

Лучшая реприза в моей жизни. И она сработала. Чувствую это по оторопению аудитории: прохвоста назвали прохвостом.

Ах, Жепик, Жепик, как же дошел ты до жизни такой? На хлеб и колбасу не хватало? Или на кофе, как у ЛД? У кого суп не густ, у кого жемчуг мелок…

А вот и Супра. Ох-ох, ах-ах! Да кто же скажет, что дама эта моя ровесница? И как раз в жемчугах. Совсем неплохо для областного масштаба. Да и на союзном, думаю, краснеть не приходилось.

А теперь придется краснеть апоплексически.

— Что вы болтаете, какие мои тайны? Моя жизнь у всех на виду, я должностное лицо… — Каков?! — … а не вонючий отщепенец. Болтаетесь, понимаешь, у всех под ногами и мешаете дело делать. Дело делать мешаете, понятно?

Еще как понятно…

— Дело? Может, не дело, а дела?

— Взять вас двумя пальцами за ваш длинный нос и вышвырнуть вон отсюда?

Может. Здоровый малый. Сбалансированная, богатая витаминами диета. Регулярные физические упражнения. И с нервами у него ажур. И с аортой. А уж с совестью!..

Я шагнул к нему, и Дочь шагнула со мной. Вы кого, собственно, имеете в виду, спросил я, кого персонально? Всех вас, всю вашу братию, сладостно улыбнулся он, словно над трупом врага.

Дальше следовал монолог, за которым, право, стоило вернуться. Но лучше было умереть на чужбине, не дожидаясь, пока какой-нибудь жепик вдохновится еврейско-палестинским несчастьем или чем угодно и прочтет такой монолог там, откуда я вернулся. Я всегда знал, что богоизбранному народу худшее еще только предстоит.

Все то же. Лезете в любую щель, как тараканы… и политику засрали, и экономику, медицину, науку, искусство…

Ну да, и атмосферу, почву, озоновый слой слопали… Это не масс темных делегат, это вещает пролезший, засравший и слопавший. Обладавший полномочиями для всех перечисленных действий. В них активно участвовавший.

Украинцы молчат. Цензор глядит на оратора пристально, но с непроницаемой миной, Склочник съежился: скандал!

Жепик в экстазе великолепно воплощает тоску по искупительной жертве. Где тот, на кого можно свалить беды? Распнем же его!

Бедные вы мои ребята из Долины смерти… Теперь-то ясно, что не случайно прах ваш послан гулять по свету…

Долгое у нас с Жепиком выдалось противостояние. Что ж, на этом этапе один из нас покинет сцену, предоставив другому обонять труп врага. Кому из нас выпадеть восторг? Этого мне не жаль.

Смотрю в его горящие глаза и вспоминаю молодым начальником цеха. Пути разошлось: он пошел вверх, я вниз. Спустя много лет Косорыл послал вместо себя на какой-то шабаш кодификации в областном масштабе, Жепик этим заправлял от ГУГа. Мы с Радистом забрались на галерку и тихо радовались, что шабаш закончится в обед, а мы на свои родные предприятия так и не попадем и приятно скоротаем время по кофейням. Денег у нас не было, но Радисту в каком-то клубе должны были десятку, как тренеру по шахматам, а мне на радио столько же причиталось в качестве гонорара, и мы предвкушали. Вдруг я услышал звонкий этот голос, негодующе называющий мое имя с связи с развалом работы на нашем предприятии. Послушай, озадаченно спросил я Радиста, всему Союзу известно, что именно у нас дело поставлено образцово, и не начальник я, не может же он этого не знать, чего ж он бегает по мне взад-вперед? Да он на дух тебя не переносит, разве ты не знаешь, удивился радист. Я захлопал глазами: за что? За что, святая невинность! Непатриотическая национальность; в свое время был с ним на одном иерархическом уровне, а потом безразлично сполз и никогда больше не стремился к карьере; но особенно, конечно, за книги, сделавшие тебе имя, тогда как он, такая светлая личность, известен лишь локально…

Ну, теперь Жепик на пороге воплощения мечты. Когда Сек с моей кассетой доберется до столицы, всетитской знаменитостью станет рабочий вождь региона. Имя его повиснет на устах у миллионов простых тружеников, членов дружной профсоюзной семьи.

Но таким все нипочем. Выйдут сухими отовсюду. С чего я взял, что способен призвать их к ответу?

… Суетесь в дела любой национальности… примазываетесь к любой, понимаешь, культуре…

Позвольте, вы ведь, кажется, по-украински знаете лишь оселедець да пiд три чорти, нет?

А вы статьи по-украински писали, уж так любите украинский народ, ну так любите!.. Да?

Любить народы так же уместно, как футбольных болельщиков любить, даже собственные. В любом есть праведники и мерзавцы, дело народа рассадить их, праведников в правительство, воров — на скамью подсудимых.

Да уж вы попереставляли бы! попересажали! поперестреляли!

— Скучно! — прервал я его на самой высокой ноте. — Кому — волю? Кому — вам? Евреям? Скучно, сил нет. Сменили бы пластинку.

Цензор визгливо рассмеялся, ступил вперед и похлопал меня по плечу. Час до видпочинку, бажаю найкращего, сказал он.

Склочник последовал за ним, как привязанный.

Наблюдатели покидают поле боя, когда опасаются, что их заденет шальная пуля…

Гляжу на часы — рановато! Уйти от этой темы! Секс! Западный секс все еще вызывает у них слюнотечение…

Попробуй владеть разговором во враждебном окружении да при таком состоянии. А оппоненты здоровы и полны оглушающей ненависти: они не желают быть похоронены.

Эта тема меня доконает. Сам ее начал, но от баб он перескочил к Бабе. Столько, оказывается, у нее друзей. Все присутствующие мужики, если им верить. И всем она по нраву.

Вступивший первым, звучал едва ли не светски: «А ваша дамочка, как лайковая перчатка.» Потом они перестали стесняться.

Темой секса я лишил себя единственной союзницы. Она отошла с презрительной гримаской.

Но у меня не было выбора. Надо тянуть время. А о чем говорить с этой публикой? Об искусстве?

О Земле, об экологии, объединенной Европе.

Да чхать им на это, они и оттуда свернули бы на масонов и евреев. Секс был наименьшим злом. Но вот ненавидящее пламя бушует вокруг, они обступили меня и лают в лицо: на, на, жри, лопай, давись! Уммм, что за бабец! да как исполняет! а груди у нее! а ноги! ягодицы! А родинка на таком-то месте!..

Разгром! И бесценный урок для Дочери…

Растворил таблетку во рту и не почувствовал горечи. Молчу и стараюсь не слушать. Но они лезут в глаза, кричат уже не в уши, а в самый рот. И что кричат!

Эта тварь, какое она имеет ко мне отношение…

Имеет. Приручил — отвечай. Здесь каждый, кто сейчас пачкает, мог приручить ее, каждый, кто не лжет. Она доверчива. Могла быть счастлива с любым, лишь бы добр был к ней и уважал ее материнство. Вся вина ее в том, что ей нужно тепло. Как всякому. Она искала его, как умела.

Прошло три часа? Прошло или нет? Не вижу циферблата, не могу разобрать…

Да, весь путь к своему благосостоянию и достойному воспитанию сына она честно проделала собственным передком. Но при том она совершенно беззащитна!

А этот… Что орет эта скотина? О ком? Об Анне? о сыне? о жене? О чьей жене?

Анна-Мария, дева чистая и непорочная, кто, роженица, защитит честь твою в этот тяжелый для нашей Родины час…

Крепись, молчи!

Если смолчу, переборю это бешенство, не брошусь на творящего гнусное, мне не дано будет войти. Истрепанная и жалкая душа, недостойная вечной жизни, будет отвергнута и не встретится с чистыми сестрами…

— А главнае, канешна, ротик. Ротик у ние, я вам далажу — яяяййй!

Бутылкой!..

Упал без звука.

Все. Вот и убил.

* * *

Эвка, это опять я.

За окном ночь, я в своей комнате, маман мотается по коридору, папка неизвестно где, жизнь разбита, вертятся колесики, крутятся моторчики, заиньки и паиньки баиньки хотят…

Мой олух Букет выдал.

Хоть мы с тобой девушки экстравагантные и перепробовали все вкусное и невкусное, все перекурили, перенюхали и славненько перебесились — пока благополучно, слава аллаху, — но журили нас заботливо и живем мы в неге. По счетам с нас не спрашивают, а если спрашивают, либо платим, либо нет. Нам угождают. Я не о том, что пальто подают или доставляют всякие невозможности, а вообще, в широком смысле. Даже и сейчас я не очень тревожусь. Все пройдет, будни вернутся. Мы инфанты власти, не спорь, это так. Нам улыбаются, перед нами заискивают. Кто не заискивает, те за забором. Ну, скривит нос кто-то в университете, ну и что? Ответила и вернулась в свою среду. Знаешь, это — счастье. Несчастье — быть в чужой среде. Оказаться в ней. Ужас, жуть. Я видела это. Видела, как убивают чужака. В толпе влиятельных людей, так они себя называют. С Жепиком Во главе. Я тебе не писала, этот козел стремился между моих ног. Представляешь? Вообразил себя героем моего романа. Такой был сладюля, пока я его не отшила. Сегодня я видела, каким он может быть.

Помнишь «Журналист из Рима»? Предки укатили на уикэнд, а мы забрались в постельку, включили видеомаг с тремя девусечками такими хорошенькими, ты стала целовать меня в ушко и шептать такие слова, что я потекла, как Снегурка. Ты, наверное, помнишь, такие дни не забываются. Потом я уснула, а проснулась, когда фильм с девочками уже окончился и ты смотрела что-то черно-белое. Ты лежала на животе, опершись на локоть, волосы у тебя рассыпались, пахла просто замечательно, я полезла было к тебе, а ты цыкнула и сказала: «Обожди, давай смотреть!» Я обиделась. А потом фильм меня затянул. А потом помнишь, что было? Как мы ревели от обиды за этого идиота, за этого растяпу с его никому не нужной добротой, как кричали в экран, словно он мог услышать: Дай же им, дурак, дай им всем в морду!

Эвка, все повторилось не на экране, а в шаге от меня.

Сама понимаешь, после маляров мы все были на взводе, и Букет взялся нас развлекать. Да так, что даже маман забыла, под каким мы все колпаком. Рассказывал он о себе такое, что у меня затылок разболелся от хохота, хоть, если подумать, все это было совсем не смешно, — в какие положения нелепые попадал он там, в своей Америке, из-за незнания языка или обычаев. Вот разница между нашим и их юмором: наш о ком-то…

Потом поехали мы с ним сеять, как он выразился.

От вечера, конечно, многого ждали, хотя и не того, что случилось, и явились на него даже те, кто обычно не ходит. Зал благоухал, и цвел, и млел. Прибыли самые холеные кошки в сопровождении котов — владельцев и совладельцев. Каждая казалась себе пупом Вселенной и вела себя соответственно. В центре был Букет в новом варианте — уверенный, спокойный и знающий себе цену. Мир — театр… Также увидела я, что цену ему знают и кошки.

Стол был, словно готовили поминки. И сервировка не столовская. Ну, все и набросились. Жалею, что ты не видела, как Букет лукаво на меня глянул, но тут же двинулся к столу, чтобы не выделяться, и как ловко разговаривал, еда ему не мешала. А кошки и коты жрали — лампочки лопались, только сопли успевали вытирать.

Эвка, этот старый хлюст еще и не упускал ничего достойного. Достойного и не было, но ни одна, желавшая обратить на себя внимание, не просчиталась. Я так обозлилась, что ущипнула его не на шутку. Но стало интересно: ведь дохлый же старикашка, только-только отошел от приступа, как же так? Вот когда я и свои ужимки увидела со стороны. Как наши дамочки громко говорили, визгливо смеялись и делались и пошлы, и глупы. А он был сама естественность. Вот чего можно достичь с возрастом. Мы не простушки, но в старости себя, сегодняшних, будем презирать.

Притом еще и одет он был потрясно. Светло-серый новехонький костюм в белую полоску, белая рубашка, это маман постаралась, замшевые башмаки никакого света. Единственное цветное пятно в наряде был галстук. Просто пятно, неяркое. Словом, так никто не был одет. Американец!

К тому, что он побьет всех нарядом, я была готова.

K чему оказалась не готова — это к его кобелиному поведению.

Может, просто натура у него такая — чаровать напропалую всех подряд? Понимаешь, специфического интереса — в охапку и вон с тормозов! — не проявил. Но мил был так, что все областное бабье пришло в экстаз. Старичок раззадорил эту свору, и запахло, как на собачьей свадьбе. Ничего, что от кошек я перескочила на собак? Насколько права — не знаю, может, он просто опьянел в таком садке после затворничества и увидел, что все доступно!

Кобелей, сама понимаешь, этот парад не расположил в его пользу. Мужики его изолировали и, слово за слово, стали с него снимать стружку. Начал Жепик, а там и другие загавкали. Букет остался с этими мордами один-на-один. А меня заклинило у бара. Букет отступал, ему нужна была стена для опоры, и его приперли к стойке с противоположной от меня стороны. Глупо, но разговор шел о бабах. Наши кошечки, конечно, гастролерши, но он с такой дешевкой жил, она под трамваем только и не лежала. Смазливая деревенщина, немолодая, хотя по сравнению с ним, конечно… Вообще-то она зажигалочка. И они давай ему расписывать — кто ее, и когда, и как, и где…

Что-то он вякнул насчет ее души, чем вызвал бурю оваций: во дает, где нашел душу! Мы ее, кричали они Букету, и так, и так, а она тебя, как мы ее, а ты перед ней на коленях стоишь, а-ха-ха! А что, он говорит, плохого (стать перед женщиной на колени? Перед блядью, хохотали они, посмотрите на христосика!

Он был прижат к стойке, его уже стали хватать руками. Знаешь, сперва трогают, потом толкают, потом бьют. И тут он сказал: представьте, я ее люблю именно такой, какой вы ее сделали — несчастной и поруганной.

Тогда уж и у меня челюсть отпала. А тот, хвататель, сказал: через нее все мы тебя так и этак, а ее мы еще и не так употребим.

И я поняла, что сейчас его убьют.

Понимаешь, Эвка, он беззащитен. Ему если говорить ласковые слова, то под это бормотанье с него шкуру можно с живого снять. Он не реагирует на обстановку, лишь на слова. Он все принимает на веру, все, что ни говорят. Наш любименький, славненький ты наш, опусти ручки, гениальненький, вот так, не сопротивляйся, это быстро, отсюда и в вечность, закрой глазки и — дубиной по голове шарах! — и он не шелохнулся бы.

Но они ему не так говорили, а брызгали ему в лицо, и хвататель, пока другие придвигались со всех сторон, что-то стал паскудно расписывать и кривить рожи. Я увидела, что глаза у Букета стали светлые и страшные, быстро перелезла через стойку, чтобы стать возле него, и тут все раздались, и я увидела того ничком на полу, а Букет с расколотой бутылкой в руке говорил в полной тишине: имена некоторых из вас ложатся сейчас на стол министерства юстиции, убийство лишь отягчит обстоятельства, валяйте, это не позор для собаки быть растерзанной шакалами, но кое-кого я пораню, легко это вам не дастся.

Пока они соображали, я увидела в руке у Жепика пистолет и как завизжала!!!

Того унесли, Букет остался стоять, где стоял, Жепик не спрятал пистолет, но я не отрывала от него крысиного взгляда, и он это видел, атмосфера от моего визга прочистилась, к ним вернулся страх, ко всем, кроме Букета. Он стоял с этой бутылкой и швырял им в лицо такое, от чего даже я взбеленилась, это было и обо мне, и о тебе, Эвка, обо всем нашем эбществе. Он злил их, он их вызывал, чтобы быть убитым. Уж этого было бы не погасить. Но они поняли, даже последние недоумки в стаде. И молчали, словно на лекции.

Минут через десять приехали из ГБ, всех отодвинули, предъявили Букету удостоверения и увезли.

Сейчас глубокая ночь, три часа. Сижу и слушаю фонограмму этой миленькой сценки. Букет оставил мне на вечер свой диктофон и велел крутить непрерывно. Я слушаю и читаю: днем он описал то, что произошло накануне. Читаю и, знаешь, словно разговариваю с ним.

Эвка, я найду его под землей. И лягу рядом. Хоть и не знаю, надолго ли.

Сижу вот, читаю, пишу, а с диктофона слушаю единственную фразу, Букет выпалил ее, как ультиматум, а ты мне подскажи, из какого рыцарского романа, из какой эпохи красных плюшевых кресел и вальсов он ее выкопал и втащил в наш вонючий век:

— Сударь, вы забываетесь!

ГЛАВА 35. ЗА СЕМЬЮ ЗАМКАМИ

Кабинет Паука. Не посчитались, из постели вытащили трудягу-полковника. Оперативно работают, ничего не скажешь. Говорят, в райхе до самого краха розыск не отнимал более суток. При том, что все было разбомблено и половина Германии удирала с востока на запад. Орднунг! Вот у кого наши мастера учились.

Но беседа так нежна, что и в самом деле можешь подумать, что ломился в открытую дверь, что сюда и надо было мчаться со своими проблемами вместо опасных прыжков в чужие окна и свиданий с ублюдками, свиданий, которые ну просто не могли не стоить мне жизни, не будь так безумны и внезапны, что жизнью пришлось платить оплошавшим ублюдкам.

Редкий мерзавец, доверительно сообщает полковник. В юности проходил по делу о коллективном изнасиловании с нанесением увечий, отвертелся, пришел к нам, мы его предупредили в смысле морального облика, нет же, опять попался. И опять, представьте, отвертелся, хоть мы и пальцем ради него не шевельнули. Он и с нами вел двойную игру, об этих махинациях ни гу-гу. Вымазан был, конечно, по самые уши, вот и отравился.

С этого момента — благодарю, полковник, за спасительную ложь, — бдительность восстанавливается. Вешать мне на уши, что Косой Глаз не знал об экономических кунштюках ГУГа и об участии в них всякой сошки, вроде Завгара, а, главное, что такой эмбрион способен отравиться, гнида, он и в тюрьме процветал бы, а в его арсенале яда нет даже для себя, у него нож, молоток, пистолет… Ну, господа, очень уж вы невысоко меня цените.

Согласно киваю, но распирает желание узнать, откуда тянется эта характеристика простака. И почему так она устойчива. Люди ведь меняются, редкий юноша не умнеет к старости. Неужто таким я выгляжу лопухом, что кажется допустимым излагать мне любую чушь?

Терпение, узнаю, беседа нетороплива. Выражаю сожаление, что-де сразу надо было мне из кабинета Первого идти сюда. И, как бы невзначай, задеваю некий эпизод из прошлого. Паук заглядывает в пухлую папку и лукаво усмехается: Да, состыкуйся вы с нами тогда, были бы ученым с именем… Не знаю, кто потерял больше, тоже лукаво отвечаю, выше заурядного доктора наук не прыгнуть, а имя я и так приобрел, еще какое — Городской Сумасшедший! И массу беспокойства вам доставил, все был от вас по другую сторону баррикад…

Он разводит руками:

— Сами так распорядились, милейший. Бунт с политической окраской во время сельскохозяйственных работ… — (Какая там политическая окраска… Жрать хотели.) — И лжетоварищество ваше…

— Почему лже, сударь? — Тут уж я обиделся.

— Ну, виноват, оговорился. Могли доброе дело сделать и для себя, и для народа. Та сявка, за которую вы головой рискнули, вылезла после института в деятели, мы уж и сами не знали, как ее засунуть туда, откуда она вылезла. Назови вы тогда его имя — он и не вылез бы, а страна богаче стала бы талантливым ученым…

Опять талантливым… Пой, ласточка, пой. Но вот, значит, что ликвидировало мои шансы на аспирантуру, о которой я мечтал и ради которой так неистово учился: крест на мне поставил Косой Глаз. А ведь клеились они до этого ко мне через комсомол, теперь вспоминаю. Но какое сотрудничество с тем, кто и на допросе не называет имен… То ли дело уголовнички типа Завгара, с ними сотрудничать — милое дело.

А интересно скользить по прошлому с таким информированным гидом. И досье мое приоткрылось, исполнилась еще одна мечта. Спроста ли? Выходят ли отсюда те, перед кем раскрываются их досье? Неважно, вперед, вперед! Я все еще тяну время, это не лишне, если прикрываешь отход.

И все-таки жаль. Вскоре эти папки станут доступны любому корреспонденту, а я, как платил за все полную цену, так до самого конца и не научился подешевке…

— Справедливости ради надо отметить, что на этом я прекратил безумства, — замечаю с рассчитанным самодовольством.

— Вы так думаете? — парирует Паук. — А это? — И, не зачитывая донесения — чтобы я не опознал стиль? значит, раскрывает не все?), пересказывает эпизод, чересчур значительный, чтобы я мог о нем забыть. — Сколько ж это лет вам было? Ай-я-яй! Отец семейства, жена, чудные дети… Это как?

Мне остается лишь головой качать: и все-то вы знаете!

— А это? — не унимается он. — Уже подав документы… Тут бы вам и вовсе сидеть тише воды и ниже травы (Так именно и сказал — ниже травы!), а вы в это время?.. Диссидента прятали! Думаете, мы не знали?

— Это уже не я, полковник, это жена, — сказал я.

Он вдруг встал.

— Вы шутите. — Я покачал головой.

И тут непонятное случилось, не из повседневных явлений, это не описать. Словно стало чуть-чуть светлее. Даже не чуть-чуть, а еще меньше. И как-то чуть легче дышать. И как-то внезапно, скачком, переменилось настроение. Показалось, что вся жизнь впереди — жизнь, на которую полковники не влияют. А Паук скукожился, от него ничто не зависело. Зависимости были отныне в моей воле.

Он постоял у кресла и как-то не совсем ловко влез обратно.

— Ваша жена…

— Это была исключительно ее инициатива.

На лице его кисловатое удивление сменяется не сулящей ему в этой беседе плодов глумливой усмешкой. Но мой ответ швырнул меня в прошлое и разом прояснил, сколько у нас было общего. И у меня вырвался вопль. Я заткнул его кашлем. Паук поглядел с интересом, толкуя услышанный звук. Судя по его движению к графину с водой, истолковал верно.

Я задавил кашель и выдал американскую улыбочку.

Вот на основании чего делались выводы о моих умственных способностях… Дескать, безнадежен тот, кого даже жена не может образумить.

Ладно, сейчас мой выстрел. Уж постараюсь не промазать.

— В непрактичности моей вы меня убедили. Давайте теперь посмотрим, как обстоит дело с практичностью вашего ведомства. Допустим, приспосабливаясь, я мог жить комфортабельнее. Но я и еще десятки тысяч таких, как я, хотели комфорта не только для себя. Помните, как мы мечтали о послевоенной жизни во время войны? Какие картинки себе рисовали! И что же? Такая жизнь пришла к побежденным. А победители остались гнить в дерьме. Вы-то знаете нравственный потенциал военного поколения. С ними, с оставшимися в живых, можно было горы сгладить, реки, не дай Бог, и впрямь вспять повернуть. Еще и нашим поколением можно было немало переустроить. Вы нас задавили. Растратили нас. На оборонную промышленность. На приоритет в космосе. На затыкание нашими телами радиационных дыр. А теперь на смену нам, идеалистам, пришли прагматики. Они себя эксплуатировать не дадут, дудки! Ни на пулеметы не полезут, ни в днепровскую злую волну. И на всеобщее благо им плевать. Скорее они вами дырки заткнут, чем вы ими. Чего же вы достигли, подавляя?

В чем-то вы правы, сказал он с досадой, но не мы же политику определяли, нашей вины тут нет.

У вас с вашими господами такое сращение, что и политику вы определяли. Да о чем говорить! Лучшие кадры направлялись в ваше распоряжение. Вы и сами, насколько я понял, разнообразно образованны. Но усердно сажали нас вместо того, чтобы с нами разговаривать. Ничего лучшего не нашли? Раз уж вы воспитали неестественного человека, действующего себе во вред ради так называемого всеобщего блага, нет бы использовать его мысли?! Вводить в аппарат! Не могли вы в своем гигантском ведомстве еще один научно-исследовательский инстутут создать — Институт реформ? Ну, не открывали бы нам своих секретов, кому они там нужны… Нарекли бы Иститутом прогнозирования, вам любой бюджет отвалили бы, уж на вас-то не экономили. Вы-то знали, что в нашем лице имеете патриотов не меньших, чем вы сами. И были бы мы по одну сторону баррикад, мощь державы крепили вместе. Если бы вы и впрямь государственной безопасностью были, а не безопасностью вождей. Вы, полковник, выбрали жизнь в аппарате подавления. Вы согласились на это.

K вашему сведению, я в Комитет пришел из армии, из академии Генштаба. А вы… Ну, да, теперь-то задним умом… Но что вы там о наших функциях знаете и о том, каких трудов стоило не дать державе развалиться, какие способности нужны, чтобы работать тут, сколько недоспать, сколько оскорблений перенести вашей же безопасности ради!.. А потом приходят всякие… Вы одно учтите: если бы не мы, тут бы уже реки крови лились.

— Благодетель вы наш, да никак в вашем лице человечество получило незаслуженный подарок!

Реплика моя имела неожиданный эффект. Он не разъярился, он рассмеялся.

— Да нет, конечно, я не подарок. Но и вы — ого-го! С вами держи ухо востро!

Чувство юмора, доброжелательность, сердечность… Что-то не так. Я убил человека — и об этом ни слова! Чего же ради такими страшными усилиями я подавляю ужас при мысли, что — вот я убийца?! Мой собеседник, член огромного органа, не моргнет глазом и второй час ведет со мной светскую болтовню. И ни слова об этом? Что-то не так.

Кстати, — сказал я, — замечание о реках крови нагоняет на меня ужас. — Что так, простодушно спросил этот прожженный плут. — Вы тем самым сообщаете мне, что нити в ваших руках. — А вы не верьте. Вы же нам не верите, так ведь? — Как раз в этом склонен верить.

— Уже неплохо! — воскликнул он. — Так не начать ли сначала? Вот вы уже в прессе. А пресса — сила. И имечко у вас. И только-то и надо, что обстановку понять. Не туда тянете вы массы, родимый наш! Пропадут они в свободе! И всего-то острейшему перышку вашему надо направление дать!

— Я и даю. По своему разумению.

— Ну, какое у вас разумение… Одно недоразумение. Вы думаете, что правы? А если нет? Знаете, небось, вес слова? Вроде оно еще слово — а вот уже и кровь после слова! Ответственность свою вы понимаете?

Да, он знает уязвимые точки. Как использовать интеллигентские закрома сознания и афоризмы типа Никакое высказывание не безвредно или Человек настолько умный, что не пригоден ни к какого рода деятельности…

И опять ничего об убийстве. Да было ли? Или это сон?

Он не может не понимать, что я не из тех, кто ответственности за убийство боится. Не может не понимать, что боюсь убийства. Несомненно понимает. В это узилище меня ввергли не за ссору с Жепиком, а за убийство члена ГУГа. И — молчок? Значит, убитый жив, и Паук просто играет на моем страхе…

Какой-то дефект имеется в моих рассуждениях. Но есть и зерно, нутром чую.

— … Вы принялись за школу. Почему? Первая же статья — и вы ее посвящаете школе. Почему школе, почему к ней, родимой, такой интерес?

Пострадает кто-то за эту статью…

— Вы все ловите меня, полковник, все норовите схватить…

— Да ничего не схватить, понять хочу — чего вы добиваетесь?

— Иной системы. Эта опасна людям. Планете опасна. Развращает народ.

— Чем развращает, чем?

— Послушанием. Патернализмом. Люди уже не умеют заботиться о себе, всего ждут от государства, которому на них плевать и которое дает все меньше, у него у самого ничего уже нет.

— Еще как есть!

— Что? Ядерные фугасы и средства их доставки?

— Ну, а школа-то тут при чем? — спросил он, мгновенно остывая.

Но я не умею так остывать.

— Нас воспитали в наилучших идеалах. — Опять завелся. Как в ночь, когда накатал злосчастную заявку на повесть о Шакале-Вожде. — Ради наихудших целей. Они не достойны такой морали. Школа не будет служить вашим целям, позвольте вас заверить. Страшное пророчество, но вот… Вы получите ту школу, какой достойно ваше прошлое. Уверен, что на ту же тему и в том же ключе пишет еще сотня публицистов и педагогов. А моя пилюля приготовлена, и больной проглотил ее. Вы и сами видите, что система разваливается.

— Вы думаете? — задумчиво сказал полковник. — Как говорится, счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые, да? А что после, представляете? О птице Феникс слыхивали? Молчите? А вы-то сами как?

— Уж как-нибудь. — Птицей Феникс он опять попал в точку, я с трудом сдерживал ярость.

Но тут разговор непринужденно коснулся скандала в ГУГе, с чего я нетерпеливо начал и что Паук на той стадии терпеливо обошел. Теперь он выразил надежду, что Сек благополучно долетит до столицы. Я не без злорадства сказал, что принял специальные меры не чтобы забыть, но даже не знать, как он будет добираться до Белокаменной.

— Значит, все же в нее… — сказал Паук.

— А то вы не догадывались. Не думаю, чтобы вам теперь удалось его достать.

— Нам это ни к чему, — равнодушно сказал он и добавил такое, от чего у меня все же побежали по рукам иголки: — Мы гасили это дело по возможности. Сверхусилий прилагать не станем. Нам и самим хорошая витрина нужна. Тем паче, такой таран, как вы, подвернулся. Тараньте, мы на то и рассчитывали, что кто-то это на себя возьмет. Вы протараните — мы пройдем.

Сказал и замер, спокойно глядя на меня серо-стальными глазами.

Будьте вы прокляты с вашим умом. Вы всегда кидали кого-то на таран и шли по телам. Все, что мне остается, — продолжать.

— А мой друг?

— Разберутся, наверно, и выпустят, если невиновен.

Ну, уже легче. Только не показать ему, что это дело моей жизни.

Утро застает нас за ароматнейшим кофе с чудными эклерами. Все это сервировала на столе с моим досье прелестная девушка в синем строгом костюме. Я прозвал ее стюардесса и внутренне очень себя порицал, находя в форме ее рук и губ сходство с моей феей, хранительницей последних фрагментов рукописи.

Жизнь продолжается, старый сатир! Пьем кофе и обмениваемся мнениями по поводу достоинств национальной кухни, причем Паук с пылом отстаивает французскую, а я превозношу русскую на основе своего интернационального опыта и стараюсь убедить его, что таких дегустаторов, как в России, таких добросовестных, уяснивших важность своей миссии в стране непрекращающегося продовольственного кризиса, не могло быть даже во Франции. Потом в таком же непринужденном тоне обсуждаем возникшую в стране межнациональную ситуацию, чреватую взрывом, которого я не хочу, но опасаюсь.

Не оспариваю вашу компетентность, с сидячим полупоклоном говорит Паук, вы в этом что называется собаку съели, а все же заигрывание ваше с местными националистическими элементами не на пользу украинскому народу.

Сказать ему честно, что в данном случае я думаю лишь о пользе своих несчастных соплеменников? Не стоит.

Конечно, отвечаю в тон ему, территориально и в смысле ресурсов Украина не выдерживает сравнения со всей империей, но что до бытовой культуры и трудовых навыков, то она многим даст фору. Впрочем, независимо от того, что мы думаем, решаться все будет населением регионов.

— Нет! — рявкнул он и грохнул кулаком по столу. Я отшатнулся. Заколотилось сердце. — Это нами решаться будет. И поможете нам вы!

Гляжу и не могу, не в силах возразить. Челюсти сжаты, ком в горле. А где-то за стеной, на улице жизнь, люди, они ходят, смеются, размахивают руками… Почему я, почему опять я, почему всегда я?.. Страх. Откуда? Мне уже не может быть страшно, это позади. Какой дряни они намешали в кофе? Теряю способность сопротивляться!

Зажмурившись, невероятным усилием отдаю обратно кофе, уже не такой душистый, и то, что недавно было чудными эклерами. Прямо на частично рассекреченное досье.

— Дерьмо! — С этим воплем он вылетает из-за стола.

Разгибаюсь. Ну, конец тебе, Паук. Сколько можно? Столько лет. Столько циклов подавления. Такое прошлое. Жизнь прожить — не поле перейти. Жизнь и без того полна усилий. Истина добывается в таких глубоких шахтах. А этот строй нагнал туда веселящего газа, сделал ставку на обмане детей и запугивании родителей, чтобы не раскрыли детям глаза. С тем мы росли, с тем выросли: не мир плох, а мы. Мы улучшимся — и жизнь станет прекрасна. Гражданственность лелеяли себе на беду. Она втягивала нас в конфликты, мы не останавливались. В океане лжи по крупице отцеживали правду. Потомки не поймут, чего стоило докопаться до истины в стране, где, посягая на вселенную, не признавали гения физики, славя предков, убивали лучших современников, воспевая прогресс, растили ретроградов и походя изолгали всю историю. Но чтобы при этом еще и так!..

— Кто дерьмо, полковник? — Часть эклеров и кофе осталась все же в крови, но я справлюсь, тренирован. — Кто из нас двоих?

Лицо его каменеет. В проеме двери возникает конвоир.

— Увести, — бросает Паук.

Коснулась-таки меня эта команда. И когда! В разгар гласности и свободы. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Дверь заперта. На окне решетка. Камера!

ГИМН ТАБЛЕТКЕ. Есть вещи, которых чистюля-литература не упоминает, это ниже ее достоинства.

Но как жили бы диабетики? Что делали бы астматики, ревматики, гипертоники, сердечники, желудочникии и спектр психопатов, от неврастеников до шизофреников?

Ответ: большинство перемерло бы, депрессивные перевешались, агрессивные перестреляли бы оставшихся, а потом покончили с собой. Из чего видно, что таблетка в современной жизни играет роль государственного института.

Скажу больше: что было бы с самими государствами, если бы не таблетки и алкогольные пойла? Но пойлам давно пропеты гимны величайшими певцами, Иоганн Себастьян Бах восславил кофе, а Людвиг ван Бетховен алгоколь. О государствах с нх гимнами и говорить нечего. Почему не воспеть скромную трудягу-таблетку?

История данных конкретных таблеток восходит ко времени моего заточения. В диспансере мне некоторое время предписано было заглатывать лекарства на глазах у бдительно следившего за мною персонала. Действовали таблетки бронебойно, все становилось до лампочки — здесь ты или в Америке, в больнице или на воле, есть ли чтиво или одни партитские лозунги на стенах.

Но вскоре я почувствовал, что не могу без них обходиться. Тогда и начался подвиг моей воли. Поскольку я стал личным пациентом Дока, слежка ослабела, и я начал уменьшать дозу — полтаблетки, четверть, через день, два, по необходимости… За счет экономии формировался запас. Я заботливо пополнял его. Вот недавно просил Дока выписать рецепт. Он поскрипел, но выписал.

Как ты уже знаешь, Эвент, таблеткам я предпочитаю медитацию. Или алкоголь. Но в день начала операции, ввиду исключительных обстоятельств, вернулся к гнусной привычке. Выживу — брошу. Опыт есть, а воля, сам понимаешь…

Словом, одну таблетку я проглотил за четверть часа до того, как впервые в жизни покушался на убийство. Вторую уже здесь, в подвале. Она и помогла мне нейтрализовать зелье, что подмешали в кофе. Так что храбрюсь пока за счет лекарственных препаратов, коих имеется походный, надежно упрятанный запас. А отберут таблетки, возьмусь за моральные ценности… если что-то скопил… и если и впрямь жил, а не видел чей-то туманный сон.

Туман моих неосуществленных замыслов… На самом деле он не был синим, он был розовым. Жаль его. В нем обретались лики светлейших личностей вида Ното sаpiеns, пресуществившихся в драгоценную гальку. Эти халцедоновые планетки, подсвеченные солнцем и звездами в своем орбитальном полете, вразумляли меня тихими, не сливающимися голосами.

Было однажды такое видение. Сон, но из тех, что, быть может, вводят нас в знание. А мы, материалисты, не смеем верить.

Вдруг вспомнился эпизод. Американский. Возвращался с работы в своем «олдсмобиле», проезжал живописный городок из тех, что называют rich neighbouhood, и увидел мальчишку лет двенадцати. Он, видимо, только что свалился с велосипеда. Сидел на обочине, штанина брюк была закатана, ссадины я не увидел, но понял, что ему больно, у и меня знакомо стянуло поджилки от сочувствия. Мы встретились взглядами, и лицо мальчишки разгладилось. А я подумал: бедный, ты увидишь такое, чего мне и не вообразить, как не могли вообразить нынешнего наши бабушки и дедушки. И защемило от жалости. Мир не делается проще. И уж никак не безопаснее. Еще подумал: сколько бедняге предстоит перенести, сколько нанести обид, от которых больно будет ему самому… Мне-то этого осталось немного.

Вскоре я свалил из Америки…

* * *

Если б только могла дорогая моя

быть со мною в пути на большом корабле

так хотелось бы плыть и лелеять ее

словно птица птенца прикрывая крылом…

На острове дальнем старейшее дерево муро,

склонив над землей свои древние ветви,

стоит на пустынном прибрежье понуро,

прошли перед ним, видно, долгие-долгие годы…

Найдется ль такой человек, чтобы мог в

одиночестве жить,

бесконечно снося сиротливости долгие муки?

Видно, только старейшее дерево муро

может жить одиноко на острове дальнем…

Если б только могла дорогая моя быть со мною в пути на одном корабле, так и плыл бы и плыл и лелеял ее, словно птица птенца, прикрывая крылом…

Прощай, прощай, прощай, моя родная. Не полюбить мне больше в жизни никого…

— Вы, вот что… Положение ваше дерьмовое, сами видите, любой постовой милиционер вам хозяин и жизнь ваша гроша не стоит, а жизнь есть жизнь, это и идеалисты понимают. Вам предоставят уважение, положение, оберегание жизни, как государственной ценности. Сотрудничать с нами только недоумки считают ниже своего достоинства. Это мы считаем недостойным с ними на сей счет в переговоры вступать…

Это да. Штатная ведомость на получение зарплаты представляет цвет титского общества. Не всякому такая честь…

— … Нам нужен доступ в Движение. Мы знаем его тенденции и контролируем активность… (Давай, миляга, рассказывай, как вы его контролируете…) Этого мало, нам идеологически влиять надо. Вы догадываетесь, любая заварушка перейдет в погром. Вот вам возможность унять народную орду, используя мощь аппарата. О подобной трибуне писаки лишь мечтать могут. И всего-то нужно не так, знаете, радикально. Не хотите же вы новой революции. Никто не хочет. Наши цели совпадают больше, чем вам кажется. Обидно, если вы на пути, чтобы понять это завтра и из-за глупой случайности умрете сегодня…

Значит, уже сегодня…

— Не прячьте голову в песок, гляньте. Ваши соплеменники с одной стороны, озлобленная чернь с другой. Останавливать ее никто не станет. Надо дать этой шпане пролить кровь, тогда за нее на законном основании возмемся. Хотите это предотвратить?

— Прежде чем ответить, полковник, позвольте задать два вопроса. Без ответа сотрудничества не будет. Ответы тоже не гарантируют сотрудничества, не льстите себя надеждой…

— Красиво говорите. Жаль терять собеседника. Вы-то, небось, понимаете, куда себя загоняете?

— Вполне.

— Вполне… Жизнь прожили, а остались дурак дураком.

— А себя вы полагаете умнее? Чем? Вы циничны, тут с вами и не тягаюсь. По-вашему, быть умным — это быть непредсказуемым. По-нашему, это подлость. Это война без объявления, убийство из-за угла, предательство людей, которые вам доверились. Никого вам уже не переиграть, кончается ваше время.

— Ну, на вас-то его хватит.

— Вот разве что.

— Юлите, а ведь не в том вы положении, чтобы юлить. Человека убили…

«Предъявите труп!» — едва не вырвалось у меня. Сдержался. Уж за этим дело не станет. Предъявят, коли на то пошло. Тот самый, который еще не труп…

— Подонка.

— Закону все равно. Представляете, как нам просто сейчас с вами?

— Вам и без того было несложно. Могу я задать свои вопросы?

— Валяйте! — недурно имитируя меня, сказал он и так же махнул рукой. Небось, знаете разницу в стоимости вопросов, которые задаем мы и которые задают нам…

— А мы за ценой не постоим, такое уж наше правило. Вырастили неестественного человека — ешьте, так сказать… Так могу я?..

— Давайте, чего уж.

— Связана ли вспышка Движения с последними данными об осквернении святая святых украинских земель на сотни лет?

— Возможно, — пальнул Паук, — но нельзя предвидеть последствий излучения. Не исключено, что оно вызвет к жизни мутантов, превосходящих современного человека умственно и физически.

— Выводите новую породу? — ухмыльнулся я. — Как же будете с ней управляться благодетели? Скорее и не вы с ней, а она с вами управится. Но это не вопрос, это ваша забота. Вопрос второй: выстепление черни, вы так о нем уверенно говорите, оно, что же, целиком в вашей воле?

Умный-то умный, а вопроса такого не ждал…

— Ну, как это? Оно совсем не в нашей воле…

— Так на кой вы мне тогда?

— Да, оно целиком в нашей воле.

— Тогда тем паче — нет.

— Слушайте, что вам украинское движение, оно на семь восьмых состоит из зоологических антисемитов. Я и сам таков.

— Но оставшаяся-то осьмушка, полковник… Представляете Содом и Гоморру, в которой каждый восьмой праведен?

— Обождите… Мы и в независимом государстве останемся теми же, что вы слюни не по делу пускаете, милый вы мой?

— Подите к черту. Вам объяснять — что бисер перед свиньями метать. Бисер, кстати, вашего же производства и отличного качества, вот что комично в данной ситуации.

— Дурак вы, — сообщил он в который уже раз. — Сотрудничая с нами, вы делали бы большое дело для всех наций региона. Ваша порядочность нисколько не пострадает, даже выиграет от этого.

— Вы обзываете меня дерьмом и делаете мне предложение? Да вы и себя считаете порядочным!

— Даю десять минут, — сказал он и стремительно вышел.

Пошел консультироваться? Последние фразы он швырял, словно по обязанности. Убеждал без желания. Но и это может оказаться отработанным методом. Тут такие психологи, куда мне…

Где Сек? Сколько времени понадобится ему, маленькому, чтобы обратить внимание высоких инстанций? В условиях распада… Да и дело, по нынешним меркам, не так уж страшно. Ну, подумаешь, подпольное производство… Товар продавали, деньжата делили. Опередили эпоху. Ростки новой экономики. Может, за это уже не наказывать — повышать по службе надо. Спорно? По крайней мере, не спешно. ЛД? Подумаешь, щепка при порубке леса. Что это в сравнении с кровавыми банями в других регионах или любым поворотом событий даже в нашем, центральном…

Промахнулся я со своими старыми понятиями.

Единственная реальная зацепка по делу — устранение Завгара. И то… Если бы проломили голову… А отравление — поди докажи, что это не пищевое отравление.

А я — проломил голову.

Мгновенное оцепенение пробегает от макушки до пят.

Ты мне внушил или я сам себя убедил, что между нами завет и подобного произойти не может? Помнишь, наибольшим страхом в Америке было — не сбить пешехода, об этом возносил особую молитву. Где же был Ты давеча, почему не унял руку? Поразил бы инфарктом-инсультом… пусть, все лучше, чем волны оцепенения при мысли, что я — убил!

* * *

— Надумали? — спросил Паук, входя со свертком в сопровождении двух мутантов, готовых на все по первому зову.

Вот в чем дело! Они не собирались со мной расправляться, только припугнуть, у них и людей для этого не было. Но я, да-да, лично я до такой степени его рассердил — чисто по-человечески! — что он принял ко мне особые меры. Он забавлялся, как кошка с мышкой, но мышка куснула кошку. Вот и разыскал мутантов, они где-то числятся в ведомости на получение зарплаты в качестве кочегаров или плотников, но найти их ночью, судя по их физиономиям, не просто. Вот и пришлось ему столько времени на меня тратить… Ай да я! Чисто по-человечески!

— Не надумал и не надумаю.

— Выйдите, — сказал Паук мутантам. Голос его сел. Такого голоса проникновенного и такого взгляда участливого ты, Эвент, целую жизнь будешь добиваться — не добьешься. Разве что кому-то понадобится от тебя что-то с такой же силой, с какой это нужно полковнику. Но что? — Скажите, чего вы упрямитесь?

Могу сказать, что мое отношение к прошлому неоднозначно. Что подлецы не имеют национальности, они просто подлецы. Что я не стану провокатором, не стану на пути украинского народа.

Но не ему же об этом толковать. Его с начала надо было бранью, бранью! А я эту возможность упустил.

— Подите к черту. Найдите другого. При тех выгодах, что вы тут расписали, это вам ничего не стоит.

— Нам нужны вы.

Всю жизнь мечтал быть нужным. Из одного желания уверовать, что ты светоч, пойдешь на службу к Косому Глазу.

А если прав он? И Движение не даст ничего, кроме новых рек крови? За аналогиями недалече ходить. Героическая дiяльнiсть пламенных революционеров привела к возникновению этого монстра на месте куда менее страшного. Не способствую ли я тому же?

— Тронут. Зато вы мне не нужны.

— Ей-ей, глупо. Вы действительно нужны нам.

— Ну, да, по этническим соображениям…

— Ладно… Слово солдата, вы не выйдете отсюда, если не поладим хоть на одном. K черту Движение. Мне, лично мне, понимаете? мне нужен один человек.

— Вот и достаньте его. — Настал мой час. Бывало, я чувствовал себя могучим, слушая музыку. Но должно же хоть раз в жизни явиться для такого чувства более реальное основание.

— Где он?

— Сей миг. Только вот исполню частушку «Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…» — и к показаниям!

— Я такую из вас частушку исполню, вы шутки навеки позабудете. Где он, спрашиваю?

— Представления не имею. Мое правило — ничего не знать, ничем не интересоваться, не забивать себе голову. Можете блокировать авто-, авиа- и железнодорожные вокзалы столицы? Кишка тонка.

— Вы думаете? — врастяжку произнес он. — Я ж вам сказал, ваш покровитель нас не интересует. Он, думаю, станет вскоре нашим боссом… — Значит, я тогда обезвредил все микрофоны, ура! — … А интересует ваш институтский друг Игрок. Скажите, где он — и отправляйтесь домой.

— А убийство?

— Это не по нашему ведомству. И не срочно. А разыскать вашего друга требуется срочно.

— Могу узнать — зачем?

— Он играл нечисто, — не моргнув глазом, сказал Паук, — и исчез, обобрав несколько бизнесменов из Германии, а мы в них кровно заинтересованы.

— Ай-я-яй, — сказал я, — какой мерзавец. Теперь мне понятно, что именно в нем вызывало во мне такое отвращение и не давало нам общаться все эти годы.

— Можно ли так нас недооценивать, душа моя?

— Ну, что вы, сударь, в вашем профессионализме сомнений у меня нет. А ценить — да, ценю я вас наравне с известной субстанцией.

— Попридержите-ка язык, любезный. И слушай сюда, дурак.

— Попрошу на «вы»!

— Это понятно, что местонахождения своего друга ты не знаешь. Но знаешь, какие районы страны он предпочитает.

— Да на кой тебе Игрок и эта бедная женщина, они же ни в чем не замешаны?!

— Вы знаете, кто ее сын?

— Школьник. Способный мальчик.

— Мальчик! Влез в нашу компьютерную систему! Мы его найдем, даже если придется пренебречь правилами.

Паук уверен, что Игрок исчез с Анной и Мироном. Он не знает, что Мирон отдельно. Значит, и мне надо об этом забыть.

— Если бы вы знали, как я вас ненавижу, — сказал Паук, — у вас кишки оборвались бы и вы выложили бы все моментально.

— За что же так?

— За статьи. За высказывания. За отравление сознания граждан. Да просто за то, что существовали. Уже одним этим пакостили.

— Я?

— Вы. И ты, дерьмо. Думал, парту ломаешь, а поломал все здание. Такое здание! Сотни лет строилось!

Все то же здание строили, что и сотни лет назад. А говорили-то…

— Плохо строили… Кончай эту баланду.

— Светя другим, сгораю сам! — процитировал он с издевательской напыщенностью.

Прежде всего, Эвент, я не скрыл от него, что делал с его матерью, с этого я, грешник, начал. Впрочем, в свете отношений с Анной, это скорее выяснение родства, чем оскорбление.

Но на этом я не остановился.

— Ты! — сказал я. — Дрались бы честно, я бы тебя одолел, глотку бы перегрыз, даром что ты в полтора раза тяжелее. Что ты знаешь о свете, кому ты в своей жизни светил? Водишь толпы по темным углам, играешь на низости…

— Похоже, вы поняли, что терять вам больше нечего, — сказал он, снова переходя на официальный тон. — Но это не так. Насколько вы ошиблись, вам предстоит узнать тогда, когда станет слишком-слишком поздно.

Что-то внутри оборвалось, я улыбнулся и сказал каким-то не своим голосом: «Очень хорошо построенная фраза».

Он пригладил пятерней шевелюру:

— Мне на вашу похвалу плевать. Подумайте, как моей похвалы удостоиться.

Не торопится. И явно не боится. Выполняет поручения ГУГа с точно дозированным рвением, не более. Одновременно учится на вечерних курсах биржевых маклеров. Знает, что понадобится при любом раскладе.

Теперь верю: дело Первого их не интересует. Куда важнее дела межнациональные. Им надо натравливать нации друг на друга, а потом, подобно учителю Шакалу, с ухмылочкой потирать ручки и выступать в выгоднейшей роли миротворцев.

Главное — сохранить власть. И, конечно, деньги.

Что добыл Мирон-Леопольд? Не верю, что можно пробиться в их компьютер. Скорее всего, его засекли на попытке. Да еще ежели в бухгалтерию, в файл, скажем, банковских счетов… Тогда все мы покойники.

— Ну? — Я молчал. — Вы так в себе уверены? Всякая уверенность происходит из нелепой самонадеянности, кроме уверенности в себе, которая происходит из глупости.

— Вы в этом уверены? — кольнул я.

— Не я, а вы. — Вынул из свертка мою книгу, раскрыл на закладке, показал. — Цитата из ваших чистописаний. Но вы же понимаете, хороший мой, в наших руках железо заговорит.

— Ну, я не железный. Полчаса-час, а там кардиальный шок и — улетела птичка. Стоит ли пачкаться, а потом, какая ни паршивая у вас совесть, мучаться угрызениями? Правда, вы не Пилат, да и я не Иисус…

Он рассмеялся:

— Страшно? О совести заговорили? Служебный долг — вот моя совесть. А вы реликт, понимаете? А еще молодежь берется учить, ну, смотрите на него, а? Да они животы надрывают над такими, как вы, понимаете?

— Что поделаешь, эти потеряны. Но они отсмеются, а вы сойдете со сцены… сперва вы сойдете, а потом они отсмеются над вами и над нами, и время обнажит эту рану, и потомки тех, кто сейчас смеется, вернутся к нам и снимут шапки. Над Дон Кихотом потешаются — и следуют. Вам следовать не станут.

— Завидую коллегам из сектора запудривания мозгов. Лучше нас работали. Человек с интеллектом, с таким житейским опытом — и скорее с жизнью расстанется, чем с идеалами, и кудахчет о них на пороге убытия… Ладно, милейший, тернистой дорожки!

— Зря грех берете, — сказал я с последней тоской, ненавидя себя за эти слова и не в состоянии сдержать их.

— Да не беру я, вы заставляете! Ну не дурак же вы в самом деле, ну что вы надумали? Все мы стараемся оставить по себе память, что-то продолжающее, так сказать. Вы по-своему, я по-своему, но инстинкт один — стремление к бессмертию. Вы ж понимаете, в наших силах сделать, что от этого эпизода ни слова не останется. И ни странички после вас. Или — честь и слава в пантеоне великой державы, она одна вечна и нерушима. Против кого ж вы прете, милый вы мой? В одиночку!

Разве объяснишь… Держава! Я жизнь потратил… И сколько таких, как я!.. А эти — что поняли?

— Я не один, со мной такие люди с Новороссийских рубежей…

— Совесть мучает, когда я вас слушаю, понимаете, нет? Совесть меня гложет!

— Так выпустите меня к черту отсюда!

— А служебную совесть побоку?

— Все, что вы говорите о совести, я мог бы приветствовать, но не из сладких ваших уст. А то получается, как если Таня Ларина запела бы с интонациями Высоцкого: «Но ты пришел — я вмиггг узналаа, вся поккраснелаа, заддрожалаа»…

Он стал трястись от хохота, и я понял, что сглупил. Горе не от ума, оно от остроумия. Остряков бьют. Полковник хлестнул меня наотмашь — от своего подбородка к моему, продолжая смеяться, но с пожелезневшими глазами на каменном лице. Хлестнул меня, как шута. Я сделал движение головой, но уклониться не сумел, и удар, хоть и скользящий состоялся. Я встал, тут открылась дверь, в проеме возник некто в серо-сизом костюме и в армейского образца ботинках с твердыми носами — чтобы, бия ногами, пальчики свои не повредить бы. Он сходу оценил обстановку: полковника с кривой ухмылкой на лице и с рукой, вернувшейся к своему подбородку, с полным, разумеется, к нему дружелюбием, и меня, отпрянувшего со вздувшейся губой. Лазоревые глазки над сизым костюмом скользнули по мне, словно по бирке на ноге трупа, залежавшегося в морге на опознании, и обратились на повелителя моего тела:

— Ромцю, то вже неважно, кончай здесь, ты нам нужен.

Дверь захлопнулась. Полковник встал, обогнул стол и подошел ко мне вплотную.

Ромцю!

Злоба затопила меня.

— Рома! Ты же генерального штаба! Что же ты делаешь, Рома, прекрати! — сказал я голосом Чарноты.

Лицо его перекосилось, он ударил меня кулаком в нос, я почти не почувствовал этого и жестко сказал: «Балуете, барин!» Тогда он ударил меня так, что сознание вернулось лишь на лестнице, по которой меня волокли вниз. Здесь в глаза мне невесть откуда ударил солнечный зайчик и почему-то напомнил Unemployment Office в Нью-Джерси. Компания потеряла несколько крупных заказов, и нас уволили. Регистрироваться на пособие я приехал во второй половине дня. Офис был пуст. В окна било солнце, а за стенами устремлялись в сухую октябрьскую синеву свеженькие небоскребы, прораставшие прямо из старого загаженного города. В огромном низком зале с белым пластиковым полом почти затерялась очередь на регистрацию. Очередь состояла наполовину из черных, наполовину из белых. Я стоял и думал: какая судьба! куда занесло! Меня, титского-претитского, с таким чувством родины, до мозга костей пропитанного идеалами — школьными, дошкольными… Ну, хотел бы назад, кольнуло меня, и внутренний голос убежденно ответил: Нет! У меня так покойно было в тот день на душе…

Ну вот тебе и Нет…

* * *

Ни ремня уж на мне, ни шнурков. Лампочка на потолке упрятана под массивную решетку. Не добраться до нее и не разбить, чтобы заполучить осколок стекла, даже физкультурному воспитаннику Льва. Мы же не гекконы, в конце концов. Вот не подумал бы, что у них такие помещения для обработки. Метров шесть до потолка. Стены выкрашены синей масляной краской. Гнусный запах, его пытаются перебить хлоркой. Ни единого крюка на стенах, даже дверь без ручки, так что со шнурками они уже переборщили.

Но на самоубийство им меня не толкнуть. По двум причинам, обе веские.

Первая — у меня нет желания самоубийством начинать еще одну (бесконечную — жизнь. Жизнь пришла не по моему желанию, так и уйдет.

Вторая — они приберут меня сами. Приберут, расколюсь или нет. Я нежелателен при любом развитии событий.

Удивительно, как сбываются худшие опасения. С детства в стране, из которой эмигрировать можно было лишь на тот свет, боялся эмиграции — эмигрировал. В эмиграции боялся вернуться — вернулся. Боялся умереть в застенке — умираю в застенке. Пуще смерти боялся потерять любовь — нате вам, потерял…

Боялся того, зерна чего ощущал в себе.

Ты здесь, вечный оппонент… Неужели и зерна потерь нес в себе?

Все вы играете ценностями. Перебираете, прикидываете: а если без этой? а без той? Тогда горе уже не надуманное и слезы не приличия ради… О люди, люди!

Ты создал нас такими. Зачем? К чему нам упорство в достижении недостижимого? Ты ведь и разумом нас наделил, мы способны отличать возможное от невозможного — и все равно… Была у Тебя высшая цель? В чем она? Ответь же в последний час!

В последний отвечу.

И с разгадкой уйду? Но с разгадкой я хочу жить! Обдумать ее, обсудить с другом.

С разгадкой не живут. С нею уходят, с неразглашенной. Ты строишь гипотезы, они развлекают тебя. Строй. Построй еще одну на базе своих жалких знаний об искуственном интеллекте.

Ты намеренно толкаешь меня на ложный путь. Хочешь, чтобы я предположил, что человек — компьютер избыточной емкости… Дескать, даже при плотной набивке остается масса пустых ячеек, при отсутствии постороннего сигнала, в состоянии безделья, мозг переносит информацию в эти ячейки и создает эффект игры с бесконечными вариантами. Дескать, отсюда и сновидения, а не из Общего Потока. А в бодрствующем состоянии игра с тем, что для этого компьютора есть наибольшая ценность… Ааааахх!

Вот ты и понял. Кричи. Это все, что тебе остается. Ты всегда кричишь поздно. И молишься не о том.

Ты оставляешь меня? В такой час?

Я не оставляю никого, кто не хочет остаться. И потом, это еще не час.

Ты — игра пустых ячеек, Тебя никогда не было. Или Тебя уже нет! Мы беседуем сами с собой, убеждая себя, что отвечаешь Ты! На самом деле Ты создал мир, увидел пакостность Мироздания и покончил с Собой! Трусливо ушел, поняв, что не справишься с управлением! Ты бросил нас!

О, мы, несчастные!

* * *

Я спал? Вряд ли это можно назвать сном. Я словно клюнул носом и очнулся. Глупо тратить время.

С детства мое тело пугало меня сигналами. Колотье, задыхания, замирания сердца… Жизнь оказалась прожита вспять. Тот ужас небытия, сотрясающий, диктующий поступки, который приходит, когда люди пристально глядят в зеркало и мысленно определяют сроки, он выпал на мою юность. Необходимость умереть хотя бы и в неопределенном будущем приводила разум на грань срыва, единичный перебой сердца казался концом. Теперь перспектива вполне ясна, и день мой — век мой, но я притерпелся к телу и так стал равнодушен к его воплям, что на кофепитии с Балалайкой даже весьма скверные перебои не испугали, а рассердили: вот еще докука! И нате вам, именно теперь — пожалте, выбирайтесь вон. Хоть не так тело ново и удобно, как было когда-то, зато привычно и все еще могло бы служить убежищем моей одинокой душе…

Бесшумно отворилась дверь, в нее протиснулся маленький лысый толстяк с умными черными глазками. Он переступил порог, и дверь за ним плотно прикрылась, из чего я понял, что толстяк водворен для беседы. Он огляделся на дверь, скорчил гримасу и подмигнул — неплохое начало для знакомства в застенке, где улыбается лишь смерть. На толстяке был черный гольф, серый костюм, американские башмаки — не такая уж редкость в наше время. Но главное, конечно, перстень с могендовидом.

— Послушайте, — сказал он, — я читал ваши книги и знаю, что вы неглупы, хотя в избытке ума я вас, извините, обвинять тоже не стану — исключительно по результатам. Без обид, лады? Что это вы затеяли играть с шулерами — вы, карт в руках не державший? Обштопают ведь. А ставка уже не жизнь, это бы куда ни шло, ставка — смерть. Они как на духу в курсе ваших самоубийственных настроений. Без обид, лады? Говорю, что думаю. И состряпают вам такое, от чего волосы на всем теле дыбом встанут.

— Вы пришли с поручением попугать? — спросил я, тщательным произношением компенсируя дефицит зубов.

— Да бросьте! Думаете, если будете хорошо держаться, они к вам проникнутся? Времена рыцарства миновали.

— Значит, пора их возрождать. А почему вы говорите — они, они? Разве вы — не они? Без обид, лады? Говорю, что думаю.

Благодушие сошло с лица толстяка.

— А вы та еще заноза. Нет, я не они. Я консультант МИДа.

— МИД во Львове?! Вот почему консультантов МИДа терпеть не мог, чуяло мое сердце…

— Бросьте! — сказал он. — Мы же были знакомы…

— Не помню. Это не играет роли.

— А что играет роль, странный вы человек?

— Послушайте, вы же видите, как я плямкаю, уходите к чертовой матери, не вовлекайте меня в болтовню.

— Как вас не вовлекать, когда даже меня вовлекли? Да я до смерти себе не прощу, если не сумею…

— Не сумеете. Убирайтесь.

— Вы, оказывается, и в жизни такой, как в книгах, — занудный и принципиальный дидактик.

— Разве это жизнь? — ухмыльнулся я, но тут меня кольнуло: — Я дидактик в книгах? В каких это?

Ты-то знаешь, Эвент: единственная книга, в которой я дидактик, — это туалетная рукопись, еще и не книга. Как, и ты считаешь, что в этом чтиве много наставлений? Ведь подведение же итогов!

— Во всех! Вы не показываете факты, вы их навязываете.

— Факты навязчивы, — сказал я, успокаиваясь, — и неотступны. Но ваш любимый автор — если, конечно, есть у вас такой помимо Государственного Казначейства, — безусловно пишет иначе.

— Хотите меня обидеть, но я не обижусь, не в том вы положении, чтобы на вас обижаться…

— Это верно, я в положении, чтобы меня обижать.

— Я? Вас?

— Вы меня. Критикуете мой стиль в камере пыток. Вряд ли у меня будет возможность учесть вашу критику.

— Для того я и пришел, чтобы у вас появилась возможеость.

— Сколько это стоит? — Он развел руками и огляделся. — Вы и впрямь пришли мне помочь?

— Ну конечно, — с мукой нечистой совести простонал он.

— Тогда оставьте перочинный нож и уходите.

Начиная всхлипывать, он стал рыться в карманах, извлек ключи, лихорадочно отцепил от кольца ножик-брелок с полмизинца, и я понял, что эксперт-негоциант свершает деяние жизни, рискуя уже не только карьерой, но даже, быть может, счетом в банке. Также я понял, что их и такой вариант устроит. Они запугали беднягу описанием предстоящих мне процедур, и, протягивая мне этот пахнущий яблоком и наверняка тупой ножик, он действует не по инструкции. На что они и рассчитывают.

— Спасибо, — сказал я, — на пороге вы вернули мне веру в людей. Не надо, мы не должны делать этого и освобождать мерзавцев от ответственности. Я вспомнил, мы дерябнули с вами на приеме в обществе Знание, да? Идите с Богом.

Лицо его искривилось, он повернулся и стал неистово молотить в дверь, она открылась, закрылась, и из коридора донесся его вопль.

Нервишки стали у людей! Эдак и сам завопишь…

Деликатно стучу. Попить бы впрок.

Тишина. Выпровоживают посла.

Что ж, пора досказать себе недосказанные истории. Не из своей жизни, этого-то и стремлюсь избежать…

Однажды встретились в эмиграции старые камарады — школьный хулиган Гарик и я. Речь зашла о Кирюше Зубаровском, и Гарик удивился: «Обожди, разве ты не знал, что он покончил с собой? Повесился, не мог больше переносить наших матюков, мы ж его нарочно изводили. Я, правда, этим не злоупотреблял…»

Верно, Гарик не злоупотреблял. Подзуживал, и то мимоходом. И вообще, Гарику можно верить, он не трепло. Но я не принял на веру ни первого его утверждения, ни второго. Не повесился Кирюша. Думаю, выбросился со своего жуткого шестого этажа, окна как раз выходили во двор. И не потому, что наши обормоты довели его матюками, больно много они на себя берут.

Почему же?

Учился хорошо. И равной успеваемостью по всем предметам дома его не донимали. Правда, насколько припоминаю, донимали физкультурой…

Но физкультура — это ведь не могло стать причиной…

Он не пришел в школу в среду. Узнали мы о его смерти в субботу. Хоронили в воскресенье. На похоронах шептались о пятнах, якобы выступивших за несколько дней до смерти. Дескать, грипп; осложнение; дескать, кровоизлияние в мозг…

Как по мне, синяки довод в пользу того, что он выбросился из окна. Второй довод — Кирюшина биологическая образованность. Он знал, какой выход легче. Я бы в минуту малодушия тоже выбросился, кабы было откуда и куда.

Между прочим, не оттого ли положили Кирюшу черт знает где, что попы отказали в освященном месте для погребения среди натурально усопших?

И вот что интересно: от попов, даже ввиду вероятности такого поворота, семья не утаила правды, а от нас…

Языком ощупываю десны, жмурясь от боли, и — рраз! — перед глазами зеленая вода Мексиканского залива, светлый песок, шум прибоя, парус одинокий на ровной нити горизонта, ветерок, жена с книгой на солнцепеке, я под навесом запиваю пивом хот-дог за квадратным деревянным столиком, сработанным из добротного материала, здесь такой идет на дорогую мебель, а то был просто пляжный столик на болтах с округлыми головками, я машинально гладил металл и тосковал по литературному творчеству: через день предстояло вернуться в производственный американский адик, а это тебе, Эвент, не Щель Кодификации, где в рабочие часы мы развлекались чтением романов, написанных в традициях титризма…

Деградация сущего. Сбываются мечты параноиков. Параноики, как правило, обладают сильным характером и обычно добиваются своего… Как в анекдоте о негре, плетущемся в пустыне: «Боже, сделай меня белым и чтобы вокруг было много обнаженных женщин!» Бенц — и ты уже не негр, ты биде в женском туалете…

Вдруг словно подбросило изнутри, я сел на тюремном топчане.

Кирюшка. Физкультура. Школьные вечера с девочками. Хулиган Гарик был в порядке. Я смущался до одеревянения. А Кирюша гибнул. Помню, он демонстрировал непостижимые мне манеры в обращении с девочками. Но им нужно было другое, и это им мог предложить хулиган Гарик. Не я и тем паче не Кирюша. Мы обращались с ними, как с феями. А они не хотели быть феями! О, не думай дурного, Эвент, и Гарик не был таким уж мужчиной, но был земным, с ним девочки могли вести себя, как маленькие женщины. Картинки, которые рисовал Гарик, были ясны.

Какие картинки рисовались в Кирюшиной голове?

Внешне Кирюша был в порядке. Вовремя вскакивал, здороваясь кланялся (анахронизм!), подавал стул, но краснел и бледнел поминутно. Если мой язык нес околесицу, то кирюшин немел и западал. Всех нас, мальчиков и девочек, мучили грешные видения. Кирюшу, видимо, потрясали.

А семья была интеллигентной. Семья знала теорию и требовала, чтобы Кирюша избывал энергию в спорте. Кирюша здорово бегал и боролся, но в спортзале был сарделька — низ классификации нашего заслуженного физрука. И вообще, кабинетнику Кирюше спорт был до фени. А никакой Фени не было, как водилось в доброе старое время, чтобы чистые мальчики сбрасывали дурную кровь. И Кирюша — правдивый, чистый, кристальный — не вынес противостояния мечты и действительности.

Так творилась благополучнейшая в мире статистика самоубийств. Интересно, сколько случаев, подобных кирюшиному, погребено под стандартными осложнениями. А из двухсот утонувших в лето пятидесятого года егупецских подростков сколько действительно утонуло, а не утопилось.

И еще вопрос: сколько лучших, таких, как Кирюша, погибло под бременем титской педагогики? И не является ли нынешний кризис следствием дефицита идей, а дефицит идей следствием того, что оригинально мыслящие гибли, а выживали в лучшем случае такие, как Хеся и я?

Да, крепка была титская власть. Не исчислить ни преступлений ее, ни жертв. За что и искупление будет мучительно. Опять страдать будут потомки. Караешь детей за грехи отцов…

Как уберечь детей?

Ну, концы я спрятал.

Мирон исчез. Анна тоже. Поиски Брета свидетельствуют, что след утерян. Молодчина. О, в него я верю. Но их разыскивают вместе… Это испытание из тех, что сводят навсегда. Устроилась судьба Анны с хорошим человеком. Грустно? Теоретически. Будущего у меня все равно нет.

Опекун остался в стороне, мои контакты с ним оберегались так, что я даже не оставил ему копию рукописи.

Рукопись в тайнике под унитазом.

Сек несомненно прибудет куда следует.

Моя Цирцея вне этого, она просто украсила последний парад.

Первозванный в неизвестности.

Сокиру выгонят на пенсию, давно пора.

А моя семья в Америке.

ЛД на допросах сумеет вести себя умнее. Гробовым молчанием он заработал такую репутацию, что Первый, пожалуй, использует его в качестве свидетеля защиты. И наступит отмщение. Узнав о моей смерти, ЛД пойдет в штыковую.

Прощай, старина, неудачливый Бомарше, горький агент Косого Глаза. Там встретимся. Собой охлажу тебе место на сковородке.

Александр Сергеич, прости, что пнул тебя тогда. Нет, не говори, не должен был, вся жизнь моя прошла под твоим солнцем и с завещанным тобою языком. На кого наорешь, как не на родного человечка, такого, как сам, беглеца в обитель дальнюю. Оплошал я с Косым Глазом, ненависть к ним оказалась сильнее любви к себе. Вежливости не хватило.

Полно, сказал АС, на вежливости далеко с ними не уедешь.

Зато на хамстве улетишь, вслух сказал я.

Но расхрабрился-то, слова какие говорил! Так мы достигаем идеала — путем последовательных приближений.

Боже, что я себе учинил… Злейший враг не придумал бы мне хулшего конца.

Ну, по твоей же доктрине жизнь, отданная за любую идею, уже не бессмысленна.

Да, но боюсь, что против неестественного человека воспитают законченное чудовище, не испытывающее даже потребности мыслить, и это будет конец света.

Если б только могла дорогая моя

плыть со мной на одном корабле…

Дорогая моя, если б только могла…

Правильно ли я поступил, уехав?

Сбежав, не дал отношениям завершиться. Не видел конца. Ты вправе упрекнуть меня: отношения могли повернуться к лучшему.

А если к худшему? Это пугало. Бежал, чтобы сохранить любовь, главную ценность жизни. Повернись отношения к ненависти — какая уж тут любовь…

Получилось, что жизнь прожил с постоянной мыслью о тебе. В бесконечных внутренних спорах. Все старался что-то доказать. А теперь — чуть ли не здесь, в застенке — понял, что доказать ничего в жизни нельзя. Любить надо.

О моей любви расскажет когда-нибудь рукопись, найденная под унитазом.

Давай простимся. Пришло время.

Помнишь ли ты, как улыбалось нам счастье?

А что такое — счастье?

Счастье — когда задаешь себе такой глупый вопрос. Могу на него ответить, но в негативных категориях: счастье — это нечто, без чего мы приходим в состояние, подобное моему. По большей части оно состоит из любви.

Ты меня любила? Как там, разобралась за океаном? Или мало в океане воды и Лету пересечь надо, чтобы все стало на места? Нужна ли еще одна жизнь, чтобы разобраться в предыдущей?

Еще одна жизнь на оценку… Это то, что зовут адом.

Конечно, я оплошал. Но есть граница, до нее можно отступать, дальше отступать не должно. Не то, чтобы недостойно, просто бесполезно. Разве думаешь о достоинстве, когда любишь… Выпал миг, я решил, что отступать некуда. Не думал тогда, что рад бы жить собакой — лишь бы рядом с тобой. Принимаешь решение, оно кажется единственно верным, а потом обнаруживаешь себя в норе в непоправимом одиночестве…

Все, подбери сопли, прощаться так прощаться.

Если бы меня спросили, что было главное в жизни, ради чего стоило мучаться так долго сознанием несовершенств своих и мира и неспособности поправить хоть малость… Скоро спросят, и я отвечу: ты. Спасибо за все. И за страдание. Только оно и делает нас людьми.

В беспощадной оппозиции, которую ты противопоставила моей любви, был, очевидно, свой смысл. Хотя бы рукопись, хранимая под унитазом. Что, кроме любви, могло осветить ее страницы? Дружба с ЛД? Несравнимые вещи.

А сейчас постараюсь уснуть. Да, вот так просто. Вовсе это и не глупо, во сне мы обращаемся в душу. Разуть они меня не разули, и таблетки у меня еще есть.

Прощай. Не поминай лихом.

ГЛАВА 36. ПОБЕДА!

22 июня началась Великая Отечественная война.

Мы не знали ни что она будет Великая, ни что Отечественная. Не знали потому, что титская власть знать этого не желала и народу не велела. Народ был умнее правительства? Народ был бессилен!

14 июня было опубликовано знаменитое опровержение ТАСС.

Более слюнявого позора не знала дипломатия от сотворения мира. Этого не смыть. Другую сторону и упрекнуть не в чем, она хранила молчание. Истолковать его дружественно мог лишь тот, кого вообще нельзя было допускать к толкованию.

Если ты, генацвале, задумал опровержение как зондаж, используй же результат! Поставь пограничные округа в оборону. Объяви готовность. Этим ты еще можешь заставить врага призадуматься. У тебя столько предупреждений!

Тщетно. Убаюканная правительством страна проспала начало.

Ночью нас бомбили. Я спал. Проснулся, и моя добрая бабушка сказала: «Война…» Было воскресенье, яркий солнечный день, по радио передавали песни. Я прослушал репертуар самых бодрых в мире песен и самых фанфарных маршей, этого хватило на всю войну, еще и на теперь осталось. Если завтра война если завтра в поход в труде не уступят в бою не отступят такие ребята как я!

Лишь в половине двенадцатого мрачно-торжественный голос лучшего в мире диктора произнес: «Внимание! Работают все радиостанции Советского Союза! В двенадцать часов слушайте важное правительственное сообщение!»

Я сидел, затаив дыхание. Ждал. Ждал, что наш великий вождь и учитель, мой второй родной отец товарищ Сталин скажет своим знаменитым основательным голосом, немного не по-русски, но оттого еще более капитально: товарищи, фашистская Германия нарушила пакт и напала на нас, но это не застало нас врасплох, не такие мы простаки, держали мы порох сухим и были, как всегда, на страже, Германия нам нипочем, мы ее кирпичом, бои идут на Одере, может, знаете такую речку, а то и на Шпрее, задержались вот с сообщением, чтобы уточнить, а наши доблестные соколы бомбят Гамбург, десанты хорошиловских стрелков высаживаются на Рейне, антифашисты обнимают советских братьев и ведут переговоры о воссоединении на титской основе братских народов Германии и Поволжья…

Смешно?

А нам не было. Нас к такому лишь и готовили. С утра до ночи к такому варианту. Бить врага малой кровью на его территории. И от тайги до Британских морей Красная Армия всех сильней.

Выступил не вождь. Выступил самый доверенный его подхалим. Дрожащим — от радостного возбуждения, вероятно — голосом он сообщил, что фашистская Германия вероломно (надо же, на козлика-вегетарьянца!) без объявления войны (концентрация у нас под носом войск ничего не значила) напала на нас на всем протяжении западных границ от Баренцева до Черного моря. На некоторых участках — я насторожился, пора было переходить к победным сводкам! — противнику, вчерашнему союзнику, удалось вклиниться в нашу территорию. Бои идут на заставах.

Лишь в конце, сам в это не веря, он сказал правду: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

А что же Берлин? И восстание немецкого пролетариата, который так нас любит? Почему медлит наша самая красная в мире Армия, излупившая всех подряд, — беляков, Антанту, поляков, китайцев, япошек, финнов? Где наш могучий краснозвездный воздушный флот? Почему колеблются и не наступают?

Отчетливо помню, что погода над городом испортилась сразу после важного правительственного сообщения.

Сколько стоила война, возникшая по желанию мудрого нашего правителя, хоть и не тогда, когда он планировал?

Никто этого не подсчитает.

Почти полвека титская власть использовала войну, сложившуюся столь кроваво. Десятки лет после нее народ позволял морочить себя баснями о титском миролюбии и нуждами так называемой обороны — так подействовал страх снова быть застигнутыми врасплох. Дохли от голода — но строили атомную бомбу. Жили в землянках — а изобретали водородную и раздувались от гордости, что преуспели лучше американцев. Вырастили еще два поколения без витаминов — но делали ракеты для доставки фугасов к цветущим городам. Жертвовали безопасностью энергоблоков на электростанциях, не вполне мирных, — и создавали крупнейший в мире атомный подводный флот. Жизнь была военизирована. Вся экономика стала военной. Мы покорно глотали химические отходы и твердили: Лишь бы не было войны.

Это обманутое терпение заставляло с ужасом думать о том, что случится, когда оно кончится. Какая кровь прольется?

Но терпение казалось неистощимо. Ужас Великой Отечественной не изглаживался из памяти. Отступали — теряли. А наступали? Чего стоили победные сводки, когда они, наконец, начались?

* * *

Победа!

Оркестры! Медь! Чайковский, Лядов, Ипполитов-Иванов…

Парад. Фанфары и барабаны. Маршалы в золотых погонах и бриллиантовых звездах. Войска на площади. Есть и ветераны, но, думаю, главным образом новобранцы из Московского гарнизона, измученные парадной муштрой. И спецслужбы. С новобранцами покойнее, на всякий случай, как бы чего не вышло, не спросили бы победители, какой ценой победа. Знамена и штандарты на мокром булыжнике. Кидали их усатые гвардейцы со слезами на глазах. Кидали — а думали о дружках закадычных, что не дошли, не дожили… Сосо глядел с трибуны, улыбки не позволял. Меня лишь раз подвели к нему: устал, возжелал подзарядки. Я стоял среди своры Пенсне, пересек ряды зрителей для этого вызова и а обратном пути увидел мальчишку, напомнившего внука. Не смог удержаться, взял его на руки, худенького, как воробышек, и с трепещущим сердчишком. Четыре года не держал на руках ребенка…

Глубокой ночью, после бала, остались одни. Сосо сказал:

— О победе сделаем фильмы. В них представим всех, кто внес вклад в дело разгрома врага. И тебя, Шалва, я ценю твой вклад.

— И позволишь отобразить наши отношения в том виде, в каком они были?

— Это дело сценариста. Творческий процесс — дело тонкое, мы в это не вмешиваемся. О Сталинграде сценарий поручим написать очень талантливому человеку. Чувство меры имеет. А музыку этому… который «Алексанрд Невский»…

— Может, тому который «Широка страна моя родная»?

— Нэт, — сказал он, — музыку паручым Араму Хачатарьяну. Он очын хароший кампазытор, Арам, хоть и армян, талантылывый, панимаэш, только мыня нэ очын лубыт. Лубыт, но нэ очын. Зато музыку напышэт атылычную и палучыт за ные Сталынскую пырэмию пэрвой сытэпэни, панимаешь…

— Скучно тебе, Сосо. Не людская у тебя жизнь. Все желания исполнимы. Победа. А дальше? Мировое господство? Неизбежно по логике событий. А потом? Скучно!

— Скучно, Шалва. Шисдисат пять мине било в сорок чытвортом, война… Значит, юбилей сыпаравлять будэм в сорок дивьятом. Пэрэдставлаэшь пишьност? Очэн будэт пишьно! Рэчи, адырыса, пырывэтствыя, дэлэгацыи… Скучать буду ужжжжжяяяясна! Что дэлать, надо, Шалва, надо…

— Я тебя о мировом господстве спрашиваю. Достигнешь, а потом? Умирать все равно придется.

— Это ми изчо пасмотрым, Шалва, это ми изчо паглядым! У миня целый институт Богомольца над бессмертием работает… Куда ты? Обожди, Шалва, мы с тобой такие старые друзья, уже никого не осталось, кто знал бы меня так давно. Я тебя нежно люблю, а ты всегда такой надутый, Шалва, распротак твою мать, разве это по-товарищески?

— Уже давно истекли две недели, что ты дал на поиски Гения. У тебя был шанс исправить хоть одно злое дело…

— Потеряли Гения, Шалва.

— Убили???

— Кто сказал — убили? Найти не могут. Большое, понимаешь, хозяйство — все эти люди на исправлении. Но это ничего, Шалва…

— Да… Ну, да, конечно. Это ничего. Это пустяки. Бабы нарожают новых гениев. Пенсне ты, конечно, не накажешь…

— Как можно, моя правая рука. Разве можно свою правую руку расстрелять?

Победитель. Юморист. И вечно со словом расстрел.

— От меня помощи больше не жди.

Смеется.

— Твоя помощь больше не нужна, Шалва. Помнишь, ты однажды выразил желание судить меня. Дела на фронте шли у нас не очень хорошо, на игры не было времени. Теперь и развлечься можно, дела окончены. Интересно, понимаешь, суд истории представить, каким потомки Сталина судить будут. Почему такой процесс не провести — история Сталина судит? Согласен, Шалва, в трибунале председательствовать? Двое нас, ты и я.

— Тебя надо судить тройкой.

— Глупый ты. Я великим деятелем истории стал. Меня даже ненавидящие гением называть будут. Гением зла, но гением.

— Гений — не для зля определение…

— Детали! Моя воля самые большие армии всех времен и народов двигала. Не хочешь самого большого в истории судить? Только правдивые показания давать обещаю.

— Вот уж чего не нужно, так это твоих показаний. Я свидетель. О том, какое место тебе отведено в истории, мы с тобой не узнаем. Но не это меня занимает, а та бессмысленная петля, в какую вы народы Российской империи вовлекли. У меня тут достаточно времени было последние два года. И материал оказался под рукой. Неужто все услышать хочешь?

— Всего я сам не знаю, Шалва. Специально старался не знать. А кто знал, к тем принимал меры…

— Помню, как к Рамзаю. Но и покойники свидетельствуют. У тебя прекрасная библиотека оказалась. Конечно, корифеями твоими большая работа проделана, многое переписано, перепрятано, перекручено. Но истину установить можно.

— И-и-и-и-и — например?..

— Плеханов. Сам знаешь, над вами как пик над кротовыми кучами высился. В осуждение этого гиганта вы оставили в его биографии, что он был против переворота. Не скрыли, что умер в Финляндии после того, как вы власть узурпировали…

— С Финляндией недоглядели…

— Плеханов помог мне сформулировать главный пункт обвинения против Ульянова и всей шайки: Захват власти и установление диктатуры без намерения использовать захваченную власть в интересах населения страны. Вы совершили величайший обман в истории. Лозунг «Мир народам!» принес кровопролитнейшую Гражданскую войну, в ней потерпели поражение и аристократия, и народ, потерявшие лучших сынов и дочерей. В войне погибли моральные ценности и побежденных и победителей, а на смену пришла мораль люмпенов, она еще сыграет свою роковую роль…

— Лес рубят, Шалва… Но зачем в историю полез, Шалва? Победа! Я победил! Победителей не так судят!

— Не твоя победа! Не ты победил! Победители плакали сегодня, тебе в ноги штандарты вермахта швыряя! Кто видел, как ты трусил? Как дрожал и трясся? Я видел! И ты мне смеешь?!..

— Ну, вошел в роль, Шалва! Настоящий обвинитель! Ну, давай, давай… Где же у меня эта маленькая штучка?..

— Мастер лжи, твой учитель вызвал замешательство лозунгами. «Хлеб голодным»… Этот голодную смерть принес, самую первую, в Поволжье. «Земля крестьянам»… Этот подлейший был, заткнул рты даже таким, как Плеханов. Как их не понять, передел земли — «Черный передел» — был целью их жизни! И вроде знали, что цель не оправдывает средства, возражали, но все словно чужими руками делалось, передел еще при Временном правительстве начался, хотелось дать крестьянам равные шансы хоть на старте… Плехановцы своего долга перед историей не выполнили. Обязаны были понять в свое время столыпинские реформы, обязаны были ваш подлый обман понять. Не поняли ни того, ни другого, и твой учитель ограбил крестьянство, ты добил, а из оставшихся класс сельско-хозяйственных рабов создал.

— Слушай, Шалва, да ты и мне глаза раскрываешь, понимаешь, нет? Делать я делаю, но убей, если понимаю, что именно делаю. Плеханов, реформы, Столыпин — я ведь этим и не интересуюсь, это для меня урок политграмоты, вклад в теорию, можно сказать…

— Ремарки свои идиотские при себе держи, я и так знаю, что ты ни черта не знаешь, не мешай додумать… С момента вашего прихода к власти мораль отменена в законодательном порядке, а следование ей стало наказуемым деянием. То, чем двигалось общество — милосердие, уважение личности, честный труд по созиданию материальных благ, — стало презираться. Уважаем стал грабеж, названный экспроприация. Ученым словом заменили библейский завет, обратили в доблесть то, за что прежде казнили.

— Шалва, как хорошо говоришь, как понятно. Где же моя штучка завалялася?.. Говори-говори, дорогой, я слушаю.

— В результате произошел антиотбор. Противников подлости вы уничтожили, а ваши лучшие люди пали на фронтах. Силу набрали циники и приспособленцы. Твой учитель в свое время сделал ставку на посредственностей, их много. Ты по той же причине сделал ставку на приспособленцев. Вы идете к дегенерации людей, истощению земель, вымиранию животных, вырождению растений. Это преступлении истории. Государственный корабль захвачен пиратской шайкой. Она готовилась к выходу в море и захвату других кораблей, ее опередила другая шайка, захватившая корабль поменьше. Вот и все. Ты уголовник, силой обстоятельств удачно для себя попавший в организованную более крупными злодеями гигантскую преступную структуру. Ты довел идею до абсурда. И какая несправедливость в результате! Ты даже не в состоянии ее понять!

— В состоянии, Шалва, в состоянии. Я защитил прогресс. Ирония? Нет, Шалва, ты прав, удача! Вот так, в роли защитника прогресса, я перешагнул через Гитлера и теперь продолжу дело, которого он не достоин. Я стану властелином земного шара и начну…

— Никем ты не станешь и ничего не начнешь. Ты кончил, Сосо. Институт Богомольца не поможет. Ты умрешь, Сосо.

— Вот этого ты не должен был говорить, Шалва, — говорит он и поднимает руку с маленьким хорошеньким браунингом.

Человек не может пренебречь возможностью умереть достойно, коль скоро предоставляется возможность. Такое не может быть упущено.

— Надин? — спрашиваю, глядя в черную дыру ствола, и в этот миг передо мной внезапно — такого никогда еще не было в жизни! — возникает во всей живой прелести светлое улыбающееся лицо благороднейшего человека, моего сына, он глядит мне в глаза с такой любовью, что замирает серд…

!

…

?

ГЛАВА 37. РЕЗУЛЬТАТ

Грандиозный социальный эксперимент по воспитанию людей в духе противостояния собственным интересам и воспрещения естественных желаний был поставлен успешно, принес 50 000 000 жертв и завершился развалом системы.

ГЛАВА 38. ИМПЕРИЯ!

Вот как все просто… Всегда казалось, что это будет уже другое какое-то состояние, уже не жизнь.

А оно все еще жизнь, надо же, гыыыы!

А, а, а! Ооо…

Боже, зришь ли меня в узилище моем? Зри, скотина. Смотри, как обрабатывают. По старинке, без фокусов. Может, есть и фокусы для категории более высокой, так ведь моя упала. А, а, а! Ооо… Уж так упала…

А с чего началось-то?

Не помню.

Ничего не помню…

Не помню!.. Мысли мои!.. Не могу думать!!!

Обожди не думай успокойся

не можешь — не думай само придет не торопи

Ну?

Не могу. Н емо гу… Д д д ррррррроооожжжь

Обожди, обожди дыши глубже и медленнее

медленнее еще медленнее…

Ну, с чего началось? Паук пришел, верно?

Да, Паук на мохнатых лапах, студень с волосатым туловищем и со стеклянным взором…

Обожди, это не то, это куда-то в сторону… А, а, а! Ооо… Да, Паук: дело ваше решилось само собой, милейший, доигрались, подняли бучу провокационными слухами о коррупции в ГУГе, на свою и единоверцев головы растревожили улей, люди на улицах, толпы по площадям, у церквей с возмутительными лозунгами, требуют объяснений, документов, перемены власти, выступления вашего друга, второго секретаря, которого вы куда-то сплавили, и теперь уж нам необходимо знать, с кем вы вели переговоры, кто там в штабе, с кем мы могли бы договариваться, и уж тут, милейший, сами понимаете, возиться с вами некогда.

Неужели никто из Движения не вышел на переговоры с властями? Что же вы мне твердили, что вам все известно, вы Движение чуть не контролируете, зачем вам мои показания, из принципа, что ли?

Я на ваши вопросы ответил, проскрежетал Паук, потрудитесь-ка отвечать на мои, да поживее.

Вы их ставите в такой форме, что последний подлец почувствует унижение, если на них ответит.

Я на вас все формы перепробовал, у меня уже и форм на вас нет, к вам теперь другие формы применят.

Так он сказал. Это утром было, да? Потом амбалы вели меня по лестнице в тот зал физкультуры, и на лестничном переходе я увидел солнечный луч… Да, вспомнил! Увидел и подумал: солнце, небо, деревья… люди ходят, куда хотят… Утром… А сейчас что?

Сперва он ударил меня сам, амбалы держали, а он ударил, когда я сказал: лжете вы, сами вы всех взбулгачили, сами кашу заварили, чтобы дерьмо спрятать в крови, кто о коррупции беспокоиться станет, когда такие дела, правда?

Он ударил меня в живот, вполсилы, я умолк.

Амбалы внесли столик и два стула. Меня, скованного, усадили на стул сбоку, Паук сел за стол, амбалы встали за моей спиной.

И сразу вошел Док с перекошенным лицом, и Паук сказал, ну-ка, эскулап, видите, до чего доброта доводит, пожалели негодяя, а он человека убил, регион взбунтовал, все ради своего честолюбия да преступника-единоверца, которого от справедливого наказания, видите ли, избавить желает. Да-а, заблеял Док, наставничество — его идея-фикс, все жаждет учить, такой учитель у нас объявился, и все-то знает, просто сладу с ним нет, даже в сексологии брался меня наставлять, в науке, в которой одни нехоженные тропы, ай да Док, напустил туману на науку ебли, давай-давай, сказал я, подгребай клиентуру, только что ж ты стараешься в таком гиблом месте, Док, засмеют тебя, они здесь такое практикуют, что тебе и не снилось и о чем наука твоя никогда не узнает, Видите, завопил Док, опять учит! а Паук деловито: Вы, конечно, знаете слабые места своего пациента? и Док проблеял: — Лицо! И добавил: — Разуйте его, он таблетки в обуви прячет. Разули, отобрали. Паук его к двери, ручку пожал и ко мне: Ну, живее! — Попить дайте. — Ответите на вопросы — попьете.

Пить я не хотел, сказал так, чтобы выгадать секунду-две до удара и сообразить, а то, когда бьют, соображаешь плохо, тогда только напрягаешься (держаться! И сообразил. Имена членов комитета им нужно из меня выжать, чтобы, схватив их, представить народу магнитофонную запись: вот кто продал, пархатый Американец, а мы что, мы закон соблюдаем, только и всего. Тогда погром — дело решенное. И лови рыбку в мутной воде…

Ну, как? Без таблеток скучновато вам будет, сладкий вы наш. Но это не все, есть у нас средства посильнее, не вынуждайте… Итак, имена членов комитета, приметы сопровождающих вашего друга, второго секретаря, в его миссии, и в каких местах искать вашу сожительницу с сыном и Игроком.

— Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…

Он ударил меня в зубы, теперь уже в полную силу, и продолжал спокойно, на той же ноте:

— Безразлично, на какой вопрос ответите, выбирайте по своему усмотрению, лишь бы правдиво. Учтите, мы все еще вас гладим, не кусаем, драгоценный наш. Все еще поправимо. Зубки вставим, вавки заживут, договор в общих чертах остается в силе. Ну, где они?

— В любом угодном вам нашеленном пункте, полковник, — сказал я, напрасно стараясь не шепелявить. — В штоличе нашей родины Мошкве, в штоличах шоюжных решпублик, а также в городах-героях Ленинграде, Шталинграде, Шеваштополе и Одешше тридчатью артиллерийшкими жалпами иж тышячи ору…

Он ударил меня наотмашь и тем же тоном начал сначала: имена членов комитета… и так далее.

Теперь уж я молчал, берег силы.

Этот ублюдок думает, что я могу выйти отсюда, как ни в чем ни бывало, не повеситься и жизнерадостно сотрудничать с ними за паек из спецраспределителя. Они не верят, что есть другие люди, не такие, как они? Верят. За то и ненавидят. Держат нас за уродов. И уничтожают. Во всем мире так. Селекция. Ничего нового со времен Христа.

Ввели Кабатчицу, бледно-голубую от ужаса. Знаю сего чоловика, але нэ можу сказаты нэдоброго про нього. Вин завжды прыходыв сам-одын, я його частувала, колы в нього не було грошей, бо часом вин дуже бидував, бильшэ ничого нэ знаю.

Есть люди!

А, а, а, а! Ооох! Не дергайся, эмоции — дело прошлое, это позади, время выиграно, оно тоже позади, а впереди — дожить, узнать, на что излилась ярость так успешно воспитанных масс: на головы москалив и жидив — или на жепиков и Kо.

Ввели Балалайку. Глянул на меня и побелел. Теперь бы увидел — сдох бы, гыыыы! А, а, а! Ооо… Уже не смешочки… Испугался Балалаечка. А кого? Большего врага, чем он, у него нет. Пьет беспробудно, курит непрерывно и — не ест. Мамаша за то меня и привечала, что, когда сыночек со мной пил, я его есть заставлял. На свои кормил, не давал надираться. Друзьями же были!

Что ж ты наделал с собой, Балалаечка, бедный ты мой? Ведь жить тебе осталось от силы несколько месяцев. Плюнул бы напоследок им в харю, ведь не меньше моего их ненавидишь.

Не плюнет. Так и умрет в почтительном страхе.

Балалайка зашел, побелел и давай тараторить. Все имена назвал, но слишком много. Были там и Утопист, и Явор, и еще какие-то люди, я себя похвалил, что ничьих имен не знаю. Утописта и Явора им не взять, не по зубам уже. Повторите показания на магнитофон, — сказал Паук. — Даже мама путает ваши голоса.

Я промолчал: голоса спутать можно, интонации не спутаешь.

Наверно, Паук знал это и сам. После ухода Балалайки принялся за меня с новой силой: дескать, вы понимаете, на что идете? нет, вы не понимаете.

— Проваливайте, — сказал я, — или я умру или вы.

— А это из какого произведения? — съязвил он.

Я промолчал. Все лучшее из произведений. А такое, как он с амбалами, из выгребных ям.

Он кивнул амбалам и вышел. И амбалы разинули глотки. Ну, такого я в жизни не слышал. Человек, творенье Божье… Или нет?

Это было страшно — когда они орали и поносили все самое святое мое помойными словами.

Значит, правда: Косой Глаз использует уголовников. Отбирает, холит и лелеет двуногую мразь и тренирует на приговоренных к смерти. И это мне доводится узнать на собственном опыте…

Гляди, начал один, ну, чисто профессор. Такой меня ксизьму-изьму учил и политической экономике.

И как, поинтересовался я, научил?

Он ударил меня в челюсть. Что-то противно хрустнуло, и рот наполнился кровью. Гад, сказал я, что ж ты делаешь? Смотри, радостно засмеялся другой, профессор тоже хочут жить!

Они мотали меня, как тряпичного ваньку, и такое орали!..

Теперь заключаю с полной уверенностью: чувство юмора зависит от перспективы. Если страх, неуверенность — ну, какой уж тут юмор. Но если перспективы ясны…

— Ах, такая отношения?! — сказал я.

Они стали меня бить. Я запел, опыт пения во время битья у меня уже имелся.

— Как на Дерибашовской!.. — Раз! Раз! — Угол Ришельевшкой! — Раз! — В вошемь чашов вечера! — Раз! — Ражнешлаша вешть! Ой!..

Что-то они сделали, что-то такое, от чего все вмиг переменилось, и я, существо слабое, умолк, чтобы сообразить, конец ли это и, если да, собрать последние мысли, устремить к небу — и увидел глаз. Я увидел его на полу, он был в красных прожилках. Я не понял, чей это глаз, но знал, что пол грязный, до этого видел на нем окурки и плевки, и наклонился, чтобы взять глаз — (со скованными за спиной руками! Мелькнул ботинок, глаз полетел и растекся о стену…

Прости, Эвент. Я предупреждал, что история скверная. Я обязан ее досказать, но ты, Эвент, свободен от обязательств. Оставь, не читай дальше. Будь благословен за то, что дочитал хотя бы до этого места. Прощай. Будь счастлив.

… Я завопил по-звериному, остаток сил вложил в этот вопль, слабенькое дыхание от крика зашлось…

Очнулся на полу возле стола. Надо мной Паук. Теперь лицо у него совсем другое было, никакой тебе любезности, одна гадливость. Да и то сказать, перед ним уже не человек был.

Ну как, будем говорить? От озноба меня колотило затылком по цементному полу, каждый толчок отзывался вспышкой в пустой глазнице и гулким ударом в черепе. Говорить будем или нет, спрашиваю? Ты, вонючка… — И тому подобное. (Назови членов комитета!

Я молчал. От озноба и боли оставшихся зубов было не разжать. Сердце трепыхалось в основном в горле, а не где ему положено, и я все надеялся, что оно станет, но до чего живуча эта тварь! Даже сознание ясное. Правда, операция без наркоза проходила, с чего бы сознанию тускнеть…

Амбалы усадили меня на пол под стеной, на стуле я сидеть не мог, сползал. Паук присел на корточки. Ай-я-яй, что натворили… Глаз вот… Но и это поправимо, можно искусственный вставить…

Я натворил. Не они, а я. Но и это поправимо. Все поправимо. Глаз можно вставить, зубки поставить, вместо ноги деревяжку приладить, вместо ушей загогули подвесить, вещий язык бубенцом заменить… Все поправимо!

А что не поправимо? Предательство не поправимо. Непоправимо. И невозвратно. Измена. Непоправимы. Неоправдаемы. Преступно подталкивание к предательству. Под любыми знаменами.

Я разжал челюсти.

Черт с ним, с глазом, он мне не понадобится. И зубы. Велите дать мне бумагу и карандаш.

Произнес это про себя и понял, что такой тирады не осилить. Еле открыл рот и сказал сквозь дрожь:

— Ккккарандаш дайте. И бббббббумагу.

— Зачем?

— Записать, что вы со мной сделали.

— Вот видите, — сказал он с прежними почтительно-ласковыми интонациями, — опять вы за старое, опять пасквили строчить. Не зря мы полагали, что рукопись ваша будут свидетельствовать против вас…

Рукопись? Она в тайнике. Туда им не добраться. Она в тайнике вместе с пленкой.

Обожди… Рукопись с пленкой в одном тайнике? Моя рукопись вместе с их радиоактивной или любым другим путем наводящей на тайник пленкой!..

Он поднялся с корточек, пошел к столу, расстегнул портфель и обеими руками вынул из него рукопись. Мою рукопись. Вернулся ко мне под стенку, снова присел на корточки с рукописью в руках, на лице чистая радость профессиональной ищейки.

Не зря встревожился я при визите мидовца. Пруденция. Такая, стало быть, у меня вшивая пруденция. Не сумел защитить свою ценность. Вот этот будет Эвентом? Животное, ни к литературе, ни к нравственности не привязанное ни единым нервом? Погибла моя рукопись. Дважды убьют меня.

Э-э-э, что там — рукопись моя не прозвучит, коли со временем перестанут звучать даже Моцарт с Шубертом…

Похоже, о копии вы не позаботились, такая работа, а существует в одном экземпляре. Вы материалист и, конечно, понимаете, что рукописи горят. Чем же вы баловались тут на государственную пенсию, ну-ка… Эпиграф. «Есть что-то трогательное, когда человек, повинуясь сам не зная чему, делает свою работу наилучшим образом, бывает добр, сам не зная почему, правдив вопреки собственным интересам.» Евгений Шварц. Еще один… Ну-ка, сгорит эта вечная мысль или нет? Уж если эта сгорит, то ваши… Горит! Глядите! — И вертел чернеющий лист перед моим оком, уронил на пол, там он и догорел. — А это еще что? X м… А это? Ммм… Ммммм… Мдаа… Нет, не таких книг ждала страна. Декадентство! А тут что? Угу… Ай-я-яй, как неосторожно! Вот, оказывается, какой смерти вы, уважаемый, боитесь… Что ж, это можно устроить, это можно… Или, может, развяжете язычок?

Одной рукописью больше или меньше… Ни от какой книги люди не стали ни сильнее, ни добрее, ни счастливее…

Все-таки странно, что он не пытался купить меня за рукопись до того, как мне вынули глаз. Кто знает, как бы я повел себя за последнюю свою ценность… Что-то не сработало, глаз вынули прежде, чем рукопись показали. Видно, инструкция — как именно меня истязать — не особенно была четкой. Вернуть живым, не более. Да и амбалов я раздражал академической внешностью, очень они этого не любят. А теперь какая разница — столбом ли меня или об столб…

Я плюнул в него.

Он крикнул, амбалы кинулись, один ударил меня по пустой глазнице, хлынули воды, смывая жизнь, и передо мной появились прекрасные лица моих детей, они глядели с такой любовью и так светло улыбались, словно принимали после долгой разлуки…

* * *

Я не понимаю, скрипит ЛД низким своим голосом, этот голос умел чаровать, но нет всепобеждающих сил, кроме энтропии, рукописи горят, обаятельные люди, центры дружеского общения, бессильны перед аппаратом подавления, исторгнуты из жизни, словно вещи, словно рукописи, я не понимаю, скрипит ЛД, разве пристало писателю-классику плевать в человека, ведь как-то это противоречит проповедуемым им идеалам уважения личности, как-то это нехорошо, даже полковник Косого Глаза — ведь и он творенье Божье, пока не доказано обратное, так ты меня учил когда-то, а сам… Как-то непоследовательно это, мне кажется. Или нет?

Его лицо с впалыми щеками и сумрачно улыбающимися глазами колышется передо мной, уплывая, а я шепчу — «Скажи что-то серьезное напоследок.» — «Какое там, ты же сам говорил, что я не умею быть серьезным.» — «Да, просмеяли мы наши жизни.» — «Что ты, говорит ЛД, еще не время подводить итоги, да и стоит ли вообще…»

* * *

Когда я открыл глаз и увидел Шилохвоста, то даже не удивился тому, что узнал его спустя чуть не полсотни лет. Он был в штатском, но выглядел все равно словно в мундире. Сидел на полу, а я лежал на подстилке. Когда я открыл глаз и встретился с его глазами, он вскочил и рывком открыл дверь:

— Перевязать! Идиоты! Фельдшера!

Мы молчали. Дверь тихо приотворилась, проскользнул фельдшер в белом халате, за ним явился Паук.

Убери эту падлу. Подите прочь, сказал Шилохвост сквозь зубы так, что Паука сразу слизало. Произношение! Не зря человек год проучился в нашей школе. Калечили, да, но учили.

Фельдшер заполнил мне дырку чем-то прохладным, забинтовал и ушел. Он бил меня сам, сказал я, за идеологические разногласия. Шилохвост промолчал. Я вспомнил о главном и спросил:

— Он действительно умер?

— Кто?

— Кого я бутылкой…

— Такого бутылкой не убьешь.

— Меня отпустят?

Он отвел глаза.

Понятно. Одноклассник верен идеалам. Жила бы страна родная… Империя должна оставаться неколебима. А я ее расшатываю.

Невдомек им, что ли, что это она сама?..

Прощай, прощай, прощай, моя родная…

— Как ты узнал, что я здесь?

— Меня разыскал такой вот маленький полковник милиции… — Крошка. — Дочь второго секретаря передала твои записи…

— Что ты за птица?

— Я второй человек в Комитете.

— Везет мне на вторых! — сказал я и придержал в глазнице выпрыгивающие мозги. — Вот отчего такой был шорох! Думаешь, справитесь?

— Не знаю. — Сухое лицо было бесстрастно. — Думаю, справимся. По крайней мере, на этот раз.

— А зачем?

— Государствам сохраняют жизнь как людям — без вопросов.

— Это все ведь не из-за меня…

— Нет, конечно. Просто ты им тут намозолил глаза, это ты всегда умел, (сказал он, запнулся и отвел взгляд от моего единственного ока. — Что я могу для тебя сделать?

Сделать? Дать увидеть, как повернутся события. Но об этом даже говорить нелепо.

Спасти рукопись!

Зачем?

— Передай этой грязи, что штаны у меня остались сухими. Больше ничего.

Он отвел взгляд и кивнул.

Сидит, потирает лоб. Почему не уходит? Вот, встает. А-а, достает пистолет и протягивает мне.

— Нет.

— Это так просто, — сказал он и повернул пистолет к себе.

— Нет, — повторил я и потянулся к его руке, — нельзя, не наше это дело, слышишь? Оставь бумагу и уходи. Застрелишь меня сам, когда кончу писать. А с написанным делай что хочешь. Хоть подотрись.

Дописываю последнюю догадку: они инсценируют самоубийство. Мученик — знамя. Вероятная точка единения наций. Самоубийца — неврастеник, он безвреден. Длинная история моей болезни даст им мотивы, а Док подкрепит это должной терминологией. Да что там, ни одно самоубийство не испытывало недостатка в мотивах. Обычно удивляются не самоубийству, а тому, что несчастный так долго с ним тянул.

Ну вот мы и одни. Слов у меня не осталось, сил нет, и дыхание едва теплится в ноздрях моих. Давай же перестанем сердиться друг на друга. Конечно, у нас немало причин для взаимного недовольства, но я не думаю, что все Твои упреки справедливы. Творец имеет свои права — но их имеет и Творение, и они так же законны. В частности, право Творения требовать у Творца учесть прошлые ошибки при проектировании следующего цикла Бытия… Но это так, на случай, если Ты не покончил с Собой.

Надейся, отрезал Он.

* * *

Подумать только, человек тратит целую жизнь для подготовки души к переходу в иное состояние. И не уверен, хватает ли одной жизни.

Но я-то готовился добросовестно!

Хитроумное сокращение жизни без применения недозволенных средств есть задача следующего поколения прозаиков и поэтов. На медиков рассчитывать нечего, на политиков и социологов тем паче, они использовали свой шанс.

Прощай, моя родная.

Не полюбить мне больше в жизни ниииикогооооо! Лишь о тебе однооой все вспоминаю я и шлю свое последнее тангооо.

Попить бы, потешить себя напоследок клюквенным соком фирмы Ocean spray. На худой конец, согласен на апельсиновый, он тоже неплохо освежает пустой кишечно-желудочный тракт…

KОДА

На кладбище солнечно и тихо. Стволы деревьев обнажились, и между ними на гребне холма видны надгробия. Снегов не было, опавшие листья пожухли, но еще золотятся. С дорожек и аллей их сгребли в навалы и подожгли, навалы тлеют, от них поднимается горьковатый дымок и тает в эмалевом зимнем небе. Так покойно думать, что природа вечна и, когда людское зверье, перетравив враг врага, сведет себя с лица земли, она, оправясь от потрясения, так же будет сиять вечной красотой.

Время худое, умирают чаще. И могилы посещаются. Возвращаясь с похорон и посещений, люди дают кто что может. Кто монету кинет в мою кружку, кто вчерашний бутерброд или обрезок. У часовни с обвалившейся крышей законное мое место. Я теперь не Букет, я Берет. Старый шотландский воинский берет нахлобучен на голову и натянут так, что глаз прикрыт. Сперва, по привычке, улыбался милостивцам осколками зубов — бросил, увидев, как у некоторых от этой улыбки дрожат губы, а от дрожащих губ меня и самого кидает в дрожь. Как привыкну и стану профессионалом, заулыбаюсь опять.

Кладбище молчаливо за моей спиной. Вижу на старых надгробьях пожелание «Да упокоится в мире» и жду. Все уже сделано, жду Часа. Не обмануться бы, не принять желаемое за действительное — и не пропустить.

Уйти раньше не могу. В седом чучеле с вышибленным глазом и щербатым ртом все должно перегореть — и лицо, и душа, и мысли. Путем лишений, унижений, мучений, терзаний, сомнений, снятия покровов и печатей. Явится Ангел или что-то подскажет, толкнет, позволит разжать осколки зубов и повлечет в росистые туманные луга на встречу с теми, с кем, если заслужу, за последнюю плату, за всю прожитую жизнь, сохраняю еще последний шанс…

А пока стою, собираю на пропитание и жду.

Вне этого нет обязательств и совсем уже нечего делать. Сижу день-деньской на солнышке, и в голове у меня синий ветер.

Если начинает крутится, как меня перевозили в больницу, как оперировали без наркоза, его нельзя было дать, не проснулся бы, как сестра-украинка прятала меня, ко всему равнодушного, в подвале больницы после самоубийства Шилохвоста, как шли под окнами молчаливые грозные толпы со свечами в руках, трясу головой, чтобы выгнать все прочь и вернуться в свой синий ветер.

На закате возвращаюсь в подвал, ставлю на конфорку кирпичи. Сорванный унитаз кое-как поставлен, взломанная защитница-дверь закрывается неплотно. Книги изорваны и свалены в кучу, я их не разбираю, зачем… Ложусь на холодную тахту, набрасываю тряпье, какое осталось, и молюсь, чтобы ночью, когда согреюсь и забудусь, явилась жена и положила мне на лоб свои ладошки. Знаю, что стану тогда плакать и задыхаться, но потом, возможно, усну и мне приснится что-то из прежней моей жизни.

Из той, в которой так был счастлив, даже не подозревая об этом.

1984–1994 г.г.

Content

Петр Межирицкий
ТОСКА ПО ЛОНДОНУ
Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1. МОСКВА, КРЕМЛЬ…

ГЛАВА 2. ДЕНЬ МОЙ НАСУЩНЫЙ

ГЛАВА 3. ВСТРЕЧА У ФОНТАНА

ГЛАВА 4. НЕ ПИШЕТСЯ

ГЛАВА 5. ОБОРОНА МОСКВЫ

ГЛАВА 6. А ТЕПЕРЬ УЖЕ И НЕ ЖИВЁТСЯ

ГЛАВА 7. БЕЗУМНОЕ ЧАЕПИТИЕ

ГЛАВА 8. ПЕРСТ НАСТИГАЮЩЕГО, ВСЕСОКРУШАЮЩЕГО, СПРАВЕДЛИВОГО, НЕИСПОВЕДИМОГО И НЕОТВРАТИМОГО ВОЗМЕЗДИЯ

ГЛАВА 9. О ФИЛЬТРАЦИИ ВОДЫ

ГЛАВА 10. ОТРЕЗВЛЕНИЕ

ГЛАВА 11. ВИЗИТ K ДОКУ

ГЛАВА 12. ОПЯТЬ НЕ ПИШЕТСЯ

ГЛАВА 13. ПЕРЕЛОМ

ГЛАВА 14. КРЕЩАТИК ПОВЕРЖЕННЫЙ

ГЛАВА 15. ОПЕРАЦИЯ «С БОРОДОЙ»

Глава 16. ДЕНЬ СИНЕЙ ТАРЕЛКИ

ГЛАВА 17. РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

ГЛАВА 18. ДЕНЬ В ЭДИНБУРГЕ И ОПЕРАЦИЯ БЕЗ БОРОДЫ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 19. ВЕСЕННИЕ ПЕРЕВЁРТЫШИ

ГЛАВА 20. ПЛЕНИТЕЛЬНЫЙ ГОЛОС

ГЛАВА 21. КОНСИЛИУМ

ГЛАВА 22. ПОСИДЕЛКИ

ГЛАВА 23. ТРИО НА АСФАЛЬТЕ

ГЛАВА 24. ЮЖНЫЙ ЭКСПРЕСС

ГЛАВА 25. ЗАМЫСЕЛ

ГЛАВА 26. НОВОРОССИЙСКИЕ ФЕРМОПИЛЫ

ГЛАВА 27. ОСЛИЦА ВАЛААМОВА

ГЛАВА 28. ПРОЯСНЕНИЕ

ГЛАВА 29. ЗАМЫКАНИЕ

ГЛАВА 30. НОЧЬ ИТОГОВ И МАРШ-БРОСОК

ГЛАВА 31. НА ПОГОСТЕ

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33. ЭЛЬВИРКА, СЛАДОСТЬ МОЯ!

ГЛАВА 34. РУКОПАШНАЯ

ГЛАВА 35. ЗА СЕМЬЮ ЗАМКАМИ

ГЛАВА 36. ПОБЕДА!

ГЛАВА 37. РЕЗУЛЬТАТ

ГЛАВА 38. ИМПЕРИЯ!

KОДА