Уолтер Тевис

Человек, упавший на Землю

© А. Ковжун, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Джеми, который знает Антею лучше, чем я

Введением в непрочный мир я был обязан

Видению согласия любви, чей зов,

Равно как вопль отчаяния, предуказан

И лишь мгновенье слышен в хоре голосов[1].

Харт Крейн

1985: Икар падает

Глава 1

Преодолев пешком две мили, он добрался до городка. Знак у обочины гласил: «Хэнивилль. Население 1400». Хорошо, очень хорошо, не много и не мало. Солнце поднялось еще совсем невысоко – он нарочно вышел пораньше, чтобы пройти эти две мили по утренней прохладе, – и улицы пока пустовали. В слабом утреннем свете он миновал несколько кварталов. Их непривычность настораживала и немного пугала. Он старался не думать о предстоящем. Все уже сто раз обдумано.

В небольшом деловом центре городка он нашел, что искал: магазинчик под вывеской «Шкатулка». Рядом на углу стояла зеленая деревянная скамья. Он подошел и сел; все тело мучительно ныло после долгой ходьбы.

Несколькими минутами позже он увидел человека.

Это была женщина; женщина с усталым лицом, одетая в бесформенное синее платье, шаркающей походкой приближалась к нему по улице. Он быстро отвел глаза, пораженный ее видом. Женщина выглядела как-то неправильно. Он ожидал, что люди будут примерно одного с ним роста, но она была на голову ниже. Лицо темнее, краснее, чем он рассчитывал. Весь ее облик, само ощущение от нее удивляли, хоть он и знал заранее, что реальность будет отличаться от телевизора.

Понемногу улицы оживились. Прохожие в целом походили на ту первую женщину. Он слышал, как один мужчина на ходу бросил другому: «…я ж говорю, таких автомобилей больше не делают» – и, хотя произношение тоже было странноватым, чуть неразборчивым, ему легко удалось понять фразу.

Некоторые косились на него, кое-кто даже с подозрением, но его это не беспокоило. Он не боялся, что к нему пристанут, а глядя на прохожих, уверился, что его одежда не должна привлекать лишнего внимания.

Наконец ювелирная лавка открылась. Он выждал еще минут десять и вошел. По дальнюю сторону прилавка низенький краснолицый мужчина в белой сорочке с галстуком вытирал полки. Когда дверь открылась, продавец отложил тряпку, глянул на посетителя как-то странно и сказал:

– Да, сэр?

Он почувствовал себя нескладным переростком, а когда открыл рот, чтобы ответить, оттуда не вылетело ни звука. Попытался улыбнуться, но лицо как будто окаменело. Где-то внутри нарастала паника, и на мгновение он испугался, что упадет в обморок.

Пристальный взгляд продавца как будто бы не изменился.

– Да, сэр? – повторил тот.

Усилием воли он проговорил:

– Я… Я хотел узнать, не заинтересует ли вас… кольцо?

Сколько раз он репетировал этот безобидный вопрос, повторял снова и снова? И все же сейчас собственный голос прозвучал в ушах странным сочетанием бессмысленных слогов.

Продавец смотрел все так же настороженно.

– Что за кольцо?

– Ах да. – Он кое-как выдавил улыбку, снял с левой руки кольцо и положил на прилавок, боясь ненароком коснуться ладони продавца. – Я… проезжал мимо, и у меня сломалась машина. В нескольких милях отсюда. У меня нет при себе денег, но я подумал, что смогу продать кольцо. Оно довольно ценное.

Продавец недоверчиво покрутил кольцо в пальцах, затем спросил:

– Откуда оно у вас?

Тон голоса пугал. Быть может, что-то не так? Цвет золота? Что-нибудь с бриллиантом? Он вновь изобразил улыбку.

– Жена подарила. Несколько лет назад.

Продавец смотрел все так же хмуро.

– Откуда мне знать, что вы его не украли?

– А, это… – Ни с чем не сравнимое облегчение. – Там выгравировано мое имя. – Он вытащил из внутреннего кармана бумажник. – У меня есть удостоверение личности.

Из бумажника появился паспорт и лег на стойку.

Продавец поднес кольцо ближе к глазам и прочел вслух: «Т. Дж. от Мари Ньютон. В годовщину свадьбы, 1982» – и дальше: «18 к». Отложил кольцо, пролистал паспорт.

– Англия?

– Да, я работаю переводчиком при ООН. Это моя первая поездка в ваши края. Хочу посмотреть страну.

– Мм. Да, я сразу расслышал акцент. – Продавец опять заглянул в паспорт, нашел фотографию, прочитал имя и фамилию: «Томас Джером Ньютон» – и вновь поднял взгляд. – Все в порядке, это вы.

На сей раз у него получилось улыбнуться более непринужденно, хотя голова по-прежнему кружилась – и он постоянно чувствовал ужасающий вес собственного тела, порожденный свинцовой гравитацией этого мира. Но ему все-таки удалось произнести вежливо:

– Хорошо, так вы хотите купить кольцо?..

Он получил шестьдесят долларов и знал, что продешевил. Однако результат был куда ценнее кольца – и даже сотни таких же колец, бывших у него. Теперь появились первые ростки уверенности, а также деньги.

Он купил полфунта ветчины, шесть яиц, хлеб, несколько картофелин и немного других овощей: всего около пяти килограммов еды, сколько мог унести. Его внешность вызывала любопытство, но вопросов никто не задавал, а сам он с ответами не лез. Какая разница? Он в этом городишке, затерянном посреди штата Кентукки, первый и последний раз.

На выходе из города он чувствовал себя относительно неплохо, несмотря на вес и ломоту в суставах и спине, – первый этап позади, начало положено, в бумажнике американские деньги. Однако, пройдя милю мимо голых полей к низким холмам, в которых разбил лагерь, он с внезапной силой ощутил все: непривычность, страх, мучительную боль в каждой мышце – и рухнул на землю. Так он лежал, пока тело и мозг содрогались в агонии, причиненной этим недобрым, негостеприимным, самым чужим из миров.

Его мутило от долгого опасного путешествия, от медикаментов – таблеток, прививок, ингаляций, – от беспокойства, от ожидания развязки, а главное – от чудовищного бремени собственного веса. Он давно знал, что так и будет, когда после высадки придет время привести в действие сложный, долго вынашиваемый план. Несмотря на годы подготовки и бесконечные репетиции своей роли, мир вокруг был немыслимо чужим, и это чувство сокрушало. Не в силах больше сдерживать тошноту, он распластался на траве.

Внешне он почти не отличался от человека. Рост под два метра, но люди бывают и выше; волосы белые, как у альбиноса, зато лицо смугловатое, а глаза – голубые. Сложение невероятно хрупкое, черты – тонкие, пальцы – длинные и худые, кожа – полупрозрачная, безволосая. В облике – что-то от эльфа, что-то мальчишеское в больших умных глазах и в чуть вьющихся светлых волосах, успевших отрасти до мочек ушей. На вид – совсем юноша.

Были и другие отличия: к примеру – ногти, за неимением своих, пришлось наклеить искусственные. На каждой ноге всего по четыре пальца; нет червеобразного отростка-аппендикса и зубов мудрости. Более развитый и совершенный, чем у человека, дыхательный аппарат исключал возможность икоты. При вдохе объем грудной клетки увеличивался сантиметров на двенадцать. Вес очень маленький, чуть больше сорока килограммов.

Тем не менее у него были ресницы, брови, отстоящие большие пальцы на руках, бинокулярное зрение и тысячи других физиологических характеристик обычного человека. Ему не грозили бородавки, зато грозили язва желудка, корь, кариес. Гуманоид, но не человек. И совершенно по-человечески он был подвержен любви, страху, сильной физической боли и приступам жалости к себе.

Через полчаса ему стало лучше. Желудок еще сводили спазмы, и казалось, будто голова налита свинцом, – но пришло чувство, что первый кризис миновал и можно посмотреть на окружающий мир непредвзято. Он сел и оглядел луг с пятнами жухлой травы, кустами полыни, кляксами подтаявшего и вновь замерзшего снега. Воздух был чист, небо – затянуто серой дымкой, так что мягкий рассеянный свет не резал глаза – не то что прямые солнечные лучи два дня назад. Вдалеке, за рощицей обступивших пруд темных голых деревьев, стоял домик с сараем. От блеска воды перехватило горло – сколько же ее тут… За два дня на Земле ему уже приходилось ее видеть, но привыкнуть к подобному зрелищу пока не удалось: еще одно потрясение от, казалось бы, известного заранее. Он, разумеется, знал про океаны, озера, реки – знал о них с детства, но от изобилия воды в одном-единственном пруду все равно перехватило дыхание.

Даже в непривычности луга была своеобразная красота. Пейзаж (как и многое другое в этом мире) совсем не походил на ожидаемое, но чужие цвета, формы и запахи таили в себе щемящее очарование. Даже звуки – ведь его чувствительные уши различали множество непривычных приятных шумов в траве: стрекот насекомых, которым удалось пережить холод раннего ноября; и даже – когда он снова приник к земле – едва слышное тихое рокотание самой планеты.

Внезапно в небе захлопали черные крылья и с хриплыми тоскливыми криками над головой пролетело несколько ворон. Антеец провожал их взглядом, пока они не скрылись из виду, потом улыбнулся. Этот мир все же прекрасен…

Место для лагеря он выбрал тщательно: заброшенный угольный карьер. На несколько миль вокруг не было ничего, кроме голой земли, кустиков бледной травы и черных, выступающих на поверхность пластов. Возле одного такого выступа, почти сливаясь с темным камнем, и стояла палатка. По виду она была сделана из серой саржи.

Он был так вымотан, что несколько минут отдыхал и только потом достал из рюкзака еду. Натянув тонкие перчатки, прежде чем коснуться свертков, он выложил их один за другим на складной столик, затем извлек из-под стола набор инструментов и поместил рядом с покупками. Глянул на яйца, картофель, сельдерей, редиску, фасоль, рис, сосиски и морковь и улыбнулся про себя. Пища выглядела безобидной.

Потом вооружился одним из маленьких металлических приспособлений, погрузил его кончик в картофелину и приступил к качественному анализу…

Три часа спустя он съел сырую морковину и откусил кусочек от редиски, обжегшей ему язык. Пища оказалась хорошей – очень странной на вкус, но хорошей. Он развел костер, сварил яйцо и одну картофелину. Сосиски пришлось закопать: в них обнаружились какие-то сомнительные аминокислоты. Но прочая пища не грозила опасностями, если не считать бактерий, которые тут были повсюду. Все как они надеялись. Картошка ему понравилась, несмотря на количество углеводов.

Он очень устал. И все же, перед тем как лечь на раскладушку, он вышел из палатки посмотреть на тот клочок земли, где два дня назад, едва прибыв на Землю, уничтожил двигатели и навигационные системы своего одноместного суденышка.

Глава 2

Звучал Квинтет для кларнета ля мажор Моцарта. Как раз перед последним allegretto Фарнсуорт поправил басы на каждом из предусилителей и чуточку прибавил громкость. Затем тяжело уселся в кожаное кресло: ему нравилось слушать allegretto с раскатистыми басовыми обертонами; они придавали кларнету резонанс, который, казалось, сам по себе имеет какое-то значение. Сложив пухлые пальцы на животе, Фарнсуорт уставился на занавешенное окно, выходящее на Пятую авеню, и стал слушать, как нарастает музыка.

Когда отгремел финальный аккорд и магнитофон автоматически отключился, Фарнсуорт посмотрел на ведущую в приемную дверь и увидел в проеме терпеливо ожидавшую горничную. Он перевел взгляд на каминную полку, где тикали фарфоровые часы, и нахмурился. Затем вновь повернулся к прислуге:

– Да?

– К вам мистер Ньютон, сэр.

– Ньютон? – Фарнсуорт не знал богатых Ньютонов. – Что ему надо?

– Он не сказал, сэр. – Горничная чуть заметно приподняла бровь. – Он странный, сэр. И выглядит очень… важным.

Немного подумав, Фарнсуорт кивнул:

– Впустите.

Горничная оказалась права: тип и впрямь был на редкость странный. Высокий, тонкокостный, с белыми волосами. Юношеское лицо, гладкая кожа, но глаза необычные: как будто слабые, чрезмерно чувствительные, – но вместе с тем они старые, мудрые, усталые. Дорогой темно-серый костюм. Гость прошел прямиком к креслу и сел осторожно, будто нес на плечах тяжесть. Только тогда он взглянул на Фарнсуорта и улыбнулся:

– Оливер Фарнсуорт?

– Не желаете ли выпить, мистер Ньютон?

– Стакан воды, пожалуйста.

Фарнсуорт мысленно пожал плечами и отправил горничную принести воды. Как только та вышла, он подался вперед тем универсальным движением, которое означает: «Выкладывайте, что у вас там?»

Ньютон тем не менее остался сидеть прямо, сложив длинные тонкие руки на коленях.

– Насколько я понимаю, вы специалист по патентному праву? – спросил он.

В голосе слышался чуть заметный акцент, а произношение казалось слишком четким, слишком официальным. Определить акцент Фарнсуорту не удалось.

– Да, – сказал Фарнсуорт и чуть суховато добавил: – У меня есть приемные часы, мистер Ньютон.

Ньютон, как будто не услышав последних слов, продолжал мягко:

– Насколько я понял, вы – лучший патентный поверенный в Соединенных Штатах. И очень дорогой.

– Да. Верно.

– Прекрасно. – Гость нагнулся через подлокотник кресла и поднял свой портфель.

– И чего же вы хотите? – Фарнсуорт снова посмотрел на часы.

– Я хотел бы спланировать с вами кое-какие операции. – Гость достал из портфеля конверт.

– Вам не кажется, что час уже довольно поздний?

Ньютон открыл конверт и достал тонкую пачку купюр, перехваченную резинкой. Затем поднял голову и доброжелательно улыбнулся:

– Вы не могли бы подойти и взять их? Мне очень трудно ходить. Ноги больные.

Фарнсуорт раздраженно поднялся с кресла, подошел к гостю, забрал деньги и, вернувшись, уселся вновь. Это были купюры по тысяче долларов.

– Там их десять, – сказал Ньютон.

– Вы любите театральные жесты, не так ли? – Он сунул пачку в карман домашнего пиджака. – И за что эти деньги?

– За сегодняшний вечер, – ответил Ньютон. – За три часа вашего пристального внимания.

– Но почему именно ночью?

Гость пожал плечами:

– О, по нескольким причинам. Одна из которых – конфиденциальность.

– Вы могли бы завладеть моим вниманием и меньше чем за десять тысяч долларов.

– Да. Но я хотел также произвести на вас впечатление… важностью нашей беседы.

– Отлично. – Фарнсуорт поудобнее откинулся в кресле. – Давайте поговорим.

Худой человек вроде бы немного расслабился, но на спинку кресла не откинулся.

– Во-первых, сколько вы зарабатываете в год, мистер Фарнсуорт?

– Я не на жалованье.

– Хорошо. В таком случае сколько вы заработали в прошлом году?

– Ладно. Раз уж вы заплатили. Около ста сорока тысяч.

– Ясно. То есть вы богаты?

– Да.

– Но вам бы хотелось больше?

Разговор становился нелепым. Ни дать ни взять дешевая телепостановка. Однако гость оплатил свои причуды, и лучше всего подыграть. Фарнсуорт вынул из кожаного портсигара сигарету и сказал:

– Разумеется, я хотел бы больше.

На сей раз Ньютон чуть подался вперед.

– Намного больше, мистер Фарнсуорт? – с улыбкой спросил он. Происходящее явно начало доставлять ему удовольствие.

Тоже телевидение, конечно, но вполне доходчиво.

– Да, – ответил Фарнсуорт. – Сигарету?

Словно не замечая предложенный портсигар, мужчина с вьющимися белыми волосами сказал:

– Я могу сделать вас очень богатым, мистер Фарнсуорт, если следующие пять лет вы целиком посвятите мне.

Фарнсуорт с бесстрастным видом закурил, быстро прокручивая в голове весь этот необычный разговор. Ситуация очень странная, вероятность, что предложение и впрямь дельное, ничтожна. Этот Ньютон, конечно, ненормальный, но, с другой стороны, у него есть деньги. Что ж, подыграем еще немного… Вошла горничная, принесла на серебряном подносе стаканы и лед.

Ньютон бережно взял стакан воды и, держа его левой рукой, правой извлек из кармана коробочку аспирина, открыл ее ногтем большого пальца и бросил таблетку в стакан. Она мгновенно растворилась, окрасив воду в молочно-белый цвет. Ньютон поднес стакан к лицу и мгновение пристально его рассматривал, прежде чем принялся очень медленно потягивать воду.

Фарнсуорт был юристом и умел примечать детали. Коробочка сразу показалась ему странной. Обыкновенная упаковка байеровского аспирина – но Фарнсуорт углядел в ней какую-то неправильность. И было что-то необычное в том, как Ньютон пил: медленно, аккуратно, стараясь не пролить ни капли, – словно нечто драгоценное. И вода помутнела от одной-единственной таблетки аспирина; тоже любопытно. Надо будет проделать этот трюк с аспирином, когда посетитель уйдет. Поглядим, что получится.

Прежде чем горничная удалилась, гость попросил ее передать портфель Фарнсуорту. Когда дверь за ней закрылась, Ньютон с явным сожалением сделал последний глоток и поставил еще почти полный стакан на ближний край стола.

– В этом портфеле лежат бумаги, которые вам следует прочесть.

Фарнсуорт открыл портфель и вытащил толстую стопку листов, сразу отметив, что бумага на ощупь непривычная. Очень тонкая, но при этом плотная и гибкая. Первый лист целиком занимали химические формулы, аккуратно выведенные синеватыми чернилами. Фарнсуорт быстро глянул остальные: электронные схемы, таблицы, рисунки, изображавшие нечто похожее на заводское оборудование. Станки и чертежи деталей. На первый взгляд кое-какие формулы показались знакомыми. Фарнсуорт поднял глаза:

– Электроника?

– Да. Отчасти. Вы знакомы с этой отраслью?

Фарнсуорт не стал отвечать. Если чудаковатый богач Ньютон знает о нем хоть самую малость, то наверняка наслышан о сражениях, в которых Фарнсуорт (как глава команды из сорока юристов) отстаивал интересы одной из крупнейших компаний, выпускающей электронную начинку для автоматических станков. Вздохнув, он принялся за чтение…

Ньютон сидел выпрямившись в кресле и не сводил глаз с юриста; белые волосы поблескивали в свете люстры. Он улыбался, но все тело ныло от боли. Чуть погодя он вновь поднял стакан и стал пить воду, которую на протяжении всей своей долгой жизни считал самой большой драгоценностью в мире. Он делал маленькие глотки, глядя на погрузившегося в чтение Фарнсуорта, и мало-помалу тщательно скрываемая тревога, которую внушала ему странная комната в этом все еще чужом мире, и страх перед толстяком с массивной челюстью, блестящей лысиной и поросячьими глазками начали отпускать. Он пришел куда надо. Все получится…

Прошло более двух часов, прежде чем Фарнсуорт оторвался от бумаг. За это время он выпил три порции виски, и уголки его глаз покраснели. Поначалу он заморгал, едва видя Ньютона, потом наконец сфокусировал на госте широко открытые глаза.

– Что скажете? – спросил Ньютон, все еще улыбаясь.

Толстяк вдохнул поглубже и замотал головой, как будто силился прочистить мозги. Когда он заговорил, его голос был вкрадчив и осторожен.

– Я не все здесь понимаю. Только часть. Часть. Я не разбираюсь ни в оптике, ни в фотопленке. – Он вновь уставился на зажатые в руке бумаги, словно проверяя, не испарились ли они в воздухе. – Я юрист, мистер Ньютон. Юрист.

И затем, абсолютно внезапно, голос ожил и зазвенел, жирное тело и маленькие глазки обрели живость.

– Но я разбираюсь в электронике. И в красителях. Кажется, я понял устройство вашего… усилителя… и вашего телевизора… и… – Он заморгал и ненадолго умолк. – Кажется, их и впрямь можно производить так, как вы предлагаете. – Он медленно выдохнул. – Выглядит убедительно, мистер Ньютон. Думаю, они будут работать.

Ньютон продолжал улыбаться.

– Будут. Все до единого.

Фарнсуорт вытащил сигарету и закурил, успокаиваясь.

– Мне придется все проверить. Металлы, схемы… – Внезапно он сам себя перебил и взмахнул зажатой между толстыми пальцами сигаретой. – Вы хоть понимаете, что это значит? Вы осознаете, что у вас девять пионерских патентов вот здесь?

Он пухлой рукой приподнял лист бумаги.

– Только здесь, в передатчике видеосигнала и в этом маленьком выпрямителе! Вы понимаете, что это значит?

Ньютон смотрел на него все с тем же выражением.

– Да, я понимаю, что это значит.

Фарнсуорт медленно затянулся сигаретой.

– Если вы правы, мистер Ньютон, – сказал он уже спокойней, – если вы правы, то Ар-си-эй, «Истман кодак» и «Дюпон» у вас в кармане! Да вы хоть знаете, что тут у вас такое?

Ньютон посмотрел на него в упор и ответил:

– Я знаю, что тут у меня такое.

Поездка к загородному дому Фарнсуорта заняла шесть часов. Поначалу Ньютон, забившись в угол заднего сиденья лимузина, пытался хоть как-то поддерживать разговор, но рывки автомобиля слишком болезненно отдавались в теле, и без того уже перегруженном силой тяжести, к которой, он прекрасно понимал, потребуется привыкать долгие годы. Поэтому он с неохотой сказал юристу, что очень устал и должен отдохнуть. Потом закрыл глаза, вжался в мягкое сиденье, чтобы оно приняло как можно больше его веса, и стал перемогать боль. Воздух в салоне тоже был для него слишком горяч: температура самых жарких дней на родной планете.

За городом шофер уже не так резко тормозил и трогался с места; болезненные толчки пошли на убыль. Несколько раз Ньютон открывал глаза, чтобы посмотреть на Фарнсуорта. Юрист сидел, упершись локтями в колени, и перебирал бумаги Ньютона; маленькие глазки внимательно скользили по строчкам.

Огромный дом одиноко стоял в лесу. И здание, и окружавшие его деревья казались влажными; они тускло поблескивали в сером утреннем свете, так походившем на антейский полдень. Приятный отдых для чувствительных глаз Ньютона. Ему нравились деревья, неспешное течение их жизни, пропитанный водою мох у корней, – нравилось чувство влаги и плодородия, которым была исполнена вся эта планета, вплоть до нескончаемого гула и стрекота ее насекомых. Неисчерпаемый источник восторга в сравнении с его собственным миром, сушью и запустением, мертвой тишью пустынь, раскинувшихся меж почти опустевших городов, где единственный звук – плач нескончаемого холодного ветра, в чьих стонах слышна боль умирающего народа…

Заспанный слуга в халате встретил их у дверей. Фарнсуорт велел ему сварить кофе и крикнул вдогонку, что надо приготовить комнату для гостя и что он, Фарнсуорт, не будет принимать телефонные звонки по меньшей мере ближайшие три дня. Затем провел Ньютона в библиотеку.

Она превосходила кабинет в нью-йоркской квартире не только размерами, но и роскошью обстановки: очевидно, Фарнсуорт читал лучшие журналы для богатых. Посредине стояла белая статуя нагой женщины с замысловатой лирой в руках. Две стены были заставлены книжными шкафами, на третьей висела большая картина: религиозный персонаж (Ньютон уже знал, что это Иисус), пригвожденный к деревянному кресту. Лицо на картине на мгновение изумило Ньютона: такие тонкие черты и пронзительные большие глаза могли бы принадлежать антейцу.

Ньютон перевел взгляд на Фарнсуорта. Тот, хотя и немного осоловевший после бессонной ночи, уже успокоился и с удобством расселся в кресле, сцепив пальцы на объемистом брюшке. Фарнсуорт наблюдал за гостем, и на одно неловкое мгновение глаза их встретились, потом юрист отвел взгляд в сторону.

Затем он вновь посмотрел на Ньютона:

– Хорошо, мистер Ньютон. Каковы ваши планы?

Тот улыбнулся:

– Они очень простые. Я хочу заработать как можно больше денег. Как можно скорее.

На лице юриста не отразилось никаких чувств, но голос зазвучал суше:

– В простоте ваших планов есть свое изящество, мистер Ньютон. На какую сумму вы рассчитываете?

Ньютон рассеянно оглядывал коллекцию дорогих предметов искусства, расставленных по библиотеке.

– Сколько мы могли бы получить, скажем, за пять лет?

Какое-то время Фарнсуорт смотрел на него без всякого выражения, потом встал с кресла. Устало переваливаясь, он подошел к шкафу и принялся поворачивать какие-то маленькие ручки, пока из спрятанных колонок не зазвучал скрипичный концерт. Ньютон не узнал мелодии, но она была тихая и сложная. Все еще подкручивая настройку, Фарнсуорт сказал:

– Это зависит от двух обстоятельств.

– Да?

– Во-первых, насколько честно вы хотите играть, мистер Ньютон?

Ньютон вновь сосредоточил внимание на Фарнсуорте.

– Абсолютно честно, – ответил он. – Легально.

– Понимаю. – Фарнсуорт никак не мог совладать с регулятором высоких частот; ему все что-то не нравилось. – Тогда второй вопрос: какова будет моя доля?

– Десять процентов от чистой прибыли. Пять процентов всех активов корпорации.

Фарнсуорт резко отдернул пальцы от ручек настройки и медленно вернулся в кресло. Затем слабо улыбнулся:

– Хорошо, мистер Ньютон. Полагаю, что за пять лет смогу получить для вас капитал в размере… трехсот миллионов долларов.

Ньютон подумал. Затем поднял глаза:

– Этого недостаточно.

Вскинув брови, Фарнсуорт долго не сводил глаз со своего гостя. Потом спросил:

– Недостаточно для чего, мистер Ньютон?

Взгляд Ньютона сделался твердым.

– Для… исследовательского проекта. Очень дорогостоящего.

– Да уж.

– Допустим, – сказал худощавый гость, – я предложу вам процесс нефтепереработки, примерно на пятнадцать процентов эффективнее любого современного? Поднимет ли это сумму до пятисот миллионов?

– Можете ли вы… можно ли запустить ваш процесс в течение года?

Ньютон кивнул:

– За год он превзойдет по объему производство «Стандард ойл», которой, я полагаю, его можно отдать в аренду.

Фарнсуорт снова уставился на него. Потом проговорил:

– Бумаги начнем составлять завтра.

– Прекрасно. – Ньютон не без труда поднялся с кресла. – Тогда и обсудим наши планы подробнее. На самом деле есть только два существенных условия: вы зарабатываете деньги честно, а я не обязан встречаться с кем-либо лично. Кроме вас, разумеется.

Спальня располагалась наверху, и Ньютон на миг испугался, что не сумеет одолеть ступени. Все-таки сумел; осторожно, шаг за шагом, пока Фарнсуорт молча поднимался рядом. Проводив гостя до спальни, юрист поглядел на него и сказал:

– Вы весьма необычный человек, мистер Ньютон. Могу я осведомиться, откуда вы?

Вопрос застал Ньютона врасплох, но он сумел не растеряться.

– Конечно можете. Я из Кентукки, мистер Фарнсуорт.

Юрист лишь чуть-чуть поднял брови.

– Понимаю, – сказал он и, повернувшись, тяжело пошел по вымощенному мрамором коридору, где его шаги отзывались гулким эхом…

Комната оказалась просторная, с высоким потолком, роскошно обставленная. Ньютон заметил встроенный в стену телевизор, который можно было смотреть, лежа на постели, и устало улыбнулся. Надо будет как-нибудь включить, сравнить качество приема здесь и на Антее. Занятно вновь увидеть какие-нибудь знакомые передачи. Он всегда любил вестерны, хотя сведения, которые ему пришлось заучивать при подготовке к полету, черпались аналитиками главным образом из шоу-викторин и субботних «образовательных» программ. Он не видел ни единой передачи уже… сколько продолжался полет?.. четыре месяца. Плюс еще два на Земле: когда добывал деньги, изучал болезнетворные микроорганизмы, исследовал пищу и воду, совершенствовал произношение, читал газеты, готовился к самому ответственному этапу всего плана – разговору с Фарнсуортом.

Он выглянул из окна в яркий утренний свет. Где-то там в голубом небе – возможно, в той самой точке, куда он сейчас смотрит, – Антея. Холодная, умирающая планета; но и по ней можно тосковать. Там оставались те, кого он любил и с кем разлучился на очень долгое время… Но он их еще увидит.

Ньютон задернул шторы и только тогда, бережно и плавно, опустил измученное тело на постель. Отчего-то все возбуждение и нервозность ушли, теперь он был безмятежно спокоен. И уснул через несколько минут.

Его разбудило послеполуденное солнце, и, несмотря на резь в глазах (тонкие прозрачные шторы не защищали от света), Ньютон проснулся отдохнувшим и повеселевшим. Возможно, дело было в мягкой постели – не то что жесткие кровати второсортных гостиниц, где он останавливался, – а возможно, и в облегчении после вчерашнего успеха. Несколько минут он лежал, погрузившись в раздумья, потом встал и пошел в ванную. Здесь его ждали электробритва, мыло, халат и полотенце. При виде бритвы Ньютон улыбнулся: у антейцев не растут бороды. Он повернул кран и мгновение любовался струей, как всегда завороженный таким обилием воды. Затем умылся – не мылом (оно раздражало его кожу), а кремом из баночки, которую достал из портфеля. Потом принял обычные таблетки, оделся и спустился на первый этаж, чтобы начать зарабатывать полмиллиарда долларов…

Вечером, после шести часов разговоров и планирования, Ньютон долго стоял на балконе своей спальни, вдыхая прохладный воздух и глядя в черное небо. Звезды и планеты казались непривычными; они мерцали в плотной атмосфере Земли, и Ньютону нравилось разглядывать их незнакомый рисунок. Он был не силен в астрономии и, кроме Большой Медведицы, мог определить всего несколько созвездий. Наконец он вернулся в комнату. Приятно, конечно, было бы найти на небе Антею, но увы…

Глава 3

Не по сезону теплым весенним днем профессор Натан Брайс, поднимаясь к своей квартире на четвертом этаже, обнаружил на площадке третьего бумажный рулончик детских пистонов. Вспомнив вчерашний треск игрушечных пистолетиков, он подобрал рулон с намерением спустить дома в унитаз. Надо сказать, ему не сразу удалось определить находку, ибо пистоны были ярко-желтые. В его детстве их всегда делали красными – того особого ржавого оттенка, который всегда казался ему самым подходящим для пистонов, шутих и прочей пиротехники. Но очевидно, теперь выпускают желтые пистоны, как выпускают розовые холодильники и оранжевые алюминиевые стаканы. В поту от долгого подъема, Брайс размышлял теперь о химических тонкостях, сопровождающих производство оранжевых стаканов. Ему пришло в голову, что пещерные люди, пившие из горсти, отлично справлялись без прикладной химии – без тех безумно сложных сведений о поведении молекул и промышленных процессах, которые ему, Натану Брайсу, надлежало знать и время от времени посвящать им научные публикации.

К четвертому этажу он уже забыл про пистоны. Ему и без них было о чем подумать. На большом изрезанном дубовом столе уже шесть недель пылилась груда студенческих работ, одним своим видом неизменно приводившая Брайса в горестное уныние. Рядом со столом стоял допотопный, выкрашенный серым паровой радиатор – немыслимый анахронизм в эпоху электрического отопления, – и на его древней железной панели угрожающей кипой громоздились лабораторные тетради тех же студентов, наваленные так высоко, что почти скрывали маленькую гравюру Ласански[2], повешенную на достаточном удалении от жара радиатора. Лишь пара полуприкрытых тяжелыми веками глаз виднелась над тетрадями – Брайсу, с его своеобразным чувством юмора, подумалось, что это глаза усталого бога науки, в немом гневе взирающего на лабораторные. Он также отметил, что гравюру (портрет неизвестного бородатого мужчины), одну из немногих ценных вещиц, попавшихся ему за три года в этом городке на Среднем Западе, теперь невозможно видеть из-за работ его, Брайса, студентов.

На свободной половине письменного стола расположилась пишущая машинка (еще один земной бог: грубый, ограниченный, чрезмерно требовательный, с зажатой между валиками семнадцатой страницей статьи о воздействии ионизирующей радиации на полиэфирные смолы – никому не нужной статьи, которую он, скорее всего, никогда не закончит). Брайс еще раз обвел взглядом унылый беспорядок: разбросанные бумаги, словно разбомбленный город из карточных домиков, выведенные пугающе ровным студенческим почерком уравнения окислительно-восстановительных реакций и промышленного получения малопривлекательных кислот, такая же скучная статья про полиэфирные смолы… Добрых полминуты он безысходно созерцал это все, не вынимая сжатых в кулаки рук из карманов плаща, затем, поскольку в комнате было жарко, снял плащ, бросил на обтянутую золотистой парчой тахту, почесал живот под рубашкой и направился в кухню готовить кофе. Раковина была завалена грязными колбами и мензурками вперемешку с тарелками от завтрака – по одной был размазан яичный желток. При виде этого чудовищного беспорядка Брайсу захотелось взвыть от отчаяния, но он сдержался. Просто постоял с минуту и сказал тихо: «Ну и свинья же ты, Брайс». Потом нашел относительно чистый стакан, ополоснул, насыпал растворимого кофе, залил горячей водой из-под крана, размешал лабораторным термометром и выпил, глядя поверх стакана на большую дорогую репродукцию «Падения Икара» Брейгеля над белой кухонной плитой. Чудесная картина. Картина, которую он когда-то любил и к которой теперь попросту привык. Удовольствие, получаемое Брайсом от нее в эту минуту, было чисто интеллектуальным – ему нравились цвета и формы, то же, что дилетантам, – и он отлично понимал, что это плохой признак, а главное, что это чувство напрямую связано со злополучной грудой бумаг в соседней комнате. Прикончив кофе, он тихо, торжественно, без какого-либо выражения или чувства, процитировал строки из стихотворения Одена об этой картине:

…изящный корабль, с которого не могли

Не видеть, как мальчик падает с небосклона,

Был занят плаваньем, все дальше уплывал

от земли[3].

Не вымыв стакан, Брайс поставил его на плиту. Затем закатал рукава, снял галстук и принялся наполнять раковину горячей водой, глядя, как пена от моющего средства пузырится под напором воды, словно многоклеточное живое существо, сложный фасетчатый глаз гигантского насекомого-альбиноса. Наполнив мойку, Брайс загрузил в нее посуду. Нашел губку и принялся за дело. Надо с чего-то начинать…

Через четыре часа перед ним лежала стопка проверенных студенческих работ. Брайс принялся шарить по карманам в поисках резинки, чтобы перехватить листки. Именно тогда он наткнулся на рулон пистонов. Какое-то время Брайс созерцал их, положив на ладонь, – и затем расплылся в идиотской ухмылке. Он не стрелял пистонами тридцать лет, с тех пор, как в годы прыщавого отрочества променял игрушечные пистолеты и «Детский сад стихов» Роберта Луиса Стивенсона на огромный, солидного вида набор «Юный химик», подаренный дедом в качестве прямого указания Судьбы. Внезапно Брайс пожалел, что у него нет игрушечного пистолетика; вот здорово было бы сейчас, в пустой квартире, с удовольствием отщелкать весь рулон, пистон за пистоном. И он вспомнил, что когда-то, бог весть сколько лет тому назад, гадал: что будет, если поджечь сразу весь рулон? Чудесная, радикальная идея, но он так и не претворил ее в жизнь… Что ж, более подходящего момента не придумаешь. Брайс устало улыбнулся и пошел в кухню. Там он поместил пистоны на бронзовую сетку, положил ту на треногу, полил спиртом из спиртовки, педантично бормоча: «Принудительное воспламенение», взял длинную щепку из кучки, поджег зажигалкой и осторожно дотронулся огоньком до пистонов. Результат обрадовал и удивил его; ожидая получить нестройную серию глухих трескучих звуков и немного белесого дыма, он услыхал – в то время как пистоны корчились на проволочной сетке – несколько десятков звучных, вполне удовлетворительных «бах, бах!». Как ни странно, никакого дыма из кучки пепла так и не появилось. Брайс нагнулся и понюхал остатки пистонов. Вообще никакого запаха. Вот это действительно непонятно. «Боже мой, как летит время! – подумал Брайс. – Какой-то бедолага-химик, старый дурень вроде меня, нашел замену пороху». Он попытался сообразить, что бы это могло быть, но быстро сдался и пожал плечами. Можно будет поискать как-нибудь… Но он скучал по запаху пороха – такому едкому и прекрасному запаху! Брайс посмотрел на часы. Половина восьмого. За окнами сгущались весенние сумерки. Время ужина прошло… Он отправился в ванную, вымыл лицо и руки, покачав головой при виде своей встрепанной седой головы в зеркале. Взял с дивана плащ, надел и вышел из дому. Спускаясь, он смотрел под ноги в надежде обнаружить еще рулончик пистонов, но, естественно, ничего не нашел.

После чашки кофе с гамбургером Брайс решил сходить в кино. Нелегкий выдался денек: четыре часа лабораторной, три часа семинара, еще четыре часа чтения идиотских студенческих работ. Он направился в центр, надеясь, что там идет какой-нибудь научно-фантастический фильм, где воскрешенные динозавры ошеломленно топают по Манхэттену или насекомоядные захватчики прилетают с Марса уничтожить весь этот чертов мир (туда ему и дорога, кстати), чтобы спокойно съесть земных жуков. Увы, ничего такого сегодня не показывали, и Брайс выбрал мюзикл. Он купил попкорн и карамельную палочку, вошел в темный зальчик, сел у прохода подальше от других зрителей и начал есть попкорн в надежде прогнать вкус дешевой горчицы в гамбургере. Шел журнал новостей, и Брайс смотрел бездумно, с тем легким страхом, который неизменно внушали ему подобные вещи. Показали кадры народного восстания в Африке. Сколько лет они там бунтуют, в этой Африке? С самого начала шестидесятых? Затем последовала речь политика с Золотого Берега, который грозил «тактическим водородным оружием» каким-то «подстрекателям». Брайс заерзал в кресле, устыдившись своей профессии. Давным-давно в качестве многообещающего аспиранта он успел поработать над самым первым проектом водородной бомбы. У него, как и у старины Оппенгеймера[4], серьезные сомнения появились уже тогда. Киножурнал переключился на ракетные базы в бассейне Конго, затем на гонки пилотируемых ракет в Аргентине и, наконец, на нью-йоркскую моду – женские платья «грудь нараспашку» и мужские брюки с оборочками. Но Брайс все не мог выбросить из головы африканцев; эти серьезные молодые негры были внуками запыленных семейных групп из журналов «Нейшнл географик», которые он листал в приемных у врачей и в гостиных у респектабельных родственников. Он вспомнил отвислые женские груди, непременный красный платок на каждой цветной фотографии. Теперь потомки этих людей носят армейскую форму, учатся в университетах, пьют мартини и делают собственные водородные бомбы.

Мюзикл начался водопадом кричаще-ярких цветов, словно стремясь поскорее смыть тягостные воспоминания о журнале. Фильм назывался «История Шари Лесли» и оказался на редкость шумным и скучным. Брайс пытался раствориться в бессмысленном мельтешении красок, но не сумел и сосредоточился на бюстах и длинных ножках молоденьких актрис. Само по себе это помогало рассеяться, однако немолодому вдовцу вредно заглядываться на красоток. Брайс, перебарывая тягостное возбуждение, заерзал, переключил внимание на изображение – и только тогда впервые оценил его невероятное техническое качество. Линии и детали, даже спроецированные на огромный экран, оставались четкими, как в контактных отпечатках. Он заморгал и протер очки носовым платком. Никакого сомнения – изображение было идеальным. Брайс немного разбирался в фотохимии; такого качества попросту не могло быть, по крайней мере исходя из его знаний о гидротипии и трехслойной пленке. Он поймал себя на том, что тихонько присвистнул от удивления, и досмотрел остаток фильма с куда большим интересом, отвлекаясь, лишь когда одна из розовых фигур стаскивала с себя лифчик, – к подобному в кино Брайс так и не привык.

Позже, выходя из кинотеатра, Брайс остановился взглянуть на афишу фильма: нет ли там чего о технике цветопередачи? Найти это оказалось проще простого – через всю афишу шла полоса с надписью: «Новая цветочувствительная технология УОРЛДКОЛОР». Больше, впрочем, там ничего не значилось, не считая буковки «R» в кружочке (что означало «зарегистрированный товарный знак») и – совсем уже крошечным шрифтом внизу – «принадлежит У. Э. Корп.». Брайс попробовал расшифровать инициалы, но мозг, словно из чувства противоречия, подсказывал совершеннейшую нелепицу: Усталые Энергетики, Уличная Эйфория, Усердный Экскаватор, Убойная Эротика. Брайс пожал плечами и, засунув руки в карманы, побрел по вечерней улочке к расцвеченному неоновыми огнями сердцу университетского городка.

Идти домой и снова проверять студенческие работы не хотелось, так что он принялся озираться в поисках студенческой пивной. И вскоре нашел – небольшое эстетское заведение под названием «У Генри», где в витрине стояли немецкие пивные кружки. Он бывал здесь и раньше, но только по утрам. То был один из немногих оставшихся у Брайса пороков: с тех пор как восемь лет назад умерла его жена (в роскошной больнице, с трехфунтовой опухолью в желудке), он нашел определенные доводы в пользу утренней выпивки. Совершенно случайно он обнаружил, что серым тоскливым утром, когда безвольный, цвета сырых устриц день обещает тянуться вечно, приятно быть чуточку, но ощутимо навеселе и находить удовольствие в меланхолии. Выпивать при этом нужно с химической точностью; одна ошибка – и может произойти что-нибудь скверное. Безымянные пропасти подстерегают на каждом шагу, а в серые дни по углам утренней выпивки мышами скребутся горе и жалость к себе. Однако Брайс был умным человеком и знал об опасности. Здесь, как и в случае с морфием, все зависит от правильной дозировки.

За дверьми «У Генри» Брайса приветствовал музыкальный автомат, пульсирующий басами и красными лампочками, словно больное сердце. Брайс прошел, немного неуверенно, меж рядами пластиковых кабинок, обычно пустых и бесцветных по утрам, а сейчас заполненных студентами. Кое-кто увлеченно спорил, многие носили бороду и имели модный потрепанный вид – вроде анархистов в театральных постановках или «иностранных агентов» из старых-престарых фильмов тридцатых годов. Кто скрывается за этими бородами? Поэты? Революционеры? Один из них, студент с факультета органической химии, писал в студенческую газетенку статьи про свободную любовь и «зловонный труп христианской морали, отравляющий родники жизни». Брайс кивнул ему, и парень смущенно глянул поверх неряшливой бородки. По большей части все эти ребята – дети фермеров из Небраски или Айовы; ставят подписи под призывами к разоружению, рассуждают о социализме. На секунду Брайсу стало неловко; этакий усталый старый большевик в твидовом пиджаке среди представителей нового класса.

Он протиснулся к стойке и заказал кружку пива у женщины с очками в черной оправе под седеющей челкой. Брайс никогда не видел ее прежде; по утрам его обслуживал молчаливый недовольный старикан по имени Артур. Ее муж? Брайс слабо улыбнулся, принимая пиво, и стал пить большими глотками, чувствуя себя неуютно, мечтая поскорей уйти. Музыкальный автомат прямо за спиною заиграл народную песню под металлическое треньканье цитры: «О боже! Мешок с хлопком! О боже!..» Рядом у стойки белая девушка разговаривала с печальноглазой негритянкой о «структуре» поэзии и спрашивала, «работает» ли стихотворение. От таких разговоров Брайса всегда передергивало. Откуда они взялись, эти умники? Потом он вспомнил тот птичий язык, на котором сам, двадцати с чем-то лет от роду, говорил в тот год, когда слушал курс филологии: «ярусы смысла», «семантические проблемы», «символический уровень»… Что ж, для подлинных знаний и ума всегда найдутся заменители – ложные метафоры повсюду. Он прикончил пиво и затем, сам не зная почему, заказал еще кружку, хотя больше всего хотел уйти, убраться подальше от шума и позерства. А справедлив ли он к этим детям, старый напыщенный осел? Молодые всегда выглядят идиотски, обманываются внешним, как и все прочие. Пусть лучше отращивают бороды, чем вступают в студенческие братства или дискуссионные клубы. Они и так очень скоро научатся этому дурацкому конформизму, когда, свежевыбритые, выйдут из университета в поисках работы. Или здесь он тоже ошибается? Всегда есть вероятность, что по крайней мере кто-то из них окажется настоящим Эзрой Паундом[5], будет носить бороду всю жизнь, станет блистательным и громогласным фашистом, анархистом, социалистом, умрет в безвестном европейском городишке автором прекрасных стихов или глубоких картин, с дырою в кармане и с грандиозной славой, которая непременно придет… когда-нибудь после. Брайс допил пиво и взял еще кружку. В слегка затуманившемся сознании возникла афиша с огромными буквами «УОРЛДКОЛОР», и Брайс подумал, что «У» из аббревиатуры «У. Э. Корп.», скорее всего, означает «Уорлдколор». Впрочем, всяческая «универсальность» тоже сгодится… Как насчет «Э»? Эстетика? Эксгибиционизм? Эволюция? Или, криво усмехнулся Брайс, попросту Экран? Он улыбнулся соседке в красной куртке, которая теперь говорила про «текстуру» языка. Ей никак не могло быть больше восемнадцати… Девушка опасливо глянула на него серьезными глазами, и Брайс мгновенно почувствовал глухую боль: такая хорошенькая… Он перестал улыбаться, опрокинул в себя остатки пива и пошел к выходу. Когда он проходил мимо кабинки, бородач с факультета органики вполне трезвым голосом проговорил: «Добрый вечер, профессор Брайс!» Брайс кивнул и, толкнув дверь, вышел в теплую ночь.

Было уже одиннадцать, но желания идти домой все еще не было. Он прикинул, не зайти ли к Гелберу, единственному факультетскому приятелю, и решил, что не стоит. Гелбер, конечно, свой человек, но прямо сейчас им не о чем говорить. Не хотелось заводить разговоры о себе, о своих страхах, о пошлых желаниях, о своей ужасной, дурацкой жизни. Почему бы, в конце концов, просто не прогуляться?

Незадолго до полуночи он забрел в единственную здесь круглосуточную аптеку, пустовавшую в столь поздний час, если не считать пожилого продавца за блестящей пластиковой стойкой. Усевшись, Брайс заказал кофе и, когда глаза привыкли к искусственному сиянию люминесцентных ламп, принялся разглядывать прилавок, рассеянно читая ценники на склянках с аспирином, фотооборудовании, упаковках бритвенных лезвий… Приходилось щуриться, и голова уже начинала побаливать. Выпитое пиво, яркий свет… Лосьон для загара и карманные расчески… Затем что-то остановило его взгляд. Надпись «Уорлдколор: 35-миллиметровая фотопленка» на каждой из синих коробочек, составленных рядком за карманными расческами, под маникюрными книпсерами. Новая встреча с «Уорлдколором» почему-то немного напугала. Продавец стоял неподалеку, и Брайс попросил:

– Покажите мне пленку, пожалуйста.

Продавец сощурился (может быть, свет и его бил по глазам?).

– Какую пленку?

– Цветную. «Уорлдколор».

– Ах эту. Я не сразу…

– Я понял. – Брайс сам удивился собственной резкости. Обрывать людей на полуслове не входило в число его вредных привычек.

Старик чуть нахмурился, прошаркал вдоль прилавка и с демонстративным молчанием положил перед Брайсом пленку.

Брайс взял коробочку. Под большой надписью буковками поменьше стояло: «Идеально сбалансированная цветная фотопленка, без зерна». И ниже: «ASA[6] 200–3000, в зависимости от способа проявки».

«Боже мой! – подумал он. – Светочувствительность не может быть такой высокой! И переменной?»

– Сколько стоит?

– Четыре доллара на тридцать шесть кадров, а на двадцать – два семьдесят пять.

Брайс подбросил легонькую коробочку на ладони.

– Дороговато, не находите?

Продавец раздраженно скривился:

– Нет, потому что не надо платить за проявку.

– Понимаю. Они проявляют ее сами. К коробке приложен конверт… – Брайс оборвал себя. Глупый разговор. Ну изобрел кто-то новую пленку. Ему-то что? Он не фотограф.

Продавец помолчал, потом снова сказал: «Нет» – и, отвернувшись к двери, добавил:

– Она сама проявляется.

– Что?

– Сама проявляется. Слушайте, вы будете покупать или нет?

Брайс повернул коробку в руке. На обоих торцах было напечатано жирным шрифтом: «Самопроявляющаяся». Это ошеломило его. Почему я не читал об этом в химических журналах? Новый процесс…

– Буду, – рассеянно сказал он, глядя на этикетку. В самом низу обнаружилась микроскопическая надпись: «У. Э. Корп.». – Да, я куплю ее. – Брайс вытащил бумажник и протянул продавцу четыре скомканные бумажки. – Как это работает?

– Кладете ее обратно в баночку. – Получив деньги, старик сразу подобрел. Враждебность его улетучилась.

– В баночку?

– Да, к ней прилагается. Отсняли все кадры – и обратно в баночку. На крышке кнопка, которую надо нажимать. Внутри инструкция, там все подробно написано. Жмете один раз или больше, в зависимости от того, что называется «светочувствительность». Вот и все, нехитра наука.

– Угу. – Брайс встал, не допив кофе, и осторожно засунул коробочку с пленкой в карман плаща. Прежде чем уйти, он спросил: – И давно она в продаже?

– Пленка-то? Недели две или три. Не беспокойтесь, работает отлично. И раскупают неплохо.

Брайс зашагал к дому, размышляя о пленке. Как может быть что-то настолько качественное, настолько простое? Под фонарем он достал коробку из кармана и открыл ногтем. Внутри обнаружилась синяя металлическая баночка с завинчивающейся крышкой, наверху – красная кнопка. Брайс открыл баночку. Внутри, завернутая в инструкцию, лежала обычная на вид кассета 35-миллиметровой пленки. С внутренней стороны крышки, под кнопкой, обнаружилась маленькая решетка. Брайс поскреб ее ногтем. Кажется, фарфор.

Дома он достал из комода древний «Аргус». Потом, прежде чем зарядить аппарат, вытащил из кассеты примерно фут пленки, засветив ее, и оторвал. На ощупь пленка была чуть шершавая, без гладкости желатиновой эмульсии. Остаток Брайс зарядил и быстро отщелкал, наугад ловя в видоискатель стены, радиатор, кипу бумаг на столе. При тусклом электрическом свете он выставил чувствительность 800. Затем проявил пленку, нажав кнопку восемь раз, поднес баночку к носу и открыл. Оттуда вылетело облачко голубоватого газа с незнакомым запахом. Ни следа какой-либо жидкости. Газообразный проявитель? Брайс торопливо вытянул пленку из кассеты и, глядя на просвет, увидел отличные кадры с верной цветопередачей и четкими деталями. Брайс присвистнул и чертыхнулся. Затем взял обе пленки, засвеченную и проявленную, пошел в кухню и принялся готовить инструменты для быстрого анализа: расставил мензурки, собрал титровальную установку. Работал с лихорадочной быстротой, не давая себе труда задуматься о причине столь жадного любопытства. Что-то скреблось на душе, но Брайс не обращал внимания: он был слишком занят…

Пять часов спустя, в шесть утра, когда за окном рассвело и серое небо заполнилось птичьим гомоном, Брайс устало плюхнулся на кухонный стул, зажав в пальцах кусочек пленки. Он, конечно, еще не все перепробовал, но сделал достаточно, чтобы убедиться: в ее составе нет обычных для фотографии химических веществ. Никаких солей серебра. Несколько минут Брайс сидел, уставясь в пространство воспаленными глазами. Потом встал, дотащился до спальни и, не раздеваясь, рухнул на неразобранную постель. Солнце поднималось, птицы галдели; прежде чем уснуть, Брайс проговорил вслух, сухо и очень серьезно:

– Должно быть, совершенно новая технология… Кто-то раскопал науку древних майя… или инопланетян…

Глава 4

По тротуарам текли толпы по-весеннему одетых прохожих. Повсюду были молоденькие женщины, цокали высокие каблучки (он слышал их даже из закрытой машины), в свете солнечного утра одежда казалась неестественно яркой. Любуясь разнообразием людей и красок – пусть все еще мучительным для его сверхчувствительных глаз, он попросил шофера ехать по Парк-авеню помедленней. Стоял чудесный денек, один из первых по-настоящему ясных дней его второй весны на этой планете. Ньютон с улыбкой откинулся на особо мягком, сделанном по спецзаказу заднем сиденье, и автомобиль тронулся к центру на небольшой, зато ровной скорости. Артур был действительно первоклассным водителем; его наняли за способность вести машину плавно, избегая резких толчков.

Они свернули на Пятую авеню и остановились перед старым офисным зданием. Медная табличка сбоку от двери неброскими рельефными буквами гласила: «КОРПОРАЦИЯ „УОРЛД ЭНТЕРПРАЙЗЕС“». Чтобы защититься от прямых лучей, Ньютон настроил очки на более темный оттенок и вышел из лимузина. Он стоял на тротуаре, потягиваясь, подставив лицо солнцу, умеренно теплому для людей вокруг, приятно жаркому для него.

Артур высунул голову из машины:

– Мне подождать вас, мистер Ньютон?

Он вновь потянулся, наслаждаясь светом и воздухом. Вот уже больше месяца он не выходил из квартиры.

– Нет. Я позвоню, Артур. Но скорее всего, вы мне до вечера не понадобитесь; если хотите, можете сходить в кино.

Он прошел по вестибюлю, мимо ряда лифтов, к особому подъемнику в дальнем конце зала, где уже ждал, вытянувшись по струнке, лифтер в безупречной униформе. Ньютон улыбнулся про себя; можно вообразить, какая суматоха поднялась вчера, когда он позвонил и сказал, что приедет утром. Он не был здесь месяца три и вообще редко выходил из дома. Лифтер нервно выпалил отрепетированное: «Доброе утро, мистер Ньютон». Он, улыбнувшись в ответ, вошел в распахнутую дверцу.

Подъемник медленно и очень плавно достиг седьмого этажа, где прежде размещалась юридическая контора Фарнсуорта. Тот уже ждал у лифта. На нем был серый шелковый костюм, достойный монарха, на пухлом, тщательно наманикюренном пальце сверкал алый драгоценный камень.

– Вы прекрасно выглядите, мистер Ньютон, – произнес Фарнсуорт, бережно принимая протянутую ладонь. Наблюдательный юрист давно приметил, как кривится Ньютон от грубых прикосновений.

– Спасибо, Оливер. В последнее время я особенно хорошо себя чувствую.

Фарнсуорт провел гостя по коридору – к табличке «У. Э. Корп.» – и дальше, мимо замерших в почтительном молчании секретарей, в собственный кабинет, дверь которого украшали маленькие бронзовые буквы: «О. В. Фарнсуорт, президент компании».

Кабинет был обставлен по-прежнему. Среди мебели эпохи рококо царил большой, непомерно роскошный стол работы Каффиери[7]. Комнату, как обычно, наполняла музыка – на сей раз скрипичная; она резала Ньютону слух, но он промолчал.

Пока они болтали ни о чем, горничная принесла чай – Ньютон научился ценить этот напиток, хотя и не мог пить его горячим. Затем перешли к делу. Предстояло обсудить юридические вопросы, назначение директоров, холдинговые компании, гранты, лицензии и роялти, финансирование новых заводов, приобретение уже существующих, рынки, цены и колебание спроса на те семьдесят три вида потребительских товаров, что выпускались компанией (телевизионные антенны, транзисторы, фотопленка и счетчики радиации), и три с лишним сотни отданных в аренду патентов, от нефтепереработки до безвредного заменителя пороха в детских игрушках. Ньютон видел, что Фарнсуорт даже больше обычного изумлен точностью его памяти, и сказал себе, что разумно будет сделать несколько умышленных ошибок в цифрах и деталях. И все же он получал удовольствие – прекрасно сознавая пустую и дешевую гордыню, питавшую это чувство, – от применения антейского интеллекта к проблемам земного производства. Как если бы кто-нибудь из этих людей (он всегда думал о них как об «этих людях»; несмотря на то что научился любить их и уважать) имел дело с группой очень сообразительных шимпанзе… Ньютон полюбил землян и, обладая изначально заложенным в природе каждого разумного существа тщеславием, не мог отказать себе в мелкой слабости: изумлять их умственным превосходством. Впрочем, как бы приятно это ни было, следовало помнить, что люди куда опаснее шимпанзе и уже тысячи лет не видели антейцев без маскировки.

Горничная принесла ланч: сэндвичи с курицей и бутылку рейнвейна для Фарнсуорта, овсяное печенье и стакан воды для Ньютона – тот еще в самом начале жизни на Земле обнаружил, что лучше всего его организм усваивает продукты из овсяных хлопьев. После ланча продолжили разговор о финансировании различных предприятий. Эта игра увлекала Ньютона сама по себе; ее правила он изучил на месте (в этом обществе, на этой планете оказалось много такого, чего нельзя было узнать из телепередач) и обнаружил в себе природный к ней талант – возможно, атавизм, восходящий к предкам, жившим в ту эпоху, что ныне считается золотым веком примитивной культуры Антеи. Это было то время, когда Земля переживала второй ледниковый период, – эпоха безжалостного капитализма и войн до того, как антейские источники энергии практически истощились, а вода ушла. Игра с акциями и финансами нравилась ему, хотя собственное превосходство почти не оставляло места азарту и хотя он вступил в нее с крапленой колодой, которую обеспечивали десять тысяч лет антейской электроники, оптики и химии. Однако он ни на мгновение не забывал, зачем прилетел на Землю. Знание это было с ним каждую секунду – неизбывное, словно тупая боль в окрепших, но все равно постоянно усталых мышцах, словно невыносимая чуждость этой огромной и многоликой планеты, к которой он немного привык, но она так и не стала родной.

Ему нравился Фарнсуорт. Нравились те немногие люди, с которыми он общался. Ни с одной женщиной Ньютон пока не познакомился; он боялся их, сам не понимая почему. Порой он жалел, что соображения безопасности не позволяют сойтись с этими людьми поближе. Фарнсуорт при всем своем гедонизме был умен, расчетлив и увлеченно играл в финансовую игру. За ним требовалось приглядывать; этот острый ум мог быть потенциально опасен. Свой капитал (утроенный с помощью Ньютона) он заработал не только благодаря репутации…

Объяснив Фарнсуорту, что надо сделать, Ньютон на мгновение откинулся в кресле и, помолчав, сказал:

– Оливер, теперь, когда деньги начали… накапливаться, я хотел бы поговорить о новом предприятии. Я уже упоминал об исследовательском проекте…

Фарнсуорт не удивился. Впрочем, он, вероятно, догадывался, что для сегодняшнего визита должна быть какая-нибудь серьезная причина.

– Да, мистер Ньютон?

Гость мягко улыбнулся:

– Предприятие совершенно нового типа, Оливер. И, боюсь, очень дорогое. Думаю, от вас потребуются определенные усилия, чтобы его организовать, по крайней мере с финансовой стороны.

Он глянул за окно на серые фасады Пятой авеню, на деревья.

– Проект будет некоммерческим, и, я полагаю, лучше всего учредить исследовательский фонд.

– Фонд? – Фарнсуорт поджал губы.

– Да, я думаю, мы зарегистрируем его в Кентукки и вложим туда практически весь капитал, какой я только смогу собрать. Полагаю, около сорока миллионов долларов, если убедим банки нам помочь.

Брови Фарнсуорта взлетели.

– Сорок миллионов? Вы не стоите и половины этой суммы, мистер Ньютон. Может быть, через полгода, но мы едва начали…

– Да, знаю. Но думаю, мы продадим мои права на «Уорлдколор» «Истмен кодаку». Разумеется, вы можете сохранить свою долю, если пожелаете. «Кодак» сумеет разумно распорядиться «Уорлдколором». Они готовы заплатить довольно много – при условии, что я не выброшу на рынок конкурирующую цветную пленку в ближайшие пять лет.

Лицо Фарнсуорта начало багроветь.

– А это не то же самое, что продать пожизненное владение казначейством США?

– Полагаю, то же. Но мне нужны деньги; к тому же сами знаете, что эти патенты чреваты антимонопольными исками. А у «Кодака» лучше доступ к мировым рынкам. На самом деле мы просто избавляем себя от лишних хлопот.

Фарнсуорт покачал головой, уже немного успокаиваясь:

– Владей я копирайтом на Библию, я не стал бы продавать его «Рэндом хаусу»[8]. Но думаю, вы знаете, что делаете, мистер Ньютон. Как всегда.

Глава 5

В здании Университета штата Айова в городе Пендли Натан Брайс постучал в дверь главы своего факультета. Звали того профессор Канутти, и должность его называлась «координатор факультетской работы». Волна переименований, превратившая коммивояжеров в «выездных менеджеров по продажам», а уборщиц – в «специалистов по клинингу», до университетов докатилась не сразу, но теперь и там не осталось простых секретарей, только «помощники по административной работе» и «дежурные на ресепшене». Никаких начальников, одни координаторы.

Профессор Канутти, крепкий, стриженный ежиком, с зажатой в зубах трубкой, приветствовал Брайса белозубой улыбкой, широким жестом направил его по сизо-голубому ковру к сиреневому пластиковому креслу и сказал:

– Рад вас видеть, Нат.

Брайс почти заметно скривился, услыхав это «Нат», и посмотрел на часы, как будто спешит.

– Меня тут кое-что заинтересовало, профессор Канутти.

На самом деле он не спешил, если не считать желания как можно быстрее покончить с разговором; экзаменационная сессия закончилась, и впереди у него была целая свободная неделя.

Канутти дружелюбно улыбнулся, и Брайс мысленно проклял себя за то, что вообще пришел беседовать с этим идиотом, думающим только о гольфе. Но Канутти мог знать что-нибудь полезное; по крайней мере, химик он был толковый.

Брайс вытащил из кармана коробочку и поставил ее на стол.

– Видели новую пленку? – спросил он.

Канутти взял коробочку мягкой, не обремененной мозолями рукой и секунду смотрел на нее в недоумении.

– «Уорлдколор»? Даже снимал на нее, Нат. – Он положил коробочку обратно, словно закрывая вопрос. – Отличная пленка. Самопроявляющаяся.

– Знаете, как она действует?

Канутти задумчиво пососал незажженную трубку.

– Не имею представления, Нат. Как любая другая пленка, надо думать. Только чуть более… умненькая. – Он улыбнулся собственной шутке.

– Не совсем. – Брайс забрал коробочку с пленкой и, взвешивая ее на ладони, посмотрел прямо в лицо Канутти. – Я провел кое-какие анализы и, надо сказать, поражен. Как вы знаете, у лучших цветных пленок есть три слоя эмульсии, по одному на каждый основной цвет. У этой пленки эмульсии нет вовсе.

Канутти приподнял брови. «Удивляйся, удивляйся, идиот!» – подумал Брайс. Канутти вынул трубку изо рта и сказал:

– Верится с трудом. В чем тогда фоточувствительность?

– Очевидно, в подложке. И кажется, обеспечивается солями бария… только бог весть как. Дисперсный кристаллический барий. И… – Брайс вдохнул поглубже. – Проявитель газообразный, он находится в емкости под крышкой баночки. Я попытался определить состав и нашел только нитрат калия, перекись водорода и что-то, что ведет себя как кобальт. Кроме того, газ немного радиоактивен. Это может что-нибудь объяснять, хотя я не знаю, что именно.

Канутти выдержал требуемую вежливостью паузу, потом сказал:

– Потрясающе, Нат. Где ее производят?

– На фабрике в Кентукки. Но, насколько я смог выяснить, зарегистрирована она в Нью-Йорке. На бирже их акций нет.

Канутти слушал с тем серьезным выражением, которое, вероятно, приберегал для торжественных случаев вроде приема в новый загородный клуб.

– Ясно. Да уж, хитро.

«Хитро»? Что это значит, черт побери? Конечно хитро. Это попросту невозможно.

– Да, хитро. Поэтому я и пришел. – Брайс помедлил; очень уж не хотелось обращаться с просьбой к этому самоуверенному экстраверту. – Я хочу разобраться, как она все-таки работает. Нельзя ли мне воспользоваться большой лабораторией в подвале, по крайней мере на каникулах? И мне не помешал бы студент-помощник, если возможно.

Где-то на середине его речи Канутти глубже вдвинулся в кресло, словно Брайс с силой вдавил его в мягкие поролоновые подушки.

– Наши лаборатории загружены под завязку, Нат, – объявил он наконец. – Сами знаете, у нас промышленных и оборонных проектов невпроворот. Почему не написать компании-производителю и не спросить, в чем там дело?

Брайс постарался сохранить спокойный голос.

– Уже писал. Они не отвечают. Никто и ничего о них не знает. В журналах ни строчки, даже в «Американской фотохимии». – Он сделал паузу. – Послушайте, профессор Канутти, мне нужна только лаборатория… Обойдусь без ассистента.

– Уолт. Уолт Канутти… Лаборатории перегружены, Нат. Координатор Джонсон подвесит меня за розовые ушки, если я…

– Послушайте… Уолт… это фундаментальное исследование. Джонсон постоянно твердит о фундаментальной работе. Хребет науки и все такое. А чем занимаемся мы? Ищем, как дешевле производить инсектициды, и совершенствуем химические бомбы.

Канутти, все так же утопая в кресле, нахмурился:

– Не стоит говорить о наших оборонных проектах в подобном тоне, Нат. Наши прикладные исследования…

– Ладно. Ладно. – Брайс боролся с собственным голосом, упрямо рвущимся в крик. – Убивать людей – главное. Часть национальной политики. Но эта пленка…

Канутти саркастически скривился:

– Послушайте меня, Нат. Вы собираетесь лезть в коммерческий процесс. Уже отлично отлаженный. Подумайте хорошенько: стоит ли кипятиться? Ну, необычная пленка. Так и отлично.

– Господи, – сказал Брайс. – Пленка более чем необычная. Вы химик; вы знаете химию лучше меня. Разве вы не понимаете, какую технологию это подразумевает? Соли бария и газообразный проявитель!.. – Он внезапно вспомнил про зажатую в кулаке пленку и вновь продемонстрировал ее, словно змею или священную реликвию. – Все равно как если бы… как если бы мы были пещерными людьми, ловили блох у себя под мышками и кто-то из нас нашел бы… моток детских пистонов…

Эта мысль поразила Брайса, словно удар под дых. Он на секунду умолк, думая: «Пресвятой Боже… моток пистонов!»

– …и бросил бы в огонь. Подумайте о традиции, о технической традиции, которая подготовила создание полоски бумаги с рядом аккуратных пуговок пороха, чтобы мы могли услышать хлоп, хлоп, хлоп! Или если бы древнему римлянину показали наручные часы, а он знал только солнечные…

Брайс не закончил сравнение, думая о пистонах, как те громко хлопали без всякого запаха пороха.

Канутти холодно улыбнулся.

– Что ж, Нат, вы очень красноречивы. Но я не стал бы заниматься проблемой, которую уже решила крепкая исследовательская команда. – Он попытался шуткой разрядить обстановку. – Вряд ли нас посетили люди из будущего. Тем более с единственной целью продать нам фотопленку.

Брайс встал, сжимая коробку с пленкой, и проговорил тихо:

– Крепкая исследовательская команда?! Насколько я могу судить по тому, что в пленке нет ни единой химической технологии, разработанной за сотню лет развития фотографии, процесс может быть хоть инопланетный. Или где-то в Кентукки прячется гений, который на следующей неделе начнет продавать нам вечные двигатели.

Внезапно Брайсу стало тошно от этого разговора. Он повернулся и пошел к двери.

Канутти сказал ему вслед спокойно, словно мать – выбегающему в истерике ребенку:

– На вашем месте, Нат, я бы не слишком распространялся об инопланетянах. Конечно, я понимаю, о чем вы…

– Разумеется, понимаете, – бросил Брайс, выходя.

Он поехал на монорельсе домой и начал приглядываться – а вернее, прислушиваться, нет ли где рядом мальчишек с пистонными пистолетиками…

Глава 6

Через пять минут после выхода из аэропорта он понял, что допустил серьезную ошибку. Каким бы спешным ни было дело, не стоило летом забираться так далеко на юг. С покупкой здания и организационными делами справился бы Фарнсуорт или кто-нибудь еще. Жара за тридцать, а его тело приспособлено к температурам до десяти градусов и физически не способно потеть. Он едва не потерял сознание на заднем сиденье лимузина, который вез его в центр Луисвилля, вдавливая по-прежнему чувствительное к земной гравитации тело в жесткое сиденье.

Тем не менее за два с лишним года на Земле и десять лет подготовки на Антее он научился превозмогать боль и усилием воли удерживать мутящееся сознание, так что сумел дойти от лимузина до вестибюля гостиницы, по вестибюлю до лифта (к счастью, лифт оказался новым, медленным и плавным), а затем по коридору третьего этажа до номера. Как только коридорный вышел, Ньютон рухнул на кровать. Минуту спустя он доковылял до кондиционера и установил его на самый холодный режим, после чего вновь упал на постель. Кондиционер был хороший, изготовленный на основе набора патентов, сданных фирмой Ньютона в аренду компании-производителю. Довольно скоро в комнате посвежело, однако Ньютон не стал выключать прибор, радуясь, что его вклад в земную науку охлаждения позволил столь необходимым для него уродливым коробкам работать беззвучно.

Было около двенадцати дня, и некоторое время спустя он по телефону заказал в номер бутылку шабли и сыр. Вино он начал пить совсем недавно и с удовольствием обнаружил, что на него оно действует, по всей видимости, так же, как на землян. Вино оказалось хорошим, а вот сыр – немного резиновым. Ньютон включил телевизор, также основанный на патентах «У. Э. Корп.», и пересел в кресло, решив хотя бы приятно провести время, раз уж в такую жару делами заниматься не может.

Ему уже год не случалось включать телевизор; странно было снова смотреть его в неприлично роскошном, кричаще-модерновом гостиничном номере, так похожем на жилища частных детективов в телепостановках, – с шезлонгами, пустыми книжными полками, абстрактными картинами и пластиковыми мини-барами – здесь, в Луисвилле, штат Кентукки. Смотреть на движущиеся экранные фигурки земных мужчин и женщин, как много лет назад дома, на Антее. Он вспоминал о тех днях сейчас, потягивая холодное вино, откусывая сыр (чужая, странная пища), а прохладную комнату наполняло музыкальное сопровождение мелодрамы, и невнятные голоса из маленького громкоговорителя казались чувствительному инопланетному слуху гортанным бессмысленным бормотанием – каким, в сущности, и были. Они так отличались от мелодичной напевности его родного языка, хотя и произошли от него эпохи назад. Впервые за долгое время Ньютон разрешил себе вспомнить о плавной беседе старых антейских друзей, о хрупкой пище, которую он ел дома, о жене и детях. То ли из-за прохлады, такой успокоительной после езды по жаре, то ли от алкоголя, все еще чуждого его кровеносной системе, он впал в состояние, так похожее на человеческую ностальгию: сентиментальное, эгоистичное, горькое… Внезапно ему захотелось вновь услышать звуки родного языка, увидеть светлые цвета антейской почвы, вдохнуть сухой запах пустыни, услышать музыку Антеи, увидеть тонкие воздушные стены ее строений, пыль ее городов. И ему хотелось быть с женой; антейское сексуальное влечение, слабое и приглушенное, ощущалось как тихая настойчивая тяга. И внезапно, обведя взглядом комнату, серые стены и вульгарную мебель, он почувствовал отвращение и усталость от этого дешевого и чуждого мира, от крикливой, поверхностной и чувственной культуры, от скопища умных, назойливых, самовлюбленных обезьян, вульгарных и занятых только собой, в то время как их шаткая цивилизация падает, падает, подобно Лондонскому мосту[9] и всем прочим мостам.

Он ощутил то, что уже иногда испытывал раньше: тяжелую апатию, невыносимое утомление от нескончаемого гомона этого беспокойного, алчного, деструктивного мира. Не лучше ли совсем отказаться от глупой, обреченной затеи, начатой двадцать с лишним лет назад? Он устало огляделся. Что он тут делает? Здесь, на чужой планете, третьей от Солнца, в сотне миллионов миль от дома? Он встал, выключил телевизор, снова опустился в кресло и продолжил пить вино, уже явственно чувствуя опьянение и совершенно этим не заботясь.

Пятнадцать лет он смотрел телевидение – американское, британское, русское. Его коллеги собрали огромный архив записанных программ и к тому моменту, когда, сорок лет назад, Америка начала постоянное телевещание, успели, основываясь на радиопередачах в УКВ-диапазоне, расшифровать почти все лингвистические тонкости. Ньютон учился, не пропуская ни единого дня: усваивал язык, манеры, историю и географию, все доступное, пока не уложил в памяти (путем изнурительных сопоставлений) значения таких непонятных слов, как «желтый», «Ватерлоо» и «демократическая республика», – последнее не имело на Антее вообще никаких аналогий. И все годы, покуда он работал и учился, покуда проводил время в мучительных тренировках и заранее терзался мыслями о жизни в чужом мире, шли споры о том, стоит ли вообще лететь на Землю. Запасов энергии очень мало, только солнечные батареи в пустыне. Слишком много топлива требовалось, чтобы отправить хотя бы одного антейца сквозь космическую пустоту – быть может, на гибель или к уже мертвой планете, которая, как и сама Антея, будет покрыта радиоактивным развалинами, выжжена примитивной обезьяньей яростью своих обитателей. Но наконец ему сказали, что он все же полетит в старом-престаром корабле, одном из тех, что еще сохранились в шахтах глубоко под поверхностью планеты. За год до старта его известили, что корабль будет готов к тому времени, когда планеты окажутся в благоприятной позиции. Когда он рассказывал об этом жене, у него тряслись руки…

Он просидел в кресле до пяти вечера. Потом встал, позвонил в риелторскую контору и сказал, чтобы его ждали к половине шестого. Вышел, оставив наполовину опустевшую бутылку с вином на буфете: по его ожиданиям, на улице должно было стать прохладнее. Не стало.

Он выбрал этот отель за близость к офису, который ему предстояло посетить, чтобы начать запланированную гигантскую сделку. Расстояние в три квартала Ньютон сумел преодолеть пешком, но неподвижный, тяжелый, обжигающе горячий воздух, покрывавший улицы подобно одеялу, вызвал у него головокружение, дурноту и слабость. В какой-то момент мелькнула мысль, что стоит вернуться в отель и пригласить продавцов недвижимости к себе в номер, но он продолжал идти дальше.

И, лишь отыскав здание, Ньютон обнаружил то, что изрядно его напугало: нужный офис располагался на девятнадцатом этаже. Он не ожидал увидеть небоскребы в Кентукки, не принял в расчет подобной возможности. О том, чтобы идти по лестнице, не могло быть и речи. И он ничего не знал о здешних лифтах. Слишком быстрый подъем или рывки угрожали травмой его и без того перегруженному гравитацией телу. Однако лифты выглядели новыми, и в здании, по крайней мере, работали кондиционеры. Ньютон вошел в кабину, где не было никого, кроме лифтера, тихого старичка в униформе, запачканной табачной жвачкой. Тот впустил еще одного пассажира, миловидную круглолицую женщину, которая подбежала, запыхавшись, в последнюю секунду. Лифтер закрыл медные двери, Ньютон сказал: «Девятнадцатый, пожалуйста», женщина пробормотала: «Двенадцатый», и старик лениво, с каким-то презрением положил руку на рычаг. Ньютон в ужасе понял, что это не современный лифт с кнопочной панелью, а древний подъемник, на который навели кое-какой внешний лоск. Осознание пришло слишком поздно; Ньютон не успел сказать, чтобы его выпустили. Мышцы свело болью, живот скрутило от рывка лифта. Кабина дернулась, замерла, дернулась снова и устремилась вверх, на мгновение удвоив и без того троекратный вес его тела. Дальше все произошло почти одновременно. Он поймал на себе испуганный взгляд женщины и понял, что у него пошла носом кровь, глянул вниз и убедился, что так и есть. В то же мгновение Ньютон услыхал – или почувствовал в своем дрожащем от напряжения теле – слабый хруст, ноги подломились, и он рухнул на пол, теряя сознание, проваливаясь в черноту такую же непроглядную, как бездна, отделявшая его от дома…

За свою жизнь ему дважды случалось терять сознание: первый раз – дома, во время тренировки на центрифуге; второй – от ускорения при старте корабля. Оба раза он быстро возвращался к боли и дезориентации; вот и сейчас, очнувшись, ощутил боль в травмированном теле и первые пугающие мгновения не понимал, где находится. Он лежал на спине, на чем-то гладком и мягком, в глаза бил яркий свет. Он сощурился, заморгал, отвернулся. Под ним было что-то вроде дивана. У стола в противоположном конце комнаты, глядя на него, стояла женщина с телефонной трубкой в руке. Ньютон не сразу признал в ней попутчицу из лифта.

Увидев, что пострадавший приходит в себя, она замялась, как будто не знала, что теперь делать с телефонной трубкой, и улыбнулась уголками губ:

– С вами все в порядке, мистер?

Ответ прозвучал слабо, словно издалека:

– Наверное. Не знаю…

Ньютон лежал, боясь пошевелить вытянутыми ногами. Кровь на рубашке уже остыла, но еще не засохла. Едва ли он долго был без сознания.

– Кажется, я повредил ноги…

Женщина покачала головой:

– Это уж наверняка. Одна согнулась, как проволока.

Ньютон продолжал смотреть на нее, не зная, что ответить, силясь сообразить, что теперь делать. Главное – не попасть в больницу: там будут врачи, рентген…

– Я уже пять минут пытаюсь вызвать доктора. – В сиплом голосе женщины звучала паника. – Позвонила трем, никого на месте нет.

Ньютон заморгал, пытаясь мыслить ясно.

– Нет! Не звоните…

– Не звонить доктору? Вам нужен врач, мистер, вы здорово пострадали.

Женщина глянула обеспокоенно, но она по-прежнему была слишком напугана, чтобы заподозрить неладное.

– Нет.

Он пытался что-нибудь добавить, но тут голова закружилась, и в следующее мгновение его уже рвало, а каждый спазм отзывался резкой болью в ногах. Потом, обессиленный приступом, он вновь перекатился на спину. Чересчур яркий свет резал глаза даже сквозь закрытые веки – тонкие, полупрозрачные веки, – и Ньютон со стоном заслонился ладонью.

Почему-то этот приступ рвоты успокоил женщину, возможно, как что-то знакомое, человеческое… Голос уже не дрожал.

– Могу ли я чем-то помочь? Может, вам чего-нибудь нужно? – Пауза. – Хотите, принесу воды…

– Нет, не хочу…

Что же теперь делать?

Неожиданно голос женщины повеселел, словно все это время она боролась с истерикой и только сейчас одержала верх.

– Только посмотрите на себя. Ну и видок…

– Еще бы. – Ньютон отвернулся к спинке дивана, пряча глаза от слепящего света. – Вы можете… просто оставить меня одного? Мне станет лучше… если я отдохну.

Женщина тихо рассмеялась.

– Отдохнете вы здесь, как же! Это ведь офис, сейчас сотрудники придут на работу. Лифтер дал мне ключи.

– Да? – Надо было что-то делать с нараставшей болью, иначе вновь накатит беспамятство. – У меня в кармане ключ от номера в «Браун-отеле». Это в трех кварталах отсюда, никуда не сворачивая…

– Я знаю, где «Браун-отель».

– Да? Отлично. Можете взять ключ и принести из шкафа в спальне черный портфель? У меня в нем… лекарство. Пожалуйста.

Женщина молчала.

– Я могу заплатить…

– Меня другое беспокоит.

Ньютон повернулся и открыл глаза. Женщина нахмурилась, сведя брови в пародии на глубокую задумчивость. Потом весело рассмеялась, не глядя на него:

– Вряд ли меня пустят в «Браун-отель» или позволят вот так запросто войти в номер.

– Почему? – Каждое слово отзывалось болью в груди. Сознание уплывало. – Почему не пустят?

– Вы плохо разбираетесь в одежде, да, мистер? Похоже, вам никогда не приходилось о ней беспокоиться. На мне ситцевое платье, и то драное. А уж если меня попросят дыхнуть…

– Ой.

– Джин. Но может быть… – По лицу пробежало сомнение. – Нет, ничего не выйдет.

Тело как будто плыло. Он заморгал, превозмогая слабость и боль.

– В бумажнике. Двадцатидолларовые бумажки. Дайте деньги коридорным. У вас получится… – Комната вращалась, свет начал меркнуть, огни кружили перед глазами. – Пожалуйста…

Он почувствовал ее пальцы в кармане, горячее дыхание на своем лице и секундой позже услышал удивленный возглас:

– Господи! Денег-то сколько! Возьму вот и удеру с ними со всеми!

– Не надо. Помогите мне, пожалуйста. Я богат, я могу…

– Да никуда я не денусь, – устало сказала женщина и добавила весело: – Вы тут держитесь, мистер. Я принесу лекарство, даже если мне придется купить отель. Не скучайте.

Теряя сознание, он слышал, как за ней закрылась дверь…

Казалось, не прошло и минуты, как она, запыхавшись, снова вбежала в комнату и поставила портфель на стол.

Ньютон только успел принять обезболивающее и таблетки, которые помогут восстановиться ноге, как вошел старичок-лифтер в сопровождении человека, который назвался комендантом здания. Ньютону пришлось заверить обоих, что он не станет подавать в суд, что на самом деле он чувствует себя прекрасно и все будет хорошо. Нет, ему не нужна «скорая помощь». Да, он подпишет бумагу, что не имеет претензий к работникам здания. Могут ли они теперь усадить его в такси? На протяжении разговора он был на грани обморока и, когда все закончилось, вновь потерял сознание.

Очнулся он в такси. Женщина легонько трясла его за плечо:

– Куда вы хотите? Где ваш дом?

Ньютон уставился на нее:

– Я… я не знаю…

Глава 7

Он вздрогнул от неожиданности и поднял глаза от книги. Бетти Джо часто входила вот так, неслышно, словно возникала ниоткуда, и ее хриплый голос временами его раздражал. Но она все-таки была добрая и решительно ничего не подозревала. За четыре недели Ньютон очень привязался к ней, словно к полезному домашнему животному. Он устроил ногу поудобнее и переспросил:

– Вы сегодня в церковь, да?

Бетти Джо, надо понимать, только что пришла с улицы – она, словно ребенка, прижимала к внушительному бюсту красную пластиковую сумку с покупками.

Бетти Джо глуповато улыбнулась – видимо, уже успела немного набраться, хотя время едва перевалило за полдень.

– Я чего и говорю, мистер Ньютон. Может, хотите пойти со мной? – Она поставила сумку на стол рядом с кондиционером, купленным вскоре после того, как в ее доме появился Ньютон. – Я принесла вам вина.

Ньютон, перебарывая досаду, снова поглядел на собственную ногу, покоящуюся на шатком ящике с комиксами – ее единственным чтением. Покупка вина означала, что Бетти Джо сегодня планирует напиться, чего он очень не любил. Нет, она не буйствовала во хмелю, но, несмотря на частые удивленные замечания о том, какой он хлипкий да легонький, все равно едва ли понимала, какой вред может причинить его птичьим косточкам, если вдруг упадет на него, споткнувшись, или просто посильнее ударит по плечу. Она была женщиной в теле и превосходила Ньютона по меньшей мере на три десятка кило.

– Спасибо, что принесли вино, Бетти Джо. Холодное?

– Ага. Даже слишком.

Она извлекла из сумки бутылку (слышно было, как звякнули другие, спрятанные) и задумчиво оглядела ее.

– На этот раз я покупала не у Рейхманна. Ходила получать пособие, а там прямо у выхода магазинчик, «Выпивка у Голди». Выгодное местечко, деньги лопатой грести можно.

Бетти Джо взяла стаканчик из ряда, выстроившегося на ветхой, выкрашенной красным книжной полке, и поставила на подоконник. Затем с ленивой отрешенностью, отмечавшей все ее манипуляции со спиртным, достала из сумки бутыль джина и выпрямилась с вином в одной руке и с джином в другой, словно не зная, с чего начать.

– Держат вино в обычном холодильнике, вот оно и ледяное. Надо было у Рейхманна купить. – Она поставила вино на подоконник и открыла джин.

– Ничего страшного, – сказал Ньютон. – Сейчас согреется.

– Вот оно тут стоит, захотите выпить, скажете мне, хорошо?

Она налила себе полстакана джина и ушла на кухню. Раздалось звяканье ложечки: Бетти Джо, по обыкновению, сыпала в джин сахар. Через минуту она вернулась, прихлебывая на ходу.

– Черт, как же я люблю джин! – довольно заявила она.

– Я вряд ли смогу пойти в церковь.

Она, кажется, искренне огорчилась. Подошла, неловко опустилась в старое, обтянутое ситцем кресло, одной рукой поправляя на коленях цветастую юбку и сжимая в другой стакан.

– Жалко. Церковь правда отличная, и люди туда приличные ходят, вашего круга.

Ньютон впервые заметил на ее пальце кольцо с бриллиантом, купленное, вероятно, на его деньги. Он нисколько не возмутился. Бетти Джо заслужила подарок. Несмотря на грубые манеры и речь, она оказалась превосходной сиделкой. И не проявляла любопытства.

Не желая больше обсуждать поход в церковь, Ньютон хранил молчание, пока она устраивалась поудобнее, чтобы всерьез приняться за джин. Она была из тех, кого телеинтервьюеры называют «глубоко верующими», и утверждала, что религия придает ей силы. Религиозность эта выражалась главным образом в посещении лекций о личном обаянии в воскресенье днем и о людях, преуспевших в бизнесе благодаря молитвам, в среду вечером. Вера Бетти Джо основывалась на убеждении «что ни делается, все к лучшему», моральный кодекс заключался в том, что каждый сам выбирает, что для него правильно. Бетти Джо, как и многие другие, выбрала джин и пособие по безработице.

Проведя в ее квартире несколько недель, Ньютон узнал многое о том аспекте американской жизни, о котором телевидение не рассказывало вообще. Он знал о благосостоянии, которое распускалось, словно цветок исполинского сорняка, сорок лет после окончания Второй мировой войны; знал, что это богатство распределяется внутри почти всеобъемлющего среднего класса, который тратил на работу все меньше времени и получал за нее все больше денег. Именно представителей этого среднего класса по большей части показывал телевизор, и легко было поверить, что все американцы поголовно молоды, загорелы, ясноглазы и честолюбивы. Встретив Бетти Джо, Ньютон узнал, что существует целый слой, которому идеалы среднего класса совершенно чужды, огромная и безразличная масса людей, лишенных устремлений и ценностей. Ньютон прочел достаточно книг по истории, чтобы понять: в эпоху индустриализации Бетти Джо и ей подобные были нищими пролетариями. Теперь они стали обеспеченными пролетариями, жили в хороших муниципальных домах. Бетти Джо снимала трехкомнатную квартиру в огромном кирпичном здании, старом и теперь наполовину трущобном, на выплаты из разных фондов: федеральное пособие, пособие от штата, помощь малоимущим… Американское общество было настолько богато, что могло поддерживать восемь-десять миллионов таких, как Бетти Джо, в жалкой городской роскоши, состоящей из джина и подержанной мебели, а тем временем основная часть населения загорала рядом с бассейнами своих загородных коттеджей, следовала новейшей моде в одежде, воспитании детей, коктейлях и выборе жен, играла в бесконечные игры с религией, психоанализом и «творческим досугом». За исключением Фарнсуорта, который принадлежал к еще одной, совсем уже узкой прослойке по-настоящему богатых людей, все, с кем Ньютону доводилось встречаться прежде, принадлежали к среднему классу. Все они были очень похожи друг на друга и, если застать их врасплох, когда рука не протянута в дружелюбном жесте, а лицо не собрано в привычную маску мальчишеского обаяния, казались немного растерянными. Ньютону думалось, что Бетти Джо с ее джином, ее скукой, ее кошками и подержанной мебелью все-таки получает лучший кусок пирога такого социального устройства.

Однажды она устроила званый вечер для «подружек» из соседних квартир. Ньютон весь вечер провел в спальне, подальше от любопытных взглядов, но слышал, как те пели старые гимны вроде «Благой скалы» и «Веры наших отцов», накачиваясь джином и собственной сентиментальностью; ему представлялось, что они находят больше удовольствия в своей шумной пьянке, чем средний класс – в римских пирах с барбекю, ночными заплывами навеселе и случайным сексом. Однако даже Бетти Джо кривила душой, распевая гимны: когда другие женщины, пошатываясь, удалились в собственные трехкомнатные квартиры, она легла рядом с Ньютоном на кровать и долго хихикала над наивностью баптизма – той религии хорового пения, в которой воспитали ее родители. Сама-то она уже «выросла из этого всего, хотя попеть иногда бывает здорово».

Ньютон промолчал, но не мог удержаться от размышлений. Он несколько раз видел старые антейские записи телепроповедей, видел современную религиозную программу, где говорили о «творческом отношении к Богу» под сопровождение электронного органа, играющего вальсы Штрауса и увертюру «Поэт и крестьянин» Франца фон Зуппе. Он вовсе не был уверен, что землянам стоило развивать этот странный феномен, без которого вполне обходилась Антея (но начало которому, вероятно, дали именно антейцы, посещавшие в древности Землю), этот странный набор постулатов и обещаний, называемый религией. Он, впрочем, не особенно понимал, что это такое. Антейцы, разумеется, верили, что во Вселенной, вероятно, есть боги или создания, которых можно назвать богами, – но особого значения этому не придавали, как, собственно, и большинство землян. Однако древняя вера в грех и спасение была для него не чужда, и он, как все антейцы, прекрасно знал чувство вины и потребность ее искупить. Теперь люди вроде бы возводили шаткие конструкции из полуверы и сентиментальности как замену религии, и он не знал, как к этому относиться; он не мог понять, отчего Бетти Джо так важны «силы», якобы получаемые от еженедельных доз ее синтетической церкви, поскольку силы эти представлялись Ньютону более зыбкими и опасными, чем те, которые она черпала в джине.

Через какое-то время он попросил Бетти Джо налить вина, что та и сделала, сняв с полки купленный специально для гостя хрустальный бокал и с профессиональной точностью плеснув в него из бутылки. Ньютон выпил довольно быстро; за время выздоровления он полюбил алкоголь.

– Знаете, – сказал он, когда Бетти Джо наливала ему второй бокал, – наверное, я смогу съехать с вашей квартиры уже на следующей неделе.

Она на миг замерла, потом вновь направила струйку вина в бокал.

– Зачем, Томми? – Она иногда звала его «Томми», когда напивалась. – Спешить некуда.

Глава 8

Господи, такой странный. Высокий, тощий, с распахнутыми по-птичьи глазами, – но двигается по комнате, словно кот, даже со сломанной ногой. Постоянно глотает таблетки и никогда не бреется. И вроде как вообще не спит; иногда она просыпалась ночью (голова кружится, глотка пересохла – бывает, если вечером перебрать), и на́ тебе: торчит в гостиной, задрав ногу повыше, с книжкой, или слушает маленький золотой проигрыватель, который притащил ему тот нью-йоркский толстяк, или просто сидит в кресле, подперши подбородок руками, смотрит в стену, плотно сжав губы, и думает бог весть о чем. В таких случаях она старается пройти тихохонько, чтобы не мешать, но он все равно непременно услышит, как бы она ни кралась, и всякий раз вздрогнет. Но всегда улыбнется, а порой даже скажет словечко-другое. Однажды, на второй неделе, он показался ей таким одиноким, таким растерянным – сидел пялился на стенку, будто ждал, что сейчас оттуда выйдет кто-нибудь, с кем можно поговорить, нога сломана – точь-в-точь полуживой птенец, выпавший из гнезда. Настолько жалостная картина, что даже захотелось обнять его и приголубить. Сдержалась; знала уже – не любит, чтобы его трогали. И ведь такой щупленький, что и подойти-то страшно! Как пушинка: ей в жизни не забыть, как она в тот первый день несла его на руках от лифта, с рубашкой в крови и с ногой, вывернутой вбок, будто проволока.

Она закончила расчесываться и принялась за губы. Впервые попробовала серебряную помаду и тени для век, какими красятся молоденькие девчонки; закончив, с удовольствием оглядела отражение в зеркале. Для своих сорока она совсем неплохо выглядит, если только замазать синяки под глазами, какие появляются от подслащенного джина. Косметика и куплена-то как раз для этого.

Удовлетворившись осмотром, она стала одеваться: натянула блестящие золотистые трусики и лифчик, купленные сегодня днем, красные брюки и такого же цвета блузку. Яркие серьги и, наконец, серебристый блеск для волос. Теперь, стоя перед зеркалом, она вдруг почувствовала себя глупо, разглядывая отражение незнакомки. Что за дурь, этак вырядиться? Ответ можно было найти на самом дне мыслей, в редко открываемой амбарной книге, где безжалостно подсчитывались бутылки джина и хранились неприятные воспоминания об умершем (к счастью) муже. Но она не стала искать ответа; да и к чему вытаскивать на поверхность то, что так удобно спрятано в глубине? Через минуту она уже достаточно свыклась с новым обликом эффектной женщины в самом соку и, одной рукой подхватив с комода стаканчик джина, а другой разглаживая обтягивающие красные брючки, толкнула дверь и вошла в комнату, где сидел Томми.

Он говорил по телефону, и на экранчике виднелось лицо того юриста, Фарнсуорта. Обычно они созванивались по три-четыре раза на дню, а однажды Фарнсуорт заявился с несколькими энергичными молодыми людьми, и они весь день спорили и обсуждали дела в гостиной, не обращая на хозяйку внимания, будто она часть обстановки. За исключением Томми, который был вежлив и ласково поблагодарил ее, когда она принесла мужчинам кофе и предложила джину.

Пока он говорил по телефону с Фарнсуортом, она села на диван, взяла старый комикс и, потягивая джин, стала просматривать картинки. Это ей быстро наскучило, а Томми все трепался о каком-то исследовательском проекте, который они затеяли на юге штата, и о продаже акций того-сего. Она отложила комикс, опрокинула в себя остатки джина и подняла одну из книг, лежавших на краешке стола. Томми заказывал книги сотнями, и от них уже не было проходу. Книжка оказалась какими-то стихами. Она поспешно сунула ее на место, взяла другую. Эта звалась «Термоядерные двигатели» и состояла из уравнений и цифр. Она вновь почувствовала себя дурехой, разодетой в нелепые шмотки. Встала, решительно налила джина в два стакана, оставила один на телевизоре, а другой прихватила с собой на диван. Как бы глупо она себя ни чувствовала, ее тело машинально приняло соблазнительную позу киноактрисы. Развалившись на диване и лениво вытянув увесистые ноги, она поверх стакана наблюдала за Томми, за отсветами ламп на его белых волосах и нежной, смуглой, почти прозрачной коже, потом стала рассматривать его по-женски изящную руку, небрежно лежащую на столе. Только тогда она начала сознательно обдумывать свой замысел – и, в мягком свете ламп, с джином, согревающим желудок, ощутила возбуждение при мысли об этом странном, хрупком теле в сплетении с ее собственным. Дав волю воображению и не сводя глаз с Томми, она поняла вдруг, что ее влечет именно его необычность – странная, немужественная, бесполая внешность. Может, она из тех, кому нравится заниматься любовью с уродами и калеками? Томми, конечно, был и калекой, и уродом, но ее это ничуть не беспокоило, и она нисколько не стыдилась задуманного, сидя в облегающих брюках и с изрядной порцией джина внутри. Если получится его соблазнить – если это вообще возможно, – она будет собой гордиться. А если нет – он все равно милашка и, конечно же, не рассердится. Она чувствовала к Томми теплую нежность, а допив стакан, впервые за долгие годы ощутила что-то похожее на любовь вместе с желанием, которое накручивала с утра, когда вышла из дому в стареньком ситцевом платье и купила трусы и сережки, помаду и брюки, не признаваясь себе самой в подлинном значении подспудно зреющего плана.

Она налила еще порцию, стараясь держаться естественно, хотя ожидание уже действовало на нервы. Сейчас Томми говорил о каком-то Брайсе, и Фарнсуорт объяснял, что этот Брайс хочет с ним увидеться, хочет работать на них, но прежде – увидеться с Томми; это невозможно, отвечал Томми, а Фарнсуорт убеждал, что такие ученые на дороге не валяются. Она начинала терять терпение: кому он нужен, этот Брайс? Но тут Томми резко закончил разговор, повесил трубку и, помолчав мгновение, задумчиво улыбнулся:

– Мой новый дом на юге штата уже готов. Хотите поехать туда? В качестве моей экономки?

Вот уж сюрприз, ничего не скажешь. Она заморгала.

– Вашей экономки?

– Да. Все будет готово уже в субботу, но там еще надо расставить мебель и все такое. Мне потребуется помощь. И… – Томми с улыбкой встал, опираясь на трость, и подошел к ней, – вы ведь знаете, как я не люблю незнакомцев. Вы могли бы говорить с людьми вместо меня.

Он замер, глядя на нее сверху вниз.

Она снова заморгала.

– Я налила вам выпить. На телевизоре.

Предложение было невероятным. Про дом она слышала, когда на второй неделе пришли люди из риелторской конторы: Томми покупал большую старую усадьбу с девятью сотнями акров земли в горах на востоке.

Он поднял стакан, понюхал:

– Джин?

– Я решила, вам стоит попробовать. Вкусный джин. Сладкий.

– Нет. Но я с удовольствием выпил бы немного вина.

– Конечно, Томми. – Она встала и, чуть пошатнувшись, направилась в кухню за специально купленной бутылкой сотерна и хрустальным бокалом. – Я вам не нужна, – заявила она оттуда.

– Нет, Бетти Джо, вы мне нужны, – серьезно отвечал он.

Она вернулась и встала рядышком, протягивая бокал. Томми, такой хороший! Ее почти колол стыд оттого, что она хотела соблазнить Томми, наивного, как дитя. На пьяную-то голову ей стало весело. Он, бедняжка, даже и не понял, поди, в чем дело. Небось, писал в серебряный горшок, пока был маленький, а если девочка пыталась его коснуться – убегал в ужасе. Или, может, он вообще голубой? Всякий, кто все время сидит за книжками и выглядит как он… Нет, голубые говорят иначе. А ей нравилось, как говорит Томми… Теперь он казался уставшим, но, если подумать, у него вечно такой вид.

Морщась от боли, он уселся в кресло и поставил трость рядом. Бетти прилегла на диван, лицом к нему. Томми не сводил с нее глаз, но вряд ли видел. Когда он глядел на нее так, ей становилось не по себе, вот и сейчас по телу заползали мурашки.

– Я приоделась, – сказала она.

– Верно.

– Угу. «Верно». – Она рассмеялась, не в силах сдержаться. – Брюки за шестьдесят пять, блузка за пятьдесят, а к ним еще золотое белье и сережки. – Она подняла ногу, демонстрируя ярко-красные брюки, почесала сквозь ткань колено. – На ваши деньги я могла бы одеваться как кинозвезда, только захоти. Могла бы поправить лицо, сбросить лишний вес и все такое.

Она с минуту ощупывала серьги, глубокомысленно дергая их и поглаживая ногтем гладкий металл, наслаждаясь тонкой болью в мочках ушей.

– Но не знаю. Я давно за собой не слежу. С тех пор как мы с Барни стали получать пособия, медстраховку и все такое, я просто плюнула на все, и, знаете, когда перестаешь об этом заботиться, то уже и так хорошо.

Какое-то время Томми не отвечал, и она в тишине допивала джин. Наконец он спросил:

– Вы поедете со мной в новый дом?

Она потянулась и зевнула, начиная поддаваться усталости:

– Вы уверены, что я вам действительно нужна?

Мгновение Томми смотрел на нее, и лицо его приобрело выражение, какого ей еще не доводилось видеть, вроде как умоляющее.

– Да, вы мне нужны. У меня очень мало знакомых…

– Конечно поеду. – Она устало всплеснула рукой. – Дура я была бы, если б не поехала, ведь вы, небось, платить будете вдвое больше, чем я стою.

– Прекрасно. – С лица Томми сошла озабоченность, он откинулся в кресле и взял со стола книгу.

Он еще не успел погрузиться в чтение, когда она, уже успокоившись, вспомнила о своих планах и, после короткой внутренней борьбы, предприняла последнюю попытку. Ей хотелось спать, и попытка вышла слабой.

– Вы женаты, Томми? – спросила она. Вполне очевидный вопрос.

Если он и догадался, к чему она клонит, то никак этого не показал.

– Да, женат, – сказал он, вежливо опуская книгу на колени и поднимая взгляд.

– Просто интересно было, – сказала она, смутившись. – Как она выглядит? Ваша жена.

– Похожа на меня, пожалуй. Высокая и стройная.

Смущение как-то перешло в раздражение. Сделав последний глоток, она заявила почти с вызовом:

– Я тоже была худышкой. – Затем, устав от разговора, встала и направилась в спальню.

Дурацкая затея, с самого начала. И может быть, он все-таки голубой. Что женат, еще ничего не доказывает. В любом случае странный. Красивый, богатый, но псих со справкой. С прежним раздражением она пробормотала: «Спокойной ночи», ушла к себе и принялась стаскивать дорогие шмотки. Потом, уже в ночной рубашке, уселась на краешек кровати минутку поразмыслить. Освободившись от тесной одежды, она почувствовала себя гораздо удобнее, и, когда наконец легла, все мысли отступили и ничто не мешало ей провалиться в глубокий сон, уютно заполненный не оставляющими следа сновидениями.

Глава 9

Летели над горами, но самолетик был устойчивый, пилот – опытный, так что Брайс не ощущал тряски; вообще движение почти не чувствовалось. Миновали Харлан, штат Кентукки (россыпь серых домиков у подножия холмов), и понеслись над голой землей к долине. Брайс со стаканом виски в руке увидел на миг далекое озеро, блеснувшее свежеотчеканенной ценной монетой, но тут самолет пошел вниз и сел на широкую, новую бетонную полосу, которая тянулась в долине, среди сухой травы и вывороченной красной глины, словно дикий эвклидов чертеж, оставленный каким-нибудь небожителем-геометром.

Брайс вышел из самолета в оглушительный грохот землеройной техники и суету краснолицых от жары людей в рубашках цвета хаки. Здесь вовсю кипело строительство чего-то, еще не успевшего принять более или менее ясные очертания. Навесы для техники вокруг здоровенной цементной платформы, ряд времянок… После тишины и прохлады самолета (личного самолета Томаса Джерома Ньютона, присланного за ним в Луисвилль) Брайс на миг растерялся от жары и шума, от всей этой бурной и малопонятной деятельности.

К нему подошел молодой человек, брутальный, будто с рекламы сигарет. На голове – пробковый шлем, закатанные рукава выставляют напоказ избыток загорелых молодых мускулов. Ни дать ни взять герой полузабытого приключенческого романа из тех, что в далеком детстве внушили Брайсу мечту стать химиком-инженером, человеком науки и дела. Он не улыбнулся молодому человеку, только кивнул, думая о своем брюшке, седеющих волосах и привкусе виски во рту.

Тот протянул руку:

– Профессор Брайс?

Вопреки ожиданиям, рукопожатие оказалось мягким, не демонстративно крепким.

– Уже не профессор, – ответил он, – но все еще Брайс.

– Хорошо. Отлично. Я Хопкинс, бригадир. – Дружелюбие молодого человека казалось отчасти собачьим, словно тот выпрашивал похвалу. – Как вам это все, доктор Брайс?

Он указал на ряд незавершенных построек. За ними высилась стальная конструкция, что-то вроде трансляционной антенны.

– Не знаю, – ответил Брайс.

Он собрался было спросить, что тут строят, но побоялся смутить собеседника своей неосведомленностью. Почему этот толстый шут, Фарнсуорт, не объяснил, зачем его нанимает?

– Мистер Ньютон меня ждет? – спросил он, не глядя на бригадира.

– Конечно, конечно. – Молодой человек деловито повел Брайса за самолет, где на путях, серебристой карандашной линией уходящих в холмы, стоял вагончик монорельса. Хопкинс дернул дверцу, и та отъехала в сторону, открывая приятно затененную, обитую кожей кабину. – Через пять минут будете на месте.

– Это далеко отсюда?

– Мили четыре. Я позвоню, и Бринна́р вас встретит. Это секретарь Ньютона, он, наверное, и будет с вами говорить.

Брайс помедлил, прежде чем забраться в кабинку.

– А самого мистера Ньютона я не увижу?

Вот тебе и раз. Брайс не мог сдержать досаду: после двух лет надежд так и не встретиться с человеком, который изобрел «Уорлдколор», построил крупнейший нефтеперерабатывающий завод в Техасе, создал трехмерное телевидение, многоразовые фотонегативы, новую технологию цветной печати и так далее, – с тем, кто был либо самым гениальным ученым на планете, либо пришельцем.

Молодой человек нахмурился:

– Сомневаюсь. За те полгода, что я здесь работаю, ни разу его не видел, разве что через окно кабины, в которую вы садитесь. Примерно раз в неделю он приезжает сюда посмотреть на строительство, но никогда не выходит, а внутри такая темень, что лица не разглядишь, только силуэт.

Брайс устроился на сиденье.

– Вообще не выходит из дома? – Он кивнул в сторону самолета, у которого уже суетились возникшие словно ниоткуда механики. – Не летает… куда-нибудь?

Хопкинс улыбнулся широко (и, как показалось Брайсу, глуповато):

– Только по ночам, так что все равно не разглядишь. Он высокий и худой. Это мне пилот рассказал, а больше и ничего. Пилот не слишком разговорчив.

– Ясно. – Брайс нажал кнопку на дверце, и та беззвучно скользнула на место. Пока она закрывалась, Хопкинс сказал: «Счастливого пути!» – и Брайс быстро ответил: «Спасибо», но так и не понял, успел ли тот услышать.

Кабина, как и самолет, была звуконепроницаемой и прохладной. И тоже, как самолет, она начала движение без всякого рывка, набирая скорость так плавно, что движение не ощущалось вовсе. Брайс увеличил прозрачность окон, повернув серебристую рукоятку, явно для этого предназначенную, и стал смотреть на хлипкие с виду алюминиевые каркасы и группы работающих людей – редкое и отрадное, на его взгляд, зрелище в эпоху заводов-автоматов и шестичасового рабочего дня. Люди вроде бы трудились в охотку, обливаясь потом под раскаленным небом Кентукки. Брайсу подумалось, что им, наверное, очень хорошо платят, раз они согласились оказаться здесь, вдали от гольф-клубов, муниципальных казино и прочих утех рабочего класса. Многие были молоды, и Брайс разглядел парня, который, сидя в кабине гигантского экскаватора, улыбался от удовольствия толкать перед собой огромную массу земли. Брайс на мгновение позавидовал его работе, молодости и уверенности.

Через минуту кабина выехала со строительной площадки и понеслась по лесистым холмам так быстро, что деревья слились в размытую полосу света и тени, солнца и зеленой листвы. Брайс откинулся на удивительно удобные подушки, стараясь получать удовольствие от поездки. Однако расслабиться не получилось, слишком он был взбудоражен стремительностью событий и деловитой суетой этого места, так блаженно далекого от Айовы, от студентов, бородатых интеллектуалов и администраторов вроде Канутти. За окном все быстрее мелькали свет, тень, зелень – а затем, когда вагончик вылетел на гребень холма, впереди блеснуло озеро, лежащее в низине подобно листу чудесного серо-голубого металла: гигантский безмятежный диск. За озером, у подножия горы, стоял большой старый дом с белыми колоннами у входа и широкими, закрытыми ставнями окнами. В следующий миг дом и озеро исчезли за холмом. Кабина двигалась под уклон, замедляя ход. Минутой позже они появились снова, и вагончик, чуть наклонясь, двинулся по широкой дуге вдоль берега. Рядом с домом ждал человек. Кабинка плавно остановилась, Брайс набрал в грудь воздуха и нажал кнопку; обшитая деревом дверца тихонько скользнула вбок, и он шагнул в прохладу, запах сосновой хвои и едва различимый плеск воды на берегу озера. Встречавший был невысок и смугл, с маленькими яркими глазками и при усах. Он подошел и вежливо улыбнулся.

– Доктор Брайс? – В речи слышался французский акцент.

На Брайса вдруг накатило радостное волнение.

– Месье Бриннар? – Он протянул руку. – Enchantе́[10].

Француз пожал протянутую ладонь, слегка приподняв брови.

– Soyex le bienvenu, Monsieur le Docteur. Monsieur Newton vous attend. Alors...[11]

Брайс задержал дыхание:

– Ньютон меня примет?

– Да. Следуйте за мной, пожалуйста.

Три кошки, игравшие в вестибюле, настороженно уставились на Брайса. По виду – обычные уличные, но упитанные и недовольные появлением незнакомца. Кошек Брайс не любил. Француз молча провел его по вестибюлю и вверх по застланной толстым ковром лестнице. По стенам висели дорогие с виду картины неизвестных Брайсу художников. У основания очень широкой, изгибающейся полукругом лестницы он приметил электрический подъемник с сиденьем (в данный момент сложенным). Неужели Ньютон инвалид? Дом выглядел пустым, если не считать их двоих и кошек. Брайс оглянулся; животные все еще смотрели ему вслед наглыми любопытными глазами.

Лестница привела к новому залу, в конце которого была дверь, очевидно в комнату Ньютона. Оттуда вышла полная женщина в фартуке. Она глянула на них грустными глазами и заморгала:

– Вы, наверно, профессор Брайс.

Голос у нее был хрипловатый, с сильным простонародным выговором.

Он кивнул, и женщина повела его к двери. Брайс вошел один, с ужасом заметив, что дыхание участилось, а ноги стали как ватные.

В огромной комнате было холодно. Из больших, лишь отчасти прозрачных окон в эркере с видом на озеро исходил приглушенный свет. Повсюду стояла мебель невероятных цветов: по мере того как глаза Брайса привыкали к тусклому желтоватому освещению, массивные диваны и столы обретали голубые, серые и рыжеватые тона. На дальней стене висели гравюра, изображавшая огромную птицу (цаплю или американского журавля), и нервная абстракция в духе Клее[12]. Возможно, сам Клее. В любом случае два изображения сочетались плохо. В углу в огромной клетке спал красно-лиловый попугай. А навстречу Брайсу, опираясь на трость, шел высокий худой человек с неразличимыми чертами лица.

– Профессор Брайс? – В чистом приятном голосе звучал неуловимый акцент.

– Да. Вы… мистер Ньютон?

– Да. Может быть, сядем и побеседуем?

Он сел, и они немного поговорили. Ньютон был вежлив, спокоен, немного слишком корректен в манерах, но не высокомерен. В нем чувствовалось врожденное достоинство, и он обсуждал замеченную Брайсом картину (все-таки Клее) умно и заинтересованно. В середине разговора Ньютон встал, чтобы показать гостю какую-то деталь, и Брайс впервые смог как следует рассмотреть его лицо – чуточку странное, красивое, почти женственное. Внезапно нелепая мысль, которую он полушутя обдумывал уже больше года, вернулась с новой силой. Сейчас, когда в полутемной комнате высокий худой человек указывал тонким пальцем в угол жутковато-нервной картины, мысль эта уже не казалась нелепой. Чепуха. Когда Ньютон вновь повернулся к нему и с улыбкой произнес: «Я думаю, нам стоит выпить, профессор Брайс», иллюзия исчезла окончательно и разум восторжествовал. В этом мире есть люди с более диковинной внешностью, а гениальные изобретатели рождались и прежде.

– С удовольствием, – ответил Брайс. – Я, наверное, отрываю вас от дел.

– Ничуть. – Ньютон непринужденно улыбнулся и пошел к двери. – Во всяком случае, сегодня. Что будете пить?

– Скотч. – Брайс собирался добавить «если у вас есть», но оборвал себя. Уж конечно, у Ньютона найдется и скотч. – С водой, пожалуйста.

Вместо того чтобы нажать кнопку или позвонить в гонг (в таком доме гонг казался уместным), Ньютон просто открыл дверь и позвал: «Бетти Джо!», а когда она откликнулась, сказал: «Принесите профессору Брайсу скотч с водой и льдом. Мне, как обычно, джин с биттером». Закрыв дверь, он вернулся в кресло и заметил:

– Мне только недавно стал нравиться джин.

При мысли о джине с биттером Брайс внутренне содрогнулся.

– Скажите, профессор Брайс, как вам наша стройка? Полагаю, вы заметили всю эту… деятельность, когда сошли с самолета?

Брайс откинулся в кресле. Напряжение немного отпустило. Ньютон излучал любезность; казалось, он искренне интересуется мнением гостя.

– Да, выглядит любопытно. Но, признаться, я не знаю, что вы строите.

Мгновение Ньютон молча смотрел на него, потом рассмеялся.

– Разве Оливер не сказал вам, еще в Нью-Йорке?

Брайс мотнул головой.

– Оливер бывает очень скрытен, но я не ждал, что он зайдет в этом так далеко. – Ньютон улыбнулся, и впервые с момента их встречи Брайс ощутил смутное беспокойство, хотя и не понял, что именно в этой улыбке его смущает. – Потому-то вы и потребовали личной встречи?

Очевидно, это было произнесено с долей юмора.

– Возможно. Но у меня были и другие причины.

– Конечно.

Ньютон хотел что-то добавить, но умолк, когда дверь открылась и вошла Бетти Джо с бутылками и графинами на подносе. Брайс внимательно посмотрел на нее. Миловидная немолодая женщина, какую можно встретить на дневном спектакле или в клубе игроков в бридж. Однако в лице не было ни пустоты, ни глупости, в глазах и полных губах читались доброта и, может быть, ирония. Впрочем, что-то в ней не вязалось с ролью единственной прислуги миллионера. Она молча поставила напитки на стол и, проходя мимо, обдала Брайса ароматами спиртного и духов.

Он взял с подноса свежеоткрытую бутылку виски и смешал себе напиток, не переставая удивляться. Стало быть, так гениальные ученые обустраивают свой быт? Спрашиваешь глоток скотча – и хмельная служанка приносит тебе литровую бутыль? А может, так и лучше. Они молча выпили, потом Ньютон неожиданно сказал:

– Это космический корабль.

Брайс не понял, о чем он.

– Что, простите?

– Мы здесь строим космический корабль.

– Да? – (Неожиданность, но не такая уж поразительная. Автоматические космические аппараты давно не были диковинкой. Даже Кубинский блок и тот несколько месяцев назад запустил что-то этакое.) – Значит, мне предстоит заняться металлами для корпуса?

– Нет. – Ньютон медленно делал глоток за глотком, глядя в окно и словно бы раздумывая о чем-то постороннем. – Корпус уже разработан. Я хочу поручить вам системы подачи топлива: найти материалы, химически устойчивые для самого топлива, продуктов сгорания и так далее.

Он снова улыбнулся, и Брайс понял, что встревожило его в этой улыбке: в ней читался намек на непонятную усталость.

– Я очень мало знаю про материалы – их устойчивость к температурам, кислотам, нагрузке. Оливер говорит, вы один из лучших специалистов в данной области.

– Фарнсуорт, возможно, меня переоценивает, но я действительно разбираюсь в этих вопросах.

Дело, кажется, было улажено, и еще какое-то время оба молчали. Когда Ньютон упомянул космический корабль, старое подозрение, разумеется, вернулось, однако вместе с ним пришло очевидное опровержение: будь Ньютон, вопреки всякому вероятию, пришельцем с другой планеты, он бы точно не строил космический корабль, поскольку что-что, а корабль у него бы уже имелся. Брайс про себя улыбнулся тому, что мыслит в таких убогих научно-фантастических категориях. Марсианин или венерианец, уж конечно, привез бы тепловые лучи, чтобы испепелить Нью-Йорк, или планировал бы уничтожить Чикаго, или похищал бы девиц для чудовищных жертвоприношений в мрачной пещере. Бетти Джо? От виски и усталости воображение разыгралось, и Брайс едва не расхохотался вслух: Бетти Джо на афише фильма, Ньютон в пластмассовом шлеме угрожает ей лучеметом – толстым серебристым агрегатом, из которого вылетают яркие зигзаги-молнии. Ньютон по-прежнему рассеянно смотрел в окно; он прикончил первый стакан джина и налил себе второй. Марсианин-алкоголик? Пришельцы предпочитают джин с биттером?..

Ньютон и прежде говорил резко – хотя и не грубо. Сейчас он отвернулся от окна и снова заговорил резко:

– Зачем вы хотели видеть меня, мистер Брайс? – В голосе не было требовательности, только любопытство.

Вопрос застал Брайса врасплох, и он, чтобы заполнить возникшую паузу, налил себе еще виски. Потом сказал:

– Меня впечатлили ваши идеи. Фотопленка – цветная, рентгеновская, новшества в электронике. Мне подумалось, что они… самые оригинальные из всего, что появилось за последние годы.

– Спасибо. – Ньютон теперь слушал более заинтересованно. – Я думал, очень немногие знают, что именно я… несу ответственность за эти разработки.

Что-то в усталом, бесстрастном тоне собеседника заставило Брайса ощутить легкий стыд за себя, за то неумеренное любопытство, с которым он вычислил связь «У. Э. Корп.» и Фарнсуорта, а потом добился от Фарнсуорта этой встречи. Он чувствовал себя ребенком, который пытался привлечь внимание уставшего на работе отца, а вместо этого вызвал лишь раздражение. К щекам прилила кровь. Неужели он краснеет? Если да, то счастье, что в комнате темно и Ньютон этого не видит.

– Я… я всегда восхищался талантливыми людьми.

Брайс не знал, куда деваться от смущения. Он ругал себя, понимая, что говорит как мальчишка. Ньютон ответил что-то нейтрально-вежливое, и Брайс забыл про неловкость, настолько его потрясло внезапное открытие, что собеседник пьян. Брайс слышал отстраненную, апатичную, чуть невнятную речь, видел рассеянный взгляд и понимал, что Ньютон либо мертвецки пьян, либо очень болен. И внезапно ощутил волну теплого чувства (разве сам он не навеселе?) к этому тощему одинокому человеку. Может быть, Ньютон тоже тихо напивается по утрам, мечтая о… о чем-то, что дало бы мыслящему человеку в безумном мире причину не напиваться с утра? Или это всего лишь пресловутая странность гения, одинокая отрешенность, озон электрического интеллекта?

– Оливер договорился с вами о зарплате? Удовлетворены ли вы суммой?

– Да, все хорошо. – Брайс поднялся, поняв, что вопрос означает конец разговора. – Зарплата меня вполне устраивает. – И прежде чем откланяться, спросил: – Можно перед уходом задать вам вопрос, мистер Ньютон?

Собеседник едва ли слышал; он все еще смотрел в окно, нежно держа в болезненно-тонких пальцах пустой стакан. Его гладкое, без единой морщины, лицо казалось очень старым.

– Разумеется, доктор Брайс, – произнес он тихо, почти шепотом.

Брайса вновь охватила неловкость. Человек в кресле был невероятно мягок и кроток. Брайс прочистил горло и заметил, что попугай в клетке проснулся и смотрит на него с тем же любопытством, что и кошки у входа. Голова закружилась, и теперь Брайс уже твердо знал, что краснеет. Он пробормотал, заикаясь:

– Наверно, это не важно. Я… я спрошу как-нибудь в другой раз.

Ньютон глядел на него, словно не расслышал слов и все еще ждал реплики. Потом сказал:

– Конечно. Как-нибудь в другой раз.

Брайс извинился и вышел, щурясь от яркого света. Спустившись по лестнице, он обнаружил, что кошки ушли.

Глава 10

В следующие нескольких месяцев Брайс был занят, как никогда в жизни. С той минуты, как Бриннар проводил его из усадьбы и отправил в лабораторию на другом берегу озера, он с незнакомым ему прежде рвением взялся за множество поставленных Ньютоном задач. Надо было подбирать сплавы, проводить бесконечные анализы, добиваться от металлов, керамики и полимеров невиданной на Земле жаропрочности и кислотоупорности. Его квалификация идеально подходила для этой работы, и он мгновенно вошел в курс дела. У него был штат из четырнадцати человек, просторный алюминиевый ангар лаборатории, практически неограниченный бюджет, отдельный домик на четыре комнаты и карт-бланш (которым он ни разу не воспользовался) на полеты в Луисвилль, Чикаго и Нью-Йорк. Случались, конечно, досадные помехи, когда оборудование или материалы не подвозили вовремя, изредка – ссоры между сотрудниками, но на результат это существенно не влияло. Брайс был если и не счастлив, то слишком занят, чтобы чувствовать себя несчастным. Он с головой ушел в работу, чего с ним не случалось в бытность преподавателем, и понимал, что она теперь во многом – главное в его жизни. Брайс бросил кафедру раз и навсегда – точно так же, как много лет назад порвал с правительственной службой, и ему необходимо было сохранить веру в то, чем он теперь занимается. Еще один профессиональный крах в его годы грозил бездной отчаяния, из которой можно и не выкарабкаться. Череда событий, начавшаяся с рулончика детских пистонов и основанная на бредовых научно-фантастических измышлениях, дала ему работу, о которой многие могли только мечтать. Он часто задерживался в лаборатории за полночь и больше не пил по утрам. Были назначены дедлайны, конкретные разработки требовалось сдавать в производство к определенному сроку, но это Брайса не беспокоило. Он намного опережал график. Порой его слегка угнетала мысль, что он занят прикладными исследованиями, а не чистой наукой, но он был чуточку слишком стар, чуточку слишком разочарован, чтобы думать о славе или призвании. Его занимал лишь один моральный вопрос: не трудится ли он над новым оружием, новым средством увечить людей и разрушать города? Ответ отрицательный. Они строят корабль, который понесет исследовательскую аппаратуру по Солнечной системе, – дело если не благое, то, по крайней мере, безвредное.

Рутинная часть работы состояла в сверке результатов с набором спецификаций, передаваемых в лабораторию через Бриннара. Эти документы, которые Брайс про себя именовал «инвентарной описью слесаря-водопроводчика», состояли из данных по сотням мельчайших деталей систем охлаждения, контроля за расходом топлива и навигационных приборов, для которых требовалась определенная теплопроводность, электрическое сопротивление, химическая устойчивость, удельный вес, температура воспламенения и так далее. Брайс должен был найти материал, отвечающий этим параметрам, либо, на худой конец, наилучший заменитель. Иногда ответ лежал на поверхности, и Брайс невольно дивился, как мало Ньютон знает по части материалов, но в нескольких случаях ни одно известное соединение не отвечало условиям. Тогда приходилось обсуждать проблему с инженерами, искать компромисс. Предложенный вариант передавался Бриннару, после чего оставалось ждать решения Ньютона.

По словам инженеров, за те полгода, что разрабатывался проект, аналогичные затруднения возникали довольно часто. Ньютон – гениальный конструктор, сам проект – невероятный и включает тысячи потрясающих нововведений, однако количество компромиссов исчисляется уже сотнями, а строительство корабля начнется не раньше чем через год. Всю работу предполагалось завершить за шесть лет, к 1990 году, и никто не верил, что они уложатся в этот срок. Впрочем, Брайса это не особо беспокоило. Вопреки двойственному впечатлению от единственной беседы с Ньютоном, он не сомневался в научном потенциале этого странного человека.

И вот прохладным вечером через три месяца после переезда в Кентукки Брайс сделал открытие. Близилась полночь, он сидел у себя в кабинете в конце лабораторного здания, устало перебирая очередную стопку спецификаций. Домой идти не хотелось; ему нравилась тишина, царившая в лаборатории по ночам. Брайс смотрел на чертеж, сделанный самим Ньютоном (система охлаждения для спуска корабля в атмосферу), и прослеживал взаимосвязь устройств, когда поймал себя на смутном раздражении. Что-то в вычислениях было не так. Несколько минут он жевал кончик карандаша, глядя сперва на аккуратные чертежи, затем – на озеро за окном. Обычные расчеты, но Брайса и раньше что-то в них неуловимо смущало. Над черным озером висел лунный серп, вдалеке стрекотали невидимые насекомые. Все это казалось чужим, как лунный пейзаж. Брайс снова посмотрел на чертеж. Центральная группа чисел состояла из температурных показателей: прикидки Ньютона по трубопроводу подачи газа. Что-то в этом случайном наборе цифр привлекало внимание; похоже на логарифмическую последовательность, но не совсем. А что в таком случае? Отчего Ньютон взял именно эти числа? С потолка, надо думать, точные значения не требовались. Конкретные величины предстояло проставить Брайсу, когда он подберет материал с нужными параметрами. Он глядел на цифры как загипнотизированный, пока они не расплылись, утратив всякий смысл, кроме своей последовательности. Он заморгал и усилием воли вновь поглядел за окно в кентуккскую ночь. Месяц скрылся за холмами на дальней стороне озера. За черной водой светилось окно на втором этаже усадьбы, наверно в кабинете Ньютона, а сверху мириады звезд усеивали небо, словно крупицы светящегося порошка. Внезапно за окном заухала лягушка-вол, так резко, что Брайс вздрогнул от неожиданности. Несколько минут она одиноко взывала в темноту низким вибрирующим голосом, притаившись где-то во тьме. Брайс мог вообразить ее в прохладной росистой траве: влажное полурептилье тельце подобрано, лапки под подбородком. Звук дрожал над озером и затем оборвался, оставив по себе странную неудовлетворенность; слух как будто ждал финального аккорда, которого так и не последовало. Однако вернулся стрекот насекомых, и Брайс вновь устало взглянул на чертеж; именно тогда, в краткий миг озарения, машинально проглядывая знакомые цифры, он вдруг с легкостью увидел, что его беспокоило. Логарифмическая последовательность. Иначе никак. Только не привычные логарифмы, с основанием десять, два или «пи», – а какие-то неслыханные. Брайс взял со стола логарифмическую линейку и, забыв усталость, принялся методом проб и ошибок вычислять основание…

Через час он встал, потянулся и, выйдя из лаборатории, пошел по влажной траве к берегу. Снова выглянул месяц; Брайс некоторое время смотрел на его отражение, затем глянул на окно Ньютона и тихо задал вопрос, который уже двадцать минут обретал форму в его сознании: «Кто вычисляет с двенадцатеричными логарифмами?» Свет в окне, куда слабее лунного, безучастно мерцал вдали, а вода у ног мягко плескалась в мерном, бездумном ритме: монотонном, тихом, старом как мир.

1988: Румпельштильцхен

Глава 1

Осенью горы вокруг озера оделись красным, желтым, оранжевым и коричневым. Вода под холодным небом стала синее, местами в ней отражались пестрые кроны деревьев. Когда дул ветер, нагонявший рябь, в ней вспыхивали красные с желтым отблески, падали листья.

Временами Брайс в задумчивости глядел с лабораторного крыльца через озеро на горы и на дом, где жил Т. Дж. Ньютон. Усадьба больше чем на милю отстояла от полукруга строений из алюминия и фанеры, к которому примыкала лаборатория; по другую ее сторону в ясную погоду вспыхивал на солнце металлический корпус «Штуки» – «Проекта», «Корабля», как ни называй. Иногда серебристый монолит внушал Брайсу нечто вроде гордости, иногда казался нелепым, словно иллюстрация из детской книжки о космосе, иногда вызывал страх. Стоя в дверях и глядя через озеро на другой берег, Брайс мог видеть примечательный контраст между постройками по обе стороны панорамы. Справа – старая викторианская усадьба с эркерами, белыми дощатыми стенами и бесполезными колоннами у трех входов, более века назад воплотившая гордыню какого-то давно умершего табачного магната, угольного промышленника или удачливого лесоторговца. Слева – аскетично строгая и футуристичная форма космического корабля. Корабль, застывший на кентуккском лугу в раме осеннего горного пейзажа, принадлежал человеку, который выбрал жизнь в усадьбе с единственной пьющей служанкой, французом-секретарем, попугаями, картинами и кошками. Корабль и дом разделяли вода, горы, сам Брайс и небо.

Однажды ноябрьским утром, когда юношеская серьезность одного из лаборантов разбередила в нем старые опасения по поводу науки и рьяных молодых ученых, он вышел на крыльцо и несколько минут вглядывался в привычный пейзаж. Решение прогуляться возникло неожиданно; прежде ему не приходило в голову обойти озеро. Что мешает сделать это прямо сейчас?

Было свежо, и Брайс подумал, не вернуться ли в лабораторию за пиджаком. Однако ноябрьское утро выдалось солнечным, к тому же он шел вдоль кромки воды, не забираясь в тень. Брайс шагал к усадьбе, прочь от строительной площадки и корабля. На нем была выцветшая шерстяная клетчатая рубашка, подаренная покойной женой десять лет назад; через милю он даже вспотел от ходьбы и закатал рукава. Руки, худые и волосатые, на солнце казались пугающе бледными – руки старика. Под ногами из прибрежной гальки выглядывали пучки сухой травы. Брайс видел нескольких белок и кролика, а в озере разок плеснула рыбина. Он миновал несколько строений и что-то вроде мастерской по металлу. Люди приветственно махали ему руками, один поздоровался, назвав по имени, но Брайс его не узнал. Улыбнулся в ответ и тоже помахал. Он решил не спешить и шел, позволив мыслям блуждать бесцельно. Чуть позже он остановился, подобрал несколько плоских камешков и начал пускать их в озеро, но лишь раз заставил камень подпрыгнуть. Остальные, входя в воду под неверным углом, тонули, едва коснувшись поверхности. Брайс хмыкнул, усмехаясь своей глупости. Над головой беззвучно пролетели несколько птиц. Он пошел дальше.

Незадолго до полудня он миновал дом, стоявший в нескольких сотнях футов от берега, погруженный в тишину и, казалось, необитаемый. Брайс глянул на эркер второго этажа, но ничего не разглядел из-за отражения неба в стекле. К тому времени, когда солнце уже стояло над головой настолько высоко, насколько оно вообще поднимается в это время года, Брайс шел по пустому пляжу на дальней от лаборатории стороне озера. Сухая трава и кустарник стали гуще; попадались полусгнившие бревна. Брайс вспомнил о змеях, которых не любил, но отогнал эту мысль. Ему попалась ящерка; она недвижно сидела на камне, глядя глазами-стеклышками. Он уже немного проголодался и смутно задумался, что с этим делать. Ходьба его утомила, он присел на бревно у самой кромки озера, расстегнул верхние пуговицы, протер шею носовым платком и стал смотреть на воду. На мгновение он почувствовал себя Генри Торо[13] и тихо рассмеялся. «Большинство людей ведет жизнь, исполненную тихого отчаяния». Оглянулся на полускрытую за деревьями усадьбу. Кто-то шел в его сторону, пока еще вдалеке. Брайс заморгал от яркого солнца, несколько секунд вглядывался и постепенно признал в идущем Т. Дж. Ньютона. Уперся локтями в колени и стал ждать, немного нервничая.

Ньютон, одетый в белую рубашку с коротким рукавом и легкие серые брюки, нес корзинку. Шел медленно, выпрямившись во весь свой немалый рост, но с легкой грациозностью в движениях. В его походке была какая-то странность, напомнившая Брайсу о первом гомосексуалисте, которого он увидел в детстве, когда еще не знал, кто такие гомосексуалисты. Ньютон шел иначе; такой походки, легкой и тяжелой одновременно, Брайс вообще ни у кого не видел.

Подойдя поближе, Ньютон сказал:

– Я взял сыр и вино.

На нем были очки с темными стеклами.

– Отлично. – Брайс встал. – Вы заметили, как я проходил мимо дома?

– Да.

Бревно было довольно длинное, и Ньютон уселся на другом конце, осторожно поставив к ногам корзинку. Оттуда он вынул бутылку вина и штопор, передал Брайсу:

– Вы не откроете?

– Попытаюсь.

Он взял бутылку, заметив при этом, что руки у Ньютона такие же худые и бледные, как у него, только безволосые. Пальцы очень длинные и хрупкие, с самыми маленькими суставами, какие ему приходилось видеть. Эти руки немного дрожали, когда Ньютон протянул вино.

Божоле. Брайс зажал холодную и влажную бутылку в коленях и принялся ввинчивать штопор. Это была задача, с которой он управлялся ловко, не то что с пусканием «блинчиков» на воде. Пробка вышла с чистым убедительным хлопком, с первой же попытки. Ньютон принес два стакана (не бокалы, а именно стаканы) и держал их на весу, пока Брайс наливал.

– Не жалейте, – улыбнулся сверху Ньютон, и он наполнил стаканы практически до краев. Голос Ньютона звучал мягко, слабый акцент казался вполне естественным.

Превосходное ароматное вино приятно холодило пересохшую глотку и согревало желудок тем старым двойным наслаждением от алкоголя – физическим и духовным, – что поддерживало стольких людей, включая и его самого в прошлые годы. Несколько минут они молча потягивали вино, отламывая сыр – старый крошащийся чеддер с сильным запахом. Бревно лежало в тени, и Брайсу пришлось опустить рукава; здесь, у воды, ему снова стало холодно. Странно, Ньютон, одетый совсем легко, как будто вовсе не мерз. Он походил на тех людей, которые сидят у камина, кутаясь в плед, на персонажей старых фильмов с Джорджем Арлиссом[14] – тощих, бледных, хладнокровных. Но кто знает, что за человек этот Ньютон на самом деле? Он мог быть иностранным графом в английской комедии, или стареющим Гамлетом, или безумным ученым, втихомолку мечтающим взорвать мир, или незаметным Кортесом, тихо возводящим себе крепость силами аборигенов. Мысль о Кортесе напомнила Брайсу о старой, так до конца и не изжитой мысли, что Ньютон – пришелец. В эту минуту практически все казалось возможным; он, Натан Брайс, пьет вино с марсианином, угощается его сыром. Почему бы и нет? Что в этом настолько уж смехотворного?.. Кортес завоевал Мексику с четырьмя сотнями конкистадоров; может, марсианин способен управиться в одиночку? Да, в такое можно поверить, когда жмуришься от солнца и прихлебываешь вино. Ньютон сидел рядом неестественно прямо, тщательно жуя и время от времени делая осторожный глоток. Настоящий Икабод Крейн[15]. С чего Брайс взял, что, если Ньютон с Марса, он тут один? Почему не четыреста марсиан или не четыре тысячи? Поймав на себе его взгляд, Ньютон печально улыбнулся. С Марса? Нет уж, скорее, уроженец Литвы или Массачусетса.

Чувствуя легкое опьянение (как давно он в последний раз пил среди бела дня?), Брайс поглядел на Ньютона и спросил:

– Вы литовец?

– Нет. – Ньютон смотрел на воду и даже не повернул головы. Потом сказал вдруг: – Все озеро принадлежит мне. Я его купил.

– Прекрасная покупка. – Брайс допил свой стакан. Бутылка была пуста.

– Так много воды, – произнес Ньютон и, повернувшись к Брайсу, спросил: – Сколько, по-вашему?

– Сколько тут воды?

– Да. – Ньютон рассеянно отломил кусочек сыра и положил в рот.

– Господи. Я не знаю. Пять миллионов галлонов? Десять? – Брайс рассмеялся. – Я с трудом оцениваю количество серной кислоты в мензурке. – Он посмотрел на озеро. – Двадцать миллионов галлонов? Черт, я же не обязан этого знать. Я узкий специалист. – Затем, вспомнив о репутации Ньютона, добавил: – В отличие от вас. Вы-то знаете все науки, какие только есть. И может быть, кое-какие, которых нету.

– Ерунда. Я всего лишь… изобретатель. Да и то лишь отчасти. – Ньютон прикончил свой сыр. – Мне кажется, я более узкий специалист, чем вы.

– И в чем вы специализируетесь?

Какое-то время Ньютон не отвечал. Потом вздохнул:

– На этот вопрос сложно ответить. – На его губах вновь заиграла загадочная улыбка. – Вам нравится неразбавленный джин?

– Не очень. Возможно.

– У меня с собой бутылка. – Ньютон наклонился к стоявшей у ног корзине.

Брайс коротко хохотнул. Он не мог сдержаться: Икабод Крейн с литром джина в корзинке для пикника. Ньютон щедрой рукой налил ему полный стакан и такой же – себе. Еще не опустив бутылку на землю, он вдруг признался:

– Я слишком много пью.

– Все пьют слишком много.

Брайс пригубил джин. Вкус ему не понравился; как всегда, джин отдавал парфюмерией. Но он сделал глоток. Часто ли человеку выпадает шанс напиться за компанию с собственным боссом? И много ли сыщется боссов, похожих на Крейна, Гамлета и Кортеса одновременно, только что прилетевших с Марса и намеренных покорить мир, построив к осени космический корабль? У Брайса заныла спина, он сполз на траву и откинулся на бревно, вытянув ноги к озеру. Тридцать миллионов галлонов?.. Он сделал еще глоток и, выудив из кармана сплющенную пачку сигарет, протянул Ньютону. Снизу тот казался еще более высоким, более далеким, чем когда-либо.

– Я пробовал курить однажды, примерно год назад, – сказал Ньютон. – Мне было очень худо.

– Вот как? – Брайс вынул сигарету. – Может, вы не хотите, чтобы я закуривал?

– Да. – Ньютон глянул на него сверху вниз. – Как по-вашему, будет война?

Брайс подержал сигарету, раздумывая, затем бросил ее в озеро. Та поплыла.

– Разве сейчас не идут уже три войны? Или четыре?

– Три. Я про войну с использованием серьезного оружия. На Земле девять государств владеют водородной бомбой, как минимум двенадцать имеют бактериологическое оружие. Как вы думаете, это все пустят в ход?

Брайс прихлебнул джина.

– Наверно. Наверняка. Не знаю, почему этого не произошло до сих пор. Не знаю, почему мы до сих пор не допились до смерти. Или не долюбились до смерти.

«Корабль» был на противоположном берегу от них, скрытый за деревьями. Брайс качнул стаканом в том направлении:

– Это будет оружие, верно? Если да, кому оно нужно?

– Не оружие. Не совсем. – Ньютон, должно быть, сильно захмелел. – Я не скажу вам, что это такое… Через какое время?

– Что? – Брайс чувствовал опьянение. Отлично. Превосходный денек, чтобы надраться. Давненько не доводилось.

– Сколько лет до начала большой войны? Той, что все уничтожит?

– А почему бы не уничтожить все? – Брайс залпом допил остаток джина и потянулся за бутылкой. – Может, как раз и надо все уничтожить. – Он достал бутылку и поднял взгляд на Ньютона, но тот сидел против солнца, и лица было не разглядеть. – Вы с Марса?

– Нет. По-вашему, у нас есть десять лет? Меня учили, что десять как минимум.

– Кто такому учит? – Брайс наполнил свой стакан. – Я бы сказал, лет пять.

– Этого мало.

– Для чего? – Джин больше не казался таким противным, даже теплый.

– Мало. – Ньютон печально смотрел сверху вниз. – Но вы, вероятно, ошибаетесь.

– Хорошо, три года. Вы с Венеры? С Юпитера? Из Филадельфии?

– Нет. – Ньютон пожал плечами. – Меня зовут Румпельштильцхен.

– Румпельштильцхен, а дальше?

Ньютон потянулся вниз, взял у Брайса бутылку и налил себе новую порцию джина.

– Вам не кажется, что этого может вовсе не произойти?

– Возможно, и так. Что помешает войне, Румпельштильцхен? Высшие инстинкты человечества? Эльфы живут в пещерах; вы тоже живете в пещере, когда не выходите к людям?

– В пещерах живут тролли. Эльфы живут повсюду. Они умеют приспосабливаться к исключительно трудным природным условиям, таким, как здесь. – Нетвердой рукой Ньютон обвел озеро, плеснув джином на рубашку. – Я эльф, доктор Брайс, и я повсюду живу один. Совершенно повсюду один. – Его взгляд остановился, уткнувшись в озеро.

Большая стая диких уток села на воду примерно в полумиле от берега; вероятно, усталые мигранты на полпути к югу. Они дрейфовали по воде, как воздушные шарики, словно были не способны двигаться сами.

– Если б вы прилетели с Марса, то оказались бы в одиночестве, это уж точно, – сказал Брайс, не отрывая взгляда от птиц; если это правда, то Ньютон похож на такую утку, только одну на всем озере, усталую путешественницу.

– Не обязательно.

– Что – не обязательно?

– Быть марсианином. Мне кажется, вы и сами часто чувствуете себя одиноким, доктор Брайс. Чужим. Вы с Марса?

– Не думаю.

– Из Филадельфии?

Брайс рассмеялся:

– Из Портсмута, штат Огайо. Отсюда это дальше, чем Марс.

Без какой-либо видимой причины утки на озере закрякали. Внезапно они взлетели – поначалу беспорядочно, но вскоре выстроились во что-то наподобие клина. Брайс смотрел, как они пропадают за горами, все еще набирая высоту. Он рассеянно подумал о миграции птиц, насекомых и маленьких пушистых зверьков, следующих извечными путями к старой прародине и новой смерти. Затем утиный клин чем-то напомнил Брайсу эскадрилью боевых ракет, виденную на обложке журнала много лет назад, и это вернуло его мысли к штуковине, которую он помогал строить сидящему рядом странному человеку, – к этой блестящей ракете, чьим предназначением, по идее, было исследовать, или фотографировать, или что там еще, во что сейчас, захмелевший на послеполуденном солнце, он отчего-то нисколечко не верил.

Ньютон нетвердо поднялся на ноги и сказал:

– Мы можем пройтись к дому. Я попрошу Бриннара отвезти вас на машине, если хотите.

– Хочу. – Он встал, отряхивая листья с одежды, допил последний глоток джина. – Я слишком пьян и слишком стар, чтобы топать домой на своих двоих.

Они шли молча, слегка пошатываясь. Уже подходя к дому, Ньютон произнес:

– Надеюсь, у нас все-таки есть еще десять лет.

– Почему десять? – спросил Брайс. – За это время оружие станет еще более совершенным. Они взорвут все. Весь мир. Может, это сделают литовцы. Или жители Филадельфии.

Ньютон странно поглядывал на него сверху вниз, и Брайсу на миг сделалось не по себе.

– Если у нас еще есть десять лет, – сказал Ньютон, – это может вообще не случиться.

– И что помешает войне? Людская добродетель? Второе пришествие? – Почему-то он не мог заставить себя посмотреть Ньютону в глаза.

– Может, и второе пришествие. Сам Иисус Христос. Через десять лет.

– Если он явится, – сказал Брайс, – ему надо будет быть поосторожней.

– Думаю, он не забыл, чем кончилось в прошлый раз.

Навстречу им вышел Бриннар. Брайс вздохнул с облегчением; он уже начинал чувствовать, как его развозит на солнце.

Он попросил доставить его прямо домой, не заезжая в лаборатории. Во время поездки Бриннар задал, кажется, кучу вопросов, на которые Брайс отвечал неопределенно. К себе он попал только в пять часов и сразу прошел на кухню, где царило всегдашнее запустение. На стене – привезенное из Айовы «Падение Икара», в раковине – тарелки, оставшиеся после завтрака. Из встроенного в стену холодильника Брайс вытащил куриную ногу и, жуя на ходу, поплелся к кровати, где положил недоглоданную кость на ночной столик и быстро уснул. Ему снились бесконечные путаные сны, и во многих птичий клин неровным строем летел через холодное синее небо…

Он проснулся в темноте, в четыре утра, с кислым привкусом во рту. Голова болела, шея вспотела под шерстяным воротником. Ноги отекли после долгой ходьбы, очень хотелось пить. Брайс сел на кровати, несколько минут смотрел на светящийся циферблат часов, потом осторожно включил настольную лампу, зажмурившись, прежде чем щелкнуть выключателем. Встал, прошел, моргая, через комнату к ванной, пустил холодную струю и, пока раковина наполнялась, дважды выпил, наливая воду в стаканчик из-под зубных щеток. Завернул кран, включил свет, начал расстегивать гнетуще теплую клетчатую рубашку. В зеркале мелькнула белизна в вырезе майки, и Брайс отвернулся. Погрузил руки в ледяную воду, чтобы немного разогнать кровь. Затем сложил ладони ковшиком и окунул в воду лицо, сполоснул шею. Растерся грубым полотенцем и почистил зубы, прогоняя кислый привкус. Причесался, сходил в спальню за чистой рубашкой – голубой сорочкой к деловому костюму, только без модного сейчас жабо.

Все это время в голове крутилась старая фраза: «Кто платит деньги, тот и выбирает».

Он приготовил завтрак: растворил кофейную таблетку в горячей воде и сделал омлет с резаными шампиньонами из банки. Уверенно сложил омлет лопаточкой, снял со сковороды, пока тот был еще влажный в середине, поставил тарелку рядом с кофе на пластиковый стол, уселся и стал есть медленно-медленно, чтобы отягченный джином желудок не взбунтовался. Желудок принял омлет, и Брайс на мгновение возгордился этим успехом, ведь со вчерашнего завтрака у него не было во рту ни крошки, кроме вина, сыра и неразбавленного джина. Его передернуло. Надо было проглотить хотя бы пару ВБ-таблеток, которые люди принимают, когда ленятся готовить приличный ужин. ВБ, водорослевый белок; брр – есть тину вместо жареной печенки с луком. Хотя, может быть, стоит перейти на эти таблетки, учитывая перенаселенность, и засухи в Азии, из-за которых к власти в Китае пришли фашисты, и то, что здесь, в «свободном мире» диктаторов, демагогов и гедонистов, печенку с луком или говядину с картошкой найти все труднее и труднее. Лет через двадцать мы все будем питаться белком из тины, рыбьим жиром и углеводами из лабораторной колбы, думал он, приканчивая омлет. Когда не останется места для кур, яйца станут выставлять в музее. Возможно, в Смитсоновском институте сохранят для потомства омлет в герметической пластиковой упаковке. Брайс прихлебывал кофе, тоже отчасти синтетический, и думал о старой шутке биологов: курица – это способ воспроизводства яйца. Что наводило на мрачную мысль: какой-нибудь рьяный молодой биолог со стрижкой ежиком и в брюках с оборками, вероятно, скоро сумеет найти способ поэффективнее естественного, вообще исключив стадию курицы. С другой стороны, для этого не обязательно быть молодым; Т. Дж. Ньютон вполне способен изобрести яйцо с пупочком (как у апельсина), завернутое в веселенькую пластиковую упаковку с логотипом «Уорлд энтерпрайзес». Самовоспроизводящиеся яйца; растут в пруду, словно пластмассовые бусы, на которых каждый день возникает новая бусина. Но они не будут квохтать, никогда не произведут на свет напыщенного бентамца, бойцового петуха или глупую курицу, за которой смог бы гоняться ребенок. Или жареного цыпленка на обед.

Потом, допивая кофе, он поднял глаза, увидел «Падение Икара» и, понимая теперь, какое значение приобрела для него картина, поставил чашку и строго сказал вслух: «Прекрати играть в интеллектуальные игры, Брайс». Кто платит деньги, тот и выбирает. Марс или Массачусетс? И, по-прежнему глядя на ногу упавшего с неба мальчика в море среди безмятежного пейзажа, подумал: «Друг или враг?» Он продолжал изучать картину на стене кухни. Разрушитель или защитник? Вспомнились слова Ньютона: «Возможно, это действительно будет второе пришествие». Но Икар упал, сгорел и утонул, в то время как Дедал, который не взлетал так высоко, спасся с острова, служившего обоим тюрьмой. Не для того, чтобы спасти мир, впрочем. Может статься, как раз наоборот; ибо он изобрел полет, а ведь грядущая катастрофа явится с неба. «Померкнет воздух рая, – думал Брайс, – чума во мне, о Боже, Господь, помилуй нас»[16]. Он тряхнул головой, прогоняя сторонние мысли. Главный вопрос: Марс или Массачусетс? – остальное может и подождать. Что нам известно? Акцент Ньютона, внешность, походка. Порождения его разума, предполагающие технологию более чуждую, чем птолемеева астрономия. Фантастические логарифмы. Легкая нетрезвость оба раза, что Брайс его видел, подразумевающая кошмарное одиночество пришельца или неспособность сносить удары цивилизации, в которую он угодил. Однако быть навеселе – это настолько по-человечески, что отметает все прочие аргументы. Вряд ли на инопланетянина алкоголь будет действовать так же, как на землян. Однако Ньютон должен быть человеком или кем-то вроде человека. Чтобы суметь напиться, нужна схожая с человеческой химия крови. В таком случае правдоподобнее, что он из Массачусетса. Или из Литвы. Но почему не пьяный марсианин? Христос тоже пил вино, а ведь он явился с небес; «человек, который любит пить вино» – говорили о нем фарисеи. Космический забулдыга. Почему сознание постоянно уходит от основного вопроса? Вполне вероятно, что Кортесу наливали текилу, и его появление тоже было своего рода вторым пришествием: голубоглазый бог, Кецалькоатль, пришел спасти пеонов от ацтеков. Через десять лет? Логарифмы по основанию двенадцать. Что еще? Что еще?

Глава 2

Порой он чувствовал, что сходит с ума, как земляне, однако теоретически для антейцев такое невозможно. Он не понимал, что с ним происходит или уже произошло. Его готовили к этой чрезвычайно трудной работе, выбрали для нее за физическую выносливость и способности к адаптации. С самого начала он знал, что может потерпеть неудачу по множеству причин, что весь план невероятно рискованный и придуман от безнадежности; он был готов к поражению. Но он оказался не готов к тому, что получилось на самом деле. Сам по себе план подвигался как нельзя лучше: заработаны огромные деньги, строительство корабля началось практически без затруднений, никто так его и не разоблачил (хотя, вероятно, многие подозревали) – и шансы на успех росли с каждым днем. А он сам, антеец, лучший представитель превосходящей расы, терял контроль над собой, превращался в пьяницу, тупое растерянное существо, отступника и, возможно, предателя собственного народа.

Иногда он винил Бетти Джо в своей слабости перед лицом этого мира. Насколько же он уподобился землянам, если ищет себе подобные оправдания! Из-за нее он перенял туземный образ мыслей, поддался смутному чувству вины и еще более смутным сомнениям. Она научила Ньютона пить джин; именно она показала ему то бездумное, удобное, гедонистское существование, о котором после пятнадцати лет изучения земного телевидения он не имел ни малейшего понятия. Она познакомила его с дремотным нетрезвым жизнелюбием, до которого не додумались антейцы в своей многовековой мудрости. Он чувствовал себя человеком в окружении довольно дружелюбных зверюшек, глупых, но с явными зачатками интеллекта, который постепенно осознает, что концепции и отношения у них куда сложней, чем его учили. Такой человек мог бы обнаружить, что по одному или даже большему числу критериев, доступных высшему разуму, окружающие его животные, которые гадят в собственных норах и пожирают свои экскременты, более счастливы и мудры, чем он сам.

Или просто человек, долго живущий в окружении животных, сам потихоньку им уподобляется? Однако аналогия была несправедливая, неправильная. Его объединяло с людьми наследие более близкое, чем простое родство в семействе млекопитающих или зверей в целом. И он, и люди были разумными говорящими существами, способными мыслить, заглядывать вперед, испытывать чувства, которые приблизительно зовутся любовью, состраданием, уважением. И, как выяснилось, он имел способность напиваться.

Антейцы отчасти были знакомы с алкоголем, хотя сахара и жиры играли в экологии их мира весьма незначительную роль. Существовала сладкая ягода, из которой иногда делалось что-то вроде легкого вина; чистый спирт, разумеется, синтезировать несложно, и очень редко антеец мог почувствовать опьянение. Но пьянства не существовало; не было антейцев-алкоголиков. Он ни разу не слышал, чтобы на Антее кто-нибудь пил, как он на Земле: теперь уже каждый день, практически постоянно.

Он напивался не совсем как земляне; во всяком случае, так ему казалось. У него не возникало желания напиться до бесчувствия, впасть в разгул или почувствовать себя богом; он хотел одного – облегчения, даже не зная толком от чего. У него не бывало похмелья, сколько бы он ни пил. По большей части он был один. Наверное, ему трудно было не пить.

Поручив Бриннару отвезти Брайса домой, он прошел в неиспользуемую гостиную своего дома и с минуту молча стоял, радуясь прохладе и успокаивающему полумраку. Одна из кошек лениво спрыгнула с дивана, потянулась, подошла и стала, мурлыкая, тереться о его ногу. Он глянул на нее с нежностью; в последнее время он очень привязался к этим существам. Что-то в кошках напоминало ему об Антее, хотя там и не было похожих животных. Однако кошки, казалось, едва ли принадлежат и этому миру.

Вошла Бетти Джо в кухонном переднике. Секунду она глядела на него мягко, затем сказала:

– Томми…

– Да?

– Томми, мистер Фарнсуорт звонил вам из Нью-Йорка. Два раза.

Ньютон пожал плечами:

– Он звонит почти каждый день, правда?

– Это уж точно, Томми. – Бетти чуть заметно улыбнулась. – Как бы там ни было, он сказал, это важно, и попросил перезвонить ему, как только вернетесь.

Ньютон хорошо знал, что у Фарнсуорта затруднения, но с этим придется немного повременить. Он пока не чувствовал себя готовым заняться делами. Взглянул на часы. Почти пять.

– Попросите Бриннара связать меня с ним в восемь. Если Оливер позвонит снова, скажите, что я пока занят и возьму трубку в восемь.

– Хорошо. – Бетти помедлила немного, прежде чем спросить: – Хотите, я посижу с вами? Может, поговорим?

Он видел надежду на ее лице – надежду, подтверждавшую, что Бетти Джо их общение не менее важно, чем ему. Странная дружба. И все же, пусть зная, что Бетти Джо столь же одинока, как он сам, и чувствует себя такой же чужой для всех, он не готов был предоставить ей право молча посидеть рядом. Он улыбнулся – насколько мог тепло.

– Извините, Бетти Джо. Мне нужно немного побыть одному.

С каким трудом ему давалась теперь эта натренированная улыбка!

– Конечно, Томми. – Она отвернулась, чуточку слишком быстро. – Мне нужно вернуться на кухню. – В дверях она задержалась. – Скажите, когда захотите поужинать, ладно? Я принесу.

– Хорошо.

Он подошел к лестнице и решил поехать на маленьком кресле-подъемнике, которым не пользовался уже несколько недель. Усталость валила с ног. Когда он сел, одна из кошек вскочила ему на колени, и он с непривычным содроганием ее оттолкнул. Кошка беззвучно спрыгнула на пол, встряхнулась и пошла невозмутимо, не соизволив оглянуться. Он подумал, глядя ей вслед: если бы только вы были единственными разумными существами этого мира! И затем сухо улыбнулся: возможно, так и есть.

Однажды, более года тому назад, он заметил Фарнсуорту, что заинтересовался музыкой. Это только отчасти было правдой, поскольку земные мелодии и тональные системы всегда были ему немного неприятны. Он, впрочем, начал интересоваться музыкой с исторической точки зрения, ибо питал интерес ко всем аспектам человеческого фольклора и искусства – интерес, выработанный годами просмотра телепрограмм и подпитываемый долгими ночами чтения книг уже здесь, на Земле. Вскоре после того, как Ньютон обронил это замечание, Фарнсуорт подарил ему замечательно точную многомерную систему динамиков (часть компонентов основывалась на патентах «У. Э. Корп.»), а также нужные усилители, источники звука и так далее. Три человека с научными степенями в области электротехники встроили систему в кабинет. Досадные хлопоты, но Ньютону не хотелось задеть чувства Фарнсуорта. Инженеры вывели все ручки управления на небольшую медную панель (сам он предпочел бы что-нибудь менее строгое: тонко расписанный фарфор, например) на боковой стороне книжного шкафа. Фарнсуорт также дал ему автоматически загружающийся картридж на пять сотен записей, выполненных на стальных шариках, патентами на которые владела «У. Э. Корп.», заработавшая на них по меньшей мере двадцать миллионов долларов. Нажимаешь кнопку, и шарик размером с горошину падает в паз на картридже. Крошечный, медленно передвигающийся сканер считывает его молекулярную структуру, и микроскопические узоры превращаются в звуки оркестра, или поп-группы, или акустической гитары, или вокала. Ньютон почти не пользовался этой аппаратурой. По настоянию Фарнсуорта он прослушал несколько симфоний и квартетов, но они практически ничего для него не значили. Странно, что земная музыка так и не открыла ему своей красоты. Некоторые другие формы искусства, пусть даже с подачи воскресного телевидения (самого скучного и претенциозного), могли по-настоящему его тронуть, особенно скульптура и живопись. Возможно, он видел по-человечески, а слышал как-то иначе.

Уже подходя к своей комнате, размышляя о кошках и людях, он под влиянием внезапного порыва решил послушать записи и нажал кнопку, включая симфонию Гайдна, которую горячо советовал Фарнсуорт. Раздались звуки, четки и боевитые, не имеющие, в его понимании, ни логической, ни эстетической связи. Все равно как если бы американец слушал китайские мелодии. Ньютон налил себе неразбавленного джину и выпил глоток, пытаясь уследить за бегущими мимо звуками. Он собирался сесть на диван, когда в дверь внезапно постучали. Он вздрогнул, выронил стакан, и тот разбился у ног. Впервые в жизни Ньютон заорал:

– Что там, черт побери?

Как же он все-таки уподобился землянам!

Из-за двери донесся испуганный голос Бетти Джо:

– Снова звонит мистер Фарнсуорт, Томми. Он настаивает. Говорит, я должна убедить вас…

Голос Ньютона смягчился, но гнев еще не остыл.

– Передайте ему: «Нет». Скажите, я никого не принимаю до завтра; ни с кем не желаю говорить.

Минуту было тихо. Он смотрел на осколки стакана, потом ногой задвинул самые крупные под диван. Снова голос Бетти Джо:

– Ладно, Томми. Я передам. – Она помолчала. – Отдохните, Томми. Слышите?

– Хорошо. Отдохну.

Ньютон слышал ее удаляющиеся шаги. Подошел к книжному шкафу. Другого стакана не было. Он уже хотел было позвать Бетти Джо, но вместо этого взял почти полную бутылку, отвернул колпачок и глотнул из горлышка. Остановил Гайдна – кого он пытается обмануть, силясь понять подобную музыку? – и переключился на подборку народных мелодий, старых негритянских песен, музыки галла[17]. По крайней мере, в их словах было что-то для него понятное.

Из динамиков зазвучал низкий глубокий голос:

Всякий раз, как иду к мисс Лулу,

Меня кусает ее старый пес.

Всякий раз, как иду к мисс Салли,

Меня кусает ее бульдог…

Ньютон задумчиво усмехнулся; слова песни, казалось, что-то в нем затронули. Он уселся на диван с бутылкой в руке. Начал думать о Натане Брайсе и об их сегодняшнем разговоре.

Еще с первой встречи он был убежден: Брайс его подозревает. Химик настаивал на личной беседе, что уже само по себе выдавало сомнения. Ньютон, проведя дорогостоящее расследование, убедился, что Брайс не представляет никого, кроме себя лично, что он не работает на ФБР (как по меньшей мере двое рабочих на строительной площадке) или на какое-либо другое правительственное агентство. Но, с другой стороны, если Брайса чем-то настораживают он и его намерения – как, несомненно, Фарнсуорта и, по всей вероятности, некоторых других, – почему тогда он, Ньютон, изменив привычкам, рискнул установить с этим человеком более тесные отношения? И почему подкидывал ему намеки, разглагольствуя о войне и о втором пришествии, называя себя Румпельштильцхеном, этим зловредным гномом, который явился ниоткуда, чтобы прясть солому, превращая ее в золото, и спасти своим неслыханным знанием жизнь принцессы? Незнакомцем, чьей конечной целью было похитить ребенка? Победить Румпельштильцхена можно было, лишь раскрыв его сущность, назвав по имени.

Порой я чувствую себя сиротой,

Порой я чувствую себя круглым сиротой,

Аллилуйя![18]

И зачем только, подумал он вдруг, Румпельштильцхен дал принцессе шанс расторгнуть сделку? Почему дал ей трехдневную отсрочку? Была ли это простая самоуверенность (ибо кто сможет угадать подобное имя?), или же гном сам хотел, чтобы его обнаружили, раскрыли, лишили законной добычи, заслуженной благодаря хитрости и волшебству? А что же тогда Томас Джером Ньютон, превзошедший в магии и в хитроумии любых чародеев и эльфов из любой сказки (а он прочел их все до единой), не стремится ли теперь и он к такому разоблачению?

Этот малый явился в мой дом,

Чтоб сказать, что я рожей не вышел.

Пришел и стоит на крыльце,

Говорит, я рожей не вышел.

Зачем бы мне, думал Ньютон, сжимая в ладони бутылочное горло, хотеть разоблачения? Он вглядывался в этикетку, чувствуя себя до странности неуверенно. Внезапно запись закончилась. После краткой паузы новый шарик скатился в лунку. Ньютон сделал долгий, пугающе долгий глоток. Из колонок грянул оркестр, ударив по ушам почти физической болью.

Ньютон устало поднялся, моргая. Такой слабости он не чувствовал с того самого дня, когда, уже много лет назад, перепуганный и одинокий, свалился от приступа тошноты в пустом ноябрьском поле. Он подошел к настроечной панели, выключил музыку. Отойдя, покрутил ручку телевизора: может быть, вестерн…

Большое изображение цапли на дальней стене начало тускнеть. Когда оно пропало вовсе, его сменило красивое мужское лицо с фальшивой серьезностью в глазах, культивируемой политиками, целителями и проповедниками-евангелистами. Губы беззвучно двигались, глаза пристально смотрели в никуда.

Ньютон включил громкость. Лицо обрело голос: «…Соединенных Штатов как свободной и независимой нации, мы должны мужественно встать на защиту свободы, встретить брошенный нам вызов, оправдать надежды и успокоить страхи планеты. Мы должны помнить, что Соединенные Штаты, вопреки уверениям профанов, не второсортная держава. Мы должны помнить, что за свободу надо сражаться, мы должны…»

Внезапно Ньютон осознал, что это выступает президент Соединенных Штатов и громкие слова – не более чем бахвальство обреченного. Он щелкнул переключателем, и на экране появилось изголовье двуспальной кровати. Мужчина и женщина, оба в пижамах, устало перебрасывались полупристойными шутками. Он снова сменил программу, надеясь на вестерн. Ему нравились вестерны. Но экран занял оплаченный правительством пропагандистский фильм о добродетелях и силе американской нации. Замелькали кадры белых новоанглийских церквей, сельскохозяйственные рабочие (в каждой группе обязательно один улыбающийся негр) и кленовые аллеи. Такие фильмы в последнее время показывали все чаще и чаще, и, как многие популярные журналы, они становились все более и более шовинистскими, все настойчивее уверяли, что Америка – страна богобоязненных поселков, процветающих городов, здоровых фермеров, добрых врачей, улыбающихся домохозяек и миллионеров-филантропов.

– Господи, – с тоской пробормотал Ньютон. – Господи, какие напуганные, жалеющие себя гедонисты! Лжецы! Шовинисты! Дураки!

Он снова щелкнул переключателем, и на экране возникла сцена в ночном клубе, сопровождаемая мягкой фоновой музыкой. Он позволил ей остаться и стал наблюдать за движением тел на танцевальной площадке, за плавным покачиванием разодетых как павлины мужчин и женщин, тискавших друг друга под музыку.

И кто такой я сам, думал Ньютон, если не напуганный, жалеющий себя гедонист? Он сделал последний глоток и уставился на свои руки, сжимавшие опустевшую бутылку, потом на свои искусственные ногти, которые полупрозрачными монетами блестели в мерцающем отсвете телеэкрана. Он смотрел на них несколько минут, словно видел впервые.

Затем встал и нетвердо шагнул к шкафу. Достал с полки коробку размером с обувную. Изнутри на дверце шкафа висело зеркало в человеческий рост, и Ньютон замер на секунду, глядя на свое отражение. Вернулся к дивану, поставил коробку на мраморный кофейный столик. Вынул невысокую пластиковую бутылочку. Налил немного жидкости в подаренную Фарнсуортом фарфоровую пепельницу. Вернул бутылочку на место и опустил пальцы обеих рук в пепельницу, словно ополаскивая перед едой. С минуту не вынимал их, после чего сильно хлопнул в ладоши; ногти с тихим звяканьем упали на мраморный столик. Пальцы теперь были совершенно гладкими, с гибкими, чувствительными кончиками.

Телевизор гремел, с ритмичной настойчивостью выталкивая из себя звуки джаза.

Ньютон встал, прошел к двери, запер ее. Вернувшись к коробке на столе, достал шарик чего-то вроде ваты и на секунду опустил в жидкость. Руки, он заметил, дрожали. Он знал также, что еще никогда так не напивался. И все же, очевидно, он был недостаточно пьян.

Вновь отойдя к зеркалу, Ньютон подержал влажный тампон у каждого уха, пока не отвалились синтетические мочки. Расстегнув рубашку, тем же способом удалил фальшивые соски и волосы с груди. Они крепились на тонкой пористой подложке и отошли вместе с ней. Ньютон выложил их на столик. Вернувшись к зеркалу, он заговорил на родном языке; поначалу тихо, потом все громче, чтобы заглушить телевизионный джаз. Он декламировал стихотворение, написанное им в юности. Звуки были не совсем те. Он слишком много выпил – или же утратил способность выговаривать антейские шипящие. Затем, тяжело дыша, он вынул из коробки маленький, отдаленно напоминающий щипчики инструмент и, встав перед зеркалом, осторожно удалил цветные пластиковые мембраны из обоих глаз. Все еще пытаясь декламировать, он заморгал глазами с вертикальными, как у кошки, зрачками.

Он долго рассматривал себя, после чего заплакал. Ньютон не рыдал взахлеб, но из его глаз выкатились слезы (совсем как человеческие) и потекли по узким щекам. Ньютон плакал от отчаяния.

Затем заговорил вслух, по-английски, обращаясь к самому себе:

– Кто ты такой? Где твой дом?

Его собственное тело непонимающе взирало на него, но он уже не мог признать в нем самого себя. Тело было чужим, устрашающим.

Он достал еще бутылку. Музыка оборвалась. Диктор говорил: «…танцевальная площадка отеля „Силбах“ в центре Луисвилля; спонсор трансляции – „Уорлдколор“; пленка и химикаты для лучших снимков…»

Ньютон не взглянул на экран; он открывал бутылку. Зашептал женский голос: «Нет лучшего способа сохранить воспоминания о предстоящем празднике, о детях, о традиционном семейном столе на Рождество и на День благодарения, чем снимки на пленке „Уорлдколор“, наполненные жизненно точными оттенками…»

Томас Джером Ньютон продолжал напиваться, лежа на диване с открытой бутылкой джина в дрожащих, лишенных ногтей пальцах, с тоской глядя кошачьими глазами в потолок…

Глава 3

Воскресным утром через пять дней после пьяного разговора с Ньютоном Брайс сидел дома и пытался читать детектив. На нем была зеленая фланелевая пижама; он устроился поближе к электрокамину в своей маленькой блочной гостиной и допивал третью чашку черного кофе. Этим утром он чувствовал себя лучше, чем в последнее время, а интерес к подлинной личности Ньютона обуревал его не так, как в несколько прошедших дней. Вопрос присутствовал в голове постоянно, однако Брайс перешел к политике «чуткого ожидания» и сумел изгнать проблему если не из мыслей, то хотя бы из повестки дня. Детектив был приятно занудный, денек снаружи выдался на редкость морозный. Псевдокамин создавал необходимый уют, и спешить было некуда. Слева на стене висело «Падение Икара», переместившееся сюда из кухни два дня назад.

Брайс успел одолеть половину романа, когда во входную дверь осторожно постучали. Он поднялся, не без раздражения гадая, кого только могли черти принести в воскресенье. Работники лаборатории, разумеется, как-то общались между собой, но Брайс старательно избегал дружеских посиделок, и особых знакомств у него было немного. Во всяком случае, ни одного достаточно близкого, чтобы кто-нибудь мог заявиться утречком в воскресенье, еще до ланча. Брюс заскочил в спальню за халатом и отпер дверь.

Ежась в легком нейлоновом плаще, на крыльце стояла экономка Ньютона.

Она улыбнулась и спросила:

– Доктор Брайс?

– Да. – Он не мог вспомнить, как ее зовут, хотя однажды Ньютон обратился к ней по имени в его присутствии. Каких только шуточек не отпускали лаборанты насчет отношений Ньютона с этой женщиной! – Проходите, согрейтесь.

– Спасибо. – Она с немного виноватым видом прошмыгнула внутрь и закрыла за собой дверь. – Меня прислал мистер Ньютон.

– Вот как? – Он провел ее к камину. – Вам стоило одеться потеплее.

Гостья, кажется, вспыхнула – или, возможно, ее щеки просто раскраснелись на холоде.

– Я не часто выхожу из дому.

Он помог ей снять плащ, и женщина сразу склонилась над камином, стараясь согреть озябшие руки. Брайс уселся и задумчиво смотрел на нее, ожидая разъяснения причин визита. Нет, она вовсе не была так уж непривлекательна – полные губы, черные волосы, крепкое тело под простым синим платьем. Примерно его сверстница и, как он сам, одевается несколько старомодно. Она была не накрашена, но ей, раскрасневшейся с холода, макияж и не требовался. Грудь тяжелая, как у крестьянок в советских пропагандистских фильмах; у женщины был бы монументальный облик «Матери-земли», если бы не робость, виноватые глаза, простонародные манеры и вульгарный говор. Руки под короткими рукавами платья покрывал шелковистый черный пушок. Брайсу это понравилось – как и то, что она не выщипывает брови.

Гостья выпрямилась и улыбнулась уже более непринужденно:

– Не то, что настоящий огонь.

Брайс не сразу сообразил, что она имеет в виду. Потом, глянув на раскалившуюся докрасна спираль в камине, кивнул:

– Да, конечно… Может, присядете?

Она села в кресло напротив, откинулась на спинку и положила ноги на тахту.

– И дымком не пахнет, – задумчиво проговорила она. – Я выросла на ферме и до сих пор помню огонь в камине, когда утром я скакала по комнате, пытаясь одеться. Я клала одежду на камин и вставала к нему спиной, чтобы согреться. Прекрасно помню, как пахнет настоящий огонь. Но я не нюхала дым уже… страшно сказать… лет двадцать.

– Я тоже, – сказал Брайс.

– Ничто уже не пахнет так хорошо, как раньше. Даже кофе, который теперь делают. А многое стало вообще без запаха.

– Кстати, как насчет чашечки? Кофе?

– Это можно, – сказала она. – Хотите, я сама приготовлю?

– Нет, я принесу. – Он допил остатки кофе и встал. – Я все равно собирался сделать себе еще.

Брайс отправился на кухню и бросил в две чашки кофейные таблетки, которые только и остались в продаже с тех пор, как страна разорвала отношения с Бразилией. Он принес кофе на подносе и получил в награду приятную улыбку. Женщина наслаждалась уютом, как старая добродушная собака, которой не отравляют жизнь ни гордость, ни философия.

Брайс сел и поднес чашку к губам.

– Вы правы, – сказал он. – Ничто уже не пахнет, как раньше. А может, мы такие старые, что забыли, как оно когда-то пахло.

Она продолжала улыбаться. Потом сказала:

– Он просил узнать, поедете ли вы с ним в Чикаго. Через месяц.

– Мистер Ньютон?

– Ага. Там будет встреча. Он сказал, вы, наверно, про нее уже знаете.

– Встреча? – Брайс задумчиво отпил кофе. – Ах да! Институт химических процессов. Зачем ему нужно, чтобы я туда отправился?

– Не знаю. Говорит, если вы согласитесь, он зайдет потолковать вечерком. Вы не будете заняты?

– Нет. Нет, я не работаю по воскресеньям.

Он говорил обычным спокойным тоном, но мысли уже неслись вскачь. Вот она, очевидная возможность. Два дня назад он составил план, и если Ньютон точно придет…

– Я охотно поговорю с ним об этом деле. Он не сказал, когда собирается зайти?

– Нет. – Она допила кофе и поставила чашку на пол рядом со стулом.

«Чувствует себя как дома», – отстраненно подумал Брайс, впрочем без тени раздражения. Это была естественная раскованность, не показная, как у профессора Канутти и его стриженных ежиком приятелей там, в Айове.

– Он вообще последнее время мало говорит. – В ее голосе угадывалось скрытое напряжение. – На самом деле я его вообще почти не вижу.

Она явно была расстроена, и Брайс задумался, что там у них между собой. И тут ему пришло в голову, что это тоже возможность, которая может не повториться.

– Он не заболел?

Если только удастся ее разговорить…

– Да нет вроде. Он забавный. На него иногда накатывает. – Она смотрела не на Брайса, а на красную спираль обогревателя. – Иногда он говорит с этим французом, Бриннар его фамилия, иногда со мной. Иногда просто сидит у себя в комнате. Целыми днями. Или, может, пьет. Хотя по нему не скажешь.

– Чем занимается этот Бриннар? В чем его работа?

– Не знаю. – Женщина быстро взглянула на Брайса и тут же опять уставилась на электрокамин. – Телохранитель, по-моему. – Она вновь подняла встревоженное лицо. – Знаете, мистер Брайс, он таскает с собой пистолет. А как двигается! Шустрый такой. – Она по-матерински покачала головой. – Не доверяю я ему и считаю, что мистеру Ньютону тоже не стоит ему доверять.

– У многих богатых людей есть телохранители. К тому же Бриннар еще и что-то вроде секретаря, да?

Она коротко, невесело хохотнула.

– Мистер Ньютон не пишет писем.

– Понятно.

Затем, по-прежнему глядя на обогреватель, она робко спросила:

– Можно мне выпить немножко?

– Конечно. – Он вскочил с чуть излишней поспешностью. – Джин?

Она подняла глаза:

– Да, джин, пожалуйста.

В ее взгляде было что-то жалкое, и Брайс подумал, что она, должно быть, очень одинока, ей практически не с кем поговорить. В нем шевельнулось сочувствие к потерянной, отставшей от времени деревенской женщине и в то же время возбуждение при мысли, что язык у нее вот-вот развяжется. Налить ей джина, и пусть себе смотрит на электрокамин. Он незаметно улыбнулся, чувствуя себя Макиавелли.

Когда Брайс доставал бутылку с полки над кухонной раковиной, из гостиной донесся голос:

– Вы не положите туда немного сахару, пожалуйста?

– Сахару? – Это было уже немного слишком.

– Да. Примерно три ложечки.

– Хорошо. – Он покачал головой. – Извините, я забыл ваше имя.

Голос был по-прежнему напряжен, словно она пыталась сдержать дрожь или слезы.

– Меня зовут Бетти Джо, мистер Брайс. Бетти Джо Мошер.

В том, как она ответила, было достоинство, заставившее его устыдиться своей забывчивости. Он насыпал сахару, начал наливать джин и снова устыдился, теперь уже при мысли о том, что собирался сделать: вытянуть у нее сведения о Ньютоне.

– Вы из Кентукки? – спросил он как можно вежливее. Наполнил стакан почти доверху, размешал сахар.

– Да. Из Ирвина. Мы жили в семи милях от города. Это к северу отсюда.

Он вернулся в гостиную, и Бетти Джо с благодарностью приняла джин, но при этом попыталась скрыть нетерпение, что было разом и трогательно, и нелепо. Эта женщина определенно начинала ему нравиться.

– Ваши родители живы?

Зачем это? Он же собирался вытягивать сведения о Ньютоне, а не о ней самой. Почему только мозг постоянно отклоняется от сути, от настоящей сути?

– Мама умерла. – Она пригубила джин, задумчиво покатала во рту, проглотила и заморгала. – Как я люблю джин! Папа продал ферму государству под гидро… гидропо…

– Гидропонную станцию?

– Точно. Где делают эту противную еду в цистернах. В общем, папа теперь на пособии… Живет в Чикаго в многоквартирном доме, примерно как я жила Луисвилле, пока не встретила Томми.

– Томми?

Она смущенно улыбнулась:

– Мистера Ньютона. Я порой зову его «Томми». Раньше воображала, ему нравится.

Брайс вдохнул поглубже и спросил, не глядя на гостью:

– Как вы познакомились?

Она пригубила новую порцию джина, посмаковала, проглотила. Тихонько рассмеялась.

– В лифте. Я ехала наверх… там, в Луисвилле, за чеком от окружной администрации, а в лифте был Томми. Господи, я сразу обратила внимание, какой он странный! А потом он ногу себе сломал в этом лифте.

– Сломал ногу?

– Ну да. Звучит смешно, но так оно и было. Не выдержал поездки на лифте. Вы бы знали, какой он легкий…

– Легкий?

– Да, ужасно легкий. Одной левой можно поднять. Кости, поди, слабые, как птичьи. Я же говорю, странный он. Замечательный, и умный, и богатый, и такой терпеливый. Но, мистер Брайс…

– Да?

– Мистер Брайс, я думаю, он болен, очень болен. Что-то не так у него внутри… Боже, видели бы вы, сколько он таблеток глотает!.. И я думаю, у него… не все в порядке с головой. Я хочу помочь, но просто не знаю, с чего начать. А ведь он докторов и близко к себе не подпускает.

Она допила джин и подалась вперед, словно собираясь посплетничать. Однако печаль у нее на лице была слишком искренняя, чтобы оказаться напускной, этаким предлогом для сплетни.

– Мистер Брайс, я не думаю, что он когда-нибудь спит. Я живу рядом вот почти уже год, но ни разу не видела его спящим. Он попросту не человек.

У Брайса от затылка к плечам и вниз по хребту побежал холодок.

– Хотите еще джина? – спросил он и тут же не то со смешком, не то со всхлипом добавил: – Я составлю вам компанию…

До ухода она выпила еще два стакана. О Ньютоне больше не говорила, возможно, потому, что Брайс больше не хотел спрашивать, не чувствовал необходимости. Однако, когда она встала (ничуть не пошатываясь, ибо могла пить, как заправский моряк) и он подал ей плащ, она сказала:

– Мистер Брайс, я глупая, необразованная женщина, но мне правда понравилось с вами разговаривать.

– Мне тоже было очень приятно, – ответил Брайс. – Заходите в любое время, буду только рад.

Она моргнула.

– Правда?

Брайс не имел этого в виду буквально, но теперь повторил совершенно искренне:

– Заглядывайте еще… Мне тоже не часто удается с кем-нибудь поговорить.

– Спасибо, – сказала она и добавила, уходя в зимний полдень: – Мы все трое такие, да?..

Брайс не знал, сколько у него часов до визита Ньютона, но отлично понимал, что действовать нужно быстро, если он собирается вовремя все подготовить. Он чувствовал страшное возбуждение, сильно нервничал и, одеваясь, бормотал себе под нос: «Не может быть, чтобы Массачусетс. Точно Марс…» Хотелось ли ему, чтобы это оказался Марс?

Одевшись, он накинул на плечи пальто и, выйдя из дому, направился в лабораторию: всего-то пять минут пешком. На улице падал снег, и холод ненадолго отвлек Брайса от круговорота мыслей, от загадки, которую ему предстояло разрешить раз и навсегда, если только он правильно настроит аппаратуру и все успеет.

Трое ассистентов торчали в лаборатории, и он поздоровался с ними резковато, отказавшись отвечать на замечания о погоде. Брайс чувствовал их любопытство, когда разбирал маленький аппарат в отделе металлов – рентгеновское устройство для проверки образцов под нагрузкой, – но сделал вид, будто не замечает удивленно поднятых бровей. Времени много не потребовалось; нужно были лишь вытащить винты, крепившие камеру и легкую рентгеновскую трубку к каркасу. Брайс убедился, что камера заряжена (высокочувствительной пластинкой для рентгеновской съемки, производство «У. Э. Корп.»), и вышел, неся в одной руке камеру, в другой – рентгеновский излучатель. Уже в дверях сказал оставшимся:

– Послушайте, почему бы вам сегодня не отдохнуть от работы?

Они чуть ошарашенно переглянулись, потом один ответил:

– О’кей, конечно, доктор Брайс, – и глянул на остальных.

– Отлично. – Брайс захлопнул дверь и ушел.

Рядом с искусственным камином в гостиной был пустовавший сейчас вентиляционный короб для кондиционера. За двадцать минут, чертыхаясь, Брайс установил за решеткой камеру с открытой диафрагмой. К счастью, изготовленная «Уорлд энтерпрайзес» пластинка, как и множество прочих патентов Ньютона, технически намного превосходила предшественниц; она вообще не реагировала на видимую часть спектра, только на рентгеновские лучи.

Трубка в генераторе тоже была устройством «У. Э. Корп.». Работала она на манер стробоскопа, давая одну короткую сильную вспышку в рентгеновском диапазоне, чрезвычайно удобную для изучения высокоскоростной вибрации. Для того, что задумал Брайс, она годилась еще лучше. Он поставил ее в хлебницу на кухне, нацелив сквозь стену на открытый объектив камеры. Затем пропустил электрический шнур под дверцей хлебницы и воткнул вилку в розетку над раковиной. Хлебницу он оставил приоткрытой, чтобы можно было щелкнуть тумблером на боку маленького трансформатора, подававшего питание к трубке.

Вернувшись в гостиную, Брайс аккуратно поставил самое удобное свое кресло прямо между камерой и рентгеновским источником. И уселся в другое поджидать Томаса Джерома Ньютона.

Глава 4

Ожидание затянулось. Брайс проголодался; он взял сэндвич, надкусил и положил обратно. Долго мерил шагами комнату, снова взял детектив, но не мог сосредоточиться на чтении. Каждые несколько минут заходил в кухню и проверял положение излучателя в шкафчике. Один раз, решив вдруг убедиться, что система работает, щелкнул тумблером, дождался, когда трубка прогреется, и нажал кнопку, запускавшую невидимую вспышку – ту, что, пройдя сквозь стену, сквозь кресло, сквозь объектив камеры, оставит отпечаток на пластинке в задней части аппарата. И, едва лишь нажав ее, тихо и жестко обругал себя: своей дурацкой неугомонностью он испортил пластинку.

Двадцать минут ушло на то, чтобы снова снять решетку с вентиляционного короба и вытащить камеру. Дальше пришлось вынуть пластину (она теперь имела коричневатый оттенок, сообщавший, что она правильно экспонирована) и заменить на другую из картриджа камеры. Затем, потея от страха, что Ньютон может прийти в любую минуту, Брайс вновь установил камеру в нише, трясущимися руками аккуратно направил ее на кресло и привинтил решетку на место. Убедился, что объектив смотрит через отверстие в решетке, так что металл не испортит снимок.

Брайс только успел все закончить и пошел мыть руки, когда в дверь постучали. Он, не выпуская полотенца, медленно прошел через квартиру и отпер.

Под кружащим снежком стоял Т. Дж. Ньютон, в очках от солнца и легкой куртке. Он едва заметно, почти иронически, улыбался и, в отличие от Бетти Джо, вовсе не страдал от холода. «Марс, – решил Брайс, впуская гостя, – Марс – холодная планета».

– Добрый вечер, – сказал Ньютон. – Надеюсь, я не помешал.

Брайс постарался ответить ровным голосом и с удивлением обнаружил, что ему это удалось.

– Ничуть. Я ничем не занят. Присядете? – Он указал на кресло напротив вентиляционной решетки и подумал о Дамокле, о троне под висящим мечом.

– Нет, – отвечал Ньютон. – Нет, спасибо. Я все утро провел сидя.

Он снял куртку и аккуратно повесил на спинку стула. На нем, по обыкновению, была рубашка с коротким рукавом. Тонкие руки торчали из рукавов, как водопроводные трубы.

– Позвольте, я налью вам выпить.

Если дать Ньютону бокал, он наверняка усядется.

– Нет, благодарю. В настоящее время я… завязал со спиртным.

Ньютон подошел к боковой стене и принялся рассматривать картину. Секунду стоял молча, в то время как сам Брайс опустился в кресло. Потом сказал:

– Замечательное полотно, доктор Брайс. Это Брейгель, не так ли?

– Да.

Разумеется, Брейгель. Всякий бы сразу узнал Брейгеля. Почему Ньютон не садится? Брайс принялся было хрустеть костяшками пальцев, затем не без усилия прекратил. Ньютон рассеянно смахнул с волос несколько капель растаявшего снега. Будь он еще хоть чуточку повыше, оцарапал бы тыльную сторону ладони о потолок.

– Как оно называется? – спросил Ньютон. – Полотно?

Странно, что он не знает; картина достаточно знаменита.

– «Падение Икара». Там Икар, в воде.

– Чудесное полотно, – повторил Ньютон, по-прежнему глядя на картину. – И пейзаж очень напоминает здешний. Горы, снег и вода. – Он повернулся к Брайсу. – Но разумеется, на картине кто-то пашет землю, да и солнце стоит ниже. Должно быть, уже вечер…

Досадуя и нервничая, Брайс спросил неожиданно хриплым голосом:

– Почему не утро?

Улыбка Ньютона показалась ему странной. Глаза гостя словно сфокусировались на чем-то далеком.

– Едва ли это произошло утром, правда?

Брайс не ответил. Конечно же, Ньютон прав. Солнце стояло в зените, когда Икар обжегся и полетел вниз; видно, падение вышло долгим. На картине солнце замерло на полпути к горизонту, и Икар, чья нога еще виднелась над водой (в которой ему предстояло утонуть, незамеченным, за свое упрямство), был изображен спустя мгновение после удара о ее поверхность. Должно быть, он падал с полудня.

Ньютон прервал его размышления:

– Бетти Джо сказала, что вы готовы отправиться со мной в Чикаго.

– Да. Но объясните мне, зачем вам эта поездка?

Ньютон сделал жест, который показался Брайсу неестественным: пожал плечами, разведя открытые ладони в стороны. Должно быть, перенял у Бриннара.

– О, мне нужны еще химики. Я думаю, путешествие в Чикаго – лучший способ их нанять.

– А я?

– Вы тоже химик. Или, скорее, химик-инженер.

Брайс ответил не сразу. То, что он собирался сказать, прозвучало бы довольно резко, но Ньютон, кажется, одобрял откровенность.

– У вас большой штат помощников, мистер Ньютон, – заметил он и выдавил смешок. – Для встречи с вами мне пришлось пробиться через целую армию.

– Да. – Ньютон вновь скользнул взглядом по картине и добавил: – Возможно, я просто хочу устроить себе… каникулы. Сменить обстановку.

– Вы прежде не бывали в Чикаго?

– Нет. Боюсь, в этом мире я – кто-то вроде затворника.

Брайс едва не вспыхнул от этого замечания. Он повернулся к искусственному камину и сказал:

– Чикаго в Рождество… не лучшее место для отдыха.

– Я не боюсь холода. А вы?

Брайс нервно рассмеялся:

– Я не настолько закален, как вы. Но выдержу.

– Прекрасно. – Ньютон отошел к креслу, взял куртку и начал ее надевать. – Я рад, что вы поедете.

Видя, как этот человек (человек ли?) готовится уйти, Брайс запаниковал. Второго шанса может и не представиться.

– Минутку, – промямлил он. – Я пойду… налью себе выпить.

Ньютон не ответил. Выходя в кухню, Брайс оглянулся посмотреть, по-прежнему ли Ньютон стоит за креслом. Сердце упало: Ньютон отошел к Брейгелю и сосредоточенно изучал репродукцию, чуть наклонившись, поскольку его голова на фут возвышалась над рамой.

Брайс нацедил себе двойной скотч и долил воды из крана. Ему не нравился лед в напитках. Он сделал приличный глоток, беззвучно кляня судьбу за то, что Ньютон остался стоять.

Когда он вернулся в гостиную, Ньютон сидел в кресле.

– Полагаю, мне лучше остаться, – сказал тот. – Надо обсудить наши планы.

– Конечно. Наверное, надо. – Брайс замер на мгновение, потом быстро проговорил: – Я… забыл достать лед. Для скотча. Извините. – И вернулся в кухню.

Дрожащей рукой он потянулся к хлебнице и повернул тумблер. Пока аппарат нагревался, отошел к холодильнику и вынул лед из корзинки. Не так уж часто в своей жизни он бывал благодарен развитию технологии; слава богу, теперь не нужно выколачивать застрявший в формочке лед. Бросил два кубика в бокал, расплескав немного на рубашку. Подошел к хлебнице, глубоко вдохнул и нажал на кнопку.

Прозвучал почти неуловимый мгновенный гул, и настала тишина.

Брайс выключил трубку и вернулся в гостиную. Ньютон все еще сидел в кресле, глядя теперь в камин. Какое-то время Брайс не мог оторвать взгляд от вентиляционной решетки, за которой пряталась камера с отснятой фотопластинкой.

Он тряхнул головой, силясь прогнать тревогу. Было бы смешно выдать себя теперь, когда дело сделано. И внезапно Брайс понял, что чувствует себя предателем: человеком, который только что предал друга.

Ньютон сказал:

– Полагаю, мы полетим.

– Как Икар? – не удержался Брайс.

Ньютон рассмеялся:

– Скорее, как Дедал, надеюсь. Мне бы не хотелось утонуть.

Настала очередь Брайса стоять. Он боялся сесть и встретиться глазами с Ньютоном.

– На вашем самолете?

– Да. Я думаю вылететь рождественским утром. То есть если Бриннар сумеет договориться о месте в чикагском аэропорту на этот день. Вероятно, будет столпотворение.

Стакан Брайса пустел куда быстрее обычного.

– В само Рождество столпотворения может и не быть. Короткое затишье между двумя наплывами. – И, сам не зная почему, Брайс спросил: – Бетти Джо полетит с нами?

– Нет, – ответил Ньютон после недолгого раздумья. – Только мы вдвоем.

Брайс чувствовал себя странно, как и в тот день, когда они сидели у озера и беседовали, потягивая джин.

– Она не будет скучать? – спросил он, хотя это, конечно, было совершенно не его дело.

– Наверное, будет. – Ньютон как будто вовсе не обиделся на вопрос. – Наверное, я тоже буду скучать по ней, доктор Брайс. Но она не полетит. – Еще секунду он молча смотрел в камин. – Вы будете готовы отправиться утром в Рождество, в восемь утра? Я попрошу Бриннара заехать за вами, если хотите.

– Отлично. – Запрокинув голову, Брайс влил в себя остатки виски. – Сколько мы пробудем в Чикаго?

– По меньшей мере два-три дня. – Ньютон встал и снова стал надевать куртку.

Брайс почувствовал волну облегчения; он уж боялся, что не выдержит. Фотопластинка…

– Полагаю, вам потребуется несколько новых рубашек, – сказал Ньютон. – Расходы я возьму на себя.

– Почему бы и нет? – Смех у Брайса получился несколько нервным. – Вы же миллионер.

– Вот именно. – Ньютон застегнул молнию на куртке. Брайс все еще сидел и, взглянув вверх, увидел, что Ньютон, загорелый и тонкий, возвышается над ним, как статуя. – Точно. Я миллионер.

Затем он вышел, пригнувшись под дверным косяком, и легко растворился в летящих снежных хлопьях…

Пальцы дрожали от нетерпения. Стыдясь этой дрожи, Брайс снял вентиляционную решетку, вытащил камеру, положил на диван и разрядил. Затем набросил пальто, бережно уложил пластинку в карман и направился сквозь снег, которого намело уже порядочно, к лаборатории. Он еле-еле сдерживался, чтобы не припустить бегом.

Лаборатория была пуста: как хорошо, что он догадался разогнать ассистентов! Брайс пошел прямиком в проявочную, даже не включив отопление, хотя лаборатория уже остыла. Просто не стал снимать пальто.

Когда он вынимал негатив из емкости с газовым проявителем, руки тряслись настолько, что вставить пластинку в машину он смог лишь с трудом. Но справился.

Когда он щелкнул выключатель на проекторе и посмотрел на экран на дальней стене, дрожь прошла, а дыхание стеснилось в горле. Целую минуту Брайс смотрел, не в силах отвести глаза. Затем круто развернулся и вышел из проявочной в лабораторию – огромную длинную комнату, теперь абсолютно пустую и очень холодную. Он насвистывал сквозь зубы, по какой-то причине выбрав мелодию «Если б вы знали Сьюзи, как я знаю Сьюзи…»[19].

И тут, один в лаборатории, он засмеялся – тихонько, но вслух.

– Да, – сказал Брайс, и слово прыгнуло обратно, отразившись от дальней стены, над стойками для пробирок и бунзеновскими горелками, колбами и тиглями, муфельными печами и аналитическими установками.

– Да, – повторил он. – Да, сэр. Румпельштильцхен.

Прежде чем вынуть пластинку из проектора, он вновь изучил изображение на стене – обрамленная слабым контуром кресла невозможная костная структура в невозможном теле: ни грудины, ни копчика, ни ложных ребер, хрящевые шейные позвонки, тонкие, острые лопатки, сращенные второе и третье ребра. Боже мой, думал он, боже мой. Венера, Уран, Юпитер, Нептун или Марс. Боже мой!

Он ясно видел в самом уголке кадра крошечные буковки: «У. Э. Корп.». И их значение, известное ему с того времени, как он впервые попробовал установить происхождение той цветной пленки, более года назад, явилось ему серией пугающих смыслов: Корпорация «Уорлд энтерпрайзес».

Глава 5

Во время полета они почти не разговаривали. Брайс пытался читать какие-то брошюры по металлургии, но обнаружил, что не может сосредоточиться, постоянно сбивается на посторонние мысли. Время от времени он поглядывал через узкий проход – туда, где сидел Ньютон со стаканом воды в одной руке и с книгой в другой. Томик назывался «Избранные стихотворения Уоллеса Стивенса»[20]. Лицо Ньютона было безмятежным; казалось, он целиком погрузился в чтение. По стенам салона висели большие цветные фотографии водных птиц – журавлей, фламинго, цапель, уток. Еще в первый раз, когда летел на этом самолете к месту строительства, Брайс оценил вкус, с которым были подобраны снимки; теперь же они смущали его, казались почти зловещими. Ньютон прихлебывал воду, переворачивал страницы, раз или два улыбнулся в сторону Брайса, но ничего не сказал. В иллюминаторе позади Ньютона виднелся квадрат грязно-серого неба.

Меньше чем за час долетели до Чикаго, еще минут десять заняла посадка. Они вышли в неразбериху серых машин, спешащих людей, грязного подмерзшего снега. Мешком иголочек ударил по лицу ветер. Брайс уткнул подбородок в шарф, поднял воротник пальто, надвинул шляпу пониже. Оглянулся на Ньютона. Даже тот, похоже, испытывал неудобство от холодного ветра, потому что засунул руки в карманы и морщился. На Брайсе было тяжелое пальто, на Ньютоне – твидовый пиджак и шерстяные брюки. Странно было видеть его одетым таким образом. «Интересно, как бы он выглядел в шляпе?» – подумал Брайс. Марсианин, наверное, должен носить котелок.

Серый тягач оттащил самолет со взлетной полосы. Изящный самолетик, казалось, следует за тягачом нехотя, раздраженный позорной необходимостью оставаться на земле. Кто-то крикнул: «Счастливого Рождества!» – и Брайс вдруг вспомнил, что сегодня действительно Рождество. Ньютон, погруженный в свои мысли, прошел мимо него, и Брайс побрел вслед, медленно и осторожно переступая через плато и кратеры наста, похожего на грязно-серый камень, лунную поверхность.

В здании аэропорта было жарко, потно, шумно, суетливо. В центре зала ожидания вращалась гигантская пластиковая ель, украшенная пластиковым снегом, пластиковыми сосульками и зловеще мигающими огоньками. Сквозь гул толпы прорывалось «Белое Рождество» в исполнении невидимого слащавого хора под колокольчики и электронный орган: «Я мечта-а-ю о белом Рождест-ве-е-е…» Милая старая святочная песня. Из спрятанных где-то труб распространялся аромат хвои – или хвойного ароматизатора, как в общественных туалетах. Пронзительноголосые женщины в мехах стояли группами, мужчины целеустремленно проходили по залу, таща чемоданы, свертки, фотоаппараты. В дермантиновом кресле скорчился пьяница с опухшим лицом. Рядом с Брайсом один ребенок с чувством заявил другому: «Сам такой!» Ответа Брайс не расслышал. «Да будет ваш день веселым и светлым, а каждый рождественский праздник – белым!»

– Машина должна ждать у входа, – сказал Ньютон, и что-то в его голосе заставило предположить боль.

Брайс кивнул. Они молча прошли сквозь толпу наружу. Морозный воздух принес облегчение.

Шофер в униформе распахнул дверцу. Когда они залезли внутрь и устроились поудобнее, Брайс спросил:

– Ну и как вам Чикаго?

Ньютон секунду смотрел на него и потом сказал:

– Я забыл о людских толпах. – Затем с натянутой улыбкой процитировал Данте: – «Ужели смерть столь многих истребила?»[21]

Брайс подумал: «Если вы – Данте среди про́клятых (как, оно, наверное, и есть), то я – ваш Вергилий».

Они съели ланч в номере отеля и спустились на лифте в вестибюль, где прохаживались участники конференции, старавшиеся выглядеть довольными и вальяжными. Вестибюль был обставлен мебелью из алюминия и красного дерева в современном японском стиле, имитирующем элегантную простоту. Несколько часов они провели в разговорах с людьми, с которыми Брайс был шапочно знаком (большинство из них ему не нравились), и нашли троих, заинтересовавшихся предложением Ньютона поработать на него. Назначили им собеседование. Сам Ньютон говорил мало; он с улыбкой кивал, когда их знакомили, иногда вставлял реплики. На него оборачивались (весть о том, кто он такой, быстро обежала вестибюль), однако Ньютон как будто не замечал любопытных взглядов. Брайсу отчего-то показалось, что он держится натянуто; тем не менее бесстрастное лицо Ньютона ни разу даже не дрогнуло.

Их позвали на вечеринку с коктейлями, устроенную ради снижения налогов некой проектировочной фирмой, и Ньютон ответил согласием за обоих. Пригласивший – человек с лицом хорька – очень обрадовался и сказал, глядя вверх на Ньютона, который был на голову его выше:

– Это большая честь для нас, мистер Ньютон. Большая честь – иметь возможность поговорить с вами.

– Спасибо, – ответил Ньютон с неизменной улыбкой. Затем, когда человек отошел, сказал Брайсу: – Я бы хотел прогуляться. Вы со мной?

Брайс с облегчением кивнул.

– Только схожу за пальто.

По дороге к лифту он прошел мимо трех хорошо одетых мужчин, разговаривавших громко и властно. Один в это время говорил:

– …не только в Вашингтоне. Вы же не станете меня убеждать, будто химическое оружие не имеет будущего. Это поле деятельности, требующее притока новых сил.

Несмотря на праздник, магазины были открыты. По улицам спешили толпы. Большинство прохожих с каменными лицами смотрели прямо перед собой. Теперь Ньютон определенно нервничал. Он как будто реагировал на присутствие людей, словно те были волной или ощутимым энергетическим полем: тысячей электромагнитов, грозящих его притянуть. Казалось, каждый шаг дается ему с большим усилием.

Они заглянули в несколько магазинов и были ошарашены ярким светом и липкой духотой.

– Наверное, я куплю подарок для Бетти Джо, – сказал Ньютон.

После недолгих поисков он приобрел в ювелирном магазине изящные настольные часы из белого мрамора с золотом. Коробку завернули в яркую бумагу. Брайс согласился нести покупку.

– Как по-вашему, ей понравится? – спросил Ньютон.

Брайс пожал плечами:

– Конечно понравится.

Повалил снег…

На вторую половину дня было назначено огромное количество деловых встреч, но Ньютон о них не заговаривал, и Брайс вздохнул с облегчением, обнаружив, что его присутствие не требуется. На подобных идиотских сборищах он не находил себе места – болтовня о «вызовах времени» и «инновационных подходах» только раздражала. Остаток вечера они провели, беседуя с теми тремя, что выказали интерес к работе в «Уорлд энтерпрайзес». Двое согласились приступить уже весной – что было не удивительно, учитывая предложенную Ньютоном зарплату. Одному предстояло заняться охлаждающими составами для двигателя, второй, очень толковый и вежливый молодой человек, поступал под начало к Брайсу. Специалист по коррозии. Ньютон вроде бы остался вполне доволен этими двумя, однако чувствовалось, что процесс найма мало его заботит. На протяжении всей беседы он был немного рассеян, и Брайсу пришлось взять основные переговоры на себя. Когда все кончилось, Ньютон вроде бы испытал облегчение. Хотя кто его знает, что он чувствует на самом деле. Интересно, что происходит в этом инопланетном разуме? Что скрывается за машинальной, мудрой, задумчивой улыбкой?

Вечеринка проходила в пентхаусе. Из коридора они попали в просторную комнату с синим ковром, наполненную тихо беседующими людьми, в основном мужчинами. Одна стена была целиком стеклянная, городские огни на ее поверхности казались какой-то сложной молекулярной схемой. Мебель эпохи Людовика XV, очень приятная на вид. Хорошие полотна на стенах. Из невидимых колонок тихо лилась баро́чная фуга. Брайс не узнал ее, но она ему понравилась. Бах, Вивальди? Место положительно грело душу, и он решил, что обстановка поможет вытерпеть вечеринку. Впрочем, было что-то неуютное в стеклянной стене с мерцающим за ней Чикаго.

От компании отделился мужчина и с радушной улыбкой направился к вновь прибывшим. Брайс узнал в нем человека, распинавшегося о химическом оружии внизу. Высокий, но не долговязый, он был в отлично скроенном черном костюме.

– Добро пожаловать в наше убежище от обывателей, – сказал он, протягивая руку. – Меня зовут Фред Бенедикт. Бар там. – Он заговорщицки мотнул головой в сторону дверного проема.

Брайс пожал протянутую ладонь, почему-то почувствовав досаду от рассчитанно-крепкого рукопожатия, представился сам и представил Ньютона.

– Томас Ньютон! – восхищенно повторил Бенедикт. – Боже ты мой, я надеялся, что вы заглянете. Знаете, у вас репутация… – он вроде бы на мгновение смутился, – отшельника.

Он рассмеялся; Ньютон глядел на него сверху вниз, улыбаясь по-прежнему бесстрастно. Бенедикт, преодолев смущение, продолжал:

– Томас Дж. Ньютон! А знаете, что некоторые вообще не верят в ваше существование? Моя компания арендует у вас, то есть у «Уорлд энтерпрайзес», семь производственных процессов, и все это время вы представлялись мне чем-то вроде вычислительной машины.

– Быть может, я и есть вычислительная машина, – ответил Ньютон. – Чем занимается ваша компания, мистер Бенедикт?

На секунду Бенедикт смешался, как будто заподозрил, что над ним смеются. Возможно, так оно и было.

– Я работаю на «Фьючерз анлимитед». В основном химическое оружие, хотя мы немного занимаемся пластмассами: контейнеры и все такое. – Он шутливо поклонился. – Ваши гостеприимные хозяева.

– Спасибо, – ответил Ньютон и шагнул в сторону бара. – У вас тут славно.

– Нам тоже так кажется. И все расходы идут в налоговый вычет. – Увидев, что Ньютон собрался отойти, Бенедикт сказал: – Позвольте принести вам напитки, мистер Ньютон. Я хотел бы познакомить вас с некоторыми из наших гостей.

Казалось, он не знает, что делать с этим высоким и странным человеком, но боится его отпустить.

– Не беспокойтесь, мистер Бенедикт, – сказал Ньютон. – Мы скоро к вам присоединимся.

Бенедикт был явно недоволен, но больше не протестовал.

Входя в помещение бара, Брайс заметил:

– Я и не подозревал, что вы знамениты. Год назад, когда я пытался вас найти, никто даже не слыхал о Томасе Ньютоне.

– Тайну нельзя хранить вечно, – уже без улыбки произнес Ньютон.

Бар помещался в комнате поменьше, но обставлен был так же элегантно. Над стойкой висел «Завтрак на траве» Мане. Седой бармен на первый взгляд был одет даже изысканнее, чем ученые и бизнесмены в соседней комнате. Подсев к стойке, Брайс задумался о потертости собственного серого костюма, купленного в универсаме четыре года назад. Рубашка тоже, он знал точно, протерлась на воротнике, да и манжеты торчат из рукавов.

Он заказал мартини, Ньютон попросил стакан воды без льда. Пока бармен готовил напитки, Брайс огляделся и сказал:

– Знаете, иногда я думаю, что мне стоило устроиться в такую вот фирму сразу после защиты. – Он сухо рассмеялся. – Я бы заколачивал восемьдесят тысяч в год и жил в подобной обстановке.

Он движением руки обвел комнату, задержав взгляд на роскошно одетой немолодой женщине с прекрасно сохранившейся фигурой и лицом, предполагавшим избыток денег и удовольствий. Зеленые тени на веках, сексуальный рот.

– Я мог бы разрабатывать новый вид пластика для производства кукол-пупсиков или смазку для лодочных моторов…

– Или отравляющий газ? – Ньютон получил свою воду и теперь открывал маленькую серебристую коробочку с таблетками.

– А почему бы нет? – Брайс бережно, чтобы не расплескать, взял со стойки мартини. – Кто-то должен разрабатывать отравляющие газы.

Он сделал глоток. Крепкий напиток обжег язык и горло, так что голос стал на октаву выше:

– Разве не говорят, что оружие вроде отравляющих газов нужно для предотвращения войны? Это доказано.

– Правда? Вы ведь работали над водородной бомбой, прежде чем занялись преподаванием?

– Было дело. Откуда вы знаете?

Ньютон улыбнулся – не машинально, а вполне искренне.

– Я вас проверял.

Брайс сделал новый глоток, побольше.

– Зачем? Чтобы выяснить, можно ли мне доверять?

– О… просто из любопытства. Зачем вы занялись этой бомбой?

Брайс задумался на минуту. Потом рассмеялся над нелепостью ситуации: исповедь перед марсианином, за барной стойкой. А может, так и надо.

– Поначалу я не знал, что мы работаем над бомбой. И тогда я еще верил в чистую науку. Люди тянутся к звездам. Секреты атома. Наша единственная надежда в мире хаоса. – Он допил мартини.

– Вы больше не верите во все это?

– Уже нет.

Музыка в соседней комнате сменилась мадригалом с отчасти знакомой мелодией. Замысловатая, она постепенно развивалась, оставляя ложное впечатление наивности, которое всегда вызывала в нем старая полифония. Или не такое уж и ложное? Разве искусство не делится на «примитивное» и «продвинутое»? И еще «испорченное»? И разве эти понятия не применимы к научным областям? Может ли химия оказаться более «испорченной», более вредной, чем, допустим, ботаника? Но нет, дело в конечном применении…

– Я тоже, кажется, перестал в это верить, – сказал Ньютон.

– Думаю, я возьму еще мартини, – заявил Брайс. Отменное, бесспорно вредное мартини. Откуда-то из глубины сознания выплыла фраза: «Вы, маловерные»[22]. Брайс рассмеялся про себя и посмотрел на Ньютона. Тот сидел выпрямившись и потягивал воду.

Вторая порция мартини уже не так обожгла горло. Он заказал третью. В конце концов, за выпивку платят люди, производящие химическое оружие. Или налогоплательщики? С какой стороны посмотреть. Брайс пожал плечами. Кто-нибудь непременно заплатит за все это – Массачусетс или Марс; все как один заплатят.

– Давайте вернемся в зал. – Он забрал новый мартини и осторожно, стараясь не пролить, отпил глоток. Манжет рубашки совершенно выбился из рукава пиджака: широкий лоснящийся браслет.

Едва они вошли в большой зал, как им заступил дорогу невысокий коренастый человек, что-то бормотавший в пьяном волнении. Брайс быстро отвернулся, надеясь, что мужчина его не узнает. То был Уолтер Канутти из Университета Пендли, штат Айова.

– Брайс! – вскричал Канутти. – Будь я проклят! Натан Брайс!

– Здравствуйте, профессор Канутти.

Брайс аккуратно переложил стакан с мартини в левую руку, и они обменялись рукопожатиями. Лицо Канутти пылало; очевидно, он здорово набрался. На нем были зеленый шелковый пиджак и желтовато-коричневая рубашка со скромными кружавчиками на воротнике. Все чересчур молодежное. Если не считать мягкого розового лица, он выглядел манекенщиком с обложки журнала мужской моды. Брайс постарался не выдать голосом всколыхнувшееся в нем омерзение.

– Приятная встреча!

Канутти вопросительно посмотрел на Ньютона, так что пришлось их друг другу представить. Брайс с запинкой пробормотал имена, злясь на себя за неуклюжесть.

На Канутти имя Ньютона произвело даже большее впечатление, чем на Бенедикта. Он ухватил ладонь Ньютона обеими руками и воскликнул:

– Да. Да, конечно. «Уорлд энтерпрайзес». Лучшая компания со времен «Дженерал дайнемикс»!

Произнесено это было с таким чувством, будто Канутти надеялся с ходу выбить исследовательский контракт для университета. Брайса всегда возмущало, что ученые заискивают перед бизнесменами (над которыми смеются в тесном кругу), едва только на горизонте забрезжит выгодный контракт.

Ньютон что-то с улыбкой ответил. Канутти наконец-то выпустил его руку, изобразил мальчишескую улыбку и с чувством произнес:

– Ну вот! – Затем обнял Брайса за плечи. – Да, много воды утекло, Нат.

Внезапно его поразила некая мысль, и Брайс внутренне содрогнулся от скверного предчувствия. Переводя мутный взгляд с Брайса на Ньютона, Канутти спросил:

– Неужели вы работаете на «Уорлд энтерпрайзес», Нат?

Тот промолчал, догадываясь, что за этим последует.

Тогда заговорил Ньютон:

– Доктор Брайс с нами уже больше года.

– Во дела, черт… – Лицо Канутти раскраснелось над кружевом воротника. – Черт меня побери. Работает на «Уорлд энтерпрайзес»!

Выражение неконтролируемой радости расплылось по круглощекому лицу, и Брайс, залпом осушая мартини, почувствовал, что охотно наступил бы ботинком на эту гнусную физиономию. Ухмылка переросла в рыгающий смешок, и Канутти повернулся к Ньютону со словами:

– Потрясающе. Я должен рассказать вам кое о чем, мистер Ньютон. – Он снова прыснул. – Уверен, Нат не будет возражать, потому что это старая история. Но знаете ли вы, мистер Ньютон, что, когда Нат уходил из Пендли, он чуть голову себе не сломал, пытаясь разгадать те самые чудеса, которые теперь совершает вместе с вами, в «Уорлд»?

– Вот как? – вежливо проговорил Ньютон.

– Но самое смешное… – Канутти вновь ухватил Брайса за плечо. Тому хотелось вцепиться в его руку зубами, но он лишь слушал завороженно, в точности зная, что будет дальше. – Самое смешное, старина Нат думал, что вы выпускаете все эти штуки при помощи какого-то вуду. Верно, Нат?

– Точно, – сказал Брайс. – Вуду.

Канутти рассмеялся.

– Нат – один из лучших в своей области; я уверен, вы и сами это знаете, мистер Ньютон. Но тогда он, может быть, все-таки переутомился. Вообразил, что вашу цветную пленку придумали на Марсе.

– Вот как?

– Именно. На Марсе или где-то типа того. «Инопланетная технология» – вот его собственные слова. – Канутти дружески сжал плечо Брайса, показывая, что всего лишь шутит. – Уверен, что когда он увидел вас, то ожидал встретить человека с тремя головами. Или щупальцами.

Ньютон весело улыбнулся.

– Очень любопытно. – Он посмотрел на Брайса. – Простите, что разочаровал вас.

Брайс отвел взгляд.

– Вы меня ничуть не разочаровали, – сказал он. Руки дрожали; стакан пришлось поставить на стол, чтобы спрятать их в карманы пиджака.

Канутти продолжал говорить уже о какой-то прочитанной статье, что-то о «Уорлд энтерпрайзес» и ее вкладе в валовой национальный продукт. Брайс резко перебил его:

– Извините. Я пойду возьму еще выпить.

Он повернулся и быстро пошел в бар, не оглядываясь на собеседников.

Стоило получить новый стакан, как пить совсем расхотелось. Бар начинал действовать угнетающе; бармен уже казался не презентабельным джентльменом, а напыщенным лакеем. Доносившийся из соседней комнаты мотет резал слух нервными визгливыми нотами. В бар набилось слишком много народу, и голоса звучали чересчур громко. Брайс огляделся в немом отчаянии: мужчины все как один прилизанные и самодовольные, женщины похожи на гарпий. «К черту, – подумал он. – К черту». Пробил себе дорогу прочь из бара и решительным шагом вернулся в большой зал.

Ньютон ожидал его в одиночестве.

Брайс посмотрел ему прямо в глаза, стараясь не отводить взгляда.

– Где Канутти? – спросил он.

– Я сказал ему, что мы собираемся уходить. – Ньютон развел руками в уже знакомом Брайсу утрированном французском жесте. – Неприятный человек, правда?

Брайс еще мгновение смотрел в непроницаемые глаза Ньютона. Потом сказал:

– Давайте убираться отсюда.

Они ушли, ни с кем не попрощавшись, молча прошли бок о бок по длинному, застланному ковром коридору к номеру. Брайс открыл дверь своим ключом и, закрыв ее за ними, очень тихо, но твердо спросил:

– Так это правда?

Ньютон сел на краешек кровати и с усталой улыбкой произнес:

– Конечно правда.

Ответить было нечего. Брайс понял вдруг, что бормочет: «Господи Иисусе, Господи Иисусе». Рухнул в кресло и уставился на ноги. Господи Иисусе.

Кажется, он провел целую вечность, глядя на свои ботинки. Да, он знал, но услышать – это совсем иное дело.

Тогда заговорил Ньютон:

– Хотите выпить?

Брайс поднял глаза и внезапно засмеялся.

– Боже мой, да.

Ньютон потянулся к телефону у кровати. Заказал две бутылки джина, вермут и лед. Потом, вешая трубку, сказал:

– Давайте напьемся, доктор Брайс. У нас есть повод.

Они молчали, пока не пришел коридорный с тележкой, на которой стояли бутылки, ведерко со льдом и графин мартини. В центре подноса красовалось блюдо с коктейльными луковками, лимонными кольцами и оливками. Орешки в вазочке. Когда коридорный вышел, Ньютон спросил:

– Вас не затруднит приготовить напитки? Мне неразбавленный джин, пожалуйста.

Он так и не встал с кровати.

– Конечно. – Брайс поднялся на ноги, чувствуя головокружение. – Марс?

Голос Ньютона звучал необычно. Или это просто он, Брайс, пьян?

– А какая, в сущности, разница?

– Разница есть. Вы родом из этой… Солнечной системы?

– Да. Насколько мне известно, других не существует.

– Нет других солнечных систем?

Ньютон взял у Брайса стакан джина и задумчиво поднял.

– Только солнца, – твердо сказал он. – Никаких планет. По крайней мере, я не знаю ни об одной.

Брайс помешивал мартини. Руки больше не дрожали; ощущение было, что он пережил кризис и уже ничего не может его поразить.

– Давно вы здесь? – спросил он, помешивая, слушая, как лед звякает о стенки графина.

– Может быть, уже хватит размешивать? – спросил Ньютон. – Лучше выпейте. – Глотнул из собственного стакана. – Я живу на Земле уже пять лет.

Брайс перестал помешивать и налил себе в бокал. Затем, поддавшись внезапному порыву, бросил туда три оливки. Немного мартини выплеснулось на выстилавшую поднос белую льняную салфетку. Остались влажные пятна.

– Вы намерены задержаться? – спросил Брайс.

Прозвучало так, будто он в парижском кафе, задает вопросы другому туристу. Ньютону не хватало только фотоаппарата на шее.

– Да, я намерен задержаться.

Брайс сел и долго не мог остановить блуждавший по сторонам взгляд. Приятный гостиничный номер, бледно-зеленые стены с ненавязчивыми картинами.

Он вновь сфокусировал зрение на Ньютоне. Томас Джером Ньютон, прибывший с Марса. Или с Марса, или еще откуда-то.

– Вы человек?

Стакан Ньютона успел наполовину опустеть.

– Смотря что под этим подразумевать. Впрочем, во мне достаточно человеческого.

Брайс уже собирался спросить: «Достаточно для чего?» – но не стал. Можно было переходить ко второму главному вопросу, раз первый уже задан.

– Зачем вы здесь? Что собираетесь делать?

Ньютон встал, плеснул себе еще немного джина, прошел к креслу и уселся. Он смотрел на Брайса, аккуратно удерживая стакан в тонкой руке.

– Я не уверен, что знаю, – ответил он.

– Не уверены?!

Ньютон поставил бокал на ночной столик и начал снимать ботинки.

– Поначалу мне казалось, что знаю. Надо сказать, первые два года я был занят, очень занят. За последний год у меня было больше времени поразмыслить. Возможно, слишком много времени. – Он аккуратно составил ботинки рядышком, задвинул под кровать. Затем вытянул длинные ноги на покрывале и откинулся на подушку.

В этой позе он, несомненно, выглядел вполне по-человечески.

– Зачем мы строим корабль? – спросил Брайс. – Это ведь космический корабль, правда, а не просто исследовательский зонд?

– Корабль. Точнее, паром.

Впервые после разговора с Канутти Брайс почувствовал себя оглушенным; все вдруг потеряло четкость очертаний. Вновь обретенная способность соображать, однако, никуда не делась, и ученый в нем начинал заявлять о себе. Брайс отставил бокал, решив, что пить пока не станет. Важно держать голову ясной. Но рука, опускавшая бокал на стол, вновь задрожала.

– Значит, вы собираетесь привезти больше ваших… людей? На пароме?

– Да.

– На Земле уже есть кто-нибудь, кроме вас?

– Я единственный.

– Но зачем строить корабль? У вас должен быть свой, на котором вы прилетели. Вы же как-то добрались сюда.

– Добрался. В одноместном челноке. Видите ли, проблема в топливе. У нас его было в обрез, только на одного пассажира и только в один конец.

– Атомное топливо? Уран или что-то такое?

– Да. Разумеется. Но у нас его почти не осталось. Нет больше ни нефти, ни угля, ни гидроэлектростанций. – Ньютон улыбнулся. – У нас, наверно, сотни кораблей, гораздо более мощных и надежных, чем тот, который мы с вами строим в Кентукки, но нет возможности доставить сюда хотя бы один. Мы не летаем вот уже четыре сотни земных лет. То, на чем я прилетел, даже не межпланетный корабль. Изначально его создавали как спасательную шлюпку. После посадки я уничтожил двигатели и пульт управления и оставил корпус в чистом поле. В газетах я прочел, что тамошний фермер берет по пятьдесят центов с желающих посмотреть на это чудо. Он поставил вокруг обломков шатер и продает у входа прохладительные напитки. Я желаю ему процветания.

– Разве это не опасно?

– Вы хотите сказать, меня могут выследить люди из ФБР или кто-нибудь еще? Вряд ли. Худшее, что пока произошло, – это статья в каком-то воскресном приложении, чушь про внеземных захватчиков. В газетенке были материалы и поинтереснее, чем обломки космического корабля, найденные на поле в Кентукки. Не думаю, что власти восприняли это всерьез.

Брайс пристально смотрел на него.

– Так «внеземные захватчики» – чепуха?

Ньютон расстегнул воротник рубашки.

– Думаю, да.

– Тогда зачем сюда летят ваши люди? На экскурсию?

Ньютон фыркнул:

– Не совсем. Возможно, мы сумеем вам помочь.

– Как? – Почему-то Брайсу не понравился тон, каким это было сказано. – Чем помочь?

– Возможно, мы спасем вас от самоуничтожения, если успеем. – Затем, не давая Брайсу вставить новый вопрос, Ньютон сказал: – Позвольте, я произнесу небольшой монолог. Вы вряд ли осознаете, как приятно мне об этом говорить. Говорить долго.

Устроившись на кровати, Ньютон уже не притрагивался к бокалу. Он сложил руки на животе и, доброжелательно глядя на Брайса, продолжал:

– Видите ли, у нас были свои войны. Гораздо больше, чем у вас; мы едва выжили. Туда и ушла большая часть наших радиоактивных материалов, в бомбы. Мы когда-то были очень сильны, но это давно в прошлом. Теперь мы едва поддерживаем в себе жизнь. – Он поглядел на свои руки, словно в раздумье. – Странно, в вашей фантастической литературе обычно считается, что на каждой планете должна быть одна разумная раса, один тип социального устройства, один язык, одно правительство. На Антее – мы зовем ее Антеей, хотя, конечно, ваши астрономические книги называют ее иначе, – у нас когда-то было три разумные расы и семь основных правительств. Теперь лишь одна раса занимает сколько-нибудь заметное положение. Моя собственная. Мы выжили после пяти войн с применением ядерного оружия. Нас относительно мало. Но мы очень много знаем о вооружении. И храним технические знания…

Ньютон по-прежнему смотрел на свои руки и говорил теперь монотонно, словно произносил заготовленную речь.

– Я пробыл здесь пять лет и владею собственностью более чем на триста миллионов долларов. Еще через пять лет мой капитал удвоится. И это лишь начало. Если план будет выполнен, в итоге аналоги «Уорлд энтерпрайзес» появятся в каждой крупной стране этого мира. Тогда мы войдем в политику. И в военное дело. Мы разбираемся и в оружии, и в обороне. Ваши все еще примитивны. Мы можем, например, обмануть радар; это пригодилось, когда я приземлялся, не говоря уже о будущем возвращении парома. Мы также можем построить энергетическую систему, которая предотвратит детонацию любого из ваших ядерных зарядов в радиусе пяти миль.

– Этого достаточно?

– Не знаю. Но мои руководители не глупы и считают, что это возможно. Если мы будем держать свои устройства и знания под контролем, налаживать экономику одной маленькой страны тут, закупать запасы пищи там, создавать промышленность где-то еще, давать одному государству оружие, другому – способ защититься от него…

– Но, черт возьми, вы же не боги!

– Нет. А что, ваши боги спасали вас хоть однажды?

– Не знаю. Нет, конечно нет.

С третьей попытки Брайс прикурил сигарету. Руки не слушались. Он глубоко затянулся, пытаясь успокоиться и чувствуя себя второкурсником, спорящим о судьбах человечества. Но этот разговор не был абстрактным философствованием.

– Разве человечество не имеет права выбрать собственный способ самоуничтожения? – спросил он.

Ньютон ответил не сразу.

– Вы правда считаете, что у человечества есть такое право?

Брайс затушил недокуренную сигарету в пепельнице.

– Да. Нет. Не знаю. Разве у людей нет права самореализоваться, прожить собственную жизнь и отвечать за свои поступки? Своей судьбы?

Говоря, он подумал вдруг, что Ньютон – единственное звено, связывающее Землю с этой… как ее? Антеей. Если Ньютон погибнет, план не осуществится; все будет кончено. И Ньютон слаб, очень слаб. Мысль заворожила его на минуту: он, Брайс, величайший из героев, человек, который одним ударом кулака спас мир от вторжения пришельцев. Мысль могла бы показаться забавной; не показалась.

– Возможно, человеческая судьба и впрямь есть, – сказал Ньютон, – но, по-моему, она похожа на судьбу странствующих голубей[23]. Или на судьбу тех больших животных с маленькими мозгами – если не путаю, они звались динозаврами.

Брайс немного обиделся на такое сравнение.

– Мы не обязательно вымрем. Идут переговоры о разоружении. Не все мы сумасшедшие.

– Не все, но большинство. Достаточная часть. Требуется всего-то несколько безумцев в нужных местах. Допустим, у вашего Гитлера были бы ядерные бомбы и межконтинентальные ракеты. Разве он не воспользовался бы ими, наплевав на последствия? Ближе к концу ему нечего было терять.

– Откуда мне знать, что ваши антейцы не будут гитлерами?

Ньютон отвел взгляд.

– Не исключено, но маловероятно.

– У вас демократическое общество?

– На Антее нет ничего, даже отдаленно напоминающего демократическое общество. И никаких демократических социальных институтов. Но у нас нет намерения управлять вами, даже если бы мы могли это делать.

– Тогда как назвать то, что вы планируете создать заговор антейцев, манипулирующих людьми и правительствами по всей планете?

– Можем назвать так, как назвали вы, – манипуляцией или руководством. И это не обязательно сработает. Вы можете раньше взорвать свою планету или узнать о нас и начать охоту на ведьм – мы ведь очень уязвимы. И, даже приобретя влияние, мы не сумеем контролировать любую случайность. Но мы можем снизить вероятность гитлеров и защитить ваши крупнейшие города от уничтожения. А это, – он пожал плечами, – куда больше, чем доступно вам самим.

– И вы хотите сделать это только для того, чтобы нам помочь? – Брайс услышал в собственном голосе сарказм и надеялся лишь, что его не заметил Ньютон.

Если и заметил, то никак не отреагировал.

– Нет, конечно. Мы придумали план, чтобы спастись самим. Но, – он улыбнулся, – мы не хотим, чтобы индейцы сожгли наше поселение, едва мы устроимся на новом месте.

– От чего же вы спасаетесь?

– От вымирания. У нас почти не осталось воды, топлива, природных ресурсов. У нас есть слабая солнечная энергия – слабая, поскольку мы далеко от Солнца, – и большие запасы пищи. Но они убывают. В живых осталось меньше трехсот антейцев.

– Меньше трехсот? Боже мой, да вы почти уничтожили себя!

– Именно. И, думаю, то же самое скоро будет с вами, если не прилетим мы.

– Может быть, вам и впрямь стоит прилететь. Может быть… – У Брайса сдавило горло. – Но если что-нибудь… случится с вами до того, как корабль будет построен? Разве это не станет крахом всех надежд?

– Да. Станет.

– У вас нет топлива еще на один полет?

– Никакого вообще.

– Тогда, – произнес Брайс, чувствуя, как нарастает напряжение в мышцах, – что мешает мне положить конец этому всему – вторжению или манипуляции? Что, если я вас убью? Да, знаю, вы очень слабы. Судя по тому, что рассказала мне Бетти Джо, ваши кости не прочнее птичьих.

Лицо Ньютона оставалось совершенно спокойным.

– А вы хотите положить этому конец? Вы правы, свернуть мне шею не сложнее, чем цыпленку. Так хотите? Узнав, что меня зовут Румпельштильцхен, хотите прогнать меня из дворца?

– Не знаю. – Брайс смотрел в пол.

Голос Ньютона был по-прежнему мягок.

– Румпельштильцхен превращал солому в золото.

Брайс поднял глаза, чувствуя внезапный укол злости.

– Да. И еще он пытался украсть у принцессы ребенка.

– Конечно, – сказал Ньютон. – Но если б он не спрял солому в золото, принцесса бы погибла. И никакого ребенка бы у нее не было.

– Ладно. Я не стану сворачивать вам шею, спасая мир.

– Знаете что? Сейчас я почти жалею, что вы не можете этого сделать. Все стало бы настолько проще… – Ньютон помолчал. – Но вы не можете.

– Почему?

– Явившись в ваш мир, я был готов к разоблачению. Хотя и не думал, что скажу кому-либо то, что говорю вам. Впрочем, я много чего не ожидал. – Он снова разглядывал свои пальцы, словно впервые заметив на них ногти. – В любом случае при мне есть оружие. Я с ним не расстаюсь.

– Антейское оружие?

– Да. Очень эффективное. Вы не успели бы подойти к моей кровати.

Брайс втянул в себя воздух.

– Как оно работает?

Ньютон усмехнулся.

– Разве «Мэйсиз» делится своими секретами с «Джимбелз»?[24] – спросил он. – Возможно, оно мне еще пригодится.

Что-то в этих словах – не ирония или псевдоугрожающий характер заявления, но какая-то еле заметная странность интонации – напомнило Брайсу, что он разговаривает не с человеком. Привычный налет человеческого, которым прикрывался Ньютон, вполне мог оказаться именно тонким налетом, маской. То, что под этой маской скрывалось – существенная часть личности Ньютона, его специфическая антейская природа, – скорее всего, было недоступно ему, Брайсу, да и вообще кому бы то ни было на Земле. Истинные чувства и мысли Ньютона были вне досягаемости людского рассудка.

– Каким бы ни было ваше оружие… – произнес он куда осторожнее, – надеюсь, вам не придется им воспользоваться.

И снова оглянулся вокруг: на большой гостиничный номер, на почти нетронутую тележку со спиртным и на распростертого на кровати Ньютона.

– Боже мой. В голове не укладывается. Сижу тут, в этой комнате, и верю, что разговариваю с инопланетянином.

– Да, – сказал Ньютон, – знакомое ощущение. Знаете ли, я ведь тоже разговариваю с инопланетянином.

Брайс встал и потянулся. Потом отошел к окну, раздвинул шторы, выглянул на улицу. Повсюду почти неподвижные автомобильные огни. Огромный подсвеченный щит прямо напротив отеля: Санта-Клаус пьет кока-колу. Пучки мигающих ламп заставляли Санту хитро подмигивать, а напиток в его рукавице – бурлить. Где-то далеко колокола вызванивали «Adeste Fideles»[25].

Брайс оглянулся на Ньютона, который так и не шевельнулся.

– Зачем было рассказывать? Я вас не вынуждал.

– Мне хотелось вам рассказать, – улыбнулся Ньютон. – Весь последний год я сомневался в своих мотивах; не знаю, почему мне хотелось перед вами открыться. Антейцы не обязательно всеведущи. В любом случае вы обо мне уже знали.

– Вы о словах Канутти? Но я просто ткнул пальцем в небо.

– Я не о словах профессора Канутти. Хотя ваша реакция меня позабавила; я думал, вас удар хватит, когда он сказал: «Марс». Однако он невольно подтолкнул вас, а не меня.

– Почему не вас?

– Видите ли, доктор Брайс, между вами и мной есть много различий, о которых вы не догадываетесь. Одно из них заключается в том, что у меня куда более острое зрение, а спектр воспринимаемых мною частот гораздо шире. Это значит, что я не вижу цвет, который вы называете красным. Но я вижу рентгеновские лучи.

Брайс открыл было рот, да так ничего и не сказал.

– Едва я заметил вспышку, нетрудно было сообразить, что вы задумали. – Ньютон вопросительно посмотрел на Брайса. – Как получился снимок?

Брайс чувствовал себя глупо, словно школьник, которого приперли к стенке.

– Снимок получился… примечательным.

Ньютон кивнул:

– Могу себе представить. Если бы вы увидели мои внутренности, то удивились бы не меньше. Я как-то зашел в нью-йоркский Музей естественной истории. Очень интересное место для… туриста. Мне подумалось, что я единственный по-настоящему уникальный биологический экспонат во всем здании. Я вообразил себя заспиртованным в банке с этикеткой «Внеземной гуманоид». И ушел практически сразу.

Брайс невольно рассмеялся. Ньютон, сделавший свое фантастическое признание, отчего-то казался более «человечным» как раз теперь, когда сам подтвердил обратное. Лицо стало выразительнее обычного, он держался естественнее, чем когда-либо на памяти Брайса. Но все же в нем присутствовал какой-то намек на другого Ньютона, антейца, загадочного и чужого.

– Вы намерены вернуться на родную планету? – спросил Брайс. – На корабле?

– В этом нет необходимости. Корабль будет управляться с Антеи. Боюсь, я останусь здесь навсегда.

– Но вы скучаете… по своим близким?

– Скучаю.

Брайс отошел к креслу и снова уселся.

– Вы ведь их скоро увидите?

– Возможно, – помолчав, ответил Ньютон.

– Почему «возможно»? Что-нибудь может пойти не так?

– Я не об этом. – И после новой паузы: – Я уже говорил вам, что не уверен в собственных действиях.

Брайс глядел на него, совершенно сбитый с толку.

– Не понимаю, о чем вы.

– Ну… – Ньютон слабо улыбнулся. – Уже какое-то время я обдумываю возможность не доводить план до конца, не отправлять корабль, даже не заканчивать строительство. Потребуется лишь один-единственный приказ.

– Почему, бога ради?

– План был разумный, хоть и продиктованный отчаянием. Что нам оставалось? – Ньютон смотрел на Брайса, но, казалось, не видел его. – Однако у меня появились сомнения в конечном результате. В вашей культуре, в вашем обществе есть то, о чем мы понятия не имели там, на Антее. Знаете, доктор Брайс… – он повернулся на кровати, придвигаясь ближе, – я иногда думаю, что еще через пару лет просто сойду с ума. Я не уверен, что мой народ сможет выжить в вашем мире. Слишком долго мы парили в заоблачной выси.

– Но вы могли бы изолировать себя от мира. У вас есть деньги, вы можете жить отдельно, создать свое общество. – Что он делает? Отстаивает… вторжение на Землю? После собственного испуга от одной этой мысли? – Вы могли бы выстроить собственный город прямо тут, в Кентукки.

– И ждать, когда на него начнут падать бомбы? Уж лучше мы будем доживать свое на Антее. По крайней мере, там мы протянем еще лет пятьдесят. Если мы решим жить здесь, это не должна быть резервация для уродцев. Нам надо будет распространиться по всему миру, занять руководящие позиции. Иначе не стоит и лететь.

– Что бы вы ни предприняли, риск все равно огромен. Почему бы не предоставить нам самим решать свои проблемы, раз уж вы боитесь близких контактов? – Брайс криво улыбнулся. – Добро пожаловать на Землю.

– Доктор Брайс, – сказал Ньютон уже без улыбки, – мы намного мудрее вас. Поверьте мне, мы куда мудрее, чем вы можете вообразить. И у нас нет ни тени сомнения, что, если предоставить вас самим себе, ваш мир превратится в ядерное пепелище максимум через тридцать лет. – Он взволнованно продолжал: – Сказать по правде, нам больно видеть, что вы собираетесь сделать с такой прекрасной плодородной планетой. Мы загубили свою давным-давно, но у нас изначально не было такого богатства, как у вас здесь. – Голос его набрал силу, лицо утратило непроницаемость. – Понимаете ли вы, что не просто уничтожите свою какую-никакую цивилизацию и убьете почти всех людей на планете, вы еще и отравите рыбу в реках, белок на деревьях, птичьи стаи, почву, воду? Порой вы кажетесь нам обезьянами, которые ворвались в музей с ножами, режут холсты, крушат молотками статуи…

Мгновение Брайс не мог выговорить ни слова. Потом сказал:

– Но это ведь люди написали картины, изваяли статуи.

– Немногие. Единицы. – Внезапно Ньютон резко встал. – Пожалуй, хватит с меня Чикаго. Хотите домой?

– Сейчас?! – Брайс взглянул на часы. Надо же, половина третьего утра. Рождество миновало.

– Вы полагаете, что сможете сегодня уснуть?

– Нет, наверное. – Брайс пожал плечами, потом, вспомнив слова Бетти Джо, задал вопрос: – Вы-то совсем не спите, да?

– Иногда сплю. Но не часто. – Ньютон подсел к телефону. – Мне придется разбудить пилота. И нам потребуется машина до аэропорта…

Раздобыть машину оказалось непросто; до аэропорта они добрались только в четыре утра. К тому времени Брайс начал ощущать сонливость, в ушах звенело. Ньютон не выказывал слабости. По его лицу, как всегда, нельзя было понять, что он думает…

Из-за путаницы в бумагах вылет задержался, и к тому времени, как их самолетик набирал высоту над озером Мичиган, небо на востоке уже порозовело.

Когда они садились в Кентукки, было уже светло – начало ясного зимнего дня. Заходя на посадку, они увидели корпус корабля, межпланетного парома, сверкающий под утренним солнцем, словно монумент. А затем, с посадочной полосы, их глазам предстало нечто неожиданное. На дальнем конце полосы, сбоку от ангара, стоял обтекаемый белый самолет вдвое больше их собственного. На крыльях красовалась эмблема военно-воздушных сил США.

– Хм, – проговорил Ньютон. – Интересно, кто к нам пожаловал?

По пути к монорельсу им пришлось пройти мимо белого самолета, и Брайс невольно поразился красоте машины – точным пропорциям и грациозной элегантности линий.

– Если б только все, что мы делаем, было столь же красиво! – сказал он.

Ньютон тоже поглядывал на самолет.

– Но это не так, – спокойно заметил он.

В кабине монорельса оба молчали. Брайса клонило в сон; руки и ноги ныли от усталости, однако сознание переполняли зыбкие мимолетные образы, идеи, полусформировавшиеся мысли.

Лучше бы он сразу направился домой, но, когда Ньютон пригласил его позавтракать, Брайс не стал отказываться. Так проще, чем готовить самому.

Бетти Джо уже не спала. На ней было оранжевое кимоно и шелковый платок, лицо казалось озабоченным, глаза покраснели и припухли. Открыв дверь, она сказала:

– Вас ждут какие-то люди, мистер Ньютон. Я не знаю… – Она не договорила, и они прошли в гостиную мимо нее. В креслах сидели пятеро мужчин. При появлении Ньютона и Брайса они быстро поднялись.

В центре группы стоял Бриннар. Еще трое были в строгих деловых костюмах, четвертый – в синей военной форме, очевидно пилот. Бриннар деловито их представил. Когда он закончил, Ньютон спросил, все еще стоя:

– Надеюсь, вам не пришлось ждать долго?

– Нет, – ответил Бриннар. – Мы оттягивали ваш вылет из чикагского аэропорта, пока не добрались сюда. Все было просчитано. Надеюсь, мы не причинили вам слишком больших неудобств задержкой в Чикаго?

– Как вам это удалось? – спокойно спросил Ньютон.

– Дело в том, мистер Ньютон, что я работаю на Федеральное бюро расследований, – сказал Бриннар. – Эти люди – мои коллеги.

Голос Ньютона чуть заметно дрогнул.

– Очень любопытно. Полагаю, это делает вас… шпионом?

– По всей вероятности. В любом случае, мистер Ньютон, мне приказано взять вас под арест и увезти с собой.

Ньютон медленно, глубоко, очень по-человечески вздохнул:

– Какое обвинение мне предъявлено?

Бриннар вежливо улыбнулся:

– Вас обвиняют в незаконном въезде в страну. Нам кажется, вы здесь чужой, мистер Ньютон.

Ньютон довольно долго молчал. Потом спросил:

– Могу я сперва позавтракать?

Бриннар замялся было, но тут же улыбнулся с неожиданным благодушием:

– Не вижу, отчего бы нет, мистер Ньютон. Мы и сами с удовольствием к вам присоединимся. Нас разбудили в четыре часа утра, в Луисвилле, чтобы мы смогли произвести арест.

Бетти Джо приготовила яичницу и кофе. За едой Ньютон небрежно спросил, может ли он позвонить своему адвокату.

– Боюсь, что нет, – ответил Бриннар.

– Разве такое право не гарантировано конституцией?

– Гарантировано, конечно. – Бриннар аккуратно поставил чашку на стол. – Но у вас нет конституционных прав. Как я уже сказал, мы подозреваем, что вы не являетесь американским гражданином.

Глава 6

Ньютон отложил книгу. Через несколько минут явится врач, да и читать все равно не хотелось. За две недели заключения он мало чем занимался, помимо книг. Иначе говоря, он посвящал чтению все то время, когда его не осматривали доктора – физиологи, антропологи, психиатры – и не допрашивали люди в строгих костюмах, которые могли быть госслужащими, хотя и не отвечали на его вопрос, кто они. Он перечитал Спинозу, Гегеля, Шпенглера, Китса и Новый Завет, затем взялся за новые работы по лингвистике. Все, что он просил, приносили довольно быстро и вежливо. Еще в его распоряжении был магнитофон, которым он пользовался редко, подборка кинофильмов, телевизор производства «Уорлд энтерпрайзес» и бар – но ни единого окна, через которое он мог бы видеть Вашингтон. Ньютону сказали, что его держат недалеко от города, но где, не объяснили. По вечерам он смотрел телевизор, отчасти из своего рода ностальгии, отчасти из любопытства. Временами его имя упоминалось в программах новостей – арест человека с его доходами неизбежно должен был вызвать шумиху в прессе. Но упоминания всегда были туманными, исходили из неуказанных официальных источников и состояли из штампов вроде: «идет проверка», «находится под подозрением». Упоминали, что он проник в США незаконно, но ни один правительственный источник не прояснил, откуда он, по их мнению, явился. Один ехидный телекомментатор не без сарказма заметил: «Из сообщений Вашингтона можно заключить, что мистер Ньютон, находящийся сейчас под арестом, прибыл либо из Внешней Монголии, либо из внешнего космоса».

Ньютон понимал, что эти передачи смотрит его начальство на Антее, и отчасти забавлялся при мысли о панике, которая там царит, и отчаянном желании выяснить, что происходит на самом деле.

Он и сам не знал, что происходит на самом деле. Очевидно, правительство в чем-то его подозревало, – неудивительно, учитывая информацию, которую Бриннар, работавший у него секретарем, передавал в последние полтора года. И Бриннар, будучи его правой рукой, наверняка внедрил повсюду шпионов, так что правительство получало исчерпывающие сведения о деятельности Ньютона и о сути проекта. Однако кое-что он скрывал даже от Бриннара; едва ли им об этом известно. Так или иначе, он не мог разгадать, чего они хотят. Иногда Ньютон гадал, что будет, если сказать следователю: «Между прочим, я прилетел на летающей тарелке и собираюсь завоевать мир». Такое заявление наверняка вызвало бы интересную реакцию. Но ему едва ли поверили бы, в любом случае.

Иногда Ньютон спрашивал себя, что происходит с «Уорлд энтерпрайзес» теперь, когда он полностью отрезан от дел? Справляется ли Фарнсуорт и сохранил ли он пост президента компании? Ньютон не получал почты, не говорил по телефону. В гостиной был телефонный аппарат, никогда не звонивший; связаться по нему с внешним миром тоже было нельзя. Аппарат был голубой и стоял на столике красного дерева. Несколько раз Ньютон поднимал трубку, но голос – очевидно, записанный на пленку – сразу же произносил: «Приносим извинения, но пользование данной линией ограниченно». Приятный женский голос, только безжизненно-механический, и никаких объяснений, в чем именно заключаются ограничения. Иногда, чувствуя одиночество или будучи слегка навеселе (теперь, когда внутреннее напряжение спало, Ньютон уже не пил постоянно, как прежде), он поднимал трубку только затем, чтобы вновь услышать: «Приносим извинения, но пользование данной линией ограниченно». Голос звучал бесконечно вежливо и слабо отдавал электроникой.

Доктор был пунктуален, как всегда; охранники впустили его ровно в одиннадцать. Он пришел с чемоданчиком и в сопровождении медсестры, на чьем бесстрастном лице как будто читалось: «Мне плевать, от чего вы умираете, мое дело – профессионально выполнить свои обязанности». Блондинка, и по земным меркам хорошенькая. Фамилия врача была Мартинес; он был физиологом.

– Доброе утро, доктор, – приветствовал его Ньютон. – Чем могу служить?

Доктор улыбнулся с тренированной небрежностью:

– Еще одно исследование, мистер Ньютон. Одно маленькое исследование.

У него был слабый испанский акцент. Ньютону доктор, пожалуй, нравился; он держался не так официально, как все остальные.

– Я думал, вы уже все обо мне знаете. Меня просвечивали рентгеном, взяли пробы крови и лимфы, записали волны моего мозга, измерили меня, взвесили, взяли пункции костей, печени и почек. Вряд ли я еще чем-нибудь способен вас удивить.

Доктор покачал головой и хохотнул.

– Видит бог, в вашем лице мы получили… интересный объект. У вас своеобразный набор внутренних органов.

– Такой уж я урод, доктор.

Мартинес снова хохотнул, но смешок явно был натянутым.

– Даже не знаю, что бы мы делали, случись с вами приступ аппендицита или что-нибудь эдакое. Мы с трудом понимаем, где что искать в вашем организме.

Ньютон улыбнулся.

– Не стоит отчаиваться. У меня нет аппендикса. – Он откинулся в кресле. – Как я подозреваю, вы все равно начали бы операцию. Интересно, наверное, было бы распотрошить меня и посмотреть, какие еще неожиданности прячутся в моем теле.

– Не знаю. К слову, первое, что мы узнали о вас (то есть сразу после того, как пересчитали ваши пальцы), – это то, что у вас нет червеобразного отростка. И вообще много чего нет. У нас довольно продвинутое оборудование. – Затем внезапно он обернулся к медсестре. – Не пора ли дать мистеру Ньютону нембукаин, мисс Григгс?

Ньютон вздрогнул.

– Доктор, – сказал он. – Я уже говорил, что на мою нервную систему анестетики не действуют, только вызывают головную боль. Если вы собираетесь производить со мной какие-то болезненные манипуляции, нет смысла делать их еще мучительнее.

Сестра, не обращая внимания, начала готовить шприц. Доктор Мартинес улыбнулся той покровительственной улыбкой, которая, очевидно, предназначалась для пациентов, силящихся вникнуть в недоступные им медицинские ритуалы.

– Возможно, вы не представляете, насколько болезненна эта процедура без анестезии.

На Ньютона накатила злость. Чувство, что он – разумное существо в окружении любопытных, важничающих обезьян, за последние недели заметно усилилось. Только в клетке сидел он сам, а обезьяны входили и выходили, осматривали его и делали умные лица.

– Доктор, – сказал он, – вы не видели результатов моего теста на интеллект?

Доктор открыл чемоданчик и вынимал из него какие-то бланки; на каждом стоял штамп: «Сов. секретно».

– Такие тесты – не моя сфера, мистер Ньютон. И как вы, вероятно, знаете, вся эта информация секретна.

– Да. Но вы знаете.

Доктор Мартинес прочистил горло. Он уже начал заполнять первый бланк. Дата, описание процедур…

– Да, кое-что обсуждалось.

Ньютон рассердился.

– Не сомневаюсь. И не сомневаюсь, что вам известно: мои умственные способности вдвое превышают ваши. Поверьте, я знаю, действует на меня местная анестезия или нет.

– Мы тщательно изучили устройство вашей нервной системы. Я не вижу причин, почему бы нембукаину не действовать на вас, как на… на любого другого.

– Быть может, вы знаете о нервной системе меньше, чем думаете?

– Очень может быть. – Доктор заполнил бланк и положил на него авторучку, как пресс-папье. Ненужная мера: в комнате не было ни окон, ни сквозняков. – Очень… Однако повторюсь: это не моя сфера.

Ньютон оглянулся на медсестру, державшую наготове шприц. Она старательно делала вид, будто ничего не слышала. На мгновение Ньютон задумался, какие меры принимаются, чтобы оградить ей подобных от репортеров – или от вечерней игры в бридж с друзьями? Может, правительство содержит в изоляции всех, кто с ним работает? Но это было бы чересчур сложно, привлекло бы излишнее внимание. С другой стороны, на него явно тратят много сил. Его почти позабавила мысль о том, какие, должно быть, дикие гипотезы строят те немногие, кто в курсе особенностей его организма.

– А какова ваша сфера, доктор? – спросил он.

Мартинес пожал плечами:

– Кости и мускулы по большей части.

– Звучит многообещающе.

Врач взял шприц из рук сестры, и Ньютон обреченно принялся закатывать рукав рубашки.

– Можете снять ее вовсе, – сказал доктор. – Нам будет нужна ваша спина.

Ньютон не протестовал, но начал расстегивать рубашку. Когда он снял ее наполовину, медсестра тихонько ойкнула. По всей вероятности, ей мало что сообщили, уж слишком старательно она отводила глаза от его груди, лишенной волос и сосков. Врачи, разумеется, еще в самом начале обнаружили маскировку, и Ньютон ее больше не носил. Интересно, как бы отреагировала эта женщина, если подошла бы достаточно близко, чтобы разглядеть форму его зрачков?

Когда он снял рубашку, медсестра сделала по уколу справа и слева от позвоночника. Она пыталась действовать осторожно, но боль была для него значительная. Когда с уколами покончили, Ньютон спросил:

– Что вы будете делать дальше?

Доктор пометил время инъекции в бланке. Потом ответил:

– Сначала я подожду двадцать минут, чтобы нембукаин… подействовал. Затем я собираюсь взять пункцию спинного мозга.

Мгновение Ньютон молча смотрел на него, потом сказал:

– Разве вы еще не знаете? В моем позвоночнике нет мозга. Мои кости пусты.

Доктор сморгнул:

– Бросьте. В позвоночнике должен быть мозг. Красные кровяные тельца…

Ньютон не привык перебивать собеседника, но на сей раз не удержался:

– Я слыхал и про красные кровяные тельца, и про спинной мозг. Я, вероятно, знаю не меньше вашего по части физиологии. Но в моих костях мозга нет. И мне совсем не хочется подвергаться мучительной процедуре, чтобы вы или ваше начальство убедились в моих… особенностях. Я повторял вам снова и снова, что я мутант, урод. Вы не можете поверить мне на слово?

– Простите, – сказал врач. Судя по тону, он и впрямь испытывал сожаление.

Ньютон секунду смотрел мимо его лица на скверную репродукцию «Арльской старухи» Ван Гога. Почему правительство Соединенных Штатов выбрало именно эту картину?

– Я хотел бы как-нибудь встретиться с вашим начальством, – сказал он. – И пока мы ждем, когда подействует ваш не действующий на меня нембукаин, я хотел бы принять собственное обезболивающее.

Врач глядел непонимающе.

– Джин, – пояснил Ньютон. – Джин с водой. Не желаете присоединиться?

Доктор машинально улыбнулся. Все хорошие врачи улыбаются в ответ на остроты пациентов; даже прошедшие тщательную проверку на лояльность фэбээровские физиологи должны уметь улыбаться.

– Прошу прощения, – вежливо выдавил он, – но на работе я не пью.

Ньютон поражался силе собственного гнева. И ему еще казалось, будто доктор Мартинес чем-то лучше прочих!

– Бросьте, доктор. Я уверен, что вы очень дорогой специалист в своей… сфере и в вашем кабинете есть бар, отделанный красным деревом. Могу вас уверить, я не налью вам столько, чтобы ваша рука дрогнула, когда вы будете ковырять мне позвоночник.

– У меня нет кабинета. Я работаю в лаборатории. Обычно мы не пьем на рабочем месте.

– Да, конечно. – Ньютон посмотрел на него в упор, сам не понимая зачем, потом перевел взгляд на медсестру, но, увидев, что она в смущении уже открыла рот, сказал: – Я понимаю. Инструкции. – Он встал и, выпрямившись, улыбнулся обоим. – Тогда я выпью в гордом одиночестве.

Все-таки приятно быть выше, чем они. Ньютон подошел к бару в углу и доверху налил стакан джином. От воды решил отказаться, поскольку, пока он говорил, медсестра успела выложить набор инструментов на расстеленный на столе кусок белой ткани. Там было несколько игл, ланцет и какие-то зажимы, все из нержавеющей стали. Они красиво поблескивали…

После ухода доктора и медсестры Ньютон больше часа лежал на кровати лицом вниз. Он не надевал рубашку, и забинтованная спина осталась голой. Было немного холодно – непривычное ощущение, – однако он не двинулся, чтобы прикрыться. Несколько минут боль была чудовищной, и, хотя все уже кончилось, Ньютона вымотала и она, и предшествующий страх. Он всегда боялся физической боли, с самого детства.

Ему подумалось, что эти люди сознательно истязают его, надеясь сломить. Такая неумелая форма промывания мозгов. Мысль пугала, ибо в таком случае это было только начало… а впрочем, маловероятно. Несмотря на те оправдания, что давала холодная война, и на самую настоящую тиранию, в которую превратилась демократия, такое невозможно было бы провернуть скрытно. Кроме того, наступил год выборов. Уже шла кампания, уже произносились речи, обвиняющие правящую партию в произволе. В одной из таких речей упоминалось его имя. Несколько раз прозвучали слова «попытка спрятать концы в воду».

Единственным логичным объяснением этих мучительных анализов было что-то вроде бюрократического любопытства. Возможно, они хотели с абсолютной достоверностью доказать, что он не человек. Подтвердить то, что подозревали, но не могли признать официально из-за абсурдности догадки. Если ход их мыслей именно таков, то эти люди с самого начала допустили очевидную ошибку. Сколько бы нечеловеческих особенностей они ни нашли в его теле, всегда можно сказать, что Ньютон мутант, выродок, кто угодно, – но не пришелец с другой планеты. Однако это вроде бы никого не смущало. Что такое они надеются узнать в подробностях, чего уже не знают в общих чертах? И что могут доказать? Наконец, что они станут делать, если докажут?

Однако все это не слишком заботило Ньютона; ему было, в принципе, безразлично, что узнают о нем земляне, его даже не особо волновала судьба старого-престарого плана, придуманного двадцать земных лет назад в другой части Солнечной системы. Он смирился с тем, что в любом случае все кончено, и чувствовал скорее облегчение. Занимало его одно: когда эти люди насытятся своими адскими экспериментами и вопросами? Когда его оставят в покое? Само по себе нынешнее заточение Ньютона не тяготило; во многом оно было привычнее и приятнее свободы.

Глава 7

Люди из ФБР вели себя достаточно корректно, говорили вежливо, но после двух дней бессмысленных расспросов Брайс так устал, что перестал даже злиться на презрение, которое чувствовал за их вежливостью. Если бы его не отпустили на третий день, он бы, наверно, сломался. И все же сколько-нибудь заметно на него не давили – видимо, не сочли достаточно важной фигурой.

На третье утро сотрудник ФБР, как обычно, явился забрать его из хостела ИМКА[26] и отвезти за четыре квартала до здания Федеральных служб в центральном районе Цинциннати. ИМКА тоже внесла свой вклад в охватившую Брайса усталость. Если бы он верил, что у фэбээровцев есть воображение, он бы решил, что его нарочно поселили здесь, чтобы вогнать в депрессию нарочито бодрой обстановкой, мрачной дубовой мебелью и залежами нечитаных христианских брошюр.

На сей раз Брайса отвели в помещение ФБР, где он еще не был, – что-то вроде стоматологического кабинета. Там лаборант сделал ему какой-то укол, измерил давление и пульс, а потом снял рентгенограммы черепа. Кто-то объяснил, что это надо для «обычной процедуры установления личности». Брайс не мог вообразить, какое отношение частота пульса имеет к его личности, но спрашивать не стал. Затем неожиданно все кончилось, и Брайсу объявили, что больше к нему вопросов нет. Он глянул на часы. Десять тридцать утра.

На пути от кабинета к главному выходу его ждало новое потрясение. По коридору навстречу ему рослая бабища вела Бетти Джо. Поравнявшись, та молча улыбнулась Брайсу, и бабища провела ее в комнату, откуда только что вышел Брайс.

Он поразился собственной реакции. Несмотря на усталость, встреча наполнила его воодушевлением. Так хорошо было увидеть эту толстощекую простушку в мрачно официозном коридоре Федерального бюро расследований.

Брайс сел на ступени у выхода под холодным декабрьским солнцем и стал ждать. Почти ровно в полдень Бетти Джо вышла и уселась рядом с ним, тяжело и вместе с тем робко. В прохладном воздухе запах ее духов показался теплым – сильным и сладким одновременно. Проворный молодой человек с портфелем взбежал по ступеням, старательно не замечая сидящих. Брайс повернулся к Бетти Джо и с удивлением заметил припухшие от слез глаза. Он нервно глянул на нее:

– Где вас держали?

– В женском филиале ИМКА. – Она поежилась. – Мне там не понравилось.

Мог бы и сам догадаться, если бы подумал.

– Я был в мужском, – сказал Брайс. – Как с вами обращались? В ФБР, я имею в виду.

Какая же нелепость говорить аббревиатурами: ИМКА, ФБР…

– Да вроде ничего. – Бетти Джо покачала головой и облизнула губы. Они у нее были полные, без всякой губной помады, сейчас ярко-красные от холода. – Но они задали прорву вопросов, это уж точно. Про Томми.

Отчего-то упоминание о Ньютоне смутило Брайса. Сейчас ему не хотелось говорить про антейца.

Бетти Джо как будто почувствовала это смущение – или разделяла его. Помолчав, она спросила:

– Не хотите перекусить?

– Хорошая мысль. – Брайс встал и запахнул плащ. Потом наклонился и протянул ей обе руки, помогая встать.

Они набрели на хороший тихий ресторанчик, где взяли основательный ланч. Сплошь натуральная пища, без синтетики, а в конце им даже подали настоящий кофе, правда, по тридцать пять центов за чашку. Впрочем, денег у обоих было хоть отбавляй.

За ланчем они мало разговаривали и не вспоминали о Ньютоне. Брайс поинтересовался планами Бетти Джо; та в ответ лишь покачала головой. Когда с едой было покончено, он спросил:

– Что будем делать теперь?

Сейчас Бетти Джо выглядела лучше, она заметно успокоилась и приободрилась.

– Почему бы нам не сходить в зоопарк? – предложила она.

– Действительно, почему бы и нет? – Мысль Брайсу понравилась. – Можем поймать такси.

Народу в зоопарке было мало, видимо из-за рождественских праздников, и Брайса это вполне устраивало. Они прогуливались по зимним павильонам (все звери были сейчас там) и мило беседовали. Ему понравились большие наглые кошки, особенно пантеры, а Бетти Джо – яркие тропические птицы. Брайс был признателен ей за равнодушие к обезьянам, которых считал непристойными маленькими тварями; он бы огорчился, если бы она, как многие женщины, сочла бы их милыми и забавными. Брайс не находил в обезьянах ничего забавного.

Его также приятно удивило, что здесь продают пиво, и не где-нибудь, а у входа в аквариум. Они взяли бумажные стаканчики с пивом внутрь (хотя вывешенное там объявление строго это запрещало) и сели в приглушенном свете перед большим стеклянным кубом, в котором плавал огромный сом – крепкая, ладная, безмятежная на вид рыбина с усами китайского мандарина и толстой серой кожей. Сом скорбно смотрел, как они пьют пиво.

Некоторое время они молча наблюдали за сомом, потом Бетти Джо спросила:

– Как вы думаете, что они сделают с Томми?

Брайс понял, что ждал, когда она сама затронет эту тему.

– Не знаю, – ответил он. – Вряд ли с ним сделают что-нибудь плохое.

Бетти Джо отхлебнула из стаканчика.

– Мне сказали, он не… не американец.

– Верно.

– Вы знали об этом, доктор Брайс?

Он хотел попросить называть его Натаном, но почувствовал, что сейчас не время.

– Наверное, они правы, – сказал он, гадая, как фэбээровцы смогут депортировать Ньютона, если разоблачат.

– Думаете, его надолго задержали?

Брайс вспомнил о рентгеновском снимке Ньютона и тщательном осмотре в «стоматологическом кабинете». Внезапно он понял, отчего фэбээровцы так усердствовали. Они хотели убедиться, что сам Брайс не пришелец.

– Да, – сказал он. – Думаю, надолго. Думаю, будут держать, сколько смогут.

Бетти Джо молчала, обеими руками стискивая картонный стакан на коленях и глядя внутрь, словно в колодец. Рассеянный свет аквариума с сомом не оставлял теней на ее лице, так что сейчас Бетти Джо казалась красивой массивной статуей. Брайс разглядывал ее, по своему ощущению, очень долго.

Когда она подняла глаза, Брайсу стало ясно, отчего она плакала.

– Вам будет его не хватать. – Он допил пиво.

Лицо Бетти Джо не изменилось. Голос звучал тихо:

– Конечно, мне будет его не хватать. Пойдемте посмотрим остальных рыб.

Они прошлись по экспозиции, но ни одна рыбина не могла сравниться с тем старым сомом.

Когда пришло время ехать обратно, Брайс понял, что не знает, какой адрес назвать таксисту и вообще куда идти. Он глянул на стоящую рядом, залитую солнцем Бетти Джо.

– Где вы собираетесь остановиться? – спросил он.

– Сама не знаю. У меня в Цинциннати никого нет.

– Вы можете вернуться к родным в… простите, забыл.

– В Ирвине. Не очень далеко отсюда. – Она с надеждой глянула на него. – Но мне не особо хочется. Мы никогда не ладили.

Тогда Брайс спросил, почти не задумываясь, что это значит:

– Вы не хотите остаться со мной? Может, снимем номер в гостинице? А потом мы могли бы найти квартиру…

На мгновение Брайсу показалось, что Бетти Джо утратила дар речи, и он испугался, что оскорбил ее. Потом она шагнула ближе и сказала:

– Ой, конечно да. Мне кажется, нам надо держаться вместе, доктор Брайс.

Глава 8

Во второй месяц заключения он снова стал налегать на выпивку, не совсем понимая почему. Не из-за одиночества, поскольку после признания Брайсу не чувствовал особой нужды в дружеском общении. Ушло и то напряжение, с которым он жил в последние годы, – все сделалось намного проще, а груз ответственности почти исчез. У него оставалась только одна забота, которая могла бы послужить оправданием пьянству: он так и не решил, приводить ли в исполнение план, если правительство оставит ему такую возможность. Впрочем, трезвый или пьяный, Ньютон не часто утруждал себя этой мыслью, ведь сама перспектива представлялась отдаленной и маловероятной.

Он по-прежнему много читал, и у него возник новый интерес к авангардной литературе, в особенности к жестким стихотворным формам, характерным для поэзии тонких журналов, – секстинам, александринам, балладам, которые, хоть и не несли в себе глубоких мыслей, завораживали лингвистической красотой. Он даже попробовал сочинить итальянский сонет александрийским стихом, но, еще не закончив октет, обнаружил свою чудовищную бездарность. Решил, что когда-нибудь попробует вновь, уже на антейском.

Кроме того, он много читал и по естественным наукам, и по истории. Книгами его снабжали так же щедро, как джином; стюард, приносивший ему еду и убиравшийся в комнате, ни разу не выразил удивления странной просьбой. Любую книгу доставляли максимум в течение дня. Однажды, просто для эксперимента, Ньютон попросил арабский перевод «Унесенных ветром», и стюард преспокойно вручил ему книгу пять часов спустя. Поскольку Ньютон не читал на арабском и вообще не интересовался беллетристикой, тяжеленный том встал на полку в качестве опоры для других книг.

Порой Ньютону хотелось побыть на свежем воздухе, и это было единственным серьезным возражением против жизни взаперти. Иногда возникало желание повидать Бетти Джо или Натана Брайса – единственных людей на планете, кого он мог назвать друзьями. Чувства к Антее, где у него оставались жена и дети, еще теплились, но как-то смутно. Ньютон редко вспоминал о доме, переняв обычаи и образ жизни туземцев.

К исходу второго месяца медицинские исследования вроде бы закончились, оставив после себя тягостные воспоминания и периодические слабые боли в спине. К тому времени в сценарии допросов начали возникать утомительные повторы; очевидно, у следователей закончились вопросы. И все же никто так и не задал самый очевидный, не спросил, явился ли Ньютон с другой планеты. Он был уверен, что об этом подозревают, но отчего-то не спрашивают прямо. Боялись ли они, что он рассмеется им в лицо, или это было частью какой-то сложной психологической игры? Временами он почти решался рассказать правду, в которую они, вероятно, в любом случае не поверили бы. А можно было объявить себя марсианином или венерианцем и стоять на этом, пока его не сочтут психом. Однако вряд ли эти люди были настолько глупы.

И вот однажды они резко изменили методику, что стало для Ньютона изрядной неожиданностью и в итоге принесло облегчение.

Началось обычно; следователь, мистер Боуэн, допрашивал его не меньше раза в неделю с первых дней заключения. Хотя никто из собеседников не называл своей должности или звания, Боуэн всегда казался Ньютону персоной поважнее прочих. Его секретарь был чуточку лучше вышколен, одежда – чуть подороже, круги под глазами – чуть потемней. Возможно, Боуэн был заместителем министра или кем-нибудь из руководства ЦРУ. И он был бесспорно умен.

Боуэн вошел, тепло поздоровался, уселся в кресло и закурил. Ньютону не нравился запах табачного дыма, но он давно уже сдался и не протестовал. К тому же комната была оборудована кондиционером. Секретарь (по счастью, некурящий) сел за письменный стол Ньютона. Ньютон встретил обоих довольно благожелательно, но с дивана при их появлении не встал. Он уже понял, что все это игра в кошки-мышки, однако не прочь был в нее сыграть.

Боуэн обычно сразу переходил к делу.

– Я должен признаться, мистер Ньютон, – сказал он, – что вы по-прежнему ставите нас в тупик. Мы так и не знаем, кто вы и откуда.

Ньютон смотрел прямо в глаза следователю.

– Я Томас Джером Ньютон из Айдл-Крик, штат Кентукки. Я генетический урод. Вы видели запись о моем рождении в архиве округа Бассетт. Я родился там в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

– Значит, сейчас вам семьдесят три года. Выглядите вы на сорок.

Ньютон пожал плечами:

– Могу повторить, я урод. Мутант. Возможно, новая разновидность человека. По-моему, это не запрещено законом, или я ошибаюсь? – Все это уже говорилось раньше.

– Это не запрещено. Но мы считаем, что запись о вашем рождении подделана. А вот это уже преступление.

– Вы способны это доказать?

– Вероятно, нет. Все, что вы делаете, мистер Ньютон, вы делаете на совесть. Если вы сумели изобрести пленку «Уорлдколор», полагаю, подделать запись в книге регистрации вам не составило бы труда. Естественно, запись тысяча девятьсот восемнадцатого года сложно проверить. Никого нет в живых, и все такое. Тем не менее остается один вопрос: вы так и не смогли назвать кого-нибудь из детских друзей. Что еще более странно, мы не нашли никого, кто знал бы вас более пяти лет назад. – Боуэн затушил сигарету и почесал ухо, словно думая о чем-то постороннем. – Будьте добры, объясните мне еще раз, почему так получается?

Ньютон рассеянно гадал, ходят ли следователи на особые курсы подготовки, чтобы овладеть техникой допроса – научиться вовремя чесать за ухом, например, – или перенимают виденное в детективных фильмах.

Ответ был прежним:

– Это все потому, что я такой урод, мистер Боуэн. Моя мать не позволяла мне ни с кем встречаться. Вы, должно быть, заметили, меня не раздражает долгое пребывание в четырех стенах. Да и спрятать ребенка в те времена было не слишком сложно. Особенно в той части Кентукки.

– Вы никогда не посещали школу?

– Никогда.

– И вместе с тем вы один из наиболее образованных людей на моей памяти.

Ньютон не успел дать заготовленный ответ.

– Да, знаю, мозг у вас тоже мутантный. – Боуэн подавил зевок. Казалось, ему невыносимо скучно.

– Вы правы.

– Значит, вы прятались в загадочной кентуккской башне из слоновой кости до шестидесяти пяти лет и никто вас не видел и даже не слышал о вашем существовании? – устало улыбнулся Боуэн.

Нелепость, разумеется, но с этим Ньютон ничего поделать не мог. Очевидно, только законченный идиот поверил бы в такую версию, однако Ньютону нужно было иметь легенду. Он мог потратить больше сил, изготовить какие-нибудь документы, подкупить каких-нибудь чиновников и обеспечить себе более убедительное прошлое, но решение не делать этого приняли задолго до его отлета с Антеи – риск перевешивал пользу. Даже найти специалиста, который подделал свидетельство о рождении, оказалось трудно и опасно.

– Верно, – улыбнулся он. – Никто не слышал обо мне, кроме нескольких давно умерших родственников, пока мне не исполнилось шестьдесят пять.

И тут Боуэн внезапно сказал нечто новое:

– И тогда вы начали продавать кольца, переезжая из города в город? – Голос следователя сделался резок. – Вы изготовили себе… из местных материалов, надо полагать… около сотни абсолютно одинаковых золотых колец. И в шестьдесят пять лет начали торговать ими вразнос?

Полнейшая неожиданность; ранее о кольцах не упоминали, хотя Ньютон предполагал, что власти о них знают. Он невольно улыбнулся при мысли о нелепости заготовленного объяснения.

– Именно так.

– И я полагаю, вы добыли золото на заднем дворе своего дома, изготовили бриллианты при помощи набора «Юный химик», а гравировку нанесли кончиком английской булавки? И все это – чтобы продать кольца дешевле стоимости одних только камней захолустным ювелирам.

Вопреки всему, разговор этот Ньютона забавлял.

– У меня еще и крайне эксцентричный характер, мистер Боуэн.

– Вы не настолько эксцентричны, – сказал Боуэн. – Такой эксцентричности просто не бывает.

– Хорошо, тогда как вы это объясняете?

Боуэн помолчал, прикуривая еще одну сигарету. Для напускного раздражения, с каким он говорил, движения его рук были чересчур точны.

– Я думаю, вы привезли эти кольца в своем космическом корабле. – Боуэн чуть приподнял брови. – Как вам такая догадка?

Эти слова стали для Ньютона потрясением, однако он сумел ответить спокойно:

– Интересно.

– И даже очень. Особенно интересно то, что нам удалось найти остатки любопытной машины примерно в пяти милях от городка, в котором вы продали первое кольцо. Может быть, вам это и неизвестно, мистер Ньютон, но корпус вашего корабля все еще излучает радиоактивность на определенных частотах. Он прошел сквозь пояс Ван Аллена.

– Не понимаю, о чем вы. – Ничтожная отговорка, но Ньютону нечего было больше сказать. Люди из ФБР поработали тщательнее, чем он ожидал.

Молчание длилось довольно долго. Затем он спросил:

– Если бы я и вправду прилетел сюда на космическом корабле, разве я не нашел бы лучший способ обогащения, чем продажа колец?

Он долго был убежден, что его не заботит, докопаются ли следователи до истины, однако прямота новых вопросов неожиданно выбила его из колеи.

– А что бы вы сделали, если бы прилетели, допустим, с Венеры и нуждались в деньгах? – спросил Боуэн.

Впервые в жизни Ньютон обнаружил, что ему трудно отвечать ровным голосом.

– Если бы венерианцы умели строить космические корабли, думаю, они сумели бы напечатать фальшивые деньги.

– И где бы вы нашли на Венере десятидолларовую банкноту, чтобы ее скопировать?

Ньютон не отвечал. Боуэн сунул руку в карман пиджака и выложил на стол маленький предмет. Секретарь встрепенулся, ожидая услышать какие-нибудь слова, которые надо будет записать. Ньютон сморгнул. Перед ним лежала коробочка из-под аспирина.

– Подделка денег подводит нас еще к кое-чему, мистер Ньютон.

Теперь он знал, о чем собирается говорить Боуэн, но ничего не мог с этим поделать.

– Где вы это раздобыли? – спросил он.

– Один из наших агентов наткнулся на нее, обыскивая ваш номер в луисвилльской гостинице. Два года назад, сразу после того, как вы сломали ногу в лифте.

– И давно вы обыскиваете мои комнаты?

– Достаточно давно, мистер Ньютон.

– Значит, уже многие годы у вас имелись веские причины меня арестовать. Почему не сделали этого раньше?

– Ну… – протянул Боуэн. – Естественно, сперва мы хотели выяснить, что вы намерены предпринять. С тем кораблем, который строите в Кентукки. И как вы сами, наверно, понимаете, все не совсем просто. Вы стали очень богатым человеком, мистер Ньютон, и мы не можем безнаказанно арестовывать очень богатых людей, особенно если у нас предположительно вменяемое правительство, а богатого человека не в чем обвинить, кроме того, что он с Венеры или типа того. – Боуэн подался вперед и спросил мягче: – Вы с Венеры, мистер Ньютон?

Ньютон улыбнулся в ответ. Судя по всему, новые сведения не очень-то изменили положение вещей.

– Я никогда не говорил, что родился не в Айдл-Крик, штат Кентукки.

Боуэн глубокомысленно разглядывал коробочку из-под аспирина. Подобрал ее и взвесил на ладони. Затем сказал:

– Как, я уверен, вы знаете, коробка сделана из платины, что, согласитесь, само по себе поразительно. Поражает также и то, что, принимая во внимание… качество материалов и работы, скажем так, это все же очень неумелая имитация коробки из-под байеровского аспирина. Например, она на добрую четверть дюйма больше, да и цвета отличаются. И петли сконструированы иначе, чем их делают у Байера. – Следователь поднял глаза на Ньютона. – Не то чтобы они были лучше, просто другие. – Он снова улыбнулся. – Но вероятно, самое поразительное в этой штуковине, что на ней нет мелкого шрифта, мистер Ньютон: только линии, которые издали кажутся мелким шрифтом.

Ньютон испытывал неловкость, кляня себя за то, что забыл уничтожить коробку.

– Какой же вывод вы из всего этого делаете? – спросил он, прекрасно зная ответ.

– Мы решили, что кто-то подделал коробку настолько хорошо, насколько это было возможно без образца, лишь по картинке телевизионной рекламы. – Боуэн коротко рассмеялся. – В зоне чрезвычайно плохого приема.

– Айдл-Крик расположен как раз в такой зоне.

– Венера тоже. Кроме того, коробки байеровского аспирина продаются в аптеке Айдл-Крика по девятнадцать центов за штуку. Нет смысла делать их своими руками, живя там.

– Даже если вы эксцентричный урод с очень странными навязчивыми идеями?

Казалось, Боуэн чему-то радуется; возможно, собственным мыслям.

– Навряд ли. Кстати, я уже сейчас могу покончить с этим нашим фехтованием. – Он смотрел прямо в глаза Ньютону. – Едва ли не самое поразительное во всей этой истории, что… лицо с вашим интеллектом совершило столько нелепых промахов. Как вы думаете, что побудило нас к аресту, когда вы были в Чикаго? У вас было два месяца на раздумья.

– Не знаю, – ответил Ньютон.

– Именно это я и имею в виду. Очевидно, вы… – антейцы, я правильно говорю? – мыслите совершенно иначе, чем мы. Любой обычный человек, читающий детективные рассказы, догадался бы, что мы оснастим микрофоном ваш гостиничный номер в Чикаго и услышим ваш разговор с доктором Брайсом.

Целую минуту Ньютон ошарашенно молчал, потом наконец проговорил:

– Да, мистер Боуэн, очевидно, антейцы думают иначе, чем люди. Но, с другой стороны, мы не стали бы запирать подозреваемого на два месяца, чтобы задавать ему вопросы, ответы на которые нам уже известны.

Боуэн пожал плечами:

– Пути современных правительств неисповедимы, и несть числа их чудесам. Впрочем, не я предложил вас арестовать, а ФБР. Кто-то наверху ударился в панику. Они испугались, что вы взорвете мир этим вашим межпланетным паромом. Собственно, они так думали с самого начала. Их агенты рапортовали о развитии вашего проекта, и заместители начальников отделов гадали, когда вы нанесете удар по Вашингтону или Нью-Йорку. – Он с притворным огорчением покачал головой. – У ФБР этот апокалиптический пунктик еще со времен Эдгара Гувера.

Ньютон резко встал и пошел налить себе джину. Боуэн попросил его наполнить еще два бокала. Затем встал сам и, руки в карманах, какое-то время разглядывал носки своих ботинок, покуда Ньютон смешивал напитки.

Передавая бокалы Боуэну и его секретарю (который избегал его взгляда), Ньютон подумал еще об одном:

– Но как только люди из ФБР услышали вашу запись… мне кажется, вы должны были ее сохранить… они не могли не понять, что у меня другие цели.

Боуэн отпил глоток:

– Так уж вышло, мистер Ньютон, что в ФБР так и не прознали о существовании этой записи. Мы попросту отдали им приказ произвести арест. Пленка ни на минуту не покидала моего кабинета.

Это стало новой неожиданностью. Однако неожиданности следовали одна за другой так быстро, что он успел к ним привыкнуть.

– Как вам до сих пор удается скрывать от них пленку?

– В принципе, не будет вреда, если я скажу, что имею честь быть директором ЦРУ. В определенном смысле я главнее ФБР.

– Так вы… как его фамилия… Ван Брюг? Я о вас слышал.

– В ЦРУ работают скрытные ребята, – подтвердил Боуэн (или Ван Брюг). – В любом случае, получив запись, мы узнали то, что хотели о вас знать. И мы сделали вывод, что если фэбээровцы вас заберут – я повторяю, они уже готовились арестовать вас самостоятельно, – вы наверняка сделаете им аналогичное признание. Такой поворот нас не устраивал, потому что мы не доверяем ФБР. Сейчас опасные времена, мистер Ньютон; эти люди могли решить проблему, над которой мы столько бились, попросту устранив вас физически.

– А вы не планируете меня убить?

– Этот вариант, конечно, рассматривался. Лично я изначально был против, поскольку, как бы вы ни были опасны, глупо убивать курицу, несущую золотые яйца.

Ньютон отошел, чтобы налить себе еще.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Прямо сейчас в министерстве обороны полным ходом идет работа над множеством оборонных проектов, основанных на данных, украденных нами из ваших бумаг за три года. Повторяю: мы живем в опасные времена; есть множество способов воспользоваться вашими знаниями. Полагаю, вы, антейцы, много знаете об оружии.

Ньютон на мгновение замер, глядя в бокал. Потом произнес, уже спокойно:

– Если вы прослушали запись моего разговора с Брайсом, вы знаете, что натворили антейцы со своим оружием. Я не намерен делать Соединенные Штаты Америки всемогущими. Более того, я и не сумел бы, даже если бы захотел. Я не ученый. Меня выбрали для путешествия из-за моей физической выносливости, а не из-за знаний. Мне очень мало известно об оружии – меньше, чем вам, наверное.

– Вы должны были видеть оружие на Антее или слышать о нем.

Ньютон отчасти успокоился, возможно благодаря спиртному. Он больше не чувствовал нужды защищаться.

– Вы видели автомобили, мистер Ван Брюг. Сможете ли вы запросто объяснить африканскому дикарю, как ему построить автомобиль? Имея под рукой только местные материалы?

– Нет. Но я мог бы объяснить дикарю принципы действия двигателя внутреннего сгорания. Если бы нашел дикаря в современной Африке. И умный дикарь сумел бы воспользоваться моим рассказом.

– И разнести себя в клочья, скорее всего. В любом случае я ничего такого вам не скажу, как бы вам ни хотелось. – Ньютон допил очередную порцию джина. – Вероятно, вы могли бы попробовать меня пытать.

– Боюсь, это напрасная трата времени, – сказал Ван Брюг. – Два месяца идиотских вопросов, которые вам задавали, были чем-то вроде психоанализа. У нас тут есть скрытые камеры, регистрирующие частоту морганий и все такое. Мы уже пришли к выводу, что пытать вас бесполезно. Вы быстро сойдете с ума от боли. И мы не можем столько узнать о вашей психологии – чувстве вины, тревогах и так далее, – чтобы промыть вам мозги. Мы также накачивали вас различными наркотическими препаратами, и ни один не дал желаемого результата.

– Что в таком случае вы собираетесь со мной сделать? Пристрелите?

– Нет. Боюсь, мы даже этого не можем. Не можем без согласия президента, а он своего согласия не даст. – Ван Брюг печально улыбнулся. – Видите ли, мистер Ньютон, мы с вами рассмотрели все космические факторы, однако последнее слово остается за тривиальной земной политикой.

– Политикой?

– Так уж получилось, что на дворе тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год. Год выборов. Президент баллотируется на второй срок, и ему достоверно известно – знаете ли вы, что Уотергейт[27] ничего, решительно ничего не изменил и президент по-прежнему поручает нам, ЦРУ, шпионить за другой партией? – что республиканцы намерены раздуть эту историю в некое подобие дела Дрейфуса, если мы не предъявим вам серьезные обвинения либо не отпустим вас на все четыре стороны с глубочайшими извинениями.

Ньютон вдруг рассмеялся:

– И если вы меня застрелите, президент может проиграть на выборах?

– По указке республиканцев ваши коллеги в Национальной ассоциации промышленников работают не покладая рук. И эти джентльмены, как вы, наверно, знаете, очень влиятельны. И они своих в обиду не дают.

Ньютон засмеялся громче. Впервые в жизни он хохотал в голос. Не просто хихикал, фыркал или прыскал; он смеялся глубоко и громко. И, отсмеявшись, спросил:

– В таком случае вам придется меня отпустить?

Ван Брюг хмуро улыбнулся:

– Завтра. Мы освободим вас завтра.

Глава 9

Уже более года ему все сложнее было разбираться в собственных чувствах. Для его народа такая рефлексия была несвойственна; похоже, Ньютон как-то развил ее в себе сам. За те пятнадцать лет, когда он учился говорить по-английски, застегивать пуговицы, повязывать галстук, зубрил названия спортивных команд, марки автомобилей и прочие сведения, которые по большей части затем не пригодились, он ни разу не усомнился в себе и в плане как таковом. Теперь, прожив пять лет среди настоящих, а не выдуманных землян, он не мог сказать, что чувствует по поводу такого простого события, как освобождение из тюрьмы. Насчет самого плана Ньютон не знал, что и думать, – и, как следствие, не думал о нем вообще. Он очень очеловечился.

Утром ему вернули маскировку. Казалось странным вновь надевать все это, прежде чем вернуться в мир, и в равной степени глупо, ибо от кого ему теперь скрываться? И все же Ньютон радовался, получив назад контактные линзы, те самые, что придавали его глазам более человеческий вид. Их фильтры защищали от яркого света даже лучше темных очков, которые он носил постоянно. Надев их и посмотрев в зеркало, Ньютон с облегчением увидел, что вновь уподобился людям.

Человек, которого он прежде не видел, выпустил его из комнаты и повел к лифту по коридору, освещенному люминесцентными панелями, изготовленными по патентам «У. Э. Корп.», и охраняемому вооруженными солдатами.

Свет в лифте был слепяще-ярок. Ньютон надел темные очки.

– Что вы сказали газетчикам? – спросил он, хотя это не сильно его заботило.

Сопровождающий, хоть и молчал до сих пор, ответил вполне дружелюбно. Он был невысок, коренаст, с плохой кожей.

– Этим мой отдел не занимается, но, по-моему, прессе сообщили, что вас держали под особой охраной из соображений безопасности. Ваша работа жизненно важна для национальной обороны. Что-то в таком роде.

– Будут ли ждать репортеры? У выхода?

– Вряд ли.

Лифт остановился. Дверь открылась в еще один охраняемый коридор.

– Мы выведем вас черным ходом, так сказать, – пояснил сопровождающий.

– Прямо сейчас?

– Часа через два. Надо будет провести рутинные процедуры. Оформить ваше освобождение. Я здесь именно за этим.

Они продолжали идти по очень длинному коридору, который, как и прочие части здания, был освещен чересчур ярко.

– А за что вас вообще здесь держали? – спросил сопровождающий.

– Вы не в курсе?

– Тут о таком не распространяются.

– Разве мистер Ван Брюг вам не сообщил?

Человек усмехнулся:

– Ван Брюг вообще ничего никому не сообщает, кроме президента. Да и тому говорит лишь то, что сочтет нужным.

Дверь в самом конце коридора – или тоннеля, Ньютон не вполне понимал, где находится, – привела их в некое подобие чрезмерно просторного стоматологического кабинета. Стены и пол выложены бледно-желтой плиткой, во всем поразительная чистота. Посередине кресло, вроде зубоврачебного, в окружении неприятно новой на вид аппаратуры. Две женщины и мужчина в бледно-желтых, под цвет плитки, халатах вежливо улыбнулись Ньютону. Он почему-то ожидал увидеть Ван Брюга, но того в комнате не было. Сопровождающий подвел его к креслу и улыбнулся.

– Знаю, это выглядит ужасно, но ничего неприятного с вами не сделают. Просто стандартные тесты, для идентификации в основном.

– Господи, – сказал Ньютон. – Разве вы меня мало тестировали?

– Это были не мы, мистер Ньютон. Извините, если мы в чем-нибудь продублируем ребят из ЦРУ. Но мы относимся к ФБР, и эти данные нужны для вашего досье. Ну, знаете: группа крови, отпечатки пальцев, энцефалограмма, все такое.

– Ладно. – Он покорно уселся в кресло. Ван Брюг сказал, что пути правительства неисповедимы и чудесам его несть числа. В любом случае это не займет слишком много времени.

Какое-то время его тыкали иголками и фотографировали в разных ракурсах. Облепили присосками голову, чтобы записать мозговые импульсы, надели на запястье манжету, чтобы измерить пульс. Некоторые результаты должны были их изумить, но никто не выказал удивления. Как сказал фэбээровец, процедура была рутинной.

А потом, примерно через час, к Ньютону подкатили некий агрегат и попросили ненадолго снять темные очки. У аппарата были две линзы, расставленные на ширину глаз, и они как будто взирали на него вопросительно. Каждая была снабжена черной резиновой чашечкой для более плотного прилегания.

Ньютону стало страшно. Если они не знают про особенности его зрения…

– Что это? Для чего?

Лаборант в желтом халате вытащил из кармана маленькую линейку и приложил к переносице Ньютона.

– Мы просто сделаем несколько фотографий. Это не больно.

Одна из женщин, профессионально улыбаясь, потянулась к его темным очкам.

– Снимите их пока, сэр, и дайте мне.

Ньютон отдернул голову и поднял руку, защищая лицо.

– Минутку. Какого рода фотографии?

Человек у аппарата неуверенно глянул на агента ФБР, устроившегося на стуле у стены. Лаборант в желтом халате сказал:

– По большому счету две разные фотографии, сэр, обе одновременно. Одна – обычное идентификационное фото сетчатки, фиксирует узор кровяных сосудов. Самый точный способ установления личности. Второе фото – в рентгеновских лучах. Нам нужны ваши затылочные борозды.

Ньютон попытался выбраться из кресла.

– Нет! – проговорил он. – Вы сами не понимаете, что делаете.

С неожиданным проворством дружелюбный агент ФБР оказался сзади и придавил его к креслу. Ньютон не мог пошевелиться. Вероятно, агент ФБР этого не знал, но удержать антейца могла бы и женщина.

– Извините, сэр, – произнес агент за его спиной, – но нам нужны эти снимки.

Ньютон постарался успокоиться.

– Разве вам ничего не сказали обо мне? Не рассказали про мои глаза? Им наверняка все известно.

– Что у вас с глазами? – нетерпеливо спросил лаборант в желтом халате.

– Они чувствительны к рентгену. Это устройство…

– Никто не видит рентгеновские лучи. – Лаборант раздраженно поджал губы и кивнул женщине. Та, неловко улыбаясь, сняла с Ньютона очки, и он заморгал от яркого света.

– Я вижу. Мое зрение устроено совершенно иначе, чем у вас, – щурясь, проговорил он. – Позвольте мне показать, какие у меня глаза. Если вы отпустите меня, я сниму свои… контактные линзы.

Агент ФБР не ослабил хватки.

– Контактные линзы? – Лаборант склонился к его лицу и довольно долго изучал глаза. Затем выпрямился. – У вас нет контактных линз.

Ньютон испытывал то, чего не чувствовал уже давно, – панику. Свет резал глаза и как будто пульсировал в такт сердцебиению. Речь стала невразумительной, как у пьяного.

– Это… новый тип линз. Мембрана, не пластик. Если вы отпустите меня ненадолго, я покажу.

– Таких не бывает, – все с тем же раздражением произнес лаборант. – Я имею дело с контактными линзами вот уже более двадцати лет, и…

Позади него человек из ФБР сказал нечто прекрасное:

– Пускай попробует, Артур. – С плеч Ньютона вдруг исчезло давление. – В конце концов, он платит налоги.

Ньютон шумно выдохнул. Затем сказал:

– Мне потребуется зеркало. – Он стал рыться в карманах и внезапно снова запаниковал. У него не было при себе особого маленького пинцета для удаления мембран… – Простите, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Мне очень жаль, но мне потребуется инструмент. Может быть, у меня в комнате…

Фэбээровец терпеливо улыбнулся.

– Мы не можем торчать тут весь день. И меня не пустят в то помещение, даже если я захочу.

– Хорошо, – сказал Ньютон. – Тогда не найдется ли у вас маленького пинцета? Может быть, я справлюсь.

Лаборант скривился:

– Подождите минутку.

Что-то бормоча, он отошел к шкафу и через минуту выложил на стол рядом с зубоврачебным креслом внушительный набор сверкающих инструментов: щипчиков, пинцетов, кусачек неизвестного назначения.

Одна из женщин дала Ньютону круглое зеркальце. Он взял со стола маленький пинцет с плоскими кончиками. Не похоже на привычный прибор, но может и подойти. Ньютон пощелкал им несколько раз для пробы. Кажется, чуточку великоват, но должно получиться.

Тут он понял, что зеркало в руке дрожит, и попросил женщину помочь. Та подошла ближе, взяла зеркало и поднесла к его лицу. Ньютон попросил немного отодвинуть, затем поправил угол наклона – так, чтобы все было видно. Он все еще щурился. Человек в желтом халате начал постукивать носком ботинка по полу, и казалось, что ритм этого стука совпадает с пульсацией света в комнате.

Когда Ньютон поднес пинцет к глазам, рука задрожала и ее пришлось отдернуть. Попробовал снова, но теперь не смог подвести пинцет к глазу. Рука тряслась все сильнее.

– Извините, – сказал он. – Еще минутку…

Рука сама отдернулась от глаза – так велик был страх перед инструментом в проклятых трясущихся, непослушных пальцах. Пинцет выпал на колени. Ньютон нащупал его, вздохнул и посмотрел на агента ФБР, чье лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Ну почему тут такой яркий свет?

– Нельзя ли мне выпить? Джина, если можно?

Внезапно фэбээровец рассмеялся, но не дружелюбно, а резко, холодно, жестоко. И этот смех гулко отразился от кафельных стен.

– Прекратите, – сказал агент, снисходительно улыбаясь. – Прекратите немедленно.

Ньютон в отчаянии вновь схватился за пинцет. Если удастся хоть немного приподнять край мембраны, даже если он повредит при этом глаз, они сразу увидят… Почему Ван Брюг не пришел и не сказал им? Лучше повредить один глаз самому, чем отдать оба на съедение этой машине, которой не терпелось уставиться в его череп и сосчитать, по какой-то идиотской причине, его затылочные борозды, сосчитать их сквозь глаза, его чувствительные глаза!

Внезапно фэбээровец вновь схватил его руки, такие слабые в сравнении с руками землян, и завел их за спину. Тут же кто-то надел на голову Ньютону обруч, затянул на висках.

– Нет! – тихо проговорил Ньютон, дрожа всем телом. – Нет!

Он не мог пошевелить головой.

– Извините, – сказал техник. – Мне очень жаль, но для снимков важно, чтобы ваша голова оставалась неподвижной.

Жалости в его голосе не было и в помине. Он придвинул аппарат вплотную к лицу Ньютона и повернул рукоять, прижимая к глазницам резиновые чашки линз, похожие на окуляры бинокля.

И Ньютон, второй раз за два дня, сделал нечто неожиданное для себя самого, нечто очень человеческое. Он закричал. Сначала он просто вопил нечленораздельно, потом услышал собственные слова:

– Разве вы знаете, что я не человек! Я не человек! – Черные присоски блокировали поле зрения. Он ничего, никого не видел. – Я вовсе не человек!

– Прекратите, – произнес за спиной агент ФБР.

И тогда полыхнул серебристый свет, который для Ньютона был ярче, чем полуденное летнее солнца для человека, который вышел бы из темного помещения и заставил себя смотреть на пылающее светило, пока не потемнеет в глазах. Потом он почувствовал, что давление на лицо прекратилось, и понял, что аппарат отодвинули.

Он дважды упал, прежде чем они проверили ему зрение и обнаружили, что он ослеп.

Глава 10

Шесть недель его продержали отрезанным от внешнего мира в секретной клинике, где правительственные врачи ничем не смогли ему помочь. Светочувствительные клетки оказались выжжены почти полностью, сетчатка стала как сильно засвеченная фотопластинка. Через несколько недель Ньютон начал немного отличать свет от тьмы и, когда перед ним помещали большой темный предмет, мог подтвердить, что это действительно большой и темный предмет. Больше ничего – ни цветов, ни форм.

Как раз в это время он снова начал думать об Антее. Поначалу стали возвращаться разрозненные воспоминания – в основном о детстве. Он вспомнил некую игру вроде шахмат, которую так любил ребенком, – в нее играли прозрачными кубиками на круглой доске – и начал восстанавливать в памяти ее непростые правила, по которым бледно-зеленые кубики, выстроившись многоугольником, получали преимущество над серыми. Он припомнил музыкальные инструменты, на которых учился играть, прочитанные книги, особенно исторические, и то, как его детство автоматически завершилось браком, когда ему было тридцать два антейских года – или сорок пять земных. Он не выбирал жену самостоятельно, хотя такое не воспрещалось, но предоставил выбор семье. Брак был удачным и приятным. Меж ними не было страсти, но антейцам страсти вообще почти не свойственны. И теперь, слепой, в американской больнице, он понял, что думает о жене с большей теплотой, чем когда-либо прежде. Он скучал по ней и мечтал, чтобы она оказалась рядом. Иногда плакал.

Телевизор он теперь смотреть не мог, так что иногда слушал радио. Правительству, как выяснилось, не удалось скрыть его слепоту. Республиканцы успешно использовали эту историю в своей кампании. Происшедшее с Ньютоном они приводили как пример произвола и безответственности нынешней администрации.

После первой недели в больнице он уже не чувствовал враждебности к этим людям. Как можно обижаться на детей? Ван Брюг принес смущенные извинения: все это было ошибкой, он не знал, что специалистов ФБР не проинформировали об особенностях физиологии Ньютона. Тот понимал, конечно, что Ван Брюгу на самом деле плевать на его страдания; директора ЦРУ волнует лишь, что Ньютон скажет репортерам, какие имена назовет. Он устало заверил Ван Брюга, что не будет никого винить и назовет происшедшее несчастным случаем.

Через несколько дней Ван Брюг сообщил, что уничтожил запись. Мол, он с самого начала знал, что ей никто не поверит. Сочтут пленку фальшивкой или Ньютона сумасшедшим.

Ньютон спросил, верит ли он сам.

– Конечно, я верю, – тихо ответил Ван Брюг. – По меньшей мере шестеро знают об этой записи и верят ей. В том числе президент и госсекретарь. Но мы решили ее уничтожить.

– Почему?

– Ну, – холодно рассмеялся Ван Брюг, – помимо прочего, мы не хотим войти в историю в качестве самых больших придурков, когда-либо управлявших этой страной.

Ньютон опустил книгу, по которой практиковался в азбуке Брайля.

– Значит, я могу продолжить работы? В Кентукки?

– Возможно. Не знаю. Мы будем наблюдать за вами постоянно до конца ваших дней. Но если выиграют республиканцы, меня сместят… Не знаю.

Ньютон снова взял книгу. Впервые за многие недели его заинтересовало происходящее вокруг, но любопытство угасло так же быстро, как и появилось. Он мягко рассмеялся.

– Это занятно, – сказал он.

Когда сиделка вывела его из больницы, у входа ждала целая толпа. В ярком солнечном свете Ньютон различал силуэты, слышал взволнованные голоса. В толпе оставили проход (вероятно, людей сдерживали полисмены), и сиделка по этому коридору вела его к машине. Раздавались слабые аплодисменты. Дважды он споткнулся, но не упал. Сиделка умело его поддерживала; она будет с ним месяцы или годы, ровно столько, сколько он будет в ней нуждаться. Ее звали Ширли, и, насколько Ньютон мог судить, она была толстушкой.

Внезапно кто-то схватил его за руку, и Ньютон ощутил слабое пожатие. Перед ним стоял полный человек.

– Мы рады вашему возвращению, мистер Ньютон. – Голос Фарнсуорта.

– Спасибо, Оливер. – Он чувствовал огромную усталость. – Нам нужно кое-что обсудить.

– Да. Вас снимают телевизионщики, мистер Ньютон.

– Надо же, не знал. – Он огляделся, безуспешно пытаясь увидеть очертания камеры. – Где объектив?

– Справа от вас, – шепнул Фарнсуорт.

– Поверните меня к нему, пожалуйста. Кто-нибудь хочет меня о чем-нибудь спросить?

Голос, очевидно принадлежащий телевизионному комментатору, раздался рядом с его локтем:

– Мистер Ньютон, я Дуэйн Уайтли, телекомпания Си-би-эс. Не могли бы вы поделиться своими ощущениями? Каково вновь оказаться на свободе?

– Нет, – ответил Ньютон. – Пока не могу.

Комментатора его ответ, кажется, не смутил.

– Ваши планы на будущее? После всего, что вам пришлось пережить?

Ньютон наконец различил камеру и повернулся к ней, почти не думая о земной аудитории – и здесь, в Вашингтоне, и у телевизоров по всей стране. Он думал о других зрителях. Его губы тронула слабая улыбка. Кому он улыбается? Ученым на Антее? Своей жене?

– Как вы знаете, я работал над проектом по исследованию космоса. Моя компания планировала запустить в Солнечную систему аппарат, измерить излучение, которое прежде исключало возможность межпланетных путешествий. – Он замолчал, чтобы перевести дух, и понял, что у него болят голова и плечи. Возможно, за долгое время в постели он отчасти утратил привычку к земной гравитации. – В период заключения, которое ни в коей мере не было неприятным, у меня появилась возможность еще раз все обдумать.

– Да? – спросил комментатор, заполняя паузу.

– Да. – Он многозначительно, даже весело улыбнулся, повернувшись к объективу телекамеры, к родной планете. – Я решил, что наш проект был излишне смелым. Я намерен его свернуть.

1990: Икар тонет

Глава 1

Первый раз Натан Брайс отыскал Томаса Джерома Ньютона по рулончику пистонов. Он отыскал его вторично по фонограмме, на которую наткнулся так же случайно, как и на пистоны, но смысл находки – по крайней мере отчасти – понял куда быстрее, чем в первом случае. Это произошло в октябре 1990 года в магазине «Уолгрин» в Луисвилле, за несколько кварталов от дома, где Брайс и Бетти Джо Мошер снимали квартиру. С прощальных слов Ньютона на телевидении прошло семь месяцев.

И Брайс, и Бетти Джо сохранили бо́льшую часть полученного в «Уорлд энтерпрайзес», и особой нужды зарабатывать на жизнь у Брайса не было как минимум в ближайшие год-два. Тем не менее он устроился консультантом на фабрику научных игрушек, – что, как он не без определенного удовлетворения отметил, позволило его карьере в химии описать полный круг. Однажды вечером на полпути с работы он зашел в «Уолгрин» купить шнурки для ботинок, но в дверях остановился у большой металлической корзины с музыкальными записями под табличкой: «Распродажа: 89 центов за штуку». Брайс всегда был охотником до выгодных покупок. Он помусолил несколько ярлычков, минуту-другую поразмыслил, не купить ли парочку, и затем обнаружил любительски оформленную запись, которая немедленно поразила его названием. С тех пор как фонограммы стали продавать в виде металлических шариков, производители обычно упаковывали их в пластиковые коробочки, к которым крепились большие пластиковые же ярлыки с картинкой и обычно нелепой надписью, как на старых виниловых альбомах. У этого шарика ярлык был картонный, без всякой картинки. В попытке хоть как-то соригинальничать создатели ярлыка прибегли к банальному приему: набрали текст без прописных букв. Надпись гласила: «стихи из далекого космоса». И на обороте картонки: «мы гарантируем, что вы не знаете этого языка, но пожалеете, что не знаете! семь внеземных стихотворений человека, которого мы называем пришельцем».

Больше не мешкая, Брайс отнес запись в кабинку для прослушивания, опустил шарик в паз и нажал кнопку. Язык, который он услышал, действительно был странным: печальный, тягучий, с протяжными гласными, с незнакомыми повышениями и понижениями тона, совершенно непонятный. Но голос, вне всяких сомнений, принадлежал Т. Дж. Ньютону.

Брайс выключил проигрыватель. В самом низу карточки-ярлыка значилось: «записано студией „третий ренессанс“, нью-йорк, салливан-стрит, двадцать три».

Этот «Третий ренессанс» располагался на чердаке. Персонал состоял из одного человека – щеголеватого молодого негра с огромными усами. По счастью, он был в отличном настроении и с готовностью рассказал Брайсу, что «пришелец» – богатый псих Том Как-его-там и живет где-то в Гринвич-Виллидж. Этот богатый псих сам явился сюда и оплатил стоимость записи и дистрибуции. Его можно найти в кофейне-рюмочной «Ключ и цепь» на углу…

Заведение «Ключ и цепь» оказалось реликтом кофеен, исчезнувших в семидесятые. Вместе с несколькими другими оно сумело выжить, поставив барную стойку и торгуя дешевой выпивкой. Тут не было барабанов бонго и объявлений о поэтических вечерах – их времена ушли безвозвратно, – но на стенах висели любительские картины, в зале стояли грубые деревянные столы, а немногочисленные посетители намеренно одевались как бродяги. Томаса Джерома Ньютона среди них не оказалось.

Брайс заказал виски с содовой и начал пить не спеша, готовясь прождать несколько часов. Однако не успел он приступить ко второй порции, как вошел Ньютон. Поначалу Брайс не узнал его. Ньютон слегка горбился и шел с бо́льшим трудом, нежели прежде. На нем были всегдашние темные очки, но теперь он держал в руке белую трость, а на голове у него красовалась – вот те на! – серая фетровая шляпа. Толстая сиделка в больничном халате вела Ньютона под руку. Подведя к стоявшему отдельно столику в глубине зала, она усадила его и вышла. Ньютон сразу обернулся к бару и сказал: «Добрый вечер, мистер Элберт». Бармен ответил: «Сейчас, папаша». Откупорив бутылку джина «Гордонс», он водрузил ее на поднос вместе с флаконом горькой настойки «Ангостура» и стаканом и отнес все это к столу Ньютона. Тот вынул из кармана рубашки купюру и протянул бармену со слабой улыбкой и словами: «Сдачи не надо».

Брайс со своего места у стойки пристально наблюдал, как Ньютон пошарил по столу, нашел стакан и налил до половины чистым джином, после чего плеснул порцию биттера. Он обошелся без льда и не стал размешивать напиток, а сразу пригубил. Внезапно Брайс задумался, почти в панике, что скажет Ньютону – теперь, когда нашел его? Можно ли подбежать, сжимая в руке виски с содовой, и выпалить: «С прошлого года я передумал. Я хочу, чтобы антейцы взяли власть. Я читал газеты и теперь хочу, чтобы антейцы взяли власть»? В голове не укладывалось, что он все-таки разыскал Ньютона, а тот выглядит почти комическим пьянчугой… Фантастический разговор в Чикаго, казалось, состоялся то ли во сне, то ли на другой планете.

Брайс долго смотрел на антейца и вспоминал, как последний видел Проект, паром Ньютона, из иллюминатора военного самолета, уносившего его, Бетти Джо и еще пятьдесят сотрудников прочь от строительной площадки в Кентукки.

На мгновение Брайс почти забыл, где находится. Он вспоминал красивый большой и нелепый корабль, который они строили в Кентукки, вспоминал тогдашнюю радость от работы, когда он на какое-то время ушел с головой в проблемы металлов и керамики, температуры и давления, когда ему казалось, что его жизнь посвящена чему-то важному, чему-то сто́ящему. Наверно, детали корабля уже начали ржаветь, если только агенты ФБР не залили их термопластиком и не отправили на вечное хранение в подвалы Пентагона. Так или иначе, едва ли цель правительственных чиновников – спасти корабль.

И тогда, в тоске от этих мыслей, Брайс подумал: «Какого черта?» – встал, подошел к столику Ньютона, сел и произнес спокойно и отчетливо:

– Здравствуйте, мистер Ньютон.

Голос Ньютона прозвучал так же спокойно:

– Натан Брайс?

– Да.

– Что ж. – Ньютон допил стакан, который держал в руке. – Я рад, что вы пришли. Думал, возможно, вы придете.

Что-то в тоне его голоса – быть может, легкая отстраненность – покоробило Брайса. Ему сделалось неловко.

– Я наткнулся на вашу запись, – сказал он. – Ту, со стихами.

Ньютон улыбнулся одними губами.

– Да? И как вам понравились мои стихи?

– Не очень. – Брайс надеялся, что Ньютон оценит откровенность, но слова прозвучали сварливо. Он прочистил горло. – Зачем вы вообще их записали?

Ньютон по-прежнему улыбался.

– Поразительно, до чего некоторые не умеют делать выводы. По крайней мере, так мне сказал один человек из ЦРУ. – Он начал наливать себе еще порцию джина, и Брайс увидел, что его рука заметно дрожит. – Никакие это не стихи. Что-то вроде письма.

– Письма? Кому?

– Моей жене, мистер Брайс. И некоторым мудрецам моего народа, которые подготовили меня к… к этой жизни. Я надеялся, что запись когда-нибудь передадут в эфир в УКВ-диапазоне. Знаете, ведь только эти передачи можно принять на другой планете. Насколько я знаю, пока не передавали.

– Что сказано в письме?

– «Прощайте». «Идите к черту». В таком духе.

Брайсу становилось все более не по себе. На мгновение он пожалел, что не прихватил с собой Бетти Джо. Рядом с ней все становится понятнее, проще, не так мучительно. С другой стороны, Бетти Джо, к несчастью, возомнила, что влюблена в Т. Дж. Ньютона, и это только могло все усложнить. Брайс молчал, не зная, что сказать.

– Да, Натан… надеюсь, вы не обидитесь, если я буду называть вас Натаном? Теперь, когда вы меня нашли, чего вы от меня хотите? – Ньютон улыбнулся под темными очками и нелепой шляпой. Улыбка казалась старше Луны; она вообще не походила на человеческую.

Брайс внезапно растерялся и от этой улыбки, и от печального, невероятно усталого голоса. Прежде чем ответить, он налил себе джина, нечаянно звякнув горлышком бутылки о край стакана. Затем выпил, пристально глядя на Ньютона – на матовую зелень очков. Зажал опустевший пластиковый стаканчик в ладонях, уперся локтями в стол и сказал:

– Я хочу, чтобы вы спасли мир, мистер Ньютон.

Улыбка Ньютона не изменилась, и ответил он без паузы:

– Его стоит спасать, Натан?

Брайс явился сюда не для того, чтобы обмениваться ироничными замечаниями.

– Да, – сказал он. – Мне кажется, этот мир стоит того, чтобы его спасли. В любом случае я хочу прожить свою жизнь до конца.

Внезапно Ньютон повернулся в сторону бара и подался вперед.

– Мистер Элберт, – позвал он, – мистер Элберт!

Бармен, человечек с печальным худым лицом, очнулся от задумчивости.

– Да, папаша? – мягко ответил он.

– Мистер Элберт, – сказал Ньютон, – вам известно, что я не человек? Что я прилетел с планеты под названием Антея на космическом корабле?

Бармен пожал плечами:

– Слышал, да.

– Ну, так все и было, – сказал Ньютон. – О да!

Он замолчал, и Брайс не сводил с него глаз, потрясенный не словами Ньютона, а детскими, подростковыми, глуповатыми нотками голоса. Что с ним сделали? Только ли ослепили?

Ньютон снова обратился к бармену:

– Мистер Элберт, вы знаете, зачем я явился на эту планету?

Бармен даже не поднял глаз.

– Нет, папаша. Об этом я не слыхал.

– Так вот, я прилетел вас спасти. – За иронией этих слов угадывалась истерика. – Я явился сюда спасти вас всех.

Бармен усмехнулся своим мыслям, затем сказал:

– Ты лучше поспеши с этим, отец. Ведь можешь и опоздать.

Ньютон опустил голову то ли от стыда, то ли от безнадежности, то ли от усталости.

– О да, – почти прошептал он. – Со спасением стоит поторопиться. – Затем снова поднял лицо и улыбнулся Брайсу. – Вы видитесь с Бетти Джо?

Вопрос застиг Брайса врасплох.

– Да…

– Как она? Как Бетти Джо?

– С ней все в порядке. Скучает по вам. Как сказал мистер Элберт, нас надо спасать поскорее. Это возможно?

– Нет. Извините.

– Ни малейшего шанса?

– Увы. Ни малейшего. Правительство все обо мне знает…

– Вы им рассказали?

– Мог бы и рассказать, это не играло роли. Они давно уже обо всем знали. Мы были наивны.

– Кто? Вы и я?

– Вы. Я. Мой народ… мой мудрый народ… – Он тихо добавил: – Мы были наивны, мистер Элберт.

Элберт ответил так же негромко:

– Правда, папаша? – Он говорил участливо, словно и впрямь на миг поверил словам Ньютона.

– Вы проделали большой путь.

– Да, большой. На маленьком кораблике. Вперед, вперед, вперед…[28] Это было очень долгое путешествие, Натан, но я коротал время за чтением.

– Да. Но я не это имел в виду. Я хотел сказать, вы проделали большой путь уже здесь, по прибытии. Деньги, новый корабль…

– О, я заработал кучу денег. И все еще зарабатываю. Больше, чем когда-либо. У меня есть деньги в Луисвилле, деньги в Нью-Йорке, около пятисот долларов в кармане и медицинская страховка от государства. Я теперь американский гражданин, Натан. Мне дали гражданство. Наверно, я мог бы получать пособие по безработице. «Уорлд энтерпрайзес» работает без какого-либо моего вмешательства, Натан. «Уорлд энтерпрайзес».

Брайс, в ужасе от того, как выглядит и говорит Ньютон, не мог смотреть ему в лицо и уставился в стол.

– Разве корабль нельзя достроить?

– Вы считаете, мне позволят?

– Со всеми вашими деньгами…

– Вы считаете, я этого хочу?

Брайс поднял глаза:

– А что, нет?

– Нет. – Лицо Ньютона показалось чуть более старым, более естественным, более человеческим. – Да, наверно, я действительно этого хочу, Натан. Но недостаточно. Недостаточно.

– Тогда что будет с вашим народом? С вашей семьей?

Ньютон опять улыбнулся своей неземной улыбкой:

– Как я понимаю, все они умрут. Но и тогда они, вероятно, переживут всех вас.

Брайс удивился собственным словам:

– Ваш мозг тоже загубили, мистер Ньютон? Как и зрение?

Выражение лица Ньютона не изменилось.

– Вы ничего не знаете о моем мозге, Натан. Вы родились на Земле.

– Вы изменились, мистер Ньютон.

Ньютон тихонько рассмеялся:

– И во что же я превратился, Натан? Во что-то новое или во что-то старое?

Брайс не нашелся с ответом и промолчал.

Ньютон налил себе немного, затем сказал:

– Эта планета обречена так же бесповоротно, как Содом. Я ничего не могу с этим поделать. – Помолчал. – Да, часть моего мозга разрушена.

Брайс сказал, подыскивая возражения:

– Но корабль…

– Корабль бесполезен. Его надо было закончить в срок, а теперь мы уже просто не успеем. В следующий раз наши планеты сблизятся только через семь лет. Они уже расходятся. И Соединенные Штаты не позволили бы мне его достроить. А если б и позволили, не дали бы произвести запуск. И даже если бы дали, то арестовали антейцев, прилетевших на Землю, и, наверное, ослепили бы их. И разрушили их мозг…

Брайс допил стакан.

– Вы говорили, у вас при себе есть оружие.

– Да, говорил. Я лгал. Нет у меня никакого оружия.

– Зачем вы солгали?..

Ньютон подался вперед, осторожно поставив локти на стол.

– Натан. Натан. Я боялся вас тогда. Боюсь и сейчас. Я боялся всего каждую минуту на вашей планете, на вашей чудовищной, прекрасной, страшной планете со всеми ее странными созданиями, и обилием воды, и, главное, с ее человечеством. Я все еще боюсь. Мне будет страшно умирать здесь.

Он умолк и, когда Брайс не решился возразить, заговорил снова:

– Натан, представьте себе шесть лет среди обезьян. Или среди насекомых, среди деловитых безмозглых муравьев.

Сознание Брайса неожиданно прояснилось.

– По-моему, вы лжете, мистер Ньютон. Мы для вас не насекомые. Может, и были поначалу, но теперь уже нет.

– О да, я вас полюбил, это точно. Некоторых. Но вы все равно насекомые. Хотя, возможно, я больше похож на вас, чем на себя. – Он улыбнулся своей прежней печальной улыбкой. – В конце концов, вы, люди, предмет моих научных интересов. Я изучал вас всю жизнь.

– Чистые стаканы нужны? – крикнул бармен.

Ньютон осушил свой.

– Обязательно, – сказал он, – принесите нам два чистых стакана, мистер Элберт.

Пока бармен протирал стол большой оранжевой тряпкой, Ньютон сообщил:

– Мистер Элберт, я все-таки решил не спасать нас всех.

– Ужасно. – Элберт поставил на влажный стол чистые стаканы. – Мне жаль это слышать.

– Жаль, правда? – Ньютон на ощупь отыскал новую бутылку, открыл, наклонил над стаканом. Наливая джин, спросил: – Часто ли вы видитесь с Бетти Джо, Натан?

– Да. Мы с Бетти Джо живем теперь вместе.

Ньютон пригубил напиток.

– В качестве любовников?

Брайс тихо рассмеялся:

– Да, мистер Ньютон, в качестве любовников.

Лицо Ньютона стало бесстрастным, что, как знал Брайс, служило прикрытием для чувств.

– Значит, жизнь продолжается.

– Ну а вы-то как думали? Конечно продолжается.

Внезапно Ньютон засмеялся. Брайс был поражен; он ни разу не слышал его смеха. Затем, подрагивая от хохота, Ньютон сказал:

– Отлично. Значит, ей не одиноко. Где она сейчас?

– Дома, в Луисвилле, со своими кошками. Пьет, наверно.

Голос Ньютона опять стал спокоен:

– Вы ее любите?

– Не прикидывайтесь дураком, – сказал Брайс. Ему не понравился этот смех. – Бетти славная женщина. Мне с ней хорошо.

Ньютон мягко улыбнулся:

– Не делайте неверных выводов из моего смеха, Натан. Я думаю, это прекрасно, что вы вместе. Вы поженились?

– Нет. Но я думал об этом.

– Непременно поженитесь. Поженитесь и отправляйтесь в свадебное путешествие. Вам нужны деньги?

– Я не поэтому не женился. Но деньги могут пригодиться, это верно. Вы хотите мне их дать?

Ньютон вновь рассмеялся. Казалось, он очень обрадовался.

– Да, конечно. Сколько вам нужно?

Брайс отпил глоток.

– Миллион долларов.

– Я выпишу чек. – Ньютон вытащил из кармана рубашки чековую книжку, положил на стол. Она была оформлена на счет в банке «Чейз-Манхэттен». – Я когда-то смотрел телесериал про чек на миллион долларов[29], еще там, дома. – Он придвинул книжку Брайсу. – Заполните, а я подпишу.

Брайс вынул из кармана купленную в универмаге шариковую ручку и написал на верхнем чеке сначала свою фамилию, затем сумму: «$1 000 000,00». Вывел, старательно выписывая буквы: «Один миллион долларов». Придвинул книжку обратно.

– Готово.

– Вам придется направить мою руку.

Брайс встал, обошел стол, вложил ручку в пальцы Ньютона и держал его запястье, пока антеец писал четким ровным почерком: «Томас Джером Ньютон».

Чек Брайс спрятал в бумажник.

– Помните, – спросил Ньютон, – фильм «Письмо трем женам»[30], его еще показывали по телевидению?

– Нет.

– В общем, я выучился письменным буквам по фотографии того письма, двадцать лет тому назад, на Антее. У нас был хороший прием этого фильма, по нескольким каналам.

– У вас отличный четкий почерк.

Ньютон улыбнулся:

– Разумеется. Мы все делали как нельзя лучше. Ничего не упускали из виду. Я трудился изо всех сил, чтобы стать имитацией человека. – Он повернулся к Брайсу, как будто мог видеть собеседника. – И разумеется, мне это удалось.

Брайс молча вернулся на свое место. Сейчас следовало выразить сочувствие или что-нибудь вроде того, но он ровным счетом ничего не испытывал и потому промолчал.

– Куда вы отправитесь с Бетти Джо? На эти деньги?

– Не знаю. Может, на Тихий океан, на Таити. Наверно, прихватим с собой кондиционер.

Ньютон вновь улыбнулся своей лунной улыбкой, неземной антейской улыбкой:

– И будете пить не просыхая, Натан?

Брайсу стало неловко.

– Можно попробовать, – сказал он.

На самом деле он не знал, что станет делать с миллионом долларов. Считается, что люди периодически спрашивают себя, что будет, если кто-нибудь даст им миллион, однако он себе такого вопроса не задавал. Быть может, они действительно уедут на Таити и будут напиваться в хижине из пальмовых листьев, если на Таити еще сохранились хижины. Если нет, остановятся в таитянском «Хилтоне».

– Что же, желаю вам счастливого пути, – сказал Ньютон. И, помолчав, добавил: – Я рад, что смог что-то сделать со своими деньгами. У меня их ужасно много.

Брайс встал, собираясь уйти, чувствуя усталость и легкое головокружение от выпитого.

– И что, ни малейшего шанса?..

Ньютон улыбнулся еще более странно; рот под очками и шляпой казался беспомощной кривой линией – детской попыткой нарисовать улыбку.

– Ну конечно, Натан, – сказал он. – Конечно, шанс есть.

Глаза Ньютона скрывались за темными стеклами, но у Брайса возникло ощущение, что тот смотрит куда-то в сторону.

– Легко пришло – легко ушло, – сказал Ньютон. – Легко пришло – легко ушло.

Он задрожал. Угловатое тело накренилось вперед, фетровая шляпа бесшумно соскользнула на стол, обнажив снежно-белые волосы. Затем антеец уронил голову на тонкие руки, и Брайс увидел, что тот плачет.

С секунду Брайс просто стоял, глядя на него. Потом обошел стол и, встав на колени, обнял антейца за плечи и осторожно поддерживал, чувствуя, как легкое тело трепещет, словно тельце хрупкой страдающей птицы.

Подошел бармен и, когда Брайс поднял голову, сказал:

– Боюсь, ему нужна помощь.

– Да, – ответил Брайс. – Да, я думаю, нужна.

Примечания

1

Пер. М. Еремина.

2

Маурицио Ласански (1914–2012) – американский гравер аргентинского происхождения, один из отцов современной гравюры.

3

Пер. Г. Кружкова.

4

Оппенгеймер, Юлиус Роберт (1904–1967) – американский физик-теоретик и администратор, бывший директором лаборатории в Лос-Аламосе во время разработки атомной бомбы (1943–1945). Занимался моральными вопросами науки и политики, вследствие чего был смещен с руководящих постов после обвинения в нелояльности к интересам США.

5

Эзра Паунд (1885–1972) – американский поэт и критик, сделавший больше, чем кто-либо другой, для развития модернистского движения в английской и американской литературе. Профашистские выступления Паунда в Италии во время Второй мировой войны привели к его аресту и заключению (до 1958 г.).

6

ASA – стандарт светочувствительности, принятый в 1960–1987 гг., примерно соответствует ISO.

7

Каффиери – династия французских скульпторов и мебельщиков, прославленных мастеров стиля рококо, работавших для королевского двора.

8

Random House, Inc. – американское издательство, одно из крупнейших в мире.

9

Имеется в виду старинная английская детская песенка и песенная игра со словами «Лондонский мост падает, падает, падает» (London Bridge is falling down, falling down, falling down).

10

Очень приятно (фр.).

11

Добро пожаловать, доктор. Господин Ньютон ждет вас. Прошу… (фр.)

12

Клее, Пауль (1879–1940) – швейцарский художник, одна из крупнейших фигур авангарда.

13

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель-натуралист. Его книга «Уолден, или Жизнь в лесах» стимулировала движение «возврата в лоно природы».

14

Арлисс Джордж, настоящее имя Огастес Джордж Эндрюс (1868–1946), – английский актер, знаменитый ролями исторических деятелей.

15

Герой рассказа Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной Лощине», худой и долговязый учитель.

16

Томас Нэш (1567–1601). Литания во время чумы из пьесы «Последняя воля и завещание Саммерса», пер. Г. Кружкова.

17

Галла – группа афроамериканцев в США, в основном сохранивших африканский уклад жизни. Говорят на креольском языке на основе английского, также называемом галла, живут преимущественно на побережье во Флориде, в Джорджии и Южной Каролине.

18

Sometime I feel like a motherless child – негритянский спиричуэл, особенно известный в исполнении Луи Армстронга.

19

«If You Knew Susie» – популярная песня, написанная в 1920 г. Бадди Да Сильва и Джозефом Мейером.

20

Уоллес Стивенс (1879–1955) – американский поэт, творчество которого пронизано темой соотношения познаваемого человеком и существующего реально.

21

Пер. М. Лозинского.

22

Мф. 8: 25.

23

Странствующий голубь (Ectopistes migratorius) – вид перелетных птиц, уничтоженный человеком. Миллиарды этих птиц населяли Северную Америку в начале XIX в., но, по мере продвижения поселенцев на Запад, они истреблялись миллионами ежегодно.

24

«Macy’s» и «Gimbel’s» – две конкурирующие между собой сети универмагов в США.

25

«Приидите, верные» (лат.) – католическое рождественское песнопение.

26

YMCA (Young Men’s Christian Association) – «Юношеская христианская ассоциация», международная волонтерская организация, занимается благотворительной, издательской, спортивной деятельностью, помощью социально незащищенным группам людей.

27

Уотергейтский скандал – политический скандал в 1972 г. в США, когда в комплексе «Уотергейт», где располагалась штаб-квартира кандидата от демократической партии, были обнаружены прослушки, установленные, предположительно, администрацией президента Никсона, который в это время баллотировался на второй срок. Скандал вынудил Никсона уйти в отставку.

28

Рефрен из стихотворения «Колумб» американского поэта, прозаика и драматурга Хоакина Миллера (настоящее имя Цинциннат Хайнер Миллер; 1837–1913).

29

Телесериал «Миллионер», выходивший в США в 1955–1960 гг. Миллионер, Джон Бересфорд Типтон, играет в своего рода шахматы с фигурами-людьми; в каждой серии он анонимно передает новому, ничего не подозревающему герою чек на миллион долларов, а дальше серия показывает, как деньги меняют жизнь этого человека.

30

Американская мелодрама, снятая режиссером Джозефом Манкевичем в 1949 г., получила две премии «Оскар».

Content

Уолтер Тевис
Человек, упавший на Землю

1985: Икар падает

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

1988: Румпельштильцхен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

1990: Икар тонет

Глава 1

Примечания