Томас Холт

ПЕСЕНКА ДЛЯ НЕРОНА

Один

Короче, сидели мы в камере смертников в Дамаске — это в Сирии, и уж поверьте, вам бы там не понравилось: убийственно жарко, а люди недружелюбны — в ожидании солдат, которые должны были вывести нас оттуда и распять.

Я постучал его пальцем по плечу (он сидел в углу и дулся) и сказал:

— Луций Домиций, можно задать тебе вопрос?

— Отвали, — пробурчал он, так что я еще раз постучал его по плечу.

— Слушай, — сказал я. — Мы вместе уже — сколько? — лет семь или восемь, я сбился со счета, и все это время я хотел тебя спросить…

— Спросить что?

Я пожал плечами.

— Ну, это немножко личное, а сам знаешь, какой ты становишься нервный, когда мы говорим о прошлом. Но с минуты на минуту за нами придут и мы умрем, так что я подумал, ну чего плохого, если я спрошу?

— И?

— Не возражаешь, если я задам тебе вопрос?

Он не повернулся, но его плечи вроде как колыхнулись.

— Да, почему нет? Что ты хочешь узнать?

— Это правда, что ты убил свою мать?

— Бога ради, Гален, — на сей раз он повернулся. — Больше тебе ничего не пришло в голову в такой момент?

— Да все нормально, — сказал я. — Не горячись. Просто хочу знать, вот и все.

Он вздохнул.

— Ты просто хочешь знать.

— Точно. Ну давай, чисто по-дружески. Мы же с тобой старые друзья.

У него сделалось выражение, такое, знаете, «у меня нет слов».

— Нет, — сказал он. — Нет, я ее не убивал.

— А, хорошо, — сказал я. — Только вот все говорят, что убил.

— Значит, все ошибаются, — ответил он. — И не в первый раз. Не стоит верить всему, что подслушаешь в банях.

— Прекрасно, — сказал я, подняв руки вверх. — Я тебе верю. Раз ты говоришь, что не убивал, значит, не убивал. Но только ты должен признать, что убийство матери — это не такая вещь, которую можно просто взять и выдумать. Обычно, когда люди такое говорят, какая-то доля правды в этом есть.

Он нахмурился.

— А, — сказал он. — Ты имеешь в виду, я убил ее чуть-чуть?

Я вздохнул.

— Опять ты за свое, — сказал я. — Злишься. Стоит мне только заговорить о прошлом, ты злишься. Многих бы такое обращение обидело. Тебе повезло, что меня трудно обидеть.

— Я знаю, — сказал он странным тоном.

— Ну что ж. Если ты говоришь, что не убивал старушку-мать, я тебе верю, безо всяких сомнений. Ладно, а как насчет твоей жены?

Он уставился на меня так, будто я брежу.

— Что насчет моей жены?

— Ты ее убил?

— Нет, блин, я не убивал ее, — отрезал он. — Ни ту, ни другую, — добавил он.

Я заглянул в кружку для воды, просто на тот случай, если с тех пор, как я смотрел последний раз, минуты две назад, кто-то незаметно прокрался за нашими спинами и наполнил ее. Позвольте заметить, сирийские тюрьмы — самое гнусное место на земле. Жарко, как в аду, и на день выдают по махонькой кружечке воды.

— Спасибо, — сказал я. — Это все, что я хотел знать. Просто когда годами слышишь эти истории, становится любопытно. Ну, ты знаешь.

— Нет, — сказал он. — Не знаю. В чем вообще дело? Неужели тебя беспокоит мысль о том, что ты заперт в одной камере с маньяком-убийцей?

Я рассмеялся.

— Сроду так не считал. Ты вот думаешь, я шучу, а я ведь как-то сидел с убийцей. Вот это было настоящее чудовище: украл мальчишку-раба из барака какого-то большого поместья, порезал его на кусочки, зажарил на масле и съел. Сказал, был голоден, а денег не было даже на тарелку кильки. В общем, я сидел с ним… в Беневентуме, кажется, было дело, а может в Анконе, в общем, без разницы — и приятнее человека я не встречал. Мы нацарапали доску для шашек на полу, а шашки сделали из хлеба.

Он нахмурился, типа он о чем-то задумался.

— И что же с ним в конце концов сталось?

— О, его казнили, — ответил я. — В принципе, их можно понять. Нельзя, чтобы такие жуткие ублюдки шлялись по сельской местности. Но со мной он держался очень вежливо.

Он снова развернулся и уставился в стену.

— Я бы не возражал, если бы ты заткнулся. Мы скоро умрем, и мне хотелось бы привести в порядок мысли.

— Справедливо, — сказал я. — И надеюсь, ты не против, если я спрошу, просто из любопытства. Ты совершенно уверен насчет жен, кстати?

Он издал странный звук; я не совсем понял, что он значил.

— Совершенно уверен, — ответил он.

— Просто, — продолжал я, — твоя первая жена… боже, как ее звали? Память, как решето. Олимпия? Орфиция?

— Октавия.

— Точно, Октавия. Разве ее не казнили или типа того?

— Да.

— А, так ты все-таки…

— Нет, не все-таки, — он потер глаза большими пальцами. Он всегда так делал, когда обижался. — Ее обвинили в супружеской измене и суд приговорил ее к смерти. Я тут абсолютно не при чем. На самом деле я пришел в ужас, когда узнал. Доволен? Или ты хочешь, чтобы я какую-нибудь клятву тебе принес?

— Нет, нет, я верю тебе, — сказал я. — В конце концов, зачем тебе врать? Особенно сейчас, когда мы того и гляди умрем. Ну то есть — какой смысл?

В общем, так он мне сказал, и, повторяю, зачем бы ему врать? Я не первый встречный и поперечный, и Бог свидетель, он знал за мной столько грехов, что хватило бы на дюжину повешений и четвертований, даже если бы мы не должны были умереть сразу же, как сержант вернется с обеда. Стало быть, он мог не боятся, что я стану его шантажировать или еще что; а уж если б я собрался его шантажировать… ну в общем, вы поняли, я уверен. Так что да, я верю ему. Лжеца не обмануть враньем, говаривала моя старая матушка, и за все время наших с ним странствий я не припоминаю ни одного раза, чтобы он мне соврал. Не то чтобы я проверял, конечно.

В общем, можете мне верить или не верить, как угодно. Между Лондиниумом и Вавилоном хватает магистратов, городских префектов и начальников стражи, которые не поверят мне, если я скажу, что огонь жжется — и правильно сделают, поскольку знают меня только с профессиональной стороны. Даже если и так, повторяю — зачем мне врать? Мне с этого никакой выгоды, разве что я хотел бы сохранить доброе имя моего друга, если б было, что сохранять. Не важно. Насколько мне известно, Луций Домиций Агенобарб Нерон Клавдий Германик Цезарь Август не убивал свою старенькую маму, первую жену и вторую жену. Кроме того, я не думаю, что он совершал все те преступления, которые ему приписывают — вроде устроенного им пожара и всего такого. Не такой это был человек.

А когда проводишь в чьей-нибудь компании многие годы, ночуя в канавах и под телегами, попадаешь с ним в тюрьмы, подземелья и камеры смертников и выходишь на свободу, и Бог знает, что еще, то узнаешь человека довольно хорошо.

Ну так вот, свое мнение о нем я высказал, а верить или нет — дело ваше.

В любом случае, даже если кое-что за ним и водилось — а всей правды вам все равно не узнать, слышите вы только то, что вам хотят рассказать — для начала, мать его была злобной старой сукой, с какой стороны не посмотри на нее, а что касается жен, то не думаю, что они были сильно лучше: все аристократы жестоки, как бойцовые петухи, и на три четверти не в своем уме из-за близкородственных браков и прочего. Так что даже если он что-то и совершил из того, что про него рассказывают, я не могу его винить. В конце концов, я и сам не девственная весталка, чего уж тут скрывать. Все, что я знаю, это как он обращался со мной и моим бедным братом, земля ему пухом. А ради этого я не боюсь подставиться, когда говорю: нет, он не был злодеем, чудовищем и что там еще про него говорят. Он был нормальный мужик.

Если вам интересно, из камеры смертников мы выбрались только так.

Повезло, конечно, спорить не буду — еще бы четверть часа, и нам конец. Но прямо перед тем, как сержант должен был нас забрать — потом он мне рассказывал, что он уже шел с ключами, и если б его внезапно не прохватило и не пришлось заскочить посрать, то мы бы стали кормом для ворон — явился глашатай от наместника с известием, что жена Его Великолепия родила двойню после двенадцатичасовых схваток, а он за это время успел пообещать госпоже Диане (по-вашему Артемида) освободить всех заключенных, приговоренных сегодня к смерти, если с ней все будет хорошо. Вот так все тогда закончилось и это нормально. Понимаете, если посмотреть свежим взглядом, становится удивительно, как часто со мной происходят самые поразительные вещи. Наверное, я нравлюсь богам, ну или типа того.

Ладно, если хотите пример, вот история о том, как я повстречал Луция Домиция — вот это была задница, скажу я вам. Короче, нас, Каллиста и меня, привязали к крестам и установили стоймя, и я такой говорю себе: Гален, вот теперь ты всрался по-настоящему. Толпа орала и кидалась всякой дрянью — почему, кстати, люди это делают? Они же тут вообще не при чем. Сержант стражи ухмылялся нам самой скотской ухмылкой и показывал эту ихнюю деревянную дубинку, которой ломают распятым ноги, чтобы они не могли привстать и вдохнуть, когда в толпе вдруг возникло какое-то шевеление, как будто все ломанулись освободить дорогу, и появился портшез, который несли здоровенные германцы в окружении дюжины стражников; все они внезапно остановились, а в маленькое оконце в портшезе высунулась какая-то рожа и спросила, что происходит.

— Да просто казнь, Цезарь, — ответил один из стражников. Вообще-то совершенно дурацкий ответ, тот мужик и сам все прекрасно видел. Тут он, однако, подозвал этого стражника и что-то ему прошептал, а тот побежал и прошептал что-то сержанту стражи, а этот пошел и заговорил с тем первым, в паланкине.

— Что они натворили? — спросил мужик из паланкина.

— Очень серьезное преступление, Цезарь, — сказал сержант.

— Правда? Убийство?

— Хуже, Цезарь.

— Силы благие! Хуже убийства? Это очень плохо. И что же конкретно?

— Они прикидывались тобой, Цезарь.

Некоторое время стояла тишина, а потом из портшеза раздался совершенно удивительный звук — это, конечно, смеялся Луций Домиций.

— Правда? — спросил он.

— Так и есть, Цезарь.

— О, думаю, мне надо посмотреть на них.

Германцы опустили портшез на землю, двери открылась и он вышел. И знаете что? Несмотря на то, что я висел, привязанный за руки, и едва мог дышать, я обо всем этом на мгновенье забыл, потому что этот тип — и я не дурак, я прекрасно понял, кто это — ну, не каждый день ты встречаешься с Императором Рима. А кроме того, он оказался полной копией моего брата Каллиста.

Я сказал — точной копией: на самом деле, когда они стояли рядом, различить их было просто. Ну, скажем, у Каллиста волосы были потемнее, не такая толстая морда, да и шея потоньше. Но все равно они были офигенно похожи, и Луций Домиций, увидев это, натурально охренел.

— Ну-ка быстро снимите его, — сказал он. — Чистое преступление казнить такого красавчика.

Понятное дело, все вокруг принялись ржать, как в театре, и по сей день я не уверен, на полном ли серьезе Луций Домиций приказал сержанту отпустить нас или просто пошутил. Сержант, однако, не стал испытывать судьбу — с прямым приказом императора Рима шуток не шутят. Он взлетел на крест, как хорек по водосточной трубе, и спустил Каллиста вниз так осторожно, как будто тот был фарфоровый.

Это было прекрасно, но не для меня.

— Эй! — заорал я. — А как же я?

Должно быть, в этом было что-то смешное, потому что все вокруг опять принялись ржать, а Луций Домиций посмотрел на меня и спросил:

— А это кто? Вон тот крысолицый чувак, слева. Он, кажется, чем-то очень огорчен.

— Это брат самозванца, Цезарь, — сказал кто-то, а Луций Домиций пожал плечами и выразился в том духе, что некрасиво спасать одного брата, а второго оставлять воронам, и в следующий же момент я стоял обеими ногами на земле (на которой уже никак не надеялся оказаться, вот уж точно). Как же меня стало тут колоть и щипать везде, где только можно — конечно, после того как я повисел на одних запястьях — но у меня хватило ума не разевать рта и не жаловаться. Удача — чудесная штука, и отпугивать ее не стоит.

* * *

Мы, греки, все время треплемся. Тем и прославились. Если вы бывали в Греции, то знаете, почему. Если не были… что ж, все очень просто: на самом деле Греция — это несколько пыльных клочков ровной поверхности, затерянных среди гор. Почвы на них с палец, а дождей не бывает. Чтобы просто выжить, нужно целыми днями лупить по засохшим комьям глины мотыгой. Поэтому если говорить о всяких путных вещах — типа там золота, серебра, мебели, одежды и хлеба настолько мягкого, что на нем нельзя править бритву — то их у нас немного.

Понятно, что когда у тебя нет практически ничего, жить становится совершенно незачем, если только не забыться в общении. Если не брать в расчет муравьев, то самые общительные существа в мире — это греки. Одно из моих самых ранних воспоминаний — это путешествие из нашей деревни в соседнюю по прямой, пыльной дороге между крохотных полей, лежащих по обе ее стороны. На каждом из этих полей торчал сгорбленный человечек, который, опершись о мотыгу, трепался поверх межевой стены с другим сгорбленным человечком. Говорю вам, болтовня греческих крестьян подобна гудению пчел: ее слышно издалека и куда бы ты не шел, она несется со всех сторон.

Спросите кого угодно, кто знает в нас толк и вы узнаете, что самые греческие греки — это мы, афиняне. Назовите какую угодно греческую черту, и можно биться об заклад, что в Афинах ее в два раза больше, чем где угодно еще.

У нас больше всех гор на квадратную милю, и наши горы самые сухие и скалистые. Мы круче всех в торговле и заключении сделок. Мы самые хитроумные, и самые хитрожопые тоже мы. Самые большие усилия ради того, чтобы жить, не ковыряясь в земле, предприняты нами. Мы самые разговорчивые. Афинское прошлое — самое славное и ослепительное среди прошлых всех греческих городов в мире. Никакого будущего, ради которого стоило бы проявить немножко хитроумия, но зато великое прошлое, которым мы ужасно гордимся.

Взять вот хоть нашу семью. Сейчас мы никто, но зато знаем своих предков на сотни и сотни лет назад, вплоть до невероятно знаменитого и потрясающе богатого комедиографа Эвпола из Паллены. После него семья катилась под гору, конечно, потрясающее богатство растратилось вместе с общественным положением, уважением и всем прочим. Но поскольку универсальный закон гласит, что отцы во всем превосходят сыновей и все сущее год от года становится все говеннее, мы никогда не ныли и не жаловались.

Когда я был маленьким, мы жили с дедушкой в Филе — это примерно так далеко от Афин, что если поселиться чуть дальше, то перестанешь быть афинянином. У деда была жалкая маленькая ферма, двенадцать акров или около того, раскиданных вокруг дома, и плюс к тому кабак. Кроме него там жили моя мать, мой брат Каллист и я, а также наши двоюродные братья Терион и Плут, сыновья дяди Адреста, который записался в легион и домой не вернулся. С детства я знал, что со мной и Каллистом что-то не так, потому что мы жили при кабаке, чистили лук и ходили за лошадьми, пока Терион и Плут работали в поле с дедушкой. Мы с братом принимали это как должное — ну, это вообще нормально для детей — а кроме того, чистить лук куда как проще, чем его выращивать, так что мы не парились. Но всегда было понятно, что когда дедушка умрет, нам наладят пинка под задницу и мы отправимся в мир, а Терион и Плут поделят между собой ферму и кабак. К счастью для нас, дедушка ухитрился продержаться до шестидесяти пяти, когда Каллисту исполнилось семнадцать, а мне — шестнадцать. Когда же дедушка наконец подвернул боты — мне он всегда нравился, несмотря на скверный нрав — Терион получил землю, Плут — кабак, а нам досталось по паре сандалий, по плащу, по караваю хлеба каждому и одно направление на двоих — в город.

Мать вся рыдала, когда мы покидали дом, но зная ее, мы не очень-то переживали по этому поводу и двинулись прямо в Афины, чтобы найти удачу и славу.

Когда мы туда добрались, запасы удачи как раз исчерпались, но прославились мы практически мгновенно — в основном среди сержантов стражи и охранников рынка. Я почему-то всегда верил, что у меня талант к воровству. Не знаю уж, откуда я взял эту веру — может быть, какой-то бог, сука, вложил мне ее в голову — но очень скоро я убедился, что горько заблуждался. Правда заключалась в том, что я не был прирожденным вором. Если на то пошло, то я находился где-то на две-три отметки ниже среднего. Это ужасный позор, и я был бы очень рад ошибаться, но факт остается фактом.

Причем не то чтобы я замахнулся на что-то не по чину. Первое, что я попытался спереть, было яблоко. Это яблоко я могу представить сейчас так же ясно, как когда его увидел. Оно было маленьким, сморщенным, немножко овосковевшим за зиму, и в тот день, когда мы с Каллистом в первый раз оказались в городе, лежало на самом краешке прилавка на главном рынке Афин. Последние остатки хлеба мы прикончили накануне вечером, денег у нас не было вообще — как и идей, где их раздобыть — и вдруг я увидел это яблочко, прямо у себя перед носом. Казалось, никого оно не интересует. Продавец препирался с какой-то теткой насчет гнилого граната, а народ вокруг прислушивался к спору, как это в обычае у греков. Казалось, всего-то и надо навалиться на прилавок, заложив руки за спину, ухватить яблочко и пойти себе восвояси. Всего-то делов. Трехлетний ребенок справится.

Да, но я не был трехлетним ребенком. Дети могут довороваться до убийства без каких-то проблем, потому что они такие милые и невинные, что их не заподозришь ни в чем. Меня же подвело собственное лицо. Я выгляжу, как вор — очень многие говорили мне об этом, и я подозреваю, что как раз потому-то и вообразил себя вором — да к тому же я страшно волновался: как-никак, первая попытка — ну, то есть, не в кругу семьи. В результате, как только я обхватил яблоко липкими мизинцами, огромная, с противень, рука обрушилась мне на плечи и какой-то клоун принялся орать на весь рынок, взывая к страже.

Как выяснилось, продавец, который спорил с теткой, был хозяином соседнего лотка, а тот, которому на самом деле принадлежало мое яблочко, сразу меня приметил.

Вот так, не успев войти в город, я оказался в каталажке при рынке, где я мог вдоволь сожалеть, что не остался в Филе и не умер там от голода, потому что если уж тебе суждено умереть ужасной смертью, лучше делать это среди друзей. В этот момент я в полный рост жалел себя, а заодно психовал по поводу драгоценного братца, бросившего меня в беде — как только начались проблемы, он каким-то образом сделался невидимым. Я как раз составлял список грубых слов, которыми собирался назвать его при нашей следующей встрече на том берегу Стикса, когда сержант — длинный, тощий корсиканец — просунулся в камеру и сообщил, что ко мне пришли.

Посетителем, конечно, оказался Каллист, только его было не узнать. На нем была потрясающая зелено-оранжевая туника, вышивка по рукавам, все дела. На ногах у него были пятидесятидрахмовые сандалии, а с головы прямо капало дорогущее масло, которое воняло фиалками и немытыми подмышками. В общем, он поблагодарил сержанта зычным, властным голосом и дал ему драхму.

— Это он? — спросил сержант.

Каллист вздохнул.

— Боюсь, что да, — ответил он, и в его голосе было столько печали и разочарования, что можно было разрыдаться. — Что ж, — продолжал он. — Я могу только извиниться. Это уже третий раз с тех пор, как мы сошли с корабля в Коринфе. Я все время твердил ему, что с ним будет, если он не возьмет себя в руки, да только он не слушал. На самом деле, это такая болезнь.

Сержант скорчил рожу.

— Тебе надо продать его поскорее, — сказал он, — пока он не наделал дел.

— Знаю, — Каллист щелкнул языком, как это делают богачи. — Но не могу, в том все и дело. Видишь ли, он был любимчиком моего бедного отца, а я обещал, когда он лежал при смерти, что я присмотрю за бедолагой и постараюсь держать его под присмотром, — он потряс головой, разбрызгивая масло по дощатому полу. — С моей стороны было бы непорядочно не попытаться компенсировать затруднения бедного лоточника. Как ты думаешь, десяти драхм будет достаточно?

Сержант ухмыльнулся.

— Точно так. Да за десять драхм этот Мнестр продал бы собственного отца, если б знал, кто он.

— Превосходно, — сказал Каллист. — Послушай, удобно ли будет, если я отдам деньги тебе, чтобы ты передал их этому самому Мнестру? Просто я стесняюсь сам идти к нему.

Улыбка сержанта говорила, что если Мнестр и увидит когда-нибудь хотя бы одну из этих драхм, то только если сержант решит купить у него пару яблок.

— Да конечно, — сказал сержант. — Без проблем. Ладно, ты, — обратился он ко мне, — встал! Должно быть, сегодня твой счастливый день.

Вот так, видите? Каллист не выглядел вором. Каллист выглядел благородным человеком… да чего там, он выглядел, как император, только мы тогда этого еще не знали — настолько благородным, что его никто никогда ни в чем не подозревал. Это означало, что он просто зашел в бани, скинул одежку, занырнул и поплескался, сделал прическу, получил массаж — ну, полный комплект. Затем он вернулся в раздевалку и принялся натягивать самый дорогой прикид, какой увидел — а если бы служитель что-нибудь спросил, ему было достаточно посмотреть на него поверх своего носа, чтобы бедолага слинял сей же момент, в опасении, что его выпорют за оскорбление знатного господина. И так уж ему повезло, что при одежде оказался толстый кошелек, который чертовски облегчил мое освобождение.

— Не развевай рот, — прошипел он мне, когда мы выходили из камеры, — и Бога ради, постарайся выглядеть как раб.

Ну, это-то было нетрудно. Таким порядком мы прошли где-то с квартал, просто чтобы исключить всякие неожиданности, а затем свалились в тени и принялись трястись, как листики.

— Я все, — сказал Каллист. — С этого момента мы будем честным людьми. Иначе я не выдержу.

— Чепуха, — сказал я. — Ты просто гений. Где ты, однако, взял все это барахло?

Тут он мне рассказал, как было дело, и я сразу же — как будто какой-то бог спустился с неба и все мне растолковал — сразу же понял: никакого воровства, мы станем мошенниками. Во-первых, почетнее, во-вторых, доходнее.

— Ты, должно быть, с ума спрыгнул, — сказал Каллист, когда я изложил ему свое видение. — Мне и этого раза хватило. Я несколько лет жизни потерял. Мне было до того страшно, я чуть не обосрался.

Ну, вот вам мой братец во всей своей красе. Я посмотрел ему в глаза и сказал:

— Не будь смешон. Ты одарен от природы. Да ты даже меня убедил, хотя я тебя знаю всю жизнь. Конечно, ты волновался, и это нормально. Ты актер. Все актеры волнуются перед выходом на сцену, это хорошо известный факт. Проклятье, да было бы странно, если б ты не волновался. Но ты привыкнешь, обещаю — а я когда-нибудь врал тебе?

Он прищурился.

— А у тебя была такая возможность, что ли? — спросил он.

Это было не очень порядочно с его стороны, но я был выше.

— Проблема с вами, с актерами, заключается в том, — сказал я, — что вы в себе не уверены. То же самое с флейтистами мирового класса — те тоже думают, что ничего из себя не представляют.

— Да ну, — ответил он. — И сколько же флейтистов мирового класса ты знаешь?

— Одного, — сказал я. — Хризиппа, который появлялся в наших местах, когда мы были маленькие. Я помню, он сказал как-то, что перед выходом на сцену его всегда тошнит. Нервы, понимаешь ли.

Он нахмурился.

— Да Хризипп блевал постоянно, — сказал он, — в основном потому, что упивался дешевым вином на голодный желудок. И вряд ли он относился к мировому классу.

— Один раз он выступал в Неаполе, — указал я, — один раз в Антии и еще один раз на Капри, перед самим императором Тиберием. Если это не мировой класс, то уж я не знаю что.

Каллист потряс головой, как собака, которой вода попала в ухо.

— В жопу Хризиппа, — сказал он. — Ты пытаешься соскочить с темы, как всегда. А я говорю, что мне хватило одного раза. С этим покончено.

— Ты шутишь.

— Серьезно.

— Нет, ты шутишь.

— Гален, ради всего святого, заткнись, — он потер глаза. Он всегда так делал, когда его что-то беспокоило. — Любой другой извлек бы из этого урок, — продолжал он. — В первый и единственный раз, когда ты попробовал нарушить закон, тебя поймали. Причем поймал тебя быстрее, чем пес хватает крысу. Это ни о чем тебе не говорит?

— Конечно, говорит. Это говорит мне, что воровство с рыночных прилавков — дело неблагодарное, а вот жульничество — просто, как два пальца, особенно для такого прирожденного артиста, как ты. Да ты сам это знаешь. Это так же очевидно, как сидящая на твоей тунике оса.

— Последний раз тебе говорю, — сказал он, чуть не плача, — я не собираюсь этим заниматься, и все на этом. Одно дело — вытащить тебя из неприятностей, и совсем другое — зарабатывать этим на жизнь, чего я делать не собираюсь.

— Ладно, — сказал я. — Прекрасно. А что еще мы можем?

Тут я его поймал, конечно, и он это знал. Он ничего не ответил, просто сидел там с несчастным видом, но он знал, что я прав. Два молодых парня из деревни, без денег, без связей… ладно, был двоюродный брат Антилл, который вроде как готов был взять нас на работу, но как вам понравится идея провести остаток жизни, отдраивая дубильные ямы? Как мне представлялось, у нас было два варианта: преступная жизнь или армия. А если присмотреться, два ли это варианта?

Странно, конечно, но мне выпал шанс — спустя годы — поговорить об этом с мудрейшим человеком в мире, и я спросил его, что бы он сделал на нашем месте, и он сказал, что, наверное, то же самое. Ну, это меня обрадовало как ничто другое, как вы можете вообразить, потому что я все время думал об этом, годами, а бывали времена (в основном в камерах смертников или в очереди на галеры), когда я сомневался, что в тот жаркий день в Афинах я сделал правильный выбор. Но, похоже, он был правильный, а это много для меня значило. Одно дело, когда ты сам по себе принимаешь решение и потом с мрачной рожей ждешь, окажется оно правильным или нет — и совсем другое, когда мудрейший человек в мире подтверждает, что ты не ошибся.

На случай, если вы родились в Британии или ваш папа до тридцати лет держал вас в конюшне, скажу, что мудрейшим человеком в мире был Луций Анней Сенека, философ, и я встречал его, когда мы с Каллистом зависали при императорском дворе после того, как встретили Луция Домиция. В те дни, как вы, конечно, помните, Сенека практически в одни руки правил империей, поскольку был учителем Луция Домиция, когда тот был еще пацаном. Не стоит и говорить, что этим должен был заниматься Луций Домиций, он был император и все такое, но при этом он был молодым парнем, который толком не знает, какой нынче час — зато у него хватило ума оставить все важные вопросы людям, которые понимали, что делают, и которым он мог доверять. И главным из них был Сенека… в конце концов, он был мудрейшим человеком в мире, и он вел всю бумажную работу, все бабки, все переговоры с заграничными царями и все остальное, а военной стороной занимался начальник стражи, несчастный старый боец по имени Бурр. В общем, это не относится к нашей истории, и я упоминаю о всем этом только затем, чтобы вы знали, как вышло, что такой низкий тип, как я, разговорился с таким утонченным господином и ученым, как Сенека.

Это был жаркий ленивый летний день, когда все во дворце или спали после обеда или занимались чем-то совершенно личным. В такие дни можно было часами бродить туда-сюда по коридорам, дворам и галереям дворца — и не встретить ни одной живой души. Я болтался без дела — тут ничего необычного, конечно — и не встречал никого, только редкие писцы пробегали мимо с полными руками свитков и табличек; я брел куда-то, не знаю куда, в поисках собеседника. В конце концов я вышел на дворик с довольно миленьким фонтанчиком и некоторое время просидел там с разинутым ртом, думая ни о чем конкретном, а потом откуда ни возьмись появился какой-то старый, печального вида тип, плюхнулся рядом с мной на скамью и принялся ковырять в ухе пальцем.

Я сразу понял, кто это, поэтому захлопнул рот и перестал двигаться, только пялился в маленький пруд под фонтаном. Он тоже ничего не говорил. Прочистив одно ухо, он взялся за другое, и я решил, что он сосредоточен на работе, как и положено мудрейшему человеку в мире. Затем, довольно неожиданно, он повернулся ко мне и спросил:

— Ну, из каких ты будешь?

Мне показалось, что я его понял.

— Я Гален, — ответил я. — Брат Каллиста.

Он нахмурился, а потом рассмеялся.

— Нет, я о другом, — сказал он. — Я спросил, стоик ты или эпикуреец?

Я понятия не имел, о чем он говорит.

— Ни тот, ни другой, — сказал я. — Я из Филы в Аттике.

Было видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Извини, — сказал он. — Я задумался о чем-то постороннем.

Я, может быть, и не самая острая бритва на столе, но и не совсем дурак. Когда ты оказываешься на одной скамье с человеком, который управляет миром, и вид у него такой, как будто он не прочь поболтать, ты начинаешь болтать. Кроме того, как я уже говорил, я грек, и готов болтать и безо всяких причин.

— Вот эти вот, — спросил я, — о которых ты только что говорил — это вообще что?

Он улыбнулся.

— Стоики и эпикурейцы?

Я кивнул.

— Они самые.

Он откинулся назад и обхватил колено руками.

— Это названия двух основных школ в ортодоксальной нравственной философии, — ответил он, но тут же спохватился, потому что его слова явно пролетели у меня мимо ушей, как стая синиц. — Разные точки зрения на жизнь, — объяснил он, — разные способы отличать правильное от неправильного, добро от зла. Стоики считают, что все, что происходит с нами, уже предрешено, еще даже до нашего рождения. Они держатся той точки зрения, что у каждого из нас свое предназначение, и то, что мы там себе думаем, никак не влияет на все, что с нами случается. Поэтому значение имеют только намерения — хорошие или плохие. Мы не можем изменить свои действия, потому что те уже совершены, но способны управлять своими настроениями, — он погладил бороду. — Посмотри на это так. Предположим, ты актер в театре. Ты не можешь выбирать, что тебе говорить, потому что все слова сочинены драматургом, и тебе нельзя изменить в своей речи даже одного слога. Твоя работа — произнести эти слова самым наилучшим образом. Пьеса может быть совершенно негодной, но ты все равно способен блеснуть, сыграв свою негодную роль талантливо. Ну, так считают стоики.

— Кажется, понимаю, — соврал я. — А те, другие? Эпи-чего-то там?

— Эпикурейцы, — ответил Сенека. — Они верят в нечто совсем иное. Они считают, что все в жизни случайно, и ничто не имеет никакого смысла, кроме того, который ты сам вкладываешь. То есть, — продолжал он, — правое и неправое целиком определяется нами, и единственной веской и разумной причиной делать что-то является удовольствие, получаемое нами, или же преимущества, извлекаемые нами из наших действий.

Ну, пока он этого не произнес, я был уверен, что я стоик, поскольку в том, что я делал, не было никакой моей вины. Но как только он сказал об удовольствии, я осознал, что определенно отношусь к другой партии, к эпикурейцам. Удивительно, как просто совершить ошибку в таких простых и незамысловатых материях.

— Хорошо, — сказал я. — Я все понял. Спасибо за объяснение.

— Да пустяки, — ответил он, улыбаясь, а я подумал, что это случай ореха и молота. Вот сидит величайший мыслитель в мире, и тратит время, рассказывая то, что можно услышать от любого уличного законника. Все равно что посылать за префектом акведуков, чтобы тот подал тебе стакан воды.

— У меня возникло впечатление, — продолжал он, — что ты не изучал нравственную философию, — он замолчал и посмотрел на меня. — Я сказал что-то смешное? — спросил он, а я понял, что сижу и скалюсь, как пес.

— Прости, — сказал я. — Шутка для своих. Видишь ли, долгое время, пока не просочился в придворные, я был вором на полной занятости. Ну, не совсем так — мы пытались воровать, и получалось у нас отвратительно. Скажем точнее — у меня получалось отвратительно. Поэтому мы перешли к мошенничеству.

Он выглядел озадаченным, и я принялся объяснять (была моя очередь быть учителем).

— Ну, знаешь — банный отрыв, три скорлупки, испанский серебряный рудник и трюк с похищенным ожерельем…

— Это совершенно поразительно, — прервал меня Сенека. — Понимаешь, за свою жизнь я встречал множество интересных людей, но никогда никого твоей профессии.

— О, мы больше ничем таким не занимаемся, — быстро сказал я. — Мы теперь честны, как день долог, — добавил я, не упомянув, что указанный день — это первое января в Каледонии. — Но если ты интересуешься нравственной философией, то подошел к нужному прилавку, потому что это именно то, что мы с братом изучаем с тех самых пор, как спрыгнули с фермы.

Он приподнял белоснежную бровь:

— Правда? Как это?

— Да ведь это очевидно, — сказал я. — Нравственность — это насчет плохого и хорошего, так? Правого и неправого. Правды и лжи. Так ведь?

Он кивнул.

— В широком смысле — да.

— Ну и вот, стало быть. Мы профессиональные лжецы… были профессиональными лжецами, я хотел сказать. Сейчас-то мы чисты, как горные ручьи. Но нельзя проработать всю жизнь вруном и не узнать кой-чего о правде.

— Понимаю, что ты хочешь сказать, — произнес Сенека, потирая подбородок. — Признаю, в подобных терминах я проблему не рассматривал, но твоя позиция в целом обоснована. Продолжай.

Я пожал плечами.

— Да особенно и нечего добавлять. Штука вот в чем: где заканчивается правда и начинается ложь? Вот пример. Если я заявлю, что я царь Армении, ты мне и на секунду не поверишь. Поэтому я такого не скажу. Я постараюсь подогнать ложь так близко к правде, как только можно. Ну так вот, — продолжал я. — Предположим, я хочу, чтобы ты поверил, что я на самом деле царь Армении, так? Вот как я этого добьюсь. Мне надо прикинуться, будто я царь, но по каким-то причинам скрываю свою личность и страшно не хочу, чтобы меня узнали. Поэтому я брошу несколько намеков… ненароком, понимаешь, скажу пару фраз царским тоном, но при этом сделаю вид, что это произошло, когда я отвлекся, задумался и потерял бдительность. Потом я притворюсь, что понял, что натворил, и попытаюсь сбить тебя с мысли, что я царь. Я стану рассказывать, как меня то и дело по ошибке принимают за царя, потому что мы с ним похожи с виду. Тут я оборву себя, и толкну речь, что на самом деле я на него вообще не похож, просто некоторые — на самом деле, много кто — почему-то считают, что я вылитый он или что голоса у нас звучат одинаково. Видишь, к чему я веду? Большую часть времени я говорю тебе истинную правду: я не царь, и даже совершенно на него не похож; хитрость заключается в том, что говоря правду, я гораздо быстрее заставлю тебя поверить в ложь, чем если бы врал тебе в глаза. Мы называем это «цедить ложь». В общем, главная мысль во всем этом такая, что всякий из нас полон лжи… всякий честный человек, я имею в виду… и чтобы его обмануть, все, что тебе надо, это вытащить одну из его собственных неправд на поверхность, как рыбку из пруда. Что означает, — продолжал я, — что честных на самом деле нет, если подумать. Понимаешь, о чем я?

Сенека некоторое время сидел с таким видом, будто его голову перенабили по новой, а затем взорвался смехом.

— В точности, — сказал он. — Ты абсолютно прав. Ты утверждаешь, что нет смысла врать мне, потому что я не поверю. Ты должен заставить меня наврать самому себе, пользуясь безупречной правдой.

— Ты ухватил суть, — сказал я.

— Чудесно, — сказал он. — И, переводя это утверждение на следующий уровень, мы может сказать, что для возникновения лжи требуются два человека: первый выдвигает лживое утверждение, второй в него верит, а виноваты оба.

Не уверен, что я его понял. По мне так он перевернул все с лица на жопу. Но не скажешь же такого человеку, который может устроить тебя на работу в цирк одним щелчком пальцев.

— Еще бы, — сказал я. — Все как есть.

Потом мы еще много о чем трепались, и я постепенно рассказал ему все о наших приключениях, моих и Каллиста, с того времени, как мы ушли из дома, когда мне было шестнадцать, за девять лет бродяжничества и до того момента пять лет назад, когда мы собирались помирать, но Луций Домиций нас спас. Ну, рассказ развеселил старого хрена сверх всякой меры. Отсмеявшись, он сказал:

— Значит, ты утверждаешь, что как раз потому, что все ваши деяния были неправыми, все кончилось хорошо. Иными словами, ты твердокаменный стоик.

От этих его слов я на некоторое время заткнулся.

— Я стоик? — спросил я.

— Совершенно точно. Взгляни на все это рационально. Природа — или боги — никогда не расходуют усилий зря; все имеет свою причину. Если мы принимает это утверждение — а оно стоическое — то твоя судьба выковывается в окончательном виде в момент твоего рождения. Иначе зачем бы Природе создавать точную копию его величества, а затем сплетать целую сеть обстоятельств, которые в итоге сведут этот слепок — против всякой вероятности, заметь — в одном месте и времени с оригиналом, с тем чтобы оба смогли взаимодействовать ко взаимной пользе? Утверждать, что это не было предопределено — все равно что признавать истинность существование слона и флакончика для благовоний из слоновой кости, но отрицать существование резчика; и более того, настаивать на том, флакончик имеет естественное, а не искусственное происхождение, и форма его есть результат случайного воздействия ветра и дождя, — он хлопнул меня по плеча. Там, откуда я родом, за такое можно и по носу схлопотать, но он был римский сенатор, так что я подумал, что ему виднее. — Благодарю тебя, мой дорогой друг. Твоя история — это, наверное, самое убедительное доказательство в пользу стоической доктрины, какое я слышал за тридцать пять лет. Я в огромном долгу перед тобой и твоим замечательным братом.

Само собой, как только он понес молоть этими длиннющими словами и такими же фразами, я бросил попытки его понять и сидел себе, как под мелким дождичком. О, запомнить-то я их запомнил, потому что такая речь из уст такого человека — это чистые бабки, поэтому лучше всего было притырить ее в уголке мозга, как пару отбивных на роскошном приеме, чтобы разобраться с ней позже, когда будет время. Так я и сделал.

В общем, после этого мы еще немного поболтали о том, о сем, и тут он внезапно осознал, что ему надо бежать на какое-то заседание или типа того. После того, как он ушел, я остался там, думая: ну да, все верно.

Ясное дело, он просто потешался надо мной, молол чепуху, пытаясь уверить меня в том, что в ней есть какой-то смысл, как и следовало ожидать от от хитроумного римлянина, которых хлебом не корми, а дай надуть обманщика. Но, с другой стороны, и что? Что с того? С тех пор я все больше и больше убеждаюсь (а по какой-то причине я так и не смог выкинуть этот разговор из головы), что он попал в точку, и все им сказанное им не слишком далеко от правды — а высаживая подобные идеи в греческих головах, не стоит ожидать, что из них ничего не вырастет. Подумайте, каково бы пришлось бедолаге, если бы он всю свою жизнь говорил правду и только правду, а все считали его лжецом? И не было ли еще хуже, если бы другой бедолага — может быть, даже тот же самый — всю жизнь изворачивался и лгал, и сказанная им ложь неизменно оказывалась бы правдой?

Два

И вот мы в Сиракузах, прячемся под столом.

Извиняюсь: вы уже поняли, что в рассказывании историй я новичок — поразительное признание для грека, но как я только что сказал, последнее время я говорю только правду; так вот: мне пришло в голову, что я болтаю уже полчаса, а история еще толком и не началась.

Мы были в Сиракузах, я и Луций Домиций. Сиракузы находятся на Сицилии, на случай, если вы не в курсе. Сицилия — это ужасное место: сплошь большие поместья, которые обрабатывают закованные в цепи рабы, и все друг друга знают, что для людей нашей профессии создает массу проблем. В общем, мы были в Сиракузах, и пытались разыграть старый трюк, когда один притворяется, что нашел спрятанные сокровища, но получил по башке и все забыл — вам этот трюк известен, я уверен, у него была длиннющая борода еще в те времена, когда царь Приам воровал яблоки из соседских садов — и что-то пошло не так, и как раз поэтому мы и прятались под столом, а стол стоял перед прилавком торговца сыром на рынке. Кажется, прятались мы от солдат — от них или от телохранителей богатого сенатора — в общем, за нами кто-то гнался, и вопрос заключался только в том, когда нас поймают и потащат на беседу с магистратом.

Луций Домиций, как всегда, только что не обмочился. Он никогда не умел справляться со стрессом. Больше всего его беспокоило, что магистрат, или богатый сенатор или еще кто-нибудь из этих узнает его в лицо. Я, со своей стороны, не слишком этого боялся. Мой опыт подсказывал, что люди видят то, что ожидают увидеть, а бывшего императора Нерона Клавдия Цезаря не ожидает увидеть никто, потому что всем прекрасно известно, что он умер десять лет назад. Кому-то может придти в голову, что один из заключенных отдаленно похож на покойного и неоплакиваемого императора, ему может даже показаться, что это он сам и есть, но делиться этой мыслью он не станет ни с кем, чтобы его не сочли психом. Нет, беспокойство мне причиняла перспектива быть признанным виновным в завладении денежными средствами мошенническим путем и отправиться на двадцать пять лет в каменоломни. Тут надо иметь в виду, что никто на самом деле не отсиживал целиком двадцатипятилетний срок в каменоломнях, и этот факт может даже показаться ободряющим, но тут вы понимаете, почему это так — потому что протянуть в каменоломнях можно лет пять, а до пятнадцати дотягивали только несгибаемые человекочерепахи.

— Ну вот и все, — говорил он, пока сандалии наших преследователей топтали землю прямо перед самыми нашими носами. — Вот мы и приехали. Какой идиотский конец.

— Нечего ныть, — сказал я. — Мы выберемся, не переживай. А как только выберемся, отправимся в Африку.

— В Африку?

— Надо было двинуть туда еще несколько лет назад, — сказал я. — Чудесное место, как ни посмотри. Прекрасный климат, красивые города, повсюду груды денег, а люди перекормленные и тупые. За пару лет можно заработать достаточно, чтобы удалиться от дел.

— С чего ты так решил? — спросил он.

— О, я просто не затыкаю уши. Помнишь ту винную лавку в Массилии, где ты отравился оливками? Так вот там были двое испанцев, только сошли с корабля из Киренаики. Они прямо заливались, как там здорово, и как просто иметь дело с доверчивыми сильфиеводами. Ты знаешь вообще, что девять десятых сильфия в империи произрастает в Киренаике?

Он покачал головой.

— Не уверен, что вообще знаю, где эта твоя Киренаика.

— А должен бы, — сказал я. — В свое время она принадлежала тебе.

— Может быть. Но ты прекрасно знаешь, что в те дни я никуда не ездил. В любом случае, это бред. С чего ты взял, что в Африке дела пойдут лучше, чем здесь? Ты же мне говорил, что сицилийцы доверчивы, но им не понадобилось много времени, чтобы нас раскусить.

Я вздохнул.

— Ладно. Если тебе не нравится Африка, есть и другие места. Например, Лузитания. В Лузитании полно огромных серебряных рудников.

— Не сомневаюсь, — мрачно ответил он. — И если мне хватит дурости тебя слушать, мы в одном из них и окажемся, с киркой, ломом и половиной каравая в день на двоих.

— Не надо так. Знаешь, в чем твоя проблема?

— Да. Скверные люди втянули меня в дурные дела.

— Твоя проблема в том, — продолжал я, — что ты эпикуреец. Ты не понимаешь, что все — это части обширного плана, и каждая маленькая деталь была проработана и воплощена в камне за многие века до твоего рождения. Если бы ты был стоиком, как я, ты бы сообразил — что бы мы не делали в прошлом, мы бы все равно оказались здесь и сейчас. Важно не то, что происходит, важно, как ты на это реагируешь. Это означает, — объяснил я, — что ты должен быть спокойным и собранным и не обоссываться всякий раз, когда мы попадаем в трудную ситуацию.

Не сомневаюсь, у него уже был приготовлен какой-нибудь мрачный ответ, но выдать его он уже не успел, поскольку как раз в этот момент солдаты обнаружили нас и побудили вылезти из-под стола, тыкая копьями в ноги.

Я говорил ему, что нечего бояться, что магистрат нас узнает, и был прав. Тот едва взглянул на нас. Он выслушал речь обвинителя и вынес приговор — для вас, может, это и нормальный способ отправления юстиции, но никак не для меня.

— Пятнадцать лет в каменоломнях, — сказал он. — Следующее дело.

Ну вот, сказал я Луцию Домицию, могло быть гораздо хуже. Я был уверен, что нам светит по крайней мере двадцать лет, или все двадцать пять, а мы отскочили всего с пятнадцатью. Наверное, мы ему понравились или типа того.

Неважно, в общем. И вот мы трясемся по узкой дороге, изгибающейся вдоль склона ужасающе крутой горы, набившись в разболтанную телегу, влекомую мулами. Нас, путешествующих в один конец в направлении каменоломен, напихали в нее столько, что мы едва могли дышать — если вспомнить, как пахло большинство пассажиров, это было только к лучшему. Разговаривали немного. Все были слишком несчастны, а солдаты злились, когда мы начинали болтать.

Перед телегой скакали пять галльских кавалеристов, и еще пятеро — позади нее; мы были скованы цепями на тот случай, если заберем в голову выпрыгнуть из телеги и попытаться сбежать, хотя единственное направление, в каком можно было бежать — это вниз (и скорее лететь). Единственное, что можно было сказать — все лучше, чем идти пешком.

В подобной ситуации трудно следить за временем. Тесно, неудобно, а когда колесо подпрыгивает в колее или выбоине, кажется, будто позвоночнику пришел конец, но через некоторое время обнаруживаешь, что погружаешься в своего рода транс, просто чтобы забыть о проблемах. Поэтому я не знаю, сколько мы ехали по этой дороге и совершенно не имею понятия, где оказались. Это было где-то между Сиракузами и каменоломнями, что не слишком точно, я знаю — но там-то все и произошло.

Первым признаком того, что что-то случилось, был внезапный рывок вправо, от которого все, кто сидел слева, попадали на колени бедолаг, сидевших напротив. Удивительно, что никто не улетел за борт, потому что в этом случае все мы, скованные одной цепью, последовали бы за ним, и вот это было бы месиво. Я услышал, как кавалеристы орут на возницу, а он орет в ответ что-то насчет того, что правое переднее колесо соскочило с дороги.

В общем, телега остановилась и один из всадников сзади крикнул нам не шевелится, или мы все покойники. Мы и сами это поняли, но все равно было приятно, что он о нас побеспокоился.

Произошло вот что: край дороги растрескался и приличный ее кусок улетел вниз, только чудом не прихватив с собой и телегу. И вот мы застряли там, наполовину на дороге и наполовину свисая с обрыва. Одному из кавалеристов хватило ума вытащить чеку и распрячь мулов: стоило им задергаться и мы бы в то же мгновение ухнули вниз. Но из-за проклятых цепей не было никакой возможности вытащить нас из телеги — мы были набиты слишком плотно и не могли пошевелиться — а оттаскивать телегу назад никто не рисковал, потому что равновесие было очень шатким. В принципе, положение, в котором находилась телега, было сбалансировано более тонко, чем если бы им занимался лучший александрийский инженер, делая выкладки и чертежи.

Не хочу никого обидеть, вы бы на нашем месте обделались со страха, но нам-то было нечего терять — мы были и так почти что мертвецы, и потому смогли увидеть во всем этом и забавную сторону. Солдатская суета вокруг нас показалась мне довольно смешной, и Луций Домиций тоже ухмылялся, как идиот.

— Я как раз думал над тем, что мы обсуждали под столом, — сказал он, когда я спросил его, чего такого смешного он нашел. — Насчет стоиков и эпикурейцев, предопределения и всего такого прочего. Я думал, — продолжал он, — что если все предопределено вплоть до самых мелких деталей, как ты говоришь, то и эта каша тоже. И вот мне пришло в голову, что Судьба должна быть офигенно умна, чтобы с такой точностью уравновесить телегу, полную смертников, на краю пропасти. Причем ей удалось добиться результата с первой же попытки. Непонятно, зачем она прозябает на должности богини, с такими-то талантами. Ей следовало бы возводить триумфальные арки или строить пирамиды.

— Ты можешь насмехаться сколько угодно, — сказал я. — Но именно об этом я тебе и толковал. Сидя под столом, я точно знал, что это еще не конец, и точно так же думал в камере. Что бы ни случилось дальше, это будет не то, что мы ждем, точно тебе скажу.

— Заткнись на секундочку, — прервал меня он. — Я хочу послушать, что они говорят.

Солдаты тем временем разработали план. Они хотели пропустить веревку через задние колеса и привязать ее к старому сучковатому дереву, а затем зацепить второй веревкой ближнее переднее колесо и оттащить телегу от края; идея была неплоха сама по себе, и даже могла сработать, если бы у них было две веревки или хотя бы одна. Все, что у них было — это длинная стальная цепь, но толку от нее было немного из-за прикрепленных к ней смертников. Все, что они могли — это отправить одного из кавалеристов вниз по дороге со всей возможной скоростью за веревкой, и надеяться на то, что он привезет ее до того, как кто-нибудь чихнет и мы все окажемся размазанными по подножию горы, как птичье дерьмо.

Наша задача была сидеть абсолютно неподвижно, и надо отдать нам должное, мы выполнили ее с таким мастерством, как будто лет семь учились этому искусству. Уверяю в вас, в телеге не было никого, кто бы не обдумывал, как извлечь из ситуации шансы на побег. К счастью для нас для всех, мы оказались достаточно умны, чтобы понять, таких шансов нет — ни для нас, ни для Архимеда или Пифагора, ни для тех мозговитых мужиков, которые изготовляют движущиеся статуи на паровом ходу. Тем не менее это была приятная тема для размышлений, которые позволяли не впасть в отчаяние.

Через некоторое время (и опять не просите меня выражаться точнее), откуда-то спереди донеслись голоса.

Никто не попытался высунуться и посмотреть, поскольку для этого надо было шевелиться, а дураков в телеге не нашлось. Но голоса далеко разносились в горном воздухе — спокойный день, безветрие — так что можно было и так понять, что происходит.

— Эй, — сказал кто-то по-гречески, — что это вы тут затеяли, шуты гороховые? А ну уберите эту сраную телегу с дороги.

Типичный помещичий голос: громкий, уверенный, которому плевать на все императорские легионы, если только они не блокируют дорогу, по которой он желает проехать. Приятно было ощутить, что в мире есть и другие силы, помимо сената и народа Рима, и иногда побеждают именно они.

Длинная пауза, которую я отношу на счет того, что кавалеристы были дикарями и не понимали по-гречески. То же самое, должно быть, пришло в голову обладателю таинственного голоса, потому что он повторил свой вопрос, на сей раз на латыни.

— Мы не можем, — отозвался один из солдат. — Телега застревать на край утеса. Мы пытаться двигать, падать разбиваться, все умирать.

— Твою мать, — в голосе прозвучало удивление. — А кто там у вас, кстати? Рабы для каменоломен, да?

— Йа, йа, — отвечал солдат. — Преступники, плохие люди, едут в каменоломня. Только застревать в телеге, и нельзя двинуться.

— Бедолаги, — ответил голос, после чего некоторое время никто ничего не говорил. Затем грек сказал: — Знаешь что? Если пропустить веревку сквозь заднее колесо…

— Мы думать это, — раздраженно прервал его солдат, — но не иметь веревка.

Грек рассмеялся.

— Сразу видно, что вы не местные. Никто не ездит по нашим дорогам без веревки.

Пауза: солдат обдумывает это заявление.

— У тебя есть веревка?

— Конечно, у меня есть веревка. У меня есть мозги, поэтому у меня есть веревка. У тебя нет веревка, додумай сам.

— Ты давай веревка.

— Я не давай веревка. Я давай правительству хоть что-нибудь, если мне есть куда деваться? Хрена там.

Кавалерист издал свирепый звук.

— Мы солдат. Ты давай веревка.

— Вы римские солдаты. Я не давай веревка. Ты трахай себя.

— О, ради всего святого, — пробормотал Луций Домиций. — Патриот. Боги, наверное, нас ненавидят.

— Похоже на то, — согласился я. — Между прочим, твой дядя Клавдий теперь бог, так что, может, не стоит нам так уж удивляться.

— Это все объясняет. Что ж, если дядюшка на Небесах, меня устроит любое другое место.

Кавалерист что-то пролаял своим приятелям на иностранном, и они, кажется, очень рассердились. Затем другой кавалерист крикнул:

— Ты давать веревка. Это закон. Мы делать реквизиция.

Таинственный голос ответил по-гречески. Ответ его был непереводим, и оно и к лучшему, но кавалеристы, казалось, уловили смысл.

— Если ты не давать веревка, мы брать.

— Это вряд ли, — ответил грек. — Один шаг в нашу сторону, веревка отправится с обрыва, сможете забрать ее из долины. Если прямо сейчас отправитесь, назавтра как раз доберетесь.

Чудесно, подумал я. Говори после этого о равновесии противоборствующих сил. Телега висит на краю ущелья, кавалеристы и грек тоже находятся в весьма деликатном положении. Одно неверное движение, и вся наша компания окажется внизу. Денек получался интересный. Некоторое время царила тишина — слышно было, как пчелы гудят, а лошади грызут удила — потом первый кавалерист подал голос.

— Мы покупать веревка, — сказал он.

— Уже что-то, — с одобрением отозвался грек. — Давать правительству бесплатно — это одно. Продавать этим ублюдкам — совершенно другое. Двадцать драхм.

Пауза. Если напрячь слух, можно было расслышать скрежетание, с котором кавалерийские мозги переводили драхмы в сестерции.

— Слишком много. Мы давать пять сестерции.

— Сам знаешь, что ты можешь сделать со своими пятью сестерциями. Если нет, спроси хорошего врача.

— Пять сестерции, — повторил кавалерист погромче. — Честная цена за веревка. Точно как рынок.

В ответ раздался смех.

— Правильно, — сказал он. — И пусть вороны обклюют мои кости, если я когда-нибудь что-нибудь продам правительству по честной цене. Двадцать драхм, бери или проваливай.

На самом деле удивительно, что кавалеристы проявили столько терпения. Солдаты вообще не отличаются кротостью, особенно северные ауксиларии. Не знаю, что именно сказал сержант, потому что он сказал это по-галльски, но чтобы понять общий смысл, не обязательно быть полиглотом. Через мгновение мы услышали, как грек кричит:

— Ладно, я вас предупреждал, — после чего, полагаю, веревка полетела с обрыва.

Жаль, что я пропустил следующий эпизод, поскольку если что и доставляет мне удовольствие, так это хорошая драчка — если я, конечно, я наблюдаю за ней со стороны. Судя по результатам, это была эпическая битва, потому что через некоторое время грек сказал:

— Ладно, с этим все. Оставьте их в покое и давайте посмотрим на телегу, — и вскоре мы почувствовали, что телега движется. В правильном направлении, спешу добавить, а не то я бы не рассказывал вам эту историю.

Я, конечно, как зажмурился, так и не открывал глаз до самого конца. Это своего рода мое личное суеверие — в опасные моменты я всегда зажмуриваюсь, потому что боюсь увидеть собственную смерть. В общем, когда я снова открыл глаза, то первое что я увидел, была удивительно блестящая лысая голова, сверкающая на солнце над бортом телеги.

— Итак, народ, — сказала голова (это и был обладатель таинственного голоса), — теперь насчет вас. Сегодня ваш счастливый день.

Значит, мы поднялись на ноги — это у нас получилось не сразу, поскольку судороги и слепой ужас в равной степени отстегнули нам колени — и смогли, наконец, посмотреть, что происходит.

По моему предположению, всю тяжесть боя приняли на себя как раз те десять или около того человек, которые стояли за спиной лысого персонажа, поскольку некоторые из них были ранены, а одежда запылилась, в то время как лысый мужик блистал чистотой и благоухал, что твой паж. Солдаты лежали на земле с тем распластанным, немного комическим видом, который ясно говорил, что больше они уже не подымутся; двое людей грека тоже лежали без движения, так что битва была выиграна не совсем всухую. Произошедшее с кавалеристами объяснялось тем, что люди грека сжимали в руках: мотыги, вилы, дубовые дубины, в общем, суровые крестьянские инструменты, которые с легкостью превращаются в первоклассное оружие (в конце концов, если они годятся на то, чтобы выколачивать пропитание из богини — Матери Земли — то разобраться с их помощью с несколькими смертными солдатами — это пара пустяков).

— Здесь, — сказал грек, — произошло следующее. У телеги отвалилось колесо, — хруст спиц под ударами большущей дубины указывал на замечательное внимание грека к мелочам. — Вы, бесполезный сброд, воспользовались этим, чтобы сбежать, задержавшись сперва, чтобы разделаться с этим храбрыми, верными воинами. Я со своими ребятами попытался остановить вас, поскольку мы люди законопослушные, но вы смели нас с дороги, похитив попутно молот и зубило. В общем, вот это я буду говорить, когда мне придется доложить о происшествии и потребовать компенсации убытков: два первоклассных полевых работника убиты, причинен ущерб одежде и имуществу, не забудем так же о молоте и зубиле, которые вы найдете в ящике с инструментами в задней части фургона. Если кого-нибудь из вас, жалких ублюдков, поймают, с его стороны было бы весьма любезно повторить то, что я сейчас сказал, хотя в любом случае ни один козел не поставит ваше слово выше моего, если вы так не сделаете. Пока этого не случилось, наслаждайтесь жизнью.

Что хорошо в Луции Домиции — он силен, как бык. Дайте ему молот, покажите цепь и считайте, что работа выполнена. Он как раз освободил последнего из наших попутчиков и облокотился на молот, отдыхая после очередного могучего удара, когда его позвал Грек (а точнее, нас — я держал зубило).

— Эй, — сказал он. — Вы двое.

Примерно с десяток членов нашей компании посмотрели на него с характерным выражение «кто, я?».

— Да, вы двое. Крысолицый типчик и здоровяк. Мы, случайно, не знакомы?

Говорил он по-гречески, но используй он латынь, то безусловно построил бы высказывание в грамматической форме, возможной только на этом языке: Вопрос, Предполагающий Ответ «Нет».

— Кто, мы? — сказал я. — Не думаю, господин.

Он нахмурился. Это было один из тех крепких типов с квадратными лицами, которые ухитряются выглядеть приветливо даже нахмурившись, но меня этим не проведешь.

— Херня, — сказал он. — Я уверен, что видел вас раньше. Такие уродливые рожи трудно забыть, — он еще сильнее насупился, а затем расхохотался. — Ну конечно, я знаю, кто вы. Вы — те двое жуликов, которые пытались обмишулить моего двоюродного брата Фрасилла на рыбном рынке. Я же помогал вас поймать.

Луций Домиций пригляделся к нему.

— О, — сказал он. — Правда?

— Точно-точно, — сказал Грек, ухмыляясь во всю ширину (а лицо у него было широченное, как я, кажется, уже говорил). — Это именно вы. Вот же проклятье. — Он потряс головой. Не думаю, чтобы он так веселился за всю свою жизнь, кроме как на публичных казнях. — До чего ж смешно было, когда эти идиоты-солдаты пробежали мимо бочки, за которой вы прятались. Если б я не сказал, куда смотреть, они бы сроду вас не нашли.

— Занятно, — сказал Луций Домиций.

Грек снова принялся реветь, как бык с коликами.

— Ох, это так смешно, что и словами не описать. Вот, — продолжал он, вытаскивая кошелек размером с гераклову мошонку и швыряя его нам, — забирайте, вы его заслужили, и спасибо за доставленное веселье. Порадовали старика.

У Луция Домиция был такой вид, как будто он с удовольствием оторвал бы Греку голову и сыграл ею в ручной мяч, но всему свое время и место.

— Благодарю тебя, — быстро сказал я, бросился вперед и схватил кошелек, прежде чем он передумал. — Время сваливать, — прошипел я Луцию Домицию, дернув его за волосы, и — как ни странно — он понял намек и последовал за мной.

Как только мы отошли на достаточное расстояние, то бросились бегом, сперва вниз по дороге, а потом свернули на еле заметную козью тропинку, которая вилась среди скал. Мы бежали, пока Луций Домиций не споткнулся о камень и не полетел на землю мордой вниз.

— Ладно, — сказал я, оглядываясь, — пока нормально. — И кстати, — добавил я, валясь наземь, как мешок с луком, — не я ли говорил, что все будет хорошо?

Луций Домиций употребил в мой адрес грубое выражение, совершенно неуместное. Я не обратил внимания, поскольку как раз открыл кошелек Грека. Прошло очень много времени с тех пор, как я видел столько денег в одном месте, не говоря уж о том, чтобы этим место была моя ладонь.

— Разве ты не видишь, — продолжал я, — это именно то, что я говорил тебе о философии и прочем дерьме? Твое дело — правильное настроение, а Судьба позаботится об остальном.

Луций Домиций покачал головой.

— Я ничего подобного не заметил, — сказал он. — Ты был жалок. В суде у тебя был вид плохо нашпигованной оливки.

— Я держал себя спокойно и с достоинством, — ответил я. — А что ты от меня ждал — что я встану и толкну речь? И вообще, не тебе меня критиковать. Ты сидел и хныкал.

— Я не хныкал.

— Нет, блин, ты хныкал. Мне было так стыдно, что я не знал, куда девать глаза. Нет, серьезно, если старые римские семьи слеплены из того же теста, что и ты, меня поражает, что мы не говорим по-карфагенски.

Он выдвинул физически невозможное предложение касательно моей головы и других частей тела, и я оставил его дуться в одиночестве. Прожив в обществе человека столько, сколько я провел с ним, научаешься не обращать внимания на некоторые вещи. С меня все это как с гуся вода, как говорится.

Самое странное — и я говорю чистую правду, клянусь — что я на самом деле всю дорогу знал, что это не конец. Я точно знал, что мы тем или иным способом выберемся, если не будем дергаться и дождемся, когда Бог вытащит все наши каштаны из огня. Стоическая ли это философия, или же пророческий дар, как у безумных старух, которые работают в оракулах — а то, может, какой добрый бог явился мне во сне и рассказал всю историю моей жизни, хотя я этого почему-то не помню. А может, ничего такого. Может, просто инстинкт. Но я знал, с той же неизбежностью, с какой сливы вызывают понос. Я всегда знал. В тот день, в Италии, когда умер Каллист… Ну, да. Наверное, я должен вам об этом рассказать. В смысле, сейчас для этого такой же подходящий момент, как и любой другой, если для подобного вообще бывают подходящие моменты. Правда в том, что я все время откладывал этот рассказ, потому что одна мысль о том дне угнетает меня, что уж говорить о необходимости описать его словами. Но я думаю, вам следует знать, как все было.

Готов поставить что угодно, вы гадаете, как так вышло, что подонок вроде меня и бывший император римлян оказались в одной компании, бродяжничая и обманом выманивая у честных людей их заработанные тяжким трудом деньги.

Перво-наперво, спрашиваете вы себя, что вообще может связывать двух таких разных людей?

Ну, это просто. Мы оба любили одного и того же человека, моего бедного брата Каллиста, да упокоится в мире его душа.

С точки зрения Луция Домиция все началось более или менее как игра. В те времена, должен сказать, он во всех возможных смыслах был другим человеком. Порождение своего окружения, как говорят философы, поскольку всю свою жизнь вроде как бы балансировал посередине: все что слева — это работа, все что справа — это удовольствие, и они никогда не смешивались. К работе относилось управление миром, или как минимум попытки делать вид, что он им управляет, пока Сенека и Бурр, головорез с бычьей шеей, крутили всеми делами — ну то есть, когда у них оставалось на это время между политическими играми и перебрасыванием пеньковым угощением с жуткой матерью Луция Домиция. Поэтому работа, конечно, была настоящей занозой в заднице: аудиенции, встречи, государственные приемы и попытки не отрубиться во время бесконечных религиозных церемоний, необходимость мило улыбаться послам какого-нибудь Царя Змеиного Народа и морозить яйца на февральском параде на Марсовом поле. Ну да — это получше, чем копать канавы или чистить курятники, но если вы не истинный старый римский аристократ с сушеными лавровыми листьями вместо мозгов, это тоже далеко не подарок. Тем временем на другом конце коридора располагалось удовольствие, и не просто удовольствие, как при игре в бабки или на гонках колесниц. Если вы последний из семьи Юлиев-Клавдиев, наследник таких глыб, как Тиберий и Гай Калигула, то вы просто обязаны соответствовать высочайшим стандартам развращенности. Этого от вас ждут наравне с умением носить тогу и декламировать Гомера. Когда вам приводят ливийский евнухов, одетых в козлиные шкуры и передвигающихся на карачках, вы просто не можете отвернуться и сказать: нет, нет, спасибо, я лучше книгу почитаю.

Не то чтобы бы Луций Домиций лучше бы почитал книгу; написать — может быть, но это другая история. Я, разумеется, не пытаюсь доказать, что он хоть в каком-то смысле терялся, когда надо было окунуть сосиску в соус. Но, как говорится в старинной поговорке, если двадцать лет подавать вам печень жаворонков в трюфельном соусе, никто не удивится, что вы возмечтаете о яйце всмятку и веточке сельдерея. Луций Домиций сказал мне как-то, что после многих месяцев и лет, проведенных в компании двух дюжин отборных каппадокийских девственниц и персонажей с погонялами типа Милон Человек-Флагшток, а в ответ на вопрос, кто вообще это придумал, получать смутные объяснения, что де так было принято во времена твоего дяди Калигулы, который во всем следовал двоюродному прапрадеду Тиберию, и вообще это традиция — в общем, доходишь до точки, в которой граница между долгом и удовольствием размывается до степени неразличения. Когда тебе становится ясно, что ты можешь отличить ритуал одного типа от ритуала другого типа только по тому, носят ли его участники одежду, самое время подыскать себе другое хобби.

Я могу не рассказывать вам, какое хобби Луций Домиций себе подыскал — разумеется, это оказалось самое шокирующее занятие, какое он только смог выдумать.

Долг, понимаете: династия Клавдиев всегда гордилась талантом совершать самые оскорбительные для публики поступки; талант этот прослеживался до наидревнейших времен, теряющихся в доисторических туманах, а обмануть ожидания — наитягчайший грех для старого римского аристократа. Вот так Луций Домиций начал играть музыку, петь и сочинять стихи, подобно рабу или греку, и когда народ чуть-чуть к этому попривык, принялся делать то же самое публично. И вот это был лишний шаг, один слишком широкий шаг, который завел его куда не надо. Он был молод, конечно — на самом деле сопляк, и вряд ли стоит судить его слишком строго. Тем не менее, едва он вступил на эту дорожку, путь назад оказался для него отрезан.

На случай, если вы хотите знать, чего уж тут такого серьезно — ну конечно, благородный римлянин в свободное время должен вести себя, как дикое животное, в той же мере, в какой на службе он обязан быть строгим и чопорным. Штука в том, что он должен отделять частное от служебного. Все знали, чего там они вытворяют, и никто не раздувал из этого проблему. Но чего было нельзя делать ни под каким соусом, так это выносить свои увлечения на улицу, пред лицо многоглавого и грибконогого животного. И если говорить о выступлении в театре или цирке… Ну, скажем, всем было положить с прибором, что там Калигула делал со своими сестрами за закрытыми дверями, но когда Луций Домиций объявил о своем первом публичном концерте, можно было подумать, что настал конец света.

Ну, так оно и было. Вот вам ваши римляне; я не хочу сказать, что в мире не станет дышаться свободнее, если всех их внезапно пожрут гигантские муравьи-убийцы. Но они живут среди нас уже довольно давно, и ничто не предвещает, что в ближайшем будущем нам удастся от них избавиться, поэтому не лишено смысла разобраться, как работают их маленькие извращенные мозги. В принципе, мы, греки, в некоторых отношениях ничуть не лучше — только никому не говорите, что я так сказал.

Ну ладно. Когда Луций Домиций первый раз увидел моего брата Каллиста и заметил, насколько они похоже, ему пришло в голову, что завести дружка, который является точной копией тебя самого — идея в лучших традициях Юлиев-Клавдиев. Весь спектр возможностей, сами понимаете. Думаю, он воображал духов дяди и прапрадедушки, выражающих одобрение величественным кивком. Проблема заключалась в том, что Луций Домиций, что было вообще для него типично, зашел на один шаг дальше, чем нужно, и все испортил. Он влюбился.

Я вам так скажу: для тех, кто влюбляется направо-налево, Каллист, конечно, выбор логичный. Я пристрастен, само собой. Однако сколько мне помнится, я всегда знал, что наш паренек — персона необычная, как будто он принадлежал к другому виду или типа того: улучшенная модель, усовершенствованная порода, человек из тех, что живут в платоновской Республике, а не в той многонациональной выгребной яме, которую мы называем Римской Империей. Дело было не только в том, что он был высоким, хорошо сложенным, мускулистым и все такое прочее; его отличали все те вещи, от которых вечно масса проблем, вроде доброты, великодушия, храбрости, мудрости, щедрости и альтруизма, но из-за которых он был таким симпатичным парнем. В детстве, ясное дело, я его ненавидел до самых печенок. Но и любил тоже — сильнее, чем кого-либо в жизни.

Вот такой он был.

Вот это и было то, что объединяло меня и императора Нерона, и по каким-то причинам, которых я не могу уразуметь (я любил Каллиста, но никогда не понимал его), он любил нас обоих всем сердцем, без шуток. Я даже не ревновал, хотя и старался. Кроме того, если говорить откровенно, когда ты поселяешься во дворце после нескольких лет голода, ночевок в канавах и беготни от стражников, и кушаешь белый хлеб с серебряных блюдечек, ты волей-неволей начинаешь хорошо относится к тому, кто поспособствовал такой перемене. В общем, по моему мнению, Луций Домиций был хороший человек, а тот факт, что он любил моего брата Каллиста, только лишний раз подчеркиваел его отменный вкус.

И вот, значит, так мы и жили во дворце — Каллист, Луций Домиций и я — вместе с несколькими сотнями других людей, и в самом общем смысле дела могли обстоять куда как хуже. Не спрашивайте мне, как долго это продолжалось, потому что от такой жизни происходят забавные вещи с чувством времени. Несколько лет, точно: пять или может быть шесть. Забавно. Время то ли летело, пока я купался в роскоши, то ли ползло, как улитка, потому что целыми днями мне было совершенно нечем заняться и скука обглодала меня практически до костей. В общем, это продолжалось изрядное время, и я уже вполне прижился, когда внезапно все пошло не так.

Живя во дворце, вы понятия не имеете, что творится в реальном мире.

На самом деле в реальном реальном мире, где живу я, живете вы и все прочие маленькие люди, дела шли вовсе неплохо. Само собой, повсюду кишели римляне, управляя всем, что не успело вовремя убраться у них с дороги, но с тех пор, как в большое кресло уселся Луций Домиций, налоги снижались, ну или по крайней мере не росли; он не начинал новых войн, поэтому по сельской местности не бегали толпы сержантов-вербовщиков, хватая зазевавшихся; а поскольку для разнообразия запасами зерна распоряжались полукомпетентные люди, народ на улицах не голодал. Жизнь была хороша для всех, кроме благородных римлян. К несчастью, благородные римляне были единственными, мнение которых что-то значило, а им приходилось несладко. Снижение налогов означало, что они больше не могу путешествовать по провинциям, обдирая местных и снимая сливки. Отсутствие войн было полной катастрофой, разумеется, потому что только на войне амбициозные младшие офицеры имели шанс заработать медальку. Хуже же всего, на взгляд благородных римлян, был император, выступающий перед двадцатью тысячами докеров, сыроделов и профессиональных бездельников в театре, с исполнением песенок про падение Трои под аккомпанемент арфы. Предоставь им выбор между этим и нашествием миллиона зараженных чумой германцев, и они купят германцев так быстро, что моргнуть не успеешь.

Как ни странно, заговор, перепугавший нас до усрачки, был практически единственным, который ни к чему не привел. Это был комплот с целью передачи трона Юлию Виндексу, наместнику провинции Галлия. Понятия не имею, с чего кому-то пришло в голову, что из Виндекса получится хороший император; в принципе, я о нем вообще ничего не слышал, кроме имени и должности. Но мы были так заняты, переживая по его поводу, что едва ли обращали внимание на испанского наместника Сульпиция Гальбу, пока его солдаты не оказались на расстоянии плевка от города. Очень глупая ошибка — все равно как переживать по поводу отвалившейся с кровли черепицы, и не замечать, что дом горит.

Короче, что произошло дальше, вы и сами прекрасно заняты, если только не были рождены в пещере и воспитаны волками. Армия Гальбы подошла к Риму и Нерон совершил самоубийство, прежде чем конная стража успела до него добраться; Гальба стал императором и был убит Марком Сальвием Отоном; Отон стал императором, правил девяносто пять дней и совершил самоубийство, прежде чем солдаты Авла Вителлия успели до него добраться; Вителлию повезло меньше, когда наместник Африки, Тит Веспасиан, въехал в город: его порубили на кусочки и сбросили в реку, и я не спешу заявлять, что он этого не заслужил.

Вся эта история высечена в камне, и вы слышали ее из самых надежных источников в цирюльне или узнали от старших, с которыми не поспоришь. Она слегка отличается от правды в некоторых незначительных мелочах, но коня на скаку не остановишь, как говорил мой дядя.

Могу рассказать забавную байку о Годе Пяти Императоров, как его стали называть. Как-то раз, несколькими годами позже, мы с Луцием Домицием оказались в винной лавке в Апамее — вонючей дыре на севере Сирии. Мы сидели там, нянчась с кувшинчиком ядовитого пойла и никому не мешая, и зацепились языками с одним писцом, который отправлял какие-то скучные функции в римской префектуре. В общем, он успел порядочно нагрузиться и вдруг принялся ругаться и жаловаться, какой он разнесчастный человек, несчастнее его не было на земле человека, и во всех его проблемах виноват подлый ублюдок Нерон.

Тут Луций Домиций опростал чашку и сказал, какое совпадение, его собственную жизнь этот подонок Нерон тоже пустил под откос, и писец сказал, ну вот! Луций Домиций сказал: извини, что спрашиваю, но что конкретно сделал тебе Нерон?

Ну, а писец — не помню, как его звали, да и неважно — скроил очень печальную рожу и объяснил, что он не всегда был ничтожным мелким писцом, в свое время он занимал должность секретаря по вопросам производства на Монетном дворе в Риме, где делают монеты. Это была, сказал он нам, очень высокая и ответственная должность, и свою работу он исполнял на совесть. Его начальники говорили ему, сколько монет и какого достоинства требует отчеканить, а он должен был нанять скульптора для изготовления форм (для чеканки монет из листового металла), изготовить десятки идентичных копий этих форм и следить, чтобы монеты чеканились в соответствии с расписанием и были под рукой, когда приходит время платить солдатам и все такое.

Как вы можете представить, сказал он, важной частью его работы было следить за тем, что творится в мире, в частности для того, чтобы не пропустить смену императора. Как и большинство из нас к концу правления Нерона, когда жизнь стала приобретать коричневатый оттенок и пахучесть, он, естественно, предположил, что следующим императором будет Виндекс, и принял соответствующие меры. Он отправил одного из своих художников в штаб-квартиру Виндекса в Галлии, чтобы тот внимательно посмотрел на наместника, сделал несколько набросков, по которым скульпторы Монетного двора смогут, не торопясь, изготовить формы прямо к началу нового правления.

Все было продумано, говорил он, и крупная слеза катилась у него по носу. Он прекрасно понимал, что как только придет Виндекс, первое, что ему понадобится — это несколько телег свежеотчеканенных монет для выплат солдатам. Поэтому он посадил своего лучшего гравера за работу и тот изготовил прекрасный портрет Виндекса. Скульптор вообще считал, что это его лучшая работа: в ней сочетались отменное сходство и самая бесстыдная лесть. Единственная проблема заключалась, конечно, в том, что Виндекс никогда не стал императором; и вот наш новый друг пускает свои прекрасные новые формы под молот: ему намекнули, что если Гальба хотя бы узнает про них, ему придется отвечать перед дворцовой стражей, зачем они ему понадобились. Ну и, само собой, отправляет скульпторов портретировать Гальбу. К счастью для него, главный гравер работал быстро, и очень скоро прекрасные новые денарии и сестерции покатились с прессов, готовые к отправке в солдатские казармы.

Затем, понятное дело, Гальбе отрубили башку и главным стал Отон; а Отон был симпатичным типом в два раза моложе Гальбы, и не было никакой возможности просто подправить формы. Формы пошли на слом, красивые новые монетки — в переплавку, а главный гравер просидел всю ночь и выдал более-менее впечатляющий портрет Отона.

Нашего бедолагу чуть не хватил удар, когда ему пришлось пахать в такой спешке, потому что более всего он любил работать спокойно и не торопясь. Но когда того требовали обстоятельства, он был способен на многое, и потому не прошло и трех месяцев, как новые формы были установлены и готовы к производству: как раз к тому моменту, как Отон перекинулся и освободил место для Авла Вителлия.

Тут главный гравер вышел из себя и устроился на работу к своему деверю, изготавливать волынки. Поэтому его помощник получил внезапное повышение, трудился денно и нощно и предоставил первоклассное изображение Вителлия. Это был настоящий триумф. Портрет был столь прекрасен, что Веспесиан, воцарившийся вскоре, первым делом отправил скульптора и нашего друга в изгнание на том основании, что изображение просто вопиет о том, что его авторы искренне обожали оригинал.

И вот, сказал писец, он здесь, обреченный до конца дней составлять описи в мушином аду Сирии, и ничего бы этого не произошло, если бы злокозненный псих Нерон не довел дело до того, что его выперли из дворца. Занимая важные, ответственные должности, следует больше заботиться о других, сказал он нам. Священный долг начальников заключается в том, чтобы постоянно иметь в виду, какие последствия их действия будут иметь для невинных тружеников, которые показывают чудеса изобретательности в самых сложных обстоятельствах. На самом деле, сказал он, это просто позор, что Нерону позволили покончить с собой в мире и покое, потому что он с наслаждением вырвал бы эгоистичному ублюдку легкие, орудуя тупым мастерком.

Не то чтобы мы залились румянцем стыда, но все же решили, что должны несчастному кувшин местного красного; кончилось все тем, что мы просидели до рассвета, выпивая за здоровье Веспасиана.

И так уж случайно получилось: наутро мы узнали, что Веспасиан подвернул сандалии, а главным стал его сынок Тит; и народ на рыночной площади был страшно рассержен реакцией всех нас троих на это известие: люди с неприятным выражением лица хотели знать, чего такого смешного, блин, мы тут нашли.

О да, забавная сторона есть во всем, если вы оказались в нужном месте в нужное время, чтобы оценить шутку. Возможно, в нашу последнюю ночь во дворце там и были те, кто широко лыбился, но я точно не был одним из них.

Первое, что помню — мой сон грубо прервали (я всегда спал хорошо, даже в самые стремные времена). Вы знаете, что чувствуешь, внезапно просыпаясь: это как тяжкое похмелье, возогнанное до нескольких секунд интенсивной боли и замешательства. И вот я валяюсь, а надо мной высится неясная фигура с капающей масляной лампой в руке, но я никак не мог собраться с мыслями, чтобы понять, брат ли это мой Каллист или сам император — или какой-то бог, явившийся во сне и выглядящий как один из них или они оба сразу.

— Бога ради, Гален, — прошипела фигура. — Вставай, срочно.

Поскольку она говорила по-гречески с густым сельским аттическим акцентом, а не в нос, как римляне, я предположил, что это брат.

— Иди в жопу, Каллист, — зевнул я. — Ночь на дворе.

— Именно, — рявкнул он. — Сейчас полночь, и дворец опустел. Никого не осталось в этом долбаном месте, кроме тебя, его и меня.

Это меня пробудило быстрее, чем если бы он опрокинул надо мной ночной горшок. Дворец был размером с хороший город, в нем проживали сотни людей, а может, и тысячи. Помимо слуг, писцов, поваров, парикмахеров, прачек, садовников и Бог знает кого еще, в любое время дня и ночи здесь должны были находиться сотни дворцовых стражников, не говоря уж о гостях и тусовщиках.

— Ты уверен? — спросил я. — Не может того быть, что мы одни остались, это невозможно.

— Сам иди посмотри, если хочешь, — ответил он. — За каждого, кого найдешь, дам тебе тысячу сестерциев.

— Дерьмо, — сказал я. — Так что творится?

— Догадайся, — ответил Каллист, швыряя мне тунику. — Когда оденешься, беги к кухонному выходу. Найди нам по мечу и захвати все деньги, какие есть. Я соберу хлеб и сыр. Неизвестно, будет ли безопасно покупать еду.

Когда он начал болтать про мечи, я понял, что у нас и вправду проблемы, потому что Каллист был из тех, у кого при одном взгляде на острые предметы непроизвольно втягивается живот. Его познания о боевых искусствах ограничивались умением хлопнуться на колени, умоляя не причинять ему вреда, да я и сам недалеко ушел. И должен заметить, что действенность этого приема доказана годами опытов.

В общем, он ускакал до того, как я смог расспросить его поподробнее, поэтому стал делать, что сказано. Натянув тунику в темноте — он забрал лампу с собой — я нашарил обувь, хлопая ладонями по полу. Просто на всякий случай я попробовал найти что-нибудь из его списка, но, видимо, он совпадал с таковыми у других обитателей дворца, поэтому ни мечей, ни денег нигде не было. Потратив на поиски массу времени, я вдруг сообразил, что если не побегу на кухню прямо сейчас, эти ублюдки могут сбежать без меня, поэтому я бросил искать и помчался туда со всей скоростью. Каллист был совершенно прав, разумеется. В здании было пусто, как в кошельке бездельника, и мой топот отдавался эхом в пустых мраморных залах — самый страшный звук, который я только слышал в жизни.

— Где, черт побери, ты болтался? — разгавкался Каллист, когдя я наконец их нашел. — Мы думал, что с тобой случилось что-то скверное.

Как ни странно, у меня сложилось впечатление, что со всеми нами случилось что-то скверное, но я был не в настроении спорить.

Совершенно дурацкий вид у нас был, и даже хорошо, что кругом не было никого и никто нас не видел. По крайней мере нам с Каллистом хватило выдержки натянуть туники и обуться. Луций же Домиций был в ночной рубашке и шлепанцах, невероятно экзотических — сплошь шелк и жемчуг, с вышивкой золотой нитью, изображающей сцену изнасилования сабинянок — в накинутом поверх плаще и старой кожаной шляпе, которую я видел на голове одного из садовников. Учитывая, как щепетильно он относился к внешнему виду, это был еще один дурной знак.

— Значит, так, — сказал Каллист. — Давайте соберемся. Ничто не помешает нам выбраться, если только мы не потеряем голову. Я считаю, нам надо идти к Фаону (Фаон был бывшим рабом, которого Луций Домиций освободил в награду за верную службу; с тех пор он скопил неприличные деньги на дорожных контактах и строительстве акведуков. Он жил в четырех милях от города, на вилле, которая выглядела бы как загородный дворец Зевса, если б тот мог себе такое позволить). Есть идеи получше?

По правде говоря, ни у кого из нас вообще никаких идей не было, и поэтому мы отправились к дому Фаона. Между тем, Луций Домиций был непривычен к ходьбе. Бегать — пожалуйста. Он любил участвовать в атлетических состязаниях и прочем дерьме, и на любительском уровне был даже неплох. Но вот что касается ходьбы, то ею он занимался исключительно редко, а в темноте, на мощеных улицах и изрытых колеями дорогах, в порнографических сандалиях на тонкой подошве — никогда.

В результате наше продвижение было гораздо более неторопливым, чем нам хотелось. Хуже того — кратчайший маршрут до дома Фаона пролегал мимо казарм гвардии, и можно было поставить годовую зарплату против лежалой макрели, что если солдаты узнают Луция Домиция, нас покрошат в капусту. Мы опустили голову и попытались миновать ворота казарм как можно скорее, и это было совершенно идиотским поведением, поскольку мы сразу приобрели самый подозрительный вид; нам нужно было проследовать мимо них, распевая непристойные песни, как будто мы нарезались, но мы не догадались так поступить. В общем, в результате нас остановили солдаты и потребовали назваться.

Задним числом я готов признать, что выражение, которое появилось на их лицах, когда они сунули нам к носу фонари и увидели двух Луциев Домициев, было самым смешным зрелищем, какое я только видел. Но в тот момент мне было вообще не до смеха. К счастью, мозг Каллиста продолжал функционировать.

Он улыбнулся, как идиот, и сказал, что мы артисты.

Стражник не ожидал такого поворота.

— Чего ты сказал? — спросил он.

— Артисты. На самом деле, — продолжал Каллист застенчиво, — мы профессиональные имперсонаторы Нерона, а это наш менеджер, — он с силой двинул меня под ребра и я трижды кивнул. — Мы выступаем на вечеринках, свадьбах и так далее, изображая Нерона — ну вы понимаете: поем, играем на арфах и немного танцуем. Неплохое представление, если не переходить границ.

Солдаты уставились на нас так, как будто мы внезапно отрастили по три головы каждый.

— Вот так вы зарабатываете на жизнь? — спросил один из них.

— Конечно. Двадцать сестерциев за ночь, плюс перекус и глоток-другой выпивки. Лучше, чем рыть канавы. Но сейчас у нас возникло подозрение, что нероновская тема накрывается тазом, так что мы решили на какое-то время убраться из города.

Солдаты некоторое бесконечно страшное время таращились на нас, потом один из них пожал плечами и сказал, что такой дурацкой истории выдумать невозможно, и поэтому она, скорее всего, правдива.

— Вы правильно решили, — сказал он. — На вашем месте я бы убрался отсюда так далеко, как только смог.

— Спасибо, — сказал Каллист, — так мы и сделаем. Хорошего дня.

Но это было не все. Едва мы отошли от казарм на расстояние окрика, земля затряслась, грянул гром и засверкали молнии. Для Луция Домиция, который всегда бы до смешного суеверен, это оказалось чересчур; не буду утверждать, что сам не почувствовал настоятельного позыва на низ; но я все же достаточно сметлив, чтобы отличить небольшое землетрясение, сопровождаемое грозой, от гнева богов. Мы потратили несколько минут на уговоры, умасливание и пинки по заднице, прежде чем Луций Домиций снова поднялся на ноги, но пока мы выбирались из города, он продолжал бормотать себе под нос на латыни.

Кстати, я уже говорил, что ненавижу сельскую местность? В устах родившегося на ферме парня это звучит странно, но от бескрайних просторов у меня начинает свербеть в заднице. Здесь ужасно всегда, но по ночам, когда не видно не зги и ты понятия не имеешь, куда идешь — несказанно хуже. Мы забредали в заросли куманики и плутали в камышах. Мы спустились в заброшенный гравийный карьер и не могли выбраться. В конце концов вскарабкались на невысокий утес, ухитрившись втащить туда Луция Домиция — Каллист тянул сверху, я пихал снизу, как пара жуков-навозников. Наконец, когда нам стало ясно, что мы безнадежно заблудились, мы налетели на заднюю стену дома Фаона (буквально). Это было прекрасно, но мы не могли найти ворот. Мы бегали туда-сюда вдоль стены, но если в ней и были ворота, мы каким-то образом ухитрились их проглядеть. Это уже становилось смешно, поэтому мы присели и попытались решить, что делать. Возможность перелезть через стену даже не рассматривалась, поскольку Луций Домиций уже продемонстрировал удивительное сходство с трехсотфунтовым мешком лука. Потом Каллист рассмеялся и сказал:

— Не о чем волноваться. Если мы не можем перелезть эту хрень или пройти через нее, пролезем под ней.

Это сильно меня встревожило. Дела и без того обстояли слишком скверно, не хватало еще, чтобы Каллист свихнулся и начал бредить. Но он был совершенно серьезен. Нам нужно было опуститься на четвереньки и начать копать руками.

Так мы и поступили — и это сработало. Оказалось, мы сидели прямо там, где из-под стены выходил дождевой сток. Мы выгребли из него грязь и дерьмо и обнаружили прекрасную широкую дыру, в которую вполне можно было пролезть даже Луцию Домицию, а он в те времена был изрядной толщины, особенно в районе задницы.

Итак, мы проникли внутрь. Луций Домиций, в предположении, что мы сумеем найти главный вход, намеревался проследовать прямо к нему, и постучать в двери, как подобает господам. Но Каллисту эта идея не понравилась. Всю дорогу от города он размышлял над ситуацией и теперь решил, что Фаон необязательно окажется таким дружелюбным, как мы от него ожидаем. Понятно, нам эта мысль не очень понравилась, и я даже предположил, что было бы куда лучше, если бы он подумал об этом раньше. В общем, пока мы об этом дискутировали, Луций Домиций случайно нашел кое-какие садовые инструменты — в смысле, наступил на грабли и получил ручкой по носу — и они навели Каллиста на новую мысль. Раз у нас получилось прокопать проход под стеной, решил он, мы можем проникнуть в дом тем же путем, и никто даже не узнает, что мы здесь; а если никто этого не узнает, то и солдатам не выдаст, будь он даже распоследний предатель.

Судите сами, как плохо мы соображали от усталости, если это рассуждение показалось нам разумным. Поэтому мы обыскали все кругом и нашли нужные инструменты — если быть точным: лом, двузубую мотыгу и лопату. Если вы намерены выбрать карьеру взломщика, это далеко не идеальный комплект, но все же лучше было воспользоваться им, чем рисковать состоянием ногтей Луция Домиция. Мы выбрали какое-то случайное место под задней стеной и стали копать, и едва только приступили, как стена под нами поддалась и пожалуйста вам — мы сидим на холодных плитах в подвале Фаона.

Продолжительное молчание, которое нарушил Луций Домиций.

— Ну вот мы и здесь, — сказал он. — А теперь что?

Реальный мир редко совпадает с воображением. Не стоит и говорить, что устроенный нами кавардак не остался незамеченным. В дверь подвала просунулся Фаон с лампой в руке. Он всмотрелся во тьму и сказал:

— О, это вы, — таким тоном, как будто встретил бедного родственника на бегах. — Что вам нужно? — спросил он, и у нас сложилось впечатление, что он не трепещет от радости, хотя понять его было нетрудно, полагаю, поскольку какие еще чувства может вызвать группа нежданных гостей, прокопавших дыру в твоем подвале?

Ну, против всякого вероятия мы достигли цели: добрались до виллы Фаона, и вы можете подумать, были довольны собой. Вовсе нет, потому что до нас дошло, что хотя мы и сделали, как хотели, но по-прежнему стоим по колено в навозе. Максимум, чего мы добились — это выиграли немного времени.

Фаон сообщил нам новости, и ничего хорошего в них не было. В частности, Сенат собрался на специальное заседание, объявил Луция Домиция врагом народа и выдал ордер на его арест. Как только его найдут, он будет казнен старинным способом…

— Что конкретно это означает? — вмешался Луций Домиций.

— Древняя традиционная кара за измену, — сказал Фаон. — Тебя разденут догола, шею зажмут в деревянные вилы и забьют до смерти прутьями. В последний раз этот способ применяли так давно, что пришлось искать инструкции в старинных записях.

Другой областью — помимо ходьбы — в которой Луций Домиций не имел почти никакого опыта, была боль. Зубная боль пару раз (вообще зубы у него были на удивление хорошие, во всяком случае гораздо лучше, чем он заслуживал со своей страстью к медовому печенью.

Там, откуда я родом, мы не можем позволить себе вредную для зубов пищу, тем не менее я страдал зубной болью всю жизнь), но ничего серьезнее, поэтому идея быть запытанным до смерти ввергла его в ступор. Вот вам римская аристократия.

Размазня!

— Все нормально, — сказал Каллист, — до этого не дойдет. Ох, да ради богов, — продолжал он, когда Луций Домиций извлек из рукава два очень миленьких кинжальчика. — Брось их немедленно, пока не поранился.

— Я им живым не дамся, — сказал Луций Домиций. Сказав это, он вздрогнул и со звоном уронил кинжальчики. Драгоценный камень, венчавший рукоятку одного из них, отскочил и покатился по полу. — Но, может быть, ты и прав, — быстро добавил он. — Может быть, в конце концов мы и выберемся. Как ты думаешь, Фаон? Сможешь ты спрятать нас где-нибудь, пока все не успокоится?

— Нет, — ответил Фаон. Ну что ж, по крайней мере он не врал. — Ты, должно быть, лишился остатков своего небольшого ума, когда притащил его сюда, — продолжал он, обращаясь к Каллисту (вероятно, он понял, что из нас троих мой брат единственный обладает хоть каким-то интеллектом). — Его станут искать тут в первую очередь, а если вас поймают, то я вместе с вами отправлюсь на корм воронам.

Должен сказать, катастрофы — чудесный способ узнать людей поближе. До этого я встречал Фаона пару раз, и он показался мне одним из этих имперских лизоблюдов: вежливых, очаровательных, готовых на все по слову цезаря. Засранцем, одним словом. Никогда не думал, что он способен быть так освежающе прямолинеен.

Тут Луций Домиций ударился в слезы.

— Это все я виноват, — заявил он. — Я один причина несчастий, и теперь все вы — мои единственные верные друзья — будете убиты вместе со мной. И все потому, что я такой жалкий трус. Имей я хоть каплю достоинства, то покончил бы с собой на этом месте!

Каллист вздохнул.

— Бога ради, заткнись, я пытаюсь думать, — он нахмурился и схватил Фаона за рукав. — Ты, — сказал он, — поднимайся наверх, смотри за дорогой. Как только увидишь что-нибудь — дашь нам знать, понял?

Фаон кивнул и убежал.

— Я бы на твоем месте не доверял этому козлу, — пробормотал я. — Как только появятся солдаты, он кинется им на встречу, крича: сюда! сюда! так быстро, как только сможет.

Каллист посмотрел на меня.

— На это я и рассчитываю, — сказал он. — А теперь заткнитесь и слушайте, вы оба. Кажется, я все продумал, поэтому, ради всего святого, слушайте внимательно. Не знаю, сколько времени у нас еще есть.

Он говорил таким уверенным тоном, что на мгновение я и в самом деле поверил, что он что-нибудь придумал. В конце концов, не он ли вытаскивал меня из дерьма с десяток раз, начиная с того случая с яблочком? Каллист, конечно, не Аристотель, но соображает, не отнимешь.

— Каков план? — спросил я с надеждой.

— Ладно, — Каллист наклонился и подобрал дурацкие кинжальчики. — Думаю, Фаон прав. Рано или поздно нас здесь найдут. Я должен был предвидеть это еще во дворце, но я не подумал, поэтому вина моя. Я хочу, чтобы вы поняли это. Я тот, кто заварил кашу, и я вас из нее вытащу. Это чистая правда и я не собираюсь на этот счет спорить. Ясно?

Само собой, Луций Домиций никогда не видел его в таком настроении. Он был слегка сбит с толку, думаю, из-за того, что с ним говорили как с лакеем или конюхом. Оно и к лучшему, потому что он молчал. В общем, мы оба кивнули в знак согласия и Каллист продолжал:

— Мы могли бы попробовать удрать, но шансы на успех очень малы. Втроем, пешком… если мы пойдем по дороге, солдаты догонят нас. Простое преимущество всадников перед пешими. Если, наоборот, мы будем избегать дорог, то не будем иметь ни малейшего понятия, куда идти, и застрянем, как червяки в абрикосе. Да ты сам знаешь, каково оно в сельской местности, Гален. Стоит чужаку забрести в округу, и об этом узнают все еще до того, как бедолага пройдет милю. Короче: бегство не для нас.

— Как и прятки, — заметил я. — Ты слышал толстяка. Здесь нам нельзя оставаться.

Но Каллист покачал головой.

— Я этого и не предлагаю, — сказал он. — Задумайтесь на секунду. Что заставит солдат уйти и оставить вас в покое?

— Это просто, — простонал Луций Домиций. — Моя голова в корзине.

— Прекрасно, — сказал Каллист, едва кивнув. — Ее-то они и получат.

Должен сказать, что если забыть на минуту о контексте, видок у Луция Домиция после этих слов стал весьма комический.

— Ты, ублюдок, — сказал он и стал пятиться, пока не уперся жопой в стену. — Ты все-таки собираешься меня продать. Ублюдок.

(Видите, что я имел в виду, когда говорил о катастрофах? Это говорил тот же жирняй, который не далее как пару минут назад собирался вскрыть ради нас вены. И все такое).

Но Каллист опять покачал головой.

— Я не об этом думал, — ответил он спокойно. Тут он повернулся ко мне. — Гален, — сказал он. — Помнишь того хорька, который был у нас в детстве? Проклятая тварь как-то сбежала и задавила лучшего петуха Анаксарха, и тот явился к нам в гневе, костеря мать и требуя выдать ему хорька, чтобы он свернул ему шею, а не то он доберется до архонта, солдат, наместника и отправит нас гнить на галеры, — он ухмыльнулся. — Помнишь, что мы сделали?

Мне не понравилось, куда он клонит.

— Конечно, — сказал я. — Ты соорудил ловушку, пошел в холмы, где было гнездо хорьков, и поймал жилистую старую самку, которую и отдал Анаксарху, а он не заметил обмана. Но…

— Именно, — улыбка брата померкла. — Он смог убить хорька, мы сохранили своего, и все остались довольны.

— Кроме того другого хорька, — заметил я.

— В жопу другого хорька. В этот раз нам повезло больше. В этот раз нам не надо никого ловить, потому что у нас есть доброволец.

Я испугался, что понял, о чем он. На самом деле испугался — знаете это чувство, когда мочевой пузырь сжимает ледяная рука и ты готов обмочиться?

Если бы это сказал кто другой, я бы просто не поверил. Но Каллист… он был особый человек. Он никогда не юлил и шел прямо к цели.

— Погодите, погодите, — вид у Луция Домиция был удивительно тупой. Серьезно, я бы со всей охотой размозжил его башку о стену. — Я не понимаю. Может кто-нибудь объяснить, о чем вы говорите?

Каллист повернулся к нему.

— О Боже, — сказал он. — Все тебе надо разжевать. Слушай. Мы с тобой очень похожи, так? Не стоя плечом к плечу, может быть, но меня легко выдать за тебя, если тебя рядом не будет. Сходства хватит, чтобы надуть капитана стражи, который и видел-то тебя с дюжину раз, на параде или в театре, издалека.

— Да, — сказал Луций Домиций. — И как это нам поможет?

Проклятый дурак, он до сих пор не понял. Каллисту пришлось объяснить.

— Очень просто, — сказал он. — Вы меня убьете. Когда сюда придут и найдут мое тело, то подумают, что это ты. Вы спрячетесь на сеновале, но никто вас искать, конечно, не станет, раз труп императора уже будет у них…

Луций Домиций завизжал. Я не шучу: завизжал во всю глотку, как свинья, которую режут тупым ножом.

— Нет, — рыдал он. — Нет, нет, нет. Нет, я не позволю тебе. Даже не говори об этом, это ужасное…

Каллист со всей силы хлестнул его по лицу. Подействовало.

Луций Домиций перестал верещать и в ужасе уставился на Каллиста.

— Значит, договорились, — сказал Каллист. — Ладно, — он держал один из кинжальчиков. — За дело. Мы не знаем, сколько времени у нас есть. Было бы неплохо, если б вы немного попортили мне лицо — не слишком, только чтобы размазать очертания. Ну давайте же, бога ради.

Но Луций Домиций сполз по стене, как слизняк, и только беспомощно всхлипывал. Толку от него не было никакого.

— Каллист, — сказал я. — Какого черта ты несешь? Ты не можешь отдать свою жизнь за… за это…

— Пошел на хер, — ответил он яростно. — Это моя жизнь. Стоит мне вспомнить, сколько раз ты чуть не убил нас своими тупыми аферами, и сколько раз я рисковал ради тебя головой… — он, должно быть, прочел по моему лицу, что его слова разбили меня на части. Как будто кто-то вскрыл меня, вытащил все кости и зашил обратно. — Серьезно, все в порядке, — сказал он. — Я хочу это сделать и ради него, и ради себя. Вариантов у нас все равно нет. Или я, или мы все, так что для меня вообще нет разницы.

— Чепуха, — сказал я. Меня начало трясти. Странная штука. Много раз я был уверен, что скоро умру, и не на пустом месте; и каждый раз это пугало меня до потери пульса, но никогда я не испытывал такого полного, такого абсолютного отчаяния — из-за того, подозреваю, что знал, что если меня порешат, никакого значения это иметь не будет (потому что какой кому от меня прок? Никакого и никому, даже мне). Но сама мысль о том, что умрет Каллист — умрет и оставит меня одного — никогда не посещала меня прежде, и говорю вам, я не мог ее вынести. Только из-за того, что ужас сковал меня мертвой хваткой, я не свалился в рыданиях, как Луций Домиций.

И он сказал:

— Гален, я хочу, чтобы ты сделал это для меня. Я никогда у тебя ничего не просил, никогда, но прошу сейчас, потому что это важно. Сделаешь это для меня? Сделаешь?

И я услышал собственный голос:

— Хорошо, — потому что, чтобы мне сдохнуть, никак иначе я ответить не мог. Таков Каллист: иногда, совсем изредка, он мог заставить меня захотеть уподобиться ему.

— Сделаешь? — повторил он, и я кивнул своей тупой башкой и позволил всунуть мне в руку один из дурацких ножиков.

Он сжал мои пальцы на рукояти, чтобы я его не выронил. Затем он шагнул ко мне, а я отшатнулся, как будто это он собирался меня зарезать, а не наоборот.

— Соберись, Гален, — резко сказал он. — Давай покончим с этим.

Луций Домиций за его спиной принялся ныть и хныкать, как капризный двухлетний ребенок. Каллист подошел ближе; я пытался стоять на месте, но не мог, а потом уперся спиной в стену и отступать дальше было некуда.

— Давай же, — закричал Каллист — его уже достало все это — а я широко-широко раскрыл глаза и ударил его ножом.

Конечно, это было нелепо; я все сделал как попало, как всегда. Нет, я действительно ударил его — кровь была повсюду, на моих руках, на полу, где угодно — но он был жив. Ему было мучительно больно, не надо было быть врачом, чтобы это понять, но он изо всех сил сдерживался, чтобы не сорваться.

— Все в порядке, — сказал он. — Попробуй еще раз. — Он схватил мою руку и дернул от себя, так что нож вышел из его кишок. — Давай, — сказал он, — выше, вот сюда. — Думаю, он имел в виду сердце или шею, но я так растерялся, что едва мог дышать. Поэтому он потянул мою руку вверх, пока кончик ножа не попал во впадину между ключиц, а затем обхватил меня руками и крепок обнял.

Я пытался удержать его, когда он начал падать, но мы были скользкими от крови, и он сполз у меня по груди и привалился к ногам, а я только стоял и смотрел на него. Я хотел закричать, но голоса не было. Хуже не бывало ничего.

Бог знает, сколько я так простоял, но в какой-то момент вбежал этот маленький кусок говна Фаон, крича что-то о всадниках, увидел мертвое тело, увидел меня и сказал, о боже. Затем верх взяла какая-то часть моего сознания, о которой я до того момента ничего не знал, и я услышал, что говорю:

— Все в порядке, я убил его.

К счастью, Фаон слишком сосредоточенно пялился на кровавое месиво на полу, чтобы оглянуться и увидеть Луция Домиция. Поэтому он спросил:

— Кого? Кого ты убил?

А я сказал:

— Цезаря, конечно, а кого я по-твоему мог убить, мать твою? Он не хотел сдаваться живым и я убил его.

Фаон оторвал взгляд от того, что лежало на полу, и посмотрел на меня.

— А теперь что? — сказал он.

— А теперь ты выйдешь навстречу всадникам, — сказал я. — И ты приведешь их сюда, и ты покажешь им тело, и ты скажешь им, что это сделал раб.

Понятия не имею, кто все это говорил. Такое мог бы сказать Каллист, но голос, который я слышал, был моим, однако с каких пор я стал таким умным и таким находчивым?

— Ты скажешь им, — продолжал я, — что раба, который сделал это, зовут Эпафродит — ты знаешь, тот маленький идиот, который писал за него письма. Это очень важно: Галена и Каллиста здесь никогда не было, сегодня ночью ты их не видел, его убил секретарь Эпафродит, и он сбежал, прежде чем ты вернулся. Ты понял?

Фаон был слишком потрясен, чтобы спорить.

— Эпафородит, — повторил он, как будто заучивая роль. — Ладно.

— Хорошо, — сказал я. — Потому что если ты скажешь им, что это были Гален и Каллист и нас поймают, то мы расскажем, что это ты помог ему бежать из дворца и привел сюда и собирался тут спрятать… ну, ты понял.

Фаон так перепугался, что только кивнул.

— Ладно, — сказал я. — А теперь пошел нахер.

Он кинулся прочь, а я схватил Луция Домиция за ворот и практически выволок его оттуда через дыру, которую мы выкопали, и мне пришлось пихать его, пока он не побежал, и я продолжал толкать его в задницу, чтобы не дать ему остановиться и свалиться на землю большой бесформенной кучей, и мы пересекли сад, пролезли под стеной, а оказавшись на дороге, снова бежали, и бежали, и бежали.

И, в общем, с тех пор только этим и занимались.

Три

Где мы остановились? Ах, да.

Значит, мы были на Сицилии. Мы скрывались, только что избежав пятнадцатилетней отсидки в каменоломнях (это было хорошо), из-за того, что какой-то безумный грек перерезал наших охранников (и это было плохо, потому что винить в этом станут нас, и очень скоро каждый солдат на острове кинется нас разыскивать). У нас был толстый кошелек с деньгами безумного грека (тоже хорошо), и одежда (тоже плохо, потому что фасон ее безошибочно указывал на Сбежавшего Заключенного). Мы понятия не имели, где находимся и что нам делать дальше.

Иными словами, по нашим стандартам это был обычный рабочий день.

— Первое, что нам нужно сделать, — сказал я Луцию Домицию, когда мы пробирались по каменистому склону, — это избавиться от этой одежды, помыться и причесаться. — Второе — отправиться в Мавританию.

Он резко остановился и уставился на меня.

— Мавритания, — повторил он.

— Мавритания. Это решение всех наших проблем. Все, что нужно сделать, это уехать в Мавританию, где мы станем свободны и безгрешны, а все наши проблемы останутся в прошлом.

— О, хорошо, — сказал Луций Домиций. — Не будет ли слишком большой грубостью спросить — почему?

Я насупился на него.

— Это очевидно. Во-первых, отсюда туда просто попасть, суда ходят туда-обратно каждый день. Во-вторых, никто в Мавритании нас не знает, мы сможем начать сначала и не надо будет каждые две минуты оглядываться через плечо. В-третьих, мавританцы — урожденные имбецилы.

— Чего?

— Имбецилы, — он что, специально тупит, или что? — Тупые. Не слишком умные люди. Богатые, жирные, дружелюбные и доверчивые. У нас там дело пойдет.

Он посмотрел на меня, как будто я принялся слюни пускать.

— Откуда ты, черт возьми, это взял?

— Это общеизвестно, — сказал я ему. — Все об этом знают. Это, как там говорят, провербиально. Жирные и мягкие, как пахта. Можно отправиться в любой из тамошних городов, везде одно и то же. Тингис, Икозий, Кирена…

— Кирена в Ливии.

— Да? — Луция Домиция хлебом не корми, а дай поцепляться к мелочам. — Ну и что с того, это же одно и то же, нет разве?

— Нет, — ответил он с раздражением. — Их разделяет тысяча миль.

— Давай не будем отвлекаться на детали, — сказал я. — Главное, что это далеко отсюда. Кроме того, — продолжал я, потому что собирался сказать одну хорошо продуманную вещь, да только он меня перебил, — это пограничная страна. Грубо говоря, вот длинная, узкая прибрежная область, которая и является римской провинцией, а все, что за ней — это огромные пространства свободной Мавритании, независимого государства. А ты знаешь, что это означает.

Он кивнул.

— Там не говорят на латыни, — сказал он.

— Это означает, — объяснил я терпеливо, — что она за пределами римской юрисдикции. Если нас начнет припекать и нам потребуется немного передохнуть, надо будет только перепрыгнуть через границу — и мы в безопасности. Выдачи оттуда нет.

Он покачал головой.

— Тут ты ошибаешься, — сказал он. — Между империей и свободной Мавританией есть договор.

— Да нету никакого договора.

— Есть договор, чтоб тебя! Мне лучше знать, я сам его подписывал.

Я пожал плечами.

— Ну, в любом случае, — сказал я. — Все равно там лучше, чем здесь, где солдаты ищут нас под каждым кустом. Что скажешь?

Он пребывал в сомнениях.

— Не знаю, — сказал он.

— Перестань занудствовать. Там широкие просторы. Фантастический климат.

Он задрал бровь.

— Это же пустыня, нет разве?

— Только если зайти вглубь суши.

— Ты же только что сказал, что туда нам и надо. Кроме того, в Мавритании водятся львы и скорпионы размером с кота. И дикие кочевники, которые убьют тебя за щепотку соли. Нам туда не нужно.

— Нет, нам туда нужно.

— Нет, не нужно.

— Нет, не нужно, — передразнил я. — Слушай, Луций Домиций, все эти годы, которые ты потратил, оттачивая мастерство спорщика в дебатах с острейшими умами поколения, они вообще окупились, нет?

— Ох, заткнись.

За разговором мы продолжали спускаться в долину, пока не достигли плоской обработанной земли. Мы по-прежнему не знали, где мы, конечно, а мои инстинкты подсказывали, что нам следует оставаться среди скал, подальше от населенных мест, где мы будем торчать, как прыщи. Вообще-то мои инстинкты принялись рядиться, как давно женатые супруги — еще они говорили мне, что именно среди скал солдаты и станут нас искать. Что нам требовалось — это избавиться от этой одежды, перестать выглядеть как беглые рабы и превратиться в кого-нибудь еще. В том, что ты никто, есть несколько положительных моментов, и один из них — гибкость.

Очень скоро мы оказались на пыльной узкой дороге между маленькими оливковыми рощицами, разделенными каменными стенами, а где-то справа текла речка. Это было не очень хорошо, поскольку любой, кто нас увидит, сразу поймет, что мы не местные. Я раздумывал, что с этим делать, когда из буковой рощи прямо по курсу до нас донеслись голоса. Твою же мать, подумал я; схватил Луция Домиция за рукав и затащил его под стену.

— Что опять? — спросил он.

— Голоса впереди, — сказал я. — Заткнись, я хочу послушать.

Я немного послушал и разулыбался. Это были юноша и девушка, и чем они там занимались, было совершенно очевидно; никакой угрозы, и Луций Домиций начал подниматься, но я потянул его обратно.

— Ох, ради всего святого, — пробормотал он. — Если тебе приспичило подсматривать за юными любовниками, то сейчас не время. Мы спасаем свои жизни, если ты вдруг забыл.

Я вздохнул. Никакого внимания к деталям, как видите. В этой жизни надо быть внимательным, или запросто пройдешь мимо всех представившихся возможностей и даже не узнаешь, что они тебе встречались.

— Слушай, — сказал я.

Талантов у меня немного, но я хорошо определяю людей по голосам, такой уж у меня дар. С девушкой было просто — местная крестьянка; возможно, стирала белье на реке, когда повстречала парня. А вот с ним было поинтереснее. Он практически ничего не говорил, весь шум исходил от нее, но когда он наконец подал голос, то заговорил на латыни. Мой опыт подсказывал, что в моменты наивысшей страсти люди редко упражняются в иностранных языках. Стало быть, у нас тут был настоящий, двадцатикаратный римлянин.

Разобраться в остальном не составило труда. Лично я виню во всем школы.

Когда вы посылаете детей в одно из этих модных заведений, где их заставляют читать Феокрита и прочее в том же духе, сплошь про красивых юных аристократов, влюбляющихся в прекрасных податливых крестьянских девушек среди идиллических пасторальных пейзажей, то какого черта вы от них ожидаете? Конечно, чем ближе к большим городам, тем хуже. Там, откуда я родом, то есть под Афинами, невозможно забежать за кустик, чтобы опростаться, и не напороться при этом на Стрефона и Амариллис, занятых своим делом среди ромашек и лютиков.

Вот такие дела, и сейчас я бы все отдал за крючок банного пластуна.

Прошу прощения, я перешел на профессиональный жаргон. Вы же знаете, кто такой банный пластун? На случай, если нет, то это один тех тех жалких персонажей, которые зарабатывают на жизнь, воруя вещи из раздевалок в общественных банях. Это древняя профессия с богатым культурным наследием и традициями, хотя сам я в ней не особенно преуспел. Главным инструментом этого ремесла является бронзовый крючок, посаженный на длинное, тонкое, гибкое древко, которое можно просунуть через окно, чтобы выудить оттуда кошелек, плащ, шляпу, что угодно. Мне говорили, что самые лучшие изготавливают в Александрии — трезубые, со складным древком, которое легко спрятать под плащом, но в принципе сгодится любой крючок, а за отсутствием крючка всегда можно воспользоваться подходящей веткой.

То есть, если ее можно найти. Ближайшие деревья росли в буковой рощице, где Прекрасные Юные Создания по-прежнему предавались страсти (и это напомнило мне, что нечего залеживаться — это не могло продолжаться бесконечно), поэтому я со всей осторожностью пополз вперед, попутно пытаясь нашарить сломанную ветку. Ничего не нашарилось, но они, вроде бы, меня не слышали, поэтому я осмелился сломать длинный гибкий побег, то, что надо, вплоть до удобной маленькой развилки на конце, которая ничем не хуже модного египетского трезубца из бронзы.

Еще одна примечательная черта среднего юного римского самца: трахаясь на пленере, он непременно снимет одежду — чтобы не запылить ее и не устряпать травяным соком, я полагаю. Чего хорошего, если каждый с первого взгляд сможет сказать, где он был да что делал? Удивительное ханжество для высокородного римлянина, но настоящее благословение для того, кому срочно требуется смена одежды.

Как я уже говорил, особого мастерства во владении пластунским крючком я никогда не проявлял. Настоящие артисты — в этой профессии их зовут щекотунами — способны с закрытыми глазами, стоя на плечах товарища, вытянуть через узкое окно кольцо или брошь.

Мне до этого далеко, но уж с туникой и поясом я кое-как справлюсь. Сандалий этот козел по каким-то причинам не снял, но тут уж ничего поделать было нельзя.

— Ладно, — прошептал я Луцию Домицию, вернувшись к нашей стенке. — Время убираться отсюда.

Мы кинулись назад, пробежали по дороге с сотню шагов в обратном направлении, пересекли речку по набросанным камням, и укрылись в сосновом лесочке. Только здесь мы смогли спокойно осмотреть добычу.

— Неплохо, — сказал Луций Домиций, ощупывая ткань. — Хорошо соткана. Шерсть из континентальной Греции.

Я кивнул.

— А посмотри на пряжечку, — сказал я. — Кость не простая, а слоновая. Давай заглянем в кошелек.

Меньше, чем я ожидал: пятнадцать серебром и немного меди, но нам каждое лыко в строку, как говаривала моя старушка-мать.

— Ладно, — сказал Луций Домиций. — Давай-ка я их примерю.

У меня были несколько другие планы.

— Ты? — сказал я. — Даже не начинай. Хочешь перекинуться в новое, иди и сам сопри.

— Не будь дураком, — ответил Луций Домиций. — Задумайся хоть на секундочку. У нас одна дорогая туника на двоих, правильно? Поэтому один должен стать хозяином, а другой его верным рабом. Ты правда думаешь, что тебя можно принять за модного городского хлыща?

Тут он был прав, увы. Греки с италийскими рабами попадаются нечасто, даже на Сицилии.

— Хорошо, — пробормотал я. — Но только до тех пор, пока мы не найдем город с портняжной мастерской. Понял?

Он ухмыльнулся.

— Посмотрим, — сказал он, стягивая тунику через голову. — Так вот… — продолжал он, залезая в обновку, но где-то на середине она застряла. Она была слишком мала для него.

— Ты что-то говорил, — сказал я.

Он попробовал еще раз, и сдался после зловещего треска расходящегося шва.

— Ладно, — уступил он. — Попробуй ты. Хотя она и тебе, наверное, маловата.

На мне она сидела как перчатка. Ну, скажем, как маленькая перчатка, но по крайней мере мне удалось просунуть голову сквозь ворот, не разорвав ее в клочья.

— Ну вот, — сказал я, — как я выгляжу?

— Как греческий щекотун, который только что подрезал рубашку у римлянина, — ответил он. — Думаю, сможешь сойти за разбогатевшего вольноотпущенника, если не будешь светить ухом.

Меткое замечание, которое показывает, что когда надо, он был очень даже внимателен к мелочам. Верный способ отличить настоящего вольноотпущенника: у него на ухе должно остаться заросшее отверстие от серьги. Бесплатный совет для вас, на тот случай, если придется иметь дело с бродягами и неразборчивыми типами.

— Пойдет, — сказал я. — Хорошо, я состоятельный вольноотпущенник в деловой поездке, а ты мой личный помощник. Чем мы занимаемся?

Он немного подумал.

— Сушеная рыба?

— Так далеко от моря? Не пойдет. Что еще есть на Сицилии?

— Пшеница, — сказал Луций Домиций, пытаясь припомнить уроки географии, — шерсть, смоквы. Сыр. Сицилийский овечий сыр, такие здоровенные круги с тележное колесо в известковой корке.

— Сыр подойдет, — сказал я. — Договорились, я мавританский торговец сыром…

— Ох, ради всего святого.

— Ну а что, должен же я откуда-то быть. Я мавританский сырный импортер, меня зовут Питтак — наш сосед через дорогу, — объяснил я, прежде чем он пристал с вопросами, откуда я взял это имя. — Ты — раб, очевидно, галатец, с твоим волосами ты сойдешь за кельта… знаешь какие-нибудь кельтские имена?

— Нет, — сказал он. — Пускай будет просто «Луций», а то мы запутаемся. Вечная твоя проблема, сперва все слишком усложняешь, потом мы что-нибудь забываем или запутываемся, а затем…

— Да, хорошо, — я сосредоточился, входя в роль. — Прекрасно, — сказал я. — Давай-ка увеличим расстояние между нами и владельцем этой рубашки, просто на всякий случай. Лишняя миля никогда не повредит, как говорил мой брат.

О Сицилии не скажешь много хорошего, но одного у нее не отнять — на ней не надо идти слишком долго, чтобы куда-нибудь придти. Это не обязательно будет что-нибудь потрясающее или вообще приятное для глаз, но в любом случае, стоит пройти немного, и ты окажешься в деревне или городке. В других местах, где я бывал, можно шагать весь день, не видя вокруг ничего, кроме скалистых гор, или пустынь, или болот; как-то, помню, я целых три дня смотрел на ровные ряды бобов.

Поселение, в которое мы попали, было не то жирной деревней, не то худеньким городом. В общем, здесь была пара дюжин домов, кузница, колесная мастерская и башня, торчащая на вершине холма, как прыщ на римском носу. Оно слегка напоминало жалкие аттические городки вроде того, где я вырос, если не считать создаваемого им впечатления, что люди входят в него либо по какой-то основательной причине, либо потому, что не могут его обойти. Ах да, был тут и маленький храм под соломенной крышей, посвященный какому-то мелкому местному герою (но опять-таки, а где их нет?).

Само собой разумеется, мы направились прямо к кузне, около которых вечно болтаются местные бездельники и прожигатели времени. Деревенские кузницы в поселениях с преобладанием греческого населения — заведения примечательные. Можете потратить всю жизнь, бродя от одной к другой, и могу поспорить на десять драхм, никогда не застанете ни одну из них работающей. Однако надо же им как-то выживать, и если вам нужно подковать лошадь или выправить лемех, кузнец уставится на вас долгим, холодным взглядом и скажет, что у него, возможно, найдется для вас немного времени где-то во второй половине второго месяца, начиная с текущего, если ветер будет попутный и не случится нашествие саранчи. Около кузницы вы непременно застанете с полдюжины старожилов с пятью здоровыми зубами на всех, парня с деревянной ногой, который беспрерывно треплется, трех или четырех земледельцев, которые уставятся на вас, как будто вас случайно занесли в дом на подошве башмака, одного кузнеца, который выпивает, сидя на колоде, и одного тощего двенадцатилетнего паренька, облоктившегося на пятнадцатифунтовый молот. Завидев вас, они все моментально замолчат — за исключением парня с деревянной ногой — и станут на вас таращиться, пока (далеко не сразу) кузнец не скажет «сию минуту» или что-нибудь в том же духе.

Тут вам надо проявить особую осторожность. Если вы сразу перейдете к делу и скажете, например: «у телеги отлетело колесо, можете починить?» или «найдется тут где переночевать?» или «что это, блин, за место?» или что угодно еще, на вас уставятся, как на шестиголового, а четырехлетняя девочка, которую вы до сего момента не замечали, ударится в слезы и с воплями бросится в дом, к маме; когда кузнец произнесет «сию минуту», вам надо сделать вот что: облокотиться на посох и слегка кивнуть, едва заметно, чуть вздернув голову в конце. Если вы все сделаете правильно, воцарится тишина, которая продлится примерно столько времени, сколько требуется коту, чтобы отрыгнуть комок шерсти, после чего прерванная вами беседа возобновиться, но уже с вами в качестве одного из участников. Все нормально, вы приняты, и рано или поздно кто-нибудь свернет с темы и спросит, что вам нужно. Следуйте этим простым правилам, и в любой деревне Восточного Средиземноморья вы безо всяких проблем обретете ужин (колбаска и луковый соус по заоблачной цене) и ночлег на сеновале.

В общем, теперь, когда вы знакомы в общих чертах с процедурой, мне не нужно пересказывать ее пошагово, поэтому я пропущу ту часть, которая начинается со слов «сию минуту» и заканчивается вопросом «так чего вам, ребята, надо?», который задал один из старых фермеров.

Что хорошо в этом ритуале — он дает время подумать и собраться, что полезно в ситуации, когда вы кем-нибудь прикидываетесь.

— Просто перекусить и где-нибудь скоротать ночь, — сказал я. — И, может, кто-нибудь из вас подскажет, правильно ли мы идем, если нам надо в Леонтини?

Пожилые земледельцы переглянулись. Пацан с молотом хихикнул.

— Леонтини, — сказал кузнец таким тоном, будто я спросил, не видел ли он в последнее время гиппогрифов с розовыми крыльями. — Неа. Не сказать чтоб.

— Ох, — сказал я. Не то чтобы меня это волновало, как вы понимаете, я просто хотел разобраться, где мы находимся. — И куда же мы в таком случае попали?

— В Гераклею, — сказал один из фермеров. Очень прекрасно. Факт в том, что девять десятых греческих деревень в мире называются Гераклеями, а одна десятая — Агайя.

— Ладно, — сказал я. — А куда, в таком случае, ведет эта дорога?

Короткая пауза.

— Сиракузы, — сказал другой старик.

— Ну да, мы как раз оттуда пришли. На другом конце у нее что?

— На другом конце, — самый низенький и крепкий из фермеров нахмурился, будто выполнял в уме деление столбиком. — Ну, если идти по дороге достаточно долго, сдается, вы попадете в Камарину.

И поделом вам, ясно читалось в его голосе.

— А, хорошо, — сказал я, как будто знал, где эта чертова Камарина находится. — Должно быть, свернули не туда возле брода, — как правило, это самое безопасное замечание. В большинстве случаев безопасное, то есть.

— Скорее всего, — пробурчал кузнец. — Если вам надо в Леонтини, лучше вернуться, как шли, а где повернули на восток — повернуть на запад и так и идти.

Я пожал плечами.

— Нам подойдет и Камарина, — сказал я. — Видишь ли, я просто брожу по округе, присматриваюсь, где можно купить качественного сицилийского сыру. Я этим промышляю. Кстати, — продолжал я, — может быть, вы, господа, мне поможете. Кто-нибудь в ваших местах делает сыр?

Потрясенная тишина, затем всем придвинулись на шаг ближе.

— Лучшие сыры на Сицилии, — проскрипел старейших из фермеров. — Мы ими славимся. Лучше сыра к востоку от Акрагаса вам не найти.

После этого все стало, как во сне, разумеется. Примерно через полчаса вся деревня знала, что к ним забрел какой-то лунатик, желающих платить настоящие серебряные деньги за любую круглую и покрытую известью штуковину.

Никогда в своей жизни я не был таким популярным. Само собой, я сохранял хладнокровие.

Прибегали скрюченные старики, совали мне под нос сыры, но я только хмурился, цыкал зубом и говорил, что в Лилибее, насколько я слышал, делают прекрасный острый сыр, после чего они выхватывали ножи, кромсали сыр на ломти и принимались буквально запихивать их мне в глотку. И это был очень хороший сыр, должен сказать, хотя я и предпочитаю аттические сорта. Они отличаются легким, деликатным вкусом, а недоеденные остатки можно использовать для заточки зубил.

В общем, идея сработала наилучшим образом. После бесплатного сыра никто и не заикнулся о такой чепухе, как плата за ночлег или ночевка в компании коз и коров. Какой-то толстяк, обремененный особенно крупными запасами лишнего сыра, настоял, чтобы мы пошли к нему домой, где я получил настоящую кровать, с подушкой и простынями, а семья отправилась ночевать на полу с собаками. Луцию Домицию повезло меньше — он провел ночь со скотом, но как я объяснил ему позже, в роль сырного барона никак не вписывалась забота о том, где там его раб обретается ночью.

На следующее утро, после неторопливого завтрака и купания, вы двинулись по дороге на Камарину. Я объяснил, что раз уж я все равно зашел так далеко, то ничего не мешает прогуляться еще чуть дальше, но практически на сто процентов уверен, что не найду ничего даже вполовину столь прекрасного, как их сыр, и вернусь через пару дней с телегой, чтобы забрать все, что они смогут продать, оплата на месте. Им было искренне жаль расставаться со мной, что вообще приключается крайне редко.

— Еще одно доказательство того, о чем я тебе говорил, — объяснил я Луцию Домицию, когда деревня скрылась за холмами. — Превратности судьбы и все такое. Всего за один день из каторжников, направляющихся в каменоломни, мы превратились в почетных гостей деревни, для которых ничего не жалко. Вся жизнь такова, — продолжал я, — неудача, удача, то вниз, то вверх; и признаком мудреца, истинного философа, является умение принимать и хорошее, и плохое так, как будто разницы между ними нет. И никакой разницы, в сущности, действительно нет.

— Ох, заткнись, Гален, — ответил он. — У меня от тебя голова трещит.

Разумеется, он просто дулся из-за того, что ему пришлось ночевать с животными, в то время как я спал в постели, но я ничего не сказал. По сицилийским меркам стоял прекрасный день, и я был не в настроении пререкаться. Мы шли по хорошей, ровной дороге, по обе стороны раскинулись пшеничные поля, солнце сияло, а у нас с собой была кварта вполне пригодного для питья вина, которым нас снабдил фермер. Ко всему прочему, женщина пела где-то вдалеке — должно быть, старая карга, идущая за водой или на постирушки.

Мелодия звучала приятно.

Луций Домиций остановился как вкопанный, как будто угодил в коровью лепешку.

— Ты это слышишь? — сказал он.

— Слышу что?

— Женщина поет, — сказал он. — Вот, слушай.

Я пожал плечами.

— Да, слышу, — сказал я. — И что?

Лицо у него приобрело характерное выражение.

— Это моя песня, — сказал он. — Я ее написал.

О Боже, подумал я, попали.

— Не, — сказал я. — Вряд ли. Возможно, звучит похоже, вот и все.

Он нахмурился.

— Это моя песня, блин, — сказал он. — «Ниоба, камыши волнуются». Ты что думаешь, я собственную музыку не узнаю?

— Ну хорошо, хорошо, — сказал я. — Раз ты так говоришь. Не возражаешь, если мы продолжим путь? Или мы должны торчать тут, как парочка дурачков, пока она не допоет?

Тут, наверное, уместно рассказать о Луции Домиции и его музыке.

Что ж, я приложу все усилия, потому что будь я проклят, если что-нибудь в этом соображаю. Что до меня, то я никогда не мог понять, почему люди переводятся на такое говно из-за музыки, поэзии и всего такого. Музыка, поэзия — это просто одно из ремесел, вроде изготовления мебели, горшков или инструментов. Разумеется, там тоже есть свои уровни простоты и сложности, как и в любом другом деле. То же самое можно сказать о столовых приборах или башмаках, но уж конечно же вы не видели, чтобы люди бились в экстазе из-за искусно изготовленной пары обуви. Но на самом-то деле в чем разница между башмаком и одиннадцатисложной одой, если на минутку забыть о том, что башмаки оберегают ваши ноги от сырости? Это просто еще одна вещь, изготовляемая людьми, а если им очень везет, то еще и за деньги, хотя насколько мне известно, большинство поэтов и музыкантов живут на то, что сбывают продукцию собственным друзьям — в тех случаях, когда их друзья отличаются крепкой выдержкой и терпением.

Ну да бог с ними. Так вот, у меня столько же слуха, сколько у капусты зубов, но рискну заметить, что музыка Луция Домиция была не хуже любой другой, а может, даже и получше. Подумаешь. Нам с этого не было особого проку. Ладно бы он был готов воспользоваться своим божественным даром, чтобы заработать для нас медячок-другой, распевая на свадьбах или играя на волынке у сельских кабачков — я бы еще как-то понял, зачем это надо. Но такого сроду не случалось. По его словам, его ужасала мысль, что некто, слышавший его в старые времена, когда он выступал перед тысячными толпами в театрах и на ипподромах, в мгновенной вспышке озарения сопоставит его с императором Нероном, который, оказывается, вовсе не умер, а ходит со шляпой на задворках борделя для извозчиков в Верхней Пеонии. Ну да, конечно. Не думаю, что это было настоящая причина. Я думаю, что музыка и поэзия напоминали ему о прошлом, о том, кем он был и что потерял, и он просто не мог этого вынести. Как будто он чувствовал, что обязан заплатить за то, что выбрался тогда из дворца живым — и за Каллиста, конечно — и честной ценой будет то, что он любил большего всего в мире, или, может быть, следующее после самого любимого. Что ж — кто может сказать, что это неправильно? В конце концов, все мы должны приносить жертвы богам, когда они делают что-нибудь для нас, и жертва должно что-то значить, благодарность не выразить какой-нибудь безделицей. Большинство людей, конечно, просто отправляют повара на рынок, чтобы тот купил парочку самых дешевых тощих кур, потому что богам сгодится любая пакость, а что им не подойдет, отправится в похлебку для слуг. Лично я не одобряю благодарности такого сорта, хотя и не прикидываюсь религиозным. Луций Домиций, однако, приносил в жертву что-то действительно ценное для него, и по мне так это было правильно.

Кроме того, это избавляло меня от необходимости слушать, как он репетирует, что само по себе было прекрасно.

И вот значит, в то во всех прочих отношениях прекрасное утро мы стояли посреди дороги как накренившаяся триумфальная арка и ждали, когда Луций Домиций дослушает свою песню в исполнении старой курицы. Она, казалось, собиралась продолжать вечность, но в конце концов иссякла и заткнулась.

— Ладно, — сказал я. — А теперь, если не возражаешь, не продолжить ли нам бежать, спасая наши жизни? Если это совершенно для тебя удобно, я хочу сказать.

Разумеется, я слегка преувеличивал, поскольку вокруг, насколько было видно, не наблюдалось ни малейших признаков солдат, но это не значило, что они не возникнут в любую минуту, а кроме того, это звучало лучше, чем, скажем «прогуливаться, спасая наши жизни». Впрочем, без разницы. Я в любом случае зря колыхал воздух, потому что он вообще меня не слушал. Он был слишком занят, плюхаясь в жалости к себе, ублюдок. Глаза покраснели и распухли, а по щеке катилась большущая слеза. С моей точки зрения, это был уже перебор. Я хочу сказать, мелодийка была приятная, голос у старушки оказался хорош, но это никак не причина выплакивать глаза.

— Эй, — сказал я. — Луций Домиций, соберись. Сейчас не время и не место.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Ну и видок у него был.

— Полагаю, ты прав, — сказал он. — Я извиняюсь. Очень непрофессионально с моей стороны, вроде как ржать над собственными шутками.

Ну, я мог бы достойно на это ответить, но не стал. Было не до ссор. Это бы только задержало нас, а мне уже осточертело торчать на открытом месте.

— Не переживай на этот счет, — сказал я, схватил его за рукав и поспешил вперед.

Но к полудню, когда мы сели отдохнуть под ореховым деревом и немного перекусить тем, чем уж там нас снабдили добрые хозяева (сыром, ясное дело), он оставался все таким же задумчивым.

— Чертовски странно, — сказал он, — услышать эту песню в сицилийской глуши. Я изумлен, что она добралась так далеко, — он ухмыльнулся.

— Должно быть, кому-то она понравилась, — предположил я. — Это весьма возможно. Запоминающаяся мелодия. Приятные слова. Стоит одному удовлетворенному слушателю начать ходить по деревне, мурлыкая ее себе под нос, и вот уже все его односельчане ее знают. Была такая песня, помню, в наших местах, когда я был ребенком, что-то про бродячего точильщика и фермерскую дочь…

Он почему-то кинул на меня ядовитый взгляд.

— Ладно, так или иначе, — сказал он. — Довольно об этом. Давай-ка выкинем ее из головы.

Лучше бы ему этого не говорить, потому что весь остаток дня я напевал эту прилипчивую мелодию. Просто не мог от нее избавиться. Я все еще мурлыкал ее под нос тем вечером, когда мы приземлились за столом на грязном постоялом дворе из двух комнат.

— Не мог бы ты заткнуться? — прошипел Луций Домиций. — Люди пялятся.

Я как раз собирался возразить, что уж кому говорить, когда к собственному изумлению услышал ту же мелодию, доносящуюся с другого конца комнаты. Ничего страшного в этом не было, конечно. Мы решили посмотреть, кто ее поет.

Оказалось, что это вонючий старый возчик, который лежал в углу неопрятной грудой и прихлебывал из небольшой ванны горгонью кровь, которую местный управляющий имел наглость выдавать за красное вино. Если мы рассчитывали на разумный ответ, не было никакого смысла обращаться к нему, но рядом с ним на скамье сидел другой мужик, вероятно, его приятель — чуть помоложе, не настолько траченный молью и с виду относительно трезвый.

— Эта песня, которую поет твой друг… — начал я.

Он посмотрел на меня и нахмурился.

— Да, знаю. Извиняюсь за него, — он наклонился над столом, потряс своего дружка за руку и заорал, — МЕНИПП, ТУПОЙ СТАРЫЙ ПЕРДУН, ЗАТКНИСЬ, — так громко, что все головы повернулись в нашу сторону.

— Да все нормально, — вежливо сказал я. — Не хотели вам мешать. Просто эта песня… она откуда-то мне знакома, только не могу вспомнить, где ее слышал.

Он бросил на меня косой взгляд и заржал.

— Ясное дело, вы двое не из наших мест, — сказал он, — или вы бы знали эту песню. Эта песня у нас знаменитая.

Луций Домиций не произнес ни слова, но расцвел так, что шея у него покраснела.

— Серьезно? — сказал я. — Народная?

Он ухмыльнулся.

— Можно и так сказать. Хорошая история, кстати. — Это был намек, так что я присел рядом и махнул кабатчику подать еще вина. Пока его несли, человек стал рассказывать. — Эта песню сочинил сам император Нерон. Жирный, уродливый, кровожадный убийца, — добавил он с чувством. — Поэтому я подумал, что вы удивлены, услышав ее из уст уважаемого человека. Но в наших местах она стала известна благодаря каменоломням.

— Каменоломням, — повторил я. — Тут что ли каменоломни поблизости?

Он кивнул.

— Точно так. Дико ужасное место, как ни посмотри, хотя сам я там не был. В общем, это одно из тех мест, куда злобное говно Нерон отправлял людей умирать. Он загнал сюда сотни, если не тысячи, и до года дотягивал, может, только каждый двадцатый, ну, так рассказывают. Все богатые и могущественные римские вельможи, которые как-то его обидели, а еще те, денег которых он захотел и посадил по дутым делам. Он всегда так делал.

— Помню, — сказал я со вздохом. — Никто не был в безопасности.

— Да уж, блин, точно. В общем, — продолжал он, подливая вино и разбрызгивая его, — одна из штук, которые проделывал этот гад Нерон, была такая: он закатывал гулянки для всех высокородных римлян, а когда они оказывались в его дворце в Риме, он приказывал запереть двери и заставлял их сидеть часами и часами и слушать, как он играет на арфе и поет. Это было чистое убийство, как ни посмотри, потому что он играл, как свинячий навоз, а голос у него был как у кота в масляном прессе.

И вот была как раз такая гулянка, а в переднем ряду сидел старый толстый римский сенатор. Не помню, как его звали, да и насрать. Этот сенатор сидел так уже три часа или больше, после знатного ужина с морем вина, а музыка все играла и играла, и в конце концов он не смог больше держаться, голова его свалилась на грудь и он захрапел. Ну, сраный Нерон это заметил и взбесился от злости: что?! оскорбление его творчества?! что за говно?! и позвал стражников и отправил жирного старого беднягу на пять лет в каменоломни.

— Какой ужас, — сказал я. — Продолжай.

— Ну, что, — сказал возчик. — Проходит пара лет, и как-то раз Нерон, сидя на своем золотом троне и с кем-то болтая, спрашивает, а что случилось со старым таким-то и таким-то, не видел его с морковкина заговения. Ясное дело, все эдак задергались, потом кто-то говорит, разве ты не помнишь, Цезарь, ты спихнул его в яму за то, что он заснул во время твоего чудесного выступления.

Тут старик Нерон, который уже успел в тот день пропустить стаканчик и маленько расслабился, говорит — нельзя такое допускать, отправьте гонца, пусть его немедленно освободят. Ускакал гонец, возвращается с сенатором, который едва жив, и уже совсем не такой мясистый, как бывало; и до сих пор на нем висит клочьями пурпурный сенаторский плащ, всем его дико жалко, ну и происходит сопливая сцена, во время которой Нерон прощает его и все прямо глаза выплакивают и все хорошо. Но Нерон говорит, у меня есть идея, давайте закатим пьянку, наш старый как его там откинулся, надо это отпраздновать, а все думают — вот дерьмо, потому что знают, чем это кончится, но говорят — какая свежая идея, Цезарь, давайте. Приносят бухло, и как только все рассаживаются, Нерон встает и начинает выступление. Ну, он закончил одну песню и добрался до середины следующей, когда старый сенатор встает и медленно идет из комнаты. Нерон в страшной ярости. Он поворачивается и говорит сенатору — куда, так тебе перетак, ты собрался? А сенатор вздыхает так тяжело-тяжело и говорит — назад в каменоломни, Цезарь, а ты куда думал?

Я не оглядывался и не говорил ни слова. Пришлось откусить большущий кусок языка, но я справился. Возчик тем временем продолжал.

— Так оно и вышло, как он сказал; и каждый день из следующих трех лет, до тех пор пока Нерон не получил, наконец, свое и какой-то козел не перерезал его подлую глотку, — после этого, конечно, всех несчастных каторжников выпустили из каменоломен и отправили по домам — этот старый сенатор пел ту самую песню, под которую он уходил из зала, пел ее снова и снова, пока все в каменоломнях и ближайших деревнях не выучили ее наизусть. Вот так, — закончил он, пожав плечами. — Думаю, местные жители — единственные люди на земле, кто знает эту говенную музыку. Наверное, можно назвать это неувядающей славой, если ты не возражаешь.

Неувядающая слава. Снова она.

Как-то раз, гораздо позже, я стоял на рынке и читал «Одиссею» с лотка книготорговца. Прежде чем у вас возникнет неверное впечатление обо мне: я делал это не для удовольствия, а проверял кое-какие факты для истории, которую сейчас вам рассказываю, ну да это неважно. В общем, там есть один очень странный эпизод — Одиссей возвращается из Трои, потратив десять лет, чтобы забраться в никуда и пережить все возможные ужасные приключения с чудовищами, которые пожирали его друзей, и вот, наконец, кораблекрушение, все остальные мертвы, а он выброшен на остров, где никто не знает, кто он такой. Местные, которые почему-то во много раз добросердечнее всех известных мне островитян, приводят его в царский дворец, где он от пуза ест, переодевается и садится у огня погреть кости — и за все это время никто и не думает спросить у него, кто он такой, потому что, ясное дело, гостеприимство само себя вознаграждает, добрые люди всегда готовы помочь в беде любому, и неважно, принц это или нищий. Ну да, конечно. Так или иначе, он сидит там инкогнито, набивает щеки добрым пшеничным хлебом и сыром, и тут поднимается дворцовый певец и заводит песню о — догадайтесь, о чем — об удивительных приключениях великого героя Одиссея, который отплыл из Трои, пережил чудесные приключения и пропал, никто не знает, куда.

Вот она, неувядающая слава. Одиссей стал знаменит уже при жизни, но вы спокойно можете поставить на кон передние зубы, что приключения, о которых пелось в песне, не имели ничего общего с теми, в которые угодил Одиссей. Либо те первые приключения произошли с какой-то неизвестной личностью, и певец вместо нее вставил в рассказ Одиссея, либо просто выдумал все из головы, а Одиссея использовал, чтобы было интереснее.

То же самое вышло с Луцием Домицием, как вы, наверное, уже и сами догадались. Точно так же, как тот Одиссей, который слушал песню, был совсем не тем Одиссеем, о котором пелось, Луций Домиций не был тем Нероном Цезарем, о котором рассказывал возчик. То же верно и для меня. Гален, который рассказывал всей деревне, что он состоятельный сыроторговец — простой мелкий жулик; но я уверен, что по сей день люди, живущие в самой заднице Сицилии, ждут возвращения богача Галена, который скупит весь сыр и сделает всех их богатыми, так что они станут свободны и безгрешны и все их проблемы останутся в прошлом. Как будто я оставил позади маленький кусочек себя, и он вырос и изменился, как привой на дереве, и живет своей жизнью. О чем сам я могу только мечтать.

— На самом деле, — сказал следующим утром Луций Домиций, — это очень старая история.

— Да ну? — сказал я.

— О да, — он уверенно кивнул. — Ей по крайней мере четыреста лет. В самых ранних ее версиях, которые я слышал, дело происходит при дворе Дионисия, который был диктатором Сиракуз во времена Платона.

— Ох, — сказал я. — Так значит, это неправда. В смысле, ты не…

Вид у него сделался смущенный.

— Этого я не говорил, — ответил он. — Я только сказал, что этот анекдот — бородатый.

— Но ты, значит… я имею в виду…

— Я бы предпочел не говорить об этом.

Ну и ладно, это меня не касалось. Тем не менее, была в этом какая-то натяжка — чтобы кто-нибудь, даже римский сенатор, каждый из которых безумен, как целая бочка хорьков, был готов отправиться в каменоломни ради одной крылатой фразы? Ни в жизнь не поверю. С другой стороны, я простой крестьянский парень из аттической глуши, что я могу знать о римских аристократах?

— Что ж, — сказал я, — по крайней мере мы знаем, куда мы идем. — Я поболтал о том о сем в кабаке, и узнал, что мы не далее чем в трех днях пешего пути от Камарины, а стоит нам добраться дотуда, и мы сможем запрыгнуть на корабль до Африки, не зависая там слишком долго.

По правде сказать, меня уже слегка тошнило от видов Сицилии. Вроде и живописное место, но на манер скалы, нависшей прямо над вашим домом. Не стоило ее толкать.

— Три дня ходьбы, — сказал Луций Домиций. — Не думаю, что эти башмаки столько выдержат. Я думаю, в следующей деревне нам надо купить пару мулов.

Я покачал головой.

— Не стоит нам этого делать.

— Почему, блин, нет? Денег у нас хватит. И вообще, мы сможем продать их, когда приедем в Камарину, вернуть деньги и сэкономить время.

— Плохая идея, — сказал я.

Это его рассердило.

— Что, черт возьми, с ней не так? И еще, — продолжал он. — Сам твердишь, что чем раньше мы уберемся отсюда, тем лучше, потому что нас тут ищут. Мы доберемся верхом гораздо быстрее, чем пешком.

— Категорическое нет, — сказал я. — Мы идем в Камарину на своих двои, успокойся. Никаких мулов.

— Да что такого плохого в мулах?

Он начал действовать мне на нервы.

— Я просто их не люблю, доволен?

— Понятно. Не хочешь сказать, почему?

— Нет.

— Как хочешь.

На самом деле ничего секретного тут не было, и Луций Домиций прекрасно все знал, или знал бы, если бы слушал меня хоть сколько-нибудь внимательно. Дело было в том, что у нас с мулами просто не складываются отношения. Думаю, это как-то связано с теми временами, когда мы с Каллистом были в Вифинии; в одном из тамошних городков мы учинили нечто, принесшее нам такую популярность, что какой-то чудик вызвал стражников, а у нас были некоторые причины не общаться с ними. Но мы не нервничали, потому что у городского борделя были привязаны два мула, и мы решили — запрыгнем на них и исчезнем задолго до того, как солдаты сюда доберутся. Поэтому мы взяли этих мулов, отправились восвояси и почти покинули зону риска, когда мой мул встал, как вкопанный и остался стоять, будто увидел голову горгоны — никакие мои действия не могли заставить его сдвинуться с места. И вот я ору и пинаю совершенно неподвижного мула — а тут появляются солдаты. В следующий момент мы уже сидим в холодке, а мулы добавлены к списку преступлений (а за скотокрадство само по себе в Вифинии вешают; Вифиния — ужасное место и в лучшие времена, уж поверьте на слово). Примерно так всегда и протекало мое общение с мулами. Если бы Луций Домиций предложил ослов, бычью повозку или даже лошадей, я мог бы и согласиться, да, потому что в любое время предпочту езду ходьбе. Но мулы — ни за какие коврижки, никогда.

В общем, мы пошли пешком и к концу дня забрели в городок.

Место как место: два постоялых двора, баня, пекарня, даже дурацкий маленький театр и ипподром. В другое время я бы предложил задержаться здесь на денек-другой и посмотреть, не получится ли разыграть хорошую аферу. Но деньги у нас были, и чего мне хотелось больше всего после дня ходьбы — так это скинуть башмаки и положить ноги на скамеечку на несколько часов. Мы выбрали менее зловещий из постоялых дворов, заплатили вперед за кувшин местного яда и пару тарелок жратвы и приготовились вкушать вечерний отдых, как пара господ.

В нашем деле важно никогда не выходить из роли. Ну, например, если вы сыроторговец, который только что вошел в незнакомый город, то вы должны потратить некоторое время на расспросы о местном сыре, заключение сделок и так далее. В противном случае, два к одному, что кто-нибудь скажет: на следующий день мы видели тех двух скупщиков сыра в городе, но сыр их почему-то совсем не интересовал, и скажет он это никому иному, как офицеру стражи или торговому уполномоченному, которые как раз занимаются нашими поисками, и они спросят этого чувака: эти двое, о которых ты говоришь — случайно, не маленький крысолицый грек и италиец с бычьей шеей? — и через пару секунд на нас наденут воротнички.

Поэтому мне не оставалось ничего иного, как начать спрашивать людей на постоялом дворе, нет ли у кого сыра на продажу, и очень скоро я опять оказался по колено в фермерах, это если не упоминать управляющего из большого поместья, и все они пытались заманить меня к себе, чтобы угостить ломтиком-другим. И я отвечал: о да, я бы не отказался, но только нас время поджимает, торопимся оказаться на берегу как можно скорее, чтобы успеть на корабль домой, пока он без нас не уплыл, но через месяц или около того обязательно вернемся, и уж тогда непременно заглянем к вам. Их это вроде бы вполне удовлетворило, и они заверили меня, что мы не пожалеем, потому что каждый из них, так уж вышло, производит лучший сыр на Сицилии — суди хоть по запаху, хоть по фактуре, хоть по чему угодно. В общем, в тот вечер я провернул больше работы, чем настоящий сыроторговец делает за неделю, и не поимел с этого ни медяка, конечно же. Подумалось вдруг: если хотя бы половину усилий, которые уходили на ложь и мошенничество, мы потратили на превращение в честных дельцов, я был бы сейчас богачом, имел собственную виллу у моря и пил вино с собственных виноградников. Но увы, увы.

Не стоит и говорить, что Луций Домиций палец о палец не ударил за весь вечер — и, в общем, правильно сделал, поскольку он был всего лишь скромным рабом и его дело было сидеть в углу с кружкой раствора для травления бронзы и половиной ломтя ячменного хлеба. Надо отдать ему должное: за долгие годы он так понаторел в этом, что практически достиг совершенства; не сказать, что роль требовала от него слишком многого, но к молчаливому сидению в углу он определенно имел большой талант. Иной раз, когда он вкладывал в представление душу и сердце, я окидывал взглядом кабак и не мог его найти, пока он не поднимался с места — вот до чего он был хорош. Нет, его работа (кроме простого пребывания в образе раба) заключалась в том, чтобы слушать, перехватывая обрывки бесед и разговоров, которые многое могут значить в нашей профессии.

Это может быть что угодно: какой-нибудь болтливый клоун может оказаться потенциальной добычей; иногда полученную таким образом информацию можно использовать в афере — скажем, если в городке ждут торговцев с письмом или распиской и не знают при этом, как те выглядят; так можно загодя получить предупреждение о появлении префекта, например, или участника одного из наших старых дел.

Так вот, когда я покончил со своей работой и пора было идти спать, мы вышли во двор, как будто у нас лошади, за которыми нужно приглядеть или что еще, и я спросил его, услышал ли он чего толкового.

— Еще как услышал, — ответил он со встревоженным видом. — Сюда движется римский сенатор — то ли объезжает свои поместья, то ли еще что. Нам лучше поскорее убраться отсюда.

Это было не лишено смысла. Римский сенатор вполне способен узнать бывшего римского императора. Но с другой стороны, я не разделял его опасений. Я уверен, что большинство людей видят то, что ожидают увидеть, а ни один из этих упакованных в пурпур ребят не ожидает встретить в сельском кабаке в сицилийской глуши мертвого цезаря, одетого как бродяга. Богатые не видят рабов, пока они им не понадобятся, и даже если этот сенатор увидит Луция Домиция и заметит сходство, то просто подумает: о, поглядите-ка, вон раб, который немного похож на Нерона. Он может рассказать об этом своим дружкам или написать поэму, но сам никогда не поверит, что видел императора. Совершенно исключено, но рисковать все равно не стоило. В конце концов, нам тут ничего интересного не светило, и всего-то надо было встать пораньше, а не залеживаться в постели. Велика беда.

— Ладно, — сказал я. — Есть какие-нибудь соображения, откуда этот персонаж движется? Небось, из Сиракуз.

Он вздернул голову вверх, на греческий манер (прекрасный штрих).

— Не сказали, — ответил он.

— Ну ладно, — я пожал плечами. Как я и говорил, я совершенно не беспокоился. — Двинемся дальше в Камарину. Главное выйти засветло, по росе. Не думаю, что его сенаторство собирается вытаскивать свою аристократическую задницу из постели до позднего утра. Поэтому мы встанем с петухами, ополоснем морды и вперед. Заплатим хозяину, выскользнем до того, как конюхи начнут работать, без шума.

Просто на всякий случай я поддался на нытье Луция Домиция и раскошелился на пару мулов. Верхом мы будем двигаться раза в полтора быстрее, а один мужик, с которым я толковал накануне, предложил их мне по очень хорошей цене. Стояло довольно приятное утро, дорога для разнообразия оказалась хорошая и ровная, и я стал объяснять Луцию Домицию все прелести мавританской идеи. Часа через я совершенно забыл о римском сенаторе.

Нет, ну вы же не будете винить меня за недостаток логики, да? Я нигде не прокололся: все просчитал, взвесил возможности, выбрал самый разумный путь. Не вижу, как я мог предсказать то, что произошло — разве что Афина Паллада явилась бы мне во сне с готовым пророчеством. Жизнь вообще несправедлива. Вы следуете правилам, не отклоняетесь, стараетесь изо всех сил и вправе ожидать, что все пойдет хорошо и вы не окажетесь по колено в говне.

Никаких предупреждений, конечно. Вот мы заводим наших мулов на невысокий холм, и в следующее мгновение видим прямо перед носом офигенно величественную процессию, движущуюся навстречу. Прятаться негде, мы торчим строго на верхушке холма, а дорога за нашими спина на целую милю пуста.

Этим вашим римским сенаторам, богатейшим людям мира, приходится постоянно ломать голову, на что бы потратить деньги. Мы с вами считаем, что задача выполнена, когда на сегодня-завтра у нас есть что съесть, а если очень повезет — то еще и смена одежды. Жизнь римского сенатора далеко не так проста.

Если говорить о доме, то подавай ему виллу размером с Трою и достаточным количеством лакеев и слуг, чтобы укомплектовать легион. Если надо куда-то поехать, то появляется или карета с шестеркой снежно-белых лошадей, или паланкин, украшенный изображениями всех двенадцати подвигов Геракла в сусальном золоте, который тащат восемь совершенно одинаковых германцев. Кроме того, существует риск, что Его Всевластие заскучает, перемещаясь из точки А в точку Б. Поэтому помимо кучеров или носильщиков его сопровождают прислужники, и секретари, и два сирийца, которые вытирают сопли с его подбородка, когда он чихает, и половина манипулы телохранителей со здоровенными дубинками — просто на тот случай, если царь Персии подкрадется со всей своей армией и попытается украсть набор для педикюра из слоновой кости.

И вот мы стоим вдвоем, а на нас, как Ганнибал со слонами, движется вся эта колонна: пехота в авангарде, затем два мужика с вениками и топорами (показывая, что едет не просто богатый ублюдок, а высокий государственный чин), с десяток всадников, потом карета, за ней фургон, в котором лежат чистые одежды Его Совершенства.

Известно, как надо поступать в подобной ситуации: следует со всей возможной прытью убраться с дороги, сдернуть шляпу и уставиться на собственные ноги, показывая, что знаешь свое место. По этому поводу я не переживал, не возражал и вообще был бы счастлив, как свинья в дерьме, выполнить все положенные процедура за несколько мгновений. К несчастью, сейчас решения принимал не я, а мой проклятый мул.

Едва я дернул за повод и моя рука чуть не выскочила из сустава, то сразу понял, что это последний раз, когда я дал уговорить себя нарушить первое правило выживания в этом враждебном, жестоком мире: никаких сраных мулов. Стоит ли говорить, что как только мой мул бросил якорь, мул Луция Домиция последовал его примеру. И вот мы стоим, загораживая путь, а римляне с каждой секундой все ближе.

Передний человек завопил:

— Уберите этих проклятых животных с дороги! — Что ж, это сильно помогло. Я тянул изо всех сил (каковых у такого тощего мелкого типа, как я, немного), и Луций Домиций тянул тоже — и если его мул не двигался с места, то что требовать от меня?

В общем, процессия остановилась примерно в шаге от нас, и было совершенно очевидно, что никого этого не обрадовало. Пехотинцы схватили нас и швырнули в сторону; я приземлился на задницу, Луций Домиций треснулся башкой о мощеную дорогу. Они попытались переместить мулов, но у них тоже ничего не получилось. Подъехал один из кавалеристов, но мой мул, должно быть, сказал какую-то гадость по-лошадиному, потому что его прекрасная белая кобыла ни с того ни с сего распсиховалась и попыталась перекинуть своего наездника через голову. Затем дверь кареты отворилась и появилась идеально круглая голова. Она закричала:

— Из-за чего остановка? Что происходит?

Чудесно, мы встретили сенатора.

Главный головорез закричал в ответ, пытаясь разъяснить ситуацию:

— Это мулы, господин, их не сдвинуть с места!

Сенатор нахмурился и секунду подумал.

— Убейте их, — сказал он. — Я не намерен торчать тут весь день.

Кавалерист спрыгнул с лошади, передал поводья головорезу, выхватил меч и рубанул моего мула по шее.

Бедная скотина еще не долетела до земли, а он уже проделал то же самое со второй, и через секунду лакеи стащили оба трупа на обочину. Проблема решена.

И я был бы счастлив, если бы на этом все и кончилось. Но римские сенаторы обожают выказывать справедливость как раз тогда, когда это никому не нужно. Он приказал привести нас, и вот мы стоим прямо перед ним, сжатые со всех сторон его подхалимами.

— Сожалею о случившемся, — сказал сенатор, глядя вдаль поверх наших голов, как будто опасаясь запачкать о нас глаза. — Но я спешу: государственные дела. Возместите этим людям их потери по справедливости.

Какой-то грек в ослепительно зеленой тунике выскочил из кареты и сунул деньги мне в руки. Я и смотреть на них не стал. Я рассматривал носки своих сандалий и молился, чтобы у Луция Домиция хватило ума делать то же. Я ждал, когда дверь захлопнется и нас отшвырнут в сторону, но ничего не происходило. Наконец я поднял глаза.

Сенатор рассматривал меня таким взглядом, как будто он рыбачил и обнаружил меня в сетях.

— Я тебя нигде не мог видеть? — спросил он.

Дерьмо, подумал я.

— Не думаю, господин, — сказал я. — Уверен, я этого недостоин.

Он на это не купился.

— А я уверен, что знаю тебя, — сказал он. — Ты бывал в Риме?

Я покачал головой.

— Никогда, господин.

— Ты уверен в этом?

До чего, блин, дурацкий вопрос — как будто такое можно забыть.

— Так точно, господин. Меня зовут… — провалиться мне на этом месте, я забыл, как меня должны звать. — …Питтак, — вспомнил я буквально за мгновение до того, как это стало бы выглядеть странно. — Я сыроторговец из Мавритании.

Сенатор хлопнул в ладоши.

— Вот и ответ, значит, — сказал он. — Моя последняя должность была там. И из какого же города в Мавритании ты родом?

Я не поднимал глаз, но чувствовал мощные волны ненависти, катившиеся на меня от Луция Домиция.

— Икозий, господин, — ответил я, главным образом потому, что это было единственное место в Мавритании, которое я смог припомнить.

— Правда? — сенатор просиял. — Я хорошо знаю этот город. А ты, значит, сыроторговец. И что же ты делаешь на Сицилии?

Будь моя воля, я бы предпочел быть заживо съеденным жуками, чем продолжать эту беседу. К сожалению, выбора мне никто не предоставил.

— Покупаю, господин, — сказал я. — Товар.

— О, — сенатор нахмурился. — Как странно. Неужели сицилийский сыр в Икозии может иметь спрос?

Я кивнул.

— О да, господин, там жить без него не могут. Улетает, как говно с лопаты, господин, извини за выражение.

— Серьезно? — он покачал головой. — Как странно, икозийские сыры — просто деликатес. Не припоминаю, чтобы я видел там сицилийский сыр.

Ублюдок, подумал я.

— Это новинка, господин, — сказал я. — Совершенно недавняя мода, видишь ли.

— О, ну хорошо, — он подумал секунду, затем утер нос тыльной стороной ладони. — Что ж, это все объясняет. Я знал, что я тебя где-то видел раньше. Никогда не забываю лица.

Затем раздался благословенный стук закрываемой двери и процессия двинулась дальше. Я все еще сжимал полученную монету. Не думаю, что два человека с ломиками смогли бы разжать мои пальцы, до того у меня все свело. Я стоял, не двигаясь, пока последний человек в колонне не скрылся за вершиной холма.

— Ты знаешь, кто это был?

Я совершенно забыл о существовании Луция Домиция.

— Вонючий долбаный римский ублюдок, — ответил я, — вот кто это был.

Я разжал кулак и увидел, что нам дали: здоровенную золотую монету, которой хватило бы на табун мулов.

— Ублюдок, — повторил я.

Тут Луций Домиций схватил меня за шиворот и так его скрутил, что я вдохнуть не мог.

— Ты знаешь, кто это был? — прошипел он.

— Отпусти меня, ты, псих, — сказал я. — Какого хрена ты меня душишь?

Он отпустил, но нисколько не успокоился.

— Это был он, — сказал он. — Сенатор.

— Да я и сам догадался.

— Да нет же, клоун. Сенатор. Он. Тот самый, которого я сослал в каменоломни.

Четыре

Как-то раз, давным-давно, я оказался в Египте или другом таком же месте, совершенно сломленный, так что дело дошло в поисках честной работы. И подкатывает ко мне один толстяк, одетый вроде бы в ковер, и спрашивает, не хочу ли я поработать загонщиком на львиной охоте? Мой ответ был — не хочу, разумеется, но за деньги согласен; в следующий момент я уже стоял в длинном ряду с другими доходягами и неудачниками, и ряд этот двигался через пустыню, размахивая трещотками, колотя в старые бронзовые сковородки и вообще производя до черта шума. Мы занимались этим уже довольно долго, когда из маленьких кустиков выскочил лев. Ну, он взглянул на нас и метнулся в другую сторону, и я бы на его месте поступил точно так же; и вот он бежит, короче, и думает — ну что же, это оказалось совсем не страшно, как вдруг земля у него под ногами подается и он оказывается на дне глубокой ямы, которую охотники выкопали днем раньше и накрыли сухой травой и парой веточек.

Я рассказываю это потому, что в точности знаю, что чувствовал бедолага. В один момент он несется, показывая врагам подошвы лап, а в следующий все вокруг превращается в дерьмо, в котором он и застревает. В точности как мы с Луцием Домицием в тот день на Сицилии.

— Да ты шутишь, — сказал я.

Луций Домиций вытаращился на меня.

— Да, — сказал он. — Шучу. Такое у меня чувство юмора. Соберись уже, ты. Это был он. Гней Сульпиций Аспер, бедняга, которого я отправил в каменоломни, — он взмахнул ладонями, как будто хотел стряхнуть их с предплечий. — Мы попали, — сказал он. — На сей раз наша дурацкая удача себя исчерпала. Мы покойники.

Я понимал, отчего он так, но все же.

— Не говори чепухи, — сказал я ему. — Конечно, пришлось попотеть, но мы выбрались. Сделай пару глубоких вдохов и все наладится.

Он только посмотрел на меня.

— О, бога ради, — сказал я. — Слушай, он думает, что я африканский торговец сыром и к завтрему и думать о нас забудет. Нам всего лишь нужно держаться от него подальше, вот и все.

Он ничего не ответил, и это было очень плохим признаком. Ну, я не собирался этого так оставлять.

— В любом случае, это ты во всем виноват, — сказал я. — Это ты настоял на долбаных мулах. Разве я не твердил тебе: никаких мулов, никогда? И что, послушал ты меня?

Непохоже было, что он в настроении беседовать про мулов. Некоторое время он стоял, пытаясь унять дрожь. Потом спросил:

— Ладно, куда теперь?

— Чего?

— Куда мы теперь пойдем? Прямо или вернемся назад?

— Давай без глупостей, — сказал я. — Конечно же мы идем дальше, в Камарину. В порт, там сразу на борт, все просто. Да что ты там навоображал?

Он покачал головой.

— Извини, — сказал он. — Мозги совсем отказали. Да, так и сделаем. Кто его знает, может и выкарабкаемся.

Остаток дня мы почти не разговаривали, что, наверное, было к лучшему. Он был совершенно несчастен. Я пытался представить себе тот конкретный вид месторождения говн, в которые мы можем забрести, но на ум не приходило ничего, кроме образа нескольких кавалеристов, несущихся вслед за нами, потому что Его Могущество вспомнил, где ж это он видел Луция Домиция.

Если дело обернется именно так, мы ничего поделать не могли. Проблема Сицилии в том, что это открытая местность. Нельзя просто спрыгнуть с дороги и спрятаться в кустах, если ты приметишь у себя за спиной неприятного вида облако пыли. Вокруг только поля, полные грязекопов, только и ждущих возможности доложить первому же всаднику: вон туда они побежали. Но ничего страшного, потому что ничего подобного и не произойдет — по причинам, которые я только что изложил. Его Могущество вовсе не повернется вдруг кругом и не скажет: провалиться мне, этот раб, мимо которого мы давеча проехали — это же переодетый Нерон. Такого просто не бывает. Спокойствие, спокойствие, беспокоиться не о чем.

В общем, мы продолжили путь со всей возможной скоростью, и к вечеру доковыляли до следующего жалкого сицилийского городка и упали в жалком сицилийском кабаке. На сей раз я не разыгрывал сыроторговца, наоборот — мы решительно избегали сырной темы, и мне незачем объяснять вам — почему. Мы отыскали тихий уголок и устроились там с самым недружелюбным видом.

Прямо за нами сидела парочка возчиков, которые беседовали с кем-то для нас невидимым.

Конечно, я стал подслушивать, потому что такова моя природа.

— Только прибыл, — говорил один из возчиков. — Не знаю, каков этот ублюдок сам по себе, но вряд ли сильно хуже или лучше любого другого ублюдка. Все они одинаковы.

Его приятель рассмеялся.

— Насчет этого не уверен, — сказал он. — Сдается мне, этот может оказаться пободрее, по крайней мере поначалу. Слышали про его сына?

Второй возчик и тот парень, которого мы не видели, не слышали, и он принялся рассказывать.

— Я слыхал, что его сын приехал за несколько дней до старика, чтобы немного поохотиться или еще чего, прежде чем приступить к службе при папочке. В общем, пару дней назад он отправился по деревням, и в итоге этого обмудка ограбили.

— Да пошел ты.

— Будь я проклят! Как я слышал, к нему подкрались со спины, огрели по башке и забрали все добро. Даже одежду с него сняли. — Он вздохнул. — Ну, можете сами сообразить, что это значит. Новый наместник еще даже должность не принял, а его сына зверски ограбили. Это, стало быть, что? Это солдаты повсюду, выборочные обыски, и если не сможешь доказать, что занят законным делом, отправишься в каталажку, пока не найдется кто-нибудь, кто за тебя поручится. — Невидимый собеседник что-то согласно буркнул. — Я хочу сказать, через несколько месяцев все успокоится, особенно если тех подонков поймают, но не удивлюсь, если первое время нам придется туго.

Собеседники возчика нашли историю забавной.

— И что, даже обувь у него увели, что ли?

— Так я слышал. Пацан говорит, что не видел их, но мужики в полях заметили парочку подозрительных незнакомцев, которые странновато себя вели — здоровенного широкоплечего италийца с толстой шеей и маленького грека с рожей, как у хорька. Вроде как они из тех осужденных, которые уделали стражу по дороге в каменоломни; эта парочка соответствует описаниям.

— А, — подал голос молчаливый участник беседы, вероятно, тот парень, которого я не мог разглядеть. — Это все объясняет. Наш сержант говорил что-то насчет проверки одной деревни, где видели двух чужаков, и мы понять не могли, к чему это все. А оно вон что.

И вот мы сидим с Луцием Домицием и не можем двинуться из страха, что этот парень, который оказался солдатом, повернется и увидит нас. К счастью, вскоре они закруглились и ушли. Мы досчитали до двадцати и выскочили из кабака.

Сеновал показался нам относительно безопасным место, туда мы и направились.

— Это ужасно, — сказал Луций Домиций. — Я просто не верю. Как будто кто-то специально все это планирует.

На сей раз был мой черед сидеть тихо. Я всегда смотрю на вещи с оптимизмом, но теперь он мне отказал.

— Серьезно, — продолжал он. — Не будь все так ужасно, это была бы чистая комедия. Нас преследует весь сицилийский гарнизон за убийство римских солдат и побег с каторги; наместник вот-вот сложит два и два отправит за нами свою личную стражу; наконец, выясняется, что рубашку, которая сейчас на тебе, ты спер у его сына. В совокупности этого достаточно, чтобы назавтра на охоту вышла вся римская армия целиком, — он издал какое-то бульканье. — Это поразительно, — сказал он. — Безо всяких усилий мы превратились в двух самых разыскиваемых преступников в истории Сицилии.

В обычных условиях я бы нашел в этом и светлую сторону, но на сей раз почему-то не смог ее разглядеть.

— Есть идеи? — спросил я, что само по себе показывало, насколько я был подавлен.

— Конечно, — сказал он. — Давай убьем себя и избавим их от хлопот. Единственное, что меня успокаивает — это что нас распнут, как заурядных преступников, прежде чем Сульпиций Аспер сообразит, кто я такой, а это значит, что я избегу всех тех ужасных вещей, которые мне светят, если нас поймают. Благие небеса, благодарю вас за милосердие, право слово.

— Прикрути фитиль, блин, — рявкнул я. — Им нас не поймать. Должен быть выход, подожди и увидишь. Выход всегда есть, надо только не терять выдержки и верить.

— Серьезно? — он посмотрел на меня так, как будто я выполз из яблока. — А сейчас ты скажешь, что бывал и в худших переделках.

— Ну, да, — сказал я. — Да и ты тоже. Совсем недавно мы ехали в телеге на каменоломни, а посмотри на нас сейчас — свободны и безгрешны. Есть все основания полагать, что мы такими и останемся, если будем сохранять спокойствие и не паниковать.

Я думал, он разорется, но нет.

— Ну хорошо, — сказал он. — И в чем на сей раз состоит твой сногсшибательный план?

— Не знаю точно. Возможно, исходный план — по-прежнему самый лучший. Сейчас мы должны быть недалеко от Камарины. Нам надо только попасть на корабль — и все наши проблемы позади. Но, — продолжал я, — я нутром чую, что это плохая идея. Типа, если уже известно, что мы сперли одежку пацана, более чем вероятно, что по побережью разослали всадников с посланием, так что легавые повсюду нас высматривают — и в Камарине нам придет кукан.

Луций Домиций медленно кивнул.

— Разумно, — сказал он. — И какова же альтернатива?

— Двинуться вглубь острова, — сказал я. — Может быть. Если они не ожидают от нас такого поворота, мы выиграем очко. С другой стороны, уже очень скоро весь остров станет нас искать, особенно если объявят вознаграждение. Мы чужаки, и в любом месте будем торчать, как чирьи на верблюжьей заднице. Если бы мы оказались у нас дома, я бы выбрал горы. Я знаю тысячи пещер и потайных мест вокруг Филы, где можно сидеть месяцами. Но шляться по этим холмам — значит напрашиваться на неприятности… и это если допустить, что нам удастся пересечь равнину незамеченными, а это вряд ли.

— Проклятье, — произнес Луций Домиций задумчиво. — А ведь ты у нас весельчак. Я же прав, так? Мы покойники.

— Нет, не покойники, — сказал я. — Я просто размышляю вслух, вот и все.

— Это конец, — повторил он. — Ну что ж, прекрасно. Ты давай думай. Лично я собираюсь помолиться.

Я вот, значит, я сижу на сеновале на Сицилии и пытаюсь придумать простой, но эффективный способ остаться в живых; наверное, я думал так напряженно, что надорвал мозги и отключился, потому что когда я пришел в себя, свет струился сквозь щелястую дверь.

То ли во сне я продолжал размышлять, то ли молитвы Луция Домиция для разнообразия дошли по адресу и боги прислали мне ответ.

Фиг знает. Не думаю, что это вообще имеет значение. Значение имело то, что едва продрав глаза, я уже все знал. Все было очень просто.

— Эй, — окликнул я его. — Ты тут?

Я услышал, как он хрюкнул и повернулся.

— Вщемдело?

— Я нашел, — сказал я. — Нашел выход.

Он застонал.

— Всякий раз, когда ты начинаешь вещать этим уверенным, самодовольным тоном, я знаю, что дело плохо. Ну давай, выкладывай свою блистательную идею.

Хорошо, что я такой толстокожий, а то мог бы и обидеться.

— Закрой рот и слушай, — сказал я. — Где нас будут искать в последнюю очередь?

Он немного подумал.

— В Экбатане, — ответил он. — Но толку-то, дотуда три тысячи миль.

Я притворился, что не расслышал.

— Кто нас ищет? — спросил я. — Солдаты, вот кто. Значит, нам надо стать солдатами. Я хочу сказать, — продолжал я, — кого ты видишь, глядя на солдата? Ты видишь доспехи, сверкающий шлем, красный плащ, здоровый щит, вот это все. А на лицо никогда и не смотришь, так? Ну то есть, между этими ихними широченными нащечниками хорошо если кончик носа торчит, а главное, ты и не станешь туда смотреть. Как я тебе уже говорил, когда ты беспокоился, что тебя узнают — люди видят то, что ожидают увидеть. Они смотрят на мужика, который сидит на курульном кресле — и видят императора. Смотрят на мужика в одежде раба — видят раба. А мужик в броне и красном плаще…

Он уставился на меня, как будто у меня пена со рта пошла.

— Ты что, спрыгнул со своего крохотного умишка? — спросил он.

— А кроме того, — сказал я. — Представь: ты сидишь у кабака, или пасешь коров, или ковыряешься в поле, появляются два чувака в униформе и спрашивают, не видел ли ты двух чуваков. Да тебе в голову не придет, что чуваки, которые спрашивают — это чуваки, которых они ищут.

Он поскреб в затылке.

— Повтори еще раз, — сказал он. — Медленно.

— Мы переоденемся солдатами, — сказал я. — И прикинемся, что ищем нас. Подумай.

Он подумал.

— Всего одна проблема, — сказал он. — Где взять два комплекта армейского обмундирования? Или ты подумываешь заскочить в казармы и попросить каптерщика подыскать нам что-нибудь по размеру?

Я покачал головой.

— На этот счет не беспокойся, — сказал я. — Я все продумал. Это малейшая из наших проблем. Ну, что скажешь?

У него был такой вид, как будто его крепко пучит.

— Не знаю, — сказал он. — Это настолько глупо звучит, что даже может и получиться. Но…

— Значит, договорились. Ладно, давай двигать. Нет смысла сидеть здесь и ждать, когда нас схватят.

Если вы ломаете голову, пытаясь расколоть мой хитроумный план получения двух комплектов пехотной униформы, то вы в хорошей компании, потому что я тоже этим занимался. О, я помню, что сказал Луцию Домицию, но это была небольшая ложь во спасение, потому что в противном случае он бы затеял свару и мы бы с места не двинулись. Должен сознаться, когда мы выбирались из нашего номера, я понятия не имел, как решить эту проблему. Ну, то есть я был вполне убежден, что нам придется, вероятно, слегка нарушить закон, но в остальном я сохранял, так скажем, незашоренный взгляд и был открыт для предложений.

Перво-наперво я решил, что идея Луция Домиция насчет каптерщика не была такой идиотской, как он сам полагал. Как всем известно, существование римской армии как таковой подчинено двум целям: она должна поддерживать мир и ее должны обдирать все, кто движется. Если у вас заводится дохлая лошадь или три тонны заплесневелых бобов — как вы поступаете? Продаете их военным. Ну или, предположим, вы строительный подрядчик или владелец фабрики по производству гвоздей. Кто ваш любимый клиент — тот, которого можно надуть в любое время суток и в любой сезон? Парни в красном. Если вам что-то нужно, а у армии это что-то есть в наличии, все, что от вас требуется, это поставить выпивку квартирмейстеру или складскому писцу — после чего вы можете явиться в казарму с тачкой, а солдаты еще и помогут ее загрузить. Я люблю армию. Существование армии заставляет меня пожалеть, что я не плачу налогов.

Единственным пробелом в плане было то, что я не знал, где расположены ближайшие казармы, и по некоторым причинам мне не хотелось расхаживать по городу, спрашивая дорогу. Жаль, но надо быть реалистом. Поэтому на ум мне пришло высказывание моей старушки-матери: не можешь купить — укради.

Ну, сказать-то просто, однако мне претила перспектива проследить полвзвода братушек до темного переулка, где и обобрать их. Лобовая атака отпадает, рассудил я. Придется брать хитростью. В этот самый момент я ощутил сожаление, что когда я был молод и только начинал жить, мне не выпало шанса настоящим образом овладеть ремеслом. Понимаете, спереть плащ и пояс у молодого придурка, пока он исследует местную фауну — это одно. И совсем другое — обработать военного: это работа для профессионала. Нужно иметь солидное образование, если собираешься играть в такие игры.

Тем не менее, это было все, что нам оставалось, поэтому все умственные усилия я бросил на решение следующего вопроса: когда солдаты снимают все свое обмундирование? Ответ: в общем, никогда, а если не верите, подойдите к ближайшему часовому и глубоко вдохните. И тут я подумал: Гален, ты опять мелочишься; узость взглядов загонит тебя в могилу. Действительно, средний салоед, плоскостопый мул Мария, сбрасывает тогу лишь дважды: в брачную ночь и на похоронах. Офицеры, напротив, относятся к совершенно другому типу. Они благородны. Они моются.

— Короче, так, — сказал я Луцию Домицию. — Высматривай бани.

Он взглянул на меня и заскулил, но я был к этому готов.

— Ох, бога ради, — сказал он. — Уж не собираешься ли ты что-нибудь стянуть? Ты вообще обучаем? Мы ведь именно из-за этого и оказались в такой заднице.

— Конечно, — сказал я. — Есть такая деревенская поговорка: лажа как дверь — через что вошел, через то и выйдешь. Короче, нам нужен длинный шест и что-нибудь в качестве крючка.

— Нет.

— И какой-нибудь шнур, — добавил я, поскольку вообще очень внимателен к мелочам. — Давай ищи.

Шест оказалось найти нетрудно. Знаете эти штуковины, которые хозяева лавок используют, чтобы тушить лампы на улице? Мы нашли одну такую, прислоненную к стене.

С крюком было посложнее. Я подумал, что подойдет крюк для горшка, но все, какие нам попадались, были с горшками, что усложняло задачу.

Как раз когда я начал нервничать, разгуливая по рынку с длинным ворованным шестом, мы приметили прилавок скобаря, на котором были разложены новые крючья для туш, еще черные после закаливания.

— Вон они, — сказал я. — То, что надо.

Луций Домиций встревожился.

— Как ты, блин, собираешься украсть один из них, — сказал он, — если тот мужик стоит рядом и смотрит? И если ты сейчас произнесешь выражение «отвлекающий маневр»…

— Не будь дураком, — сказал я ему. — У нас же деньги есть, забыл? Мы его купим.

Так мы и сделали, а потом завернули на зады мясной лавки и вытянули из туники Луция Домиция нить длиной примерно с руку, которой и привязали крюк к шесту. Разумеется, это создавало новую проблему. Не очень умно расхаживать с крюком, привязанным к длинной палке, выспрашивая дорогу к общественным баням. В конце концов мы оторвали от туники Луция Домиция рукав и обернули им крюк. Немножко очевидно, скажете вы, но нам было не жиру.

К счастью, бани в этом городе оказалось нетрудно найти: шикарное новое здание, вероятно, не старше года. Стояло довольно раннее утро, достаточно раннее, чтобы какой-нибудь офицер еще не закончил прихорашиваться перед тем, как приступить к выполнению должностных обязанностей: орать на людей. (Если вы не дураки, то заметили, что я употребил слово «офицер» в единственном числе. Это был умный ход. Нормальному офицеру, разумеется, и в голову не придет покинуть лагерь и отправиться в город без своего верного денщика, трусящего у стремени. Единственным минусом было то, что на сей раз мне предстояло стать рабом, но что поделаешь. В конце концов, можно что угодно говорить о Луции Домиции, но он был римским аристократом, то есть тем, к чему мне не приблизиться и за тысячу лет).

Они вообще учатся чему-нибудь, владельцы бань? Где бы вы не оказались, от Гибернии до Сарматии, в задней стене бани непременно обнаружится маленькое окно, как специально предусмотренное для местных воров. На самом деле это недалеко от истины. Архитекторы объяснят вам, что оно сделано для вентиляции или еще что-нибудь наплетут. Правда же заключается в том, что банщики имеют долю в воровской добыче и все довольны. Сперва стремительный разведывательный рейд. Никого вокруг, и я запрыгнул Луцию Домицию на плечи, просунул голову в окошко и осмотрелся.

Вид передо мной предстал многообещающий. Из окошечка открывался прямой обзор на раздевалку и между всяких прочих одежд я разглядел сверкающий нагрудник в греческом стиле, какие любят богатые мальчики. Более того, не видно было никого живого, кроме трясущейся старой развалины, прислужника, и он как раз присел вздремнуть в уголку. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ну, торчать тут тоже смысла не было. Я просунул шест в окно и его как раз хватило. После этого всего-то и надо было, что зацепиться за один из ремешков на нагруднике и сдернуть его, решив все наши проблемы.

Ну, почти. Наверное, вы уже и сами все поняли. Нагрудник — чертовски тяжелая штука, чтобы выудить его из здания на кончике длинного тонкого шеста.

Совершенно верно, да только я об этом не подумал. Я ухитрился протащить проклятую хреновину через половину раздевалки, прежде чем шест вырвался из моей руки и нагрудник с грохотом полетел на мраморный пол, наделав столько шума, что хватило бы и на Марафонскую битву.

Даже банный сторож не смог бы такое проспать. Он подскочил, оглянулся, увидел нагрудник, качавшийся взад-вперед на полу, и исчезающий в окне шест. Естественно, он попытался схватить его и, естественно, промахнулся, но чертов крюк зацепился за его рукав. И вот уже я, как удачливый рыбак, тащу старого пердуна по полу за этот самый рукав.

Он принялся вопить, как резаный, и в раздевалку повалили мужики — разгневанные, совершенно голые и все как один жаждущие моей крови.

Ну, мне хватило ума отпустить шест, но это вывело меня из равновесия. Секунду я качался туда-сюда, а затем медленно свалился с Луция Домиция и приземлился коленом на твердый камень мостовой. Луций Домиций тоже упал — на меня — и мы остались лежать, завывая от боли, в то время как в бане орал, вызывая стражу, какой-то злобный говнюк.

Это был идеальный момент, чтобы смыться, но я повредил колено и не мог двинуться с места. Луций Домиций был не в лучшей форме, но тем не менее он подскочил, схватил меня как мешок с углем, перекинул через плечо и пустился бежать со всей прытью.

Вот такой он молодец. Возможно, он воображал себя отважным героем, вроде того чувака из поэмы, который на собственных плечах вынес старенького папу из горящей Трои. К несчастью, в нашем случае получилось иначе. Пробежав с десяток шагов, Луций Домиций споткнулся и мы снова грохнулись на землю. Не стоит и говорить, что я опять летел коленом вперед. В тот момент я не мог думать ни о чем, кроме того, как же мне больно; Луций Домиций возился, пытаясь спихнуть меня с себя, чтобы встать. Неудивительно, что когда прибежали стражники, мы все еще были там.

Естественно, первым делом они принялись ржать. Отсмеявшись, они скрутили нас и поволокли прочь, при этом я все еще орал от боли, а Луций Домиций обзывал меня всякими словами, которым научился явно не от Сенеки. В общем, попали мы в переплет.

(Вы, наверное, держите в уме, что я слегка философ, и думаете, будто я встретил этот неблагоприятный поворот спокойно и с достоинством. Жаль разочаровывать все, но это не так. Во-первых, не настолько я философ. Во-вторых, трудно сохранять достоинство и спокойствие, когда три солдата волокут тебя за щиколотки, а ты тем временем цепляешься за все косяки. Попробуйте сами и поймете, что я имею в виду).

В общем, в конце концов мы оказались в каталажке жалкого сицилийского городишки, и на сей раз, верите вы или нет, я был уверен, что мы встряли крепко. Средний римский солдат, может быть, и не гений; на самом деле, такая задача, как поглощение тарелки бобов, требует от него полной концентрации внимания, если он не хочет, чтобы примерно половина порции попала в нос; однако можно было поспорить, что рано или поздно они приглядятся к нам и подумают: крупный италиец с толстой шеей, маленький тощий грек с лицом, как у хорька — и тут до них дойдет, что они только что заслужили повышение. После этого мы предстанем перед магистратом, и совершенно неважно, узнают Луция Домиция или нет — мы натворили столько, что хватит приговорить к смерти целый легион.

Говорю это, как человек, уже узнавший на себе, каково висеть на кресте, когда сержант помахивает здоровенной дубиной у твоих ног, и открыто признаю, что весело мне не было.

— Это все ты виноват, — сказал я Луцию Домицию. — Ты должен был сказать мне, что пытаться спереть нагрудник из бани было совершенно идиотской идеей.

Он посмотрел на меня, покачал головой и улегся на пол.

— Нет, правда, — сказал я. — Я рассчитывал, что ты это сделаешь. Да, я знаю, что иногда я слишком увлекаюсь собственными замыслами, но тут-то ты и должен меня одергивать: не будь, блин, таким психом, Гален, это ужасная идея. А ты ничего такого не сделал. В итоге мы угодили в переделку.

— Проваливай в пекло, — сказал он.

— Ну да, конечно, — ответил я. — Из-за тебя именно туда я и отправлюсь, спасибо тебе огромное, — я расхаживал туда-сюда, но легче мне не становилось, да и камера была слишком мала для нормального расхаживания. — Луций Домиций, — сказал я. — ты когда-нибудь думал об этом?

— О чем?

— Ну, ты знаешь, — сказал я. — Что с нами происходит, когда мы умираем. Ну, ты как считаешь?

Он зевнул.

— Не сказать, чтобы я об этом думал.

Это меня слегка огорошило.

— Серьезно? — сказал я. — Странно, потому что я вроде бы помню, что в старые времена ты был верховным жрецом и распоряжался религиозными делами всей империи. Сдается мне, ты выполнял работу спустя рукава.

— Верно.

Мне это не понравилось. Мне надо было о чем-нибудь хорошенько поспорить.

— Черт побери, — сказал я. — Прекрасно сказано. Да если кто и должен разбираться в религии, так это ты. Ради всего святого, твой дядя — бог. Если уж на то пошло, половина твоей поганой семейки — боги, — я немного подумал. — Вот что, — сказал я. — Как ты думаешь, когда мы прибудем на другую сторону, они нас по-хорошему встретят?

— Сомневаюсь, — сказал он. — Все мои родственники меня ненавидели. Даже те из них, которых я не казнил, — он вздохнул. — Мой дядя, должно быть, уверен, что это я его убил; и даже если он так не думает, то вряд ли его сильно обрадовало то, что я сделал с его женой. Которая, — добавил он, — была заодно его племянницей. Поэтому я не думаю, что в его случае мы можем рассчитывать на теплый прием. Так, кто остается? Ну, скажем, мой прапрапрадедушка Август — он очень симпатизировал моему деду, так что тут есть какая-то надежда. С другой стороны, он всегда был чертовски строг, как я слышал. Если он знает, что я принародно играл на лире, мы угодим в Тартар быстрее, чем ты успеешь произнести «нож». Остается только его дядя Юлий, а он и в лучшие свои времена был полным ублюдком, — он опять зевнул. — На твоем месте я бы сразу по прибытии притворился, что мы не знакомы. Скорее всего, это сильно упростит твое положение.

— Спасибо большое, — сказал я. Немного помолчал. — То есть ты и в самом деле в это веришь, значит?

Он рассмеялся.

— Нет, конечно, нет, — сказал он. — Мой двоюродный дед Клавдий не может быть богом: каждый раз, когда он собирался посрать, ему требовались два лакея и хирург. Кроме того, не думаю, что он вообще верил в богов. Насколько мне известно, это чистая политика.

— Заткнись, чтоб тебя, — заорал я и сплюнул в складку своей туники, чтобы отогнать порчу. — И в хорошие-то времена говорить такое чертовски глупо, а уж в нашем положении…

Я не верил своим ушам. Нечего больше сказать, что ли? А что если Юпитер или еще кто-нибудь услышит?

— Успокойся, — вздохнул он. — Одно можно сказать точно: так это или нет, я узнаю очень скоро. Так какой смысл строить догадки?

Он начал действовать мне на нервы.

— Вообще-то очень большой смысл, — сказал я. — Например, я знаю кучу народа, которые думают, что если ты раскаешься перед богами в своих злодеяниях, то отправишься прямиком на Елисейские поля точно так же, как если бы прожил жизнь праведно. И если это хоть чуточку правда, то может быть важно.

Он покачал головой.

— Не думаю. Это же бессмыслица. Выходит, что можно быть совершенным говном семнадцать лет, как… ну, как мой двоюродный прапрапрадед Тиберий, например, но если ты успел извиниться, прежде чем подвернул боты, то ты свободен и безгрешен, как голубь. Это был бы полный хаос.

Меня все время мучила какая-то неправильность, и тут я догадался, что это было.

— Ты что-то слишком спокоен. Обычно, когда нам предстоит умереть, ты на части разваливаешься.

— Да, — признал он. — Но этот раз… ну, он уж такой окончательный, если ты понимаешь, о чем я. Все фрагменты встали на свое место, если угодно. Это должно означать, что на сей раз мы действительно достигли конца пути. Почему-то это тревожит меня гораздо меньше, чем в предыдущие разы, когда я в глубине души верил, что мы как-нибудь выкарабкаемся. Оказывается, паниковать нет причин. Жаль, что я раньше этого не знал.

Я пожал плечами.

— Ну, в старые времена тебя это не очень-то успокаивало.

— Верно, — сказал он. — Но тогда мне было ради чего жить.

— И что это может означать?

— Бога ради, Гален, посмотри на меня. Посмотри, во что я превратился со времен подвала Фаона. Это же чистое посмешище. Я одет в лохмотья, кожа на ладонях у меня такая же, как на подошвах ног, шея обгорела, вся жизнь состоит из беготни от солдат и ночевок в канаве, а все человеческое общество, на которое я могу рассчитывать — это ты. Можно назвать это жизнью? Какого черта я должен бояться потерять ее? Если считать это наказанием, то я не пожелал бы его и самому худшему своему врагу.

Я медленно выдохнул.

— Я притворюсь, что ничего не слышал, — сказал я. — Я притворюсь, что даже если ты это и сказал, то имел в виду нечто совсем иное, что ты просто так перепуган, что сам не знаешь, что болтаешь. Лады?

— Как тебе угодно. Я по-прежнему считаю, что это ужасно — провести последние часы жизни запертым в одной камере с тобой. Стоит мне подумать, как все могло сложиться… — он осекся и вздохнул. — На самом деле, — сказал он, — открою тебе секрет. На самом деле я ненавидел свое императорское положение.

— Чепуха, — сказал я.

— Нет, честное слово. Это была поганая жизнь и я ненавидел ее.

— Конечно, — сказал я. — Все эти пьянки-гулянки и прочее. Ты этим занимался только по обязанности.

Он рассмеялся.

— Веришь или нет, а это не так далеко от истины. Вроде как все это действительно было моей обязанностью. Весь день я проводил в суде, слушая апелляции, или на встречах с советниками… советниками, смех один, да они прямо говорили мне, что я должен делать. То есть в тех случаях, когда они вообще сообщали мне о своих намерениях. О, они были вежливы, сплошь «Могу ли я предложить, Цезарь» и «Возможно, тебе следует обдумать следующее, Цезарь», но стоило мне только заикнуться о своих желаниях или предложить свой способ решения какой-нибудь проблемы, оказывалось, что меня никто не слышал. А еще постоянные склоки и ссоры везде, где оказывалась замешена мать. Сдается мне, она питалась мелодрамой, как пчелы — медом. А потом, вечером, являлись все мои так называемые друзья, которым я бы и соплю не доверил бы, до того это была отвратная компания, и я должен был идти с ними, напиваться пьяным и бить морду людям на улице.

Думаю, я только потому этим делом занимался, что оно казалось полной противоположностью дневным занятиям — да только это не так. Это была обратная сторона той же монеты, еще одно, чего от меня ждали. В конце концов я подумал — а чего я на самом деле хочу? — и понял, что хочу я сочинять стихи и музыку и исполнять их. Можешь в это поверить? Я хотел того, что может позволить себе сын любой шлюхи, но не я. Подумавши же еще, я понял… это Каллист помог мне. Он сказал: если ты хочешь что-то сделать — сделай это, без разницы, что про тебя будут думать. И я так поступил, но тут явился Гальба, а я неожиданно оказался в подвале.

— Сердце кровью обливается.

Он не слушал.

— Я скажу еще об одной вещи, которая почти разбила мне сердце, — продолжал он. — Всякий раз, когда я что-нибудь исполнял или пел, результат был один и тот же, даже если я играл, как слон, и пел, как ворона — все присутствующие аплодировали, восхищались и вели себя так, будто я сам Аполлон, но единственной причиной, по которой они аплодировали, был страх за свою жизнь и опасение оказаться в каменоломнях, как Сульпиций Аспер. И знаешь, что? Это было просто нечестно, потому что… ну, я не Гомер, не Пиндар, не Анакреонт и даже не Вергилий или этот самодовольный маленький поганец Овидий, голос у меня неплохой, но ничего особенного — я всегда это знал, даже в молодости, когда все им восхищались. Но некоторые мои вещи были хороши, и это я тоже знаю. Раз или два, совершенно случайно, мне удавалось сделать как надо, но сейчас никто не исполняет этих вещей, конечно, и все считают, что они никчемны — и это просто нечестно. Как я и сказал, если бы моей матерью была лагерная шлюха и я вырос в Субуре, велика вероятность, что мог бы сейчас войти в винную лавку в любом городе и представиться, и кто-нибудь обязательно повернулся бы и сказал: эй, не тот ли, который написал ту штучку, ну, ту, которая та-тампти-тампти-там — и купил бы мне выпить. Знаешь, это все, чего я когда-либо хотел, и единственное, чего никогда не получу.

— Печаль-то какая. Обосраться, до чего трагично. Неловко признаться, но я всегда мечтал спать в нормальной кровати, ходить в винную лавку и иметь достаточно денег на кувшин вина и тарелку закуски и не оглядываться то и дело через плечо на тот случай, если появятся стражники. И я сроду этого не имел. С другой стороны, я никогда не учился играть на флейте, так что чего я там понимаю?

Он посмотрел на меня и покачал головой.

— Ты не понимаешь, — сказал он.

— Да уж конечно, не понимаю, — ответил я. — Нет, кое-что у меня было. У меня была собственная мотыга, и в любой момент, стоило мне захотеть, я мог залезть на гору и весь день разбивать ею здоровенные комья грязи. Еще мозоли — я мог заполучить мозоли любого сорта, какие заблагорассудится, и никто никогда не говорил: это не честно, почему это Гален делает всю тяжелую работу, почему не я? Проклятье. Да у меня даже был брат. Не так долго, как мне бы хотелось, но все лучше, чем ничего.

Тут он опять на меня посмотрел, и я пожалел, что сказал это. Однако, как я уже говорил, я был в настроении хорошо подраться. Я хотел, чтобы он разозлился. Но он не принял игру, а только улегся обратно на пол и уставился в потолок. Я вздохнул.

— Все нормально. Извини, я не это имел в виду. И да, в некотором смысле я тебя понимаю, потому что у тебя было все, а теперь ничего, а у меня никогда ничего и не было, так о чем мне убиваться? Должно быть, тяжело тебе пришлось.

Он покачал головой.

— Это как раз неважно. О, ты не поверишь, но это правда. За последние десять лет случались дни, когда я просыпался утром и не мог вспомнить, каково это — жить в Золотом Дворце и ни разу не надевать одну и ту же обувь дважды. Это казалось таким, блин, смешным — все эти деньги и усилия, я никогда их не замечал в общем-то. Просто удивительно, как мало я об этом сожалел. Так что да, я знаю, что если бы я был собой, а не кем-то другим — каким-нибудь персонажем в афере или вообще никем, когда мы в бегах и держим голову пониже — если бы я был собой и зарабатывал игрой и пением, пуская шляпу по кругу или стоя на телеге у постоялого двора, то был бы так счастлив, что не желал ничего иного. Но вместо этого… — он пожал плечами. — Слишком поздно теперь, — сказал он и вдруг ухмыльнулся. — Знаешь, как я будто бы сказал? Мои знаменитые последние слова, которые я произнес, прежде чем зарезаться? «Какой артист умирает!». Вообще-то неплохо сказано; стыдно даже, что моих талантов и на такое не хватило. Вот я сижу тут и готовлюсь умереть, а это даже не мои слова, чьи-то еще, это цитата. Вот это и есть ужасная правда. Я даже не так хорош, как на меня клевещут.

— Но и не так плох, — сказал я мягко. — Уж я-то знаю. Ты немножечко идиот, Луций Домиций, и порой совершаешь совершенно дурацкие поступки, а иногда ведешь себя, как старая баба, но в целом ты нормальный мужик. Просто подумал, тебе будет приятно это знать, — закончил я неловко.

Он заржал.

— Чудесно, — сказал он. — Не способен собственную жопу двумя руками нашарить, но в целом нормальный мужик. Прекрасная эпитафия. Ты даже не представляешь, как мне приятно это слышать.

Он определенно вознамерился быть несчастным, с чем я его и оставил, вернувшись к расхаживанию. На сей раз толку от этого оказалось не больше, чем в прошлый. Кроме того, я страшно хотел есть, поскольку с самого постоялого двора у нас ни крошку во рту не было.

— Это нехорошо, — сказал я. — Мы, конечно, скоро умрем. Но это не значит, что нас не надо кормить.

— О, они нас накормят, не волнуйся. Вопрос только — чем?

Тут открылась дверь и низенький, квадратный сержант, совершенно лишенный шеи, объявил, что пора нам предстать перед магистратом. Пустяки, подумал я. И тут у меня возникла идея. Не самая лучшая из моих идей, но все лучше, чем вообще никакой.

— Веди, раз так, — сказал я сержанту.

Он ухмыльнулся. Он видел, что у меня что-то на уме. Я видел, как у него в голове закрутились шестеренки.

— Да нет, — сказал он. — Только после вас.

Поэтому я пропустил вперед Луция Домиция и вышел сам, а когда сержант двинулся следом, пяткой пнул дверь так сильно, как только мог. Какое-то мгновение мне казалось, что пинок получился недостаточно сильный и не в то время, однако поворачиваясь, услышал прекрасный в своей мелодичности хруст, как от большого яблока, упавшего на землю. Все было отлично — я попал этому козлу прямо по носу, и от удара он полетел на спину.

— Ну, нечего тут стоять, — прошипел я Луцию Домицию, захлопывая дверь и задвигая засов. — Бежим.

— Ладно, — сказал он. — А куда?

— Откуда я знаю, твою мать?

— Ох, ради всего… — он скорчил такую рожу, будто я выкинул нечто крайне неуместное на дипломатическом приеме, потом развернулся кругом и побежал по коридору — в направлении, противоположном тому, которые выбрал бы я сам. Но, в общем, тут было что в лоб, что по лбу, поскольку я не имел ни малейшего понятия, куда ведет коридор. Сержант уже поднялся на ноги, поскольку я слышал, как он лупит по двери кулаком и зовет на помощь. Очень скоро коридор заполнят солдаты, причем каждый из них будет крайне зол на нас за такое обращение с их приятелем. Появятся они слева или справа, еще предстояло узнать.

— Мог бы предупредить, — заорал Луций Домиций через плечо, но я слишком запыхался, чтобы объяснять, что мысль пришла мне в голову внезапно, так что я только пропыхтел:

— Не до того.

Как я и опасался, мы выбежали прямо на солдата. К счастью, мы именно что выбежали на него, точнее, выбежал Луций Домиций, который был здоровенный малый, а солдат — маленький, хотя и весьма жилистый. При лобовом столкновении, однако, побеждает масса. Солдат полетел на землю, а Луций Домиций свалился на него сверху. Мне едва удалось их перепрыгнуть и остановиться, упершись руками в стену. Что-то покатилось мне под ноги, и я увидел, что это солдатский шлем — ленивый засранец не потрудился застегнуть ремешок. Это было к лучшему, поскольку означало, что я не ушибу пальцы, пнув его в голову.

Пнул я его от души.

— За каким хреном ты это сделал? — крикнул Луций Домиций.

— Бери его плащ, — сказал я, догоняя шлем. Он был не совсем по размеру, но в целом пришелся впору. — Что у него под плащом, нагрудник?

— Кольчуга, — ответил Луций Домиций. — Как ее снимают? Не вижу никаких застежек.

— Наверное, можно стянуть через голову, — ответил я. — Мне-то откуда знать? Не я пятнадцать лет был главнокомандующим римской армии.

Оказалось, что процесс немного напоминал свежевание зайца.

— У нас на это нет времени, — пробурчал Луций Домиций, возясь с солдатом. — Зачем вообще тебе понадобилась эта хрень? Она никак тебе не поможет, когда тебя привяжут к кресту.

Кольчуга сидела лучше, чем шлем, хотя должен сказать, что в этих штуках трудновато дышать.

— Возвращаемся к исходному плану, — сказал я. — Ну-ка передай мне пояс с ножнами. Давай, это у тебя займет секунду, если ты перестанешь перекоряться.

Он стоял и смотрел на лежащего солдата.

— Ты же сам сказал, что это была идиотская идея.

— Нет, плохой идеей было воровство в бане. В остальном все отлично. Помоги с ремешком шлема, не могу нащупать.

Мы проторчали там дольше, чем мне хотелось, но для крестьян мы справились неплохо, как говаривал дедушка. Кроме того, я бы предпочел убрать солдата куда-нибудь с глаз долой, но было некуда.

— Пошли, — сказал я. — Надо двигать. Может, и выйдем куда-нибудь.

Ну, разумеется, он оказался прав — идея была совершенно идиотской. С другой стороны, в некотором смысле она сработала, потому что мы завернули за угол, миновали ряд камер и увидели свет. Это вроде бы было хорошо. Но прежде чем мы добрались до него, навстречу выкатилась целая толпа солдат.

А это, подумалось мне, совсем не так хорошо. Если они уже нашли оглушенного стражника, то знали, что мы сделали. В любом случае, кроме как продолжать бежать ничего в голову не приходило.

Затем произошло нечто удивительное. Передний солдат остановился как вкопанный, выпятил грудь, задрал подбородок и отсалютовал.

Ну, как и было сказано, я не бывший главнокомандующий двадцати легионов и не могу отличить оптиона от обычного рядового братушки с одного взгляда на пряжку или чем там они различаются.

— Значит, одного из них поймали, — сказал солдат.

— Не благодаря тебе, — отрезал я. — Нечего тут стоять, ради всего святого. Второй должен быть где-то рядом.

Солдат еще раз отсалютовал.

— Нужна помощь с этим парнем, командир? — спросил он.

— Я справлюсь, — ответил я. — Бегом исполнять приказание.

— Тот второй, командир — он вооружен и опасен. Один из наших валяется без сознания дальше по коридору.

— Что, это мелкое греческое ничтожество? — спросил я. — Провалиться мне, а с виду ему и из паутины не выбраться.

Тут, к счастью, они оставили нас в покое и убежали. Я подождал, пока они не скроются из виду, потом кивнул Луцию Домицию и мы прогулочным шагом пересекли двор, как будто разминались после плотного перекуса. Что лишний раз доказывает: если ты выглядишь так, будто делаешь что-то, чего тебе делать не полагается, на тебя начинает кидаться каждая собака. Вид надо иметь деловой, занятой и скучающий, и тогда ты становишься невидимым.

Я бы охотно притворился, будто поиск каптерки был частью моего первоначального плана, и что я установил ее местонахождение, исходя из общих принципов и сразу направился прямо туда, как пес по следу ласки. В конце концов, вас там не было, и вы бы сроду не догадались, что я вру. Но опять-таки, я не похож на тех, кто пишет историю, и рассказываю все, как было, а не как должно было быть. Правда же заключается в том, что заслышав приближение толпы солдат, я дернул первую попавшуюся дверь и вытянул счастливый билет.

Странное это место — каптерка. Не думаю, что есть еще в мире места, где можно увидеть столько совершенно одинаковых вещей. Тут были стопки идентичных одеял, ряды идентичных лопат, груды идентичных сапог, и целая стена, занятая полками с идентичными шлемами, мечами, нагрудниками, поясами (все свернуты, как целое войско гигантских улиток), колья для палаток, крючья для котлов, чехлы для щитов, налучи — буквально все вещи, какие я ожидал увидеть и еще множество штук, которых нипочем бы не узнал (— Что это за хрень? — спросил я, указывая на стойку с отполированными железным штуковинами. — Запасные храповики для катапульт, — ответил Луций Домиций. Откуда он это знал, я понятия не имею) — и каждая из них ничем не отличается от соседней, начиная с кольев для частокола и заканчивая ложками, все аккуратно рассортировано и все на своем месте, чтобы писец квартирмейстера мог не глядя взять то, что ему нужно. Забудьте акведуки, триумфальные арки и золоченые колесницы, влекомые четверками белоснежных лошадей. Стоит мне задуматься о сути империи, как у меня перед глазами встает эта картина: каждая вещь, какая только может придти в голову, и притом в сотнях и сотнях экземпляров.

— Хватит стоять, разинув рот, — сказал Луций Домиций. — Хватаем, что надо, и убираемся отсюда.

Я было подумал, что мы тут одни, но увы: из задней комнаты появился огромный мужик и злобно уставился на нас.

— Ну? — произнес он.

Это было нехорошо, но я оказался на высоте.

— Этому парню нужен полный комплект обмундирования. Все, что положено.

Здоровяк посмотрел на меня так, будто я рехнулся.

— И что? — сказал он.

Я этого не ожидал.

— Так, — сказал я. — Это же склад, верно?

— Да, это склад. А где ваше требование?

Решающий момент. Перед нами стоял крупный парень, но вдвоем с Луцием Домиций мы, возможно, и справились бы с ним. И он не ожидал проблем, а это уже полдела. Поэтому да, мы могли вырубить его, похватать, что надо, и сделать ноги, но почему-то я решил не испытывать удачу так нагло. Значит, надо было уболтать этого козла.

— Нет времени на эту ерунду, — сказал я резко. — Можешь разобраться с центурионом позже.

— Херня, — сказал он. — Ты знаешь правила. Нет требования — нет выдачи, — он посмотрел на меня. — Что-то я тебя вроде как раньше не видел, — добавил он. — Из какого подразделения?

Я почувствовал, что Луций Домиций напрягся, но момент, когда удар в голову мог оказаться жизнеспособным деловым предложением, уже прошел. Он смотрел на нас эдак искоса, и преимущество неожиданности мы потеряли. Я недостаточно владел армейской болтологией, чтобы обдурить мужика, а от всех мирских благ нас освободили при задержании, поэтому и подкупить его мы не могли. Соблазнительно было просто повернуться и рвануть наружу, но, к счастью, мне хватило здравого смысла не поддаться. Кроме перечисленных вариантов в голову ничего не приходило.

Как выяснилось, ничего страшного, потому что Луций Домиций внезапно рявкнул самым римским голосом:

— Имя и должность!

— Марк какой-то там (убей меня бог, если я помню), должность: сержант-каптерщик. Я заметил, что он встал по стойке «смирно», сам того не заметив. Тем не менее Луций Домиций кривил рожу. Он подошел к парню на шаг ближе.

— Ты знаешь, кто я? — тихо сказал он.

Парень уставился на него. Бедолага, он прямо окостенел от страха.

— Нет, господин, — сказал он.

— Так оно даже лучше, — сказал Луций Домиций. — Кто твой командир?

Тот пробормотал какое-то имя.

— Хорошо, — сказал Луций Домиций. — Я прослежу, чтобы ты получил нужные бумажки. А теперь слушай меня, солдат, — продолжал он. — У меня нет времени объяснять, а тебе лучше не слышать, что я могу сказать, поэтому пропустим. Один комплект обмундирования, да найди мне по размеру. Мне и так хватает забот, чтобы еще трусить по Сицилии в сапогах на два размера меньше. Понял?

Казалось, глаза сержанта в любой момент могут выскочить из глазниц, а руки у него тряслись, но он покачал головой.

— Прошу прощения, господин, — промямлил он. — Но мне нужна бумага. Иначе…

Луций Домиций засветил ему в нос, и он рухнул на спину, как подрубленный. Затем мы нашли, все что нам было нужно: доспехи, шлем и все прочее для него, по паре сапог для каждого, ну и все такое.

— Прекрасно, — вздохнул Луций Домиций, натягивая сапоги. — Теперь в нашей коллекции ограбление с применением насилия. И на сей раз мы и вправду виновны, хотя не думаю, что это имеет какое-то значение.

У меня не было настроения все это слушать.

— Ты свихнулся, — сказал я. — Полностью слетел с катушек. Я прямо не верю, что ты это сделал.

Вид у него стал удивленный.

— Что, отоварил сержанта? Вообще-то мне казалось, что особого выбора у нас нет.

— Я не про то, — ответил я злобно, — Я про то, что ты сказал перед этим. Благие небеса, «ты знаешь, кто я?» Не ты ли все время боишься, что тебя узнают?

Он пожал плечами.

— Может быть. Но я не думаю, что у него хватит ума. Его больше озадачивало, что это на тебя нашло. На самом деле, это мне хочется спросить, что ты собирался делать?

Мы покинули склад и пересекли двор. Конечно, можно было только догадываться, в какой стороне главные ворота. Очень скоро набегут солдаты или магистрату надоест ждать и он пошлет кого-нибудь поторопить обвиняемых или каптерщик очнется и примется вопить на весь лагерь. По мне так мы уже потратили все свои запасы удачи и плюс к тому то, что не успели израсходовать наши предки — и конца можно было ожидать в любое мгновение. С другой стороны, он еще не наступил.

Чтоб мне сдохнуть, если это не ворота располагались прямо напротив. Разумеется, они были закрыты и стражники стояли возле них с характерным для дежурных разнесчастным видом, но что нам было терять?

Мы свернули в сторону и прошли вдоль трех сторон двора, чтобы они нас не заметили. Затем мы перешли на бег и рванули прямо к воротам, крича:

— Откройте, быстро!.

— Погоди, приятель, что горит? — сказал один из стражников.

— Откройте эти сраные ворота! — заорал Луций Домиций. — Двое заключенных сбежали! Забрались в башню и слезли по веревке. Если они удерут, мы все окажемся по уши в дерьме!

Может, Луций Домиций и был совершенно бесполезной обузой практически в любом деле, но если надо было рассказать сказку, он всегда оказывался на высоте. Стражники переглянулись и один стал отодвигать засовы.

— Пошевеливайтесь давайте! Они с каждой секундой все дальше! — разорялся Луций Домиций, и они его послушались. Они ему поверили. Проклятье, да я сам ему поверил. Вообще-то он говорил чистую правду, потому что несколькими мгновениями позже заключенные драпанули прочь, и если во всей провинции Сицилия нашелся хоть кто-то, кого этот факт удивил бы больше, чем их самих, то я с удовольствием поставлю ему выпивку.

— Больше всего угнетает, — сказал Луций Домиций, когда мы дотрусили до угла и стремглав бросились по переулку, — что это была самая простая часть.

Он опять пришел в привычное свое несчастное состояние, но смысл в его словах был.

— Шаг за шагом, — сказал я. — Сначала уберемся из этого ужасного городка, а потом будем думать, как убраться с этого ужасного острова.

В жизни под железной пятой жестокого и безжалостного тирана есть одно неоспоримое преимущество: люди не обращают внимания на солдат на улицах.

Более того, они стараются вообще лишний раз не смотреть в их сторону; стоит им только заметить солдат, и они стараются проскочить мимо со всей возможной скоростью, глядя при этом под ноги. Естественно, это нас совершенно устраивало; мы обнаружили, что чем громче мы пыхтели и топали и чем подозрительнее выглядели, тем более невидимыми становились. К тому времени, как мы добрались до окраин, народ кидался от нас с таким проворством, будто мы две телеги, несущиеся под уклон, и практически вся дорога оказалась в нашем полном распоряжении.

— У них у всех, должно быть, совесть нечиста, — пробормотал Луций Домиций, — иначе чего они так нас боятся?

Я не ответил. Это была одна из тех вещей, которые человек или понимает сам, или объяснить ему невозможно.

Оказавшись в сельской местности, мы быстро переключились в обычный рабочий режим. В конце концов, нам надо было что-то есть, а добывать еду мы умели только одним способом: жульничеством. Переодевание в солдат — это старая и вполне надежная схема, хотя результаты ее обычно весьма скудные. Она обеспечивала бесплатную еду, выпивку и ночлег — и, собственно, все. Прожить можно, но карьерой я бы это не назвал. Одно было хорошо: мы могли без проблем узнать, что вообще происходит. Нам достаточно было войти в любой кабак или сельский дом и начать расспрашивать о двух беглецах, и в нашем распоряжении тут же оказывались самые свежие новости или самые свежие слухи о том, как идет охота на нас.

Очень скоро все кругом знали, что мы сбежали из каталажки. Было очень неприятно узнать, что мы убили как минимум двух солдат, а в некоторых случаях доходило и до пяти. Приятная же новость заключалась в том, что, похоже, никто не знал, что мы можем прикидываться солдатами. С другой стороны, люди наконец сложили два и два и догадались, что два хулигана, которые попались на краже в бане — те же самые, которые ограбили сына наместника, и они же сбежали по дороге в каменоломни. К восторгу Луция Домиция имя Нерона не звучало, и он сделался несколько более жизнерадостен, когда между нами и тем городком образовалась солидная дистанция.

Плохо было то, что мы понятия не имели, в какую сторону движемся. Я полагал, что мы идем на запад, к Камарине. Луций Домиций был убежден, что мы идем на юг, а значит, в любой момент можем оказаться в соленой воде (чего не произошло). Достаточно было посмотреть на солнце, чтобы понять, что прав именно я, но Луций Домиций был не из тех, кто позволяет каким-то жалким фактам разрушить построенную им прекрасную концепцию.

После четырех дней пути, в течение которых мы объедали кабатчиков и фермеров и ночевали в амбарах, я начал удивляться, куда могла подеваться Камарина. Ее отсутствие раздражало, как ожидание девушки, опаздывающей на свидание. Мы шли и шли, а проклятого города все не было. Через некоторое время до меня дошло. Мы обошли его с севера.

— Ладно, — сказал я. — Ты у нас в школу ходил. Что в той стороне?

Луций Домиций вытаращился на меня.

— А мне откуда знать? — сказал он.

— Нечего мне тут темнить, — сказал я. — Могу спорить, что где-то во дворце была здоровенная бронзовая карта с отмеченными городами, и ты видел ее тысячу раз. Ты должен знать все основные города Сицилии.

Он пожал плечами.

— Только не я, — сказал он. — И о карте я слышу первый раз. Где именно во дворце она располагалась, ты говоришь?

— Мне-то откуда знать? Я же был только гостем, а не хозяином дворца. Ты уверен, что там не было карты?

— Вообще-то, наверное, где-то и была, — сказал он. — Дворец же большой. В нем полно комнат, в которые я ни разу не заходил. Но ни о чем подобном никогда не слышал.

— Ох, — по какой-то причине это меня потрясло. Я имею в виду, это же просто напрашивается. Сами подумайте: вот прибегает гонец и докладывает, что в Цианополе назревает проблема. Никто никогда не слышал о Цианополе, это какой-то пограничный форт, поэтому все присутствующие — советники, военачальники, генеральный штаб и прочие — бегут к карте, смотрят на нее и находят Цианополь. В противном случае что получается? На руках полноценный кризис, необходимо предпринять самые решительные действия, но только никто не знает где — на Сицилии или в Верхней Мезии. Какой-то хреновый способ управлять империей, так же?

— Я думаю, — сказал он, — что если мы проскочили Камарину, то идем прямо к Геле. Правда, в этом случае мы должны идти вдоль русла реки Анап, и если мы вдоль нее идем, то я этого не замечаю.

Я огляделся вокруг. Никакой реки.

— Если мы севернее Анапа, — продолжал он, — то в любой момент можем врезаться в высоченные горы. Но если мы забрели так далеко, то должны быть прямо у их подножия, если только не угодили в долину одной из тех рек, которые питают центральный район. Но я так не думаю, потому что все равно по обе стороны должны торчать горы, а их нет.

— Ладно, — сказал я. — То есть ты хочешь сказать, что вообще не представляешь, где мы.

— Я никогда и не говорил, что представляю. Слушай, столько лет прошло с тех пор, как я учился в школе и звезд с неба, кстати, не хватал. Я все больше глядел в окно и сочинял мелодии. Конечно, — продолжал он, — вполне возможно, что большая дорога, по которой мы шли какое-то время назад — это военная дорога через горы, хотя мне казалось, что та должна быть пошире — но если так, то мы должны были провести прошлую ночь в Гибле; с другой стороны, мы могли свернуть с той дороги, не дойдя до Гиблы где-то с милю или меньше. В этом случае мы сейчас на равнине, которая лежит между горами и морем, на полпути между Камариной и Гелой. Но это вряд ли, потому что для этого все вокруг как-то не на месте.

— Спасибо, — сказал я. — Теперь я жалею, что вообще спросил. — Но, как ни странно, он оказался прав, поскольку на следующий день мы опять оказались на военной дороге, которая, конечно вела к морю. Раньше мы свернули с нее, потому что по возможности избегали основных магистралей, где народа больше. В общем, короче, мы вышли на берег — перед нами расстилалось море, а за ним, если не ошибаюсь, лежало африканское побережье и город Триполи.

— В подобные моменты, — сказал я, — больше всего мне хочется быть чайкой. К вечеру мы могли бы уже быть в Сирте.

— Не думаю, что это такая уж хорошая идея. В Триполи едят чаек.

— Ты знаешь, о чем я, — сказал я. — Ладно, что теперь. У нас же есть выбор. Направо или налево. Как ты полагаешь?

Он пожал плечами.

— Я бы бросил монету, если бы у нас была хоть одна.

— Нет, — сказал я. — Мне нужно разумное, взвешенное решение. Выбрать от балды я могу и сам. Так что ты думаешь — Камарина или Гела?

— По-моему, что в лоб, что по лбу, — ответил Луций Домиций. — Поскольку ни один из нас ни хрена не знает что про одну, что про другую. Ну, — добавил он, — это не совсем так. Насколько я помню, в Геле на летнее солнцестояние устраивают соревнование по поеданию крабов. Крабов наваливают грудами, участники вооружаются щипцами и маленькими бронзовыми молоточками, а первый из них…

— Какое это имеет отношение к нам?

— Понятия не имею. Я рассказываю это только потому, что это все, что мне известно о Геле. Впрочем, — добавил он. — Я мог перепутать ее с другой Гелой, с той, которая в южной Македонии.

Я передумал насчет карты. Если бы у него была возможность изучить карту, а не вылавливать фрагменты сведений из памяти, он бы махом загнал меня в могилу своими лекциями.

— Значит, в Гелу, — сказал я.

— Ладно. Почему бы и нет?

— Хорошо.

И мы направились к Геле. Что лишний раз доказывает, что разумные, взвешенные решения могут быть совершенно бессмысленными, поскольку уже примерно через час мы заметили корабль.

Он двигался недалеко от берега, плавно покачиваясь — один из тех больших зерновозов, которые курсируют между Сицилией и Италией, пункт назначения — Рим. Я видел много таких на якоре в Остии. С некоторого расстояния они выглядели как плавучий город — десятки их связаны рядами вдоль специально построенного пирса, и как только один разгружался, его место занимал следующий. Это чертовски непростое дело — накормить город размером с Рим, и кто бы этим не занимался, надо отдать ему должное — справлялся он отлично. Вообще-то это одна из немногих вещей, которыми действительно кто-то занимается, поскольку сокращение запасов зерна может превратить Рим из центра цивилизованного мира в очаг самого дикого мятежа не более чем за три дня.

В общем, мы увидели корабль. Луций Домиций, который по очевидным причинам кое-что понимал в этом деле, предположил, что он загрузился в Камарине и плывет назад вдоль восточного побережья. (Большие зерновозы предпочитают не выходить без особой нужды в открытое море, но и проливы Регия тоже не очень любят. Они лучше проведут лишний день или два в пути, невзирая на то, что время — деньги, чем налетят на скалу. Большинство этих посудин весьма почтенного возраста, и достаточно чихнуть, стоя в нужном месте, чтобы они протекли в семи местах). Он указал, как низко судно сидит в воде, что подтверждало его предположение. С высоты моих знаний о кораблях и международной торговле оно выглядело вполне разумным (все, что я об этом знаю, можно записать на ногте).

— Ну, — сказал я. — Так что ты думаешь?

— Что я думаю о чем?

— О корабле, осел. Мы можем запрыгнуть на него и свалить нахрен с Сицилии. Что скажешь?

Он нахмурился.

— Ну, было бы неплохо, если бы могли на него запрыгнуть. Но я не представляю, как.

— Проклятье, — сказал я. — И вроде это ты у нас образованный тип.

— Ладно, — сказал он. — Давай расскажи мне, как мы сядем на этот зерновоз.

— Да просто, — сказал я.

И да, я совершенно в этом уверен — по крайней мере, это в сто раз проще, чем выжить и сохранить свободу на Сицилии, когда весь остров за нами охотится. Правда, когда я говорил это, никакого плана у меня не было, но не в моем стиле забивать голову мелкими деталями.

— Просто?

— Можем поспорить, — сказал я. — Нам всего-то нужна лодка.

Он посмотрел на меня.

— И зачем нам лодка? — спросил он.

Я щелкнул языком. Иногда он бывал удивительно тупым.

— Если тебе нравятся далекие заплывы, пожалуйста. Что до меня, я предпочту грести, поэтому надо поскорее найти лодку.

К счастью для нас, это не самая сложная задача на побережье таком нищем, что кроме рыбы тут ничего и не едят. Скоро мы обнаружили коротышку с сиреневым лицом, который возился с сетью.

Я подошел к нему.

— Извини, приятель, — сказал я. — Мы реквизируем твою лодку.

Он оглядел нас и, кажется, доспехи и форма не особенно его впечатлили.

— Нет, блин, не реквизируете, — сказал он.

— Извини, — повторил я. — Но это военная необходимость и нам нужна лодка. Ты получишь ее назад, когда мы сделаем свое дело, не переживай на этот счет.

— Я не переживаю, — ответил он, поворачиваясь к нам спиной. — Вы не получите моей лодки. А теперь идите в жопу.

Все пошло как-то не так, как я рассчитывал. Там, откуда я родом, если прибегает солдат и заявляет, что он забирает твою телегу или мула, возражать — значит нарываться в лучшем случае на удар по морде, поэтому никто особенно не возражает. Определенно, римский гарнизон Сицилии был далеко не столь тверд в наведении порядка.

— Эй, ты, — Луций Домиций протянул свою лапу и хлопнул коротышку по плечу. — Мы с тобой разговариваем. А ну-ка брысь из лодки, не то я тебе с этим помогу.

Тот вздрогнул и повернулся.

— А зачем вам моя лодка, между прочим?

Благодаря заминке я успел придумать на это ответ.

— Видишь вон тот большой зерновоз? У нас есть основания полагать, что на борту находятся два разыскиваемых преступника. Нам приказано обыскать корабль и арестовать подонков. Все ясно?

Старикан сморщился.

— Все равно не понимаю, зачем вам моя лодка. Разве у вас, задурков, нет для таких дел военного флота?

— Есть, — сказал я. — Но не здесь. По последним известиям он занят спасением цивилизации от парфянской угрозы. Хотя это неважно, потому что нам и не нужна эскадра-другая боевых кораблей. Нам нужна только лодка. Лады?

Мужик, наверное, еще бы поспорил, но Луций Домиций до половины выдвинул меч из ножен, а вид пары дюймов испанской стали, предъявленных в нужный момент, действует лучше нескольких тысяч слов.

— Все нормально, — крикнул я коротышке, когда Луций Домиций оттолкнулся от берега и взялся за весла, — мы вернем ее тебе еще до заката.

Кажется, он что-то сказал в ответ, но я его не расслышал. Впрочем, могу догадаться, что это было.

— Так, — сказал Луций Домиций, когда мы отплыли на пару десятков шагов от берега, — есть у тебя хоть какое-то представление, как управляться с этой штукой?

— Что, с лодкой? — сказал я. — Да проще некуда. Ты должен просто погружать лопасти в воду, а сам в это время тянуть за рукояти. Вообще ничего сложного.

— А, — сказал он, отправив мне в лицо примерно ведро воды. — Тогда все нормально. Ты будешь грести, раз ты такой опытный, а я сяду сзади и стану править.

— Я? Да я вообще ничего не знаю о гребле.

Он нахмурился, мерзавец.

— Не говори чепухи, — сказал он. — Ты же афинянин, гордый потомок победителей при Саламине, гребля у тебя в крови. Ты прекрасно знаешь, что…

— Нет, не знаю, — ответил я быстро. — На флоте греблю оставляли для бедняков. А мы — сливки общества, всадническое сословие. Мы мчались в битву на чистокровных скакунах, когда твои предки еще выращивали репу в Лации.

— Правда? — ухмыльнулся он. — Как пали сильные! А теперь бери весла, или я выкину тебя за борт. Плавать-то ты умеешь?

— Конечно, умею, — соврал я. — Ладно, ладно, бери румпель, посмотрим, что я смогу сделать.

Как я и говорил, ничего нет проще гребли. Это все равно как размешивать свежезабродившее вино в бочке, только ложка в шесть шагов длиной. Не знаю, почему Луций Домиций устроил из этого такую проблему.

— Ладно, — сказал я, когда лодка заскользил по воде, как здоровенный жук. — Снимай доспехи и кидай их в воду.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Чего?

— Того. Избавься от них. Давай быстрее, пока мы не доплыли.

— После всех этих трудностей, с которыми мы их заполучили? Ни за что.

Я вздохнул.

— Ради всего святого, почему любое мое предложение ты встречаешь нытьем и стонами, а?

— Не знаю, — сказал он. — Может, потому что ты беспрерывно усаживаешь нас в говно. А может, я просто брюзга.

— Доспехи, — сказал я. — А также плащ и все остальное. Давай выкидывай.

Он сдался и принялся хоронить металлические изделия в море. Я занялся тем же — крайне неловко, поскольку в то же время пытался грести. Открою вам секрет, кстати: если пытаться грести одной рукой, а другой тем временем возиться с ремешком шлема, лодка начнет ходить кругами.

К счастью, зерновоз еле полз. Но даже при этом я надорвал спину, пока доставил нас к нему. К этому времени мы утопили все армейское хозяйство за исключением ремней и мечей.

— Эй! — крикнул я как только мог громко. — На корабле!

Я почти поверил, что меня или не слышали, или притворились, что не слышали, когда над бортом показалась чья-то голова.

— Чего надо? — закричали в ответ.

— Куда направляетесь?

Мужик на корабле пожал плечами.

— В Остию, — ответил он. — А вам-то что?

— Подбросите?

— Нет.

Это застало меня врасплох.

— Ох, — сказал я. — Ты уверен? Мы заплатим.

— Это другое дело! — закричал мужик. — Тридцать драхм с каждого. И сорок за еду, — добавил он.

Я улыбнулся, хотя не думаю, что он мог разглядеть мое лицо с такого расстояния.

— Вообще-то, — сказал я. — Я думаю, мы сможем договориться.

— Договориться?

— У нас есть ценные вещи, — заявил я. — Стоят гораздо больше сорока драхм.

— А они у нас есть? — пробормотал Луций Домиций. — Это для меня новость.

— Заткнись, — сказал я ему. — Ну что? — спросил я корабельщика. — Что скажешь?

— Это зависит от того, что у вас есть.

Хороший вопрос.

— Ну, — сказал я, — для начала у нас есть два прекрасных меча, оба с ножнами и поясами, самыми наилучшими, — мужик ничего не сказал, так что я продолжал. — Лучшая испанская сталь, любовно выделанная выдающимися мастерами, гарантия…

— Нет, — сказал мужик.

— Что?

— Нет. Мечи меня не интересуют.

— Ох, — я огляделся вокруг. — Что ж, а как насчет прекрасной, крепкой гребной лодочки? Всего один владелец, прекрасное обращение, добавим пару весел совершенно бесплатно.

— Нет, спасибо.

Ситуация становилась отчаянной.

— Ладно, — сказал я. — И это мое последнее предложение. Как насчет высококачественного, сертифицированного раба? Прекрасное состояние, в расцвете лет, все умеет.

— Чего? И где он?

— Вот, — ответил я, указывая на Луция Домиция. — Вот, посмотри на эти плечи, они как специально созданы для перетаскивания здоровенных амфор с зерном. Интересно или нет?

— Ты, ублюдок… — начал Луций Домиций, но я пнул его в щиколотку и он заткнулся.

— Ну, не знаю, — сказал корабельщик. — Рубашка и обувь в комплекте?

— Ага, пойдет, — сказал я. — Почему нет? Но тогда добавь к еде и вино.

Он все сомневался.

— Зубы? — спросил он.

— Что ты имеешь в виду — зубы? — спросил я.

— Как у него с зубами? — сказал корабельщик. — Все на месте или что?

— Конечно, — сказал я. — Дохрена зубов у него. Слушай, ты согласен или мне подождать следующего корабля?

Мужик замешкался на секунду и кивнул.

— Договорились, — сказал он. — Но спать ты будешь на палубе, с командой, так?

— Мне подходит, — сказал я. — Люблю свежий воздух.

Мужик исчез, а через борт перекинули веревку.

— Похоже, получилось, — сказал я радостно. — Следующая остановка — Италия.

Луций Домиций, однако, был далеко не в восторге. На самом деле он корчил мне довольно страшные рожи.

— Ты, дерьмо, — прошипел он. — Ты полный засранец. Ты только что продал меня этому человеку.

Я пожал плечами.

— Ну и что? — сказал я. — Слушай, не беспокойся о…

— Не беспокойся? Ты что, последнего ума лишился?

— Успокойся уже, — сказал я. — Это же очень просто. Это значит всего лишь, что мы покинем корабль немного раньше, вот и все.

— Ничего подобного, — заныл он. — Ты вообще знаешь, что делают с беглыми рабами?

— Конечно, — сказал я. — Более-менее то же самое, что сделают с нами солдаты, если мы не уберемся нахрен с Сицилии. А теперь заткнись и постарайся вести себя по-рабски. Ты много раз это делал, так что проблем быть не должно.

— Да, — прохныкал он. — Но в те разы я только притворялся.

— Ну, а на сей раз это правда, поэтому тебе будет даже проще. Давай, — сказал я, потянувшись к веревке. — Все будет хорошо. Я когда-нибудь подводил тебя?

Может, он чего и сказал на это, но я уже полез по веревке и не расслышал.

Пять

Должен сказать, путешествовать на зерновом судне оказалось не так плохо. Они отличаются от других кораблей, на которых все забито и если чихнешь, всех на борту забрызгаешь. Пространства хватает, чтобы вытянуть ноги, и грузовые суда не болтает так, как маленькие торговые кораблики. В остальном они довольно примитивны, имейте в виду — когда надо посрать, приходится устраиваться на скамеечке в корме и свешивать задницу над океаном, но все-таки это не самая скверная позиция из возможных, уж поверьте.

Луций Домиций был, конечно, не столь позитивно настроен. После того, как его раздели и осмотрели, проверяя, все ли у него на месте, он получил должность корабельного кока, поскольку предыдущий сбежал с корабля в Камарине, а замену ему найти не успели. Я попытался объяснить, что прежде он готовил нечасто, но это никого не беспокоило, и у меня сложилось впечатление, что всем все равно, кто выполняет эту работу, если это не они сами. Немного погодя я понял, почему: следить за здоровенными котлами с горячим маслом и кипятком, когда начинает штормить — то еще удовольствие. Тем не менее он довольно быстро приспособился, отделавшись всего несколькими небольшими ожогами. Что его действительно бесило — это что на ночь его сажали на цепь, на чем настоял капитан: берег был близко, и он опасался, что Луций Домиций как-нибудь ночью выпрыгнет за борт и доплывет до берега. Я говорил, что этого можно не опасаться, и совершенно не кривил душой, поскольку берег был сицилийский, но он заявил, что береженого бог бережет, а скандала я устраивать не хотел.

Команда на первый взгляд показалась мне толпой пиратов, но позже выяснилось, что они в порядке, более или менее. Примерно половина была греками, которые не переставая болтали, а другую половину составляли испанцы, египтяне и пара италийцев, и они не говорили ни слова. Большую часть времени они тянули канаты и лазили по вантам, как и положено морякам, но по вечерам все рассаживались на палубе около камбуза, поглощали бобы с беконом и трепались — или, скорее, греки трепались, а остальные слушали или нет. Первые два вечера, когда я присоединялся к ним, все замолкали и молча таращились на меня, даже греки; но держать рот закрытым требовало от греков слишком много усилий, так что вскоре один из них спросил, откуда я. Я сказал: из Филы, что в Аттике, и этого оказалось достаточно. Два грека были афинянами и сразу пошли вопросы, знаю ли я такого-то и такого-то, и довольно быстро выяснилось, что мы все дальние родственники, седьмая вода на киселе, как вообще все в Аттике. Конечно, в ответ на их вопросы я не говорил всей правды, потому что раскрывать свою личность было последним, чего я хотел, но я знал достаточно народа в Филе, чтобы они не заметили никакого подвоха. Как только он решили, что я нормальный парень, то начали разговаривать даже с Луцием Домицием, что сильно упростило всем нам жизнь. Он заранее продумал, кем прикинуться, и приготовил все нужные ответы. В этом деле он всегда был хорош.

— Я из Галисии, — сказал он, будучи спрошен. Это был хороший ответ, потому что со своими рыжеватыми волосами и толстой шеей он мог сойти за кельта. — Дома меня звали Бренном, а нынче я откликаюсь практически на любое имя.

Все расхохотались, но один мужик нахмурился и сказал:

— Для кельта ты очень хорошо говоришь по-гречески. На самом деле я принял тебя за италийца.

Луций Домиций скорчил очень грустную рожу.

— Что ж, — сказал он. — Это длинная история.

— И что?

— Ну, — начал он, продолжая отдраивать котел, — если хотите знать, я происхожу из лучших людей Галисии. На самом деле у себя на родине я кто-то вроде царевича. Но когда я был еще ребенком, римляне забрали меня вместе с другими заложниками, чтобы наш народ вел себя хорошо. Меня увезли в Рим, где я и вырос. Ходил в римскую школу и все такое прочее.

Команда была впечатлена.

— Ты серьезно? — спросил один из моряков. — Так как же ты оказался здесь?

Луций Домиций пожал плечами.

— Должно быть, мой народ что-то там напортачил, потому что в один прекрасный день, когда мне было пятнадцать, прямо на урок философии явились солдаты — все с мрачным и торжественным видом — забрали всех нас, галисийских ребят, и вывели из класса. Половина пропала неведомо куда, не знаю, что с ними произошло — думаю, им отрубили головы, потому что все это были важные персоны, сыновья и племянники царя. Остальных продали в рабство и с тех пор — без обид, ребята — с тех пор я все катился под гору.

Определенно, все решили, что это очень грустная история, потому что смотрели на него и мрачно кивали, а один моряк даже налил ему выпить.

— Должно быть, очень хреново, — заметил один из афинян, — родиться царевичем и закончить рабом. Заставляет задуматься.

Луций Домиций пожал плечами.

— Это произошло очень давно, — сказал он. — Рабом я прожил гораздо дольше, чем был царевичем, так что у меня было время привыкнуть. Просто вот так повернулись дела, что поделаешь.

По-моему, моряков впечатлили его достоинство и твердость. Меня еще как впечатлили, хотя я знал, что он просто ездит по ушам.

— Может, тебе даже повезло, — встрял другой грек, иллириец со сломанным в двух местах носом. — В смысле, ты же остался в живых. Тем другим парням посчастливилось меньше.

Луций Домиций вздохнул.

— Да не говори, — ответил он. — Когда я думаю о прошлом, то говорю себе: лучше быть живым рабом, даже если твой хозяин — мелкий прохиндей, чем великим императором мертвецов.

Это их тронуло, некоторые затрясли головами, как козлы, и стали говорить, что сказано очень верно. Мне тоже в тот раз так показалось. Потом я обнаружил, что это практически прямая цитата из «Одиссеи» Гомера, слегка переделанная на современный лад. Мог бы догадаться.

Итак, мы потихоньку продвигались вдоль сицилийского берега, в мире и спокойствии; и как-то к кораблю подошла маленькая лодка, в которой были старик и две женщины с каким-то товаром. Пытаясь всучить его морякам, они сообщили поразительные новости.

Это было понятно из того, как повели себя моряки. Поскольку у нас со стариком не могло быть никаких дел из-за полного отсутствия у меня денег, пришлось подобраться поближе и просто подслушать.

— Честное слово, — говорил старик. — Сам узнал позавчера вечером от приятеля в городке, а тому сказал возчик, слышавший от мужика на рынке, которому рассказал цирюльник, который брил парня с корабля, пришедшего из Рима; а этот парень, моряк, отплыл из города, когда об этом только стало известно, так что новость свежайшая.

Моряки качали головами, как будто приключилось что-то скверное.

— А ведь он был не так уж и стар, — сказал один. — В смысле, не мальчишка, конечно, но и не старик.

— Шестьдесят девять, — сказал торговец. — На шесть лет моложе меня, а я все еще крепок. Все от жизни, которую они ведут — все пьянки да девки. Вот и мрут во цвете лет.

Они еще поболтали на эту тему, потому появился капитан и велел старикашке проваливать, поэтому больше я ничего не узнал до вечера, когда все принялись обсуждать новости, даже испанцы и египтяне.

Как я и думал, умер важный человек. На самом деле важнее его вообще никого не было: император Веспасиан.

Как только я услышал имя, то тут же посмотрел на Луция Домиция — мне стало интересно, как он это воспринял, а он знай себе помешивал бобы, как будто не понимал, с чего вся суматоха.

— Он был нормальный, — сказал один из италийцев. — Конечно, не совершенство, так ведь у всех есть свои недостатки. Но в целом он был ничего.

— Верно говоришь, — вставил один из греков. — Особенно если подумать, кто мог оказаться на его месте.

— Точно, — сказал один из испанцев. — Скажем, что было бы, если б этот засранец Гальба усидел на троне?

— Или Отон, — сказал один из греков. — Уж такая это была сволочь, Отон — не описать.

— Да если на то пошло, и Вителлий не подарок, — сказал еще кто-то. — Этот был хуже всех, как ни посмотри. Старый Веспасиан оказал всем услугу, проломив ему башку.

За их спинами Луций Домиций прочистил горло.

— Хрен с ним, с Вителлием, — сказал он. — Да и с остальными тоже. Если вы выбираете самого злобного ублюдка, то как насчет Нерона?

Тут все принялись кивать и бормотать — верно, этот был самым плохим. Я, конечно, лишился дара речи, думая, не сошел ли он с ума, но психом он не выглядел. Совсем наоборот.

Что лишний раз доказывает, что нельзя судить о человеке по внешнему виду.

— Я имею в виду, — продолжал Луций Домиций, — все прочие задерживались наверху всего-то на день-другой, поэтому трудно сказать, что они из себя представляли. Может быть, будь у кого-нибудь из них побольше времени, он бы тоже оказался ничего. Вероятность этого невелика, уверяю вас, — добавил он, когда некоторые моряки принялись качать головами, — но возможно все — они могли измениться, открыть новую страницу своей жизни, умостившись как следует в курульном кресле. Но Нерон — ну, этот ублюдок сидел над нами пятнадцать лет, так что мы точно знаем, что это был за тип, — Луций Домиций сморщился, как от зубной боли. — Хотел бы я посмотреть на человека, который сможет оправдать его деяния, да где ж такого взять?

Один из греков закивал так яростно, что я испугался, что у него голова отлетит.

— Злобным дерьмом был этот Нерон. Правильно сделал, когда убил себя.

— Не соглашусь, — сказал Луций Домиций (а я подумал: ну, привет). — Нет, быстрая, легкая смерть слишком хороша для него. Его должны были поймать и подвесить за яйца на воротах дворца, чтобы вороны выклевали ему глаза.

Никто на это не возразил.

— Поделом было бы ему, — сказал один испанец, — за все, что он натворил.

— Да взять хоть убийство матери, — сказал один из италийцев. — Казнил собственную мать, как какую-нибудь преступницу. Человек, способный на такое…

Луций Домиций содрогнулся.

— Невозможно даже подумать об этом, — сказал он. — Хотя надо иметь в виду, что она тоже была злобной сукой, по крайней мере, я так слышал. Но все равно это его не извиняет, так?

— О, эта Агриппина была чистая змея, — сказал один из афинян. — Никаких сомнений, она бы его уморила, если б он не успел раньше.

— В таком случае, она оказала бы миру большую услугу, — сказал Луций Домиций резко. — И вообще то, что она была развратной и коварной сукой, не имеет значения. И даже тот факт, что она бы точно его убила, если б он ее не убил, не имеет значения. Она была его матерью, так что нет для него никаких извинений.

— Ох, не знаю, — встрял один из греков. — А как же Эдип?

Смущенное молчание.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Эдип, — повторил грек. — Его мама поступил так с его папой, и он ее убил. Я видел в театре.

— Ты говоришь об Оресте, — возразил другой грек. — Эдип — это тот, который убил папу и переспал с мамой. Хотя я слышал, что и Нерон поступил так же.

Луций Домиций опять вздохнул.

— Не удивлюсь, если этот ублюдок способен и на такое. Хотя и не вижу, с чего бы ему хотеть такого. Я слышал, что для росписей на вазах она не очень-то не годилась.

После этого беседа на некоторое время прервалась, и я размышлял, как бы сменить тему, когда кто-то сказал:

— Ну, я никогда не слышал, чтобы он убил своего отца, но зато говорили, что он прикончил старика Клавдия, а тот вроде был его дядя, разве нет?

— Двоюродный дед, — сказал Луций Домиций. — Формально он стал отцом Нерона, когда женился на Агриппине. Она была его племянница, понимаете?

— Что, племянница Нерона? Я думал, она была его мать.

— Нет, — сказал Луций Домиций терпеливо, — она была племянницей Клавдия.

— И он на ней женился? Старый развратник.

Луций Домиций пожал плечами.

— Ну, римские аристократы смотрят на вещи иначе. Но да, я не вижу, как можно исключать участие Нерона в убийстве Клавдия. Вообще-то ему тогда было сколько… шестнадцать, семнадцать лет, но в их кругах это ничего не значит. А Клавдий был хорошим императором. По крайней мере, неплохим.

Всех это заявление рассмешило.

— Да ну брось, — сказал кто-то. — Клавдий был развратный старый козел, и людей казнил направо-налево. Кто бы его не грохнул, он это заслужил.

— Это верно, — сказал другой. — Он позволял советникам, своим вольноотпущенникам, убивать людей ради их денег. И разве он не менял жен, так что никто не мог уследить, на ком он сейчас женат? Все, что можно сказать о Клавдии хорошего, это что он был лучше того парня, что был перед ним.

— Точно, — сказал один из египтян и добавил, — А кто это был? Не могу припомнить.

Грек рассмеялся.

— Калигула, ты, клоун. Ну ты знаешь, тот маньяк, который вообразил себя богом. Я так думаю, он был хуже всех.

— Кроме Нерона, — твердо сказал Луций Домиций. — Нерон был наихудшим.

Все опять закивали.

— Нерон был полнейшим днищем, — сказал испанец.

— Рад, что ты согласен, — сказал Луций Домиций. — Да возьми хоть налоги.

Грек нахмурился.

— На самом деле, — сказал он, — тут ты не прав. С налогами во времена Нерона были неплохо, на самом деле они даже снижались, по крайней мере в наших краях. Я помню, потому что отец состоял в налоговом комитете нашей деревни, и он говорил, что Нерон снизил налоги по сравнению в прежним уровнем. Но вообще-то это ничего не меняет.

— Именно, — сказал Луций Домиций. — В конце концов, чего хорошего в низких налогах, если цены при этом растут и растут? Как это было в правление Нерона.

— А они росли? — один из моряков постарше поднял голову. — Я такого не помню. Вообще-то цены при Нероне падали. Я это знаю, потому что в когда в нашей области случилась засуха, правительство вмешалось и установило твердые цены на зерно. Но я не думаю, — добавил он, — что в этом была заслуга Нерона. Скорее, кто-то из его советников постарался.

— Скорее всего, — сказал кто-то. — Не думаю, что Нерон вообще знал, что происходит в его империи. Все, что его заботило — это поэзия и игра на арфе. Что это за император вообще, я вас спрашиваю?

— Как раз собирался это сказать, — заявил Луций Домиций. — Выставлять себя на посмешище, наряжаясь в шелка и красуясь на сцене, вместо того, чтобы заниматься чем-нибудь полезным. Вы же знаете, что пока он был у власти, не случилось ни одной доброй войны? Курам на смех. И он еще этим гордился, слизняк бесхребетный. Хвастался этим, в то время как солдатам нечем было заняться, кроме как целый день резаться в кости в казармах.

— Ужасно, — сказал италиец. — Но все изменилось, когда появился Веспасиан. Он же разобрался с этими евреями?

— И бриттами, — добавил грек. — Перебил тысячи этих дикарей. При нем армии всегда было чем заняться.

— Неудивительно, что налоги растут, — сказал я. — За войны надо платить.

— Да, — признал Луций Домиций, — но по крайней мере, он не тратил деньги на дворцы, храмы и прочее дерьмо, как Нерон. Тот был прямо одержим всей это ерундой — искусством, архитектурой, все вот этим. Понятно дело, он не мог позволить себе воевать.

— Ага, это было неплохое время для художников там или для штукатуров, — заметил италиец. — Например, мой дядя, он штукатурит и пишет фрески. Во времена Нерона дела у него шли неплохо. Но ему не нравилось, так он говорил, работать на этого засранца. Он чувствовал вину, говорил он, все время, пока работал.

— Неудивительно, — сказал Луций Домиций. — И не забывайте, это ведь Нерон устроил Великий Пожар, чтобы избавиться от старых трущоб и навтыкать повсюду помпезные новые здания.

— Это верно, — сказал грек. — Он и виноват в пожаре. Он и христиане.

Египтянин кивнул.

— Они действовали сообща, — сказал он. — Ну, так я слышал. Нерон раздал им факелы и отправил поджигать дома спящих людей. Им нравится заниматься такими делами, христианам. Это потому, что они евреи.

— И рабы, — добавил грек. — Все они рабы или вольноотпущенники. Наделали же они делов, если хотите знать мое мнение.

Луций Домиций взял нож и принялся резать лук.

— Что меня действительно бесит, — сказал он, — так это лицемерие этого козла. Едва только пожар слегка утих, он явился в город, давай руководить пожарными командами, сам таскал ведра с водой, как будто беспокоился о людях. И это при том, что сам и начал этот проклятый пожар. Не могу представить, как так можно себя вести.

— Ну, он же был больной на всю голову, нет разве? — сказал грек.

— Да уж не без этого. Иначе он бы не маялся всем этим переодеванием и пением на публике. Поганый голос у него был, кстати, хотя мой папаша всегда говорил, что на лире он играл хорошо. Он слышал его однажды, когда тот посещал Грецию. Но пел он не лучше нашего старого кота.

— Твой папаша?

— Нерон.

— А, ну да. На самом деле, — рассказывал кто-то еще, — я слышал, что он заставлял сенаторов ходить в театр и слушать его кошачьи концерты, еще двери все запирал, чтобы никто не сбежал, пока он не закончит.

— Я тоже такое слышал, — отвечали ему. — Люди засыпали, у некоторых случались удары и сердечные приступы, но никому не позволялось выйти вон, ни по какой причине. Какой же, блин, фарс!

— Точно, точно, — сказал Луций Домиций. — Я хочу сказать, разве так надо обращаться с римскими сенаторами? Совершенно никакого уважения.

Некоторые моряки захихикали.

— В жопу римских сенаторов, — сказал один из них. — Уважение? Да ладно, мы же говорим о богатых ублюдках, которые владеют огромными поместьями по всему миру, и работают на них рабы, так что свободные не могут с ними тягаться и идут по миру. Уж я-то знаю — почему я, по-вашему, здесь, а не подрезаю лозы у себя дома? Из-за одного-двух скучных концертов они от меня сочувствия не дождутся. Что они, что Нерон, они друг друга стоили, вот что я скажу.

Все радостно согласились.

— Жаль, что он так мало их повесил, — сказал испанец. — Всем было бы только лучше. Да он мог бы вообще их всех истребить, никто бы плакать не стал. Не то чтобы я одобрял убийства, но некоторые лучше всего в мертвом виде.

— Не могу не согласиться, — сказал Луций Домиций. — И в первую очередь — Нерон.

— Что это была за хрень? — спросил я его на следующий день, как только появилась возможность поговорить с глазу на глаз. — Ты что, совсем с ума соскочил, или что?

Он только улыбнулся, продолжая чистить луковицы.

— Напротив, — сказал он. — Не думаю, что когда-либо вел себя разумнее.

— Занятно ты себе представляешь разумность, — пробормотал я. — Говорить о себе такие вещи.

— Я наслаждался разговором, — ответил он. — Он успокоил мой ум. Все эти годы, видишь ли, каким-то краем ума я все время чувствовал, что я сделал что-то не так, сотворил что-то на самом деле плохое. А теперь мне кажется, что ничего подобного, и что самое худшее, в чем меня можно обвинить — я заставлял римских сенаторов слушать музыку. И кстати, кое-какие вещи были очень неплохи, если я вообще могу судить о них.

Он смахнул лук в котел и вытер нож о рукав.

— Так что наконец, — сказал он, — я сумел разобраться, чего хочу.

— О, серьезно? — сказал я. — И что же?

— Очень просто, — сказал он. — Я хочу домой.

Несколько мгновений я не понимал, что он имеет в виду.

— Домой?

Он кивнул.

— Правильно, — сказал он. — Домой. Туда, где я вырос. Я много думал об этом, и вот: я хочу увидеть Рим снова, пока жив.

— Вот что я тебе скажу, — заявил я. — Если ты отправишься в сторону Рима, твое желание сможет исполниться. Проживешь ты недолго.

Он пожал плечами.

— Ну и что? — сказал он. — Подумаешь. Ох, да сам прикинь, Гален. С тех самых пор, как мы вместе, с той ночи в подвале Фаона, на каждом шагу нашего пути мы всего лишь на полпальца обгоняем палача. Мы побывали в половине камер смертников империи, и каждый раз, когда нам удается выкарабкаться, за нами принимаются охотиться за что-нибудь другое, — он покачал головой, сам удивляясь своим словам. — И знаешь что? — продолжал он. — Самое страшное в том, что страдаем мы из-за каких-то пустяков: воровства и жульничества, а частично даже из-за того, чего вообще не делали — одним словом, какой-то ненужной хренотени. Проклятье, Гален, если уж мне суждено провести остаток жизни, балансируя на краю смерти, то я лучше проведу его дома, а не на вонючих улицах где-нибудь в Паннонии или Киренаике. И если меня распнут или четвертуют, то пусть лучше за что-нибудь стоящее. Например, за то, что я — это я.

Я был просто оглушен, не подобрать другого слова; натурально, как будто кто-то отоварил меня по башке обрезком свинцовой трубы.

— Ты свихнулся, — сказал я. — Ты не можешь туда возвращаться. Ты же в розыске, ради всего святого.

— Конечно, — сказал он. — И в Италии, и в Пергаме, и в Реции, и в Лузитании, и в Иллирике, и в Либурии, и в Памфилии, и в Вифинии, а теперь еще и на Сицилии, — он рассмеялся, хотя я не видел в этом ничего смешного. — Знаешь, — продолжал он, — возможно, Рим для меня — самое безопасное место в мире. В конце концов, в нем я уже умер. Это может стать преимуществом.

Ну, что я мог на это сказать? И все же не было никакого смысла тратить нервы на этого идиота, поэтому я просто сказал:

— Что ж, ты сменил мелодию, а? Это же ты всю дорогу боялся до усрачки, что тебя узнают.

— Знаю, — кивнул он. — Но в последний раз, в той камере на Сицилии, я наконец все понял. И все благодаря тебе, конечно же — тебе и твоим блистательным аферам и крутым поворотам в карьере. Благодаря тебе стало так, что быть мной менее опасно, чем быть не мной. А потом, когда я врезал тому солдату… Ты помнишь, тому здоровому уродливому козлу на складе — я не собирался делать ничего подобного, просто внезапно это показалось очевидным ходом, и я врезал ему, и это сработало; и знаешь что? Я не боялся. Десять лет назад я бы никогда на такое не решился, я бы замер от ужаса от одной мысли поднять руку на солдата на полголовы выше меня, — должно быть, он заметил, что я перестал понимать, о чем он, потому что продолжил. — Это просто, я действительно больше не боюсь, потому что понял, кто я. И я имею в виду не того, кем я был — я говорю о том, кто я сейчас. Разве это пустяки, Гален? Я сшиб с катушек здоровенного мордоворота всего одним ударом, он даже не понял, откуда ему прилетело.

Может, он и видел во всем этом какой-то смысл, но убейте меня, если я знаю, какой.

В конце концов, я сам вырубил другого стражника, когда мы убегали из камеры, но я трясся от ужаса всю дорогу. И при этом я совершенно точно знал, кто я такой, и от этого чувствовал себя ничуть не лучше. Скорее наоборот.

— Слушай, — сказал я. — Все это очень хорошо, прекрасно, что ты достиг внутреннего мира, тебе, блин, здорово повезло. Прямо сейчас, однако, наша главная задача — придумать, как убраться с этого корабля до того, как он пришвартуется в Остии. Если только ты не намерен провести остаток жизни, кроша лук.

Он ухмыльнулся.

— Вот как? — спросил он. — Я был уверен, что ты решил эту проблему еще до того, как продал меня капитану, потому что в противном случае не стал бы так поступать, правда же? Я хочу сказать, что невозможно представить себе идиота, совершающего подобные действия, не имея в запасе беспроигрышного плана.

— Ладно, ладно, — сказал я. — Избавь меня от своего блистательного сарказма. Случаются времена, когда приходится изворачиваться на ходу, вот и все. Или ты бы предпочел и дальше бегать по Сицилии от солдат?

— Знаешь, — продолжал он, не обращая на меня внимания и сконцентрировавшись на последней луковице, — если бы не желание еще раз увидеть Рим, я был бы счастлив остаться на этом судне. Я имею в виду — я сыт, мне есть, где спать, и я уверен, что могу рассчитывать на новую тунику, когда эта развалится на куски. Да, и еще мне кажется, что команде я нравлюсь, коль скоро мы уже три дня на борту и до сих пор никто не попытался меня убить. Что еще можно просить от жизни? Кроме возможности вернуться домой, — добавил он. — Это единственное, что меня гложет. Это как гвоздь, вылезший из подметки — чем дальше, тем сильнее.

— Я тебя не слушаю, — сказал я.

— Подумаешь, — ответил он. — Да ты никогда не слушаешь. Ты только говоришь, — он разрубил остаток луковицы, как фракийский всадник — чью-то голову. — Бог всемогущий, как я устал от твоего непрекращающегося трепа. Было б еще куда ни шло, если бы ты хоть иногда говорил что-нибудь стоящее. Даже если б это случалось хотя бы дважды в год, на мартовские календы и сентябрьские иды, например. Так нет, ты просто молотишь чушь, — по лицу его потекли слезы, но лук тут был не при чем. — Ты знаешь, — продолжал он. — Вместе с тобой я обошел весь мир, я видел людей с кожей черной от жара или синей от вайды, я видел пустыни, леса и океаны, и все, буквально все, тонуло в твоей нескончаемой болтовне, — он развернулся, и кончик ножа оказался на одном уровне с моим горлом, хотя это было простое совпадение. — Я мог бы слушать музыку, или речи философов, или сказителей на рынках. Вместо этого я слушал тебя. И знаешь что? Из-за тебя я сам молчал. Я не пел и не играл. Когда мне было шестнадцать, я сочинял музыку в такт ходьбе, жевал в ритме ямба, я даже сны видел в стихотворных размерах, и когда просыпался, то во рту оставались осколки и фрагменты чистейшего гекзаметра, которые исчезали, когда я открывал глаза. А потом, — сказал он, сморщившись, — появился ты. По какой-то чудовищной ошибке, из-за ужасной путаницы с личностями твой брат — единственная живая душа, которую я когда-либо любил — твой брат умер, а вместо него мне достался ты. Чудесно, — он швырнул нож через весь камбуз и он зазвенел по палубе. — Мне достался ты и твое постоянное бессмысленное гудение, которые изгоняет из мозга все остальное, каждую строку и каждую мелодию, и наконец… проклятье, я перестал слушать себя и начал слушать тебя. Вот что я скажу тебе, Гален. Если сенат и народ римский хотели, чтобы я страдал, как никто до меня, все что им было нужно — это приковать тебя ко мне на десять лет; и за них это сделал я сам. Все это время я оберегал твою бессмысленную жизнь и спасал твою никому не нужную шею только потому, что он так хотел. Я гнил в аду, Гален, и этот ад — ты. Ты это понимаешь? Ты вообще меня слушаешь, или опять витаешь где-то в облаках?

Если бы у меня в этот момент выдернули позвоночник и засунули его мне же в задницу, я бы не заметил. Это было как когда на улице к тебе прицепляется безумец, беспрерывно крича и не давая улизнуть. И полнейшая несправедливость этого… говорю вам, если б мы были где-нибудь подальше от людей, я бы заколотил ему зубы в глотку — если бы нашел, на что влезть, чтобы дотянуться.

— Ты закончил? — спросил я.

— Более или менее.

— Прекрасно, — сказал я. — Знаешь, что, Луций Домиций? Ты козел. Ты эгоистичный, неблагодарный, тупой козел, и если бы не тот факт, что Каллист умер за тебя, я бы сейчас же сдал тебя капитану, а заодно и себя — за то что был таким кретином, что спасал тебя столько лет, — ох, до чего ж я был зол. — Ты спасал мою шкуру, да? Иди ты в жопу. Да ты без меня и дня бы не протянул. Тебя бы поймали и разобрали на части, на маленькие кусочки, ты бы даже сдохнуть от голода в канаве не сумел правильно, потому что не способен сам о себе позаботиться. Что ж, — сказал я. — Прекрасно. Хочешь, чтобы мы разбежались в разные стороны? Вперед! Пусть каждый заботиться о себе самом. Начиная с вытаскивания твоей никчемной задницы с этого корабля. Думаешь, у тебя это получится без меня?

— Конечно, — ответил он. — И я даже не сделаю при этом ситуацию в десять раз хуже, чего нельзя сказать о тебе.

Я рассмеялся.

— Серьезно? — сказал я. — Ты так думаешь? Позволь мне кое-что сказать тебе, римлянин. В мире тысячи и миллионы рабов, и знаешь, почему они остаются рабами, вместо того чтобы сбросить свои крючья и разойтись по домам? Потому что у них нет ни единого шанса. Потому что это чертовски трудно и опасно — сбежать из рабства, и они не бегут только потому, что знают, что если они попробуют сбежать, то их поймают и распнут, и это будет мучительная смерть. Так вот, если ты настолько умнее всех этих тысяч и тысяч бедолаг, у которых нет ни единого шанса — тогда вперед, сделай этой. Но ты настолько тупой, что не можешь поковырять в носу, не попав пальцем в ухо. Только попробуй — и ты мертвец. Ну, впрочем, как будто мне есть до этого дело.

— Думаешь?

— Я не думаю, — сказал я. — Я знаю. О, ты думаешь, тебе трудно, потому что ты больше не можешь расхаживать в шелках и поигрывать на арфе. Подумаешь, блин. Мне трудно, потому что у меня никогда ничего не было, даже жратвы. Я ворую и жульничаю не потому, что я просрал империю и никто даже вида моего вынести не может. Я делаю это потому, что родился. И ты еще рассказываешь мне, как тебе трудно.

Он сморщился.

— Ты сам сказал, — заявил он. — Ты рожден для этой жизни, потому что ни на что больше не годен.

Не знаю, почему я ему не врезал. Единственная возможная причина — что он был прав. Но это-то тут не при чем, правда же?

— Послушать тебя, — продолжал он. — Так выбраться из рабства невероятно сложно — и тут же ты говоришь мне, что если мы будем держаться вместе, ты придумаешь, как это сделать. Ты правда думаешь, что я поверю, будто ты хитроумнее всех этих миллионов рабов? Ради всего святого, Гален, ты сам себя слышишь вообще?

Жаркий гнев меня оставил — теперь это был холодный гнев.

— Ладно, — сказал я. — Дело твое. И с этого момента твои дела меня не касаются. Если ты ухитришься убраться с этого корабля и остаться на свободе достаточно долго, чтобы успеть вернуться в Рим — удачи тебе, блин, в этом. Я хочу сказать, — добавил я, — желаю тебе всей удачи в мире и действительно надеюсь, что у тебя получится. Я твой должник, — продолжал я, — потому что наконец, после всех этих лет, я свободен. Это чудесно. Десять лет я таскал на шее камень размером с тележное колесо, потому что Каллист просил меня тебя оберегать. И вот ты заявляешь, что больше от меня этого не требуется. Знаешь что? Это лучше, чем все побеги из тюрьмы и помилования в последнюю минуту, потому что я не просто спасаю сейчас свою жизнь — я получаю ее назад. Свою жизнь, Луций Домиций. Спасибо тебе.

Он посмотрел мне в глаза.

— Не за что, — сказал он. — Этот разговор должен был состояться несколько лет назад.

— Жалко, что не состоялся, — внезапно я почувствовал холод во всем теле, потому что на сей раз это была не наша обычная склока. Это было нечто иное. Это было как выдрать зуб — болит, если не решишься, болит, если решишься, но в глубине души ты знаешь, что лучше без зуба. — Только показывает лишний раз, какой ты тупой. Десять лет моей жизни, которые мне не вернуть. Но оно того стоит — привести все в порядок.

Он чуть не сказал что-то, но осекся, а лицо у него затвердело, как будто он умер дня три назад.

— Удачи, Гален, — сказал он. — Надеюсь, мы больше никогда не увидимся, но все равно удачи.

— И тебе, Луций Домиций, — сказал я. — Надеюсь, музыка и все прочее еще к тебе вернется.

— Спасибо, — внезапно он посмотрел на меня. — Гален.

— Что?

— Скажи мне всего одну вещь.

— Ладно.

Он глубоко вдохнул, как будто волновался.

— Скажи мне, — попросил он. — Мой голос действительно так плох? Или это еще одна порция дерьма, которым в меня кидаются?

Я помедлил, прежде чем ответить.

— Он действительно плох, Луций Домиций. Извини, сам спросил.

Он вздернул голову.

— Все нормально, — сказал он. — Я не в претензии. Я и сам так думал. И ты единственный человек, который не стал бы мне лгать на этот счет.

— Что ж, — сказал я. — Рад, что ты это понял. Я, может, причинил тебе немало зла за все годы, но я никогда тебе не врал.

Я повернулся и пошел из камбуза, и наверное, лук тому виной, но глаза у меня жгло. А может, что-то испортило мне настроение, не знаю. Все это чуть не заставило меня пожалеть, что я наврал ему насчет пения.

* * *

Время шло, и коричневая клякса по правому борту перестала быть Сицилией и стала Италией, поставив меня перед фактом, что это путешествие не будет продолжаться вечно. Несмотря на разрыв с Луцием Домицием и все прочее, оно оказалось самым спокойным временем за всю мою жизнь (лишний раз показывает, что она из себя представляет) и мысль о том, чтобы вернуться к работе — опять с самого низа, с пустым кошельком и той одеждой, которая на мне — испортила последние несколько дней плавания. За две булавки и головку чеснока, как говаривала моя старая матушка, я бы попросился в команду, но капитану захотелось бы узнать, с чего процветающему торговцу вроде меня пришло в голову искать работу на зерновозе.

Не думаю, что сказал больше десяти слов Луцию Домицию между нашей ссорой и тем моментом, когда впередсмотрящий объявил, что мы приближаемся к Цирцеям, следующая остановка — Остия и Рим. Я зашел на камбуз за едой, взял тарелку и вышел, не говоря ни слова. Глупо, конечно, но мой гнев воспалился, и один взгляд Луцию Домицию в лицо растравлял его. В глубине же души я весь извелся, думаю, удастся ли ему сбежать с корабля (в предположении, что он все еще собирается это сделать, а не решил остаться на борту, чтобы готовить сало с бобами до конца жизни; а тот факт, что у него, в отличие от меня, был такой выбор, еще больше распалял обиду), но я гнал эти мысли. Это больше не моя проблема.

В дне пути от Остии в море сделалось оживленно. Никто не обратил внимания, но для меня это был впечатляющий вид: десятки зерновозов, все такие же большие, как наш, сидели в воде, как гигантские утки и ждали своей очереди на разгрузку. Подобное зрелище позволяет понять, как огромен Рим, какое ужасающее количество людей живет в нем.

Около полудня мы бросили якорь и стали ждать. Не было обычного ажиотажа, возникающего на борту корабля после долгого путешествия, когда моряки начинают болтать о том, что они собираются делать, оказавшись в городе. С зерновозами все по-другому. Едва разгрузившись, они отправляются в обратный путь; время — деньги, и только умение быстро оборачиваться отделяет прибыль от убытков. Выходные ожидали команду на другом конце пути, в Камарине, где корабль будет стоять под погрузкой двое суток. Я сам хотел бы быть с ними, но знал, что не могу рисковать, светя рожей на Сицилии. Нет, к тому времени, как их станут выкидывать из таверн в Камарине, я уже две недели буду вкалывать на своих персональных каменоломнях: снова аферы, воровство с прилавков и беготня от стражи. Какая замечательная у меня жизнь, подумал я.

И тут, пока мы сидели и любовались видами, до меня дошло: на самом деле я вовсе не обязан заниматься этим и могу выбрать какое угодно другое дело. Мысль поразила меня, как гром среди ясного неба. Что именно мне можно заняться, я не имел представления — но какого черта, не единственный же я человек в таком положении в Риме, пристанище миллионов беднейших людей в мире. Здесь тысячи таких, как я, и все они как-то выкручиваются. Я никогда не слышал о телегах, кружащих по улицам Рима и подбирающих бездыханные тела бедняков, умерших за ночь от голода. Безусловно, все очень просто: мне надо только добраться до города и получить работу.

Конечно, ничего подобного я прежде не делал. За двадцать четыре года, миновавших с того дня, как я ушел из дома, я все время видел людей, вкалывающих в полях, но никогда не думал подойти к одному из них и попросить работу или выйти на ярмарку работников или еще что. Я знал, что теоретически это возможно, но на себе ни разу не пробовал. Но, размышлял я, задача не может быть слишком сложной, иначе как с ней справляются все эти дурики и долбодятлы? Если уж у них все получается, то находчивый парень вроде меня добьется своего без проблем. Чем больше я обдумывал эту идею, тем больше она мне нравилась. Перед моим мысленным взором предстал я сам — через десять, пятнадцать лет. Вот он я, в прекрасной шерстяной тунике, стою перед оживленной мастерской, на заднем плане суетится с десяток работяг, а я говорю: когда я первый раз появился в городе, у меня не было ничего, кроме рваной рубашки и пары башмаков. Разумеется, я стою спиной к рабочим, и потому не могу разглядеть, чем они занимаются — жаль, это было бы небесполезно, может, у меня возникли бы кое-какие идеи. С другой стороны, это не казалось особенно важным. Неважно, какая именно работа — главное, работать. Все выглядело очень просто: приложить усилия сейчас, а на выходе получить спокойную, обеспеченную старость. В некотором смысле не сложнее, чем поджарить колбаску. И (как я не мог не указать сам себе) все это было бы невозможно, если бы я не избавился наконец от Луция Домиция, что я считал уже свершившимся фактом. Как ни печален он был, этот факт, но надо было смотреть ему в лицо. Именно Луций Домиций тащил меня вниз все эти десять лет, служил причиной всех беспокойств и сложностей и поглощал большую часть усилий. Сбросив его, как мешок камней, я наконец могу заняться собой и найти место в мире, предназначенное только для меня. Может, мне будет немного его не хватить поначалу, но бывают моменты, когда надо просто повернуться спиной к прошлому и посмотреть вперед. Ну вот.

Что ж, когда сидишь в ожидании на корабле и заняться совершенно нечем, в голову лезет что попало. Это примерно так же, как когда просыпаешься посреди ночи и не можешь заснуть, и постепенно начинаешь думать обо всем, пока в мозгах не засвербит — а почесать никак. Потом из укромных уголков начинает лезть незнамо что, и незаметно для себя ты вдруг решаешься на что-то исключительно безумное и дурацкое. Когда такое происходит ночью — ничего страшного, рано или поздно ты засыпаешь, а проснувшись, ничего уже не помнишь.

Но на рейде Остии в полный штиль, когда деваться абсолютно некуда, если не умеешь плавать, существует реальная опасность воспринять это собачье дерьмо всерьез. Вот в такое состояние ума я себя и загнал. В какой-то момент я понял, что есть одна вещь, которую необходимо сделать, прежде чем провести черту между бесплодным, потраченным ни на что прошлым и сияющей новой жизнью — помириться с Луцием Домицием. Не то чтобы я перестал беситься по поводу некоторых сказанных им слов, но я не хотел просыпаться по ночам и лежать, переживая, что мы остались врагами и даже не попрощались. Ну а кроме того, делать было совершенно нечего, я просидел на бухте каната несколько часов и отсидел всю задницу. В общем, я встал и пошел его искать.

Зерновоз — большое судно, но свободного пространства на нем не так много. Все оно забито амфорами с зерном. Найти кого угодно можно быстрее, чем тарелку супа съесть. Однако на камбузе его не оказалось, равно как на палубе и в трюме, не сидел он и на сральном стуле; и я был совершенно уверен, что в капитанской каюте его тоже нет.

Так где же он?

Я поспрашивал, но никто его не видел. В конце концов один из парней, которых я расспрашивал, видимо, призадумался сам и спросил капитана, потому что тот вдруг забегал по кораблю в самом скверном расположении духа, обыскал все, начиная с пустых мешков и заканчивая вороньим гнездом, пошарил палкой в большущих амфорах с зерном — и не обнаружил никаких признаков Луция Домиция.

— Ублюдок не мог спрыгнуть за борт, — бормотал он, — потому что когда мы вставали на якорь, он еще готовил завтрак. Никто не слышал плеск?

Тут до меня дошло. Утром, когда все бездельничали да выворачивали себе мозги, он улучил момент и смылся.

— Должно быть, сполз тихонечко по борту, — сказал капитан. — Возможно, доплыл под водой до соседнего судна, и так от одного к другому — до берега. Что ж, я надеюсь, его прихватила судорогу и он утонул.

Он пнул груду старых мешков.

— И поделом мне, нечего быть таким мягкосердечным.

По каким-то причинам капитан, кажется, во всем винил меня — не то чтобы он прямо обличил меня в пособничестве или еще что. Думаю, он просто очень разозлился, потеряв раба, а раб у него появился исключительно из-за меня, стало быть, и вина моя. Как обычно, куда капитан — туда и команда, и к тому времени, как мы наконец встали на разгрузку в док, я был только рад убраться с корабля и от их мрачных рож. Я был так разозлен этим несправедливым отношением, что уже миновал пирс и начал подниматься к городу, когда до меня наконец дошло.

Проклятье, подумал я. Он ушел, а я его упустил.

Я не знал, что делать, поэтому уселся, прислонившись к стене и почему-то расплакался. Я так и сидел тут, рыдая от всего сердца, когда заметил, что надо мной кто-то стоит. Низенький, круглый мужик с лысой головой и клочковатой белой бородой. Лицо как полная луна, нос — как пятачок.

— С чего ты так убиваешься? — спросил он на латыни. Я посмотрел на него. Из-за слез образ казался слегка размытым.

— Я потерял единственного настоящего друга, — сказал он. — Он просто взял и сбежал, и даже до свидания не сказал.

Коротышка нахмурился.

— Ох, — сказал он. — Вот оно что. Ну что же. Выпей, тебе полегчает, — он порылся в кошельке и щелчком послал в меня монету. Я поймал ее не глядя, одной рукой. Это оказался добрый серебряный денарий, на который в Риме легко можно купить тяжкое похмелье, и еще останется на плотную закуску, так что это было хорошо. Разумеется, монета была старая, с Фортуной, держащей рог изобилия, на одной стороне и головой императора Нерона — на другой.

Шесть

И вот, значит, я в Остии один и без гроша за душой — впрочем, это не совсем так, потому что проснувшись на следующий день, после гулянки стоимостью в денарий, я обнаружил, что являюсь владельцем похмелья классического образца и одного медного гроша (который я едва не проглотил; никак не могу избавиться от греческой привычки носить мелочь во рту, понимаете ли). Каким-то образом эта совершенно бесполезная монета — на грош невозможно купить ничего вообще — заставила меня почувствовать себя еще хуже.

В общем, вот так обстояли дела: больная голова и шея, окостеневшая после ночевки в портике храма. Прекрасное начало новой жизни. Тем не менее, ошибка была моя собственная, пожалеть меня было некому и я уселся на храмовых ступенях и попытался понять, что делать дальше.

В принципе, я мог остаться в Остии. У зернового терминала всегда хватало работы, если вы не возражаете через год-два превратить в развалину. Кроме того, можно было двинуть по военной дороге в Рим, или выбрать случайное направление и отправиться в сельскую местность и попробовать найти работу на ферме.

Возможно, виной тому похмелье и свернутая шея, но чем больше я раздумывал, тем больше мне нравился третий вариант. В конце концов, сказал я себе, в глубине души я остался деревенским пареньком, и если бы не жестокие превратности судьбы (Сенека так сказал, не я), то сейчас я был бы дома, в Аттике, и сидел бы под собственной смоковницей, поглощая завтрак из корзинки, прежде чем приступить к дневным трудам среди виноградных лоз. Город — неподходящее место, сказал я себе; в городе я обязательно попаду в переделку и не успею оглянуться, как придется удирать от стражников по узким улочкам, а я с этим покончил, благодарю покорно. Честный и здоровый труд на земле, с другой стороны… да я все знаю о вспашке, севе, прополке и прочем; о добыче пропитания на лоне Матери Земли никто не сможет научить меня ничему, чего я и так не знаю. В жопу города, сказал я себе. Мне подавай ощущение свежевспаханной земли под ногами, густой аромат цветов яблони на закате, спокойную, дружескую беседу по пути с поля, а также толстый пласт сыра на ломте домашнего ячменного хлеба у очага перед тем, как погрузиться в освежающий крепкий сон. В конце концов, только так люди и должны жить, а не ютиться в кирпичных коробках, как свиньи зимой.

Стоит немного отойти от доков, и Остия оказывается небольшим городком. Все около часа пути — и вы уже среди возделываемых полей. Как только свежий воздух утишил похмелье, а прогулка уняла боль в конечностях, я понял, что первый раз в жизни принял правильное решение. На другой стороне дороги я видел людей, которые работали в спокойном, неспешном, основательном темпе, в который попадаешь, едва оставив город позади. Время от времени мимо проезжали телеги, тяжело нагруженные зеленью, фруктами или амфорами с вином — все это отправлялось в ненасытное чрево Рима. Ха, подумал я, какая жалкая участь: миллионы людей, неспособные даже прокормиться самостоятельно, должны платить за еду. К черту все это, подумал я. Впереди радость сельского труда. Вы просто бросаете, что надо, в землю и уходите прочь, а когда возвращаетесь, целые горы вкусной еды только и ждут, чтобы их собрали и отвезли домой.

Всю дорогу я высматривал деревню или большую усадьбу, в общем, что-нибудь, где бы я мог попроситься на работу. Конечно, я знал, что Италия отличается от наших мест. Я слышал об этом много раз — о том, что мелкие землевладельцы или призывались в армию, или разорялись из-за огромных, возделываемых рабами латифундий богатых сенаторов. Ага, думал я, конечно; все это рассказывали отставные солдаты и другие бездельники, народ, который ни дня в своей жизни не работал по-настоящему. Если такие лишались семейного надела, то только из-за собственной безрукости. Тут должно быть множество настоящих земледельцев, людей, которые едят то, что выращивают и выращивают то, что едят. Невозможно взять и смести их всех с лица земли, и рано или поздно я найду одного такого и получу у него работу. А даже если и нет, то всем этим богачам-землевладельцам in absentia нужны рабочие руки, а парни в полях, которых я видел с дороги, вовсе не походили на рабов. Я не видел цепей или надсмотрщиков с бичами, только мужиков в домотканых туниках и широких кожаных шляпах, спокойно выполняющих ту работу, какую уж там они выполняли.

Так я все шел и шел, но не находил ни деревни, ни усадьбы, а только все больше полей. Ни коровника, ни сеновала — определенно, я как-то ухитрился заблудиться. Поэтому я решил кого-нибудь спросить.

Первый человек, которого я увидел после этого, стоял, облокотившись на двузубую мотыгу и переводя дух. Он вполне мог бы быть моим соседом из Филы — тощий, жилистый парень с большими шишковатыми руками и отстраненным взглядом. — С добрым утром, — окликнул я его.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Мпфм, — сказал он.

— Прекрасный день, — сказал я. Не стоит торопить события, когда вы говорите с деревенскими.

— Мм, — он, не моргая, уставился на меня, как на тяжелый случай серой гнили.

— Неплохо потрудился, — сказал я, махнув в сторону пяти аккуратных рядов перевернутой земли.

— Мм, — он слегка нахмурился, но я не беспокоился. Тут как с лошадьми или кошками — сперва требуется завоевать доверие.

— Ну, — сказал я. — Значит, это твой надел?

Некоторое время он не двигался. Затем покачал головой.

— Понятно, — сказал я. — Арендатор, значит?

Он опять покачал головой. Таковы уж эти италийцы — далеко не столь прямолинейные ребята, как мы, греки. Но все равно соль земли.

— Я просто спрашиваю, — продолжал я, — потому что как раз ищу какую-нибудь работу. Есть что-нибудь в ваших местах, не знаешь?

Он надолго задумался.

— Мфм, — сказал он наконец, и когда я уже решил уточнить, было ли это мфм-да или мфм-нет, вдруг добавил. — Думаю, да. А чего умеешь?

Я пожал плечами.

— О, я к чему угодно приспособлен. Так куда мне идти? — италийцы, конечно, соль земли, но тупые, как куча навоза. — К кому мне обратиться? Управляющий, десятник, кто угодно.

Он дернул головой куда-то в сторону.

— Попробуй в доме, — сказал он.

— Хорошо, так и сделаю, спасибо, — я помедлил, на случай, если он все-таки собирается сказать что-нибудь полезное. Без шансов. — Так где мне искать дом?

— От там, — ответил он, снова дернув головой.

— Прошу прощения?

Он нахмурился.

— От там, — повторил он. — А потом вдоль. Большой дом, заметишь.

И действительно, я без проблем отыскал большой дом, главным образом потому, что это был единственный дом, какой мне попался с тех пор, как я оставил Остию. Дом, возможно, не самое подходящее слово. Он был обширнее многих деревень, какие я видел, и больше всего напоминал военный лагерь. Здоровенные бараки, рядом такие же амбары и сараи; собственная водяная мельница и огромная кузница. Собственно дом оказался одним из самых маленьких строений. Вид он имел странный — старомодный и одновременно новехонький.

Что было хорошо, так это что кругом сновали люди. Я остановил человека, который брел мимо, тыкая мула в ребра палкой, и спросил, где мне найти управляющего. Он пожал плечами.

— Хрен знает, — сказал он. — Лучше всего сходи в длинный амбар и спроси там.

Мужик в длинном амбаре отправил меня в давильню. Мужик в давильне предположил, что управляющий может быть в конюшнях. Тщедушный мужичонка в конюшнях сообщил, что видел управляющего вот только что выходящим с мельницы и направлялся он, надо полагать, на склад инвентаря. Два мужика на складе инвентаря только молча уставились на меня. Когда я возвращался через двор, кто-то заорал на меня сзади и я повернулся, чтобы посмотреть, кто орет.

— Ты, — сказал этот человек. — Я тебя не знаю. Ты чего тут шляешься?

Это был невысокий мужик, поперек себя шире, без шеи и с плечами, что твои два поросенка. Отставной сержант — их ни с кем не спутаешь.

— Прошу прощения, — сказал я. — Я ищу управляющего.

— Я управляющий. Чего надо?

Сойдет за хорошее начало, что скажете?

— Я ищу работу.

— Ты? — он переспросил таким тоном, будто я отвесил не смешную шутку. — Ты вроде не местный, а?

— Нет, — признал я.

— Да уж вижу, что нет. И откуда же ты? С виду похож на грека.

— Верно, — сказал я. — Вообще я из Неаполя, какое-то время провел в Азии…

Он нахмурился, и мне показалось, что его не интересует моя история, что избавляло меня от необходимости ее сочинять.

— И что ты делаешь в здешних местах?

Это был простой вопрос.

— Ищу работу, — сказал я.

— Вольноотпущенник?

— Свободный, — ответил я быстро. — Вырос на ферме, — добавил я. — Вряд ли тут найдется работа, которую я не знаю.

— Ничего себе, — он нахмурился еще сильнее, так что его брови едва не сошлись на переносице. — Ну, обычно мы не берем кого попало.

Слово «обычно» звучало обнадеживающе — значит, бывают и исключения. Я не разевал рта и позволил ему продолжить.

— Однако, — сказал он, — вышло так, что сейчас нам не помешают лишние руки, из-за этого… — он оборвал себя и вздернул голову на греческий манер. — Ладно, давай. Двигай к баракам, найди Сира, начальника. Он скажет тебе, что делать.

В общем, меня приняли. Кроме того, его нервозность и некоторая путаность речи говорили о том, что происходит что-то необычное. Надо было идти в бараки и найти Сира, который был либо вольноотпущенником, либо рабом — этим именем римляне называли сирийцев из-за неспособности произнести их настоящие имена. Не могу сказать, что виню их за это. Сирийские имена звучат так, как будто тебе в нос засунули пригоршню мокрой травы.

В общем, я пошел искать Сира, и какой-то одноглазый парень сказал, что здесь его нет, и спросил, чего мне от него надо, а я объяснил, и он сказал, ну ты и дурак, возьми одеяло из кучи в углу, суп в большом котле. Услышать про суп было приятно, потому что с самого корабля я ничего не ел, если не считать закуски, купленной за денарий доброго человека; насколько я мог припомнить, с ней я расстался где-то между таверной и храмом. Суп, однако, оказался не так и хорош. На самом деле это был очень скверный суп — вода с тонкой пленкой жира на поверхности. Тем не менее, это лучше, чем ничего, поэтому я выхлебал столько, сколько влезло, прихватил одеяло (старое и истрепанное по краям), присел в углу и стал дожидаться продолжения.

Сколько я там просидел — не знаю, потерял ход времени, но в конце концов появился этот старик. Он не мог быть таким старым, каким выглядел, потому что в таком случае должен был умереть незадолго до Троянской войны; он был согнут и скрючен, как это иногда случается с высокими людьми, имел абсолютно лысую голову, маленькие блеклые глаза и где-то половину зубов. Его кожа была морщинистой и пятнистой, но сохранила достаточно цвета, чтобы его нельзя было принять за италийца — я решил, что он откуда-то с востока.

— Эй, ты, — сказал он.

— Кто, я?

— Ты. Новый человек. Я Сир.

Чудесно, подумал я, вот и наш начальник.

— Привет, — сказал я, потому что вежливость никогда не бывает лишней.

— Управляющий говорил мне, прибывать новый человек. — Он поморгал стене слева от меня. — Ты со мной, пожалуйста.

Я поднялся, а он продолжал пялиться на стену.

— Следовай, пожалуйста, — сказал он, развернулся и засеменил туда, откуда пришел.

— Этот очень хороший место, — сказал он, не оборачиваясь. — Этот очень хороший место для работать. Я работать здесь шестьдесят семь лет, с тех пор как доставлен из семейного дома в Апамее. Я начальник здесь тридцать один лет. Башмаки ты найдешь в корзина рядом окно.

По виду башмаков можно было подумать, что они здесь дольше, чем он. Я выбрал два, которые могли сойти за отдаленных родственников; даже такие были лучше, чем мои собственные. Кроме того, их давали бесплатно.

— Я служу хозяину, — продолжал жужжать Сир, — и отцу хозяина, и его отцу перед ним. Очень хорошая семья, очень славная и очень почетная, очень честная и добрая для хороший работник. Когда первый раз я прибывать, плакал, плакал все время, но скоро нашел, что этот место очень хороший. Туники в ящик в углу, все размеры, очень хороший.

— Спасибо, — сказал я, вытаскивая несколько образцов и засовывая их обратно. — Итак, — сказал я. — Чем тут кормят и сколько платят?

— Работать в полях очень много, — продолжал Сир. — Почва очень хороший, не как Сирия, где нет воды, очень сухой. Растить хороший виноград, хороший смоква, хороший оливка, делать все лучшим путем, как сказано в книга. Это новый хозяин способ, очень хороший способ, все в этот книга, очень мудрый. Следовай, пожалуйста.

— Конечно, — сказал я. — Насчет платы — платят раз в день, раз в месяц или как? И еще хочу спросить, можно ли получить немного вперед, это бы очень мне помогло…

— Хозяин очень хороший человек, — сказал Сира, будто меня здесь и не было. — Много учения, много понимания в книги. Всегда читать, читать, очень хорошо.

Мы пересекли двор — для человека, который мог только семенить маленькими шажками, он покрыл это расстояние удивительно быстро — и двинулись в сторону сарая с инструментами.

— Здесь инструменты, — сказал он. — Все прекрасные, все делать здесь на ферма. Ты брать в стойке в углу тяпка два зуба.

Я застонал. Я ненавидел тяпки.

— Слушай, — сказал я, — не знаю, упоминал ли об этом управляющий, но я лучше приспособлен для работы с животными — ну ты знаешь, могу водить упряжку, или, может быть, работать в конюшне. Готов на любую работу с лошадьми.

— В стойке в углу, — сказал он. — Стойка в углу.

У меня возникло ощущение, что если я не возьму тяпку, он так и будет тут стоять весь день, повторяя «стойка в углу» из страха потерять место и быть вынужденным начинать все с начала. Я взял тяпку просто чтобы заткнуть его, и он тут же метнулся прочь, как хорек по канаве. Честное слово, мне приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ним.

Может, он и был слеп, как летучая мышь, но имение знал назубок.

Где-то через полчаса он остановился как вкопанный посреди огромного распаханного поля и объявил:

— Это здесь.

Я опасался, что он скажет что-то подобное. Через поле растянулась длинная цепочка из примерно трех десятков мужиков, вооруженных двузубыми тяпками, и все как один усердно разбивали комья земли, вывернутые плугом. Самая моя нелюбимая работа в мире: разбивание комьев (думаю, на нее ушла большая часть моего детства).

Я повернулся к нему, чтобы рассказать об ужасных болях в правом плече, но он уже исчез; я еще разглядел, как он семенит обратно к дому, продолжая разглагольствовать. Затем какой-то парень — по виду, Руководство — посмотрел на меня эдаким злобным взглядом, так что я вздохнул, ухватился за тяпку и принялся ею махать.

Никто не скажет, что я ленив; честная работа за честную плату — большего я никогда от жизни не просил. Но вокруг полно честных работ, на которых не надо горбиться все время, а я не выношу горбиться. У меня чувствительная спина, иной раз в нее вступало из-за сущих пустяков, и стоит ей «щелкнуть» — остаток дня я провожу в агонии. Я давно обнаружил, что когда мы испытываем мучительную боль, то теряем чувство времени, так что я не знаю, как долго мы разбивали эти комья. По ощущениям это заняло около двенадцати лет, но не исключено, что мы уложились в несколько часов. Затем все вдруг остановились и подняли головы, и я поступил так же. Выпрямляя спину, я не получил никакого удовольствия, но мне хотелось посмотреть, что происходит.

Передо мной предстал мужик, сидящий на большой лошади и рассматривающий нас. О, видок у него был будь здоров. Попробуйте представить ребенка, который умер и был мумифицирован, как это принято у египтян, отчего весь сморщился и обесцветился. Теперь увенчайте эту куклу копной пушистых седых волос — и готово.

Надсмотрщик заорал:

— Кто сказал прекратить работу? — и все быстро согнулись, как колодезные журавли. Но мне было любопытно, кто этот чувак на лошади, поэтому я посматривал на него краем глаза, когда мог, и конечно, навострил уши, потому что он что-то бормотал себе под нос. Слов было не различить, но звучало это как поэзия.

Тут он перестал бормотать, потому что надсмотрщик с ним заговорил.

— Я тут подумал, хозяин, — сказал он, — что время уходит, так что, может, вместо того чтобы обрабатывать все вручную, нам стоит притащить борону и просто…

Но мужик на лошади не дал ему договорить. Голос у него оказался высокий и пронзительный, и говорил он крайне раздраженным тоном.

— Нет, нет, нет! — заявил он. — Сколько раз я должен вам повторять?

Поле засеяв свое, вольной рукой разбросав семена после плуга,

Почву мельчить должен теперь ты с усердьем великим и тщаньем,

В поте лица своего тяжким трудом бессмертных богов восхваляя,

Тяжеловесной мотыгою комья сухие крушить.

Тяжеловесной мотыгою, — продолжал он. — В книги особо оговорено: тяжеловесной мотыгою. Или ты хочешь сказать, что разбираешься в этом лучше поэта?

Короткая пауза.

— Ну, — медленно сказал надсмотрщик, — так-то оно да, но там, откуда я родом…

Существуют звуки, которые я могу идентифицировать не глядя, и удар бича по лицу — один из них. Конечно, я бросил быстрый взгляд в их сторону. Надсмотрщик пятился назад, зажав руками рот. Мужик на лошади аккуратно сворачивал бич.

— Запомни, — сказал он. — Тяжеловесной мотыгою. Никакой не бороной. В самом деле, неужели так трудно делать, как вам сказано?

Ну, тут уж я моментально опустил голову, потому что если я чему и научился — так это не высовываться, когда дела приобретают крутой оборот. В следующий раз, когда я решился посмотреть, всадник исчез, а надсмотрщик стоял и стирал кровь с ужасной раны, протянувшейся от угла рта к брови. Восхитительно, подумал я, вот это местечко я себе подыскал.

Наконец, после пары жизней и дополнительного времени, добавленного за плохое поведение, мы достигли края поля и надсмотрщик приказал шабашить. На обратном пути я спросил одного из ребят, что это вообще было.

Он посмотрел на меня.

— Ты, наверное, новичок? — спросил он.

— Да, первый день здесь. Кто был этот псих на лошади и за что он стегнул надсмотрщика?

Парень рассмеялся.

— Который на лошади, — сказал он, — это Марк Вентидий Гнатон, и он здесь хозяин. И еще много где хозяин, но тут он проводит большую часть времени.

— А, — сказал я. — Ну, это полезные сведения. Но почему он побил надсмотрщика? И что за стихи он читал?

Чувак улыбнулся.

— Видишь ли, — сказал он. — Наш Марк Вентидий — ученый малый. Всегда глазами в книгу, а если нет, так сам пишет — поэзию и все такое. Ну вот, а лет эдак пять назад, когда помер его старик, а Марк унаследовал его владения, он решил управлять хозяйством согласно длиннющей поэме, которую сочинил один из этих городских писак. Похоже, им больше нечем занять свободное время, кроме как сидеть и писать поэму про то, как делать разные вещи — вести сельское хозяйство, плавать на кораблях, лечить болезни и что там еще взбредет им в голову. Ясно дело, они ни хрена в этом не соображают, а только списываю все из каких-то других книг, подрихтовывают, чтобы хорошо звучало, но наш Марк держится этой чертовой старой поэмы, которая называется «О Земледелии» и которую сочинил Публий Вергилий Марон; короче говоря, мы все делаем так, как сказано в этой поэме, и неважно, правильно это или нет. А что до надсмотрщика — Клит его зовут, испанец, он у нас недавно, они вообще надолго тут не задерживаются, надсмотрщики — не придумал ничего лучшего, как сказать хозяину, что в книге все неправильно, а Марку это не понравилось, как ты сам видел. Конечно, мы могли бы предупредить его, но тогда какое ж веселье?

Я призадумался. Понятно, вам я не кажусь знатоком литературы, и совершенно правильно не кажусь, но когда торчишь во дворце, постепенно наслушаешься всякого о поэтах и поэмах — скука смертная, конечно, и большая часть влетает в одно ухо и вылетает из другого, но кое-что застревает посередине — в частности, я запомнил имя Вергилия Марона, потому что Луций Домиций его на дух не выносил и время от времени декламировал из него издевательским голосом и вообще всячески глумился. Поэтому когда тот парень назвал имя, я кивнул и пробормотал: а, этот, или что-то вроде. Не подумайте, что я узнаю работы Вергилия Марона, даже если вы раскрасите их синим и приколете мне к заднице вилкой, но тем не менее.

— Значит, — сказал я, — это не первый раз, когда он отчебучивает такие фокусы?

Чувак улыбнулся.

— Предпоследний надсмотрщик попробовал объяснить Марку, что нельзя подрезать лозы в сентябре, это гибельно для винограда — ну, это так и есть, как всем известно. Но хозяин впал в дурное настроение, огрел надсмотрщика по лицу тупой кромкой тесака, сломал ему челюсть и сказал, что в книге сказано: лозы подрезкой образить с восходом Арктура, а если он не способен выполнять простых указаний, то пусть убирается на все четыре стороны. Ну что, назавтра надсмотрщик ушел, а мы занялись подрезкой, как было сказано, и все лозы на северном склоне к концу недели были мертвы, как сапожные гвозди. Жара, видишь ли. Смешно тебе? Да мы сами чуть не обосрались от смеха.

Я кивнул. В общем-то я понимал, что произошло, потому что лозы с восходом Арктура подрезают в Ионии, откуда родом целая толпа старых греческих поэтов, а Вергилий Марон просто списал этот кусок у кого-то из них. Я хотел было объяснить это тому парню, но плюнул.

— Ну, — сказал я, — полагаю, вам до этого не было дела.

Парень покачал головой.

— Хозяин обвинил во всем нас, — сказал он. — Выбрал трех ребят и приказал бичевать их чуть не до смерти. Тем не менее, не самое умное занятие — указывать высокородным господам, что и как делать, они всегда уверены, что знают лучше. Они себя считают владыками всего сущего, а когда что-то идет не так, значит, в этом виноват кто-то другой. Но на что тут жаловаться? Так уж устроен мир.

Еда оказалась дрянь, и никто ничего не сказал об оплате, а может, кто и говорил, да я прослушал. Но я был слишком измотан долгим днем в компании с тяжеловесной мотыгою, чтобы обо всем этом беспокоиться. Я нашел никому не нужный угол, свернулся там на одеяле и провалился в сон.

На следующей день нас подняли на рассвете и погнали на следующий сеанс тяжеловесного мотыженья. К полудню я был готов сдаться, но надсмотрщик пребывал в дурном настроении и я забраковал идею похалтурить, сжал зубы и продолжил мотыжить. К концу работу все мои желания сводились к стремлению заползти под какой-нибудь камень и сдохнуть. Следующий день был в точности такой же, как и следующий за ним. Я надеялся, что через день-другой я приспособлюсь и все тело потихоньку перестанет болеть, но я себя обманывал.

Наоборот, все становилось только хуже, а о деньгах и прочих вульгарных материях так никто и не упомянул. С другой стороны, твердил я себе, я регулярно питаюсь, и мне не надо приходилось прятаться от стражников с той самой поры, как я прибыл в Италию. Вроде не так много, но если прикинуть, я еще и оставался в небольшом выигрыше.

Прошел еще один день, мы по-прежнему разбивали комья. К этому моменту я был совершенно уверен, что навсегда повредил спину, а руки и плечи были не сильно лучше. Кроме того, меня стала доставать скука. Сперва я не придал этому значения, поскольку в прошлой жизни хватил достаточно развлечений, но если вы привыкли выживать за счет хитрости, жить на нервах и инстинктах…

Ну, это напомнило мне об одном мужике, с котором мы как-то разговорились в кабаке. Он рассказывал, что родился и вырос в большом городе в Малой Азии, а затем по какой-то причине переехал в глушь, где жил сам по себе — и как он сказал мне, мир и покой потихоньку стали выворачивать ему мозги. Он был привычен к шуму — на улицах полно людей днем, ночью по ним скрипят и грохочут телеги, а чтобы просто пересечь рыночную площадь, надо было толкаться, пихаться, уклоняться, нырять и прыгать.

Для него оказалось чистым мучением торчать весь день посреди поля и не слышать ничего, кроме щебетания жаворонков и пердения коров вдалеке. Ну так вот, я думаю, со мной и привычкой к развлечением, или, если предпочитаете, к опасности, та же история. Мои мозги окостенели в небрежении, а скука так донимала меня днем, что ночью я не мог заснуть, хотя физически был совершенно разбит. Безумие, конечно. В смысле — ну кто станет мечтать о побеге, соскучившись по смертельным опасностям? Но опять-таки, я никогда не притворялся, что у меня все в порядке с головой.

Итак, наступил десятый день моей земледельческой карьеры, и мы, как обычно, разбивали своими сраными тяжеловесными мотыгами здоровенные комья спекшейся грязи, как вдруг появился угадайте кто? — трясущийся старый паразит Сир! С первого дня от него не было ни слуху ни духу — не то чтобы я без него заскучал, но вот он здесь, по-прежнему чирикает в пространство, а с ним еще один чувак. Здоровяк, широкие плечи, шея толстая, как у быка, рыжеватые волосы начинают редеть на макушке. Луций Домиций.

Ну, я не знал, что и подумать. Сперва я решил, что он искал меня; и хотя я все еще был очень зол из-за того, что он мне наговорил, по-настоящему зол, я поймал себя на такой мысли: ну что ж, теперь все будет в порядке — как будто в мире что-то встало на свое место. Но он, вроде бы, не смотрел ни на меня, ни на кого еще. Он просто стоял и рассматривал двузубую мотыгу в своих руках, как будто пытался понять, как заставить ее работать — с таким выражением на лице, будто он только очнулся после удара по башке. Тут я понял, что происходит. Он вовсе меня не искал. Он просто явился сюда в поисках работы — чистое совпадение.

Надо ли говорить, что покинуть свое место, чтобы поболтать с кем-нибудь в присутствии надсмотрщика, было абсолютно невозможно, так что мне пришлось дождаться конца дня, чтобы сказать привет. К этому моменту у него был такой вид, будто парфяне весь день выпытывали у него военные тайны: челюсть отвалилась, а все тело слегка тряслось. Я-то по крайней мере уже работал на ферме раньше. Не думаю, что ему доводилось.

Я подошел к нему сзади и сказал спокойным, будничным тоном:

— Привет, Луций Домиций.

Он замер, а потом повернулся так резко, что едва не упал.

— Гален, — сказал он. — Какого черта ты здесь делаешь?

Я ухмыльнулся.

— Зарабатываю на жизнь, — сказал я. — Хорошая, честная работа, что может быть лучше? А у тебя как дела?

— Что? — он как будто не сразу понял вопрос. — О, я тоже. В смысле, я бродяжничал с тех пор, как сбежал с корабля, пытался пробраться в город, но добрался пока только досюда, не ел два дня, а тут кто-то сказал, что неподалеку дают работу, ну и вот… — он покачал головой. — Гален, — сказал он, и глаза его покраснели, как будто в них попала пыль, — ты представить себе не можешь, как я рад тебя видеть. Я… о, боже, это идиотизм, — он обхватил меня ручищами и сжал так, что едва не сломал мне ребра.

— Да отпусти меня, твою же мать, — просипел я, — ты меня угробишь. И ребята пялятся.

— А? Да, верно, — он отпустил меня, и мы оба расплылись в улыбках, как последние дураки. — Я думал, что никогда больше тебя не увижу, — сказал он.

— Я тоже, — ответил я. — Так что с тобой было после того, как ты сбежал?

Мы пошли к баракам.

— О, ничего особенного, — ответил он. — Я слез по якорному канату, когда никто не смотрел, проплыл под водой до соседнего корабля, перевел дыхание, и так пока не добрался до гавани.

— Так мы и подумали, — сказал я.

— О, — он нахмурился. — А, ну да. А то я думал — до чего ж я умен. Ладно, неважно. Так сколько уже дней ты здесь?

— Десять, — сказал я. — И если ты еще не заметил, это совершенно ублюдочная жизнь. Я бы не пожелал такой даже навозному жуку.

Он вздернул голову.

— У меня примерно такое же ощущение, — ответил он. — В смысле, тут всегда так?

— Сегодня хороший день, — сказал я. — Хозяин не показывался, а у надсмотрщика было относительно неплохое настроение.

— О, — он нахмурился. — А кому принадлежит это место? Я спрашивал того безумного старика, но он, похоже, не слышал меня.

— Марку Вентидию Гнатону, — ответил я и рассказал о поэзии, Вергилии Мароне и о том, как надсмотрщик получил по мордасам. Вид у него стал очень задумчивый.

— Вентидий Гнатон, — повторил он. — Боже, я помню его, полный мудак. Скучный до крайности и притом злобный. Являлся на все мои декламации. Его даже приглашать не надо было, сам приходил.

— Что ж, лишнее доказательство тому, — сказал я, — что он совершенный псих.

— Именно. И у него всегда был такой вид, будто он испытывает невероятное наслаждение. Ну или по крайней мере я не помню, чтобы он спал или тыкал себя булавкой в ладонь, чтобы не заснуть. Помню один невероятно долгий вечер, когда он стал рассказывать мне, как ему понравилось, что я использую двойную цезуру в хореическом гекзаметре, и заткнуть его удалось только на рассвете. Думаю, он ненавидел меня не меньше остальных, но пресмыкался совершенно виртуозно: никогда не позволял личным чувствам мешать работе.

Я нахмурился.

— Думаешь, он может тебя узнать?

Он пожал плечами.

— Вообще-то нет. Ему никогда не придет в голову, что один из его работников — мертвый император. Но все же я не стал бы лишний раз рисковать. Он что, постоянно болтается среди работников или так, как повезет?

— Я видел его три раза за десять дней, — ответил я. — Как я понял, он любит провести пару часов, катаясь вокруг и досаждая людям, но поместье большое, полей много. В общем, пока держишь голову пониже, а рот на замке…

Но он встревожился.

— Мне это не нравится, — сказал он. — Нет, ну что за невезение — явиться в единственное имение в Италии, в котором хозяин на самом деле присутствует, — он остановился и посмотрел на меня. — Если я сделаю ноги, — сказал он. — Ты останешься или как?

О чем тут было думать? Я хочу сказать, что как только увидел его снова, я автоматически решил, что мы опять вместе. В конце концов, все говорило о том, что это предопределено. Мы провели порознь одиннадцать дней, а затем боги взяли и свели нас вместе. Не то чтобы я верил в предназначение и прочее, но трудно игнорировать незримые козни судьбы, когда гигантская рука опускается с неба и тычет тебя в них носом.

— Может быть, — сказал я. — Это, конечно, говенное местечко, но я уже вроде как привык, что за мной не гоняются солдаты.

Он двинулся дальше.

— Что ж, — сказал он. — Может, и вправду безопаснее разделиться — для тебя безопаснее, я имею в виду. В конце концов, в Италии тебя не разыскивают, можешь начать с чистого листа. Но если кто-нибудь меня узнает, то и тебя вместе со мной… всего-то и надо кого-нибудь из прошлого. Ну, то есть, вы двое были не особенно популярны при дворе.

Это было что-то новенькое. Я хочу сказать, что никогда не думал, чтобы кто-нибудь из придворных вообще знал о моем существовании.

— Серьезно? — сказал я.

Он кивнул.

— Все мои друзья — они называли себя прихлебателями, и это еще мягко сказано — сенаторы и военачальники ненавидели вас потому, что вы были со мной. Полагаю, они винили вас в моей испорченности, а может, видели в вас подходящих козлов отпущения. Я не знаю, но суть в том, что в моей компании ты подвергаешься ненужному риску.

В глубине души я был совершенно уверен, что он искренне тревожится за меня. Но я не желал так это воспринимать, мне хотелось видеть в этом беспокойстве не более чем повод от меня избавиться.

— Что ж, прекрасно, — сказал я. — В таком случае, возможно, нам следует разделиться — я останусь тут, а ты свалишь по-быстрому. Как я уже говорил, Гнатон скорее всего недостаточно умен, чтобы узнать тебя, но если ты думаешь, что опасность есть, лучше тебе убраться отсюда.

Он посмотрел на меня.

— Думаешь?

— Тебе решать, — сказал я. — Мне самому здесь не слишком нравится, но у меня и выбора особого нет.

— У меня тоже, — он вздохнул. — Тут еще кое-что, — продолжал он. — Отсюда мне один путь — в город. Я так решил и это для меня важно. А Рим для меня — вряд ли самое безопасное место, так что…

Внезапно мне расхотелось об этом говорить.

— Как бы там ни было, — сказал я. — Решать тебе. В конце концов, любое решение, которое я принимал за нас двоих, усаживало нас в дерьмо.

— Это неправда, — сказал он. Он врал, но мне было приятно, что он так говорит. Десять лет — долгий срок. Я не верю, что можно провести в обществе человека десять лет и не привыкнуть к нему. — Нам просто часто не везло, вот и все, — закончил он довольно неловко.

Люди редко заводят друзей в бараках. Неподходящее это место для разговоров, и мы выглядели подозрительно, болтая вот так. Поэтому вечером мы держались подальше друг от друга. Ужинали мы порознь, а спать он ушел на другой край барака. Честно говоря, я почти ожидал, что ночью он сделает ноги, но нет, он был на месте, когда мы вышли на построение. Когда в полдень мы сделали перерыв, я подошел и уселся рядом.

— Значит, ты все еще здесь, — сказал я.

— Ну да. Я пока не принял решения.

— Вчера ты высказывался очень определенно.

— Нет никакой спешки, — ответил он. — Рим, наверное, никуда не денется до следующей недели.

По-моему, он опять принялся юлить, но опять же, решительность никогда не была его сильной стороной. Это навело меня на мысль, что если он застрянет тут еще на какое-то время, то потихоньку позабудет всю эту чепуху про Рим к нашей общей пользе.

Разумеется, следующие три дня царила адская жара и ничто не предвещало ее окончание. Вероятно, Вергилий Марон нигде не указал, как важно поить работников в жару, а может, указал, но вышло нескладно, он и вычеркнул. В любом случае, мы получали одну чашку воды в полдень и больше ни капли до самого вечера. Поистине идиотская организация труда. Каждый день пара ребят валилась с копыт от зноя, да еще двое-трое притворялись, что свалились с копыт, чтобы посидеть часок в теньке, пока остальные за них отдуваются. Луций Домиций и я не могли себе этого позволить, конечно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Зараза.

На следующий день жара усилилась, а через день — еще больше. С другой стороны Марк Вентидий Гнатон так и не появился, и если это было из-за жары, то ее стоило потерпеть. Не то чтобы я сильно беспокоился, конечно, но Луций-то Домиций еще как, из-за чего он принимался гундеть на тему побега, так что так ли, эдак ли, все равно ты обнаруживал, что весь вспотел, а в глотке пересохло.

Любопытную штуку я заметил насчет жизни. Чем дольше ты торчишь на одном месте, тем сложнее тебе решиться уйти — и неважно, насколько оно дерьмовое. По моему опыту, единственное место, к которому это правило неприменимо — тюрьмы, но так уж мне везло, что в тюрьмах я никогда не задерживался достаточно долго, так что, может, и применимо. Не то чтобы я так уж стремился проверить это, конечно.

В общем, мы пробыли там уже где-то месяц, может — полтора, трудно сказать, поскольку один день ничем не отличался от другого — то получше, то похуже — и как ни странно, нам стало полегче. Прежде все мы покончили с разбиванием комьев, что было хорошо, и перешли к выравниванию земли между рядами, с размаху садясь на перевернутую плугом землю и ерзая на заднице (подробности см. в поэме «О Земледелии» Вергилия Марона, книга вторая, строка триста пятьдесят седьмая. Я подозреваю, что переписчик, которому Вергилий Марон заказал копию, сделал в этой строке ошибку, а у поэта говорилось что-нибудь вроде «тяжелыми стопами землю равняли». В принципе, описка напрашивалась). По временам мне казалось, что я бы предпочел тяжеловесную мотыгу, но по крайней мере мы не проводили весь день на ногах. После того, как мы перешли к строкам с триста пятьдесят девятой по шестидесятую, которые касались подпорок, наши мучения и вовсе закончились.

Это был ранний вечер обычного рабочего дня, и все были в приподнятом настроении, поскольку надсмотрщик сказал, что сегодня нам наконец выдадут деньги. Он не вдавался в детали, например — сколько нам светит, но никто не возражал. Незнание только украшает ожидание.

И тут появился этот мужик.

Помню, я как раз закончил подвязывать лозу, поднял взгляд — и вот он, внезапный, как гром среди ясного неба или ночной горшок с десятого этажа.

Он сидел на крупной черной лошади и вполголоса беседовал с надсмотрщиком, как будто не хотел, чтобы их подслушали. За его спиной толпилось человек десять, с виду отставных солдат или гладиаторов — здоровенные уродливые ублюдки, сплошь мускулы да шрамы.

Эти были новые, не те, что были с ним в прошлый раз — видимо, местные дарования, которых он нанял по прибытии в Италию. Не то, чтобы это что-то значило.

По счастью, Луций Домиций стоял прямо рядом со мной. Я потянулся и с силой ткнул его в спину. Он повернулся и спросил, в чем дело.

— Вон там, — прошептал я. — Нет, не поворачивайся. Медленно покрути головой, будто ты шею разминаешь.

— Ох, ради всего святого, Гален, — пробурчал он. — Можно для разнообразия без твоей долбаной театр… — он осекся, застыл на мгновение и уставился на меня. — Дерьмо, — сказал он.

Я кивнул.

— Это же он, так ведь? — сказал я. — Псих с Сицилии. Тот, который перекрыл дорогу, когда нас везли в каменоломни, и перебил солдат…

— Потише, — рявкнул он так громко, что парочка работников оглянулась, чтобы посмотреть, что происходит. — Да, — сказал он. — Это точно он. Проклятье, Гален, что он тут делает?

— Понятия не имею, — ответил я. — Но что-то подсказывает мне, что он здесь не для того, чтобы одарить нас деньгами или представить своим дочерям. Голову пригни, — прошипел я, когда мужик на коне принялся всматриваться в шеренгу работников.

Может он тоже просто разминал шею или его взяло любопытство, за каким хреном ставить подпорки на два месяца позже всей остальной Италии, а может, и правда высматривал кого-нибудь.

Не знаю, сколько он там проторчал, болтая с надсмотрщиком. Я то и дело посматривал искоса в их сторону, проверяя, здесь ли он еще, пока он наконец не исчез. Я выпрямился и увидел, что он со своими молодцами движется по тропе в общем направлении дома (главная дорога, впрочем, была примерно там же).

— Все в порядке, — сказал я. — Ушел.

Луций Домиций поднялся и застонал, распрямляя спину.

— Может, с твоей точки зрения это и порядок, — сказал он. — Но уж никак, блин, не с моей. С чего, ты думаешь, он тут вообще появился?

Я вскинул голову.

— Понятия не имею, — сказал я. — Вполне может быть что-то совершенно безобидное. Может, он ехал в город по делу, заблудился и просто выспрашивал дорогу.

— Я так не думаю, — пробормотал Луций Домиций. — Сколько нужно времени, чтобы сказать: вернитесь, как ехали, потом налево и еще раз налево, а там прямо? А они трепались не меньше получаса.

Я нахмурился, пытаясь заставить мозги работать (после долгого простоя они заводились очень медленно).

— Ну, — сказал я, — если он искал нас, то не очень упорно. Сидел верхом и болтал с надсмотрщиком. Если бы он искал нас, объехал бы работников.

Луций Домиций покусал губу.

— Ладно, хорошо, — сказал он. — Не знаю. Разве что он просто не подумал, что мы можем оказаться прямо тут. Но если он явится в усадьбу и спросит: не попадались ли вам двое мужчин — крупный блондин и мужичок с лицом как у кры…

— Знаешь что? — сказал я. — Мне пофиг. Все, чего его я хочу, это оказаться с ним в разных местах. Не знаю, как ты, но как только работа кончится, я потихоньку отойду в сторонку и ноги в руки.

Но Луций Домиций покачал головой.

— Это неразумно, — сказал он. — Подумай сам, Гален. Можешь ты придумать лучший способ привлечь к нам внимание, чем побег в день получки? Через полчаса после нее — может быть, это вполне объяснимо, но до? Это можно будет истолковать единственным образом, разве нет?

Тут он был прав, неуклюжий засранец.

— Конечно, — сказал я. — Так и есть. Но мне не улыбается притопать в бараки и обнаружить, что он нас там поджидает в компании с кузнецом, чтобы украсить наши ноги браслетами. Если мы свалим прямо сейчас, у нас будет фора в полчаса. И опыт всей моей жизни, проведенной в беготне от вооруженных людей, говорит мне, что полчаса форы — это прекрасное деловое предложение.

Луций Домиций притворился, будто поправляет подпорку.

— Может быть, — сказал он. — Я не знаю, может он законник и разыскивает тебя, потому что у тебя умер дядюшка и отписал тебе половину своей доли в серебряном руднике. Хотя, — добавил он, — я могу подыскать и другие объяснения, — он поскреб подбородок, как будто задумался, какой плащ ему стоит надеть, темно-зеленый или синий с белой полосой. — Так что мы, по-твоему, должны делать? — спросил он.

Я сморщился, тяжко задумавшись.

— Не знаю, — сказал я. — Ты прав: бежать сейчас, это все равно что прибить к амбару табличку с надписью «Это нас вы ищете» большими бронзовыми буквами. С другой стороны, мы можем вернуться в бараки и угодить прямо в ловушку. Непростой выбор, однако.

Тут надсмотрщик крикнул: Время! и все принялись собирать инструменты, чтобы идти домой. Это мне, конечно, не понравилось, потому что означало, что время на принятие решения вышло.

— Ну? — сказал Луций Домиций.

Иногда надо просто довериться инстинктам. Я ненавижу такие случаи, потому что мои инстинкты так же надежны, как те ребята, которые шатаются по рынку и предлагают всем дешевые серебряные столовые приборы.

И там не менее.

— Вот что, — сказал я. — Мы дойдем вместе со всеми до маленькой оливковой рощи, заскочим туда, будто нам приспичило посрать, оттуда на главную дорогу и рванем со всех сил.

Он нахмурился.

— На главную дорогу? Ты уверен? Разве не по ней они и поедут?

— Нет, — сказал я. — Они знают, что мы не настолько тупы, чтобы выбрать главную дорогу. Кроме того, если мы поторопимся, то доберемся до военной дороги до того, как они поймут, что потеряли нас.

Это рассуждение вроде бы убедило его, как ни странно — по-моему оно было совершенно дурацкое.

— А что потом? — спросил он. — В какую сторону — в Рим или в Остию?

Хороший вопрос. Если в Остию, то сразу погрузиться на отплывающий корабль, без остановок через море в Грецию или Испанию и все в порядке. Или обнаружить, что близится шторм и никто никуда не плывет. С другой стороны, Рим — очень большой город, людный, никто никого не знает. Кому придет в голову пытаться найти двоих в миллионной толпе?

— Пошли в Рим, — сказал я. — Похоже, твои мечты наконец исполнятся.

Семь

От Остии до Рима путь не близкий, особенно если на вас чужие башмаки. Если эта башмаки старше вас и изготовлены специально для того, у кого на ногах растут орлиные когти, путь становится очень долгим.

— Это все глупость твоя, — в который раз говорил мне Луций Домиций. — Когда мы покинули Сицилию, у тебя была прекрасная обувь, но нет, ты взял и обменял ее на это недоразумение только потому, что его отдавали за так. В этом твоя главная проблема. Ты постоянно кидаешься на любую возможность, которая превращается в полнейшую катастрофу.

Когда он был прав, то становился особенно несносен.

— Ладно, а ты сам? — сказал я. — Ты же сделал то же самое.

— Да. Ты видишь, чтобы я хромал? Нет. Это потому, что я обменял свои рваные старые башмаки на довольно новые, причем моего размера.

— Именно, — сказал я. — Ты от рождения счастливчик, а я нет. Разве это честно?

Он нахмурился.

— Ты сам добываешь свою удачу, — сказал он. — Как и неудачу. Мне досталось и того, и другого, так что я знаю, о чем говорю.

Что ж, я собирался сказать более-менее то же самое, только, может быть, не так красиво (ну и что, у меня-то нет классического образования). Еще одна его несносная черта. Как можно оскорбить кого-нибудь, кто в этом деле лучший?

— Ну, в любом случае, — сказал я. — Смысл в том… — я заткнулся. Я забыл, в чем там должен быть смысл. — Мы почти дошли, наверное, — сказал я. — Я вот что думаю: лучше всего протянуть до темноты и проскользнуть вместе с какими-нибудь телегами. Таким образом, если кто-нибудь высматривает нас на дорогах…

— О, очень умно, — перебил меня Луций Домиций. — Первое, что мы сделаем в Риме — это нарушим комендантский час. На самом деле мы можем просто войти, смешавшись с толпой, и никто нас не заметит, даже если специально будет искать. Лучшее время для этого, я думаю, где-то за час до закрытия ворот. В это время там самый лом. Даже если нас заметят и опознают, то не смогут пробиться через толпу.

Ну что ж, тут он был прав.

— Прекрасно, — сказал я. — Сделаем, как ты говоришь. Но уж тогда не вини меня, если мы попадем в ловушку.

— На этот счет не волнуйся, — сказал он. — Все будет нормально. В старые времена я часто бродил по городу инкогнито. Научился паре трюков, чтобы оставаться невидимым.

Боже, подумал я, опять ты за свое. За многие годы я наслушался его хвастливых рассказов, как он пьянствовал в тавернах, оставаясь при этом неузнанным. Он так гордился своим мастерством переодевания, что я так и не набрался смелости сказать ему, что никого он не обдурил, в основном из-за взвода стражников в гражданском, которых Бурр отряжал экскортом, куда бы он не направился. Средний римлянин учует стражника за сто шагов с закрытыми глазами, благодаря чему Луцию Домицию и его дружкам ни разу не вышибли зубы. Я знавал парня, который устраивал экскурсии: он брал по два денария с головы, и за эту сумму ты мог следовать за стражниками и наслаждаться зрелищем публично скотствующего императора. Довольно прибыльная была работенка.

— Ну, — сказал я, — тут ты специалист. Хотя я бы все же предложил обогнуть город и идти через Аппиевы ворота. Если нас поджидают, то у Остийских ворот точно будут наблюдатели.

Он пожал плечами.

— Если тебе так хочется, — сказал он. — А можно поступить еще хитрее и войти через Ослиные. Опять же на холм не придется взбираться.

Мне было без разницы. По мне так чем дольше мы будем добираться до города, тем лучше.

— Как угодно, — сказал я, торопясь сменить тему. — Раз уж мы все равно обходим достопримечательности, что бы ты хотел осмотреть в первую очередь?

Он улыбнулся.

— Как раз об этом думал, — сказал я. — Ну, первым делом — дворец, естественно. Нет, серьезно, — сказал он, когда я скорчил рожу. — Я же не видел его десять лет. Его, должно быть, уже достроили.

Что ж, ладно, подумал я. В конце концов, он всегда до нелепости гордился архитектурой этого дворца, большей частью спроектированного им лично — то есть я говорю не о чертежах, конечно, для этого у него были специальные греки. Его вклад состоял в основном в помавании руками в воздухе и восклицаниях типа «Неужели нельзя было сделать чуточку чувственней?» при виде этих самых чертежей.

— Ладно, — сказал я. — А что потом, после дворца?

Он насупился, как будто это было так уж важно.

— Я хочу увидеть мой мост, — сказал он. — Потом мы перейдем реку и посмотрим мой ипподром. А по дороге можно заглянуть в мои бани.

— Конечно, — сказал я. — Отличный маршрут. Кроме того, что ты сам построил, хочешь еще что-нибудь осмотреть?

Он ухмыльнулся.

— Да не очень, — сказал он. — Ох, и не надо так морщиться. Я тут пытаюсь придать своей жизни хоть какой-то смысл. По крайней мере я могу встать рядом с по-настоящему красивым зданием, которое останется красивым и через тысячи лет, и сказать: его построил я.

— Прекрасно, — сказал я, — особенно если ты скажешь это потихоньку.

Он кивнул.

— Да, верно. О, а если мы сделаем небольшой крюк через променад Скавра, то сможем осмотреть и мои арки тоже.

— Конечно, можем, — пробормотал я. — А после того, как мы вдоволь нащелкаемся клювами на твое бессмертное наследие, где мы сможем пристроиться на ночь без денег, ты подумал?

Он пожал плечами.

— Подворотни в Субуре никуда не делись, — ответил он. — Разве это не обычное место для отбросов общества?

— Нет — если ты рассчитываешь остаться при обуви, когда проснешься, — сказал я. — Это довольно суровый квартал, если ты вдруг не знал. Там полным-полно воров, грабителей и прочих нежелательных лиц.

— В таком случае мы отлично впишемся.

Я вздохнул. Десять лет и по-прежнему что твой младенец.

— Кстати, о деньгах, — продолжал я. — Есть у тебя предложения, как нам раздобыть немного? Они могут оказаться весьма кстати, если, например, мы захотим купить еды или еще чего.

Он покровительственно улыбнулся.

— О, это просто, — сказал он. — Усядемся около храма с жалобным видом — и люди накидают нам денег. Это называется «попрошайничество». На самом деле, неплохо еще обмотать какими-нибудь тряпками ногу и притвориться, что ты потерял ее на военной службе. Ты не представляешь, какими мягкосердечными становятся римляне, когда речь заходит о ветеранах-инвалидах.

— Ради всего святого, — сказал я. — Ты что, действительно такой наивный? Ты правда думаешь, что кто угодно может усесться на любом свободном углу со шляпой?

Вид у него стал озадаченный.

— Ну, — сказал он, — стражники, конечно, должны гонять таких, но…

— Но они не гоняют, — сказал я, — потому что «такие» организованы практически в ремесленную гильдию, которая собирает с них взносы, из которых оплачивает терпимость стражи. И именно поэтому с чужаками, которые пытаются занять свободный пятачок, не вступая в гильдию и не отдавая ей пятую часть дохода, обычно происходят разные несчастья. Мы и дня не протянем; уже к вечеру наши тела выловят из реки.

— Я и не подозревал об этом, — сказал Луций Домиций. — Но погоди, а что мешает нам вступить? Я всегда считал ремесленные гильдии отличной идеей. Ну то есть, кто-то должен заботиться о рабочем человеке…

Я рассмеялся.

— В мире полно отличных идей, — сказал я. — И даже еще больше; и если попристальнее приглядеться к любой по-настоящему стремной ситуации, к любому делу, которое окончилось так плохо, что уже и не исправишь, то в глубине всегда можно разглядеть исковерканные останки той или иной отличной идеи. Возьми войны, — продолжал я. — Твой народ восемьсот лет ведет войны, и каждая из этих войн начиналась потому, что римляне кого-то пугались — той или иной кодлы завернутых в шкуры дикарей, которые обязательно пройдутся по империи, грабя и насилуя, если их заранее не истребить. Восемь столетий упреждающих ударов, миллионы убитых и изувеченных — и все из-то того, что римляне считали мирную жизнь хорошей идеей. Или возьмем ваши правительства, — продолжал я; понятия не имею, что за стих на меня нашел, но было ощущение, что это проповедь давно зрела внутри, пока я не взорвался, как вулкан. — Все в мире идет наперекосяк исключительно из-за отличных идей разных идиотов. Ну вот, например, пятьсот лет назад вы, римляне, подумали, что избавиться от царей и устроить республику — отличная идея, и что в итоге? Самый продажный режим, какой видел мир, работающий как семейное предприятие аристократических воров и прохиндеев. Что потом? Сто лет назад твой двоюродный прапрадед или кто он там был, Юлий Цезарь, решил, что избавиться от всего этого дерьма и установить праведное правление одного хорошего человека — отличная идея. Что мы получили? Мы получили Тиберия, Калигулу, кровожадного паяца Клавдия…

— И Нерона, — пробормотал он. — Нерона не забудь.

— Да, именно, — сказал я. — К чему я и веду. Куча народа вдруг заявляет — давайте уберем Нерона, это отличная идея. Результат? Четыре гражданских войны за год. Поэтому избавь меня от своих отличных идей, они сосут. Ради всего святого, да тебе это должно быть известно лучше всех. Твоя же идея была: а давайте-ка прекратим тратим деньги на убийство дикарей, лучше пустим их на красивые здания и образование, чтобы люди научились ценить искусство, музыку и прочее дерьмо. И вот ты здесь.

Он рассмеялся.

— Да, — сказал он, — но это была плохая идея. И кроме того, может, я и низведен до тебе подобных, но здания по-прежнему стоят. И, может быть, идея вести хозяйство в соответствии с поэмой — плохая, но поэзия живет и будет жить вечно. И знаешь, почему так вышло? Потому что мой предок Август был покровителем искусств, и пока люди читают Вергилия Марона, они будут помнить Августа. Так что, может быть, это была не такая уж плохая идея. Я тебе так скажу, — добавил он. — Лично я считаю, что Вергилия Марона сильно переоценивают, но это всего лишь мое мнение, и кто я такой, чтобы спорить с историей? — он дернул головой. — Кстати, а кто может поручиться, что если бы мои предки не завоевали Галлию, Карфаген и тевтонов, то те не прорвались бы через границы и не сожгли город дотла? Но предки сделали то, что сделали, и потому город и империя будут стоять вечно.

— Ты так говоришь, будто это что-то хорошее, — пробурчал я.

— Ну конечно, это хорошо. Может быть, не для нас с тобой, но для всей человеческой расы — да. Представь только, во что превратился бы мир, если бы империя пала и им завладели бы германцы или персы? Мы скатились бы до животного состояния за несколько поколений. Знаешь, что? — продолжал он. — Единственное, что как-то поддерживает меня, так это мысль о значении империи. Помнишь историю о спартанском кандидате?

Я нахмурился.

— Это, что ли, про дочь фермера и козла?

— Жил да был спартанец, — начал Луций Домиций. — Он принадлежал к одной из виднейших правящих семей, и всю жизнь стремился войти в число трехсот царских личных стражей, лучших и храбрейших мужчин страны. Поэтому каждый день он упражнялся в спортивных дисциплинах и боевых искусствах, пока не решил, что лучшего результата ему не добиться. Тогда он отправился во дворец попытать счастья. Вечером жена и дети ждали его у порога и увидели, как он возвращается с широкой улыбкой на лице. Они спросили: ты принят? Спартанец просиял и ответил: нет. Ну, они не поняли, почему он так счастлив в таком случае и спросили: если ты пролетел, то чего лыбишься? А тот ответил: разве не прекрасно знать, что в Спарте есть как минимум триста человек еще лучше, чем я?

Я немного подумал.

— По размышлении, — сказал я, — я бы предпочел ту, про дочь фермера и козла. Кроме того, я не вижу в этом смысла.

— Не видишь? Странно. Смысл, — сказал Луций Домиций с плаксивым выражением лица, — в том, что я не возражаю, что меня погнали из императоров, вовсе нет. Не возражаю потому, что империя стоит по-прежнему, еще больше и сильнее, чем раньше. Я рад, что нашлись те, кто лучше меня приспособлен к этой работе, и что они смогли ее получить.

Я покачал головой.

— Знаешь, что? — сказал я. — Прекрасно, наверное, быть идиотом вроде тебя. Должно быть, чудесно иметь возможность смотреть на мир и находить в нем смысл. Хотел бы я так уметь, но увы, я не идиот и это мне не светит. Очень жаль, но так обстоят дела.

Он улыбнулся.

— Никто не совершенен, — сказал он.

Я не мог позволить, чтобы беседа закончилась этой дешевой остротой.

— Нет, серьезно, — сказал я. — Ты же на самом деле не веришь во все это дерьмо, а? Насчет империи, Рима и всего такого прочего, включая будущее человеческой расы?

— Нет, верю, — сказал он.

— Правда? После всего, что ты видел за последние десять лет, бродяжничая вместе со мной?

Он пожал плечами.

— Действительно, десять лет общения с тобой кого угодно заставят усомниться, что у человеческой расы есть будущее.

Тут я скорчил рожу — ха-ха-ха, очень смешно.

— Если ты спрашиваешь, не сделали ли они меня циником, то да, еще как сделали. Я увидел, что чиновники коррумпированы и некомпетентны. Я видел, что силы правопорядка империи настолько ничтожны, что даже нас не могут поймать, и я потерял бы ночной покой, будь я честным гражданином. Но это не изменило моего мнения о значении Рима ни вот настолько, совсем наоборот. Видишь ли, благодаря тебе мне удалось заглянуть под камни и я увидел, что из себя представляют человеческие существа и на что они способны, если их некому остановить. Вот что я тебе скажу: если завтра мне вернут трон, то после всего, что я видел, я стану лучшим, блин, императором, которого только знал мир.

После этого я сменил тему, потому что мне стало немного страшно; за десять лет он первый раз заговорил о том, чтобы снова стать императором, пусть и в шутку. Мне всегда казалось, что он об этом и думать забыл, все равно как человек, снятый в последний момент с креста — вроде меня, например — не рассказывает, что вот в следующий раз, когда его подвесят повыше, он выдаст такое представление, что закачаешься.

Как я и говорил, Луций Домиций был не просто идиотом, он был колоссальным идиотом, идиотом в то же смысле, в каком слон — животное. Как говаривала моя матушка, всякий на что-нибудь да сгодится. Думаю, Луций Домиций был лучшим идиотом на весь белый свет.

Рим сосет.

Не для каждого, может быть. Для жирных, в пурпурную полоску сенаторов, вплывающих в город в позолоченных слоновой кости паланкинах на плечах породистых германцев, Рим — лучшее место на земле, то, чем могли бы стать Елисейские Поля, будь у богов немного больше вкуса и таланта. Для остроносого финикийского торговца, въезжающего в город на ящиках, набитых тончайшими тканями для привередливых светских львиц, Рим — единственное место, куда можно стремиться. Для опустившегося италийского крестьянина (если, конечно, за его голову не назначена награда) Рим — это место, где можно прожить, стоя в очереди у стены богатого дома в ожидании маленькой корзинки благотворительного хлеба, вина и смокв.

Если вы испанский нувориш, взыскующий приглашения на званый ужин, калабрийский артишоковый магнат в поисках лучшей цены за фургон поникшей зелени, моряк с мраморной баржи, жаждущий дешевого вина, женщина, одаренная широтой взглядов и последними достижениями в области венерических заболеваний (в этом случае стоит приглядеться к району Большого Цирка — так утверждают мои источники), греческий парикмахер, сирийский врач, фракийский массажист, батавский флейтист или новоиспеченный законник, торопящийся заработать свой первый миллион до тридцати лет — Семь Холмов ждут вас. Без вопросов. Входите и ни в чем себе не отказывайте.

Более того, можете засунуть их себе куда подальше. Я не люблю шум, мне не нравится бродить по щиколотку в содержимом чужих ночных горшков (без шуток — особенно когда льет дождь и колеи переполняются). Я не люблю толп — все вокруг напряженные и настороженные, как олени на открытой местности, а стоит вам оступиться, и вас втопчут в грязь на такую глубину, что никто и не догадается, что вы там лежите; полуденную тьму в узких переулках между наемными домами, столь высокими, что свежеотчеканенное говно, вылетевшее с верхнего этажа, разнесет вам череп с надежностью пятнадцатифунтового кузнечного молота. Мне не нравится, что по ночам земля здесь трясется, когда подводы со строевым лесом и камнем грохочут по улицам так тесно, что носы волов утыкаются в задний борт идущей впереди телеги. Мне не нравится необходимость распластываться по стене всякий раз, когда полувзвод упитых в дупель городских стражников плетется мимо после целого дня бесплатных возлияний в городских кабаках, и надеяться, что ни один из них не запнется о твою ногу — в противном случае тебя превратят в кровавую жижу за оскорбление официального лица при исполнении обязанностей. Мне не нравится здешний ритм жизни, настроения, приоритеты и стиль мышления. И мне крайне, крайне не нравится запах.

— Ты не представляешь, — сказал Луций Домиций, делая шаг в сторону как раз вовремя, чтобы избежать встречи с коровьей лепешкой, — как прекрасно я себя чувствую, снова оказавшись здесь. Все то время, которое я провел вдали, пытаясь не думать о городе, я беспрерывно врал сам себе: не так уж он и крут, все большие города на одно лицо и тому подобная чепуха — и вот я снова здесь. Это все равно как после десятилетней слепоты получить назад способность видеть. Это поразительно, просто поразительно. Я чувствую, что снова стал собой.

Черепица сорвалась с крыши и плюхнулась в жижу в нескольких шагах позади, уделав наши спины массой, о составе которой я бы предпочел ничего не знать. Если бы мне пришлось поселиться в Риме на сколько-нибудь долгий срок, то первым делом (и имея деньги) я бы пошел и купил себе надежный, хорошо подбитый шлем армейского образца, чтобы уберечь свои небольшие мозги от всей той дряни, которая здесь беспрерывно валится с высоты.

— Чудесно, — проворчал я. — Вот уж воистину — пока ты счастлив, только это и имеет значение.

Зря только воздух тратил, конечно же. За свою жизнь я уяснил одну вещь: нет смысле пытаться вбить хоть толику здравого смысла в голову влюбленного; а Луций Домиций был по уши влюблен в Зловонный Град, что было видно хотя бы по тому, как он плелся по улице с открытым ртом. Полное безумие, конечно, но такова любовь. Лично я всегда считал, что это вообще скверное занятие, но знаю, что многие со мной в этом не согласятся.

— Когда ты закончишь слюни распускать, — продолжал я, — может, поделишься мыслишками о том, где бы нам пожрать раздобыть и о прочих таких мелочах. Я знаю, я просто старый брюзга, но факт остается фактом — денег у нас никаких и…

Я оборвал себя на полуслове. Луций Домиций этого не заметил, конечно, потому что он вообще ни слова не слышал с тех пор, как мы миновали городские ворота, и не было никакого смысла пытаться привлечь его внимание к тому, что я только что видел.

Кроме того, я и сам был не уверен, что видел. Всего лишь случайный взгляд сквозь тесное переплетение рук, голов и плеч; я легко мог ошибиться. Я решил держать рот на замке и прежде чем разевать его, сперва убедиться во всем.

Если и есть вещи похуже, чем ошибка, то в первую очередь это правота; потому что через некоторое время, когда я уже убедил себя, что брежу, я снова его увидел, и на этот раз узнал безо всяких сомнений. У меня хорошая память на лица и ошибки быть не могло — это был тот же самый человек.

— Эй, — сказал я, хватая Луция Домиция за плечо и встряхивая. Он остановился, будто спал на ходу и вдруг проснулся, и уставился на меня.

— Чего? — сказал он.

— Плохие новости, сказал я. — За нами следят.

Он нахмурился.

— Чепуха, — сказал он. — Это же толпа. Наверное, ты просто увидел кого-то, кто идет в одном с нами направлении, вот и все.

— Не все так просто, — сказал я. — Понимаешь, я его откуда-то знаю.

— Что ж, это возможно. Ты же все-таки прожил здесь несколько лет. Наверное, какой-то лавочник, у которого ты что-нибудь покупал.

— О нет, — сказал я. — Я вспомнил, где его видел.

И я рассказал Луцию Домицию о своем прибытии в Остию и о добром господине, который дал мне денарий.

— Это он? — Луций Домиций нахмурился. — Думаешь, это его ты только что видел?

— Я не думаю, что это он, я знаю. Я никогда не забываю лиц, и тебе это известно. Основной инстинкт выживания в нашей профессии.

Луций Домиций, казалось, не был убежден.

— Ладно, — сказал он. — Предположим для простоты, что это тот же парень. Итак, какое объяснение более разумно: он шел по твоему следу до самой латифундии Гнатона, а оттуда — до города; это простое совпадение и ему нет до нас никакого дела? Если бы тебе надо было сделать ставку, на какое из них ты бы поставил?

— Я не верю в совпадение, — сказал я ему. — Это у меня религиозное. Вот что я тебе скажу: а почему бы нам не сховаться в переулке и не посмотреть, стряхнется ли ублюдок с хвоста? То есть если это просто случайный попутчик, то вреда не будет. А если он и в самом деле следит за нами…

— Проклятье! — Луций Домиций остановился, как вкопанный, будто увидел приведение или жену с лучшим другом, развлекавших друг друга в подворотне. — Гален, что это, мать его, такое?!

Он указывал пальцем, но будь я проклят, если мог понять, на что. Я посмотрел, но не увидел ничего, кроме каких-то старых зданий.

— Что стряслось? — спросил я.

— Да вон же! — он тыкал пальцем и орал так громко, что люди стали оборачиваться. — Его нет, а вместо него торчит вот это!

Я вздохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Объясни. В чем, собственно, дело? И ради всего святого, потише и перестань размахивать руками.

— Дворец, — сказал он совершенно потрясенным голосом, едва не плача. — Дворец. Мой дворец, мой Золотой Дом. Он исчез.

— Херня, — сказал я. — Он же такого размера, что двадцать лет только камень вывозить.

— Ты ослеп? Сам посмотри!

По правде говоря, я и не заметил, что мы уже в той части города. Но я огляделся кругом, сверился с ориентирами — Большой Цирк в отдалении на юго-западе, храм Клавдия слева от нас, Эсквилин вдали справа, Целий позади — все это означало, что Золотой Дом должен быть прямо перед нами, руку протяни. Но нет — вместо него была здоровенная круглая хрень, похожая на стопку сыров.

— Ты прав, — сказал я. — Он исчез. И этой шляпной коробки в наше время не было.

Тут кто-то прокашлялся у нас за спиной и мы развернулись так резво, будто нас в задницу ткнули раскаленной кочергой. Это был он. Низенький, круглый мужик с лысой головой и клочковатой белой бородой. Лицо как полная луна, нос — как пятачок. Мой благодетель из Остии.

— Извините меня, господа, — сказал он, — но я случайно вас подслушал. Я прав или мне только показалось, что вы недавно в городе?

Я таращился на него, будто он был горгоной. Разумеется, Луций Домиций никогда его не видел и не подозревал, что здесь что-то не так. Он кивнул и сказал:

— Да. Ну, мы здесь не в первый раз, но давно не приезжали.

— Понятно. Очень давно, как мне показалось.

— Двенадцать лет, — быстро сказал Луций Домиций. — Что случилось с Золотым Домом?

Толстячок улыбнулся.

— Снесен, — сказал он. — Одно из первых деяний Веспасиана, уж очень он был непопулярен. Напоминал, видите ли, людям о Нероне.

— Ох, — у Луция Домиция был такой вид, будто он узнал о смерти лучшего друга. — Правильно сделали. Денег в него было вбухано — типично для этого ублюдка Нерона, — он покачал головой, но не думаю, что кого-то обманул. — А что, эээ… за круглое здание?

— Вот это? — толстячок продолжал улыбаться. — Вы действительно отстали от времени. Это великий дар Веспасиана народу Рима, — продолжал он. — Я поражен, что вы о нем не слышали. Это величайшая спортивная арена в мире. Колизей — разумеется, вы слышали о нем.

— Ах, это он, — сказал я, собираясь обратно со щелчком, который можно было расслышать в Неаполе. — Какой я дурак, ну конечно, теперь я вспомнил. О нем повсюду говорят. Никто не говорит ни о чем другом, даже в Бактрии.

— Бактрия? — толстячок вздернул бровь. — Силы благие, что вы там делали?

— О, в основном торговали, — сказал я. — Чудесное место, но очень жаркое. Значит, это и есть Колосей? Я часто гадал, как же он выглядит.

— Колизей, — поправил меня толстячок с улыбочкой, которая мне не понравилась. — Действительно, стоит на него посмотреть, не правда ли? А прямо под ним Тит собирается выстроить новые бани, которые тоже обещают стать удивительным зрелищем. Просто поразительно, как быстро удалось трансформировать облик целого квартала.

— Фантастика, — пробормотал я. — В каком-то смысле это врачевание ран. Очень символично.

— Именно, — сказал толстячок. — Ну что ж, коль скоро вы в Риме чужаки, не желаете ли осмотреть новые достопримечательности? У меня выдался свободный часок или около того, и я бы с превеликим удовольствием…

— Нет! — тявкнул я. — Спасибо, но на самом деле мы немного спешим. Деловая встреча, — продолжал я. — На форуме, и мы уже опаздываем. Очень мило с твоей стороны предложить, но нам лучше поторопиться.

— Разумеется, — толстячок мрачно кивнул, но смотрел он на наши башмаки, и не нужно было быть чтецом мыслей, чтобы сказать, о чем он думает. — Что ж, если вы идете на форум, я прогуляюсь с вами — мне нужно примерно туда же. И я смогу показать вам некоторые другие изменения по дороге.

Я был разбит. Единственной возможностью избавиться от него, до какой я смог додуматься, было убийство, но для него было слишком людно даже по римским меркам. Хорошо, что на сей раз Луций Домиций соображал несколько лучше меня — разумеется, он мог себе это позволить, поскольку не видел этого мужика раньше.

— Мы бы с радостью, — сказал он. — Но сперва нам надо заскочить к нашим банкирам, а это займет какое-то время. Мы ведь только вернулись, понимаете, столько дел накопилось. Для начала — новые одежда и обувь. Мы выглядим, должно быть, как парочка оборванцев в нашей старой дорожной одежде.

Толстячок рассмеялся.

— Конечно, — сказал он. — В таком случае я вас не задерживаю. Приятно было познакомиться.

— Взаимно, — рявкнул Луций Домиций через плечо, увлекаемый мной в переулок. Как только мы надежно укрылись в тени, я погнал его бегом, и мы не останавливались, пока не оставили за спиной четыре или пять поворотов.

— Что, блин, на тебя нашло? — сказал Луций Домиций, отдышавшись. — С чего понадобилось так нестись?

Я стоял, упершись руками в колени.

— Этот человек, — сказал я.

— А что с ним?

— Остия, — трудно говорить, когда твои легкие будто зажимают в тисках. — Помнишь, я рассказывал тебе. Я сидел у стены, жалея себя, и какой-то совершенно незнакомый мужик подошел и дал мне денарий.

Луций Домиций кивнул.

— И что?

— Это был он.

— Что? — он вылупился на меня. — Ты уверен?

— Совершенно, твою мать, так точно.

— Но… — он некоторое время стоял, открывая и закрывая рот, будто пытался заговорить, но все слова как раз конфисковали приставы. — Ты шутишь, — сказал он наконец.

— Ну да, конечно. Я все придумал. Пошел в жопу, Луций Домиций. Клянусь тебе, это тот же человек. Клочковатая борода, кругленький животик и лицо, как у кролика.

— Должно быть, совпадение, — сказал он, но таким тоном, что было очевидно — он и сам в это не верит, так что я и спорить не стал. — Итак, — продолжал он, — кто он такой, по твоему мнению?

— Понятия не имею. Но у меня самое легкое подозрение, что нам он не друг.

— Но это черт-те что, — он поскреб подбородок так яростно, что чудом не пустил себе кровь.

— Мне не показалось, что он тебя узнал. Я хочу сказать, что если это тот же человек, и он нас выследил, конечно, он должен был знать, что раз вы с ним уже встречались, то ты узнаешь его, если он к нам подойдет.

— Значит, его это не волновало, — сказал я. — Думаю, он специально так сделал, чтобы мы знали, что он по наши души. Просто чтобы помучить нас, напугать нас до потери пульса, прежде чем убить.

Луций Домиций насупился.

— Это ты так говоришь, — сказал он. — Но на самом деле он просто маленький жирняй, мы уделаем его со связанными руками.

— Ну да, конечно, — сказал я. — Если только в следующий раз он не явится с двумя взводами городской стражи на пятках.

— Ему сначала понадобится нас найти.

— Ну, в последний раз у него неплохо получилось.

Луций Домиций сел и прислонился к стене.

— Я думаю, это все же совпадение, — сказал он. — Или так, или — если он все-таки нас преследует — ему просто крупно повезло. Сам посуди, да как он вообще мог нас найти? Мы не останавливались на постоялых дворах, ничего такого.

Я покачал головой.

— А что насчет сицилийца, которой заявился в поместье Гнатона? Это тоже было совпадение?

— Да, но… — он нахмурился. — Ладно. Даже если кому-то и удалось выследить нас дотуда, то как он передал весточку своему приятелю в городе, чтобы тот искал нас именно в этом месте? Что-то тут не сходится.

— Еще как сходится, — ответил я. — Сам подумай. Сперва он видит меня в Остии…

— Видит тебя, — сказал он. — Извини, если это прозвучит грубо, но кому, блин, может потребоваться выслеживать тебя от самой Сицилии до Рима?

— Сперва, — повторил я, — он нашел меня в Остии. Я предполагаю, что он работает на Сицилийца, психа, который перебил солдат — он нас преследует, он смекнул, что мы должны были оказаться на том самом зерновозе, поэтому послал своего приятеля вперед на быстроходном судне, чтобы перехватить нас, когда мы доберемся до Италии, так? Но ты спрыгнул с корабля, помнишь? Поэтому Кролик, который ждал в Остии, не увидел тебя, но зато увидел меня…

— И дал тебе денарий. Нам бы побольше таких смертных врагов.

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Он увидел меня, — сказал я. — Но не тебя — я предполагаю, что гонятся они как раз за тобой, он и Сицилиец — поэтому он стал разбираться, что приключилось с тобой, возможно, пошел и поговорил с капитаном, который рассказал ему, что ты сбежал. К этому времени Сицилиец прибыл в Италию…

— Ладно, — перебил он. — Но почему он послал Кролика на первом корабле, а сам остался ждать другого?

— Помолчи, я не могу думать, пока ты болтаешь. Сицилиец прибывает, узнает от Кролика, что ты соскочил с корабля; они разделяются и обыскивают окрестности, проверяя все места, где можно найти работу, и тут-то Сицилиец и попадается нам на глаза у Гнатона. Затем мы выдаем себя, сбежав перед получкой — я говорил тебе, это плохая идея, но ты не слушал — Сицилиец понимает, что мы, скорее всего, направляемся в Рим. Он отправляет гонца и велит Кролику высматривать нас…

— И Кролик берет и отлавливает нас на улице. В городе с миллионом жителей. Ну да, конечно.

— Нет, ты не понял, — сказал я. — Это ведь тебя они ищут, так? Они знают, кто ты такой. Поэтому, конечно же, они знают, что первым делом ты захочешь взглянуть на свой старый дом, дворец, как сраный Одиссей из сказок. Кролику всего-то надо было поболтаться в районе Золотого Дома — и вот они мы. Все сходится.

Он обдумал мои слова.

— Если ты прав — я не говорю, что согласен с тобой, но если ты прав, мы снова по уши в дерьме. Но чего я не понимаю — это Сицилиец. Если Сицилиец за мной охотится, почему он отпустил меня в тот раз, по дороге в каменоломни? Почему не отвел к магистрату и не сказал — ты знаешь, кого ты поймал, приятель? Всего лишь величайшего злодея в истории. Вместо этого приключилась безумная история со стражей, после которой он отпустил нас, ради всего святого. Да он даже денег нам дал.

Я пожал плечами.

— Может быть, он только потом понял, кто ты есть, я не знаю.

Может, он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он тебя нашел; может, он хочет убить тебя сам, как-нибудь с фантазией, и заурядное публичное распятие ему не подходит. Или он вообще не хочет тебя убивать, потому что думает, что у тебя есть какая-то секретная информация, которая ему нужна…

— Проклятие, — у Луция Домиция появилось выражение перепуганного хомяка, которое, как я знал, означало внезапное озарение. — Сокровище Дидоны.

Я посмотрел на него. Самое время начинать бредить, подумал я.

— Чего?

— Сокровище Дидоны, — он побледнел, как овечий сыр. — Ох, да ладно тебе, мы говорили о нем еще в старые времена, ты не мог не слышать.

— Нет, думаю, я бы не забыл ничего, касающегося сокровищ. О чем вы говорили?

Он покачал головой.

— Поразительно, — сказал он. — Кой хрен ты вообще делал целыми днями тогда, во дворце?

— Сокровище Дидоны, — сказал я. — Рассказывай.

Он ухмыльнулся.

— Легендарные сокровища Дидоны из Карфагена, — сказал он. — Ты же знаешь, кто это, да?

— Конечно, знаю, — соврал я. — Но какое отношение он к нам имеет?

— Она, — сказал Луций Домиций с раздражающе самодовольной ухмылкой. — Дидона была царицей Карфагена, она влюбилась в Энея. Это основатель Рима, на случай, если ты не…

— Проехали.

— Царица Дидона, — сказал он, — владела огромными богатствами: золото, серебро и драгоценные камни, и если верить старинным историям, оно было где-то спрятано, место забыто, клад никогда не нашли. Ну так вот, — продолжал он. — Я нашел его.

Мне показалось, я ослышался.

— Ты его нашел?

— Ну, практически. Был такой чувак — Виникул, нувориш из всадников, сделал себе состояние, спекулируя на зерновых контрактах, и он видел его, в глубокой пещере на побережье Африки. Но клад такой потрясающе огромный, что он взял только то, что мог увезти, а остальное оставил; буквально на следующий день его арестовали по подозрению в убийстве — он отравил трех своих братьев и их сыновей, чтобы завладеть семейным предприятием; ужасное было дело. В общем, во время суда он передал, что должен безотлагательно встретиться со мной, поэтому я приказал привести его и он мне все рассказал. Сказал, что если я его помилую, он покажет, где спрятано сокровище.

— И ты ему поверил? Брось, ты не настолько тупой.

— Конечно, я ему поверил, — ответил Луций Домиций, — потому что в его багаже при обыске обнаружилась примечательная коллекция древних финикийских золотых столовых приборов — блюд, кубков, тарелок и бог знает чего еще. Знающие люди осмотрели эти предметы и заявили, что они определенно финикийские и безусловно очень древние.

Я нахмурился.

— Вроде бы ты сказал, что Дидона была царицей Карфагена, а не Финикии.

— Карфаген был финикийской колонией, идиот. Что означает, — продолжал он, — что добро, которое при нем нашли, именно того сорта, которое должно было быть в кладе Дидоны. Ну, я был чрезвычайно взволнован, как ты можешь вообразить. Прежде всего, я никак не мог закончить дворец, денег постоянно не хватало. А кроме того, никто не может устоять перед тайной клада, это в человеческой природе.

— Значит, ты помиловал того чувака?

— Разумеется, нет, — ответил Луций Домиций. — Он из чистой алчности убил семерых. Нет, я вернул его в суд, чтобы он получил по заслугам. Но ему я об этом не сказал.

— Ты не сказал.

— Конечно, нет. Я сказал, что мы не будем отменять суда, но я позабочусь, чтобы он сбежал из тюрьмы, получил новую личность и смог поселиться где-нибудь далеко от столицы, чтобы начать новую жизнь.

Я приподнял бровь или даже две.

— И он повелся?

— Вообще без проблем. Когда все считают тебя простаком, не составляет никакого труда обдурить любого. В общем, он дал мне самые подробные указания, как туда добраться, нарисовал карту и все такое.

— Но ты же не забрал клад? Почему, блин, нет?

Он вздохнул.

— Ну, для начала, я хотел сам за ним отправиться, понимаешь? Глупо, конечно, но мне хотелось найти его самостоятельно. Кроме всего прочего, это было бы прекрасно с точки зрения общественного мнения — я нахожу огромный клад, исторически связанный с самим основателем, затем благородно передаю в казначейство, ничего не оставив себе. Дела тогда обстояли так, что я нуждался в каком-нибудь благоприятном знамении, чтобы понизить градус ненависти ко мне. А вскоре все начало просто разваливаться, практически все мои полководцы и наместники стали метить в императоры и никому из них нельзя было доверить эту тайну. Все, чего я добился бы — это снабдил того или иного претендента деньгами, которыми он мог расплатиться с солдатами за захват трона. А потом, разумеется, мне пришлось в спешке удалиться, на этом все и закончилось.

Прошло довольно много времени, прежде чем мне удалось подыскать слова, и первое из них было «ублюдок».

Вид у него стал удивленный.

— Что?

— Ублюдок, — повторил я. — Ты тупой, эгоистичный, говноголовый ублюдок. Ты говоришь, что все эти годы, пока мы умирали от голода и прятались от стражи, ты знал, где лежит огромное богатство, которое только и ждет, чтобы его забрали.

Он коротко усмехнулся.

— Честно говоря, — сказал он. — Это первый раз за много лет, когда я о нем вспомнил. В смысле, все прошлые дела и проблемы превратились для меня во что-то вроде сказочных историй. Но да, я полагаю, оно до сих пор там, если меня никто не обскакал. Что за странные рожи ты корчишь?

— Неважно, — простонал я. — Ты что-то говорил.

— А, ну да. Я хотел сказать, что когда ты предположил, что он, может быть, гоняется за мной из-за какого-то известного мне секрета, это заставило меня вспомнить о сокровище Дидоны, — он пожал плечами. — Что ж, это возможно. Кроме этого мне не приходит на ум, ради чего кому-то ловить меня втайне от всех остальных.

На самом деле я бы с удовольствием не разговаривал с ним некоторое время, чтобы окончательно не потерять контроль от ярости.

— Ну вот, — сказал я. — Значит, это возможно. Сколько народу знало об этой истории с сокровищем?

Он кивнул.

— Только придворные, — сказал он. — Те из них, которым я мог доверить самое жизнь. Но ты знаешь не хуже меня, как глубоко я заблуждался на их счет. А если подумать, из всех людей, вовлеченных в дело, только я знал все детали. Я запомнил их наизусть, а потом сжег карту. Поэтому да, полагаю, что я единственный человек в мире, который знает все о сокровище, если только Виникул не рассказал кому-нибудь еще. Но это вряд ли, он был очень мнительный тип.

Я покачал головой. Все это было чересчур для меня.

— Я говорил тебе, что мы должны отправиться в Африку, — сказал я. — Я, блин, говорил тебе, но…

— Ты говорил — в Мавританию, — перебил он, — а это совершенно в другой стороне, примерно в тысяче миль от Карфагена.

— Заткнись, а?

Остаток дня мы потратили на то, чтобы заблудиться.

В сложившихся обстоятельствах это было разумным поступком. В конце концов, если ты сам понятия не имеешь, где находишься, то как тебя искать? К счастью, заблудиться в Риме проще простого. Мы просто направились на северо-восток, пока не дошли до Субуры, а там нырнули в лабиринт прелестных маленьких улочек, дворов и тому подобного. Без проблем.

Когда мы закончили, было уже довольно поздно, мы оба вымотались, не говоря уж о голоде. В конце концов мы нырнули под портик какого-то ужасно неряшливого храмчика, повалились и заснули в компании примерно двенадцати других подонков. Не помню, что мне снилось, но зато помню, как проснулся, потому что первое, что я увидел, открыв глаза, был стоящий надо мной мужик с ножом.

Ненавижу такие пробуждения.

К счастью, мне хватило ума пнуть его в яйца, и он рухнул на спину. Когда я стал приподниматься, что-то тяжелое скатилось у меня с груди и со звоном полетело на пол. Только одна вещь в мире звенит таким образом.

Мужик попытался встать, так что я пнул его в ухо и он успокоился. С виду он был бродяга как бродяга, но сейчас находился в отключке, а я не собирался дожидаться, когда он очнется.

К слову, Луций Домиций решил проснуться как раз в этот момент. Он рывком уселся, и я услышал точно такой же звон.

Случаются вещи странные и вещи попросту необъяснимые. Я подобрал одну из звенящих штук, растянул слегка ремешки и заглянул внутрь. Внутри оказалось по меньшей мере сорок денариев.

Это означало, что ночью, пока мы спали, окруженные уличным сбродом, кто-то подкрался к нам совершенно незаметно и засунул нам с Луцием Домицием под рубашку по толстому кошельку.

Восемь

Со временем научаешься действовать в разных обстоятельства — например, если тебя преследуют власти, или если тебя вышвыривают из таверны из-за негодных башмаков, или побивают камнями за странные речи. Прожив в этом мире достаточно долго, набираешься умений, необходимых в подобных случаях, автоматически — если только ты не исключительный счастливчик или римский сенатор. Все это ожидаемые вещи. Опытный человек начинает уклоняться еще до того, как в него прицелятся.

Но на сей раз меня застали совершенно врасплох. Судите сами, каким надо быть больным ублюдком — выслеживать кого-нибудь через половину известного мира, чтобы подкрасться к нему, пока он спит, и снабдить деньгами? Эдак можно довести свою жертву до безумия. Это бесчеловечно.

Луций Домиций таращился на меня. Он что-то сжимал в руках.

— У тебя тоже? — спросил он.

Я кивнул.

— Нам надо убираться отсюда, — заявил я. — И побыстрее.

— Прекрасная идея, — ответил он.

На двоих у нас было восемьдесят денариев. Это хорошие деньги. Мы не привыкли носить на себе такое количество серебра. Поразительнее всего было то, что мы не украли их, не выманили обманом и не (боже упаси!) заработали. Пока мы торопливо продвигались в общем направлении Остийских ворот, я проворачивал в голове возможные объяснения. Например, что деньги — поддельные; пустить в оборот фальшивые деньги означало в Риме смертный приговор, и это был бы хитрый способ отправить нас на крест, да только я учую фальшивку в тумане за пятьсот шагов, а монеты в кошельках были совершенно подлинными.

Значит, думал я, деньги могут являться добычей с какого-нибудь ограбления, возможно, связанного с убийством стражника или слуги и быть как-нибудь помечены. Но я осмотрел их и не нашел никаких меток, монеты как монеты — одни постарше, с Тиберием, другие совсем новые, с уродливой мордой Веспасиана, косящего на вас сквозь латинские буквы. Ладно, думал я, может, этот хитрец — грек, и он считает, что деньги положено носить во рту; может, он смазал их ядом. .

На этом этапе я решил перестать ломать голову, пока она действительно не сломалась.

— Ты понимаешь, — спросил Луций Домиций, когда мы проходили мимо Благой Богини, — что они, скорее всего, выставили соглядатаев у ворот?

Я покачал головой.

— Слушай, — сказал я, — все это вышло далеко за пределы привычного нам дерьма. Если они хотели перерезать нам глотки, то сделали бы это ночью. Вот тебе идеальная возможность. Двое бродяг, убитых в Субуре — да никто бы и не заметил. Нет, происходит что-то еще, и я ни хрена не могу понять, что, но у меня от этого кишки заворачиваются.

Он немного подумал.

— Значит, ты считаешь, что нам ничего не грозит на воротах?

— Понятия не имею, — сказал я. — Может и грозит. Но если мы не собираемся провести в городе остаток жизни, рано или поздно нам придется пройти через ворота. Мне видится, что лучше всего будет сесть на корабль и уплыть куда-нибудь далеко-далеко отсюда, а лучше Остии места для этого не найти. Из Остии каждый день во все стороны света отправляются корабли, и если мы проберемся на борт незаметно, никто не узнает, куда мы отплыли.

— Мне это нравится, — сказал Луций Домиций. — Хитро придумано.

— И нечего так удивляться. У меня то и дело бывают хорошие идеи.

Так мы себе шли и шли, и чем дальше, тем сильнее мне хотелось есть. Честно говоря, не думаю, что вы станете меня за это винить, поскольку последняя наша трапеза состояла из жидкого супа и вялой зелени в бараках Гнатона, и это было так давно, что ее вполне мог готовить Геракл, а тарелки потом мыл Ахилл. Мы не чувствовали голода прежде, потому что измотались до последней степени, но сейчас немного отдохнули, и я не видел смысла спасать наши шкуры бегством, если нам суждено погибнуть от голода в процессе.

Не стоит и говорить, что в ответ на мои жалобы Луций Домиций проявил столько же сочувствия, сколько можно ожидать от гадюки. Но я ясно дал понять, что если он мы не остановимся перекусить, я буду продолжать ныть до тех пор, пока у него глаза не полопаются.

— Ладно, ладно, — сказал в конце концов. — Мы возьмем немного хлеба на ближайшем лотке. Это тебя устроит?

— Нет, — сказал я. — Это, блин, совсем меня не устроит. Я желаю, как минимум, бобовый суп, горошек, шмат ветчины и кувшин вина. Одному богу известно, когда мы в следующий раз поедим, поэтому лучше запастись как следует. Самый обычный здравый смысл. Далеко же мы убежим, если будем слишком слабы, чтобы двигаться.

Его не слишком впечатлил этот аргумент, как я заметил, но все же ему хватило ума сообразить, что в данном случае проще сдаться, чем спорить. К счастью, мы набрели на открытую таверну раньше, чем он успел передумать.

Блюдом дня оказалась некая серая жижа с твердыми включениями.

К сожалению, блюдо дня было заодно и единственным наличным блюдом, если не считать хлеба, твердого, как армейские сапоги, и сухого, ломкого сыра. Вы бы таким и собаку не стали кормить. У нас выбора не было.

— Следующий вопрос, который нам следует обдумать, — сказал я с полным ртом, — куда? Я думаю, в Африку.

Он захныкал.

— Не начинай опять, — сказал он. — А, я понял — ты нацелился на сокровище Дидоны. А не кажется ли тебе, что сначала надо стряхнуть с хвоста этого психа, кем бы он не был?

Мне не понравился его тон, но я не стал заострять на нем внимания.

— Мы убьем двух зайцев, — сказал я, — одним камнем. Нам же надо куда-то отчалить, а Африка как раз очень далеко.

— Да, — кивнул он, утирая серую жижу с подбородка, — и чтобы туда попасть, надо плыть через Сицилию, ты забыл? Вот уж куда я ни за что не хочу возвращаться.

— Корабль зайдет на Сицилию, да, — сказал я. — Но нам незачем сходить на берег. Более того, нам вообще нигде не стоит покидать судно, пока мы не доберемся до места. Меньше шансов, что нас заметят.

Он вздернул голову.

— Забудь об Африке, — сказал он. — Перед нами весь мир. В нем полно уголков, о которых никто не слышал, не открытых стран, забытых областей, вроде земли лотофагов из Одиссеи, — он нахмурился. — Я подумываю о Галлии или даже Германии. В смысле, кто в здравом уме решит туда отправиться? Они просто напрашиваются, серьезно.

— Германия? — переспросил я. — Совсем умишка лишился? Да я лучше останусь тут и пусть меня распнут.

— Все равно, — сказал он. — Не думаю, что это вообще имеет значение. Нам всего-то надо попасть на первый же отплывающий корабль, и похрену, куда он там идет. Я просто хочу убраться из Рима так быстро, как это возможно.

— Разве не этого они от нас ждут? — забросил я наживку. — А вот если мы немного потянем время, заляжем в районе доков…

— Они найдут нас и нам конец. Нет, на первый же корабль — и все.

Я немного подумал. Да какого хрена, сказал я себе, это сокровище лежало там сотни лет, пусть полежит еще немного — это если считать, что оно там вообще есть, во что я не верил ни секунды. Если бы все сокровища, слухи о которых я когда-либо слышал, посыпались с неба, то погребли бы под собой Рим, как снежная лавина. И конечно же, он был прав. Учитывая непонятные способы, которыми они ухитрялись находить нас даже в закоулках Субуры, единственное, что нам оставалось, это побыстрее исчезнуть из города.

— Прекрасно, — сказал я. — Так и сделаем.

Но ничего такого мы не сделали, потому что сразу после этих слов на меня обрушился дом.

Извините, если это звучит слишком театрально. По рассказам, в Риме, где половина зданий такие древние, что стоят только по привычке, а вторую половину слепили кое-как жадные домовладельцы, это заурядное событие. Ко всему прочему, огромные повозки, бесконечно грохочущие по ночным улицам, буквально растрясают эти несчастные здания. Это совершенно ужасно, конечно, и будь я римским императором, я бы первым делом взялся за эту проблему. Устроил бы, например, чудовищный пожар и начал с нуля. В общем, событие было заурядное, но зрелищное, и уж я бы нашел, о чем рассказать, потому что вообще люблю рассказывать, как вы, наверное, уже заметили. К несчастью, я пропустил все представление, поскольку лежал, оглушенный упавшим на голову куском кладки. Совершенно обычное мое везение: происходит нечто захватывающее, а я без сознания.

Так что придется вам обойтись без моих метких наблюдений, и самое лучшее, на что тут можно рассчитывать — это рассказ Луция Домиция. Он сказал, что фасад здания — одного из тех жутких доходных домов, которые постепенно заполоняют весь город — внезапно начал надуваться, как лягушачье горло. Он утверждал, что обалдел и некоторые время пытался сообразить, что происходит, а когда сообразил, было уже поздно кричать, пытаясь меня предупредить. Думаю, ему можно верить, хотя я не могу представить себе, что так уж трудно было схватить меня за руку и дернуть в сторону, если обладаешь сообразительностью примерно как у сухой горбушки. Это не потребовало бы особых усилий. В конце концов, он был совсем рядом, а ему только поцарапало лодыжку.

В общем, стена вроде как вспучилась и лопнула, как болотный пузырь, а с верхних этажей полетели здоровенные куски кладки и прочее — чудо, что здание не рухнуло целиком, от него отвалился кусок стены размером с парус торгового корабля, и это не он упал на меня, а всего лишь какой-то кирпич. Он угодил мне в башку скользом, слева, как раз над левым ухом, и стой я хоть на палец левее, разнес бы мне череп, как яйцо.

Ну, некоторые просто рождены под счастливой звездой, полагаю.

Что произошло дальше, я могу рассказать и без помощи Луция Домиция. Я и сам могу представить его, застывшего надо мной, придавленным обломком стропила (который последовал за кирпичом) в виде огромной фаршированной оливки в середине облака пыли. Это все, что можно сообщить о действиях моего лучшего друга — вытащили меня двое незнакомцев.

Довольно храбрый поступок, поскольку они не могли знать, устоит ли здание или обрушится им на головы, пока они занимаются мной.

Подозреваю, что коренные римляне выработали определенную сноровку и умение действовать в подобных ситуациях, для Рима заурядных. Тем не менее. Эти двое, которые случайно проходили мимо, схватили меня за запястья и оттащили в сторону, подальше от здания на тот случай, если оно вдруг надумает довершить начатое. Позже мы узнали, что нескольким людям повезло куда меньше: один был убит на месте, другой отделался параличом нижней части тела, потому что ему сломало спину. Ужасно, если подумать.

Как я и говорил, Рим сосет.

Ладно.

Первое, что я увидел, открыв глаза, была ослепительной красоты птичка, склонившаяся надо мной со встревоженным видом. Я перепугался, конечно, поскольку я реалист, никаких иллюзий на свой счет не питаю, и единственная ситуация, в которой по пробуждении меня встречает симпатичная женщина, обеспокоено меня разглядывающая — это смерть с последующим воскрешением в Елисейских Полях. И… ну, я уверен, что в раю клево, ты свободен и безгрешен, все твои проблемы позади, и ничего не надо делать, кроме как прогуливаться по траве, кушая фрукты. Я, тем не менее, предпочитаю оставаться живым, благодарю покорно.

Однако эта теория, как тут же выяснилось, имела изъяны, слава богу, потому что блаженные души в Елисейских Полях — и это оговаривается особо — освобождены от мук телесных, а я ощущал такую монументальную головную боль, что ее, наверное, пришлось бы нанести на карты. От боли сияющий образ меня, возлежащего у ног соблазнительной женщины, несколько поблек, и мне сразу стало гораздо лучше. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Кроме того, присмотревшись, я понял, что она скорее симпатяшка, чем величественная классическая красавица. Прекрасные глаза, очень большие, круглые и темные, но нос у нее был примерно как у слонов Ганнибала. Ну, я немного преувеличиваю, но на полтора нормальных нос он вполне тянул. Меньше египетского обелиска или тарана галеры, но это все, что можно о нем сказать. Что касается остального, то ей было примерно девятнадцать, кожа у нее была очень бледной, как свежее молоко в подойнике, одета она была в простую старую одежду, которую до нее, вероятно, носили ее старшие сестры и мамочка.

— Он очнулся, — сказала она, и будь я проклят, если я уловил акцент, хотя в этом деле я остр, как бритва. Она говорила по-гречески, но слегка приквакивая в нос, как при сильном насморке.

Итак, я лежу на спине, наслаждаясь видом (тем, что не загораживал нос) и мечтая, чтобы голова болела не так сильно, и тут, конечно, появляется Луций Домиций и все портит. В следующее мгновение вместо красотки взгляду моему предстало пугало, которое щурилось с таким видом, будто я написан от руки плохим почерком. По крайней мере, вид у него был встревоженный — уже что-то.

— Ты в порядке? — спросил он.

Совершенно дурацкий вопрос.

— Нет, — сказал я. — Голова болит. Мы где? Что случилось?

— Ты в комнате, на постоялом дворе, — ответил он. — На тебя упала стена.

— Что на меня упало?

— Стена. Здание обрушилось и тебя ударило по голове. К счастью, это не причинило тебе никакого вреда. По крайней мере, не думаю, что…

— Прошу прощения, — перебил его кто-то невидимый, и я уловил тот же самый акцент. — Я немного разбираюсь в этих материях, могу я осмотреть его?

Он произнес это так, будто я дутая лошадь на аукционе, хрен воловый. Луций Домиций отступил в сторону и незнакомец занял его место.

Первое, что бросилось мне в глаза — и не могло не броситься — это его нос, в точности как у девушке, только больше. Он был смуглый, загорелый, около двадцати пяти; определенно, ее брат.

— Кто это? — пробормотал я.

— Это очень храбрый человек, который спас твою жизнь, — сказал Луций Домиций таким тоном, как будто я самим своим незнанием демонстрирую крайнюю неблагодарность. — Они с братом вытащили тебя из руин за мгновение до того, как обрушилось все здание. Если бы не они, тебя бы размазало в кашу.

— О, — сказал я. — Ладно. Эээ, спасибо, — добавил я, поскольку всегда старался быть вежливым.

Носатый чувак очень широко улыбнулся, продемонстрировав множество сверкающих белых зубов.

— Пустое, — сказал он. — Я уверен, что для меня ты бы сделал тоже самое, — он склонился надо мной, и не успел я опомнится, как уже оттягивал мое правое веко указательным пальцем. — Головокружение? — спросил он. — Тошнота?

— Ты мне в нос дышишь. Это считается?

Он рассмеялся, как будто я шутки шутил.

— Выживет, — заявил он. — Голова поболит немного — день или два, но ничего серьезного с ним не произошло.

Ну, это было приятно слышать, если чувак, конечно, знал, о чем говорил.

— Ты врач? — спросил я.

— За мои грехи, — ответил чувак. — Наверное, мне лучше представиться. Меня зовут Аминта, это моя сестра Миррина, а моего брата, которой пошел искать трактирщика, зовут Скамандрий. Мы с братом оба врачи и держим практику в Мемфисе, в Верхнем Египте.

Миррина, подумал я, милое имя. На самом деле нет, это скучное, унылое имя, но с ним произошло то же, что и с ее одеждой. Красивая девушка выглядит хорошо в любой одежде, даже в мешке из-под капусты с прорезанными дырками, и ей идет любое имя, даже такое дурацкое, как Миррина. Кроме того, я умирал от желания спросить, имеет ли их брат такой же огромный нос? Подумав, я решил дождаться, когда он вернется, и провести самостоятельные наблюдения.

— Мемфис, — сказал Луций Домиций. — А вы далеко от от дома.

Аминта улыбнулся.

— Мы заметили, — сказал он. — Здесь все такое странное, такое не такое. Такое большое, — добавил он, самую чуточку содрогнувшись. — Но мы с братом всегда хотели повидать Рим, с самого детства. И вот умерла наша тетушка — она была вдовой состоятельного вольноотпущенника, жившего здесь, в Риме — мы оказались единственными ее родственниками, и поэтому пришлось ехать, чтобы присмотреть за домом. И вот мы здесь.

Благие небеса, думал я — симпатичная и к тому же наследница, но для меня, кажется, это не имело значения. Подумаешь, наследница — пустяки какие. Сотрясение там или не сотрясение, но с памятью у меня все было в порядке, так что я без труда мог припомнить, что я маленький, тощий грек средних лет, разыскиваемый по статьям, предусматривающим смертную казнь, в дюжине провинций (но не в Египте), не имеющий за душой ни гроша, если не считать денег, полученных от безумного убийцы, алкающего нашей крови — но зато одарен крысиной мордой.

И тут у меня возникла идея.

Что я могу сказать? В тот момент она показалась мне неплохой.

— Прекрасно, — сказал я. Я показал на Луция Домиция. — А это кто?

Они оба уставились на меня, как на сумасшедшего.

— Прошу прощения? — сказал Аминта.

— Да вот этот вот, — сказал я. — Парень с толстой шеей. Ваш приятель? Личный раб?

— Но… — глаза Аминты сузились. Тут ему было где размахнуться. — Ты его не узнаешь?

— Да никогда в жизни его не видел, — сказал я.

— Ох, — Аминта медленно кивнул. — Извини за вопрос, но помнишь ли ты свое имя?

— Свое? — я принял озадаченный вид. — Ну как же, конечно… нет, — продолжал я, как будто опешив. — Нет, не помню.

— А! — Аминта быстро кивнул два раза. — Я знаю, что случилось. Удар по голове. Не хочется говорить тебе такое, но ты потерял память.

— Что? — я изобразил панику. — Но это…

— Все в порядке, — наверное, он был хорошим врачом, манеры у него были приятные, успокаивающие.

— В девяти случаях из десяти это временное явление и длится всего пару дней, максимум — месяц. Практически все пациенты, лишившиеся памяти после черепной травмы, полностью выздоравливают.

Я посмотрел на него.

— Почти все?

— Девяносто процентов, как минимум.

— Ты хочешь сказать, что существует один шанс к десяти, что это навсегда? — я задергался, как будто хотел сесть. Аминта мягко вернул меня на подушку. — Это ужасно, — сказал я. — Дай мне какое-нибудь лекарство, скорее!

Он улыбнулся.

— Я могу дать тебе успокоительного питья, — сказал он. — Ты немного расслабишься. В твоем состоянии это наилучшее средство.

— Нахрен расслабление, — сказал я. — Я не хочу расслабляться, мне нужна моя память. Ты врач, так дай мне лекарство для этого.

Он улыбнулся так тепло, что как будто в горячем масле меня искупал.

— Честно говоря, — сказал он, — успокоительное средство — лучшее лекарство. Потеря памяти — это, главным образом, следствие шока и страха. Если ты успокоишься и расслабишься, все пройдет, и память очень скоро к тебе вернется.

— Ты уверен? — вмешался Луций Домиций. Голос его был таким же безумным, каким я притворялся. Тут мне стало немного стыдно. Я знаю, паниковал он главным образом потому, что мы и без моего сумасшествия сидели в дерьме, а кроме того, он рассказал Аминте, что мы странствующие торговцы сардинами из Нижней Писидии или еще какую-то ерунду. Если память ко мне внезапно вернется, и я начну болтать, что я беглый артист своеобразного жанра, а он император Нерон, все слегка усложнится. Разумеется, я не собирался делать ничего такого, но он-то этого не знал.

(Попутно я задумался: а с чего вдруг я так поступил?

Ответ был ясен: я понимал, что единственный мой шанс в смысле девушки — это застрять тут на какое-то время, в течение которого ей придется исполнять роль нянечки, с озабоченным видом промокать мой лоб влажным тампоном, что вызовет во мне огромный прилив благодарности и восхищения ее добротой и состраданием — а это как ничто другое заставляет их соки струиться. Совершенно идиотская идея, обреченная на провал прямо на старте. Определенно, я повел себя как полный псих.

Возможно, это все оттого, что получил по башке).

Тем не менее отступать было поздно. Кроме того, объяснить все это Луцию Домицию было крайне затруднительно, даже если мы с ним останемся наедине на достаточно долгий срок, так что по размышлению я решил ничего не объяснять.

Жестоко по отношению к нему, конечно, но разве не для этого и нужны друзья?

— Вот что, — сказал Луций Домиций. — Я расскажу ему, кто он, может, это оживит его память. Может это сработать?

— Попробуй, хуже не будет, — ответил Аминта.

— Прекрасно. Ну, — сказал Луций Домиций, глядя в сторону, — тебя зовут Эвтидем, ты мой деловой партнер, мы торгуем сушеной рыбой и живем в Коринфе. Это в Греции, — добавил он, а я подумал, вот болван. Я вроде как утратил память, а не рассудок. Кроме того, я не мог не думать, что если я и в самом деле потерял память, то скармливая мне все это дерьмо просто для того, чтобы подкрепить легенду, он наносит мне неустранимый ущерб. И вот я лежу такой, веря всей душой, что я процветающий торговец сушеной рыбой, и тут просыпается моя настоящая память и сообщает, что я банный щипач-неудачник и мелкий прохиндей — да я бы с ума сошел. И у него не было даже такого извинения, как желание закрутить с носатой цыпочкой. Силы благие, сказал я себе, ну до чего ж ты безмозглый.

Но вслух, разумеется, я ничего такого не сказал, а только лежал с беспомощным и жалким видом и повторял время от времени: о, точно — все такое. Аминта таращился на меня поверх своего носа и спрашивал, не припоминаю ли я чего-нибудь, и я отвечал — нет, ничего, и он говорил, — пустяки, еще рано, — и что мне действительно надо хорошенько отдохнуть, а потом нежно ухватил Луция Домиция под локоток и утащил из комнаты.

И мы остались вдвоем — я и клювастая, но обожаемая Миррина. Она присела на край постели, некоторое время меня рассматривала, будто я был самым печальным зрелищем за всю ее жизнь, а потом спросила:

— Как ты чувствуешь себя теперь? Лучше?

Я подумал, о да, еще как.

— Немного, — сказал я. — Голова все еще болит.

— Конечно, — сказала она, вставая. — Действительно, мне стоит оставить тебя в покое, чтобы ты немного поспал.

— Нет, — быстро сказал я. — Я хотел сказал, э, все в порядке, болит не очень сильно.

— Если я промокну твой лоб влажной тканью, тебе станет лучше, как ты думаешь?

Можешь на это поставить, подумал я, но придержал мысль при себе.

— Да, это было бы очень мило с твоей стороны, — сказал я, пытаясь говорить с бесшабашной храбростью. — Если только у тебя нет других дел. Я не хочу быть помехой.

Она улыбнулась. Прекрасная улыбка.

— О, все в порядке, — сказала она. — Я часто помогаю братьям с пациентами.

Она взяла чашу и клок ветоши и начала возюкать ею у меня по лицу. Все равно что с макрелью целоваться, если по ощущениям, но важны намерения, как сказал Платон Аристотелю.

— Наверное, интересная это работа — врачевание, — сказал я.

— О, конечно, — ответила она, бросив на меня сентиментальный взгляд. — Чудесно видеть, как несчастным больным становится лучше. Многим из них, во всяком случае. Мои братья очень хорошие врачи, ты не мог оказаться в лучших руках.

— Я в этом уверен, — ответил я, и капля воды стекла мне со лба в глаз. — Я и сам это вижу. У него очень хорошие манеры, у твоего брата.

— О, у нас дома он знаменит. Люди приходят за многие мили.

— Ну, — продолжал я, — а как тебе понравился Рим? Думаю, он сильно отличается от вашей родины.

— О да. Все такое большое, яркое и чудесное, как в сказке. Конечно, мы видели и много печального — все эти бедняки на улицах. Мне их так жалко, сидящих повсюду с маленькими чашами и выпрашивающих милостыню.

— Это трагедия, — согласился я. — Но такова жизнь.

— О да. Жизнь порой может быть очень печальна.

О, прекрасно, подумал я, у нас возникает взаимопонимание. Видите ли, какое дело: когда закон преследует тебя, как дикое животное, когда нет денег и возможности провести в одном месте больше пяти минут, времени болтать с девушками практически нет, а девушки, с которыми удается поболтать — это, главным образом, прислужницы в трактирах или те, которых можно встретить у бань.

Не то, чтобы я драл нос — они совершенно замечательные, но совсем не те, с которыми можно чинно-спокойно обсудить важные проблемы, как мы сейчас с Мирриной. Кроме того, удовольствие удовольствием, но есть кое-что еще. Мне всегда хотелось поцеловать девушку, не испытывая подозрений, что она засовывает язык мне в рот только для того, чтобы выудить мою мелочь.

— И все же, — продолжал я, — в Риме множество замечательных вещей, на которые стоит посмотреть. Ты уже побывала в Цирке?

Она нахмурилась.

— Да, — сказала она, — но мне не очень понравилось. Все эти бедные гладиаторы и люди, которых поедают львы. На самом деле, мне кажется, это довольно неприятно.

— Совершенно верно, — сказал я. — Я и сам их не выношу. Вот хороший театр — другое дело.

— Вам нравится театр? — она всплеснула маленькими руками, оросив меня водой. — О, я очень люблю театр. У нас в Мемфисе бывают спектакли, но очень редко, когда приезжает странствующая труппа. Я люблю комедии. Тебе кто больше нравится, Менандр или Дифил?

Никогда не слышал ни про того, ни про другого, но сообщать об этом не собирался.

— Зависит от настроения, — ответил я (и вы должны признать, это чертовски ловкий ответ — особенно для человека с травмой головы). — Иногда я предпочел бы Менандра, а иногда без Дифила просто не жизнь, если ты меня понимаешь. А тебе?

— О, я такая же, — сказала она. — Просто в точности. Латинских писателей тоже люблю — я могу читать на латыни, меня мать научила. Я просто обожаю Плавта, хотя не кажется ли тебе, что Теренций глубже проник в природу человека?

— Чертовски точно, — сказал я. — Мало чего он не знает о человеческой природе, — тут мне пришло в голову, что я вроде как память потерял. — Знаешь, у меня ощущение, что я изрядно хаживал в театр, потому что все это звучит знакомо. Может, память возвращается?

Ее глаза сияли.

— О, прекрасно, — сказала она. — Разве это не замечательно? Думаешь, это потому, что мы заговорили о драме? Было бы замечательно, если б это тебе помогло, правда?

— Чудесно, — сказал я. — Давай продолжим. А какие другие пьесы тебе нравятся?

— Помимо комедий, ты имеешь в виду? — она нахмурилась. — Честно говоря, я не очень люблю трагедии, они такие печальные и мрачные. А тебе нравятся трагедии?

— Да не очень, — ответил я. — Я всегда думал, что в мире достаточно несчастий и без того, чтобы их придумывать.

— О, как это верно, — сказала она. — Думаю, потому я и люблю комедии — они такие веселые и радостные, и всегда заканчиваются хорошо. Не как в настоящей жизни, — добавила она со вздохом. — А поэзия? Ты любишь поэзию? Я люблю.

— Очень, — ответил я, и если уж на то пошло, говорил чистую правду. Во всяком случае, некоторую. Дядька наш, помню, читал стихи про Леду и лебедя, мы прямо в лежку лежали. Похабный он был мужик, мой дядя. — Какие поэты тебе нравятся?

— О, Феокрит, и Анакреонт, и Алкей, Сапфо, конечно, и Феогнид, хотя некоторые его поэмы для меня слишком сложные, я не очень умная, я знаю…

— Я бы не сказал, — заметил я. — Я думаю, всякий, кому нравятся Менандр и Феокрит, должны быть очень умными, разве нет?

Она зарделась до самого кончика носа.

— О, я не знаю, — сказала она. — Я уверена, что не понимаю всех переплетений. Ты должен послушать, как говорят о поэзии мои братья. Они подмечают все тонкости, которые просто пролетают мимо меня. Мне самой больше нравятся красивые, радостные моменты.

— То же самое, — сказал я. — В конце концов, она дана нам на радость, поэзия. Это же не экзамен. Если ты разберешься во всех трудных кусках, лаврового венка или медали все равно не дадут.

Она рассмеялась.

— Ох, ты такие смешные вещи говоришь, — сказала он. — Почти как комедию смотреть. Ты, наверное, очень умный, если додумался до такого.

— Что есть, то есть, — ответил я с достоинством и быстро добавил, потому что вроде как не должен был этого помнить, — наверное. Просто говорю то, что приходит мне в голову.

Как видите, дела продвигались просто замечательно, поэтому очень жаль, что Луций Домиций выбрал именно этот момент, чтобы вломиться в комнату; с ним вместе вошли брат Аминта и другой чувак, которого я еще не видел. Впрочем, нетрудно было догадаться, кто он такой. Один взгляд на гигантскую штуковину, торчащую у него на лице, наподобие великого мола в гавани Остии — и становилось понятно, что это второй брат, Скамандрий. На тот случай, если я слепой или придурковатый, Аминта его представил. Я вспомнил о манерах и вежливо поблагодарил за спасение жизни. В ответ он смущенно улыбнулся. Неразговорчивый тип, подумал я.

— Я просто хотел, чтобы тебя осмотрел Скамандрий, — сказал Аминта. — У него гораздо больше опыта в подобных случаях.

Значит, Скамандрий осмотрел меня и задал в точности те же вопросы, что и Аминта до него (у него был тихий спокойный голос, один из тех, что через некоторое время вгоняют в тоску), а закончив, кивнул пару раз и что-то прошептал Аминте, который в ответ тоже кивнул и сказал: как я и думал. Затем он повернулся ко мне и спросил:

— Итак, мы что-нибудь вспомнили?

Прежде чем я успел что-нибудь сказать, вмешалась девица:

— О да, мы очень интересно поговорили — о театре, о поэзии, обо всем.

Я не знаю, как у вас принято, но если сестра сообщает вам, что она трепалась о поэзии с чуваком, которого вы только что притащили прямо с улицы, время слегка нахмуриться и слегка напрячься. Во всяком случае, в наших местах так. Но видимо, в Египте — не так, или во всяком случае — в Мемфисе, потому что оба просияли и сказали: чудесно, чудесно (в случае Скамандрия я только предполагаю, потому что не расслышал), и я начал думать, что мне бы, наверное, понравилось в Египте.

— Но, — продолжал Аминта, — очень важно, чтобы пациент побольше отдыхал, поэтому я думаю, что мы должны оставить его одного на час или около того. Идем, Миррина.

И все они убрались.

Мне было жаль, что она уходит, когда у нас все так хорошо складывается, но башка у меня все еще трещала, так что я закрыл глаза и только начал отплывать (мне пригрезилась Миррина, которая… а, неважно), когда дверь распахнулась и ввалился Луций Домиций. Он немного подождал, будто прислушиваясь, а затем тихо прикрыл дверь.

— Слушай, — прошептал он.

— Ммм?

Он посмотрел на меня.

— У меня мало времени, — сказал он. — От них труднее избавиться, чем от камешка в башмаке. Ты вправду потерял память или это очередная афера?

Когда я был маленький, на краю нашей деревни в Аттике жил старикан, и, помню, один раз я с ним разговорился, во время сбора оливок. Он сказал мне: сынок, с тобой не случится ничего плохого в жизни, если ты всегда будешь поступать правильно и говорить только правду. Вскоре после этого он умер — то ли от какой-то ужасной болезни, то ли его зарезали воры, забыл — но этот совет я запомнил на всю жизнь. Самое важное слово, конечно — «всегда». Без «всегда» он не работает. Если ты идешь по жизни, обманывая и не говоря ни слова правды, и вдруг решаешь попробовать остановиться — ты в говне.

Поэтому да, я действительно хотел сказать Луцию Домицию правду, поскольку это было бы правильно, но для правды было слишком поздно: я опоздал на тридцать с лишним лет. Кроме того, если б я сообщил ему, что симулировал потерю памяти, чтобы подбить клинья к девушке, в то время как нас преследует маньяк, способный выследить человека в любой точке империи и вручить ему деньги, пока тот спит, он бы охренел. И был бы совершенно прав, ибо если бы все было наоборот и я обнаружил, что он мне врет, я бы ему все легкие столовой ложкой вычерпал.

Поэтому я применил свой особый бессмысленный взгляд.

— О чем ты, блин, говоришь? — сказал я.

— О боже, — он закатил глаза (то еще зрелище). — Ну ладно, — сказал он. — То, что я сейчас скажу, может показаться немного странным. Ты готов?

— Зависит от того, что ты сейчас скажешь, — сказал я.

— Прекрасно, — он набрал побольше воздуха. — В общем, так. Ты помнишь, я говорил, что тебя зовут Эвтидем, ты живешь в Коринфе и мы с тобой продаем сушеную рыбу.

Я кивнул.

— Верно, — сказал я. — На самом деле, мне кажется, что я и сам начинаю что-то припоминать.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Потому что все это ложь. Ни капли правды в этом нет.

Я приподнял бровь.

— Серьезно?

— Серьезно. И меня зовут не Писистрат, я не двоюродный брат твоей жены.

Ну, никто мне этого и не говорил, так что ничего страшного.

— Так почему ты сказал мне, что…

— Я врал.

— Ох.

Я не хотел облегчать ему задачу. Не знаю почему, но я все еще трепетал после беседы с Мирриной, а он торчал тут с отчаянно серьезным выражением на лице. Нет мне прощения. Я вел себя как ублюдок. Наверное, это от незнания, кем был мой отец.

— Правда такова, — продолжал Луций Домиций, — мы с тобой пара воров на доверии. Мы обманываем людей и так зарабатываем на жизнь. Аминту с братом мы обмануть не пытаемся, впрочем, потому что они в самом деле спасли твою жизнь.

— Понятно, — сказал я. — Так почему мы им врем?

— А. Ну, это неприятный момент. На нас кто-то охотится.

— В смысле, разыскивает нас? Обманутые нами люди?

— Возможно, — сказал Луций Домиций. — Самое пугающее, что мы не знаем, кто это. Но они следуют за нами от самой Сицилии — последний пункт нашего маршрута — они отыскали нас здесь, и оставили нам немного денег, пока мы спали.

— Понятно, — сказал я. — Они дали нам денег, и при этом, говоришь ты, мы от них убегаем. Зачем?

Он скорчил рожу.

— Сложно объяснить, — сказал он. — Но давай проясним несколько моментов. Тебя зовут, — продолжал он, — Гален.

— Гален, хорошо.

— А меня зовут… ну, ты зовешь меня Луцием Домицием.

— Это настоящее твое имя?

— Ну, да, — сказал он. — Настоящее. По крайней мере, часть настоящего. Если полностью — Луций Домиций Агенобарб…

— Это же римское имя?

— Да. Я римлянин. Так вот я говорю, что мое настоящее имя Луций Домиций Агенобарб Нерон Клавдий Германик Цезарь Август.

Я хихикнул.

— Очень длинное имя, — сказал я.

— Не говори. Но смысл в том, что ты единственный человек в мире, который знает, кто я такой.

— А я знаю? Ладно, предполагаю, что знаю, раз ты так говоришь. Но только, понимаешь, не помню.

Он прикрыл глаза.

— Слушай, — сказал он. — Ты же помнишь про императора Нерона?

Я кивнул.

— Ублюдок, — сказал я.

— Именно. Ну так вот, он — это я. Я это он.

— Не городи чепухи, — сказал я. — Нерон мертв. И хрен с ним.

— Нет, он не мертв. В смысле, я не мертв. Я очень даже жив. Я имитировал свою смерть с помощью твоего брата, и с тех пор мы с тобой бродяжничаем. Десять лет.

— Зарабатывая на жизнь обманом?

— Да.

— И на самом деле ты переодетый римский император.

— Верно.

— Извини, — сказал я. — Не верю ни единому слову.

Сам себе сердце разбил, уверяю вас. Выражение лица у него стало такое, что и судебный пристав бы разревелся. Но на этой стадии было уже слишком, слишком поздно откатывать, так что я более или менее застрял, а играя свою роль, я должен был делать это убедительно. Это не просто — лгать человеку, которого ты знаешь десять лет (если это, конечно, не ваша жена).

— Мне жаль, — сказал он, — но я не могу это доказать. В смысле, я не могу представить тебе клятвенное свидетельство, заверенное претором или что-то в этом роде, — он мрачно рассмеялся. — Проклятье, я потратил столько усилий, чтобы не быть Нероном, что лишился, похоже, способности быть собой. Все что я могу сказать — если я не Нерон, то какого хрена мне им притворяться? Можешь придумать хотя бы одну достойную причину, по которой кто-то станет выдавать себя за самого ненавистного человека в истории?

Тут он был прав, конечно.

— Ты все верно говоришь, — сказал я. — Но это может быть хитроумным встречным обманом. Ну, допустим, ты действительно жулик, а я на самом деле богатый простак, которого ты пытаешься обдурить. Может, не слишком убедительная версия, но все равно гораздо более вероятная, чем история с мертвым императором.

Ну, это его на некоторое время заткнуло. Действительно, версия была складная, потому что на самом деле это весьма разумная схема: зацепляетесь языками с каким-нибудь типом в таверне, роняете, вроде как случайно, что вы некий разыскиваемый преступник. У вас вроде как есть толстая заначка, но вы не решаетесь вернуться к ней, опасаясь быть пойманным, поэтому предлагаете продать карту, где искать ваше золото. Я даже запомнил ее на будущее. Корка за коркой — на буханку наскребешь, как выражаются у нас.

Бедолага совсем разнервничался.

— Слушай, ты, тупой греческий висельник, — сказал он. — Если ты думаешь, что ты богач, посмотри на свои ладони, и скажи мне, могут ли быть такие у богача. Последнюю пару месяцев ты махал мотыгой, чтобы не сдохнуть от голода.

Я посмотрел на руки, просто чтобы продемонстрировать добрую волю.

— Ничего не доказывает, — сказал я. — Я могу быть трудолюбивым земледельцем, которому удалось отложить кое-что дочке на приданое.

Он издал неприличный звук.

— Обещаю тебе, — сказал он, — что как только к тебе вернется память, я дам тебе такого пинка в задницу, что ты в Пренесту улетишь. Это ты-то трудолюбивый земледелец!

Вообще-то нечестно было так говорить, ибо если бы не подлость Судьбы, именно таким я бы сейчас и был.

— Ничуть не более невероятно, чем версия, будто ты — римский император, — сказал я. — Достаточно одного взгляда на тебя. Нет, я бы сказал, что ты отставной гладиатор или только что с галеры.

Я думал, он сорвется, но ему удалось сдержаться.

— Слушай, — сказал он. — Если удача и бог не отвернутся от нас, башка твоя через день-два придет в порядок и ты все вспомнишь сам, поэтому я не буду тратить время и воздух, пытаясь тебя убедить. Я рассказываю все это только для того, чтобы вернувшиеся воспоминания не стали для тебя шоком. Кроме того, я был бы очень обязан, если бы ты избегал заявлений, которые могут привести нас обоих на крест. Лады?

Я посмотрел ему в глаза. Я профессионал, конечно, но все равно это было непросто.

— Ты странный тип, — сказал я. — Если хочешь знать мое мнение, это тебе нужен врач. Тем не менее, если меня будут спрашивать, я скажу, что ты не император Нерон. В конце концов, это чистая правда.

Он собирался что-то сказать, но передумал, а я заметил, как у него в глазах что-то мелькнуло. Только спустя какое-то время я понял, что это могло быть, а именно: я был единственным человеком в мире, исключая Фаона — если старый говнюк был еще жив — который точно знал, что он был императором Нероном. Если бы я это забыл, ничего страшного не произошло бы, верно? Ведь мне бы тогда могли загонять иголки под ногти, и все равно я бы ничего не сказал, потому что ничего не помнил.

— Прекрасно, — сказал он. — Просто имей это в виду, и все будет хорошо.

Он вышел, а я повернулся на бок и попытался заснуть. Куда там. Я лежал и мучился совестью. Поразительно, сказал я себе. Мы с Луцием Домицием много пережили вместе, и разве я не обещал Каллисту приглядеть за дураком? И хватило милого личика — милого личика с гигантским носом к тому же — чтобы все это вылетело в трубу. Изумительно. И даже если на мгновение отложить это в сторону, разве не висит над нами таинственная угроза? Когда на меня свалилась стена, я как раз решил свалить из Рима, запрыгнуть на первый же попавшийся корабль и убраться так далеко от города, как только можно. И что я собираюсь сказать неизвестным злодеям, когда они наконец меня доберутся? Не трогайте меня, я влюбился? Отличный план!

Но это было как спорить с ребенком. Ты представляешь все факты, выстраиваешь доказательства, а маленький поганец только смотрит на тебя и знай себе лопает червяков или пьет из лужи. Я знал, что веду себя крайне глупо, но остановиться не мог. Тогда-то до меня и дошло, как черепицей по башке. Я влюблен. Дерьмо.

Ну да, конечно. Это для знатных сопляков в порядке вещей — шататься, распевая и улыбаясь бессмысленной улыбкой, только потому, что какая-нибудь девица ему улыбнулась. Ему все равно больше нечем заняться, сопляку. Денежки звенят у него в кошельке и уж конечно он не интересует ни стражу, ни безжалостных убийц. Любовь — занятие для честных бездельников; такие, как я, этой возможности лишены. Жаль, что любовь об этом не знает, иначе человечество было бы спасено от многих неприятностей.

Надо отдать должное глупости: она позволяет просто взять и выкинуть любую мысль из головы. Полезный для выживания навык, кстати, учитывая количество камер смертников, в которых я успел побывать.

Я перестал об этом думать и попытался представить, что я скажу Миррине при следующей встрече, и за этим занятием, видимо, заснул, потому что в следующее мгновение увидел Миррину собственной персоной, нависающую надо мной, как ворона над трупом мелкого животного.

— Ой, страшно извиняюсь, — сказала она. — Я тебя разбудила?

— Все прекрасно, — ответил я. — Сколько времени?

— О, ужин только закончился. Братья и твой друг допивают вино, и я подумала, что могу тебя навестить. Тебе лучше?

Ну, для начала голова больше не болела. С другой стороны, поскольку болезнь была единственной причиной, по которой она была со мной мила, я не спешил сообщать об этом.

— Немного, — сказал я. — Голова по-прежнему очень болит.

— О боги. Так легче? — спросила она, обтирая меня ветошью. На самом деле это ужасно раздражало.

— Чудесно, — ответил я. — Если тебе не трудно, то есть.

— О нет, мне нетрудно, — и она залезла ветошью мне в глаз. — У меня для тебя хорошие новости.

— Правда? Какие?

Она улыбнулась мне.

— Пришли ваши друзья, — сказала она.

Я уселся столбом, в результате чего ее мизинец оказался у меня в носу.

— Наши друзья? — спросил я.

— Ну вот, а я думала, ты обрадуешься, — сказала она. — Кто знает, может быть, при виде их твоя память вернется? В подобных случаях часто так происходит, если верить Аминте. Он рассказывал, что один его пациент…

— Что за друзья-то? — перебил ее я. — То есть — как они выглядят? Что говорят?

— Ну, — тут она наконец убрала тряпочку от моего лица. — Я спустилась вниз, чтобы набрать воды…

— Когда это было?

— О, около часа назад, ты еще спал. В общем, я пошла в переднюю комнату, и тут вошли двое — грек в красивом красном плаще, довольно дорогом, я бы сказала, и невысокий мужчина, вероятно, италиец, с лысой головой и клочковатой бородой. Они спрашивали трактирщика, не видел ли он двоих мужчин — крупного италийца с толстой шеей, так они сказали, и грека с острым носом и маленькими глазами, — она засмущалась. — Ну, на самом деле они сказал «грек с лицом как у хорька». Мне не кажется, что ты хоть капельку похож на хорька, но…

— Значит, так они сказали? В точности?

Она кивнула.

— И я, конечно, сказала — да, они здесь, на постоялом дворе, но с греческим господином произошел несчастный случай, на него свалилась стена, и он лежит в постели, наверху. Я только собралась рассказать, как Аминта спас твою жизнь, и разве не замечательно, что он оказался врачом? — но мужчины поблагодарили меня и сказали, что вернуться позже. Они не сказали, когда…

Я выпрыгнул из постели и стал нашаривать башмаки. Миррина легонько взвизгнула и быстро отвернулась, возможно, из-за того, что на мне ничего не было.

— Где мои башмаки? — спросил я.

— Под кроватью, — ответила она, не оборачиваясь. — Послушай, тебе не следует вставать, Аминта сказал…

Про себя я послал Аминту подальше.

— Все в порядке, — сказал я. — Мне уже гораздо лучше. Ты рассказала об этом Лу… рассказала моему другу?

Я видел, как она дернула головой.

— Нет, он же ужинает с братьями, и я не могла ничего ему сказать, пока они не закончат.

— Чудесно, — пробормотал я. — Погоди, ты говорила, это случилось час назад? Почему ты раньше мне не сказала?

— Ты же спал, — сказала она. — Я не хотела тебя беспокоить.

Тупая сука, подумал я, и тут же передумал: нет, она просто тактичная, она же ничего не знает.

— Можно тебя попросить кое о чем? — сказал я, натягивая тунику через голову. — Не могла бы ты сбегать и рассказать про все это моему другу? Я уверен, ему будет интересно.

— Хорошо, — сказала она. — Наверное, они скоро допьют вино и я сразу ему скажу.

— Сейчас же! — заорал я. — Я хочу сказать, думаю, тебе лучше рассказать ему прямо сейчас, если тебе все равно. Я уверен, что ему нужно узнать об этом как можно скорее.

— О, — сказала она. — Очень хорошо. Только Аминта будет очень недоволен, если я прерву их беседу, прежде чем они допьют вино.

— В этот раз, — сказал я, — он не будет возражать. Ну пожалуйста, — добавил я, едва сдерживаясь, чтобы на завопить.

Она вышла, а я огляделся в поисках лучшего пути отступления. Окно было достаточно велико, чтобы выбраться через него, но между подоконником и улицей внизу располагалось слишком дофига чистого воздуха, так что меня этот путь не привлек. Единственной альтернативой оставалась лестница, ведущая (вероятно) в главный зал. Ну что ж, подумал я, если я рвану прямо сейчас, то наверное успею; кроме того, я могу подождать Луция Домиция, потому что он бы на моем месте так и поступил.

Штука в том, что некоторые люди добры от природы, а другие нет.

Я из последних; мне говорили об этом всю жизнь, но могли и не беспокоиться, я знал и без них. Очень печально, конечно, я бы предпочел быть добрым, храбрым и благородным, но в конце концов смирился. Я не добр, не храб и не благороден, и никогда не буду, вот и все. Надо смотреть фактам в лицо и пытаться работать с тем хламом, что имеется — то есть с самим собой.

Это не имеет отношение к чувству вины и жалости к себе. Достойный чувак — скажем, Луций Домиций, глубоко в душе он хороший парень, я уже говорил — достойный чувак будет переживать, что подведет приятеля в трудную минуту; ему действительно будет сложно поступить так эгоистично и подло. Но если вы негодяй вроде меня, то вам не требуется заставлять себя. Такова моя природа, говорите вы — и вперед. Помню, я как-то говорил об этом с одним философом — не с Сенекой, с кем-то другим, но Сенека сказал бы то же самое, я уверен — и он заявил, что я попал в точку, потому что знаменитый Аристотель учил именно этому, типа, все имеет свою природу и нипочем не может ей противостоять. Ну, моя природа велела мне убираться нахрен отсюда, и если Аристотель говорит, что все в порядке, значит все в порядке. Правильно?

Ну и вот, значит, я спешу по узкой лестнице вниз, как стремительный краб, и вбегаю в зал. Городские постоялые дворы устроены одинаково, можно ходить по ним зажмурившись и ни разу не врезаться в колонну.

К несчастью, я немного ошибся со временем (вероятно, судьба наказала меня, что не стал ждать Луция Домиция), потому что в середине зала стоял мужик с Сицилии, тот самый истребитель солдат. С ним была куча народа, человек десять, и на их фоне гладиаторы-чемпионы выглядели бы, как девушки-цветочницы.

Я остановился, как вкопанный, будто влетел носом в невидимое дерево. Сицилиец посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Привет, Гален, — сказал он.

Девять

В мире хватает людей, которых не беспокоит, что их имена известны всем подряд. Императоры, к примеру, или цари, или наместники провинций. Певцы и поэты. Актеры. Гладиаторы. Люди, которые бегают и прыгают на Олимпийских Играх. Когда вы встречаете такого на улице и говорите: привет, Милон, или как там его зовут, он не подпрыгивает и не спрашивает: откуда, блин, ты знаешь мое имя? — поскольку для него это не является неожиданностью, такова его жизнь.

Но когда кто-нибудь вроде меня слышит свое имя из уста незнакомца, как правило это означает, что дело плохо. Согласен, Сицилиец был не совсем незнакомцем. Я видел его дважды, но мы ни разу не были представлены, так что если он знал мое имя, то потому, что озаботился разузнать его, а это было непросто. Люди обычно не тратят столько усилий на вас, если не собираются сотворить с вами что-нибудь ужасное.

Ну, я мог бы повернуться кругом и стригануть вверх по лестнице, но особого смысла в этом, кажется, не было. В лучшем случае мы бы встретились еще раз на плоской крыше, откуда он мог бы без затруднений отправить меня вниз. Кроме того, я не надеялся убежать от людей Сицилийца, которые, как на подбор, были устрашающе тренированными и быстрыми. Сама мысль о том, чтобы схватиться с такими, была дурацкой. Признай, сказал я себе, на этот раз ты по щиколотки в дерьме. Вообще-то выражение не самое остроумное. Я знаю, что люди постоянно его используют, но это не делает его точным. То есть я много раз оказывался по щиколотки в дерьме — дома, на ферме, или на улице большого города в дождливый день, и конечно, я не совсем так представляю себе удовольствие, но в жизни случаются вещи и похуже — например, несколько недружелюбно настроенных мужиков, собравшихся тебя схватить.

В сравнении с этим прогулки по говну не самое скверное занятие, уж поверьте.

— Ладно, — сказал Сицилиец и его парни двинулись на меня. Ну, я порядок знаю: надо стоять неподвижно, не пытаться бежать или сопротивляться и вообще никак не расстраивать противника. Вопрос заключался в том, знают ли порядок они или это всего лишь группа любителей? Прежде чем я узнал это, кто-то спустился у меня за спиной к подножию лестницы и спросил:

— Что происходит?

Не надо было оборачиваться кругом, чтобы понять, что это Аминта. О боже, подумал я, дурачок собирается вмешаться, что приведет, скорее всего, к тому, что они вышибут из него дерьмо, и мне станет совестно. Само собой, это не стало бы первейшей моей проблемой, но сожаление-другое мне бы пришлось на него потратить. Он всего-то спас мою жизнь, познакомил с сестрой и бесплатно оказал необходимую медицинскую помощь, и что получит взамен?

Совершенно несправедливая сделка, думал я, хотя все это лишний раз подтверждает мое мнение, что тот, кто прожил жизнь по-доброму, помогая другим, в итоге получает пинка по заднице наравне с нами, подонками.

Но Сицилиец поднял руку и его костоломы застыли на месте. Я не мог читать его мысли, но что-то его явно беспокоило.

— Привет, — сказал он, и адресовался он, надо думать, к Аминте, потому что со мной он уже поздоровался.

— Я спросил, — заявил Аминта у меня за спиной, — что тут происходит?

Сицилиец ничего на это не ответил. Он просто стоял, как памятник павшим или типа того.

— Ну? — сказал Аминта. — Я жду объяснений.

Я тоже. Лично я хотел бы знать, почему Аминта до сих пор жив-здоров?

Не забывайте, я видел, как Сицилиец приказал своим рабам перебить римских солдат безо всякой разумной причины. Тот, у кого хватило стали в яйцах, чтобы совершить такое, не испугается одинокого египетского врача. Проклятье, даже я не боялся Аминты, а я боюсь практически всего на свете.

— Мне надо поговорить с этим человеком, — произнес наконец Сицилиец спокойно и негромко, — Это не займет много времени, если ты не возражаешь.

Аминта пролез мимо меня и встал между мной и Сицилийцем.

— Боюсь, я не могу позволить это, — сказал он. — Я врач этого господина, и ему нужен покой, а не допрос. Если хочешь поговорить с ним, приходи позже.

Сицилиец взглянул на меня, потом на Аминту.

— Насколько позже? — вежливо спросил он.

— О, через несколько дней, — ответил Аминта. — Он получил довольно серьезную травму головы. Перенапряжение на этой стадии может иметь для него самые серьезные последствия.

Я тем временем никак не мог оправиться от шока, что меня поименовали господином — бесчеловечный поступок, ибо достоверно описаны случаи смерти от смеха — и потому на время перестал пытаться понять, что вообще творится. Что-то, тем не менее, происходило. Стаи психопатов не склонны отступать в ужасе при виде маленьких египетских врачей, если только это не входит в побочный сюжет. Я не из тех людей, которые неспособны одновременно пребывать в замешательстве и испытывать довольство. Вовсе нет. Дайте мне денег или еды, или перестаньте меня бить — и можете сбивать меня с толку, сколько влезет.

Сицилиец вздохнул.

— Прекрасно, — сказал он. — В таком случае, мы вернемся через несколько дней. В конце концов, если он так болен, как ты говоришь, он ведь не уедет поспешно, так?

Аминта вздернул голову.

— Нет, если его состояние не ухудшится, — ответил он. — В этом случае, разумеется, мне понадобится доставить его к одному из своих коллег, более осведомленному в этой области, чем я.

— Понятно, — сказал Сицилиец спокойно. — Насколько это вероятно, по-твоему?

— О, невозможно предсказать, — сказал Аминта. — Травмы головы бывают очень коварными.

Сицилийцу это почему-то не понравилось, а может, его не устроил тон, которым говорил Аминта. В общем, он скорчил мрачную рожу.

— Будем надеяться, что он быстро поправится, — сказал он. — В конце концов, он мой самый лучший друг. Правда же, Гален?

Я сглотнул нечто, что занимало ценное пространство в горле.

— Извини, — сказал я. — Но я честно не знаю, кто ты такой.

— Правда? Это печально. О, не обращай внимания. Я уверен, что врач позаботится о тебе, это только вопрос времени.

Один из его громил хихикнул. Наверное, какая-то шутка для узкого круга. Ненавижу шутки для узкого круга.

— Ну, — сказал Сицилиец, — нам лучше идти. — Он шевельнул рукой и костоломы вышли вон. Он одарил Аминту еще одним особым взглядом, а потом последовал за ними, оставив нас одних. Аминта строго посмотрел на меня, как будто я пернул посередине званого обеда.

— Что касается тебя, — сказал он. — Я думаю, тебе следует вернуться в постель.

— Да ну? — сказал я.

— Ну да. Я не хочу беспокоить тебя, но ты, возможно, сам не понимаешь, насколько серьезно твое положение.

Вот уж точно, сказал я себе.

— Ох, — ответил я. — Что ж, в таком случае я иду наверх.

— Хорошая мысль. Я иду с тобой.

— Нет-нет, я справлюсь.

— Ты уверен?

— Абсолютно уверен, спасибо.

Оказавшись в своей комнате, я хотел запереться на засов, но его не оказалось на месте.

В дереве зияли шесть дырок от гвоздей, обесцвеченный участок отмечал место, где когда-то находился засов, а самого засова не было. Если бы я был параноиком, то заключил бы, что кто-то отодрал его от двери, и сделал это совсем недавно. Но кто мог это сделать?

Был здесь, однако, и треножник. Одно название — треножник, это была скорее жаровня сторожа, но в Риме они сходили за треножники и добавляли к цене комнаты два медяка в день. Удивительные они люди, римляне. В Риме невозможно купить поношенную шляпу, к твоим услугам только первоклассные головные уборы ручной работы, полученные продавцом по наследству.

В общем, у него было три ноги, и он был достаточно прочным, чтобы им можно было припереть дверь. Я так и сделал, улегся на кровать и занялся тем, чем вообще занимаюсь довольно редко и без особого успеха. Я стал думать.

Главным образом я думал «дерьмо» и «ох, блин, во что же я вляпался?» — и прочее на ту же тему. В промежутках я пытался соорудить нечто конструктивное. Например, путь вниз по лестнице вряд ли мог привести меня куда-либо, но путь вверх по лестнице выводил меня на крышу. Поскольку Рим — город перенаселенный, промежутки между крышами здесь достаточно узкие, чтобы их можно было перепрыгнуть, если ты атлет-олимпиец. Но я не чувствовал в себе готовности к подобным подвигам. Я себя знал: мне суждено зацепиться ногой за ногу и оказаться на улице с видом плоским и бескостным, как обычно выглядят жертвы падения с очень высоких строений. Или, подумал я, можно спуститься на пару этажей и выпрыгнуть из окна, расположенного на безопасной высоте. Эта идея была не лишена своеобразного очарования, но я решил не делать этого. Я не прирожденный игрок, но я готов поставить все свои деньги на то, что мальчики Сицилийца стерегут здание просто на тот случай, если что-нибудь интересное выпадет из окна. Увы, это были самые конструктивные схемы, которые мне удалось измыслить в текущих условиях.

Я лежал и размышлял над возможностью поджога в качестве отвлекающего маневра, когда что-то ударилось в мою дверь снаружи. За этим последовали проклятия и некрасивые выражения на греческом.

— Убирайтесь, — сказал я. — У меня меч.

— Иди в жопу, Гален, — ответил Луций Домиций с той стороны. — И быстро открой эту клятую дверь.

Я спрыгнул с кровати как кот, в которого швырнули яблочным огрызком, и убрал треножник с дороги. Одна из ног отломилась, сообщая тем самым все, что вам нужно знать о мебели на римских постоялых дворах.

— Какого хрена ты баррикадируешься? — пробурчал Луций Домиций, когда я открыл дверь. — Я пихнулся прямо в дверь, ожидая, что она откроется, и со всей дури треснулся носом.

— Сам виноват, нечего вламываться. Слушай…

— Нет, — нетерпеливо перебил он меня, — это ты послушай для разнообразия. Знаешь, кого я сейчас видел из окна? Этого маньяка-Сицилийца, вот кого.

— Я знаю, — сказал я и рассказал ему, что произошло. — Так что, как видишь…

— Погоди, — он поднял руку. — Значит, вернул-таки память, как я погляжу?

— Чего? А, да, произошло чудо. Асклепий явился мне во сне и исцелил меня.

— Это кстати.

— Действительно, повезло, — согласился я. — Слушай, так что нам делать? Здесь оставаться нельзя. Теперь это очевидно — мы не были спасены, мы были схвачены. Просто мы этого не знали.

— Именно, — Луций Домиций кивнул. — На самом деле, я понял это еще до того, как увидел Сицилийца. Прежде всего, кто когда слышал о враче, который станет хотя бы смотреть на тебя, не получив деньги вперед? Я не знаю, как насчет Египта, но если врачи там оплачивают счета пациентов из своего кармана, то это страннейшее место на свете. А потому эта цыпочка, которая вьется над тобой, как влюбленная голубка. Ясно же, что она притворяется.

Я ничего не сказал. Нет смысла надуваться в самый разгар кризиса.

— Как бы там ни было, — сказал я. — Вопрос состоит в том, как выбраться из здания.

Он нахмурился.

— Мы можем попробовать выйти через дверь, — сказал он. — Я пробовал этот способ несколько раз, и он работает.

— Конечно, — сказал я. — Даже если Аминта отпустит нас…

— Думаешь, этот волован-переросток сможет остановить нас? Сомневаюсь.

— Даже если Аминта отпустит нас, — повторил я, — мы отправимся прямо в гостеприимные объятия Сицилийца и его выпускников школы очарования. Давай не будем этого делать.

— Ты прав, — он уселся на кровать. — Как насчет окна?

— Сделай милость, мы на десятом этаже.

— Ох. Крыша?

— В жопу крышу.

Он кивнул.

— Да, дурацкая идея. Мы можем переодеться прачками и таким образом пробраться мимо них.

Я вздохнул.

— Ради всего святого…

— Ладно, ладно, я осуществляю мозговой штурм. Нельзя что ли размышлять вслух?

— Продолжай, конечно.

— Что-то больше ничего не придумывается. Я знаю, — внезапно заявил он. — Надо устроить поджог, чтобы отвлечь внимание. Небольшой такой пожарчик, побольше дыма, но чтобы без…

— Нет, спасибо. Смерть в огне — ужасная смерть.

— Верно. Ну что ж, у меня блестящие идеи более-менее иссякли. А у тебя как дела?

Я вздохнул.

— То же самое. Думаю, придется просто подождать и посмотреть, что произойдет.

Жаль, что я это сказал. Я не религиозный человек, Бог ведает, но даже я знаю, что говорить такое — значит напрашиваться на неприятности. Все равно как подойти к самому здоровому, самому тупому типу в деревне, плюнуть ему в стакан и поставить пять драхм на то, что он не сломает тебе нос с одного удара.

В случае с богами, во всяком случае, тоже не приходится слишком долго ожидать пинка по яйцам. Я едва успел договорить эту совершенно идиотскую фразу, когда Луций Домиций поднял руку, призывая меня к молчанию, и принюхался.

У него было великолепный нос. Ну, в практическом смысле великолепный, не в смысле образец красоты. Он мог учуять смазку армейского образца на солдатских сандалиях за десять ударов сердца до того, как солдат выпрыгнет из темного уголка, вопя: эй, вы! (талант, который спас наши шкуры по крайней мере три раза за десять лет). Во всем, что касается прецизионного вынюхивания, я целиком полагаюсь на его суждения.

— Что? — спросил я.

— Что-то горит, — ответил он. — Здание в огне.

— Ты уверен?

Он посмотрел на меня.

— Ты думаешь, я не знаю, как пахнут горящие здания? Это я-то? Заткнись, я пытаюсь…

И тут в коридоре завопили:

— Пожар! Пожар!

Он кинул на меня мрачный взгляд, означающий «говорил я тебе», потом подпрыгнул и заорал:

— Проклятье, кабак горит!

Вот, таковы боги. Действительно извращенное чувство юмора, если хотите знать мое мнение, но не говорите им, что я это сказал.

— Бля, — сказал я. — И что нам теперь делать?

— Валить, — сказал Луций Домиций, бросился к двери и пинком отшвырнул остатки треножника.

И мы свалили.

Снаружи в коридоре стоял густой дым. Вцепляется вам прямо в кишки, этот дым. Внезапно вы лишаетесь способности дышать и все вокруг застывает, пока вы пытаетесь ухватить хоть глоток воздуха. Так и я — застыл, разевая рот, будто рыба на берегу, и какой-то псих врезался в меня и сшиб с ног, прямо на Луция Домиция. Он, естественно, свалился, а я приземлился на него. От удара дым вылетел из наших легких, а на полу оказалось посвежее, так что все повернулось не так плохо. Мы пополнили запасы, как говорят на флоте, и поползли на локтях и коленях в сторону лестницы. Двое мужиков пронеслись мимо нас, к счастью, не споткнувшись. Где-то внизу я слышал вроде бы голос Аминты, что-то выкрикивающий, но в тот момент это было последнее, что меня беспокоило. Больше всего меня тревожила мысль о Пожарной Команде. Знаменитое римское установление: едва начинаются пожар, немедленно отправляют этих придурков, вооруженных молотами и здоровенными крючьями на шестах, и те принимаются разносить горящее здание, чтобы огонь не распространился на соседние. Идея хорошая, но не для тех, кто находится внутри.

— Бога ради, — пробулькал Луций Домиций сзади, — не мог бы ты ползти побыстрее? Я не хочу, чтобы твоя вихляющаяся задница была последним, что я видел в жизни.

Я собирался ответить, поскольку ничем не спровоцировал это оскорбление, но тут какие-то типы подбежали к нам сзади, вздернули нас на ноги и погнали рысью по коридору. Я бы подыскал другой способ перемещения. Я лишился последнего чистого воздуха в легких, когда меня оторвали от пола и хватанул полную грудь дыма. Но в следующий момент нас проволокли по лестнице в зал (в котором все полыхало), а затем через дверь на свежий воздух. Это было прекрасно, и я как раз собирался повернуться и от всей души выразить свою благодарность, когда меня чем-то огрели по голове.

Ненавижу, когда меня вот так вот бьют по голове. Само по себе это не так плохо. Процесс занимает только долю секунды и вы засыпаете. Настоящая жопа начинается при пробуждении. По ощущениям это напоминает самое тяжелое похмелье, но только без предшествующего веселья и эпических воспоминаний. И я ни секунды не сомневаюсь, что Аминта не одобрил бы такое обращение, особенно когда я еще не оправился от предыдущего удара.

Но какого хрена. Я все равно открыл глаза, просто чтобы проверить, работают ли они еще, и увидел, что нахожусь в обеденном зале большого роскошного дома, пришедшего в упадок. На стенах виднелись остатки искусной росписи: толпа мужиков без одежд гнала каких-то девиц по усыпанному цветами лугу. К сожалению, панель, на которой они их настигали, больше всех пострадала от сырости, так что остались только пятки да макушки. По углам висело достаточно паутины, чтобы перевязать армию после генерального сражения, и на всем лежал толстый слой пыли.

Хватит об обстановке, подумал я, что там насчет меня? Я попытался пошевелиться и обнаружил, что не могу. Что ж, мне это совсем не понравилось. Удар по голове может принести серьезный ущерб. В нашей деревни был один чувак, который стоял под деревом, на котором какой-то клоун занимался подрезкой. Сук свалился чуваку на голову и его парализовало от шеи вниз на всю жизнь. Я собирался запаниковать, когда осознал, в чем моя проблема: я был обмотан веревкой, которая не давала мне пошевелить ни руками, ни ногами. Так что со мной все было в порядке.

Кто-то рядом со мной застонал. Я исхитрился повернуть голову и увидел, кто это был: разумеется, Луций Домиций, весь обмотанный канатом, как кабестан на корабле. Выглядел он офигеть, как комично, но так же, наверное, выглядел и я.

— Что случилось? — спросил я.

Он снова застонал и сказал:

— Да мне-то, блин, откуда знать? Кстати, где мы?

Затем он заметил фреску с мужиками и красотками и сказал:

— Погоди.

— Что?

— Я знаю, где мы. Это дом Кассия Лонгина. Я здесь однажды ужинал.

— Чудесно, — сказал я. — Кто такой Кассий Лонгин и что мы делаем в его доме?

— Понятия не имею. Только это больше не его дом. Он умер.

— Ты в этом уверен?

— Полностью. Я приказал его казнить.

Это было не то, что я хотел услышать.

— Ну, он сам был виноват, — пробурчал Луций Домиций. — Он строил против меня козни, это совершенно определенно, я сам видел доказательства, абсолютно недвусмысленные. Дело обстояло таким образом, что или он, или я, и…

— Слушай, — сказал я. — Мне дела нет до какого-то мертвого римлянина. Мне дела нет до того, почему ты его убил. Если хочешь знать мое мнение, жаль, что ты не перебил их всех, пока мог. Но я хочу знать, большая ли у него была семья? Много ли друзей? Мог кто-нибудь затаить обиду?

Он немного подумал.

— Возможно, — сказал он. — Он был очень популярный человек, я полагаю, поэтому все решили, что он хорошо подходит для того, чтобы свергнуть меня. А, я понял, — добавил он. — Ты думаешь, что те, кто притащил нас сюда…

Благие силы, да я встречал статуи, которые соображали быстрее его.

— Верно, — сказал я. — Именно поэтому я, блин, и спрашиваю.

Долгое, неловкое молчание, пока мы оба осознавали, что независимо от верности наших догадок, мы могли поделать очень мало, будучи связанными, как ковры.

— Ну что ж, — сказал наконец Луций Домиций. — По крайней мере мы не сгорели в пожаре.

Я забыл о пожаре. Честно. Совсем недавно мы были в одном пальце от ужасной смерти в пылающем здании — ситуация, которая честным людям являлась бы в кошмарах многие годы, но за всеми событиями она совершенно вылетела у меня из головы, как день рождения троюродного брата. Такое случается, когда вся жизнь — одни сплошные кошмарные приключения. От нее становишься рассеянным.

— Конечно, — сказал я. — Это все равно как сдаться врагу и отправиться на корм львам. Хотел бы я знать, — продолжал я. — Если этот тип, Кассий, желал видеть нас мертвыми, почему не позволил нам поджариться? Наверное, у него вагон времени.

— У Кассия Лонгина вообще нет времени. Он умер, ты забыл?

Я зарычал.

— Ну, — сказал я, — когда увидишься с ним на том берегу Реки, что случится с минуты на минуту, можешь вышибить ему все зубы. То есть если в жизни после смерти их носят, зубы.

— Не думаю, — сказал Луций Домиций. — По крайней мере никто об этом не упоминал.

— Хорошо, — сказал я. — Мне кажется, у меня в одном зубе начинается воспаление. Было бы неплохо от него избавиться.

Тут двери в дальнем конце комнаты распахнулись и в зал вошли двое самых крупных мужчин, которых я когда-либо видел. Не просто больших, так что пришлось бы лезть на стол, чтобы дать одному из них по носу. Больших-пребольших.

— Вроде слышали, как вы разговариваете, — приветливо сказал один неожиданно тонким голосом. — Как вы себя чувствуете?

Говорящий был пониже товарища, может, на толщину пальца. У него были высокие скулы, руки, как шесть толстых змей, наперегонки взбирающихся по стволу, и совершенно лысая голова, даже бровей не было. Другой мужик напоминал грифа и носил свои черные волосы завязанными в хвост. Помимо этого он вполне мог сойти за старшего брата лысого парня.

Никто из нас ничего не ответил. Это, казалось, встревожило лысого. Он спросил:

— Вы в порядке? — и таким тоном, как будто ему и вправду не все равно. Странно, подумал я.

— Конечно, они не в порядке, — сказал второй с таким акцентом, об который можно затупить нож. — Они же связаны веревками. Наверное, у них все отнялось.

Он подошел и принялся разматывать мои путы, а его друг занялся Луцием Домицием. Когда они закончили, я покрутил стопами, чтобы проверить, работают ли они еще, а Луций Домиций (который таращился на лысого так, будто увидел привидение), неловко прокашлялся и сказал:

— Я тебя знаю. Ты Александр, гладиатор.

Длинноволосый тип рассмеялся.

— Хорошая у тебя память, приятель.

Лысый тем временем смотрел себе под ноги, словно был смущен.

— Я прав, это ты? — сказал Луций Домиций. — Я много раз видел, как ты сражался. Ты был великолепен.

Ничего иного я не ожидал услышать. Вот если бы он сказал: ты был столь жалок, что даже я побил бы тебя одной рукой — вот тогда бы я повеселился.

Лысый зарделся, поверите ли.

— Ну, да, — сказал он. — Это было очень давно.

— Еще как давно, — вставил его друг. — Мы ушли на покой, сколько? — десять лет тому. Верно, девять, скоро десять. Наш последний бой состоялся как раз перед тем, как Отон покончил с собой, — он рассмеялся. — Вот это мы старичье! — сказал он. — Половина нынешних пацанов и не знает, поди, кто такой был Отон.

— Так давно это было? — сказал Луций Домиций. — Боже мой, как летит время. Кажется только вчера я смотрел, как ты положил двух братьев-германцев — как там их звали?

Кое-что еще пришло мне в голову, хотя, возможно, это ничего и не значило. Тем не менее, он мог бы придумать что-нибудь получше, чем признаваться, что узнал лысого. Знание имени того, кто тебя похитил — это не назовешь навыком выживания.

— Сегиберт и Рунтинг, — сказал хвостатый мужик, ухмыляясь. — Его не спрашивай, он весь смущается, когда начинаешь говорить с ним о старых временах. Я нет, я люблю повспоминать.

— Секундочку, — Луций Домиций повернулся и уставился на него. — Ну конечно, я узнаю и тебя. Ты — Юлиан Болион, человек с двумя мечами.

Дерьмо, сказал я себе, но если хвостатый и расстроился, что его узнали, то никак этого не показал. Плохой, очень плохой знак; все это говорило о том, что нас совершенно определенно собрались убить.

— Правильно, — сказал он. — Забавно, что ты узнал меня без шлема.

— Ты был молодцом, — сказал Луций Домиций. — Разве не ты участвовал в том поразительном бою с Испанским ретиарием — Никием или Никомедом или что-то вроде этого? Помнишь, это когда он повалил тебя на спину, приставив трезубец к горлу, а ты эдак хитро перекатился вбок, сшиб его с ног и проткнул собственной вилкой?

— Это был не я, — покачал головой Хвост. — Это был мой брат Юлиан Сафакс, мир его праху.

— Боже, да, — Луций Домиций неистово тряс головой. — Я хорошо его помню. Он владел таким особым движением левой рукой, за которым никто не мог уследить.

— Почти никто, — вмешался Хвост, кивая на своего приятеля. — Вот Александр — он был единственным, который разгадал его.

— Ну конечно, да! — воскликнул Луций Домиций. — Я помню, я же видел этот бой. Твой брат прижал Александра к ограждению, и вдруг… — он осекся, а глаза у него стали круглыми, как чаши для супа. — Боже мой, — сказал он.

У лысого по лицу струились слезы.

— Все в порядке, — сказал Хвост, — мы уладили это дело много лет назад. Ты же знаешь, что я не виню тебя, Александр? — лысый кивнул, слишком расстроенный, чтобы говорить. — Это же арена, личные чувства здесь не при чем. Я что хочу сказать, — продолжал он. — Взгляни на нас, лучших друзей, вместе — сколько? — семнадцать лет?

— В следующем феврале будет восемнадцать, — всхлипнул Александр.

— Ну вот, — сказал Хвост. — Понимаешь, между такими добрыми приятелями, как мы с ним, даже убийство моего брата ни хрена не значит. Ты просто оставляешь это позади и живешь дальше.

Александр уселся на пол и залился слезами.

— И все же, — продолжал Хвост громким шепотом, — наверное, будет лучше не трогать эту тему. Он расстраивается, понимаете, а мне потом с ним возись.

Луций Домиций кивнул, как бы говоря — я знаю, о чем ты. Офигенное хладнокровие. Даже если не вспоминать, что эти герои песчаной арены только что оглушили нас и похитили. Почему-то я не верил, что они на нашей стороне.

Возможно, Хвост почуял мои сомнения, но он посмотрел мне в глаза и сказал:

— Что ж, думаю, я должен перед вами извиниться. За то что бил вас по башке, я хочу сказать. Понимаете, вся это суматоха, толпа вокруг и все такое — не было времени объяснять. Проще было сначала утащить, а объяснять потом.

У Луция Домиция был такой вид, будто он собирается сказать: да пустяки, не беспокойтесь, поэтому я я быстро спросил:

— Объяснять что?

Хвост пожал плечами. Думаю, оползни на Этне примерно так и выглядят.

— Я не так много могу сказать, — сказал он. — Один мужик, на которого мы время от времени работаем, пришел и сказал — двое моих друзей наступили ногой в жир, их держат на постоялом дворе у Остийских ворот, и я хочу, чтобы вы сходили туда и забрали их. Только осторожно, сказал он, помните, что они мои друзья, а вы, ребята, иногда забываете рассчитать удар. Ну и вот, — продолжал он. — Было бы здорово, если бы вы ничего не говорили насчет удара по башке, а? Если он узнает, то разозлится, и плакали наши денежки. А времена нынче тяжелые, давайте смотреть правде в глаза. Мы бы вообще ничем таким не занимались, кабы не времена.

Выражение на лице Луция Домиция говорило: это просто стыд и позор, что герои Большого Цирка низведены до состояния простых громил, которые соглашаются бить обитателей постоялых дворов по башке, просто чтобы свести концы с концами. Один раз кретин — всю жизнь кретин, как говаривала моя старушка-матушка.

— Тот мужик, — сказал я, — который вас нанял. Он, случайно, не сицилиец?

Хвост нахмурился.

— Не думаю, — сказал он. — То есть я не знаю, откуда он родом. Не думаю, чтобы он хоть раз покидал город.

Это звучало как-то странно, но я продолжал.

— Рослый парень, — сказал я. — Прямой нос, квадратная челюсть, темная вьющаяся борода.

— Нет, это не наш, — встрял Александр. — Низенький, пузатый чувачок, лысый, где-то четыре подбородка. Отзывается на имя Лициний Поллион.

Низенький, пузатый чувачок. Вот дерьмо, подумал я, это он.

— А, — сказал я. — Это он. Ну что ж, в одном вы правы. Он обосрется от злости, если узнает, что вы нас оглоушили.

Хвост скорчил рожу.

— Это так, — сказал он. — Ужасный у него характер, особенно для чувака, который выглядит, как откормленный ягненок. Вы же ему не расскажете, а?

— Конечно, нет, — сказал Луций Домиций, прежде чем я открыл рот. — Не беспокойтесь. А говорил ли он, зачем мы ему понадобились?

Хвост покачал головой.

— Неа. Сказал, притащите их в старый дом и дождитесь меня, вот и все. Понимаете, какая штука, — продолжал он. — Я удивляюсь, что его до сих пор нет. Мы договаривались встретиться в полночь, а сейчас гораздо позже. Я слышал, как телеги с капустой проехали, и это было уже довольно давно.

— Забавный он мужик, этот Лициний Поллион. Наверное, не следует вам говорить, но он велел нам следить за вами последние несколько дней. Это до жопы работы было, вас найти. Ну типа, крупного, красивого рыжеволосого италийца и маленького крысомордого грека — это не мои слова, — добавил он быстро, — это описание, которое он нам дал, и никаких имен, конечно, которые, понятно дело, пригодились бы куда больше. Вы хоть представляете, сколько народу в Риме подходит под это описание?

Не говоря уж о том, что оно не соответствуют действительности. Это Луций-то Домиций красивый?

— Но все-таки у вас получилось, — сказал я.

— Ну, мы свое дело-то знаем, — сказал Хвост. — Мы знаем всех, кого наша работа касается.

— Он не про битье по башке говорит, — поправил коллегу Александр. — Мы этим не занимаемся вообще-то, если времена не слишком тяжелые. Видите ли, в чем дело — на самом деле мы повара.

Я ухитрился опередить Луция Домиция, но буквально на долю секунды.

— Значит, вы нас выслеживали, — сказал я. — Он объяснил, зачем?

Александр на греческий манер вскинул голову.

— Нет. Следуйте за ними повсюду — больше Лициний Поллион ничего нам не говорил; приглядывайте за ними и следите, что они никуда не вляпались.

Хвост ухмылялся, раздражая, кажется, этим Александра.

— Извини, — сказал Хвост. — Но нам надо им рассказать. В смысле, самое смешное. Не хочешь сказать, что тебе сказал Лициний Поллион?

— Рассказать нам что?

Александр пожал плечами, и Хвост продолжал:

— Не знаю, — сказал он. — Что я знаю, так это что Лициний Поллион вообще куку, но это уже вообще никуда не лезло. Он сказал: следуйте за ними — за вами, то есть — повсюду, присматривайте за ними, а когда они заснут, сказал он, подберитесь к ним и оставьте эти деньги там, где они их найдут.

Я уставился на него.

— Деньги?

— Ну да, — сказал Александр. — А потом, когда вы устроились на ночлег среди бродяг, я сказал Юлиану: мы не можем оставить их с деньгами, потому что вряд ли они в такой компании вообще проснутся. Поэтому нам пришлось торчать там всю ночь, на тот случай, чтобы вас не ограбили. Что и произошло, — добавил он. — По крайней мере, попытка была. Пара типов довольно гнусного вида. Но мы дали им по башке и они угомонились.

Ну что ж, по крайней мере теперь зловещее чудовище, игравшее в жестокие игры моей головой, приобрело имя: Лициний Поллион.

Никогда о нем не слышал.

— Он что-нибудь говорил о нас? — спросил я. — Откуда он нас знает и все такое?

Хвост покачал головой.

— Но это ничего не значит. То есть мы с ним не самые задушевные собеседники, так чего вы ждете? Он не приглашал нас на ужин и не представлял своим юным дочерям. И прежде чем ты спросишь — это было, как его там, гипотетическое предположение. Я не знаю, есть ли у него дочери, и вообще женат ли он. И мне, честно говоря, по барабану.

— Так или иначе, — влез Александр, — Мне казалось, ты сказал, что знаешь его.

По какой-то причудливой причине, бог знает почему, я решил, что этим двоим можно доверять. Трудно представить что-то более невероятное, помимо летающих слонов, но вот, пожалуйста, одно из тех безумных умозаключений, которые иной раз делаешь непонятно почему. Думаю, все из-за того, что если не обращать внимания на их исключительный рост и звероподобную внешность, то они крайне напоминали мою тетушку Каллирою.

— Никогда в жизни не слышал этого имени — Лициний Поллион, — сказал я. — Низенького, круглого лысого италийца, как вы описали, я знаю. Встречал его по крайней мере дважды. Но какого хрена ему нанимать людей, чтобы подкидывать нам во сне деньги или спасать из горящих кабаков…

Хвост кашлянул, и на его лице, густо покрытом шрамами, возникло смущенное выражение.

— Чтобы избежать недопонимания, — сказал он. — Мы не спасали вас из кабака потому, что он горел. Скорее наоборот.

— Прошу прощения?

Он неуверенно ухмыльнулся.

— Кабак загорелся, потому что мы спасали вас. Я имею в виду — это мы его подожгли. Отвлекающий маневр, я думаю, так это называют военные. Ну, — продолжал он, пока я буравил его взглядом, способным гравировать бронзу, — мы обнаружили, что вокруг полно наемных мускулов, а пробиваться внутрь и наружу с боем не очень хотели. Да вам и самим могли причинить какой-то вред…

— Более вредный, чем удар по башке, — пробормотал я. — Ну, довольно сомнительно, а?

Александр заскулил, как побитый пес.

— А я говорил тебе, что нам не надо оглушать их. Я говорил, что если мы это сделаем, они нам не поверят, и пожалуйста. Ты вечно выбираешь самый быстрый способ, вот в чем твоя проблема.

— Не слушайте моего друга, — сказал Луций Домиций. — Из-за маленького роста ему становится не по себе в компании рослых людей. На вашем месте я бы все сделал так же, наверное.

Это заявление приободрило Хвоста.

— Ну, — сказал он, — хорошо, что ты нас понимаешь. По правде говоря, мы не очень-то большие специалисты в этих делах. Как я уже говорил, мы беремся за них только потому, что времена тяжелые. Так или иначе, — продолжал он. — Это, в общем, и вся история. Мы следили за вами, а когда на твоего друга рухнуло здание…

— А, так это не ваших рук дело, стало быть? — спросил я. Я все еще дулся на «маленький рост». — Просто интересно. По мне так в точности подходит к вашему стилю ведения дел.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Луций Домиций. — Я обычно так и делаю.

Александр ухмыльнулся, а Хвост продолжил рассказ:

— Когда здание рухнуло на твоего друга, мы немного опешили. Видите ли, Лициний Поллион строго наказал: держитесь в сторонке, не позволяйте себя заметить. Ну, а остаться незамеченным, вытаскивая человека из разваливающегося здания, довольно трудно, а? С другой стороны, он велел нам следить, чтобы вы не получили никакого вреда. Но тут те два парня метнулись к тебе и вытащили наружу, и мы подумали: ну вот, все в порядке.

Но когда они потащили тебя прочь, мы пошли за вами, и, ну, можете представить, что мы подумали, когда поняли, кто же это вас спас. Понятия не имели, как быть.

— Погоди, — перебил его Луций Домиций. — Вы узнали их?

— Конечно, — сказал Хвост. — Все в Риме знают этих двоих.

Я нахмурился.

— Ты имеешь в виду Аминту и его брата, как там его? Египетских врачей? Они говорил, что в городе всего ничего. Почему вы двое ухмыляетесь?

— Ты ему объясни, — сказал Александр после короткой паузы.

— Эти двое, — сказал Хвост. — Как ты их назвал?

— Аминта, — сказал я. — Как второго зовут, не могу припомнить. В общем, они врачи из Мемфиса в Египте. И у них есть сестра по имени Миррина.

Александр вздернул голову.

— Может, они и в самом деле из Мемфиса, — сказал он. — Само собой, каждый откуда-то родом. Ну типа я сам из маленькой деревни в Фессалии, а Юлиан — из Экбатаны в Персии. Но в Риме они не меньше нашего, а я здесь двадцать два года.

— Хотя насчет врачей он прав, — вставил Хвост. — Раньше они были врачами, во всяком случае.

— Прекрасно, — сказал я нетерпеливо. — Так чем они занимаются сейчас?

Хвост скорчил рожу.

— О, они возглавляют одну из самых больших уличных банд в городе, — сказал он. — Называют себя Пинчийским Согласием. Крайне неприятные люди.

— Хулиганы, — буркнул Александр. — Воровство, грабеж и политика. Скупка краденного и похищения людей. Всякими такими делами занимаются. Довольно много ребят, с которыми мы дрались, сейчас работают на них. Мы-то нет, конечно. Мы от такого держимся подальше.

— Значит, они бандиты? — сказал я.

— Ну да, я так и сказал, — ответил Александр. — И как только мы поняли, что вы у них, мы метнулись к Лицинию Поллиону и все рассказали ему.

— Спасибо он нам не сказал, — вступил Хвост. — Какого хрена вы думали, сказал он, что позволили этим животным прикоснуться к ним?

— А потом велел вернуться и вытащить вас, — продолжал Александр. — Когда мы пришли назад, то обнаружили вокруг постоялого двора всех этих ребят, о которых я уже упоминал. Некоторые были из парней Сцифакса…

— Сцифакс? — переспросил Луций Домиций.

— Это его настоящее имя, — объяснил Александр. — Того, которого вы звали Аминта. А его брата зовут Биакрат.

— А сестра? — спросил я. — Миррина. Это ее настоящее?..

Александр вздернул голову.

— Никогда не слышал ни о какой сестре, — сказал он. — Может, у них и есть сестра, но я ничего о ней не знаю. В общем, некоторые были из банды Сцифакса, мы заметили несколько знакомых лиц. Но были там и парни Стримона, а Сцифакса и Стримона не назовешь близкими друзьями.

Я вздохнул.

— Стримон?

— Главарь другой банды, — сказал Хвост. — Возглавляет Эсквилинскую Фракцию. Не такая большая, как Пинчийцы, но зато крайне антиобщественная. В позапрошлом году между ними случилась большая война за территории, поэтому я не представляю, чтобы два подонка вдруг стали сотрудничать.

Александр кивнул.

— А в качестве вишенки, — продолжал он, — целая толпах тех, кого мы вообще никогда не видели. Либо новенькие в городе, либо их специально туда притащили. Один бог знает, на чьей они стороне.

У меня аж голова закружилась.

— Проклятье, — пробормотал я.

— И все это из-за нас? Серьезно, к чему все это беспокойство?

— Так или иначе, — сказал Хвост, — шансы, что нам удасться просто войти внутрь и вывести вас на глазах у всей этой толпы, были не очень. Поэтому мы зашли сзади и подожгли кабак. Показалось, что это неплохая идея.

— Ну, она сработала, — сказал Луций Домиций. Я заметил, что он стал весь бледный и задумчивый, и немудрено. В одном я был абсолютно уверен — все эти могущественные бандиты охотятся не за мной. — И вы понятия не имеет, зачем мы им сдались? — продолжал Луций Домиций, — я имею в виду банды, Сцифа и как там зовут второго.

— Сцифакс, — поправил его Александр. — И Стримон. Извини, ничего не знаю. Конечно, мы можем прихватить одного из их ребят и попробовать что-нибудь выжать из него, но не думаю, что это что-то нам даст. Одна из сильных сторон банд заключается в том, что бойцы не знают, что планируют шишки. Секретность, видишь ли.

— Так или иначе, — сказал Хвост, — вам больше не надо из-за них беспокоиться, по крайней мере сейчас. Лициний Поллион не бандит, если вы вдруг так подумали.

— Прекрасно, — сказал я. — И чем же он занимается?

— Главным образом, работорговлей, — сказал Александр. — Все законно и по-честному. В основном он поставляет строительных рабочих правительственным предприятиям. Еще у него есть с полдюжины борделей, а кроме того, он ведет эксклюзивные поставки — слуги, писцы, пажи, в таком духе. Богатый человек, как ни посмотри.

Почему-то это не улучшило моего мнения о Лицинии Поллионе. Но Луций Домиций сказал:

— Знаете, после того, как вы это сказали, я подумал, что мне смутно знакомо его имя.

Не он ли начинал с маленького предприятия лет двадцать тому назад, покупая и продавая гладиаторов?

— Он самый, — сказал Хвост. — Так мы с ним и познакомились вообще-то. Это он продал нас трибуну на наши первые игры.

— Практически семья, — пробормотал я, но никто не обратил на меня внимания.

— Кстати, о Лицинии Поллионе, — зевнул Александр. — Куда он запропастился? Не в его стиле так опаздывать, обычно он очень пунктуален.

Хвост пожал плечами.

— Где-то задержался, — сказал он. — Занятой человек. А может, Сцифакс или Стримон его перехватили, но я в этом сомневаюсь, слишком уж он для этого хитер.

Он, кажется, и вправду не сильно беспокоился на этот счет, так что и я решил последовать его примеру. В конце концов, если бы мне хотелось поволноваться (а мне не хотелось), у меня был очень широкий выбор тем. Я мог переживать, например, почему не одна, а целых две римских уличных банды схватились из-за наших бесполезных тушек, или за каким хреном Лициний Поллион назначил себя нашим личным защитником и подателем благ, или насколько безнадежно Луций Домиций поражен комплексом героепочитания, чтобы воспользоваться шансом бежать, буде такой представится, или когда уже нас наконец будут кормить. Все в таком духе, заурядные рутинные сомнения. Полагаю, вы и сами иной раз не можете заснуть, размышляя о схожих проблемах. Но будь я проклят, если собирался волноваться о благополучии какого-то богатого римского психа, которого я видел-то всего два раза, даже если он и обеспечил меня бурдюком исключительно гнусного вина той ночью в Остии. Жизнь и так слишком коротка.

— В общем, — зевнул Хвост, — непохоже, чтобы он собирался навестить нас сегодня ночью, так что мы вполне можем отправиться на боковую. Боюсь, мы не подумали прихватить одеял, не собирались тут ночевать, — он взглянул на Луция Домиция. — Можешь взять мой плащ, если хочешь, — сказал он. — Я не особенно мерзну.

Луций Домиций сказал, что он и помыслить о таком не может, ему и так вполне удобно; поскольку мне никто ничего не предложил, на этом тему закрыли.

Два монстра вроде как прислонились к стене, как скамьи после ужина, и наперебой захрапели. Дверь, насколько я заметил, осталась незаперта.

Ну что ж, подумал я. Меркурий помогает тем, кто сам себе помогает, как говорят в гильдии воров. Наши приятели храпели от души, и казалось вполне вероятным, что к тому времени, как они проснуться, мы будем уже далеко. Ну так вперед, подумал я. И как дурак, пополз в угол, где Луций Домиций пытался соорудить подушку из башмаков, и ткнул его под ребра.

— Время уходить, — прошептал я.

Он поднял голову, и посмотрел на меня, будто я комар у него на носу.

— Что?

— Дверь открыта. Твои дружки дрыхнут. Давай убираться отсюда нахрен, пока можем.

Он зевнул.

— А зачем? — спросил он.

Временами я был готов задушить его, да только у него шея такая, что с моими руками ее не обхватить.

— Не будь дураком, — сказал я. — Мы в плену. Из плена положено убегать.

— Не, не в плену, — ответил он слишком громко, на мой вкус. — Мы в гостях. В общем, скорее так, чем эдак. Кроме того, уже поздно, а я устал.

— Ты, осел, — прошипел я. — Что случилось с твоими мозгами? Или твои приятели-гладиаторы вышибли их через ухо, когда воровали нас?

Он щелкнул языком. Он умел щелкать языком самым раздражающим образом.

— Ты все еще обижаешься на это, да? Ты что, не слышал, что говорил Юлиан Болион? Это был единственный способ вытащить нас оттуда, не привлекая внимания.

Я чуть не завизжал, но сдержался.

— Это безумие, — сказал я. — Только потому, что эти громилы были кумирами твоей юности…

— Ерунда. — Он скорчил рожу, и хотя света от ламп едва хватало, я смог разглядеть, что она приобрела густой пурпурный оттенок. — Совершенно нормальное уважение к двумя великими спортсменами. Это довольно утонченное чувство, поэтому, естественно, тебе оно недоступно.

Говорят, хозяева становятся похожи на своих питомцев, но я не припоминаю, чтобы Луций Домиций держал ручного идиота.

— Давай не будем сейчас об этом спорить, — сказал я. — Штука в том, что мы свободны уйти. Так давай уйдем.

— Нет.

Я должен был его там бросить. Видит Бог, я обязан был это сделать. А вы бы как поступили? Предположим, вы с братом удираете от стаи волков, и вдруг ваш брат останавливается, как вкопанный, поворачивается и идет навстречу волкам, бормоча: хорошая, хорошая собачка. Разумеется, тут и конец братской любви и семейному долгу, и можно убираться прочь, не опасаясь, что Фурии станут потом изводить вас в часы досуга. Я никогда не обсуждал подобных проблем с Сенекой — и очень жаль — но я уверен, что тут он был бы на моей стороне. Все мы должны заботиться о родственниках и друзьях, но не в тех случаях, когда они ведут себя, как тупые засранцы.

Но я не стал. Вместо этого я спросил:

— С какого хрена нет?

— С такого, — ответил Луций Домиций тоном, каким разговаривают с отсталым ребенком, — что эти люди на нашей стороне. Нутром чую. В конце концов, если бы они хотели убить нас…

— Херня, — сказал я. — С тем же успехом они могли притащить нас каком-нибудь благородному подонку, чтобы он мог нас запытать особо изощренным образом по старой памяти. В городе таких хватает, бог свидетель — ребят того сорта, которые считают, что позволить нам сгореть или быть забитыми до смерти бандитами это практически то же самое, что помиловать.

Он наморщил нос, ублюдок.

— Немного натянуто, нет? — сказал он. — Думаю, гораздо более вероятно, что я когда-то оказал этому Лицинию Поллиону добрую услугу и он просто возвращает должок. Все, что я до сих пор слышал о нем, говорит о том, что он друг.

— Нету у тебя друзей, — сказал я. — Больше всех под это определение подхожу я, а я тебя ненавижу. А теперь прекращай разглагольствовать и двигай булками, пока гладиаторы не проснулись.

Он шмыгнул носом.

— Ничто тебя не держит, — сказал он. — если тебе так горит уйти. Вали, если хочешь, и постарайся не попадаться на краже кошельков, потому что меня рядом не будет, чтобы тебя выручить.

Скажите пожалуйста! С чего бы человеку, обычному парню типа меня без особых иллюзий относительно собственного морального облика, с чего бы такому, как я, вообще водить компанию с таким неблагодарным, подлым, тупым засранцем, как он? С того, что так наказал мне Каллист? Возможно. Но даже если бы сам Каллист начал так со мной разговаривать (а такого никогда не случалось, я говорю только для примера), я бы развернулся на пятках и сей же час был таков. Честно, я бы так сделал. Я такого никому не спускал. Так почему… почему, ради всего святого… почему я не воспользовался и не ушел прямо тогда, не говоря худого слова?

Хоть убейте, не знаю. Подозреваю, все потому, что я очень, очень, очень, очень, очень тупой.

— Прекрасно, — сказал я. — Мы остаемся. И когда нас подвесят вниз головой над ревущим пламенем и забьют до смерти палками, может быть тогда ты пожалеешь, что не послушался меня. Буду на это надеяться.

Он вздохнул.

— Ну в самом деле, Гален, — сказал он. — Иногда тебя заносит. Послушай, — добавил он, пытаясь свернуть спор, — иной раз очень полезно быть подозрительным и со всей осторожностью выбирать тех, кому можно довериться, я знаю. Но поверь в мою способность разбираться в человеческой природе. Эти двое нормальные мужики, уж поверь на слово.

— Ты! — сказал я. — Знаток человеческой природы! Чего только не услышишь.

— Ну, — ответил он, — я не хотел поднимать эту тему, но это не я увивался влюбленным ягненком вокруг какой-то воровской марухи.

Воровская маруха! — да где он вообще нахватался подобных выражений?

— Конечно, — сказал я. — И кто нас убедил, что она та, за кого себя выдает? Двое твоих сердечных дружков, вот кто. Лично я не поверил бы им, даже утверждай они, что навоз воняет.

Он зевнул и потянулся.

— Хочешь идти, — сказал он, — иди. Если нет, оставь меня в покое и дай немного поспать. Это был длинный день.

Тут надо было либо бросить его и уйти, либо заткнуться и уползти в свой угол. И я подумал: хорошо, Зевс, ты сделал меня таким, какой я есть, ты послал меня в этот мир с крысиной мордой вместо лица и мозгами, которых как раз хватит, чтобы наполнить ореховую скорлупку. Вероятно, у тебя были на это свои причины, и я не собираюсь о них допытываться. Но виноват во всем ты и только ты, Зевс. Я сделал все, что мог. Я делал все, что мог, со всем этим дерьмом, которым ты кормил меня сорок лет. Теперь твоя очередь присматривать за лавкой, Зевс, я же просто собираюсь плыть по течению и смотреть, как ты справляешься, и может быть, ты поймешь, какая это адская работа — быть мной, и с чем мне приходится иметь дело. И может быть, ты перестанешь опорожнять над моей головой свой ночной горшок с ужасными приключениями всякий раз, как он наполняется до краев.

Не думаю, что Зевс слушал хотя бы вполуха. Я обращался к нему время от времени с самого раннего детства, и не видел ни единого подтверждения тому, что он хоть раз прислушался.

Поэтому я заныкался в противоположный угол, заклинился там, подтянул колени к груди и полуприкрыл глаза, чтобы спать, не отрывая взгляда от дверей. На слух занятие непростое, но я как-то справился, потому что в следующий момент через дыру в крыше заструился солнечный свет, а зал наполнился странным запахом, который я не слышал много лет. Запахом по-настоящему хорошего завтрака.

Десять

Честно. Стану я врать вам о таких вещах?

В моем детстве завтрака обычно не готовили. С одной стороны, для этого требуется то, из чего его можно приготовить, а у нас ничего такого не водилось. С другой стороны, мы всегда поднимались на рассвете, чтобы с первыми лучами солнца начать пропалывать виноградники или гнать коз в горы, прихватив корзинку с черствым ломтем и луковкой, если повезло. В Золотом Доме завтрак, конечно, готовили — когда мы с Каллистом жили там на положении почетных гостей императора Нерона — но я не припоминаю, чтобы обонял что-нибудь настолько прекрасное, как запах, струившийся сейчас через дверь.

Ну, подумал я, если мне и суждено сегодня пересечь Реку, то я могу с тем уже успехом сделать это на полный желудок. Я вскочил и проследовал в дверь, приволакивая занемевшие конечности. Попробуйте переночевать в углу обеденного зала, пришедшего в упадок, и поймете, о чем я говорю.

— А вот и ты, — Луций Домиций стоял перед большим бронзовым треножником, растирая что-то в круглом медном горшке. — Как всегда, на готовенькое. Наверное, у тебя в голове, как у Сократа, живет особый дух, который сообщает тебе, что кушать подано.

— Иди в жопу, — любезно ответил я. — Куда подевались твои друзья?

— Александр набирает воду из колодца, — сказал он, — а Юлиан Болион побежал на рынок за пажитником. Скоро вернется.

— А ты чем занят?

— Растираю рыбный соус, — ответил Луций Домиций с таким видом, как будто любое другое занятие было бы чистым безумием.

Просто сдурел. Другого слова не подберешь. Дубина до сих пор не уразумел, что его похитили эти двое — взяли в плен, захватили, стреножили, заперли, как угодно. Он, кажется, находился под впечатлением, что попал на некий званый прием, и в любую минуту Лициний Поллион заглянет в дверь и спросит, не хотим ли мы сыграть партию-другую в ручной мяч на заднем дворе. Стоит себе тут, помогает двум костоломам приготовить завтрак. Подумать только, и эдакий дуралей когда-то командовал всей Римской империей. Должен быть какой-то другой способ управления, помимо этого.

— Ладно, — сказал я. — Рыбный соус. Великолепно. Полагаю, за ним последуют кисло-сладкая свинина и медовые пирожные.

— С рыбным соусом? На завтрак? Ты рехнулся.

С другой стороны, подумал я, рыбный соус пах очень даже неплохо, а мой желудок намекал, что в нем ничего не было с тех пор, как Тезей перестал пачкать пеленки. Полагаю, Сенека назвал бы это прагматизмом: если уж вы связались с безумцем, который в ожидании ужасной смерти готовит завтрак, вы можете с тем же успехом этот завтрак съесть. Ну, это философия. В конце концов, всякий нуждается в каком-нибудь утешении.

Тут появился Александр с кувшином воды. Он, кажется, меня даже не заметил — что вполне меня устроило — первым делом заглянув Луцию Домицию через плечо, чтобы посмотреть, как там с рыбным соусом, а потом подцепил щепотку какого-то желтого порошка из сундучка, стоящего на полу. Поглядев, как он колдует над горшком с ученым видом, что твой критский врач над головой пациента, можно было подумать, что во всем мире нет ничего важнее правильного приготовления рыбного соуса.

Пришел Хвост с корзиной зелени, Луция Домиция освободили от работы, и два здоровяка засуетились над своим творением.

В самом деле, было нетрудно поверить, что они в первую очередь — повара, и только во вторую — наемные убийцы. Я повидал достаточно рыночных площадей и знаю, как найти повара: ищите самых крупных, самых крепких, самого опасного вида мужиков — все они окажутся поварами. Что-то такое есть в этой профессии, что привлекает здоровяков со склонностью к насилию — скорее всего, большие ножи, если хотите знать мое мнение.

Казалось, уйдет вечность, прежде чем все станет как надо; но со всей ответственностью скажу, что эти двое были настоящими профессионалами, и будь я помощником сенатора, устраивающим званый обед, я бы нанял их без колебаний. Стейки из тунца на пшеничном хлебе с густым кремовым соусом и гарниром из фаршированных певчих птиц и свежих овощей были не хуже того, что мы вкушали, бывало, в Золотом Доме, если не лучше.

Ну, мы съели все до крошки и подобрали остатки соуса остатками хлеба, когда дверь открылась и вошла девушка… Ну же, Гален, что за халтура. Из того, что сказанное — более или менее правда, никак не следует, что сказана вся правда, потому что простого перечисления фактов иногда недостаточно. Например, я могу сказать, что жил-был один чувак, который по пути домой заблудился, но в конце концов нашел дорогу, но «Одиссеей» это не назовешь. Рассказ будет правдивым, потому что так оно все и было, но я выпущу так много всего и обойдусь с историей так несправедливо, что она превратится в обман.

Давайте попробуем еще разок.

Дверь открылась. Хорошо, это неплохо, она не распахнулась и не отворилась медленно, со зловещим скрипом. И да, вошла девушка. Невысокая, смуглая, волосы собраны на макушке, около девятнадцати лет. И да, эта девушка не была красавицей, она была довольно симпатичной, не более. Входя, она не танцевала и не удерживала горящий факел в равновесии на кончике носа, она просто прошла через дверь, как обычно входят, и остановилась, не доходя примерно трех шагов до того места, где я сидел, скрестив ноги, на полу. Это будет совершенно точное описание того, что произошло, но по-прежнему не совсем правда, поскольку прочтя это, вы скажете себе: ну, вошла девушка и вошла, делов-то. Если вы при этом едите жареное и хватаете страницы жирными пальцами, то рискуете пропустить самое главное; или крысы могут залезть в буфет и прогрызть в книге дырки. Вы можете пропустить весь этот эпизод, не обратив на него внимания, а потом, когда чуть позже начнут происходить важные события, не сможете понять, как, когда или где они начались.

Вот так. Я не большой артист и не очень хорош в обращении со словами, так что мне не удалось придумать, как бы подать это потоньше. Все что я могу — это сказать, что вошла девушка и что это действительно важно, так что не отвлекайтесь.

— Вот вы где, — сказала она.

Александр поднял взгляд.

— Привет, Бландиния, — сказал он. — Куда девался Поллион?

Она посмотрела на него и прищелкнула языком.

— Он прождал вас всю ночь, — сказала она, — в старом доме, куда вы должны были явиться. Он не совсем счастлив.

— Но вот же старый дом, — вмешался Хвост.

Она вздохнула.

— Нет, — сказала она. — Это старый разрушенный дом. Старый дом — второй от храма Луны, в пяти минутах к северу отсюда. Вы опять облажались, — сказала она.

Александр и Хвост посмотрели друг на друга.

— Бля, — сказала Хвост.

— Я тоже так думаю, — продолжала девушка. — Мы все торчали в старом доме, как стая гусей в ожидании весны. Флейтисты, и арфисты, и актеры, и повара, и официанты, и пара экзотических танцоров, все — на полторы ставки почасовой оплаты, и все это время вы были тут. Получая инструкции в следующий раз, можете попробовать слушать.

— Я был уверен, что он сказал «старый разрушенный дом», — заявил Александр неуверенно, хотя явно сам в это не верил. — Полагаю, я опять ухватился не за тот конец палки..

Девица злобно ухмыльнулась.

— Тебе повезет, если это будет самое страшное, когда он до тебя доберется, — сказала она. — Обычно он такой милый, отходчивый человек. Не помню, когда я видела его таким разозленным. Теперь, — продолжала она, повернувшись к Луцию Домицию с таким видом, будто два гладиатора перестали существовать. — Ты, должно быть, Нерон Цезарь. Меня зовут Бландиния, я вольноотпущенница Лициния Поллиона. Если ты готов, нам лучше двигать.

Что-то ударило меня по ноге. Сильно позже я сообразил, что это, должно быть, была тяжелое глиняное блюдо, которое я в тот момент держал обеими руками. И если я был оглушен, можете вообразить, как реагировал Луций Домиций. Он содрогнулся от макушки до пяток, как отражение в воде, если бросить в пруд камень.

— Прошу прощения? — произнес он.

Девица Бландиния слегка нахмурилась.

— Я извиняюсь, — сказала она. — Ты Нерон Цезарь, так ведь?

Луций Домиций мог ответить на это миллионом разных способов, но вместо этого он выбрал «да».

— Я так и думала, — сказала Бландиния. — Лициний Поллион точно тебя описал. — Затем она повернула голову и посмотрела на меня. — А ты, должно быть, Гален, — сказала она. — Ты готов?

Было в ней что-то такое. Вам известно из сказок, что если посмотреть горгоне в глаза, то превратишься в камень. Ну вот, игра в гляделки с Бландинией заканчивалась примерно так же, с той разницей, что вместо превращения в мраморную плиту вы начинали говорить правду. Основная же разница заключалась в том, что если у людей хватило здравого смысла убить горгону, как только у них появился такой шанс, то Бландинию не только оставили в живых, но и позволяли показываться в общественных местах без вооруженного эскорта.

— Да, — сказал я.

— Тогда пошли, — сказала она, как будто я был собачкой, после чего, казалось, потеряла ко мне всякий интерес. Она опять повернулась к Луцию Домицию и сказала:

— Что ж, по крайней мере вы чего-то поели. Надеюсь, эти двое хорошо заботились о вас.

— О, да, — ответил Луций Домиций (отчего я заподозрил, что фокус с правдивостью действует только на меня). — Они были очень добры и любезны.

— Тогда все в порядке, — сказала она. — Возможно, нам даже не придется их убивать.

Честно говоря, тут она, наверное, пошутила. Но звучало совсем не как шутка.

Ну так вот, в следующий момент я уже вприпрыжку догонял эту девицу и Луция Домиция, когда она повела нас из дома, за угол и на улицу.

— Какая жалость, что вы пропустили прием, — говорила она. — Лициний Поллион пошел на большие хлопоты, чтобы все организовать. Впрочем, неважно. Все равно уже ничего не исправить.

Александр и Хвост следовали за мной по пятам, так что если мысль о побеге и посещала мой ум, то не задержалась даже на столько, чтобы скинуть сапоги или помыть руки. Мы промаршировали по переулку, через задний двор, еще по одному переулку — к этому моменту мое чувство направления полностью отказало, и я оставил попытки запомнить маршрут и вместо этого попытался разговорить девицу в надежде извлечь из беседы хоть какой-то намек на то, что вообще происходит. Но она была хитра, как законник, и я ничего не добился.

Мы прошли не так уж и много, когда Бландиния внезапно остановилась и толчком отворила узкую дверцу в простой кирпичной стене.

Она выглядела как вход на какой-нибудь склад, но по другую ее сторону обнаружился величественный зал с мозаичным полом и потрясающей росписью по стенам — львиная охота в Персии, шторм на море, опрокидывающий корабли, деревянный Троянский конь, затаскиваемый в стены города и много чего еще, нарисованного со вкусом и совсем недавно, судя по запаху сырой штукатурки. Все это выглядело довольно странно: экстравагантная демонстрация достатка, спрятанная за невзрачной дверцей в узком переулке, но потом я припомнил кое-что, подслушанное в кабаке несколько лет назад: что богатые римляне не стремятся выставлять богатство напоказ из-за необъяснимо высокой доли богатых среди обвиняемых в государственной измене (при которых собственность приговоренных конфискуется в пользу императора). Что ж, ладно, подумал я. Если светить деньгами значит оказаться на скамье подсудимых, многое можно сказать в пользу скрытности. Разумеется, считалось, что эти сфабрикованные обвинения — одно из главных зол правления Нерона, которым положил конец благородный Веспасиан, но, возможно, никто не потрудился сообщить об этом Лицинию Поллиону, а может, он был из тех параноиков, которые никогда не верят правительству.

Такие вот попадаются странные типы. Привратник встретил нас на пороге (украшенном мозаикой в стиле «осторожно, злая собака», очень достоверно изображающей спартанского волкодава; почему-то многие их обожают, хотя по мне так они слишком безвкусны, навроде тех украшений в виде маленьких серебряных скелетов, вывешиваемых на званых обедах) и провел в обеденный зал. Ничего так домишко был у Лициния Поллина, надо отдать ему должное. С потолка на золоченой цепи свисала огромная двойная лампа, освещавшая весь зал. Мебель была не слишком старая, но хорошего качества, масса золоченых и слоновой кости панелей, повсюду подушки — настоящий левантийский пурпур, не какая-нибудь там подделка. Особенно поразил меня один милый штрих: потолок был выкрашен в голубое и расписан летящими птицами, солнцем и всем прочим. От этого зал казался светлым и просторным, как будто вы сидите под открытым небом.

И прямо в центре комнаты вместе с управляющим суетился над чем-то тот самый толстый коротышка, которого я впервые повстречал в Остии и который одарил меня целым денарием, чтобы я нажрался. Он поднял голову, когда мы вошли, посмотрел прямо сквозь меня и принялся пожирать глазами Луция Домиция, как будто тот был богом или около того.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — воскликнул он, спеша через зал нам навстречу, — входи, прошу, чувствуй себя как дома. Ты тоже, дружище, — добавил он запоздало.

В тактическом смысле мы разместились хуже некуда. Александр и Хвост устроились в проходе, будто Гораций со своими дружками, готовые защитить мост от этрусков. Помимо охраняемого ими пути, прорваться по которому без кавалерийской поддержки и, возможно, слонов, было затруднительно, других выходов из зала, кажется, не было. Если нас притащили сюда, чтобы предать мучительной смерти, я не видел, как мы могли бы ее избежать.

Если он планировал убийство, то или хотел сперва накормить нас, как фермер поступает со свиньей, прежде чем отправить ее на рынок, или ненавидел нас так люто, что намеревался сожрать наши трупы. Зал был украшен для роскошного обеда, расставленные повсюду маленькие столики поддерживали серебрянные блюда с занятными сооруженьицами, включающими мертвых птиц и колбаски, в двух забавных бронзовых осликах лежали свежие оливки, ну и все такое прочее.

Ослы были явно дорогими и безвкусными — по-видимому, это были подарки от людей, которых он не хотел обидеть. Не то чтобы мне было до этого дело. Лично я даже люблю безвкусное. А чего еще можно ожидать от такого, как я? Нет, единственной причиной, по которой я вообще обращал на обстановку внимание, было то, что она способна многое сказать о хозяине — особенно те предметы, которые выставляют напоказ в ожидании гостей, и сейчас был как раз тот момент, когда мне бы пригодился любой намек на то, с чем нам предстоит столкнуться. По всему выходило, что хозяин либо был раньше беден, а потом разбогател, либо он просто знает, что ему нравится, и плевать, кто что подумает — главарь уличной банды, например, или кто-то в том же роде.

У меня было полно времени, чтобы осмотреться, потому что коротышка, Лициний Поллион, стоял перед Луцием Домицием, будто корни пустил, и пялился. Как раз когда мной начало овладевать беспокойство, возникающее, если стоять на одном месте некоторое время, коротышка прочистил глотку и сказал, что для него это большая честь или что-то вроде того. Луций Домиций слабо улыбнулся и ответил, о, ладно, и коротышка просиял. Честное слово, в этот момент можно было задуть эту его роскошную люстру, и света все равно бы хватило.

— В сущности, — сказал он. — Это высшая точка моей жизни, — он помолчал, будто пытаясь проглотить яблоко целиком. — Прости, — сказал он. — Это может показаться грубостью, но по правде сказать, я попросту не нахожу слов. Обычно я совсем не такой, уверяю тебя.

— Все в порядке, — неловко сказал Луций Домиций. — Не беспокойся на этот счет, — он бросил на Поллиона свой фирменный взгляд фаршированной лягушки и спросил:

— Прости, если это прозвучит неучтиво, но что мы здесь делаем?

Некоторое время у Поллиона был такой вид, будто он ничего не понимает. Затем он сморгнул, как ящерица, и сказал:

— Ну, на самом деле я просто хотел встретиться с тобой. Я понимаю, что звучит глупо, но это правда. Видишь ли, — продолжал он, внезапно разгоняясь, как телега, катящаяся вниз по склону, — дело в том, что я всегда считал твою музыку и твою поэзию… эээ, они восхитительны. У меня есть копии всех твои поэм, какие мне удалось разыскать, я собирал их годами, и встретив кого-нибудь, кто бывал на твоих выступлениях, я упрашивал его напеть мне мелодию, и мой раб, сардинец, удивительно способный малый, записывал ее в виде значков на табличках, а потом разучивал с музыкантами. Я держу двенадцать музыкантов, и все они заняты только тем, что играют твою музыку; я послал в Антиохию специально за знаменитым певцом, он был недешев, но мне казалось, что только лучшие из лучших достойны твоих песен — Диомед Антиохийский, может быть, ты слышал о нем? Нет? Ну что ж, неважно. Так или иначе, он поет, а музыканты играют для меня три раза в день — после завтрака, обеда и ужина, а два довольно неплохих флейтиста наигрывают поппури из твоих работ все остальное время, когда я один, или занимаюсь, или принимаю ванну. А кроме того — и этим я особенно горжусь — мне удалось достать арфу, на которой ты играл во время своего первого публичного выступления в Неаполе; целую вечность я искал ее следы, и капитан стражи, который ею владел, ободрал меня, как липку, но теперь, разумеется, она — одна из моих самых лелеемых драгоценностей. И, — он остановился и перевел дыхание, как будто пробежал дистанцию на Олимпийских Играх. — Ну, — сказал он, — как я уже сказал, я просто хотел увидеть тебя и, ну, сказать спасибо за все чудесные часы, которые ты мне подарил.

Вот так. Надо отдать должное Луцию Домицию: он воспринял все это вполне достойно, учитывая обстоятельства. Я-то на его месте или придушил бы Лициния Поллиона прямо на месте за все пережитые страхи и удары по башке, или расхохотался бы так, что весь потолок угваздал своими кишками.

Но Луций Домиций был не из таких. Он просто застыл со слегка приоткрытым ртом, не говоря ни слова. Я в чумных ямах видывал лица пооживленнее.

— В общем, — продолжал Лициний Поллион, — это все, что я хотел сказать. А теперь, если не откажешься разделить со мной небольшой перекус, я сочту себя польщенным. Эпафродит, воды и полотенец для нашего гостя.

Маленький тощий кучерявый подросток рванул вперед с серебряной чашей наперевес и принялся мыть руки Луцию Домицию, и я сомневаюсь, что тот его замечал, пока юноша не стал подрезать ему ногти серебряным ножиком — так он был поражен. Затем другой чувак, зачем-то переодетый Купидоном или Ганимедом или кем там еще, увлек его к кушетке и в самой раболепной манере уложил на нее, после чего целая толпа рабов ринулась к нему к блюдами, так что я перестал его за ними различать. В этот момент гораздо менее элегантный тип хлопнул меня по плечу и указал на кушетку поменьше и попроще, приткнутую за колонной. Ну что ж, только балбес останется стоять, если можно прилечь, поэтому я отправился, куда сказано и стал ждать появления еды — занятие, которому я предаюсь беспрерывно. Я еще не переварил рыбный соус Александра, но бродячая жизнь учит, что сперва надо есть, а уж потом беспокоиться о пищеварении. Те закуски оказались очень вкусные, хотя на мой вкус слишком соленые, а чтобы набить брюхо, надо было слопать целое блюдо этих маленьких штучек.

Наш хозяин тем временем пристроился на кушетке рядом с Луцием Домицием. Он ничего не ел, будучи слишком занят болтовней о том, что «Падение Трои», вероятно, самая его любимая из работ Луция Домиция — она или «Орест Матереубийца», все зависит от настроение, хотя ему очень нравится этот длинный, медленный пассаж из «Преображения Арахны», и почему же он не сотворил ничего в том же духе, какая жалость — не то чтобы ему не нравится все остальное, не пойми меня неправильно, но в ранних работах было что-то особенное, единожды услышав «Телемаха на Пилосе», можно было слушать его сорок раз, это же просто гениально — я отключил слух через некоторое время, потому что даже крестьянскому пареньку вроде меня известно, что блевать на шикарных приемах некультурно.

— Возьми немного рубца, — раздался голос у меня за спиной. Это была Бландиния, девица, которая нас привела. Она ухмылялась.

— Я бы не возражал, — сказал я. — Могу я кое-что спросить?

— Конечно. Что ты хочешь знать?

Я дернул головой в сторону Поллиона.

— Он это по правде? — спросил я. — В смысле, может, все это какой-то ужасный розыгрыш, чтобы вызвать у нас ложное чувство безопасности?

Она вскинула голову на греческий манер.

— Вряд ли, — сказала она. — Если тебе нужны доказательствам, я могу напеть тебе «Прокрустово Ложе» от начала и до конца. Я слышала его так часто, что выучила эту тягомотину наизусть.

— Не могу похвастаться тем же, — сказал я. — На самом деле я вообще такой не помню. По правде говоря, я не отличу ее от базарной песенки. Я не очень-то музыкален.

— Я тоже, — улыбка слегка поблекла. — В этом доме, однако, особого выбора у тебя нет. Итак, — продолжала она, — ты Гален.

— Верно, — сказал я. — И откуда же ты обо мне слышала?

— О, я давно знаю тебя. — Она рассмеялась, и это был не самый дружелюбный смех, который я слышал, если вы понимаете, о чем я. — Не догадываешься, кто я, да? Ну что ж, с чего бы тебе, я тогда была ребенком, ясное дело, — говоря это, она смотрела мимо меня на Луция Домиция, который по-прежнему слушал восхваления Поллиона примерно так же, как гавань слушает шум моря. — Вряд ли ты даже замечал девочку-рабыню, прислуживающую на кухне. Мой папа был поваром, видишь ли, а мать работала в прачечной. Рабов вообще редко замечают. А что до их детей, если они не бьют вазы и не шумят при гостях, то вообще невидимы.

— Ох, — сказал я. Если бы я думал, что это улучшит ситуацию, я бы сказал, какая вкусная была еда и какие чистые были простыни, но у меня возникло ощущение, что ее бы это не впечатлило. — Вот, значит, откуда ты меня знаешь, — сказал я.

Она кивнула.

— Тебя и твоего брата, — сказал она. — На самом деле он мне нравился. Как-то раз он поймал меня на краже зерна из кладовой, и я думала, что он меня выдаст, но он только улыбнулся и угостил яблоком. До этого раза я никогда не пробовала яблок, можешь в это поверить?

Это было похоже на Каллиста, совершавшего добрые поступки направо-налево, собирая сердца и умы повсюду, куда мог дотянуться. Не то что я. Я хочу сказать, что никогда не ловил детей, ворующих зерно, так что не имел возможности проявить щедрость и доброту. Я всегда говорил, что если фишка не ляжет, то ничего и не добьешься. Да хрен с ним со всем.

— А, точно, — сказал я.

— Мне было жаль, когда я узнала о его смерти, — продолжала она. — Я хорошо его запомнила. Вообрази только: я же была убеждена, что добрый человек, который дал мне яблоко, был Нерон Цезарь — в конце концов, они были так похожи — и когда я рассказала об этом папе, он только рассмеялся и сказал нет, это был, должно быть, греческий друг императора, Каллист. И когда я встретила Нерона Цезаря в следующий раз… ну, я поняла, что папа был прав. В общем, поэтому я запомнила его, ну и тебя заодно. Я думаю, твой брат был первым попавшимся мне в жизни человеком, который был добр ко мне просто так, без причины — я имею в виду, не родственник и не друг родителей.

— Извини, — перебил я ее, внезапно кое-что сообразив, — ты слышала, что Каллист умер? От кого?

Она некоторое время смотрела на меня без всякого выражения.

— Это было лет пять назад, — сказала она. — Я тогда еще не оказалась у Лициния Поллиона, я была рабыней. Вообще-то я работала в борделе, но об этом не будем. Дела у собственности Нерона Цезаря после переворота пошли так себе, нас почему-то винили в том, что произошло. Думаю, просто потому, что он исчез, а мы были под рукой. Так или иначе, один из моих клиентов… — произнеся это слово, она как будто отдалилась. — Он был солдатом, одним из тех, кто отправился на виллу Фаона, чтобы арестовать Нерона Цезаря — да только явились они туда слишком поздно и он был уже мертв. Из-за этого, конечно, у солдат возникла куча проблем. Офицера разжаловали, а его людей раскидали по разным ужасным местам, очень холодным или очень жарким, и почти все они впоследствии были убиты или умерли от болезней. Но этот человек — его отправили на германскую границу, наихудшее место службы из всех — он выжил, вышел в отставку и вернулся домой, и тогда-то я с ним повстречалась. Клиенты, закончив дела, часто становятся разговорчивыми, и обычно они из тех людей, которым и поговорить-то не с кем, и когда я обмолвилась, что выросла в Золотом Доме, он принялся рассказывать историю о вилле Фаона и мертвом теле, которое они там нашли, и все сходились во мнении, что это Нерон Цезарь, потому что лицо было то же, что и на монетах и статуях. Но когда они привезли труп в город и разные люди стали его осматривать, просто на всякий случай, один греческий врач стал утверждать, что он абсолютно уверен, что это не Цезарь, потому что он обрабатывал ожог, полученный Каллистом несколькими неделями раньше — лампа опрокинулась или что там произошло — и обнаружил на трупе шрам.

Я посмотрел на нее. Я помнил этот случай: это я опрокинул лампу.

— Продолжай, — сказал я.

— Ну вот, — сказала она. — Греческий врач сказал сержанту, который привез тело, а сержант злобно уставился на него и спросил: ты уверен? А доктор сказал: совершенно уверен, шрам именно на том месте, где был ожог, а он, кроме того, осматривал Цезаря, когда тот растянул связки в локте, слишком много упражняясь на арфе, и никакого шрама у того на руках не было. Сержанту это вообще не понравилось, потому что все, кого он опрашивал, клялись, что труп принадлежит Цезарю, но он понимал, что замолчать такое не удастся. Поэтому он пошел к своему офицеру и рассказал ему; сразу после этого они лишились своих постов и больше друг друга не видели. Но была еще одна интересная штука, сказал мне солдат: этот грек, который обнаружил шрам, был отправлен в Африку в качестве личного врача наместника, и он не пробыл там и недели, когда его зарезали на рынке какие-то грабители. Странно, правда, тебе не кажется?

— Странное совпадение, — согласился я. — Если предположить, что все это правда, конечно. Я имею в виду, что ты права, это Каллист был тогда убит, не Луций Домиций, но этот твой солдат мог сочинить эту историю, а если не сам сочинил, так услышал от приятеля.

Она кивнула.

— Я тоже думала об этом, — сказала она. — Так что через некоторое время я стала наводить справки среди старых знакомых — некоторые из нас поддерживали связь, это были в основном друзья моих родителей — и вышло так, что один парень, мой ровесник, стал писцом во дворце; я рассказала ему об этой истории, и он вдруг стал такой тихий, и я спросила — в чем дело, и он рассказал, что в его отделе целый архив писем и отчетов, с которых он три или четыре раза снимал копии, и все они были посвящены паре мелких преступников, которые шлялись по всей империи и внешностью до странности напоминали Нерона Цезаря и одно из его прихлебателей из Золотого Дома. Что ж, я сказала парню, что существует простое объяснение этому — разве он не помнит Каллиста, который выглядел в точности как Цезарь, и его брата (то есть тебя); вы оба пропали, когда Нерон Цезарь умер, так не вероятнее ли всего, что мелкие преступники — это Каллист и Гален? Но мой друг писец сказал, что сначала, когда пришли первые донесения, так и подумали, и в архиве есть приказ отправить офицера для расследования, а также отчет этого офицера, где говорится, что он нашел этих двоих и говорил с ними…

— Прошу прощения? — сказал я. — Но это неправда.

Она кивнула.

— Я знаю, — сказала он. — Не забывай, я говорила, что это было вскоре после того, как я познакомилась с тем солдатом. Ну так вот, тем временем Лициний Поллион выкупил меня из бардака, и он, надо думать, пошел на эти хлопоты потому, что я знала и Каллиста, и Нерона Цезаря. В общем, офицера, отправившего отчет, звали Лициний Макр, и он был родным племянником Поллиона, и это Поллион незадолго до того купил ему должность.

— Понимаю, — соврал я. — Так значит, это Поллион обнаружил…

Она вздернула голову.

— У него уже появились некоторые подозрения, — сказала она. — Но только после того, как я рассказала ему историю солдата, он приобрел полную уверенность. Он приказал мне сходить и еще раз поболтать с моим другом-писцом и попробовать раздобыть для него копию всего этого архива. Само собой, тому это не понравилось, но он всегда был ко мне неравнодушен, а я просила очень нежно, и в результате Поллион получил архив. Тем временем мой писец держал меня в курсе последних сообщений о вас — так продолжалось где-то два года, а потом он сказал, что больше не сможет мне помочь, потому что архив забрали из отдела и зашифровали. А вскоре после этого он заболел и умер.

— Ох, — сказал я.

— Именно. Впрочем, — продолжала она, — два других писца из его отдела тоже заболели, но потом им стало лучше и они поправились. Но Паламед — так звали моего друга — был единственным, кто умер. Не повезло, да?

Я кивнул.

— И что произошло потом? — спросил я. — Поллион пошел по следу с того места, где он оборвался?

— Вроде того. На самом деле он нашел другого писца, уже в отделе шифрования, того самого, который шифровал последние сообщения в архиве, и дал ему кучу денег. Так он узнал, что вы были на Сицилии.

Это меня потрясло.

— Он это знал?

— О да.

Плохо, подумал я; потому что если шпион Поллиона во дворце знал, где мы были, то только потому, что читал официальные отчеты, а значит тот, для кого эти отчеты писались, тоже знал. Возможно, не один человек, а несколько.

— Ладно, — сказал я. — И что же он сделал?

Она нахмурилась.

— Я не совсем уверена, — сказала она. — Я помогала ему в поисках — я и с десяток других слуг, но он никогда не говорил нам всего, только то, что нужно, чтобы выполнить поставленную задачу. Я слышала, что он отправил письмо с нарочным какому-то своему другу или деловому партнеру на Сицилии, в котором просил выручить вас из тех неприятностей, в которые вы угодили и привезти к нему, но, вероятно, что-то пошло не так, погибли солдаты, и вы вроде как проскользнули сквозь сети, — она вздохнула. — То, что он встретил тебя в Остии, было чистой случайностью. Поллион был в тот день в доках по делам — так я слышала, хотя и не от самого Поллиона — и столкнулся ни с кем иным, как с тобой. Он подумал, что знает тебя откуда-то, и денег дал просто на тот случай, если ты какой-нибудь старый приятель, переживающий не лучшие времена; и только вернувшись домой и размышляя вслух, кто б это мог быть — я слышала, как он тебя кому-то описывал…

— Знаю, знаю, — вставил я. — Полагаю, он сказал: тощий маленький грек с лицом, как у хорька.

— На самом деле, как у ласки, — ответила Бландиния, — но почти угадал. В общем, короче говоря, как только он сообразил, кто ты такой, он бросился в Остию, проследил тебя до имения Гнатона, оттуда до Рима и нанял половину бездельников и бродяг и приказал им тебя высматривать.

Я задумчиво кивнул.

— Значит, вы нас нашли, — сказал я. — Так почему же Поллион не сцапал нас сразу и не притащил сюда? Зачем все это дерьмо с Александром и как его там, следующим за нами по пятам, чтобы охранять нас и подбрасывать деньги во сне?

Все это время я накидывался хавчиком, которым нас обносили рабы, но не замечал этого — пихал в рот да жевал.

Вот всегда так со мной. Я ответственно утверждаю, что отведал гуся, фаршированного куропатками и тушеными в меду дроздами, обернутыми в заячьи эскалопы в укропном соусе, но понятия не имею, каков он на вкус. С тем же успехом мог жрать бобы с салом.

— Ну, — ответила Бландиния, — я и сама хотела бы это знать. Но Поллион… ну, в целом он хороший человек, вполне приличный и деликатный, в отличие от большинства римских всадников. Кое в чем странноватый, но в общем-то нормальный, если ты понимаешь, о чем я. Но когда дело касается Нерона Цезаря, у него крышу сносит — как будто он провел слишком много времени под дождем без шляпы, промочил мозги и они пошли плесенью. Как ему виделось, он не мог позволить себе просто схватить Нерона Цезаря, как беглого раба — это была бы непозволительная дерзость. Он планировал дождаться, чтобы вы снова начали жульничать, а затем подставиться в качестве добычи. Таким образом, пока вы обрабатывали бы его в роли повелителей сардин или властелинов репы с распиханными по рукавам соблазнительными сделками, он получил бы повод пригласить вас на ужин, возможно, даже погостить у него несколько дней. Сам он собирался притвориться, что повелся на разводку, что дало бы ему возможность вручить вам крупную сумму денег, не вызывая у Нерона Цезаря ощущения, что ему кинули подачку. И только когда он обнаружил, что вы попали в руки бандитов, а соперничающие группировки собирались начать из-за вас войну, то решил вытащить вас по-быстрому, и хрен с ними, с предлогами. Он отправил за вами Александра и Юлиана Болиона — и вот вы здесь.

— Боже мой, — сказал я. — До чего же хитрющий мужик. Я тебе так скажу — он бы достиг заоблачных высот в нашей профессии.

Бландиния мрачно кивнула.

— Он и достиг, — сказала она.

Это меня потрясло.

— Что, в мошенничестве? Но он же так богат! Никто в нашем деле не становится богат. Распят — да, но богат? — нет.

Она вздернула голову.

— Тут ты ошибаешься, — сказала она. — Могу я быть с тобой откровенна? Правда в том, что обманом можно очень даже просто заработать кучу денег, если ты в этом хорош. Лициний Поллион хорош. А ты — нет.

— Верно, — сказал я. — Ну, во всяком случае в том, что касается меня. Но неужели именно так Поллион…

Она кивнула.

— Он был охотником за наследствами, — сказала она. — Еще до того, как растолстел и облысел. Его отец был уважаемый всадник и занимался торговлей зерном, но оказался не с той стороны от Клавдия Цезаря и разорился. Лициний Поллион сколотил состояние, крутясь около богатых пожилых вдовушек и склоняя их завешать ему все их деньги. В этом деле он был очень хорошо, я слышала; он был достаточно красив, чтобы привлечь их внимание, достаточно умен и весел, чтобы влюбить их в себя — вот, собственно, и все. О, я не буду утверждать, что он не подделал завещание-другое, если старушка оказывалась не так влюбчива, как ожидалось, и есть такие, которые скажут, будто некоторые из его престарелых подружек пересекли Реку чуть раньше своего часа, но у меня на этот счет нет устоявшегося мнения. В основном, впрочем, он добивался всего исключительно обаянием и силой личности. Если ты ими обладаешь, то обмануть можешь кого угодно. Если нет… Ну, я не собираюсь плясать и петь, но он здесь, а ты там, где ты есть, и это более или менее само за себя говорит, а?

Я кивнул. А что на это скажешь? Тем не менее тот факт, что этот богатый и уважаемый римлянин, чьими пирожки с олениной, кориандром и луковичками я тут загружаюсь, на самом деле ничуть не лучше нас, заставлял задуматься, почему мир так устроен. Я хочу сказать, стоит таким отбросам, как я и Луций Домиций, провернуть несколько афер, за нас берутся стражники и в следующий момент мы уже прячемся под телегой или в канаве, без единого гроша и ненавидимые всем миром, и в некотором смысле это успокаивает; это показывает, что боги действительно присматривают за нами и воздают каждому по делам его. Но если в то же самое время чувак, который обманывал старушек, подделывал завещания и, может быть, даже убивал их, в итоге становится богат и со всеми удобствами устраивается среди благородных членов всаднического сословия, тогда какой, нахрен, смысл в наших страданиях? Не уверен, что даже Сенека способен это объяснить.

— Справедливо, — сказал я. — Но если честно, ты хочешь сказать, что Лициний Поллион влез во все эти хлопоты и расходы только потому, что ему нравилось, как Луций… то есть Нерон Цезарь пел?

— Такова сила искусства, да.

Скажите пожалуйста! Некоторые люди тупы, как коровье говно. Потратить столько денег и времени ради Луция Домиция, хотя за малую долю он мог прокатиться на рынок рабов или даже сплавать на Делос и купить себе высококлассный оркестр — флейтистов, арфистов и цитристов и всех остальных, плюс шикарного певца, которые бы играли и пели песни Луция Домиция не хуже, а скорее в тысячу раз лучше его самого. Все это лишний раз показывает, до чего могу докатиться люди, когда речь заходит об искусстве, музыке и прочей чепухе.

Ну ладно.

— Какое облегчение, — сказал я. — Трудно поверить, но если это все, зачем мы ему понадобились, прекрасно. Просто отлично. То есть мы же не гордые. Скажи Лицинию Поллиону, если он захочет нанять Луцию Домиция, есть шансы, что тот согласится работать за стол, постель и карманные деньги. Мы с Луцием Домицием не гордые.

Она странно на меня посмотрела.

— Это я уже поняла, — сказала он. — Знаешь ли, это ведь забавно: бывший император Рима на полевых работах. Мне это нравится.

Я нахмурился.

— Это было получше выступления шутов, уверяю тебя, — сказал я. — Смотреть, как он размахивает мотыгой. Он, конечно, сильный мужик, но координации никакой, а потом он ничего не умеет. То есть из него вышел никудышный полевой работник, так же как раньше никудышный император Рима. Но вставь в его клешни арфу, и он сможет зарабатывать не меньше драхмы в день. Если хочешь знать мое мнение, люди рождаются для определенной работы. Я родился, чтобы жульничать и воровать, этим я и занимаюсь. Нерон Цезарь прирожденный лабух — не самый лучший, не самый худший, но опять-таки, когда у тебя отваливаются подметки, ты не ищешь лучшего сапожника в империи, сгодится любой, кто знает свое дело, — я покачал головой. — Похоже, твой Поллион родился, чтобы быть всадником, и я думаю, не имеет значения, как он им стал. И как ни посмотри, покойный и оплакиваемый Веспасиан родился, чтобы быть императором. Если бы только люди могли узнать, кем им предназначено стать, прежде чем они начинают действовать, мир был бы куда более счастливым местом.

Она посмотрела на меня.

— Кое в чем ты ошибаешься, — сказала он. — Думаю, ты рожден, чтобы стать философом. Ноги у тебя не ахти, так что в короткой шерстяной тунике ты не будешь выглядеть впечатляюще, но в остальном ты идеально подходишь для этой работы.

Она надо мной смеялась, но я к этому привык.

— А что касается тебя, — сказал я, разворачивая свои силы, как хитроумный военачальник, атакующий со слабой позиции. — Ты определенно рождена, чтобы стать конфиденткой богатого всадника. Ты в этом куда как хороша.

Она залилась ярким румянцем.

— Не знаю, что ты там подумал, но дело в том, что у Лициния Поллиона совсем другие вкусы. Если не веришь, обойди дом и пересчитай розовощеких пятнадцатилетних пажей. Я на свою жизнь честно зарабатываю.

На самом деле я ничего такого не имел в виду, но определенно наступил на больную мозоль. Тем не менее, это на некоторое время сбило с нее спесь.

— Так или иначе, — сказал я, усиливая натиск тяжелой пехоты. — Каковы дальнейшие планы?

Она нахмурилась.

— Не знаю точно. Честно говоря, я не думаю, что Лициний Поллион так далеко заглядывал. Он же жил ради момента, когда он сможет усадить Нерона Цезаря рядом с собой и рассказать ему, как прекрасна его музыка. На какой-то стадии он, наверное, наберется храбрости, чтобы попросить спеть песенку-другую. Что потом, я не знаю В принципе, у меня есть подозрение, что Поллион планировал после этого умереть, поскольку из этой точки путь один — вниз.

— Ох, — сказал я. — Я только надеюсь, что он сможет растянуть этот момент на некоторое время — скажем, лет на двадцать. Не сказать, чтобы у кого-нибудь из нас были срочные дела.

— Думаю, это можно устроить, — сказала она. — Или, если ты не хочешь провести остаток дней в этом доме, я могу замолвить за тебя словечко. Он слишком робок, чтобы предложить — боится невольно нанести оскорбление, но если я скажу ему, что Нерон Цезарь более всего на свете желает получить четыреста тысяч сестерциев и корабль до Трапезунда, то он, без сомнения, будет только рад услужить.

Я чуть не подавился кроликом под фруктовым соусом.

— Четыреста тысяч?!

— Ладно, шестьсот, — сказала она. — Говори о Поллионе, что хочешь, но он не крохобор, и всегда все делает как следует, — она улыбнулась мне, и что-то было в ее лице такое, что напомнило мне о собачьем оскале. — Думаю, можно с уверенностью утверждать, что все ваши проблемы очень скоро закончатся. Разве это не прекрасно?

Шестьсот тысяч сестерциев, думал я — да так ту Луцию!

И всем моим проблемам конец; не спать больше в канавах, не есть сыра с зеленой шерстью и не прятаться от солдат в навозных кучах. И все потому, что поганцу, обиравшему старушек, нравится, как Луций Домиций играет на арфе. Обалдеть.

— Так ты не возражаешь? — хрипло сказал я. — В смысле, переговорить с Лицинием Поллионом. Я думаю, это потрясающе хорошая идея.

— Спасибо, — сказала она. — Я поговорю с ним, как только он закончит болтать с твоим другом. А пока что ешь, еды еще полно, а если она вдруг кончится, мы всегда можем послать Александра и Юлиана Болиона на кухню, — она вздохнула. — Очень жаль, что они так полезны в роли грубой силы, — сказала она. — Потому что они действительно прекрасные повара. Но бить морды у них получается еще лучше, так что согласно твоей теории именно этим они и должны заниматься полный рабочий день. Или она достаточно гибка, чтобы допустить, что человек может быть хорош в двух вещах одновременно?

Вышло так, что на это у меня был готов ответ, но произнести его я не успел, потому что дверь вылетела, а помещение наполнилось людьми.

Я узнал Сицилийца и парочку его костоломов, которых встречал на постоялом дворе. Остальные были из того же теста, как говорят у нас в Аттике, а кроме того, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем они здесь, поскольку в руках они держали мечи.

Я, может быть, и не самый лучший представитель человечества. Я не храбр, не хитроумен, не красив и не одарен никакими полезными талантами. Но что у меня есть, так это небольшая коллекция инстинктов, которые берут на себя управление всякий раз, когда начинают рушится говенные башни, а это больше, чем может похвастаться большинство. К тому моменту, когда абордажная команда втянулась внутрь, я стал невидим. Я соскользнул с кушетки, приземлился на колени, боком прополз через зал и заныкался за портьерой. Еще одна моя способность — это внимание к деталям, поскольку я не забыл прикрыть ею носки башмаков (в отличие от Клавдия Цезаря, который в очень похожих обстоятельствах оставил их торчать наружу — и тут же попался; его вытащили из-за шторы и немедленно сделали императором; пусть это послужит вам уроком). В общем, я спрятался, а поскольку мне хватило ума не высовываться, чтобы посмотреть, что происходит, детали остались мне неизвестны. Я слышал крики, которые продолжались не слишком долго, визг, немного этих специфических звуков, которые ни с чем не спутаешь — когда очень острый метал рассекает плоть и сталкивается с костью. Возможно, они там лихорадочно делили седло барашка, но вряд ли. В любом случае, все закончилось довольно быстро. Примерно столько, сколько нужно, чтобы съесть яблоко. Затем кто-то заговорил.

— Где второй? — сказал он, а затем я услышал ответ Бландинии:

— Что, ты о греке?

— С рожей, как у крысы, — произнес первый голос, — да. Куда он делся?

— Ох, вы его упустили, — сказала она без особого волнения. — Он рванул в дверь, как хорек. Может, успеете его поймать, если поторопитесь.

— Твою мать, — сказал тот, и тут же: — Ладно, давайте за ним. Мы за остальными.

Топот, потом тишина. После того, как довольно долго ничего не происходило, я глубоко вдохнул и просунул нос в щелочку между шторами.

Ну, хорошая новость заключалась в том, что в комнате никого не было. Помимо мертвецов, конечно.

Мертвецов тут хватало.

Одиннадцать

В детстве меня мучил один кошмар. Я был дома и бродил по нему в полном одиночестве — целую вечность (дом во сне оказывался гораздо больше), никого не находя. Затем я поворачивал за угол и входил в амбар и обнаруживал там всех, кого я знал, лежащих грудой, мертвых. Иногда они оказывались порубленными на куски, иногда покрыты нарывами, будто умерли от чумы, а раз или два — высохшие и скрюченные, словно пролежали так целый год. Это был по-настоящему ужасный сон, обычно я видел его, объевшись зелеными смоквами.

Может, дело в смоквах, а может, это был один из тех пророческих снов, которые насылают боги, чтобы сообщить, что нас ожидают действительно говеные времена и нет ничего, что мы можем с этим поделать. В общем, если это был пророческий сон, то предупреждал он как раз о том, что я увидел, высунувшись из-за шторы.

Я и раньше видел мертвецов — а кто их не видел? Я видел их лежащими в кроватях, или лицом вниз в канавах, или сидящими у стены, уронив голову на колени. Я видел их изрубленными и раздавленными, согнутыми и переломанными, качающимися у дна, как огромные белые карпы, выпрашивающие хлебные крошки. Я видел их свисающими с крестов на обочинах дорог, с торчащими из-под кожи костями. Я замечал их между пасущихся коров, я видел их высохшими, ломкими и хрупкими, вытащенных из древних могильников и сложенных штабелем, как отходы, встречал их виде разрозненных членов, вывернутых из земли плугом на забытом кладбище. Я видел, как их выносят из домов под горький плач, или перешагивал через них на рыночной площади, потому что ни у кого не доходили руки их убрать. В общем, я знаком с ними, и большую часть времени ничуть по этом поводу не беспокоюсь.

Но эта бойня была совсем другая. Я не впадаю в сентиментальность или слезливость. Если мертвец — не я, мне нет до него никакого дела. Но там было очень плохо. Оскорбительно. Знаете, что мне это напомнило? Представьте ребенка богатых родителей, испорченного поганца, который привык из-за любой малости впадать в ярость и швыряться чем попало — всем, что подвернется под руку — об стены и об пол, топтать разбросанные по полу игрушки, лупить куклой по косяку, пока она не разлетится на куски, рвать одежду, портить хорошие вещи просто так — в общем, на все это нельзя смотреть без отвращения. Здесь были не только мертвецы, вперемешку с ним были разбросаны изысканные яства, серебрянные приборы и все самое лучшее, с любовью выбранное для особого случая — и все это толпа ублюдков разнесла на куски и растоптала, будто испорченные богатые детки, решившие испортить день рождения. Это было ужасно. Поллиона было непросто найти: кто бы не нанес ему могучий удар мечом, он разрубил его от ключицы до середины груди. Чтобы сотворить такое даже испанским мечом, требовалось очень много злости. Я искал Луция Домиция, конечно, и поэтому не слишком внимательно его разглядывал (хотя отчетливо помню, что когда перешагивал через него, подумал: ну, вот они, мои шестьсот тысяч сестерциев; бля, бля, бля). Но Луция Домиция здесь не было даже по частям. Это хорошо, сказал я себе, это значит, что он жив, или по крайней мере еще не мертв (а это, если подумать, самое большее, что можно сказать о любом из нас).

Всем вашим проблемам придет конец, вспомнил я. Ну да, конечно.

И тут я подумал: а ведь она не видела, как я убегал через дверь, потому что я еще не убегал. И тогда я подумал: они разговаривали, как добрые знакомые, Бландиния и тот тип. И тогда я подумал: «ваши проблемы очень скоро закончатся». Сука, подумал я.

Итак.

Время принимать решение. Я могу выйти из комнаты или остаться здесь. Я могу отправиться искать Луция Домиция, может, предпринять какие-то усилия, чтобы спасти его жизнь, или свалить отсюда, свалить из Рима и свалить из Италии, и продолжать в том же духе, пока не упаду с края света или не отшибу пальцы ног о Геркулесовы Столпы — как Одиссей, только наоборот. Мне решать. Никто не скажет: «не будь таким тупицей, Гален» или «ты не можешь так поступить, Гален». Никто не вмешается, никто не уболтает на то, чего бы я лучше не делал. Только я сам.

Только я.

В жопу, подумал я. Потому что я себя знаю. Я знаю — я не герой, я не хороший человек, и даже не очень-то человек. Я маленький крысолицый грек.

Люди знают, чего от меня ожидать. Я знаю, чего от меня ожидать и на что я способен. О, я знаю, как поступил бы Каллист. Он бы ринулся на поиски, отыскал их, отыскал Луция Домиция и был бы убит при попытке его спасти. Я знаю, как поступил бы Луций Домиций, если бы все вышло наоборот. Он бы ринулся на поиски, нашел меня и был бы убит. Но я себя знал, и знал так же, что я собираюсь сделать. Я собираюсь сбежать. Так я сделал.

Прекрасный был план, один из самый лучших у меня. Жаль, что он не сработал.

Добрался я только до главных ворот. Я остановился, огляделся, прислушался — внимание к деталям, понимаете? — и сделал шаг на улицу; в этот момент кто-то схватил меня за плечо и прижал к стене.

— Так, — сказал он… — Имя.

Странный вопрос. Он или уже знал, кто я такой, или ему должно быть все равно, раз я так и так попался.

— Имя, — повторил он нетерпеливо, и до меня дошло, что может я и в дерьме, но это совсем другое дерьмо, непредвиденное.

— Гиацинт, — ответил я.

— Отлично, — произнес голос. — Теперь: что ты делал в этом доме?

Тут я, конечно, догадался, кто это прижимает меня к стене. Кроме проклятой стражи, некому. Я бы целую лужу напрудил со смеху, если бы после стояния за шторой во мне хоть что-то осталось. А, я не говорил, что обмочился? Ну, это одна из тех вещей, которые не должны интересовать слушателей.

— В каком доме? — ответил я довольно по-дурацки.

— В доме, из которого ты только что вышел, — сказал он. — Повернись, только медленно. Давай-ка мы на тебя поглядим.

Ну да, это оказался сержант стражи. Типичный образчик: крупный италиец с угловатым лицом и большим пузом, обтянутым кольчугой. За его спиной скучали пятеро стражников с копьями и мечами. И где ж вы прячетесь, ублюдки, когда вы нужны?

— Понимаешь, — продолжал сержант. — Просто я знаю, что дом пуст. Он уже много лет пустует, с тех самых пор, как Филиппа Марона казнили за измену. Так чего ты там делал?

И тут меня озарило.

— Ладно, — сказал я. — Тут вы меня поймали. Я хотел чего-нибудь спереть, да только там ничего нет, как ты и сказал. Ничего, кроме паутины и дохлых птиц.

Сержант расхохотался.

— Ты не местный, — сказал он. — А то бы знал. Боже, ну ты и недотепа. В городе тысячи домов, а ты ухитрился ограбить пустой. Боги, должно быть, тебя ненавидят.

— Да, — сказал я. — Но все-таки не очень сильно, иначе они подставили бы меня на выходе из жилого дома с десятком серебряных блюд под рубашкой. Вот тогда бы я всрался.

Сержант нахмурился. Под таким углом он на ситуацию не смотрел. Выходило, что раз я ничего не украл, меня нельзя повязать за кражу. Дверь была определенно цела, замок не поврежден, так что взлом тоже отпадал. В сущности, я был невинен, как свежее оливковое масло, только из-под пресса, и он это знал.

— Мда, — сказал он. — Похоже, боги тебя все-таки любят.

От отпустил мое плечо, но не сказал ничего насчет того, что я могу идти. Опыт подсказывал подождать, пока он не произнесет это вслух. Помогает от копья в спину.

— На самом деле, — продолжал он. — Повезло, что мы встретились, потому что вас-то я и искал.

Это застало его врасплох.

— Да иди ты, — сказал он.

— Так и есть, — сказал я. — Понимаете, дом не так уж и пуст. Вообще-то в нем полно трупов.

Он моргнул.

— Трупов?

— Пара дюжин, пожалуй, — сказал я. — Хотя вообще-то я не считал. Убиты, если на глазок. Или так, или они от души передрались между собой, так что в конце концов никто не выжил. Но это вам судить, так ведь? В конце концов, трупы — это по вашей части.

Сержант, должно быть, был старый служака, потому что и ухом не повел, увидев все это месиво. Один из братушек только заглянул внутрь и кинулся блевать, но сержант, кажется, вообще не взволновался.

— Так, — сказал он наконец, пихая тело Лициния Поллиона носком сапога. — По крайней мере мне понятно, что это сделал не ты — больно ты тощ для того, чтобы разрубать людей пополам. Кроме того, кто бы не грохнул этого парня, он должен быть залит кровью с головы до ног из шейной артерии бедолаги, — он оглянулся на меня с таким выражением, будто ему внезапно что-то пришло в голову. — Итак, — сказал он, — если ты их не убивал и не знаешь, кто это сделал — а я предполагаю, что не знаешь, — добавил он многозначительно.

— Кто, я? Понятия не имею, извини.

— Тогда все в порядке, — сказал сержант, хмурясь. — Потому что если ты знаешь, а мне не сказал, это превращает тебя в сообщника, а разве тебе хочется стать сообщником?.

Тут он врал, все-таки я немного разбирался в законах, как мыши немного разбираются в котах. Но я не собирался с ним спорить.

— В общем, — продолжал он, — если ты невиновен, не знаешь, кто это сделал и никакого отношения к этому не имеешь, то почему вообще рассказал мне?

В данных обстоятельствах неплохой вопрос. Поведение, которого вряд ли можно ожидать от незадачливого вора.

— Хотел быть добрым гражданином, наверное, — сказал я неуверенно.

— А, так ты что ли гражданин? — он взглянул на меня. — Забавно, я решил, что ты грек.

Тут он тоже был не прав, потому что я действительно был полноправным, настоящим, беспримесным гражданином Рима, со всеми правами и прочим. Более того, я получил гражданство из рук самого императора… ну, ладно, Луция Домиция. Он сделал гражданином Каллиста, а меня до кучи, чтобы Каллист не ныл, что меня оставили за бортом. Но это, конечно, была одна из тех вещей, которые не стоит сообщать сержанту стражи, которому, может, вообще не по душе задушевные друзья покойного Нерона Цезаря.

— Просто фигура речи, — сказал я. — Я имел в виду, что это мой долг. Как я тебе уже говорил, я как раз побежал искать вас, когда вы нашли меня.

— Хорошо, — сказал он таким тоном, будто я только что заявил ему, что на самом деле он девушка. — Ну что ж, я уверен, ты можешь гордиться собой. А пока что я арестую тебя как свидетеля. Раз ты такой добропорядочный, то не будешь возражать.

Твою мать, подумал я. Тем менее, для него я оставался незадачливым взломщиком Гиацинтом. Были неплохие шансы оказаться на галерах или в рудниках, но для того, кто побывал в стольких камерах смертников, как я, это смехотворная угроза.

— Только рад помочь, — сказал я, вымучивая улыбку. — А пока что массовое убийство ждет твоего внимания.

— Да, всю жизнь о нем мечтал, — пробурчал он. — Ну, я до такого не дорос, надо вернуться в контору и вызвать префекта. А может, даже городского эдила. Так, — кинул он через плечо своим людям. — Кто-нибудь из вас видит тут знакомых?

Мертвая тишина. Подозреваю, братушки по каким-то причинам не слишком часто вращаются в высших кругах.

Мы отправились в казармы стражи, а по дороге, поскольку никто, кажется, не собирался со мной разговаривать, я стал обдумывать кое-какие вещи, которые видел в доме и которые там не видел. Вам может показаться, что я уже успел наразмышляться на два дня вперед, но это не так. Имя такие мозги, как у меня, спокойно можно гонять их с утра до вечера.

Сержант — его звали Марк Требониан, если это имеет какое-то значение — оказался прав; капитан стражи вызвал префекта, префект вызвал эдила, а пока мы ждали, когда он сможет вырваться со званого ужина, меня засунули в маленькую камеру, чтобы я не оскорблял их чувств своим непрезентабельным видом. В общем, я опять оказался в каталажке — только я, четыре стены, низкий потолок с некоей растительностью и тяжелая деревянная дверь. Я привалился к стене, вытянул ноги и попытался расслабиться.

Куда там. О, вовсе не пребывание за решеткой заставляло меня нервничать. Одна камера практически не отличается от любой другой, заняться в ней совершенно нечем, и довольно скоро вы выучиваетесь сидеть неподвижно и накапливать энергию, как ящерица на горячих камнях. Обычно, когда меня в очередной раз запирают, я закрываю глаза и представляю морские сражения. Я могу заниматься этим часами, притом что я совсем не энтузиаст военного дела. Нет, я был такой дерганый, потому что не знал, что стряслось с Луцием Домицием — мертв ли он уже или как раз медленно умирает под пыткой, или что? У меня все свербело от мысли, что он может быть еще жив, даже если едва-едва. Любое из этих мгновений могло быть его последним, когда его глаза закроются, а из легких выйдет последний воздух, а я торчал тут в камере и ни хрена поделать не мог. Глупо было дать себя запереть; никакой пользы от этого не было, даже если предположить, что у идиотов-стражников есть хоть малейший шанс поймать убийц — что было, разумеется, не так. Честно говоря, я не понимаю, за каким хреном города вообще заводят всех этих сторожей и стражников. Толку от них совершенно никакого. Сами подумайте: если бы среди них попадались хоть самую малость компетентные типы, я повис бы на кресте много лет назад. Они не делают улицы безопасными, они не ловят воров и убийц, все, чем они заняты — это портят жизнь таким, как я, не причинившим лично им никакого вреда. А иногда, как, например, сейчас, они не позволяют честным, достойным людям спасать жизнь своих друзей. Если я стану императором, то первым дело разгоню их по домам без выходного пособия. Я размышлял об этом и о целой куче сопутствующих проблем так напряженно, что не мог вообразить даже завалящей лодчонки, когда дверь вдруг распахнулась и вошел сержант. Он имел еще более озадаченный вид, чем прежде.

— К тебе посетители, — сказал он.

— Правда?

— Ага. Сестра и двоюродные братья.

— Чего? То есть, отлично, спасибо. Пригласи их войти.

Сержант кинул на меня взгляд, которым можно прожечь дырку.

— Убей меня бог, если я понимаю, как они узнали, что ты тут, — сказал он. — Есть у тебя какие-нибудь соображения на этот счет?

— Интуиция, — ответил я. — Мы с сестрой всегда были очень близки.

— А! Ну что ж…

Он вышел в коридор и поманил кого-то, и появились никто иной, как мои отважные спасители: Аминта, Скамандрий и девица Миррина.

— Вот ваш… — начал сержант, но что-то пронеслось мимо него и рухнуло мне на грудь.

— О, благодарение богу, — произнесло оно голосом Миррины, — благодарение богу, ты в порядке, мы так волновались.

— Спасибо, — сказал я, разглядывая двух братьев, присевших на корточки возле меня с видом печальным и торжественным. — Эээ, а как вы меня нашли, интересно?

— Да, я тоже хотел бы это знать, — вставил сержант, но Миррина бросила на него злобный взгляд и он захлопнул за собой дверь.

Аминта подождал, когда его шаги стихнут, и только потом обратился ко мне:

— Ладно, — сказал он. — Мы тебе сейчас объясним, что ты должен сделать. Миррина, дай ему нож.

Миррина тут же поднялась и задрала юбку самым неблагородным образом. Не могу сказать, как она ухитрилась протащить в камеру кинжал, и кабы сам его не видел, не поверил бы, что такое вообще возможно — по крайней мере, не нанеся себе самых серьезных ранений.

— Погодите, — сказал я. — Что вообще происходит?

— Побег из тюрьмы, ты, клоун, — пробурчал второй брат, Скамандрий. — А теперь бери нож, и как только мы уйдем, замани сюда стражника под любым предлогом и…

Я резко вздернул голову.

— Ни за что, — сказал я. — Я не буду этого делать.

Аминта вздохнул.

— Не будь таким ссыклом, — сказал он. — Надо только выбрать правильный момент, когда он смотрит в сторону — все остальное просто. Хорошее место — прямо под ухом; а можно схватить его одной рукой за голову, слегка повернуть и…

— Нет! — сказал я. — Слушай, я не знаю, что происходит, но если вы думаете, что я собираюсь зарезать римского солдата, то вы рехнулись. Мои нынешние проблемы — сущая ерунда по сравнению с этим.

Аминта улыбнулся.

— Тебе только так кажется, — сказал он. — На самом деле, раз уж ты такое трусливое дерьмо, то даже хорошо, что не знаешь всей правды, а то бы уже развалился на части от страха. Понимаешь, — продолжал он, — через час или около того сюда явится один тип и расскажет префекту, что маленький грек, который сидит у него в камере, был когда-то близким другом Нерона Цезаря. Более того, — продолжал он, прежде чем я успел вставить слово, — примерно такое же сообщение я отправлю нескольким влиятельным жителям города, которые имеют самые серьезные причины искать с тобой встречи. Я могу ошибаться, но по-моему, если и бывают проблемы серьезнее, то разве что у льва в глотке. Конечно, — продолжал он, — если по счастливой случайности к этому моменты ты отсюда исчезнешь, не будет никакого смысла рассылать эти сообщения. Уловил картинку?

Я посмотрел на кинжал. Он имел короткое и узкое лезвие и выглядел крайне функционально. Такой штукой легко кого-нибудь убить.

— Слушай, — сказал я. — Ты не объяснил мне, зачем я тебе сдался. Может, я могу сделать, что тебе надо, не выходя их этой камеры, а значит, нет никакой нужды истреблять стражников.

— Без мазы, — сказал Аминта. — Так вот, как только ты выйдешь отсюда, иди вниз по улице, как будто направляешься к реке. Увидишь пару ребят, несущих паланкин. Залезешь в него и все будет хорошо. Ты все понял или мне лучше еще разок повторить?

Я нахмурился.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — спросил я. — И зачем ты здесь вообще?

— Не забивай голову. Позже будет время обо всем поговорить.

Но я дернул головой.

— Ради всего святого, — сказал я. — Тебе придется мне рассказать… может, не все, но хотя бы что случилось с… — я чуть не сказал «Луцием Домицием», но сдержался, — Моим другом.

Аминта рассмеялся.

— Не надо лукавить, — сказал он. — Мы все знаем правду. Ты хочешь сказать — твоим братом Каллистом. Само собой, ты беспокоишься. Но не нужно беспокоиться, у нас все под контролем. А теперь давай пройдемся по плану еще один раз. Нож, выход, к реке, паланкин. Все ясно?

— Совершенно ясно, — сказал я.

Ну да, так я и сказал, но только чтобы избавиться от них. Я бы расхохотался во все горло, но не хотел, чтобы они что-нибудь заподозрили.

— Прекрасно, — сказал Аминта. — Скоро увидимся. Удачи, она тебе понадобится.

Он постучал в дверь, и стражник выпустил их. Я выждал некоторое время и тоже постучал. Стражник слегка приоткрыл дверь и просунул в щель голову.

— Прошу прощения, — сказал я, держа кинжал за лезвие кончиками пальцев. — Мои посетители обронили вот это. Я подумал, лучше отдать его вам.

Стражник уставился на меня, как будто я отрастил хвост.

— Ты где его взял? — спросил он.

— Как я уже сказал, его потерял один их моих двоюродных братьев. Беспечный растяпа, я же мог порезаться.

— Но я сам его обыскивал… — он скривился. — Ладно, — сказал он. — Стой на месте и только шевельнись мне. Я сейчас вернусь.

Он и вправду вернулся очень быстро с двумя такими же. Они заблокировали дверь, обнажив мечи, а первый стал подкрадываться ко мне, как пес к куропатке.

— Так, — сказал он, оказавшись на расстоянии вытянутой руки. — Брось его на пол, а сам отойди к стене. И если ты чего-то задумал, да смилуется над тобой Бог.

Я разжал пальцы и позволил ножу упасть на пол. Он подскочил, как перепуганный краб, и пинком отправил кинжал к дверям, где его подобрал один из его приятелей.

— Ладно, — сказал он, слегка расслабившись. — Вы двое, обыщите камеру, а я присмотрю за ублюдком.

Ненавижу обыски, они унижают человеческое достоинство. Одно из преимущество маленького роста и крысоподобной внешности в противоположность красоте и мускулистости заключается в том, что солдаты и им подобные обшаривают меня только в тех случаях, когда действительно хотят что-то найти, но даже при всем при этом на мою долю пришлось куда больше обысков, чем мне бы хотелось. Тем не менее в данном конкретном случае я был чист, как снег и бел, как молоко, как говорят у нас в Аттике. Точно так же, как и камера, что и было доказано после короткой и бессмысленной демонстрации рвения.

— Ладно, — сказал, наконец, стражник. — Все в порядке. Но я предупреждаю тебя, — добавил он с озадаченным видом. — Никаких фокусов.

Дверь захлопнулась и я улегся обратно к стене. Теперь у меня появилось гораздо больше поводов для размышлений.

Он сказал: твой брат. Твой брат Каллист.

Какой же это все-таки геморрой — быть человеком. Птицы, олени, мыши и лисы свободны от того дерьма, в котором кувыркаются люди, их жизнь проста и незатейлива. Смотри, куда идешь, хорошенько нюхай воздух, покидая укрытие, пытайся кого-нибудь съесть, чтобы при этом не съели тебя. Если появляется хищник, тебе по крайней мере ясно, чего ему от тебя надо, и ты убегаешь, улетаешь или как там ты привык спасать свою жизнь. Если твоя сестра или твой дядюшка немного протормозят и станут звеном пищевой цепочки, это всего лишь слепой случай. Человеком быть гораздо труднее, потому что твои враги не носят рыжих хвостов или серых меховых шуб, по которым ты легко можешь определить, на какой они стороне. Ты должен сам обо всем догадаться, постоянно выясняя, кто есть кто, буквально все время. О, конечно, можно удалиться в горы, поселиться в пещере и кидаться камнями в каждого, кто подойдет ближе, чем на сто шагов, но в таком случае не с кем будет поговорить (а для грека это хуже смерти). Я не знаю, должен быть способ разрешить это противоречие, но провалиться мне на месте, если я его знаю.

Он сказал: твой брат Каллист. Идиотизм какой-то. Значит ли это, что Лициний Поллион и все люди были изрублены над пирожками с олениной только потому, что кто-то решил, будто Луций Домиций — мой мертвый брат? И почему, ради всего святого, зачем? Трудно представить хоть кого-то, не говоря уж о главарях двух римских банд, кто провел бы десять лет, каждый вечер бормоча в подушку: я достану этого ублюдка Каллиста, потому что он никогда и никому не причинял вреда, если не считать кражи нескольких туник и помощи при побеге Луция Домиция. Туники — всего лишь туники, и вряд ли они ненавидели его за помощь Луцию Домицию, потому что в таком случае знали бы, что Каллист мертв. Это если предположить, что он мертв, конечно. Возможно… возможно, в последний момент, когда я отвернулся, Каллист и Нерон Цезарь поменялись местами просто чтобы подшутить надо мной, и в результате я все-таки не убивал своего брата.

Я, конечно, был не в настроении отметать какие-то возможные объяснения, но конкретно это казалось слегка натянутым. С другой стороны, ничего другого мне в голову не приходило. Само по себе это ничего не доказывало, конечно. В конце концов, я не ходил за Каллистом по пятам по всему Золотому Дому. Может быть, когда меня не было рядом, он ухитрился превратить кого-то в смертельного врага. Но мы говорим о Каллисте, ради всего святого. Он в принципе не мог сделать ничего плохого, кроме как по работе, а когда мы жили на положении гостей Цезаря, он уже отошел от дел.

Лично я мог, пожалуй, чисто случайно нанести кому-нибудь обиду на всю жизнь. Но Каллист? Нет, это невозможно.

Так или иначе, я совершенно не собирался убивать стражников, даже если Аминта не шутил, угрожая рассказать, кто я такой — да и что с того, если он расскажет? Для начала, кто ему поверит? Он не мог сам свидетельствовать, поскольку при его работе лишнее внимание было бы совершенно лишним. Более того, если я хоть в малейшее степени понимал, что происходит, то информировать кого угодно о том, что Гален жив и в городе, было последним, в чем он нуждался, потому что из этого следовало, что и Каллист где-то неподалеку. Нет, сказал я себе, сейчас самое безопасное место для меня — здесь, за толстыми стенами и под охраной вооруженных людей. Боже, благослови стражу, это украшение Рима.

Как только я пришел к этому умозаключению, дверь снова распахнулась и появился стражник. Вид у него бы такой, будто его мучила жестокая мигрень.

— Нипочем не догадаешься, — сказал он. — К тебе опять посетители.

Я посмотрел на него.

— Правда?

— Без шуток, — ответил он злобно. — И угадай, кто на сей раз? Твоя сестра. И с ней два двоюродных брата из-за города.

— Те самые, что приходили только что?

Он покачал головой.

— Другие.

— Ох, — сказал я.

— Большая у вас семья, да?

— Огромная, — ответил я.

— Ладно, — он щелкнул языком. — Я сейчас впущу их. Только сначала мы их обыщем, — сказал он желчно. — Тщательно, — добавил он, — так что это займет какое-то время.

— Не торопитесь, — сказал я. — Все равно я никуда не собирался.

Он посмотрел на меня так, будто я свалился ему в салат.

— Вот это точно, — сказал он и с грохотом удалился, оставив меня недоумевать, чем я ему так насолил. Ну, некоторые люди просто от природы чрезмерно обидчивы, полагаю.

Когда он говорил, что обыск займет некоторое время, то не шутил. В сущности, я даже решил, что кто бы ни были эти родственники, они в бешенстве удалились. Я как раз открывал в голове гонки колесниц, чтобы внести какое-то разнообразие в бесконечные морские сражения (Зеленые обгоняли Голубых буквально на кончик носа, а фаворит Голубых шел по внешнему кругу), когда дверь распахнулась и в очередной раз появился мой приятель-стражник.

— Я тут подумал, — сказал он. — Если эта птичка действительно твоя сестра, то как ее зовут?

Я нахмурился.

— Не знаю, — сказал я. — Зависит от того, которая из моих сестер явилась на сей раз. Хочешь, чтобы мы прошлись по всему списку? Это займет некоторое время.

Он вздохнул.

— Большая семья. Да, ты говорил. Ладно, которая из твоих сестер около девятнадцати или двадцати лет, маленького роста, смуглая, волосы собраны во что-то вроде пчелиного роя? Или они у тебя все близнецы?

Образ был знакомый, и я подумал: дерьмо. Впрочем, она могла ответить на некоторые вопросы, а тут, в камере, я находился в относительной безопасности, и как я только что доказал, мне не нужно было покидать ее, пока я сам того не захочу.

— Похоже, это моя младшая сестренка Бландиния, — сказал я. — Забавно, я даже не знал, что она в городе.

— Бландиния, — повторил он. — Ты уверен?

— Конечно, уверен.

— Твою мать. Ладно, — он повернулся и крикнул в коридор: — Впустить!

Размытое движение, жужжание раздираемого воздуха — и угадайте, кто приземляется рядом со мной на колени и поднимает жуткий гвалт: да все ли со мной в порядке, да что этот жуткий тип со мной сотворил, да она уже послала к дядюшке Фразимеду и он вытащит меня отсюда одним мановением. Я посмотрел на дверь из-под ее руки и едва сдержался, чтобы не позвать стражника, который как раз выходил вон. По обе стороны от двери стояли два моих наименее любимых гладиатора — Александр и Хвост.

— Покричи, если чего понадобится, — пробурчал стражник. — Вино, печенье, кусочки сыра на палочках. Мы все в твоем распоряжении.

Он захлопнул дверь как раз в тот момент, когда я собрался к нему воззвать. Верно о них говорят: не докричишься, когда они нужны.

— Ты! — сказал я.

— Ох, потише, — сказала Бландиния, в мгновение ока сбрасывая образ взволнованной сестры. — Боже, до чего ты беспомощный. Не можешь из дома выйти, чтобы тебя не арестовали.

— Ты нас предала, — прохрипел я. — Я слышал, как ты разговаривала с тем козлом: он знал тебя. Это же ты сказала ему, где нас искать?

— Разумеется, — ответила она. — Подумаешь.

Я отполз назад и прижался к стене.

— А теперь ты явилась, чтобы прибраться за собой, так?

— Так, — ответила она. — Ох, нечего хныкать, я не имела в виду ничего такого, мы не собираемся причинять тебе вреда. Если б я хотела, чтобы тебя убили, я бы сказала Стримону, что ты за занавеской. Даже такой придурок, как ты, способен это понять.

Ну, тут она была права.

— И чего же ты тут делаешь? — спросил я. — Или ты привела их, чтобы они чего-нибудь приготовили?

— Не будь дураком. Они собираются вытащить тебя отсюда.

Это оказалось новостью для Александра и Хвоста.

— Чего-чего? — спросил Александр.

— Не начинай, — бросила она через плечо. — А теперь слушай, как мы все провернем. Ты начнешь орать, как будто от ужасной боли. Прибежит стражник. Ребята оглушат его…

— Секундочку, — попытался вмешаться Хвост, но она не слушала.

— … и мы сделаем ноги. На улице нас ждет паланкин, так что бежать недалеко.

— Еще один? — спросил я. Меня она тоже проигнорировала.

— Ну что, все понял? — продолжала она. — Прекрасно. Итак, на счет три…

— Погоди, — я поднял руки. — Если ты хочешь, чтобы я отсюда ушел, тебе придется меня тащить. Я, может, не самый умный, но вполне понимаю, что для меня хорошо, а что нет. Я никуда не пойду.

Она нахмурилась.

— Прекрасно, — сказала она. — Александр, можно тебя на минуточку? Так, хватай его за щиколотку, и когда я скажу, поверни…

Когда надо орать, будто от ужасной боли, очень помогает, если у вас что-то ужасно болит. Я орал очень убедительно. На самом деле это был, наверное, самый ужасный крик в моем портфолио ужасных криков. Естественно, прибежал стражник; мгновением позже стражник полетел мордой в землю, совершенно лишившись чувств. Александр перебросил меня через плечо, как пастух — отбившегося от стада агнца, и мы выскочили в коридор. Из своего положения я мало что видел, но услышал такой звук, будто яблоко попало под тележное колесо, и заключил, что это Хвост отвесил плюху кому-то еще. Когда мы оказались на улице, я взлетел в воздух, а потом узнал, каково приходится мешку с луком, когда его швыряют на телегу. После этого все погрузилось во тьму, что нормально для закрытого паланкина. Двинуться я не мог — вероятно, потому, что на мне сидела Бландиния.

Короткий, стремительный, трясучий рывок, затем мне стало полегче, и огромная волосатая рука ухватила меня и вытащила обратно на свет. Я приземлился на ноги, и та же рука меня выпрямила.

Мы находились на заднем дворе большого, величественного дома. По одну сторону от меня стоял Александр, Хвост — по другую, а Бландиния шагала через двор в сторону колоннады. Пока меня тащили вслед за ней, я ничего не произнес. Я, конечно, грек, но если хорошо постараться, мне удается иногда помолчать.

— Хорошо, — сказала Бландиния и меня сунули в кресло, придерживая за плечи. — Вы двое, проваливайте и сообразите нам что-нибудь поесть. Я умираю с голоду.

В общем, я сижу на траве во дворе какого-то богатого ублюдка в компании красивой девушки, в то время как два чрезвычайно искусных повара готовят ужин. Странно иногда поворачивается жизнь, потому что не так давно я бы решил, что мне здорово повезло.

Разве не достойно жалости, что когда ваши мечты исполняются, то обязательно превращаются при этом в омлет из говна?

— Так вот, — сказала Бландиния. — Мне сдается, ты бы хотел узнать, что происходит.

У меня был всего один вопрос. И его задал.

— Где Луций Домиций?

Она вскинула бровь.

— А, ты про Нерона Цезаря, — сказала она. — Точно не знаю. Но он в безопасности. К большому моему сожалению, — добавила она.

— И что это может означать?

— Не гоношись, — ответила она. — Или мы никуда не продвинемся. Ты хочешь, чтобы я все объяснила, или нет?

С женщиной спорить невозможно. Это все равно, что тушить огонь маслом: чем больше ты споришь, тем жарче горит. Один старик говорил мне, что когда женщина в настроении побраниться, у тебя есть три пути: поцеловать ее, оглушить или уйти. Наверное, совет хороший, если есть возможность воспользоваться хотя бы одним из вариантов, но у меня ее не было.

— Вперед, — вздохнул я.

— Большое спасибо. Так вот, — сказала Бландиния. — Это дом Луция Регалиана. Сейчас он на Крите, продает-покупает, но его домоправитель — мой старый друг еще со времен Золотого Дома. Может, ты даже узнаешь его, если увидишь, но вряд ли. Гости не замечают лакеев, а им он тогда и был. Пока все ясно?

Я кивнул.

— Прекрасно, — сказала она. — Видишь? Я знала, что у тебя достаточно ума, чтобы понять просто изложенную историю. Ты, надо думать, хочешь узнать, что приключилось с Лицинием Поллионом.

— Да, — сказал я.

— Произошло примерно следующее, — она зевнула. — Как ты уже догадался, я договорилась со Стримоном, бандитом. Как только он услышал, что я получила наводку на Каллиста…

— Секунду, — сказал я. — Ты прекрасно знаешь, что Каллист мертв.

— Естественно, — ответила она. — Но они-то нет. Они думают, что он жив и что Нерон Цезарь — это твой покойный брат. Точно так же, как Сцифакс и его банда, если уж на то пошло.

— И почему они так думают?

— Потому что я им так сказала, — ответила Бландиния. — Когда они узнали, что люди Поллиона и я питаем интерес к двум персонажам, которые, очевидно, были прихлебателями Нерона Цезаря — на самом деле они знали об отчетах, которые видел мой друг-писец, но не читали их, поэтому действовали в потемках. В общем, Стримон встретился со мной и спросил, правда ли, что я напала на след Каллиста и Галена? Я ответила: да, а что такое? И он предложил мне… ну, довольно много денег за то, чтобы я держала его в курсе. Потом с тем же предложением подкатил Сцифакс, — она вздохнула. — Что делать бедной вольноотпущеннице? Я сказала им обоим — да, пожалуйста. Затем, когда мы узнали, что вы на Сицилии, я сообщила об этом Стримону, и он рванул за вами. Как ни грустно признавать, он не самая яркая лампа в храме, если ты понимаешь, о чем я. Он действительно перехватил вас по пути на каменоломни, перебил солдат…

— Так это был Стримон, — перебил я. — Сицилийский бандит.

— Верно, — сказала она. — Как ни странно, он родился на Сицилии, хотя сейчас он такой же римлянин, как и любой другой грек в городе. В общем, он захватил вас, но не узнал, идиот, хотя у него было подробное описание, которое дала ему я, да к тому же любой дурак способен узнать Нерона Цезаря по лицу на монетах. Но увы, увы. Он принял за тебя и Каллиста двух других, а вас отпустил. Скоро он узнал об ошибке благодаря твоему идиоту-дружку, Нерону Цезарю, который ухитрился попасться на глаза самому наместнику, и тот его узнал. Честное слово, когда вы двое лажаете, то никогда не останавливаетесь на полпути.

— Он его узнал, — повторил я.

Она кивнула.

— Не сразу, конечно, — сказала она. — Он подумал, что где-то видел это лицо, а когда добрался до дворца наместника, то обнаружил на столе официальные бумаги из Рима с указанием всем провинциальным чиновникам искать двух человек, по всей видимости — близких друзей Нерона Цезаря, разыскиваемых для допроса, один из которых — точная копия самого Нерона.

— А, — сказал я. — Значит, наместник тоже думает, что Луций Домиций — это Каллист.

Она кивнула.

— Так или иначе, — продолжала она, — как только он сложил два и два, то отправил на поиски солдат, но к тому моменту вы уже пробрались на корабль. К счастью, люди Стримона на шаг или два опережали наместника. Они поспрашивали по окрестностям и выяснили, на каком корабле вы уплыли, зафрахтовали быстрое судно и понеслись в Остию, чтобы вас встретить.

Да только твой приятель, — продолжала она со вздохом, — этот шут гороховый все испортил, прыгнув за борт.

— Как неосмотрительно, — пробормотал я.

— Именно. А затем Стримон опять ошибся. Он проинструктировал своих людей искать Нерона Цезаря — точнее, как он думал, Каллиста — из вас двоих он заметнее. Поэтому они высматривали двух чужаков, у одного из которых лицо, как на монетах. Когда ты спустился на берег в одиночку, на тебя никто не обратил внимания. Даже Поллион — он получил те же новости, конечно, от меня — даже Поллион ожидал увидеть вас вдвоем, и когда столкнулся на улице с тобой, то не понял, что ты один из двух разыскиваемых им людей. Тем не менее он подкинул тебе денег, так что грех жаловаться?

— Мне грех жаловаться? О боги.

— В общем, — продолжала Бландиния, — Стримон понял, что произошло, и заметался по окрестностям. Он почти поймал вас на той ферме, только опять напортачил и понял, что вы там были, только после того, как вы подкинули ему подсказку, когда сбежали, не получив денег. Дурацкий поступок.

— В тот момент это показалось хорошей идеей, — сказал я.

— Правда? Занятные у вас идеи. И вот вы идете в Рим. Поллион, у которого мозгов было побольше, чем у Стримона, хотя он был ужасно наивен, особенно если вспомнить, как он сколотил свое состояние — Поллион догадался, что вы направляетесь в город и сосредоточился на том, чтобы перехватить вас на воротах. Тут в дело вступили Александр и Юлиан, которые выполнили свою часть работы на отлично.

— Я так понял, — сказал я, — что они все время работали на этого Стримона.

Она покачала головой.

— Не будь дураком, — сказала она. — Они работали на меня. О, они сами того не знали, но факт есть факт. Для девушки, желающей стать кем-то в мужском мире, очень полезно иметь под рукой двух самых крепких и самых умелых бойцов в городе, чтобы было кому решать примитивные проблемы. Так о чем я говорила? Ах, да. Поллион организовал дежурства на воротах, и то же самое сделал Сцифакс. Он умный парень, этот Сцифакс, мы его недооценивали. В результате он захватил вас обоих благодаря удачному стечению обстоятельств — стене, которая упала на тебя. Вот, собственно, и все, — сказала она. — Как только я узнала наверняка, что вы у нас, я послала за Стримоном, чтобы он пришел вас забрать. Ему пришлось избавиться от Лициния Поллиона, конечно, поскольку тот знал о вашем существовании. Это было необходимо так же и с моей точки зрения, — добавила она весело, — поскольку кроме тебя, меня — и, может быть, нескольких человек в правительстве, но насчет этого мы не уверены, — Поллион был единственным, кто знал, что твой друг на самом деле не грек Каллист, а Нерон Цезарь. Жаль, мне он нравился, несмотря ни на что.

Она не стала вдаваться в подробности — несмотря на что? — а я не уточнял. На самом деле я был совершенно потрясен: она организовала убийство этого человека, ее хозяина, просто потому, что он мог создать для нее неудобства. Его и всех его домашних. Ну, подобные дела в порядке вещей среди богов, царей и императоров, но для девушки, которая вам в дочери годится? В прекрасном мире мы живем, а?

— Значит, Луций Домиций — у Стримона, — сказал я.

Она кивнула.

— Если только он не ухитрился опять его потерять, — сказала она мрачно. — А еще надо подумать о Сцифаксе. Проблема в том, что в Стримоне столько же тонкости, сколько ее в слоне. Взять хотя бы тот случай, когда он попытался ворваться на постоялый двор и захватить вас. Сцифакс легко обыграл его тогда, но в команде Стримона есть я, а я умнее Сцифакса.

— Значит, вот так, да? Ты работаешь на Стримона?

Она вздернула голову.

— Нет, — сказала она. — Я работаю на себя, дурачок. Я всего лишь использую Стримона для переноски тяжестей, если ты понимаешь, о чем я. И держу Сцифакса в резерве, на случай, если он понадобится. Не так плохо для кухонной девчонки. Разумеется, — добавила она, покачав головой, — все еще может пойти не так и тогда меня с отставшим от костей лицом выловят длинным багром из Тибра. Но тут ничего не поделаешь. Реку не перейти, не замочив ног, как говорится.

Тон, которым она сказала это — беспечный, типа, «гори оно все огнем» — навел меня на подозрения, что в глубине души она перепугана до потери пульса, почти так же, как я. Ну что ж, и поделом ей. Возможно, конечно, я себя обманывал. Мы, греки, вообще к этому склонны, особенно когда рядом не оказывается никого, кого можно надуть. Кроме того, мы много разговариваем сами с собой, хотя вы и сами это заметили, наверное.

— Ладно, — сказал я. — Раз уж мы так мило и цивилизованно болтаем, может, ты мне скажешь, что будет с Луцием Домицием? И, — добавил я, вспомнив кое-что жизненно важное, — со мной. Можно ли считать нас мертвецами или есть какая-то вероятность, что мы выберемся их этого живыми?

Она обдумала вопрос с таким мрачным видом, что я едва не сходил под себя от страху.

— Думаю, твой друг недолго проведет в этом мире, — сказала она наконец, — а вот насчет тебя не уверена. Может, вывернешься, может, нет. Не хочу пробуждать ложные надежды, но пока рано говорить об этом.

— Ох, — сказал я. — Есть какие-нибудь соображения, когда ты будешь знать точно?

— Много от чего зависит, — сказала она, наморщив носик. — Впереди еще долгий путь. Если бы решала я, то, вероятно, отпустила бы тебя. Не знаю, почему — может, потому что ты столь жалок — и я говорю это не для того, чтобы тебя оскорбить, но давай смотреть правде в глаза: ты жалок. К несчастью, я мало что могу поделать.

Как это мило с твоей стороны, подумал я. Так, а если вскочить, схватить за горло и ткнуть под челюсть вон тем маленьким ножиком с костяной ручкой, который свисает у тебя с пояса? Облегчит ли это мое освобождение из этого дома, или же наоборот, мне никогда не добраться до улицы живым? Момент как раз из тех, когда хочется покритиковать богов. В подобных случаях они должны говорить нам прямо, что делать. Послушать старые поэмы — хоть «Гнев Ахилла», хоть «Многоопытный муж» — так боги, если что, не брезговали нашептать человеку на ушко полезный совет. Ну и где они, когда я так в них нуждаюсь? Вот именно. Хотите знать мое мнение, так боги — просто еще одна банда богатых ублюдков, которые живут вечно и умеют показывать фокусы. В жопу их всех, вот что я вам скажу.

— Ну, — сказал я, — ценю твое отношение, спасибо. И еще один вопрос. Какого хрена тебе, Стримону и Сцифаксу надо от меня и Луция Домиция? Особенно при том, что они не знают, кто он такой.

— А, — она усмехнулась. — А я-то считала тебя проницательным мужчиной. Не обращай внимания. Если подумать, «проницательный мужчина» — всего лишь фигура речи из набора софиста, так же как «горячий снег» или «холодный огонь». Ты правда не понимаешь, что ли?

— Я? Не, я ж просто тупой крестьянин. Придется тебе рассказать. Иначе, — добавил я, — если я не буду знать, чего ты хочешь, как я смогу тебе помочь?

Она посмотрела на меня, как на морского окуня, которого она подумывает купить.

— Я верю тебе, когда ты говоришь, что не знаешь, — сказала она. — И кстати, мне это ничего не стоит. Тебе что-нибудь говорит имя Дидоны, царицы Карфагена?

Проклятье, подумал я, так вот из-за чего весь кавардак. Это, оказывается, все лишь дурацкая охота за сокровищами. Целое состояние в золоте вроде как полеживает себе в пещере где-то на побережье Африки — хорошо, что Луций Домиций нашел нужным упомянуть о нем, а то сидел бы я сейчас дурак-дураком.

Соображал я быстро.

— Нет, — сказал я самым лживым своим тоном. — Прости, понятия не имею, о чем ты.

— Да ну? — она улыбнулась. — Очень жаль, потому что ты только что изрядно потерял в цене.

— Прекрасно, — сказал я. — Значит, нет никаких причин держать меня здесь.

— Хорошо, что ты так на это смотришь. Я сейчас позову Александра, чтобы он тебя убил.

Она сказала это таким тоном, что я живо представил Александра, сворачивающего мне шею, как куренку, чтобы затем нарезать эскалопов по-гречески и замариновать их в чесночном масле.

— Пожалуйста, если хочешь, — ответил я, как будто не верил, что она на такое способна, хотя и понимал, что очень даже и запросто, если решит, что я и вправду не знаю (а я, разумеется, и не знал, по крайней мере в подробностях). — Но честно и откровенно, я ничего не знаю о царице Карфагена.

Она нахмурилась.

— Не будь глупцом, Гален, — сказала она. — Нам обоим известно, что Нерон Цезарь пытками выведал у одного всадника, где искать сокровища Дидоны. А иначе с какой радости вам позволяли странствовать по всей империи в течение десяти лет, чудесным образом избегая креста всякий раз, когда проваливалась очередная афера? Да только потому, что весь мир следил за вами, дожидаясь, когда вы доберетесь до сокровищ. Честное слово, единственное, чего мы не пониманием — это почему вы так долго ждали. Только одно объяснение приходит в голову: вы поняли, что как только вы дернетесь в ту сторону, вам конец; с другой же стороны, пока вы болтаетесь бесцельно туда-сюда, в интересах правительства сохранять вам жизнь и свободу. Конечно, — продолжала она, — это не объясняет, почему правительство не схватило вас и не развязало вам языки каленым железом; по-видимому, боялись, что вы умрете под пыткой или по другой такой же идиотской причине. Так или иначе, они терпеливы, как верблюды, но я-то нет. Больше всего меня пугает, что какой-нибудь шут гороховый, погонщик мулов, может совершенно случайно наткнуться на клад, и все наши труды вылетят в трубу. Ну или вы возьмете и умрете от голода или чумы, просто чтоб напакостить, — она наклонилась ко мне, как кошка перед прыжком на какого-нибудь мелкого грызуна. — Ну же, — сказала она. — Почему бы тебе не сказать мне, где оно? Только мне, чтобы ни с кем не надо было делиться. А потом я могу и отпустить тебя. Почему нет? Терять тебе нечего.

Ступай с опаской, сказал я себе, ты идешь по навесному мосту над озером дымящегося говна.

— А как же Луций Домиций? С ним тоже все будет в порядке?

Он скорчила что-то вроде ослепительной улыбки.

— Нет, — сказала она. — Боюсь, он не входит в мое щедрое предложение. Оно касается только тебя и меня. Ну так что? Договорились?

Я чувствовал, что она волнуется; в нашем поединке это было мне на руку.

— Почему бы тебе не рассказать, что у тебя против Луция Домиция? — спросил я. — Сдается мне, он тебе совсем не нравится.

Она рассмеялась сухим острым смехом.

— Ты совершенно прав, — сказала она. — Он мне не нравится. Если бы не сокровища Дидоны, я бы много лет назад предала его смерти, так или иначе. Но я не хочу об этом говорить.

— Прости, — сказал я. — Но я хочу знать. Иначе как мне понять, где серьезные вещи, а где просто мусор?

— Очень хорошо, — сказала она так, будто горгона только что превратила ее сердце в камень. Она побелела, как статуя после многих лет под солнцем и дождем, вымывших из мрамора все оттенки. — Я скажу тебе, хотя мог бы и сам сделать выводы из того, что уже знаешь. Тебе известно, что я выросла в Золотом Доме, а мои родители были рабами.

Я кивнул.

— И это все? — спросил я. — Просто обида?

— Просто обида, — она вздохнула. — Ты клоун, Гален. Ты же жил в Золотом Доме, ты в принципе не мог не знать, что там творилось. Ты должен был знать, в какие игры Нерон Цезарь любил играть с маленькими девочками и маленькими мальчиками. Богом клянусь, — пронзительно вскрикнула она. — Мне было семь лет. У меня до сих пор кошмары. Мои родители знали и ничего не могли поделать, потому что были рабами, собственностью. О, мне повезло, я осталась жива. Полагаю, это можно назвать удачей, — добавила она. — Хотя иногда мне так не кажется. Почему ты так на меня смотришь? Ты серьезно будешь утверждать, что не знал?

— Да, — сказал я. — То есть, нет, я не знал, для меня это полная неожиданность. Но я-то был просто не пришей кобыле хвост, брат Каллиста, никто мне ничего не говорил.

— Серьезно? Значит, ты даже не представлял, с каким человеком ты бродяжничал в течение десяти лет? Ты на самом деле такой тупой?

Я пожал плечами.

— Я и не отрицал этого, — сказал я. — Я не знал, и верю тебе, потому что зачем тебе врать? Но до меня вроде как не доходит, не складывается. То есть я знаю, что у Луция Домиция есть недостатки, Бог свидетель. Но… ну…, — сказал я. — Я тебе верю. Наверное.

Он некоторое время меня рассматривала.

— Да кому какое дело, веришь ты мне или нет? — сказала она, холодная, как труп. — Я могла бы выдать тебя на смерть на том обеде, да только ты брат Каллиста. О, уж он-то бы тебе все объяснил. Потому-то я и любила Каллиста больше, чем кого угодно. Понимаешь, это он меня спас. Он меня оттуда вытащил, — внезапно она встала. — Мне надо идти, — сказала она. — Тебе лучше оставаться здесь. Если ты попытаешься бежать, тебя, наверное, не убьют, но руки-ноги переломают. На твоем месте я бы поразмыслила над тем, что я тебе только что сказала.

Да уж, подумал я. Это точно.

Двенадцать

Вы, может, помните мой рассказ о встрече с мудрейшим человеком на свете, великим Сенекой. Мы поболтали о стоической философии и всем таком прочем, а я посвятил его в некоторые тонкости моей профессии.

Ну, в общем, извините, что я то и дело вспоминаю об этом, как будто выпендриваюсь, но правда в том, что тот разговор, наверное, очень меня впечатлил, потому что я даже сейчас помню его очень хорошо, включая все длинные слова. Частично я уже пересказывал его, но про один интересный момент умолчал, потому что тогда он к делу не относился. Но сейчас я о нем рассажу; отчасти потому, что пока я сидел в саду Бландинии и раскидывал мозгами над тем, что она сказала мне про Луция Домиция, не говоря уж о собственной неминуемой смерти, он всплыл у меня в памяти, и я подумал: ага, ну вот; а отчасти потому, что я таскал его в голове все эти годы и теперь жалко выбрасывать его, не использовав. Ну и кроме того, вы терпели мою дурацкую болтовню все это время, и заслуживаете порцию умняка.

Как я рассказывал уже, мы со стариком Сенекой говорили о добре и зле, о правде и лжи и всем таком, и сдается мне, Сенека почти забыл, что я сижу рядом с ним и кто я такой — в конце концов, он был уже старенький. Я сообразил это позже. Разговор наш случился в том самом году, когда он умер, так что вряд ли ему было меньше шестидесяти, а в этом возрасте даже лучшие из нас теряют остроту восприятия.

В общем — не знаю, как именно, но беседа каким-то образом коснулась Великого Пожара, который произошел за год до этого. Думаю, Сенека привел его в качестве иллюстрации к какой-то своей мысли, а я, должно быть, спросил — ага, а что насчет пожара? — или — вот это было что-то, верно? Неважно, что я сказал; важно то, что после моих слов Сенека глубоко задумался, а может, у него случился приступ изжоги от хрустящих соленых штучек, которые он поедал, потому что он замолчал, некоторое время таращился сквозь меня, после чего углубился в историю.

Прекрасно, подумал я, да за такое люди деньги платят со всей охотой, а я спободился бесплатно, поэтому распахнул уши пошире и раскинул умишко, как ловец кроликов — свои силки, надеясь, что в них застрянет что-нибудь ценное.

К несчастью, моя левая нога выбрала именно этот момент, чтобы онеметь, а чертовски сложно сконцентрироваться на тонкостях, когда тебя от пятки до задницы колет, как иголками; так что я, наверное, прозевал много стоящего, и когда снова его догнал, обнаружил, что он успел сделать один весьма основательный вывод, а может быть, даже два или три, потому что сказал:

— И в качестве примера, разумеется, мы можем указать на Его Величество, самого Цезаря. Я полагаю, что его жизненные обстоятельства являются прекрасной иллюстрацией моей точки зрения. Ты согласен?

Ну, естественно, я сказал да, конечно, потому что уж никак не мне заявлять: прошу прощения, я все прослушал, нельзя ли повторить с начала?

— Совершенно согласен, — добавил я, дергая пальцами ноги. — И даже больше.

Помню, он улыбнулся — не мне, но скорее сквозь меня, как лучник, стреляющий в битве над головами своих, чтобы накрыть противника.

— Это довольно печально на самом деле, — сказал он. — История запомнит Нерона Цезаря как плохого человека, возможно, даже как своего рода чудовище; или же будут говорить, что он был безумен, что позволит избежать необходимости понять его. А меня — какая ирония! — будут помнить как хорошего человека, мудрого и гуманного, трагедия которого заключалась в том, что он родился не в свое время — цветок, распустившийся в мерзости запустения. Несправедливость этого расстраивает меня так, что я рад, что не проживу достаточно долго, чтобы стать ей свидетелем.

— Да уж точно, — согласился я неуклюже. — Эээ, а что ты имеешь в виду? — добавил я.

— Ох, да брось, — он слегка нахмурился. — Это же очевидно, — он посмотрел на меня. — Или нет, — добавил он, прищелкнув языком, — иначе бы ты не смотрел на меня так. Очень хорошо. Давай рассмотрим факты в ясном свете разума, как честные законники: обвинение и защита. Но для разнообразия, слушания откроются выступлением защиты. Что ты думаешь по этому поводу?

Разумеется, я вообще ничего не думал, кроме того, каким идиотом себя выставляю и что ногу у меня свело. Поэтому я сказал:

— Отличная идея, почему нет? — и он ухмыльнулся и продолжил.

— Защита утверждает, — сказал он, садясь прямо, будто в задницу ему вставили дротик, — что Нерон Цезарь, унаследовав трон в шестнадцать лет, принялся немедленно избавляться от язв коррупции и зловещих обычаев, довлеющих в последние годы правления его дяди; негодяи, втайне контролировавшие империю, прикрываясь именем впавшего в старческое слабоумие Клавдия, были лишены власти, смещены и наказаны; похищенное вернулось в государственную казну, каковой и принадлежало; продажные провинциальные наместники преданы суду; даже его собственная мать — наихудший представитель этого паразитического сообщества — не избежала правосудия. Тем временем разрушенная экономика начала исцеляться, налоги снизились, Рим был надежно обеспечен зерном, а жизненные интересы италийского сельского хозяйства — защищены. В политической жизни применению методов террора, введенных Клавдием, был положен конец, в сенате восстановлена свобода слова, своеволие армии обуздано, бессмысленные агрессивные войны прекращены, и в то же время реальные угрозы, исходящие от парфян, армян и мятежных бриттов — эффективно устранены. В самом же городе условия жизни стали лучше, чем когда-либо на памяти живущих, и даже катастрофы, подобные прошлогоднему пожару, обращались ко благу — на месте ужасных трущоб, узких улиц и разрушающихся доходных домов ныне высятся строения, красота которых отражает истинную природу Рима и его народа.

Таким образом, мы живем в городе, где богатые и могущественные не угнетают простого человека, где иноземец имеет возможность восстановить попранную гражданином справедливость, где сенат и народ Римский крепко держат в руках бразды правления, не позволяя продажным греческим бюрократам и придворным фаворитам даже коснуться их, где хрупкий кирпич заменен на сверкающий мрамор — и все это достигнуто за какие одиннадцать лет правления Нерона Цезаря, и достигнуто только потому, что Нерон Цезарь оказался неуязвим для искушений власти и ради блага всего общества повернул ее против тех, кто иначе воспользовался бы ею ко злу. Натурально… — и Сенека скорчил забавную рожу, как будто пытался проглотить извивающегося слизняка. — Натурально, мы живем в лучшую из эпох. Золотой век вернулся.

Он остановился и посмотрел на меня, словно бы ожидая от меня какой-то реакции.

А я просто сидел там с разинутым ртом. Убей меня, он был прав, мы жили в прекрасное время, и все благодаря Луцию Домицию — ну, кто бы мог подумать?

— Видишь? — продолжал Сенека. — Только голые факты; чистая правда; можешь пойти и перечесть эдикты или засесть в библиотеке и просмотреть записи по запасам зерна и казенным тратам. Все правда — как и факты, которые представит обвинение, выступление которого, думаю, прозвучит как-то так…

Он сделал паузу, чтобы изменить выражение лица: нахмурил брови и поджал губы. Довольно пугающий вид он приобрел, совершенно недружелюбный.

— Мы живем, — сказал он, — в проклятом городе в самые гнусные времена, поверженные под пяту чудовища, имя которого вовеки веков будет служить символом дикости и порока. Убийца — слово безнадежно неподходящее, и нам нужно изобрести другое, чтобы поименовать человека, который убил сперва своего дядю, затем его верных советников, затем самый цвет знатнейших наших семей: Лепиду, Силана, Рубеллия Плавта, Корнелия Суллу, затем двоюродного брата, невинного Британника, а затем пролил кровь собственных жены и матери. Урод — а каким еще словом описать аристократа, сенатора, императора, который раскрашивает лицо, завивает волосы, выряжается в отвратительные наряды актеришки и выставляет себе на потеху всему миру, декламируя стихи и исполняя музыку в театре, куда силой загоняют сенаторов и простых римлян, под страхом каменоломен принуждая смотреть этот извращенный спектакль? Заурядный поджигатель — ужель вы столь наивны, что способны поверить, будто смертоносный ад, пожравший возлюбленный нами город, был случайностью, делом рук варваров или людоедов-христиан, если на еще не остывший пепел слетелись по зову тирана греческие архитекторы, греческие скульпторы, греческие садовники и консультанты по дизайну, чтобы, расшвыривая ногами обугленные кости невинно убиенных, приступить к закладке основания непристойного дворца деспота, святотатственного храма его гнусной мегаломании? Что до других обвинений — нечеловеческая извращенность, ненасытная похоть, беспечное мотовство, бессердечная жестокость — язык отказывает мне, у меня нет слов, сам Аполлон не смог бы выразить то, что зрят наши очи в каждом переулке, на каждом углу города, отравленного мерзостью этого чудовища.

Ну, я прямо обалдел. Все эти бедолаги, которых он убил, и Великий Пожар — ведь если подумать, слишком много совпадений, правильно? — и, конечно, нечеловеческая извращенность и ненасытная похоть. Проклятие, думал я. Вот же ублюдок!

— Все это правда, — спокойно продолжал Сенека, подкрепившись горстью острых крендельков из своей чаши. — И все ложь, как и утверждения защиты — факты те же самые, но слегка различается интерпретация — и золотой век превращается в царство террора со сменой пары прилагательных. Защитник улыбнется, признает убийства, указав, что с любой точки зрения мир стал гораздо лучше без Лепиды, Силана, Рубеллия Плавта, Корнелия Суллы, Нарцисса, Палласа, Британника, Октавии и Агриппины. Даже если и некоторые из них были невиновны — настолько, насколько вообще может быть невиновен римский аристократ — оставшись в живых, они могли стать символами восстания; тысячи могли погибнуть только потому, что Нерон Цезарь позволил себе роскошь милосердия. А обвинитель потребует вычеркнуть из списка заслуг запасы зерна, правосудие для провинциалов и искоренение коррупции: это деяния не Нерона, а Сенеки; Сенеки и Бурра — двух честных людей, которым выпала злая судьба служить тирану, и которые заплатили за мудрость и отвагу своими жизнями…

Тут Сенека осекся и ухмыльнулся мне, и сказал:

— О, я не говорил тебе? Я скоро умру. Это будет самоубийство, достойный способ уйти из жизни, избежав тягот суда и казни. Понимаешь, выяснилось — после всех этих лет — что за мной числятся кражи из казны и манипуляции политикой в угоду своей клике (как как бы дико это не звучало, но я бы не смог стать четвертым из самых богатых людей мира, сочиняя философские книги) и, наконец, участие в заговоре неописуемо гнусного Кальпурния Пизона с целью убить императора. На самом дело, — добавил он, подмигнув, — это мой шестой заговор за пять лет, но этот шут Тигеллин и слона не способен разглядеть, даже если тот начнет карабкаться по его носу — поэтому-то, собственно, я и сделал его префектом претория, ясное дело. Понимаешь? — продолжал он, сделав изящный жест. — Все правда и все ложь; поскольку я действительно сделал кое-что полезное — нет, мы с Нероном Цезарем вместе сделали кое-что полезное для наших сограждан, и каждый из нас по отдельности замешан в делах, о которых тебе придется составить собственное мнение. Например, Кальпурний Пизон — Пизон скажет тебе, что мы с ним планировали избавить Рим от чудовища, что мы освободители наподобие Брута и Кассия. Я могу сказать, что делал это ради власти и денег; мне до того нравится собственный профиль, что я совершенно уверен — на десятигрошовой монете он смотрелся бы чудесно, взирая на торговцев рыбой и чесноком поверх этого аристократического носа, — он вздохнул, поднялся, помедлил, чтобы растереть ногу (думаю, судорога). — Единственное, чего ни в коем случае не допустит ни защита, ни обвинение, так это чтобы ты поверил, что правда все — и все хорошее, и все плохое — и что человек может быть и хорош, и дурен в одно и то же время, и способен переходить из одного состояния в другое с той же скоростью, с какой гонец снует туда-сюда, доставляя поручения. И это, мой юный похититель плащей из раздевалок, самое глубокое философское заключение, которое ты сможешь купить в этом городе за аурус, даже неподдельный; но даже при этом оно не перестает быть конским дерьмом. Единственная истина… — он перестал улыбаться и просто посмотрел на меня, если вы понимаете, что я имею в виду. Один из этих взглядов. — Лишь тот ты настоящий, который выходит на берег после кораблекрушения, тот, который остается стоять после битвы на пороге собственного дома, тот, которого видит в тебе твой пес, когда ты возвращаешься домой. А теперь, — добавил он, — мне, кажется, нужно отлить, — и, забросив в рот последнюю горсть крендельков, он побрел в направлении уборной.

И вот, значит, я сижу в каком-то саду какого-то дома. Только я и мои мысли. Вы уже знаете, что мне довелось побывать в разных довольно поганых местечках — в камерах смертников, на крестах и бог знает, где еще — но этот сад мне вспоминать неприятнее всего.

Я потратил довольно много времени, пытаясь убедить себя, что какая мне разница? Какая разница, в чем там был замешан Луций Домиций в старые времена? Я тогда едва знал его, он был всего лишь человеком, который спас меня от смерти на кресте, поскольку ему приглянулся мой брат. В целом он мне тогда нравился, пожалуй. Да, он был богатым ублюдком — богатейшим ублюдком из всех богатых ублюдков, император Рима — и этим все сказано, конечно; от этих типов можно ждать чего угодно, любого поганства, которое только можно вообразить, потому что ничем другим богатые ублюдки не занимаются. Но с другой стороны, он снял меня с креста, которого я полностью заслуживал, поскольку был вором, который попался. Он меня снял оттуда, а то, что я вообще оказался на кресте — моя вина, никак не его. Так что, если подумать, решил я — он нормальный мужик, во всяком случае, по меркам богатых ублюдков.

А потом случилась эта история. Мы сбежали из дворца, Каллист — твою мать, подумал я, ведь все хорошее кончилось с его смертью, так ведь? — Каллист отдал жизнь за Луция Домиция, а Каллист в принципе не мог ошибиться в человеке. Если он считал, что ради Луция Домиция можно умереть, то уж никак не мне с этим спорить. Уж точно не мне, самому тупому в нашей семье. А потом были долгие годы совместных странствий, голода и преследований; все это время он уже не был богатым ублюдком, он был бедным ублюдком и вором, таким же, как я, не лучше и не хуже — так что да, я пришел к заключению, что с ним все в порядке, потому что так думал Каллист и потому что так думал я, судя по собственным наблюдениям. Вы, конечно, можете сказать: разумеется, Луций Домиций не делал ничего дурного, пока вы с ним бродяжничали, потому что у него не было ни единого шанса вернуться к старым фокусам, вы оба были слишком заняты уклонением от встреч со стражей и попытками выжить на гнилом зерне, не имея ни времени, ни возможностей для всякого дерьма. Ну, я не буду с этим спорить. И переживать по этому поводу тоже не буду. Как если бы вы были магистратами, а меня притащили пред ваши очи за кражу сандалий в бане, а я был заявил: на самом деле я невиновен, потому что в душе я честный, трудолюбивый фермер, никому не желающий зла, просто меня лишили шансов стать им. Вы бы расхохотались до слез и отправили меня на рудники — и совершенно правильно. Сидя в курульном кресле, а не стоя перед ним, я бы поступил точно так же. Ну, и где же теперь ваш аргумент?

И я сказал себе: слушай, ты маленький грек, жалкий жулик, весь мир стремится тебя убить, и единственный человек во вселенной, который может быть на твоей стороне — это Луций Домиций, так какая нахрен разница, что он мог натворить? Если станешь тонуть, то ухватишься за его руку. И кроме того, не твое дело, чем занимаются другие, пока они занимаются этим не с тобой.

И если весь остальной мир думает иначе, пусть идет в жопу. А эта Бландиния, эта кровожадная лживая сука, которая, может, и пощадит тебя, если у нее будет такое настроение — с кем ты, с ней или с единственным во всем мире другом?

Жалко, что она осталась в живых — и станет причиной твоей смерти.

И это тоже была полная хрень, конечно, потому что опять же Каллист ее спас, а Каллист не ошибался в людях, так ведь? Если он решил, что она того стоит, кто ты такой, чтобы называть ее кровожадной сукой?

Все это я не мог совместить.

Понимаете теперь, что я имел в виду, говоря про богов? Конечно, если и есть какие-то причины для существования богов помимо их скотских развлечений, то разве не должны они говорить нам: это правильно, а это неправильно, запомните накрепко, потому что позже состоится экзамен? Но говорю вам, я сидел в этом саду совсем один и прислушивался: они не сказали ни слова. Даже не пернули. Думаю, все боги — римляне. Это многое объясняет, если хотите знать мое мнение.

И да простит меня Бог — я вдруг подумал: если боги таковы, то, может быть, Каллист был богом. Вы знаете, как они развлекаются, скитаясь среди несчастных смертных, притворяясь, что они одни из нас, как жулики, рассказывающие про себя сказки; как я, например, или Луций Домиций. Просто предположим, что Каллист был замаскированным богом; и я любил его, и Луций Домиций любил его, и кровожадная сука Бландиния любила его, потому что такова нормальная реакция смертных на бога — как у кошек на кошачью мяту. И вот этот богатый ублюдок, бог, спускается вниз, все запутывает, и когда мы все запутываемся тоже, как овцы в шиповнике, рвет когти на Олимп и усаживается смотреть, какой бардак мы учиняем, пытаясь освободиться. Может, любовь и есть вот это самое — поганая игра, в которую боги играют смертными, невинными и уязвимыми, как дети. Может, Каллист был богом, и тогда мы ни в чем не виноваты. Мы можем возложить на него всю ответственность. В этом смысле, возможно, он спасет нас всех. Опять.

На этой стадии мозг мой начал зудеть, так что, наверное, и к лучшему, что меня прервали, прежде чем он вскипел, как овсянка, и полился у меня из ушей.

Во двор вышли Александр и Хвост, неся пару небольших столов с накрытыми салфетками блюдами. Когда я увидел их, первой моей мыслью было: ох черт, она передумала и меня убьют, и потом — да, но столы, хавчик? Зачем заморачиваться отравлением, если удар по башке гораздо быстрее и дешевле? И если они собираются закормить меня до смерти заячьими тарталетками в горшочках — ну что ж, есть куда худшие способы уйти из жизни. Скорее всего, она приказала: получше смотрите за пленником, или что-то вроде этого, что они восприняли как указание приготовить что-нибудь изысканное.

— Просто перекус, — сказал Александр, снимая крышку над плечом барашка по-этрусски в подливке с пюре из лука-порея и фасоли. — Чтобы ты слегка подкрепил силы, не более.

Прекрасно, если не задумываться, на что мне эти силы понадобятся. Этого я, конечно, не сказал.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны.

Хвост сказал, что это пустяки, и у меня возникло подозрение, что он чем-то расстроен. Почти виноват. А мгновением позже Александр подтвердил это, добавив, что это самое малое, что они могли для меня сделать. Это было уже интересно.

— О? — сказал я. — Что ты имеешь в виду?

Они переглянулись, как парочка смущенных горных пиков.

— По правде говоря, — сказал Хвост, — нам немного не по себе из-за… ну, ты понимаешь.

— Это было неправильно, — сказал Александр. — В смысле, он был так добр к нам. Мало про кого это можно сказать, понимаешь ли.

О ком он говорил — о Поллионе или Луции Домиции? Могло быть и так, и эдак, но только если они чувствовали вину перед Поллионом, зачем проявлять участие ко мне? Я решил попытать удачу.

— Да, — сказал я. — Ну что ж. Со всем уважением, но там, откуда я родом, говорят, что словами дела не поправишь. Он вам верил.

Я вам честно скажу, несмотря даже на их размеры и устрашающий вид, я почти пожалел, что сказал это, потому что мое заявление определенно причинило им боль. Александр отвернулся; Хвост застыл, уставившись на носки сандалий. Они не пришли в ярость, ничего такого — им было просто очень стыдно. Некоторые время они стыдились (а плечо барашка по-этрусски тем временем стыло, но я не хотел сбить настроение; горькие упреки звучат не так убедительно, если изрекать их с полным ртом). Затем Александр сказал:

— Знаешь, что самое плохое? — Хвост положил ему руку на плечо, но Александр стряхнул ее. — От чего мне очень, очень худо? — продолжал он — Он был моим героем, понимаешь? Я боготворил его: эти чудесные песни и поэмы, этот голос — я был на всех публичных выступлениях, я даже переодевался сенатором — пурпурная полоса и все прочее, чтобы пробраться на концерты для узкого круга. Люди считают, что если ты гладиатор и родился в деревне, то лишен утонченных чувств, не способен ценить музыку и поэзию. Херня, — яростно выплюнул он. — В те времена я бы охотно отдал правую руку за возможность встретиться с ним и сказать, как я люблю его музыку. Ну вот, я сказал это. Кто-то предлагал представить меня, но я не решился, я был слишком робок. Я хочу сказать, это было все равно как встретиться с Фебом Аполлоном — что я мог сказать ему? И вдруг выяснилось, что я с ним действительно встречусь…

— Чтобы дать ему по голове, — пробормотал я. — Ты должен гордиться.

— Не надо, — Александр содрогнулся. — Послушай, ты должен верить мне, мы ничего не знали. О, мы знали, что она командует представлением, но считали, что она действует по указке Поллиона. Мы не знали, что она связана со Стримоном и его бандой. Иначе…

— Серьезно? — перебил я. — И где же вы были, когда они ворвались и принялись убивать направо-налево? Вы двое вполне могли их остановить. Или вы испугались?

Хвост дернулся, когда я это сказал, но Александр только печально посмотрел на меня.

— Мы были на кухне, понимаешь? — сказал он. — Мы резали лук, и вдруг вбегает толпа мужиков с мечами и дубинками. Мы же понятия не имели, что происходит. Мы решили, что это, должно быть, ограбление, только они сказали нам: оставайтесь на месте, и никто не пострадает. Слушай, мы покинули арену живыми и почти невредимыми, мы за свое заплатили. Ты хочешь, чтобы мы вдвоем кидались на десяток вооруженных мужиков, даже не разобравшись, что происходит? Нет, мы не двигались и они не двигались, а потом кто-то позвал их, они свалили и оставили нас одних, потом мы услышали крики и бросились в обеденный зал, но все уже было кончено. Только трупы повсюду. Мы по-прежнему не понимали, что происходит, но тут появилась Бландиния и сказала нам…

— Мы должны были убить ее, — пробурчал Хвост. — Да только это ничего бы не исправило. И нам не хотелось, чтобы нас грохнули люди Стримона, благодарю покорно.

— А потом, — продолжал Александр, — она сказала, что идет за тобой — так мы узнали, что ты арестован, поэтому пошли с ней и забрали тебя оттуда. Вот и все, что мы сделали, честное слово.

Я вздохнул. На самом деле я не мог их винить, но и признавать это не собирался.

— Вот именно, блин, — сказал я. — Только это вы и сделали. Не очень впечатляющее достижение, а?

И пока я это говорил, кто-то из богов, верно, шепнул мне на ушко одну штуку, потому что я продолжил:

— Если бы я был знаменитым гладиатором, лучшим гладиатором в мире, как вы, и если бы у меня был верный поклонник, которой боготворил землю, по которой я ступаю…

Александр тихонько всхлипнул, как голодный пес, но я продолжал.

— Если бы он оказался в смертельной опасности, я бы уж попытался спасти его, вместо чтобы стоять и ныть. Он верил в вас обоих. Он все время о вас говорил, знаете? — да как вы были хороши, да как он мечтал познакомиться с вами, все в таком духе. Я уверен, когда его тащили прочь, он думал: ничего страшного, Александр и Юлиан придут на помощь…

Это добило Александра. Он разрыдался, роняя огромные слезы в мою фасоль.

— Я знаю, — сказал он. — Боже, я опозорен. Это правда, мы испугались. Когда так давно не выходишь на арену, забываешь, что это такое, как страшно становится при виде остро заточенного металла. В те времена, когда я еще сражался, каждый раз выходя на песок я так трясся, что едва мог удержать меч. Но к этому привыкаешь, перестаешь замечать и как-то проходишь через все, пока не наступает следующий раз. Но это было десять лет назад, Бога ради, а бить людям морды по темным переулкам — совсем другое дело; это не то же самое, что свежезаточенный меч в руках ублюдка, который собирается тебя убить. Когда эти парни заявились к нам на кухню с мечами, мы испугались, вот и все.

Мне подумалось, что я серьезно рискую — мне вот-вот понравятся эти два психа — но размышлять не перестал. Я сказал себе: Бландиния ошибалась в этих двоих; она считала их не более чем парочкой головорезов. Но только они не такие, они похожи на Луция Домиция больше, чем кто-либо еще. Под могучими мускулами и шрамами скрываются деликатные и чувствительные натуры; они артисты. Так кого они послушают, когда все встанет раком — меня или ее?

— Все в порядке, — сказал я, и они посмотрели на меня, как утопающие на веревку. — Я все понимаю. Это не ваша вина.

Я не особенно часто сталкиваюсь с благодарностью, особенно с благодарностью, адресованной лично мне. Забавное ощущение, испытываешь одновременно самодовольство и чувство вины, как будто афера удалась.

— Спасибо, — сказал Александр. — Спасибо тебе за эти слова.

Я кивнул.

— Не переживай, — сказал я. — Все в порядке. Ладно, вы собираетесь мне помочь или что?

Они призадумались, но лишь на секунду.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Хвост.

— Мне казалось, это очевидно, — ответил я. — Мы должны выбраться отсюда и спасти Луция Домиция.

Вид у Хвоста стал озадаченный.

— Это кто? — спросил он.

— Нерон Цезарь, идиот, — рявкнул Александр, не поворачиваясь. — Но погоди-ка. Мы ведь даже не знаем, где он.

Я посмотрел на него суровым, твердым взглядом.

— Но можем узнать, — сказал я.

— Узнать? Как?

— Ну, — сказал я, — вы можете взять эту суку за горло и давить, пока она не скажет. Это должно сработать.

Предложение им почему-то не понравилось, так что я продолжал:

— Или же вы можете сходить и спросить Стримона, если думаете, что так проще. Лично я бы попытал удачу с Бландинией.

Они некоторое время поразмыслили над вариантами.

— Ладно, хорошо, — сказал Хвост. — Жди тут, мы скоро вернемся.

Они ушли тем же путем, каким и пришли, а поскольку мне было нечем заняться, я занялся плечом барашка по-этрусски. Он был неплох, только остыл.

У Бландиния по сравнению с прошлым разом самоуверенности поубавилось; она пребывала в совершеннейшей ярости, но при этом была страшно напугана. Думаю, она поняла, что повара не настроены шутить. С чего она так решила, я не знаю, хотя, возможно, гигантские пальцы Хвоста, сжимавшие ее горло, могли и навести ее на определенные подозрения.

— Вы рехнулись, — сказала она несколько сдавленным голосом. — Вы все. Если вы немедленно не прекратите, вы покойники.

Я, конечно, тут же перепугался, но, к счастью, Александр с Хвостом не были такими трусами, как я. Но я никогда и не утверждал, что я храбрец.

Совсем наоборот.

— Говори, где он, — сказал Александр. — А то голову оторву.

Вы знаете, мы то и дело что-нибудь такое говорим: я тебе башку оторву, я вобью тебе зубы в глотку, я тебе глаз на жопу натяну, но на самом деле эти выражения означают обычно примерно следующее: наверное, я смогу причинить тебе некоторый ущерб, а с другой стороны, может, и не смогу. Но когда эту фразу произносил Александр, становилось совершенно очевидно, что он именно так он и сделает. Ему было достаточно кивнуть, чтобы Юлиан чуть напрягся, сломал ей спину, крутанул — и долой голова, как печать с горлышка. Мне даже стало нехорошо, но за развитое воображение приходится платить.

Так или иначе, суть она уловила.

— Нет, послушайте, — сказала она с куда меньшим апломбом. — Я бы сказала, если б знала, но я не знаю. Правда, не знаю. Да и с чего бы ему мне говорить? Мне не нужно это знать, а в его деле вполне разумная предосторожность — чем меньше людей что-то знает, тем лучше. Стримон, может, и туповат, но на это у него мозгов хватает.

Похоже, она говорила правду, но я хотел услышать другое.

— Она врет, — сказал я. — Конечно же, она знает, она же из тех, кто вечно хочет все знать в подробностях, просто на случай, если нарисуется возможность. Надавите чуть посильнее и она все расскажет, точно вам говорю.

Хвост засомневался, но слегка усилил хватку; на мгновение я испугался, что он перебрал, потому что глаза у нее вылезли из орбит, она издала неприятный булькающий звук и задергалась.

— Хорошо, — прохрипела она. — Хорошо. Отпусти меня, Бога ради.

Я кивнул — подумать только, командую тут, что твой стратег — и Хвост ослабил нажим, чтобы она смогла вдохнуть.

— Итак? — сказал я.

— Я только предполагаю, — просипела Бландиния, — но у Стримона малина на Долгой улице, как раз за дубильным двором. Больше мне ничего в голову не приходит.

Хвост нахмурился.

— Который дубильный двор? — спросил он. — Там их два.

— Что? — она пыталась пропихнуть воздух через горящее горло. — Я не знаю, я даже не была там, только слышала, как другие про это говорят. Место на Долгой улице, сразу за дубильным двором — вот все, что я знаю. Правда.

Я чуть не расхохотался.

— И это все, на что ты способна? — спросил я.

— Пожалуйста, отпустите. Скажи ему отпустить меня, я не могу вдохнуть.

Лицо ее приобрело странноватый цвет, и я подумал, что она должна быть холоднее Альп зимой, чтобы продолжать врать так близко к смерти.

— Отпусти ее, — сказал я. — Она говорит правду. Совершенно бесполезную, но больше она не знает.

Александр скривился и кивнул Хвосту (откуда взялась эта цепочка подчинения? — промелькнуло у меня в голове) и тот чуть-чуть развел свои огромные пальцы.

— Ну, — сказал я. — И что же нам с ней делать?

Было совершенно очевидно, что от этих двух никаких разумных предложений ожидать не приходилось. Прирожденные ведомые, оба. Стало быть, это мне предстояло выдвинуть блестящую идею. Ненавижу это дело.

— Мы возьмем ее с собой, — сказал я.

Александр засомневался.

— А что, если она завизжит и поднимет переполох? — сказал он. — Люди начнут пялиться, а нам не нужны неприятности.

И тут Аполлон поразил меня стрелой-озарением.

— Ну, это просто, — сказал я. — Вы знаете, что делать, — с этими словами я потер затылок, как будто он все еще болел.

Намек достиг цели. Александр сжал кулак и треснул Бландинию по голове, и она потухла, как светильник. Заснула на руках у Хвоста, будто вернулась с ночной гулянки.

Очень мило.

— Чудесно, — простонал Хвост. — Мне что, тащить ее до самой Долгой улицы?

— Паланкин, — сказал я. — Тот, в котором меня сюда принесли. Он все еще тут?

Время признаний: я люблю кататься в паланкинах. Чрезвычайно глупая страсть, да. Подозреваю, дело в том, что паланкины — это самая сущность богатых ублюдков. Ну, то есть, вы видите их на улицах на плечах огромных германцев или ливийцев, на такой высоте, что перекладины обрывают уши не успевшим увернуться беднякам — в этом содержится все, что характеризует богатого ублюдка, если вы понимаете, о чем я. Не то чтобы я много переживал за богачей, но возможность хотя бы недолго побыть одним из них всегда вызывала у меня дрожь восторга — возможность посматривать сквозь задернутые шторы сверху вниз на лысины нищебродов. И конечно же, если я когда-нибудь стану богат, — а это примерно так же вероятно, как то, что мою старушку-матушку возьмут на небо и поместят среди звезд в виде созвездия Пьяной Старой Кошелки — но если я когда-нибудь сделаюсь богат, то моим первым приобретением станет роскошный паланкин с шестью носильщиками — одинаковыми как на подбор фракийцами или лузитанцами. И конечно же, в паланкине со мной обязательно будет сидеть, прильнув к моему плечу, красивая молодая девушка, потому что если уж делать что-нибудь, так делать на совесть; разумеется, девушка моей мечты не будет пребывать в отключке, и ехать мы с ней будем куда угодно, но только не выручать Луция Домиция из рук могущественнейшей уличной банды в мире, даже если предположить, что нам удастся найти их логово. Такие вот маленькие детали способны совершенно отравить удовольствие от исполнения мечты.

Найти дубильный двор на Долгой улице оказалось совсем нетрудно. Всего-то надо было выбраться на Долгую улицу и вдохнуть. Убейте меня, не понимаю, как окрестные жители терпят рядом что-то столь вонючее, но таков уж Рим: величественные здания поднимаются из трущоб и грязи, как аристократ из канавы. В общем, мы нашли дубильню, и по обе стороны от нее стояли дома, с виду вполне достойные служить бандитской берлогой, хотя никто из нас не представлял, как она вообще должна выглядеть.

— И что теперь? — услышал я вопрос Александра снизу, из-под пола. — В дверь постучим?

Я отдернул штору.

— Ладно, — сказал я. — Теперь давайте найдем второй.

Понятия не имею, почему они меня слушались, но они слушались. Второй дубильный двор располагался на другом конце улицы, и по бокам его располагались практически идентичные первым здания. Я уже собирался сдаться, когда увидел кое-кого знакомого.

Очень полезный дар — память на лица. Конечно, без него в нашем деле не протянуть дольше месяца: ты должен обладать способностью узнать человека мгновенно, увидев его уголком глаза за пятьдесят шагов, и вспомнить, что он стоял в толпе, когда ты проворачивал такую-то и такую-то аферу в таком-то и таком-то городе и потому крайне не умно повторять тот же самый фокус у него на виду. В общем, я видел того парня всего лишь долю секунды, но сразу понял, что в прошлый раз встречал его на постоялом дворе, где меня держал Аминта, и парень этот был одним из людей Сицилийца.

— Стоп, — сказал я. — Мы на месте.

Я отогнул уголок шторы и проследил, куда тот чувак направляется. Я видел, как он пересек улицу, подошел к воротам большого старого дома, немного помедлил, оглядываясь кругом, а затем стукнул в дверь четыре раза: так-тап-тап-ТАМ. Дверь открылась, он юркнул внутрь, дверь захлопнулась; на все про все ушло столько времени, что можно успеть съесть виноградину. Вот удача-то, сказал я себе.

— Что с Бландинией? — спросил Хвост, когда я выбрался из своего передвижного орлиного гнезда и рассказал, что высмотрел. — Нельзя оставлять ее в паланкине. Что, если она очнется?

Я вздохнул.

— А можно еще раз ее приложить? — спросил я.

— Вообще-то нет, — ответил Александр тоном опытного врача. — Эффект от удара по башке, как это называется — не кумулятивный. Я имею в виду, нельзя просто подкреплять удар небольшим щелчком каждые два часа, чтобы он сохранял свежесть.

Я задумался, и придумал решение не так чтобы очень гениальное, но посмотрел бы я на вас, если бы попытались выдать что-нибудь получше на лету, когда большая часть мозга забита страхом смерти.

Представьте, что вы привратник, хорошо? Вы сидите в своей норе, размышляете над своими привратническими заботами, как вдруг в дверь начинают лихорадочно колотить. Вы поднимаетесь, собираетесь с мыслями, отодвигаете маленькую заслонку и спрашиваете, что это еще, блин, за переполох?

Сквозь щель в двери вы видите остролицего маленького грека, а за его спиной — двух страшилищ с девицей на руках, которая выглядит не особенно свежо. Скорее она безжизненно висит на поддерживающих ее здоровяках.

— Открой долбаную дверь, — шипит остролицый тип. — Давай, люди же пялятся.

Его требовательный тон вгоняет вас в легкую панику, но существуют приказы, один из которых гласит: не открывай никому, кого не знаешь.

— Да кто ты такой? — спрашиваете вы нервно. Остролицый выплевывает цепочку греческих имен. Для вас они совершенно ничего не значат. Мягко говоря, вы в затруднении. С привратника могут спустит шкуру, если он позволит войти чужакам, и то же самое произойдет с ним, если он заставит ждать важных посетителей.

— А она кто такая? — спрашиваете вы.

Один из костоломов на заднем плане интересуется, какого хрена они тут торчат; голос у него недовольный. Грек смотрит на вас и говорит:

— Тебя, блин, это не касается. Быстро открывай!

Разумеется, ситуация все сильнее напоминает привратнический кошмар — и так плохо, и эдак нехорошо — и никаких критериев выбора. Вы начинаете объяснять, как вам жаль, но:

— Тебе, твою мать, через минуту станет охренеть как жаль, — говорит остролицый, — если ты не откроешь свою проклятую дверь! Ты очутишься на свежем воздухе с мотыгой в потных ручонках, если наш Стримон услышит, что ты держал это яблочко на улице, пока ее добивала лихорадка.

В этот момент девица жалобно стонет (возможно, первый полезный поступок в ее жизни, и совершила она его только потому, что пребывала без сознания и понятия не имела, что происходит), а внутренний голосок заявляет: давай, они точно здесь по праву — разве найдется во всем городе хоть один псих, который попытается проникнуть в этот дом обманом? И вы со всем проворством отодвигаете засовы и распахиваете двери так быстро, как только можете, а один из здоровяков сует вам в руки девицу в отключке и говорит:

— Подержи-ка секундочку.

Вы подхватываете девушку, чтобы она не упала на пол, тут в затылке у вас что-то взрывается, и следующее, что вы видите… ладно, это представлять необязательно, а то будут мучить кошмары. В общем, идею вы уловили. Угловатая, как Египет и безумная, как горшок с хорьками, но кому какое дело? Больше везения, чем расчета, но она сработала.

Итак, мы попали внутрь, чувствуя себя крайне заметными и ужасно, ужасно, ужасно одинокими. Вы, конечно, слышали о Семерых против Фив.

Ну вот, а мы были Двое против Стримона (себя я по понятным причинам не считаю) и шансы у Семерых были получше. Кроме того, разве всех Семерых не перебили? Я не помню. Когда матушка рассказывала про них, я, наверное, отвлекся.

Оказалось очень кстати, что один из нас сохранил здравомыслие. Говорите об Александре что хотите, но он был вроде ежика из поговорки — ну, помните, что лиса знает много трюков, а ежик только один, но хороший. Для подобных ситуаций у него в запасе имелась только одна схема.

— ПОЖАР! — заорал он, а уж орать он умел огого, поверьте на слово; меня чуть не сдуло — а чтобы добавить немного убедительности, он схватил жаровню привратника и запустил ее через двор. Чистая случайность, что она приземлилась на штабель амфор у дальней стены. Еще более чистая случайность, что в амфорах оказалось ламповое масло. Дуракам везет, скажете вы, но если это так, то почему мне везет так редко?

Если только что никакого пожара не было, то теперь это был всем пожарам пожар — я помню, еще подумал, глядя на охваченный оранжевым заревом двор, что на сей раз Александр перебрал с отвлекающими маневрами. Вообще-то он был не виноват, конечно, потому что кому вообще пришло в голову складировать месячный запас масла рядом с конюшнями, то есть с соломой и сеном?

Это еще одна черта Рима, которую я не люблю. Проклятый город — просто одна большая огненная ловушка.

Сдается мне, вся ситуация была исполнена замечательно идиотической иронии.

Пожар начался. Благодаря сильному ветру, который подхватывал тлеющие угли и пригоршнями расшвыривал их по соседним кровлям, будто сеял ячмень, пламя охватило весь квартал за время, которого хватило бы, чтобы съесть яблоко; люди метались в панике, крича и толкаясь, как это вообще у людей в обычае; какие-то бедолаги пытались действовать разумно и организовать цепочки с ведрами, другие мчались, вопя, не в том направлении или бросались в горящие дома, чтобы спасти детей, вытащить немощных родственников или пограбить. Во время пожара перед глазами раскрывается весь набор хороших и дурных сторон человеческой природы: отвага и трусость, алчность и холодный расчет и сотни тончайших оттенков глупости — жаль, что все это с такой скоростью проносится прямо у кончика носа, а три или четыре захватывающих представления идут одновременно; неважно, насколько вы наблюдательны, вы обречены пропустить пару-тройку бриллиантов — поразительную демонстрацию самоотверженной храбрости или коллекционное издание беспрецедентного эгоизма. Пожар не хуже театра позволяет возогнать самую сущность смертных до девяностодевятипроцентной чистоты. Дым и прочее дерьмо тут абсолютно ни к чему, но они, возможно, нужны для создания атмосферы.

Ну так вот, прямо у меня перед носом разворачивалось фантастическое представление: Рим Полыхающий — трагикомическая экстраваганца в двенадцати одновременно идущих частях, а я, как обычно, смотрел в другую сторону. Нет, я даже не воспринимал себя, как зрителя: наоборот, я вскарабкался на сцену и буквально проломил дорогу к роли. Думая об этом в сказочном алхимическом свете ретроспективы, я могу понять, почему истинных римских аристократов так раздражают попытки уважаемых людей выступать на сцене в компании актеришек. Вот, например, горящий Рим, трагедия космических пропорций, пожирающая жизни десятков и сотен несчастных ублюдков, богатых и бедных; а вот я, неприметный маленький грек, осмелившийся использовать ужасающую катастрофу и качестве фона для своей собственной заурядной пьески, своего личного побочного сюжетца. В данном случае все было еще хуже, потому что я пошел дальше. Я сам послужил причиной проклятого пожара, приведя в сюжет Александра с его склонностью при малейшем затруднении поджигать декорации. Вы знаете, как много людей свято верят в то, что Луций Домиций Нерон Цезарь учинил Великий Пожар только для того, чтобы создать живописный фон для своего «Падения Трои» под аккомпанемент арфы? Так вот, это как раз неправда; но не подлежит сомнению тот абсолютно достоверный факт, что Гален Афинянин, представитель совершенно другого артистического жанра, учинил Пожар на Долгой улице просто в качестве мизансцены (надеюсь, это правильный термин) в его балете для трех идиотов и контуженой девицы под названием «Спасение Луция Домиция». Боюсь, безо всякого аккомпанемента, но чего вы ожидаете, ангажируя всякий сброд?

Не вполне уверен, что я хочу этим сказать. То есть какой-то смысл тут определенно имеется, и его на раз бы извлекли Сенека, Петроний Арбитр или Ювенал, но вместо них у вас есть только я. Возможно, вы сами сможете его найти — в таком случае потрудитесь дать мне знать. Это если предположить, что я буду все еще жив, когда вы прочтете эти строки.

В общем, я оказался во внутреннем дворе, окруженный горящими зданиями, мечущимися людьми, которые налетали на меня и наступали на ноги, в компании Александра и Хвоста, не говоря уж о ядовитой змее Бландинии, которая, кстати, проспала все представление, что твоя престарелая тетушка, ради которой пришлось выдержать смертный бой за билеты в первый ряд. При это я думал примерно следующее: дерьмо. Ну что ты наделал? Мы же здесь ради того, чтобы спасти жизнь Луция Домиция, а он как раз в одном из этих больших зданий, только что превратившихся в пепел. Очень неумно. Мог бы придумать чего получше.

— Не стойте просто так! — завопил я. — Сделайте что-нибудь!

Александр и Хвост посмотрели на меня так, будто я был капитаном корабля, заштилевшего посреди моря, который вдруг тыкает пальцем в небо и говорит: нам туда. Ну, нельзя их винить, я только что выдвинул определенно не самое дельное предложение в жизни. Но я не знал, что делать, меня совершенно ошеломила быстрота, с которой события сменяли друг друга, не говоря уж о невообразимых масштабах сотворенной мной лажи. Не каждый день крестьянский паренек из провинции вроде меня поджигает величайший город мира. Если хотите, можете называть это сценическим мандражом.

Затем маленький тлеющий уголек приземлился Бландинии на лоб и она с визгом очнулась. Она выпрямилась, качнулась вперед, как водевильный пьянчужка, поймала равновесие, оглянулась и выдала несколько терминов, знать которые девушке совершенно не пристало.

— Вы, идиоты, — сказала она, показывая, что способна мгновенно оценить обстановку. — Что вы наделали?

Мне кажется, она угадала, как развивались события, с первой же попытки; это называется «женская интуиция». Так или иначе, мы были не в настроении объяснять, поэтому ничего ей не ответили.

— Ладно, — сказала она, и можно было расслышать щелчок, с которым ее мозги встали на место, как шарниры большого молосского замка при повороте ключа. — Пять к десяти, что он в обеденном зале, который должен быть там, — она указала на дверь на дальней стороне двора. Дверь была окружена пламенем, как настенной росписью, а снизу величественно выплывали клубы дыма.

— Ты уверена? — спросил я.

— На все сто, — сказала она. — Давайте, двигайте.

Мы двинули, и я не нахожу этому ни единой причины, кроме ее приказа. Примерно так солдаты подчиняются указаниями вышестоящих командиров, не задаваясь лишними мыслями. В общем, Александр плечом вперед обрушился на дверь, не оставив жалкой деревяшке ни единого шанса. Она превратилось в вихрь щепок и мы влетели внутрь, угодив в облако дыма столь густого, что его можно было намазывать на хлеб ножом.

Больше я ничего разглядеть не успел, потому что споткнулся обо что-то и полетел мордой вперед на мозаичный пол — хрясь!

Оказалось, что споткнулся я о труп, и мне очень жаль, что я не знаю, кем он был при жизни, потому что бедолага спас мою жизнь, хотя, наверное, и не имел такого намерения. Александр и Хвост пронеслись мимо, нырнули в густой дым, а мгновением позже оттуда раздался ужасающий грохот, как будто обрушились стены или потолок. Что-то тяжелое и совершенно смертельное.

И это был последний раз, когда я их видел. Только что они были здесь — могучие, быстрые, огромные идиоты, милейшие парни — я сужу по тому, что они были на моей стороне, мало ли, что поджигали время от времени город. В следующий момент их не стало; погибли ли они мгновенно под рухнувшей кладкой, были ли завалены и задохнулись в дыму, находились ли они еще в сознании, когда до них добрался огонь — увы, я просто не знаю этого. Они выпрыгнули из моей жизни так же внезапно, как и ворвались в нее, и таков был их конец.

Проклятье, думал я, выскакивая оттуда как кролик с подпаленной задницей. Бландинии тоже нигде не было видно — может быть, ее накрыло тем же обвалом, но почему-то я сомневался в этом; такие как она не умирают, если только их со всей решительностью не умертвить.

Не важно. Мы пытались спасти Луция Домиция, но затея с самого начала была обречена на неудачу, и я очень, очень сожалел, что вообще начал действовать. Мне по сей день неизвестно, скольких жизней стоила идея, сперва казавшаяся такой неплохой. Все это целиком моя вина. Извините.

В любом случае, это был конец всего. Луций Домиций, два повара-гладиатора, а возможно, и сука Бландиния тоже — практически все, кого я знал в Риме, были теперь мертвы, а я, как всегда, остался совсем один и в полной заднице. Я побрел через двор, даже не думая бежать. Какой смысл? В тот момент я бы не слишком переживал, если бы горящее бревно рухнуло на мою тупую голову и стерло меня из этой истории.

— Гален? — произнес голос у меня за спиной. — Кой хрен ты тут делаешь?

Я повернулся кругом. Угадайте, кто это был.

Даже я не узнал бы его в тот момент, наверное. Во-первых, он был залит кровью, во-вторых, промок насквозь — волосы прилипли к голове, его покрывал слой пепла, штукатурки и Бог знает чего еще. В правой руке он держал германский длинный меч с лезвием, согнутым почти под прямым углом.

— Гален? — повторил он. — На что это ты так уставился?

О, да ни на что. Просто на мертвеца, который вдруг возродился к жизни.

— Ты цел? — спросил я. — Выглядишь хреново.

— Ты тоже, — ответил он. — Слушай, есть какие-то причины, по которым ты торчишь тут, как хрен в горшке? Может, ждешь кого?

Я покачал головой.

— Прекрасно, — сказал он. — Тогда давай убираться отсюда.

Ну, а почему бы и нет? В его устах это прозвучало как приглашение слинять с унылой семейной встречи или праздника урожая: давай-как потихоньку ускользнем за угол, я знаю там одну неплохую винную лавку. Пусть другие тушат огонь и оттаскивают тела, а мы пока пропустим по маленькой. Совершенно согласен, подумал я, какая прекрасная идея. Жалко, что я не дал себе труда подумать два раза.

Улица была полна народу, каждый путался под ногами у каждого, торопясь убраться подальше. Мы не спешили (это одна из приятных сторон заколдованной жизни — ты не паришься по поводу случайной смерти — от падения стены, скажем, или горящей балки. Ты просто плывешь мимо суетливых смертных и все у тебя прекрасно). Когда мы оставили пожар позади, мимо пронеслась большая телега, набитая здоровенными мужиками с длинными баграми и тяжеленными молотами: пожарная команда торопилась разнести побольше домов в противопожарной полосе. Изначально это была идея Луция Домиция, хотя вся слава досталась Веспасиану, который вовремя ее подрезал.

— Ладно, — сказал я. — Кой хрен с тобой было?

— Что? — он, кажется, думал о чем-то другом. — О, да не о чем рассказывать, в общем-то. Вот только что меня забалтывает этот тип Поллион… ты не знаешь, кстати, он это серьезно? Я не могу представить, чтоб кто-нибудь был так одержим моими сочинениями — даже я сам. В общем, тут раздался грохот, я оглянулся — и бац! все потемнело. Очнулся я в амбаре или на конюшне — короче, какой-то деревянный сарай, на полу солома и воняет скотиной. Какой-то ублюдок привязал меня к балке, поэтому очнулся я от судорог в ногах и спине; не успел я открыть глаза и спросить, ой, где это? как какой-то здоровенный козел врезал мне по морде и спросил: ну, где это, где оно спрятано? Бог знает, о чем он говорил. Я решил, что он или безумен, как сорока, или принимает меня за кого-то другого. Каждый раз, когда я пытался что-то сказать, он лупил меня по роже. В общем, он занимался этим какое-то, по-моему, очень долгое время, а потом угадай, кто пришел?. Никогда не догада…

— Сицилиец, — сказал я.

— Чего? О, ты знал!

— Он главарь банды, — сказал я. — Его зовут Стримон.

— Стримон, — повторил он. — Как ни странно, я помню это имя. Кажется, он был в деле еще в мое время. Удивительно. Но так или иначе, он явился туда и вставил тому чуваку, который меня бил, здоровенный фитиль — за то, что тот начал раньше времени. Очень он удивился — в смысле, тот чувак. Думаю, он ожидал, что его похвалят за проявленную инициативу. Он пожал плечами и отошел в сторонку, а его место занял этот Стримон, и он тоже принялся задавать одни и те же вопросы, снова и снова: где это, где тайное укрытие, и каждый раз, когда я говорил ему, что не знаю, о чем он, он мне вдуплял. В этом он был получше первого, хотя надо отдать ему должное — он старался не причинять мне серьезных травм. Как будто я был дорогим рабом или типа того. Как раз когда это начало действовать мне на нервы, кто-то громко завопил — пожар! — и тут же мы все услышали запах дыма. Сицилиец — Стримон, если это и правда был он — сразу заорал: отвязывайте, уводите его отсюда — а потом убежал, чтобы посмотреть, что творится. Двое его костоломов стали резать веревки, но пока они этим занимались, огонь успел добраться до нашей конюшни, кровля вспыхнула, посыпались угольки, загорелась солома; а еще все затянуло дымом. Один из них сказал, ну его нахрен, надо валить отсюда. Другой ответил: нет, хозяин сказал вытащить его в безопасное место, это важно, а ну иди сюда! Но было поздно, его товарищ смылся, так что ему пришлось заканчивать дело в одиночку. Сами виноваты, нечего было так меня упаковывать. В общем, вышло так, что я был почти свободен, когда сверху рухнул кусок бревна и вырубил этого мужика, тот свалился и остался лежать. Я рванулся и оказался свободен. В благодарность я попытался вытащить его оттуда, но после всего этого мордобоя толку от меня было немного. Из раны на голове у него хлестала кровь, он стал ужасно скользким, бедолага, я никак не мог его ухватить, а дым был такой густой, что я едва легкие не выхаркал, так что в конце концов сдался и… в общем, стыдно сказать, но я бросил его там и сбежал. И через несколько мгновений я увидел тебя. Вот и все.

(А я подумал про себя: интересно, сколько народу уже погибло, спасая Луция Домиция от смерти? Начиная с Каллиста и заканчивая Александром и Хвостом, включая какого-то безымянного головореза, который отвязал его от балки в горящей конюшне. Должно быть, смерть его любит, подумал я. Сердце Черного Царя, должно быть, тает от одного его вида, как сердце пастушеской собаки от скрипа двери поутру).

Я кивнул.

— Легко отделался, значит, — сказал я и рассказал все, что случилось со мной, включая разговоры о сокровище Дидоны и все — ну, почти все — о гнусной Бландинии, и о том, что все время, пока мы с ним думали, что мы свободны и безгрешны (за исключением периодов, проведенных в камерах смертников), и что никто не знает, кто мы такие — все это время нас на самом деле внимательно отслеживало правительство и по крайней мере две команды частных дознавателей. Мой рассказ ему совершенно не понравился. Как ни странно, я умолчал о том, что случилось с Александром и Хвостом; и я ничего не сказал о том, почему его так ненавидит Бландиния, просто дал понять, что она жадная и жестокая стерва — каковой она и была, конечно, так что никакой лжи.

Наверное.

— Ну что ж, — сказал он, пока мы прогулочным шагом двигались по улицам Рима, будто добропорядочные граждане, — все оборачивается не так скверно, в конце концов. Сам подумай — кому известно, что я выбрался оттуда живым? Никому, кроме нас с тобой. Они решат, что я погиб в пожаре, и бросят меня искать. Но ты действительно уверен, что я им понадобился из-за сокровищ Дидоны? Даже не я — Каллист. Это же ерунда какая-то.

— Это как раз без разницы, — сказал я. — Если Каллист выглядел в точности как ты, то ты, стало быть, выглядишь в точности как Каллист. В любом случае, ты единственный из вас, кто ходит и разговаривает, если в этом вообще есть какой-то смысл.

Он сморщился.

— Да не очень, — сказал он. — Но все равно получается ерунда. Вот я — самый ненавидимый из римских императоров, но все эти типы гоняются за мной потому, что думают, что я греческий торговец сказками, который в жизни никому не причинил вреда. Это только лишний раз показывает — совершенно неважно, кто ты и что ты, важно, что люди о тебе думают.

Ну, с этим я спорить не собирался. Луций Домиций не сказал ничего достаточно умного или веского, чтобы спорить с ним, а кроме того, он ухитрился при этом наступить на толстый пучок оголенных нервов (не думаю, впрочем, что сам это понимал), так что я хотел только сменить тему.

— Ладно, — сказал я. — Мы наконец для разнообразия действительно свободны и безгрешны. Дальше что?

Он пожал плечами.

— Что ж, — сказал он. — Не будь мы бесправными и нищими, мы могли бы заняться чем угодно — отправиться на охоту в Месопотамию, или пуститься в путешествие по Эгейскому морю, или удалиться в сельский дом и провести остаток жизни, переводя «Одиссею» на латынь ямбическим стихом. Проблема в том, что у нас нет ни денег, ни возможности их заработать, так что мы по-прежнему крепко заякорены в говне. Единственная разница с прежними временами заключается в том, что наше положение ничуть не хуже, чему у пятидесяти тысяч других бедолаг в этом городе. Если посмотреть с этой точки зрения, то наши свобода и безгрешность ничего особенного нам не дают.

Похоже, он выбрал этот день для провозглашения пошлейших банальностей.

— Дальше что? — повторил я. — Останемся здесь или отправимся куда-нибудь еще? Если хочешь знать мое мнение, то я, пожалуй, насытился пока что городской жизнью. По-моему, в ней слишком много нежелательных сторон.

Он вздохнул.

— Если мы решим куда-нибудь отправиться, нам придется идти пешком, — сказал он. — Это исключает самые привлекательные варианты, например, занятие скотоводством в Вифинии или паломничество в Афины за уроками нравственной философии.

— Не знаю, — сказал я. — Всегда есть корабли.

Он вздернул голову.

— Плавать зайцем, — ответил он. — Значит напрашиваться на неприятности.

— О, но мы не будем плавать зайцами. Мы можем отработать проезд, как нормальные люди. Мы оба владеем этим ремеслом после того зерновоза.

— Верно, — признал он. — Но к чему все эти трудности? Если мы официально мертвы, ничто не мешает нам остаться в Италии. Мы годимся для сельхозработ точно так же, как и для корабля. Если вспомнишь, мы тогда сбежали только потому, что заметили Стримона.

— Брось, — сказал я. — Ты не выдержишь работы в поле. Я же там был, помнишь?

— Проблемы были только из-за шута-хозяина и его тяжеловесных мотыг. На нормальной ферме…

Я прервал его.

— На нормальной ферме, — сказал я, — будет нормальный управляющий. Он тебе не понравится, можешь мне поверить. Он уработает тебя до смерти и скормит свиньям, а паек твой сопрет. Проблема хозяйств, достаточно больших, чтобы нанимать людей на стороне, — продолжал я, — заключается в том, что ими владеют богатые римские ублюдки, которые воображают себя владыками всего сущего. Возможно, из-за того, — добавил я для пущего беспристрастия, — что они таковыми и являются. Поверь мне на слово, тебе там очень не понравится.

Он задрал бровь.

— Твое мнение, надо думать, основывается на многолетнем опыте сельхозработ в Италии, — сказал он. — Который ты получил, должно быть, когда я спал или смотрел в сторону. Но вообще я думаю, что ты прав, — он вздохнул. — Пасторальные идиллии — удел поэтов, вроде Вергилия Марона, и мы оба знаем, сколько от них вреда, когда их принимают всерьез. Даже стыдно, что я поэт.

— Согласен, — сказал я. — Однако погоди, мне тут кое-что пришло в голову.

— О боги. Ну?

Я призадумался.

— Ты же мертв, так?

— Можно и так сказать.

— По мнению всех заинтересованных сторон вы официально мертвы — и ты, и Каллист. Никто больше не станет нас искать. Правильно?

— Будем надеяться на это, во всяком случае.

— Прекрасно. Так что же мешает тебе зарабатывать нам на жизнь тем способом, в котором ты хотя бы наполовину разбираешься?

Он нахмурился.

— Создание проблем? Не думаю, что это привлекательное деловое предложение.

— Пение, — сказал я нетерпеливо. — Игра на арфе, вот это все. Ты же всегда говорил, что единственной причиной, по которой ты не можешь этим заниматься, был страх, что тебя кто-нибудь узнает. Ну так вот, теперь это не проблема, так? Допустим, кому-то твоя песенка покажется смутно знакомой… не думаю, что такое случится, но просто предположим. Кто-нибудь услышит тебя и подумает: боже, парень поет в точности, как Нерон Цезарь, а может, это он сам и есть? Он побежит к префекту и скажет: представляете, Нерон-то Цезарь, оказывается, не умер, он жив и играет на арфе у придорожной винной лавки в Калабрии. Далее предположим, просто для простоты, что префект не засунет этого типа в камеру, чтобы протрезвел; предположим, что он отнесется к нему всерьез. Он напишет в верха, а в ответе будет сказано: не смеши нас, в деле указано, что Нерон Цезарь мертв, равно как и его двойник-грек, за которым мы следили десять лет. Префект доволен и приказывает кляузнику проваливать нахрен. Свободны и безгрешны, как и было сказано. И поэтому можем начать для разнообразия зарабатывать на жизнь честно, а не прятаться по переулкам от рыночных патрулей.

Он вздернул голову.

— Я не стану этого делать, — сказал он. — Слишком опасно. Ты же слышал этого Поллиона; и гладиаторов тоже, Александра и Юлиана… жаль, не удалось попрощаться и поблагодарить из, кстати. Похоже, я по гроб жизни им должен.

— Не меняй тему, — быстро сказал я.

— Ладно. В общем, ты слышал. Они все были бешеными фанатами. Предположим, они услышат, как я играю во дворе таверны или в чьем-нибудь доме, на приеме. Они сразу меня узнают; и их не собьет с толку отлуп префекта, потому что они-то будут уверены, что правы.

— Ладно, — сказал я. — Но они и не причинят нам никакого вреда. Поднесут выпить, может быть. Такой риск я готов потерпеть.

— Ты не понял, — пробурчал он. — Они начнут трепаться: знаете, кого я вчера видел в забегаловке Пеллегрина?..

— И их собеседник, с кем бы они не говорили, предложит им в следующий раз не выходить на солнце без шляпы. Даже если эти твои мифические поклонники и поверят, то больше никто. Да ладно тебе, — сказал я. — Взгляни на ситуацию разумно, Бога ради. Что, по-твоему, больший риск: исчезающе малый шанс напороться на психа, которому нравится твоя музыка или встреча со взводом солдат, когда мы завалим первую же аферу? Ну, пока нам везло, но если уж говорить об удаче, то дно кувшина уже начинает проглядывать. А помимо жульничества и твоих песен на кой хрен мы еще способны? Да ни на кой.

Он молчал очень долго. Потом он посмотрел мимо меня и сказал:

— Полагаю, — сказал он, — если я буду играть на арфе и притом не свои собственные сочинения — теперь, когда я определенно мертв, как ты говоришь — может быть, риск и вправду будет не слишком велик.

Я с облегчением вздохнул.

— Молодец, — сказал я. — Я был уверен, что мы в конце концов договоримся.

— И ведь в этом я действительно хорош, — продолжал он, и в голосе его, наконец, прозвучало что-то вроде радости. — Притом что игра на арфе сама по себе лучше, чем мошенничество.

Я улыбнулся.

— А также безопаснее.

— Да, уже безопаснее. И лучше сельского хозяйства, как ты указал.

— Очень многие вещи лучше сельского хозяйства, — сказал я. — Во всяком случае, работать можно в тепле; стол и ночлег бесплатно. Побьет любую профессию, если хочешь знать мое мнение: хоть строительство, хоть бочажное дело, хоть кузнечное, хоть рыболовство…

— Не говоря уж о радости, которое музыка приносит людям, — сказал он с воодушевлением. — Озаряет светом неуловимого счастья их унылую и ничтожную жизнь.

На этот счет я не был так уж уверен, но не хотел портить ему настроение.

— Мы уже много раз говорили, — сказал я. — Ты для этого рожден, и вот наконец ты получил свой шанс. Должно быть, ты взволнован. Знаешь, что? Это значит, что теперь ты более свободен, чем когда-либо раньше. Ну типа когда ты был императором Рима, то не мог по-настоящему заняться музыкой — да что говорить, тебя чуть не убили из-за нее. Говорю тебе, сегодня на самом деле первый день твоей жизни. Все, что было раньше — не более, чем время, растраченное на попытки быть кем-то еще.

— В такой формулировке звучит очень разумно, — сказал он. Тут он скорчил ужасную рожу, как будто вспомнил, что вчера у жены был день рождения. — Есть одна проблема.

— А? Какая еще?

— У меня нет арфы.

Тринадцать

Вот об этом-то я и не подумал.

Проклятые музыканты. Для большинства профессионалов это не та проблема, от которой впадаешь в депрессию. Каменщик? Если вы приходите работать в каменоломню без собственных инструментов, вам выдадут и молот, и долото. Корабел? Нет проблем, возьмете, что требуется, у коллег, а когда заработаете немного бабок, сбегаете в кузницу и закажете собственный комплект или купите его, потолкавшись на аукционе. Инструменты, конечно, недешевы; дешевого вообще ничего не бывает, особенно если вы нищий. Но в любом ремесле, которое только приходит в голову, эту проблему можно обойти, и опытный ремесленник сталкивается с ней каждый день, но как-то справляется.

В смысле, в любом ремесле, кроме игры на арфе.

— Ладно, — сказал я. — Давай обдумаем это спокойно. Ты арфист. Откуда берутся арфы?

— Легко ответить: от изготовителя арф.

Я скорчил рожу.

— Да, — сказал я. — Но он не обрывает их с веток арфового дерева на восходе Плеяд. Он их делает. Ты сможешь сделать арфу? Не думаю, что это так уж сложно.

— Нет, — сказал он. — На самом деле это крайне сложно. Каждая деталь изготовляется по самым строгим правилам, или арфа будет звучать, как дерущиеся коты.

Я вздохнул.

— Понятно, — сказал я. — Хорошо, а сколько, в таком случае, они стоят?

Он пожал плечами.

— Понятия не имею, — сказал он. — Не покупал ни одной. Мне только надо было приказать кому-нибудь: неси арфу — и через несколько ударов сердца появлялась арфа на красной шелковой подушечке.

Да он издевался надо мной.

— Хорошо, — сказал я. — Но ты должен иметь хоть какое-то представление, сколько они стоили. Больше плуга? Меньше галеры?

— Понятия не имею. Пожалуйста, имей в виду: до того, как мы стали бродягами, я не знал, сколько стоит ломоть хлеба — чего уж там говорить об арфах? Цена войны в Вифинии, или гавань, или сапоги для двадцати тысяч пехотинцев — тут да, я могу назвать цену более или менее точно. Но подобные мелочи? Нет.

Какой-то идиотизм.

— Прекрасно, — сказал я. — Мы не можем изготовить арфу и, скорее всего, не можем ее купить. Остается кража, — я помедлил. — Мы можем ее украсть.

— Прекрасно. И у кого же ты планируешь украсть арфу?

Хороший вопрос. Не так много арф попадается бродяге на глаза в его повседневной жизни.

— Да, но мы же в Риме, — указал я. — Самом большом городе мира. Разумно предположить, что здесь больше арфистов на квадратный фут, чем где либо еще. Нам только надо найти, где зависают арфисты. Скорее всего, это рыночная площадь.

— Я не знаю, — он опять весь такой помрачнел. — Я думал, что самая суть этой идеи заключается в том, что мы больше не будем занимать ничем подобным.

— Самый последний раз, — сказал я.

— Нет.

— Прекрасно, — я пожал плечами. — Тогда, чтобы заработать на жизнь, тебе придется не играть на арфе, а петь. По мне так что в лоб, что по лбу.

В общем, мы пошли воровать арфу. Понятно, звучит так, как будто это такое простое дело, что требуется только решимость его совершить. В конце концов, стоит подумать о достижениях человечества за несколько сотен лет — о пирамидах, скажем, или об изготовлении стекла из песка — то кража арфы может показаться простейшей задачей для двух взрослых мужчин в погожий день. Ну, возможно, в Республике Платона и других подобных местах, где все устроено, как должно, и все служит на благо человека, дела именно так и обстоят. Что касается той задницы, в которой обретаются потомки Ромула, украсть арфу невероятно сложно. То есть, вы помните, наверное, старинные истории, в которых герой желает жениться на дочери злого царя, а злой царь дает ему три очевидно невыполнимых задания, с которыми тот справляется, даже не вспотев.

Это только показывает, насколько тупы были эти злые цари на самом деле. Вместо всей этой мороки с убийством драконов и доставкой трехногих псов из Нижнего Мира им всего-то и надо было приказать: иди и укради арфу — и самый везучий из героев имел бы небольшой шанс умереть от старости холостяком. Ну, мы в конце концов нашли несколько арфистов — обойдя сотню площадей, храмов и прочих мест, где собираются наемные работники в поисках работы — где-то с десяток, если быть точным, а также двадцать с лишним флейтисток, восемь или девять барабанщиков и двух киликийцев довольно опасного вида, которые умели создавать шум с помощью колокольцев. Предположительно, все они ждали нанимателя, хотя никакой спешки и не выказывали; не то что бедолаги на ярмарках наемных работников. Эти ярмарки во времена моего детства люди предпочитали обходить по дуге, чтобы избежать встречи с тридцатью или сорока печальными мужиками, которые всей толпой наваливались на всякого, кто казался способным доверить самому достойному рытье канав. Возможно, это чисто музыкантское, я не знаю; в общем, они валялись на мощеном дворе храма Юноны-на-Субуре, пуская по кругу кувшины с зуборастворителем и расчесывая друг другу волосы. Когда мы пересекли двор и уселись на ступенях храма, некоторые повернулись и улыбнулись нам, а остальные вообще проигнорировали наше появление.

Думаю, по нашему виду они смогли предположить, что мы не наниматели, и классифицировали нас как собратьев-песнопевцев или бездельников широкой квалификации.

Опознать арфистов было нетрудно, поскольку у них были арфы.

К несчастью, задача отделения арф от арфистов выглядела совершенно невозможной. Прежде всего, какими бы беззаботными и богемными они не выглядели, каждый из них держал свою прелесть поближе к телу — либо под мышкой, либо между коленями, не оставляя ни малейшего шанса просто прихватить ее на отрыв. Даже имей мы бронзовые яйца и решись на такое, мы убежали бы не более, чем на пару шагов, потому что музыканты кучковались так плотно, что и совершенно невинному человеку протолкаться сквозь них было непросто. Луций Домиций взглянул на меня и вздохнул, и мы как раз собирались удалиться, когда заметили игру в кости.

Ясное дело, мы были не в том положении, чтобы играть в азартные игры, поскольку не имели ни гроша, да и вообще ничего ценного, кроме разве что грязи и мух. С другой стороны, что они могли нам сделать, если бы мы проиграли и не расплатились? Ну, они могли разбить нам рожи, но опять-таки — что такое простая физическая боль в нашем положении?

Кроме того, во всем, что касалась катающихся кубиков, Луций Домиций не знал себе равных: он учился у самого великого игрока его эпохи — своего дяди, покойного Клавдия Цезаря. Единственным, что как-то примиряло их друг с другом, была игра, а старик Клавдий мог вытерпеть присутствие Луция Домиция только в одном случае — если они бросали кости. Несмотря на этот его чудесный талант, мы старались держаться подальше от азартных игр после ужасного опыта, полученного нами где-то через шесть месяцев после подвала Фаона; я не хочу вдаваться в подробности, но они включают в себя спорный выброс Венеры, двух очень крупных грузчиков-киприотов и выгребную яму. Мы вполне усвоили урок и взяли за обыкновение в самом начале игры удаляться поскорее и в любом доступном направлении. Но тут мы оказались в ситуации, когда терять нам было нечего, кроме наших зубов, а удачный бросок мог принести нам деньги, арфу — или даже и то, и другое. Я ткнул Луция Домиция в ребра, а он, для разнообразия, оказался со мной в одном настроении; он жестом велел мне оставаться на месте, а сам поднялся и подошел к игрокам.

— Прошу прощения, — сказал он. — Но тут у вас вроде весело.

Какой-то арфист посмотрел на него и переспросил:

— Весело? — как будто это было последнее слово, которое пришло бы ему в голову в данном контексте.

— Игра, в которую вы играете, — сказал Луций Домиций. — Я вроде помню, что играл во что-то такое в детстве, когда мы спускались с гор, чтобы навестить дядю с тетей.

Тут уж все игроки на него уставились.

— Правда, что ли? — сказал один с выражением крайней занятости в голосе. — Маленький у нас мир, везде находишь что-нибудь знакомое, да?

— Ничего, если я немного понаблюдаю? — продолжал Луций Домиций. — Хочу проверить, помню ли я правила.

— Конечно, — сказал один из игроков. — Только рта не разевай, ладно? Мы пытаемся сосредоточиться.

В общем, он присел на корточки и некоторые время за ними наблюдал. Затем, улучив момент между ставками, сказал:

— Извините, что снова влезаю, но как с этим связаны деньги?

Барабанщик изогнул шею, посмотрел на него и нахмурился.

— Чего ты сказал? — спросил он.

— Я не мог не заметить, — сказал Луций Домиций, — что вы все время передаете друг другу монеты, когда играете. Они используются как фишки, чтобы вы знали, чей ход? Или это как-то связано со счетом?

Если бы я попытался такое сказать, это прозвучало бы до смешного лживо, и вы, наверное, тоже думаете — какими надо быть идиотами, чтобы на такое купиться? Что ж, это потому, что вы не видели, как это было исполнено — а исполнение, надо отдать должное, было великолепным. Гений в чистом виде. Оно было столь прекрасно, что даже я был готов поверить, что перед нами деревенский дурачок, который никогда не слышал об игре на деньги. Если у них и были какие-то сомнения, то их заглушила алчность — им хотелось, чтобы он оказался тем, кем казался, величайшим простаком в истории человечества.

Поразительно.

— Ну что ж, — сказал арфист после короткой паузы. — Штука тут вот в чем…

Теперь, ясное дело, возникала одна проблема, и я уверен, что вы уже ее заметили. На случай, если нет: прежде чем допустить его к игре, как бы им того не хотелось, они должны были увидеть его деньги, а их, конечно же, у него не было — ни гроша.

Я и представить не мог, как он из этого вывернется. Я бы на его месте попытался спереть несколько монет из банка — и, конечно же, попался, за чем последовала бы отвратительная сцена и, возможно, проявления насилия. Решение Луция Домиция оказалось гораздо хитрее. Он внимательно выслушал лекцию об основах азартных игр, а затем сказал: спасибо, очень интересно — и поднялся, чтобы уйти.

— Куда это ты? — спросил один из игроков разочарованно. — Разве ты хочешь присоединиться на пару кругов и испытать удачу?

Луций Домиций напустил на себя ужасно печальный вид.

— Очень хочу, — сказал он. — но не могу. Понимаете, у меня нет денег.

Общее разочарование, крушение всех надежд.

— Ох, — сказал кто-то. — Жалость-то какая.

Луций Домиций кивнул.

— Все, что у меня есть — пять ослов, груженых солью, я оставил их на продуктовом рынке. Мы с братом возим соль с побережья в это время года, когда на земле дел немного. Это интересный приработок, мы немало с него имеем, особенно когда цены идут вверх, как в этом году. Думаю…

В данный момент игрокам явно не очень хотелось выслушивать откровения о солеторговле. Больше всего они хотели обдурить простака.

— Пять ослов, — вмешался один из них. — И сколько может нести один осел?

Луций Домиций пожал плечами.

— Зависит от осла, — сказал он. — Мы не хотели перегружать их, они уже устали, как и все мы. Поэтому на каждого мы нагружаем примерно шесть талантов.

Я видел, как в головах у них происходят расчеты: пять умножить на шесть умножить на сто сестерциев. Щелчок, с которым все они более-менее одновременно пришли к одному и тому же ответу, можно было услышать в Вейях.

— Вот что я тебе скажу, — сказал один из них, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Почему бы тебе не поставить немного соли против наличных? Мы не возражаем, в армии часто так делают.

Луций Домиций покачал головой.

— О, я не могу, — сказал он. — А что, если я проиграю? Брат расстроится, если я оставлю нас без соли.

— Ну это да, — сказал арфист. — Но подумай только, как он обрадуется, если ты выиграешь.

— Это вряд ли, — сказал Луций Домиций. — В конце концов, это моя первая игра за долгое-долгое время. И эта… как вы ее называли, азартная игра? Занятное название… я ж ничего не знаю про азартную игру. Я придумал, — сказал он. — А почему бы нам не сыграть на что-нибудь ненужное? Камешки, например, или бобы? Так мы сможем получить такое же удовольствие, только мне не придется беспокоиться насчет брата.

Им это не понравилось, но они не могли так просто отказаться от возможности, которая выпадает раз в жизни.

— Хорошая идея, — мрачно сказал один из них. — Мы сыграем так круг-другой, пока ты не поймешь, как это просто. Может быть, тогда ты передумаешь.

Не подумайте только, что я большой знаток игры в кости, потому что это не так. Но трехлетний ребенок заметил бы, что они жульничают, делая все, чтобы проиграть. Это показывало, насколько успешно Луций Домиций их обдурил, потому что они так сконцентрировались на попытках пролететь, что не заметили, что он занят тем же самым. Нет, все что они могли видеть — это что дурачок такой безнадежный игрок, что при всех их стараниях проигрывает каждый третий круг. Так что когда наконец Луций Домиций (глаза сияют, как у невесты в день свадьбы, щеки раскраснелись от восторга от этой чудесной новой игры) заявил: ладно, думаю, я разобрался в игре, давайте делать ставки — они потратили массу усилий, чтобы не разулыбаться, как собаки, пробравшиеся в колбасную лавку.

— Подождите здесь, — сказал Луций Домиций, поднимаясь с колен. — Я схожу за солью. Вернусь не позже, чем через час.

Это повергло их в панику. За час дохрена всего может случиться, это было ясно всем. Они прокручивали в уме одну и ту же сцену: эй, братец, куда это ты собрался с таким количеством соли? О, я встретил каких-то ребят в Субуре, мы с ними договорились поиграть в кости. Что? Даже не думай играть на нашу соль, ты, доверчивый клоун!

— Да все в порядке, — заявил один из них охрипшим голосом. — Мы тебе верим. Садись и играй, пока тебе прет удача.

Поскольку Луций Домиций проиграл четыре круга из семи, выражение «прет удача» изрядно расширяло понятие «поэтическое преувеличение», но он радостно согласился и снова сел. Они вручили ему кости и он продолжил проигрывать.

Боже, как он проигрывал. Где-то через час он был в минусе на одну тысячу сестерциев, то есть примерно на треть мифических запасов своей соли.

Затем он, типа, очнулся ото сна, чтобы обнаружить, что обмочил постель.

— Это ужасно, — произнес он. — Что скажет брат? Мы собирались потратить деньги на посвящение алтаря нашей мачехи, да упокоится она в мире. Он меня убьет.

Его было так жалко, что все игроки, как один, уставились в сторону и никто не сказал ни слова. Однако тот из них, которому досталась большая часть товара Луция Домиция, ухмыльнулся голодной улыбкой и сказал:

— Я тебе вот что скажу. Я дам тебе шанс отыграть все назад. Все сразу. Что скажешь?

Луций Домиций покусал губу.

— Не знаю, — сказал он. — По-моему, я и так натворил достаточно бед.

Игрока это не остановило.

— Вот мое предложение, — сказал он. — Все или ничего. Один круг. Ты можешь вернуть все зараз. Давай, это фантастический шанс.

Луций Домиций разыграл эту ситуацию как надо. Сперва он не хотел об этом и слышать. Затем, пока игрок поднимал ставки, он втянулся в разговор, по шажку за раз, пока наконец они не договорились: все, что он уже проиграл плюс соль еще на пятьсот сестерциев против того, что было в банке — двести сестерциев, плюс арфа. Ну вот, разве можно вообразить предложение щедрее?

Луций Домиций прошел через все стадии сизифовых мук, прежде чем кивнул и произнес: ладно, давай. Игрок засиял, как солнце над Адриатикой, и вручил ему кости. Воцарилась мертвая тишина. Луций Домиций потряс кости в кулаке и метнул их. И проиграл.

— О, ну что ж, — сказал игрок. — Не расстраивайся. В следующий раз повезет.

Луций Домиций смотрел на кости, как Орест на Фурий.

— Хорошо, — сказал он. — Еще один бросок. Всю оставшуюся соль против того, что ты уже выиграл. Всего один круг, — добавил он жалобно. — Ну пожалуйста.

Но игрок покачал головой.

— Извини, — сказал он. — Я не могу. Это значит искушать Судьбу, а я глубоко религиозен.

Наступила мертвая тишина. Все таращились на них. Затем Луций Домиций кивнул.

— Что ж, это правильно, — сказал он. — Подожди здесь, я принесу соль.

Игрок сморщился.

— О нет, — сказал он. — Это вряд ли. Я пойду с тобой.

— Да как хочешь, — ответил Луций Домиций, пожав плечами. — Мне без разницы. Пошли.

И он пошел прочь, а игрок следовал за ним, как хорошо натасканная борзая.

Я немного подождал и двинулся следом. Вышло так, что на пути попался темный, узкий переулок. Я ударил его не сильнее, чем необходимо; он был алчным ублюдком, но ведь это мы его надули, а не он нас.

— Прекрасно, — сказал я, выпрямляясь. — Теперь у нас есть арфа. Давай убираться отсюда, пока его дружки не начали нас искать.

Мы оттащили его в подвернувшуюся навозную кучу, а сами направились к воротам Пренесты.

— Надо запомнить этот трюк на будущее, — сказал я, пытаясь не отстать от Луция Домиция, который двигался широкими шагами. — В смысле, так не только арфы можно выигрывать.

Но он вскинул голову.

— Мы завязали, — сказал он. — Таков был план. Теперь, когда у меня есть это, — и он обнял арфу, как младенца, — мы забудем о жульничестве навсегда. Свободны и безгрешны, разве не так ты говорил?

Если нас кто-то и высматривал на воротах, то очень незаметно; когда мы покидали город, в затылке у меня не чесалось (хотя это не самый надежный признак, уж поверьте; как-нибудь я расскажу вам о том случае в Норике, когда мужик, которого мы окучивали целый вечер, думая, что он глава местной воровской гильдии, оказался вестовым военного префекта).

План предполагал переход в тридцать с чем-то миль до Пренесты по прямой, ровной военной дороге. Пренеста была городом, в котором бродячему арфисту было легко найти работу — множество всадников и дельцов, выдававших себя за всадников, держали там дома или виллы, в целом городские, но в то же время достаточно деревенские, чтобы можно было играть в Цинцинната; помимо этого там было полным-полно таверн и постоялых дворов, где тоже можно было пустить шляпу по кругу и обнаружить в ней кое-что помимо яблочных огрызков и выпавших волос. Процветающая, богатая Центральная Италия, владения Бога. Пока мы шли, ощущая под ногами идеально вытесанные военные плиты и то и дело уворачиваясь от несущихся колесниц и грохочущих телег с капустой, Луций Домиций принялся упражняться в игре на арфе. Десять лет прошло, сказал он, и все это время он даже не притрагивался к ней. Мастерство, конечно, не пропьешь, не уставал подчеркивать он; но кожа на пальцах стала тонкой, а мускулы ослабли.

Тут он был прав. Для начала единственными звуками, которые он сумел извлечь, было тихое блямканье — как треснувшая наковальня под молоточком златокузнеца. Но он немного поколдовал со струнами и колками и наконец произвел то, что глухой мог бы принять за музыку, если бы отвлекся в этот момент на что-то более интересное.

— Хорошо, — сказал он (блям, блям). — Как ты думаешь, что мне следует включить в репертуар? Ничего такого особенного, лишь бы хватило на часовое выступление и повторы.

Я потер подбородок.

— Как насчет «Дочери испанского центуриона»? — предложил я. — В детстве она казалась мне веселой песенкой.

Он сощурился на меня поверх носа.

— Не думаю, что знаю ее, — сказал он. — И вообще, я думал о чем-то более элитарном, чем пивные баллады. Для начала что-нибудь из Гелиодора, может быть, а затем нечто более интеллектуальное: Фрикс или Стрепсиад. «Слезы Ниобы» всегда хорошо встречали в провинции.

Я зевнул.

— Сделай милость, — сказал я. — Людям за городом не нужна культура, им нужно что-нибудь, чему можно подпевать, хотя бы без слов. Например, вечные «Что за мужик» и «Я спрячу меч».

— Ох, я тебя умоляю, — у него сделался такой вид, как будто я только что пернул. — Ладно, если нам придется играть в египетском борделе, где музыкант нужен только чтобы заглушать вопли. Но если я собираюсь играть для благородных… — он нахмурился. — В смысле, богатых людей… неважно. Я хочу сказать, если ты развлекаешь нескольких друзей за ужином, для создания нужной атмосферы требуется нечто утонченное.

— Херня, — возразил я. — Тут нужно что-нибудь ритмичное, поживее, а не нудятина для волосатиков. Я тебе так скажу, — добавил я, заметив, что он раздувается, как лягушка-бык. — Надо вспомнить понемногу и того и другого. В этом случае ты сможешь прочувствовать атмосферу в доме и выбрать подходящий репертуар, когда до этого дойдет.

Он скорчил рожу, но я, разумеется, был прав, поэтому вот что он решил:

На каждую изысканную одиннадцатисложную пьесу — по одной старомодной разухабистой песенке с хорошим хоровым припевом. Когда мы остановились на ночь на постоялом дворе, я чувствовал себя слегка как Одиссей после сирен. Ну что ж, по крайней мере, Луций Домиций не пел. И очень правильно делал, иначе бы кровь пролилась еще до восьмой мили.

Дела у постоялого двора шли неплохо: конюшни полны, путешественники посиживают на веранде, слуги и кухарки снуют по двору, разнося еду, воду и прочее. Быстрый взгляд на расценки, выведенные на внешней стене, сразу позволял понять, какого сорта было это заведение.

Хлеб 1 г

Приправы 2 г

Сено на одного мула 2г

на одну лошадь 3 г

Вино: Фалернское 4 г/6

Домашнее 2 г/6

Ординарное 1 г/6

В общем, понятно: цены не для возчиков. Хороший знак, подумал я; тот, кто согласен выкинуть две монеты за кружку питьевого вина, не пожадничает бросить в шляпу грош или два, если ему понравится мелодия.

На самом деле, это удивительно, с какой щедростью люди, от которых в иных обстоятельствах не допросишься грязи из-под ногтей, сорят монетами, услышав кусочек песни в общественном месте. Практически любой норовит что-нибудь кинуть, кроме очень бедных и очень богатых. Если б я мог начать все сначала, я бы стал арфистом.

Разумеется, хороший тон и здравый смысл требовали спросить у хозяина разрешения на выступление. Как мы и ожидали, он не возражал: приятные мелодии могли бы развлечь клиентов, сказал он, а то и привлечь кого-нибудь из проезжающих. Пока мы не путаемся ни у кого под ногами, все будет хорошо. Более того, если мы покажем класс, он пришлет девушку со вчерашним хлебом, а попозже позволит бесплатно переночевать на сеновале.

Луций Домиций, конечно, частенько бредил, но тут у него хватило ума отложить Гелиодора и Стрепсиада и сосредоточиться на балладах и популярных песенках. В результате все прошло замечательно, и мы оба остались довольны — я из-за денег, а Луций Домиций (как он сам заявил) из-за того, что нет лучшего аккомпанемента, выражаясь по-музыкальному, чем ритмичный перезвон меди. Через некоторое время собралась небольшая толпа и стала просить нас сыграть на заказ. Большинство желало услышать «Ушел в солдаты» или «Карлика Агриппины» или «Вот эту: там-тиди-дам-там-там», но один беззубый отставной солдат попросил сыграть «Берега Скамандера». Если вам эта песня неизвестна — а она почти никому не известна — то это прилипчивая короткая штучка некоего Луция Домиция Нерона Клавдия Цезаря Германика — наверное, единственная из его вещей с мелодией, которую можно насвистывать. Разумеется, старый солдат ничего не бросил в шляпу; на самом деле в следующее же мгновение он уполз к стойке за выпивкой. Но для Луция Домиция это оказалось буквально даром небес; думаю, если бы старикашка попытался развести нас на деньги, Луций Домиций отдал бы ему целую шляпу серебра просто из благодарности.

К счастью, до этого не дошло. К тому моменту, когда мы отступили на сеновал с корзиной черствого хлеба (с образцами древнего салата и ломтем твердого сыра, добавленными из щедрости), нам до четырех сестерциев не хватало всего ничего. Не просто хорошие деньги — практически целое состояние.

— Я говорил тебе, — сказал я. — Мы должны были заняться этим несколько лет назад. Шестнадцать монет просто за то, что ты немного пощипал сушеные кишки. И при этом даже работать не надо.

Луций Домиций насупился.

— Ты был невнимателен, — сказал он. — Это и есть работа. Чертовски тяжелая работа. Я играл четыре часа, ни разу не присев…

— Это не работа, — указал я. — Раньше ты играл для удовольствия. Проклятье, да тебе приходилось подкупать людей, чтобы они пришли и послушали. И даже если считать это работой, то четыре часа поишачить за трехнедельную плату — почти так же хорошо, как быть сенатором, сдается мне.

— Как тебе угодно, — он устроил целый спектакль, чтобы показать, как устал — зевки, потягивание, вот это все. — А теперь нельзя ли попросить тебя завалить хлебало? Я собираюсь поесть этих отбросов и отправиться спать, если не возражаешь.

Я не обиделся, по крайней мере — не сильно.

— Ладно, — сказал я. — Мы поделим заработок, а потом можно будет…

Он нахмурился.

— Что ты имеешь в виду — поделим? — спросил он недовольно.

— Поделим, — повторил я. — Ты возьмешь свою половину, я — свою, как мы всегда делали.

Он рассмеялся.

— Забудь об этом, — сказал он. — Я заработал эти деньги, у меня они и останутся. Скажи спасибо за еду и крышу над головой.

Я не верил своим ушам.

— Что ты сказал? — спросил я.

— Ты меня слышал. Я работаю, я получаю. Или ты подыгрывал мне на флейте, да я не заметил?

— Ты ублюдок, — сказал я. — Вот что, давай сюда мою долю, пока я не рассердился.

Думаете, небось, что он рассыпался в извинениях? Ничуть не бывало. Наоборот, он вроде бы разозлился на меня.

— Ты вороватый мелкий грек, — рявкнул он. — О какой нахрен доле ты говоришь? Ты ни хрена не делал, только сидел, задрав ноги. Ты даже со шляпой не ходил.

Я уговаривал себя сохранять спокойствие, действовать разумно; незачем выходить из себя.

— Козел, — сказал я, начиная трястись и запинаться. — Чья вообще это была идея, твою мать? Кто уговорил тебя этим заняться, когда ты твердил: о нет, я не рискну, вдруг кто-нибудь меня узнает? Кто сказал, что мы можем спереть арфу? Кто отоварил того малого по башке? Если на то пошло, кто спас тебя от Стримона, когда все остальные на тебя забили? Если бы не я, ты бы уже был трупом.

— Мне это нравится, — фыркнул он. — Ладно, если ты решил поиграть в эту игру, то кто спас тебя от людей префекта в Александрии? Кто вернулся за тобой в ту тюрьму в Дамаске, хотя меня даже никто не искал?

— О, отлично, — сказал я. — Надо думать, ты сам спасся от торговца свечками и его ребят в Истрии, и я был совершенно не при чем.

— Прежде всего это ты меня втравил в то дело, что да, то да, — сказал он. — Но все, что я помню об Истрии, это что по твоей милости мы оба чуть не убились, когда ты предложил выпрыгнуть из окна.

— Да пошел ты в жопу, — сказал я. — Ладно, а рыботорговец в Галикарнасе? Он руки тебе собирался отрубить своим тесаком.

— Херня. И раз ты уж ты начал — что скажешь о том случае, когда ты висел на кресте, а я приказал тебя снять? Попробуй-ка это побей!

— Да, но ты это сделал только из-за Каллиста… — я осекся; нам обоим было понятно, что это уж слишком. Иначе я бы сказал: а как насчет того раза, когда мой брат умер, чтобы ты жил? и все стало бы совсем плохо.

Он уставился на солому.

— Ну, — сказал он, — пожалуй, ты помогал мне выбрать песни. И придумал, как добыть арфу. И…

Я вскинул голову.

— Половина — слишком много, — сказал я. — Думаю, надо пересмотреть доли. Как насчет разбивать три к одному?

— Ровно пополам, как мы всегда делали, — настаивал он. — Иначе будет слишком сложно. Кончим тем, что станем рядиться из-за половины гроша.

— А еще лучше, — сказал я, — назначить тебя казначеем. Все деньги будут у тебя, а когда надо что-нибудь купить, платишь ты. То есть зачем вообще их делить? Мы вроде не собирались разбегаться.

— Не собирались, верно, — сказал он, глядя в сторону. — Вряд ли это произойдет после всего, что было. Давай тогда ты будешь носить деньги…

— Чего? Таскать лишний вес? Ну уж нет. Ты большой, сильный, тебе и переносить тяжести, — я щелкнул языком. — Извини, — сказал я. — Я не должен был так орать. Ты этого не заслужил.

— Да плюнь. Ешь свой ужин, пока он не сгнил.

Всегда одно и то же; усложняет положение не то, что ты скажешь, а то, что не скажешь. Еще того хуже, когда ты не говоришь об этом так громко, что услышит даже глухой. Мы вроде не собираемся разбежаться, нет, вряд ли это произойдет после всего, что было. Он не сказал: вот к чему все пришло даже после того, как я получил возможность начать сначала — я должен околачиваться у таверн в твоей компании. Думаю, это от игры на арфе он так раскипятился. Пока он не играл, не пел, не занимался всем этим дерьмом, то мог удерживать настоящего себя глубоко внутри. Ему приходилось концентрироваться на других задачах — убежать и не попасться — когда ты в бегах и голодаешь, не до отвлеченных размышлений. У тебя есть повод их избегать. Но когда ты свободен и безгрешен и новизна положения начинает стираться, как серебряная рубашка с фальшивой монеты, ты останавливаешься и думаешь: погодите-ка, я жив и на свободе, но что это, блин, за место и как я сюда попал? А после этого: а как мне вернуться домой? Немного напоминает Одиссея, серьезно; ты пережил встречу с Циклопами, сталкивающиеся скалы, сирен, царство мертвых, ведьму, которая превращает людей в свиней, кораблекрушение и Бог знает что еще — и вот ты выползаешь на пустой берег, поднимаешься на ноги и обнаруживаешь, что лишился всего. Все твои корабли потонули, все твои люди мертвы, сокровища и оружие валяются на дне морском, одежды содраны рифами. Ты стоишь голый на берегу в незнакомой стране и говоришь богам: спасибо вам большое, вы очень помогли; я сделал все, я теперь долбаный герой — и посмотрите, до чего я дошел. Ты стоишь на этом берегу, и ничего у тебя нет, кроме себя самого. Но только у Луция Домиция даже этого не было. С одной стороны, у него была арфа; с другой стороны, у него был я. Вот ведь невезучий мудило.

(Тут я подумал: да, но когда Одиссей сказал, кто он такой, ему дали корабль и куда больше сокровищ, чем он награбил в Трое и потерял по пути; его подбросили до дома и еще и помогли с разгрузкой, после чего все его проблемы остались в прошлом. Он стал свободен и безгрешен, вернул все, что потерял, и жил себе поживал и горя не знал. Луций же Домиций — ну, у него снова была арфа, он играл, а люди слушали и даже с удовольствием; равнялось ли для него это кораблю, полному сокровищ? Не удивлюсь, если да. Он никогда не отличался здравым смыслом, друг мой Луций Домиций.

А потом я подумал: а что насчет рассказа Бландинии о том, что он делал, чем он был? Предположим, когда он вышел на берег после кораблекрушения, только это в нем и осталось? Предположим, что это и был настоящий Луций Домиций, и единственной причиной, по которой он ничего такого не вытворял за наши с ним десять лет, было отсутствие возможностей? Вы думаете, что знаете кого-то. Вы думаете, что верно оцениваете его характер, но это не так: именно так мошенники, жулики и ублюдки вроде меня зарабатывают на жизнь — притворяясь хорошими, будучи гнилыми внутри. Ну, положим, я никогда не был успешен в этих играх — не потому, что был хорошим, а скорее потому, что был недостаточно плохим; и если кто и проявлял какой-то талант к нашему делу, то как раз он. Он мог продать историю, войти в роль, заставить вас поверить, что он кто-то, кем на самом деле не являлся. Вы думаете, что знаете кого-то, но все, что у вас есть — это в самом лучшем случае фрагменты и кусочки. Это не касается Каллиста, конечно. Он был другим… и кстати, вот что меня всегда озадачивало в Одиссее. Ну то есть, мы вроде как должны поверить, что на этом чуваке оттоптался каждый бог, сколько их есть на небесах. Все десять лет — одно жуткое приключение за другим. Не успевал он выбраться из одной смертельно опасной ситуации, как сваливался в следующую, еще ужаснее и еще смертоноснее предыдущей, его преследовали чудовища, солдаты, рыночные охранники и мясники с огромными тесаками, хотя поэт о них, кажется, не упомянул. Все это время он строил аферы, жульничал и лгал всякому, кого встречал, врал и изворачивался, уворачивался и подличал — и так через весь мир, от Трои до Сицилии. Даже когда он вернулся, против всякой вероятности, домой, встретили его без особого ликования. О нет — снова ложь, фокусы и аферы, которые закончились жуткой кровавой баней прямо в его собственном обеденном зале — один против сената и народа Итаки — и ради чего? Весь этот героизм, все эти великие деяния, память о которых будет жить вечно — что он с них получил в конце? Золото, серебро, трофеи, пурпурные покрывала, триумфальную арку и процессию вдоль главной улицы под руку с прекрасной юной царевной? Хрена лысого. Все, что он заработал — это привилегию спать в собственной тесной спальне рядом с полинявшей старой кошелкой, сморщенной, как груша, которую он не видел двадцать лет. Я вас спрашиваю — к чему было уродоваться? Дурачина должен был остаться на Схерии и найти работу.

Ну впрочем, не мне говорить. Был там, сделал это; но только я-то никогда не был царем, или князем, или хотя бы императором римским, а если я заявляюсь домой и попытаюсь перестрелять врагов из лука, то меня тут же пришпилят к ближайшему дереву — и поделом. Когда я выйду на берег, нагой и лишенный всего, меня арестуют за бродяжничество и запрут в каталажке. Я мог бы подкатить к воротам дворца на Схерии, одетый только в смущенную улыбку, и твердить, что я пропавший царь Итаки, пока не посинею, но никто мне не поверит. Думаю, рассказывать историю имеет смысл только тогда, когда она правдива, или когда вы способны убедить в этом слушателей).

День мы провели в безделии. Мы поняли, что нет никакой необходимости спешить в Пренесту. На самом деле, мы договорились, что вообще идем туда только потому, что люди предпочитают знать, что они куда-то направляются, а не болтаются без всякой цели. Но казалось глупым покидать этот уютный, безопасный кабак, где для нас всегда было что поесть и где поспать, возможность заработать и где мы не были нежелательными персонами. Надо быть тупым, как армейский сапог, чтобы бросить все это ради призрачного шанса найти то же самое, протопав двадцать миль по пыльной дороге.

— Раньше или позже, — сказал я Луцию Домицию, — их начнет тошнить от нашего вида и на нас спустят собак — вот тогда мы и отправимся в Пренесту. А пока…

Он зевнул.

— Конечно, — сказал он. — Почему бы и нет? С ума сойти, а? — он расхохотался. — До чего странно, должно быть, провести всю жизнь в одном месте. Люди, однако, уже делали это, так что это должно быть возможно. Например, возьми это место. Можно биться об заклад, что кабатчик унаследовал его от папаши, а тот от своего, и так до Энея и Ларса Порсенны. В некотором смысле в точности, как империя, только поменьше. И, — добавил он, кусая соломинку, — в рассуждении проблем и усилий и близко не стояло. Чистое удовольствие, должно быть, рулить кабаком.

Я рассмеялся.

— Да уж конечно, — сказал я. — Я вырос в кабаке, забыл? Это чертовски тяжелый труд, и днем, и ночью; и от обычной-то работы, где у тебя один или два начальника, радости мало. В таверне же каждый козел, который входит в дверь, оказывается твоим начальником, и всю свою жизнь ты занят тем, что выполняешь указания незнакомцев. Шло бы в жопу такое удовольствие.

Он пожал плечами.

— Да ты просто сам такой, Гален, — сказал он. — Ты же так про любое место, в котором мы оказывались, говорил. Не успеваем мы в него попасть, как оно оказывается помойкой, забытой богами подмышкой вселенной — по крайней мере, пока мы не попадем в следующее, и тогда уже оно оказывается самой отвратительной точкой на земле. За все те годы, что мы с тобой, я не припомню ни единого географического пункта, о котором ты сказал хоть одно доброе слово.

— Да, но это не потому, что я такой злой. Это потому, что мы с тобой бывали только в жутких задницах.

— Серьезно? — он посмотрел на меня. — Ты не думал, что могут быть объяснения попроще? Ну, кто знает. Может, ты и прав. Ну а что насчет этого кабака? Это тоже ужасная дыра или скверное десятилетие наконец позади мы и попали в какое-то чуть более достойное место, чем обычно?

— Кабак в порядке, — сказал я. — Ну то есть ничего дурного о нем не скажешь. Закусочная как закусочная; не плохая, не хорошая, никакая. Будь ты рядовым гражданином, торговцем, например, и остановись тут по дороге, ты бы ее даже не запомнил.

— Верно, — сказал он. — Ты только что сделал очень толковое замечание, но только не об этом постоялом дворе и даже не обо всех них в целом. Оно о людях. О, я знаю; если бы мне довелось провести здесь хоть одну ночь в прежние времена, я бы страшно разозлился на того, кто там планирует поездки — ну как же, мне пришлось ночевать в маленьком жалком кабаке! Кто-нибудь угодил бы за это в каменоломни. Но, как я и сказал, это замечание обо мне, о том, каким я был тогда. Оно ничего не говорит важного об этом месте.

О том, каким он был тогда… Интересно, подумал я.

— Конечно, — ответил я. — Но тебя вряд ли можно было считать обычным гражданином. Я говорю о заурядных людях. Не о римских императорах и не о незадачливых засранцах вроде нас с тобой — с пустым брюхом и подметками толщиной с кожуру лука. Нельзя судить о вещах по тому, что думают о них очень богатые и очень бедные. Они всегда не такие, как все.

— Занятно ты смотришь на вещи, — сказал он. — Разумеется, если так посмотреть, я никогда не был заурядным человеком. Император и бродяга — противоположные концы, а в середине — ничего. Ты знаешь, наверное, у меня выработался очень странный взгляд на мир. Даже уникальный.

Мне начала надоедать эта дискуссия… нет, вы подумайте только! Грек, наевшийся болтовней. Если бы вы мне сказали, что такое возможно, я бы рассмеялся вам в лицо.

— Наверное, — сказал я. — Такой уникальный, что толку с него никому никакого. И особенно нам, само собой.

В этот вечер Луций Домиций опять играл и пускал шляпу по кругу. Заработок оказался поменьше: три с половиной сестерция против вчерашних почти четырех, но это все равно были единственные деньги, помимо которых никто из нас за всю жизнь не заработал честным трудом ни гроша. Хорошие деньги, особенно за пощипывание овечьих кишок. Если бы мы только знали об этом, не уставал я себе повторять, если бы мы знали об этом где-нибудь девять лет и девять месяцев назад. Мы оба сегодня были бы богачами — ну, или по крайней мере мы бы заработали достаточно, чтобы купить несколько акров, маленькую ферму на склоне холма, с виноградником и междурядьями, засаженными ячменем, чтобы земля не пропадала. Только если бы кто сказал нам — в те времена — что через десять лет тяжелого труда мы сможем заделаться, если повезет, мелкими крестьянами… ну, это предложение не того сорта, что вызывают трепет, а?

Кабатчик, во всяком случае, был доволен. По его словам, вино улетало со свистом, то ли потому, что мы воодушевляли людей выпить еще, то ли они спасались в кабаке от кошачьего концерта, который мы учиняли на дворе. Его устраивали оба объяснения, и чтобы отблагодарить нас, он распорядился вдобавок к черствому хлебу и объедкам выдать нам тем вечером по сырой луковице. Фантастика?

Погодите ахать, дальше — больше. На четвертый день нам достались свиные ножки, а на седьмой нам предложили перебраться с сеновала в каретный сарай. Я сделал несколько грубых прикидок и рассчитал, что такими темпами к концу года мы станем владельцами кабака. Пять лет — и мы наместники провинций.

— Так что он делает? — расспрашивал кабатчик моего арфиста на десятый вечер, пока мы расправлялись со своим луком. — Ну то есть ты играешь на арфе, и очень недурно, если хочешь знать мое мнение, и клиентам это нравится. Но я не видел, чтобы он хоть что-то делал.

— Он мой антрепренер, — отвечал Луций Домиций с набитым ртом. — Антрепренер, личный наставник, инструктор по игре на арфе. Кабы не он, я никогда бы не стал тем, кем стал.

— Точно? — кабатчик пожал плечами. — Ну, глядя на него, и не подумаешь. Ладно, лишь бы вас все устраивало, ребята. В общем, я тут подумал. Почему бы вам не попробовать сыграть не на дворе, а в кабаке? По крайней мере можно попробовать день-другой, и если не пойдет, вы всегда можете вернуться во двор.

Луций Домиций вскинул голову.

— Мне нравится на дворе, — сказал он. — Прекрасная акустика. Почти как в Тарентском театре. Ты там бывал?

— Кто, я? — кабатчик был слегка шокирован. — Я нигде не бываю. Слишком много дел. За всю жизнь дальше деревни не уезжал.

— Серьезно? — Луций Домиций задрал бровь. — Ты и в Риме никогда не был?

— В Риме? Боже, нет.

— Но он всего лишь в дне пути по хорошей дороге. Даже меньше, если верхом.

— И откуда такой занятой человек, как я, сможет выкроить этот день? Кабак сам по себе не работает, знаешь ли.

Луций Домиций прищелкнул языком.

— Величайший город мира у тебя прямо за дверью, и ты в нем не бывал. Тебе что, даже не любопытно?

— Нет.

Это, кажется, все объясняло.

— Прекрасно, — сказал Луций Домиций. — Да и с чего тебе любопытствовать? Всего-навсего скопление домов и лавок, да плюс несколько храмов и тому подобного. Делов-то.

Кабатчик кивнул.

— Именно так я и думаю, — сказал он. — И вообще, если я захочу поглядеть мир, мне достаточно окинуть взглядом питейный зал. Кого там только нет! У меня всякого сорта люди останавливаются. Торговцы, дельцы, всадники, даже чужеземцы. Один раз ночевал сенатор. Мне не нужно путешествовать, все сами являются ко мне.

— Верно, — Луций Домиций мрачно улыбнулся. — Кто знает, может, когда-нибудь прямо здесь, у тебя в кабаке, остановится римский император.

— Это было бы что-то, — сказал кабатчик. — Хотя не сказать, чтобы я об этом мечтал. Для дела хорошо — люди приезжали бы посмотреть, где ночевал сам Цезарь; но ему ж подавай все по первому разряду и быстро, и я не уверен, что он стал бы платить. Когда тут был сенатор, он погнал меня в деревню за выдержанным фалернским вином и гиметским медом, и мы ни разу не видели его денег. Ублюдок, — добавил он печально. — Да недельный запас свинцовых белил для его дружка стоит дороже, чем все заведение. Тем не менее, какой смысл жаловаться?

В общем, так мы и жили; и сказать по правде, видал я местечки и похуже. Через некоторое время стало немного скучно, поскольку заняться было совершенно нечем. Спасало только то, что кругом постоянно толпился народ и было, с кем поговорить. Так я узнал кое-что новенькое. Новый император, Тит Цезарь, справлялся отлично; по общему мнению, он вполне мог оказаться и получше старика, ведь он родился благородным, а Веспасиан Цезарь начинал жизнь никем. В последнее время в городе происходило много интересного: открытая война между двумя уличными бандами, во время которой сгорел целый квартал и погибла куча народу — даже один высокородный господин был зарублен в собственном доме, хотя он, вероятно, был как-то связан с разбойниками. Конечно, стражники обрушились на них, как лавина и показали бандитам, где их место, потому что это не дело — перегораживать улицы баррикадами и поджигать дома, Тит Цезарь не тот человек, который станет это терпеть. По всему выходило, что банда побольше — ребята Стримона — были выполоты, как сорняк, хотя самого Стримона и не поймали (впрочем, это только вопрос времени); другого, Сцифакса, уже некоторое время никто не видел, так что он, возможно, принял разумное решение и свалил из города. В общем, такая мощная атака на криминалитет впечатляла и лишний раз показывала, как важно, чтобы на троне сидел человек решительный. Не то что в недоброй памяти старые дни, соглашались все.

У меня новости вызвали смешанные чувства. По всему выходило, что мы с Луцием Домицием умерли очень вовремя, потому что иначе на месте Стримона и Аминты я бы испытывал сейчас самые нехорошие чувства по отношению к нам, равно как и желание разделить с кем-нибудь свои неудачи. Более того, будь я еще жив, я бы очень серьезно подумал о переезде, возможно, в Индию, Иберию или на Острова Лотофагов — и уж никак не околачивался бы на постоялом дворе не более чем в дне пути от города. Но когда вы мертвы, труп ваш сгорел, на угли рухнуло одно или два здания, можно не беспокоиться о подобных вещах. Можно сказать, что смерть была самым разумным решением в моей жизни.

Пару раз я ловил себя на мыслях о сокровищах Дидоны. Ну, я с вами согласен; но у меня образовалась масса свободного времени при отсутствии всяких дел. Я думал: конечно, все это напоминает о рыбьем меху и перьях кентавров, но такие люди, как Стримон и Аминта, вообще-то не склонны верить в сказки. Если они по этому поводу так расстарались, значит, за историей что-то да стоит — что-то, о чем Луций Домиций или его всадник, возможно и не знали. Может, и вправду в какой-то пещере лежит огромная груда золота и серебра, а если так, в сидении на месте нет никакого прока. Это привело меня опять-таки к мыслям об Одиссее, как его выбросило на тот берег, и в результате он завладел большим количеством золота и серебра, чем у него было после разграбления Трои. Я думал о словах Луция Домиция, что если бы он нашел сокровища Дидоны, то оплатил бы все долги империи и все его проблемы остались бы в прошлом. И я подумал: а что если нас с Луцием Домицием как раз и выбросило на берег без ничего, кроме кожи и грязи под ногтями, чтобы мы нашли это сокровище? В один миг мы бы стали так богаты, как он когда-то был, и даже богаче. Я думал: а что, что если мы найдем Схерию и ее счастливый берег?

(Только у нас хватит здравого смысла не возвращаться после этого домой. Я, может, и не семи пядей во лбу, но и не такой тупой, как Одиссей. Мы бы остались в Стране Розовых Слонов, между этим миром и следующим, как люди, которые умерли, но не перестали жить. Да, думал я, к этому я бы уж как-нибудь привык. Ну то есть, какой смысл отправляться в странствие или даже возвращаться домой, если любое выбранное тобой место заведомо ужасно?).

Утром четырнадцатого дня я сидел на подставке во дворе, пытаясь сообразить, как в два рыла вытащить из пещеры тысячу тонн золотых слитков, а потом поднять из на утес (я думал: блок, тали, лебедка, приводимая в движение мулами; можно также подумать о тех маятниковых кранах, которыми в Месопотамии качают воду), когда услышал знакомый голос. На голоса у меня тоже хорошая память — еще один навык, необходимый в нашей профессии — а кроме того, этот голос было нетрудно запомнить. Примечательный голос, можно сказать; не так давно я был готов отдать все за возможность его слушать.

Скатываясь с подставки и прячась за ней, я думал, что Луций Домиций, может быть, не такой и дурак с его беспрерывными страхами быть узнанным по голосу. Если хотите знать мое мнение, голос узнать гораздо проще лица.

Это была та проклятущая девка, Миррина; вы помните — милая, заботливая, милосердная сестра Аминты, известного также как Сцифакс, бандит. Она разговаривала с одним из конюхов, довольно неплохим парнем по имени Марк Мезентий. За последние дни я несколько раз сыграл с ним в бабки, он оказался приятным собеседником и умел проигрывать с достоинством. В общем, Миррина просила окружить ее лошадь особой заботой, потому что бедной животинке в последнее время, кажется, нездоровится; нельзя сказать, что с ней определенно что-то не так, но аппетит у нее хуже, чем обычно, а иногда, когда она смотрит своими глазками, кажется, что ее что-то беспокоит. Серьезно, я не преувеличиваю; вот так она и говорила, слово в слово. Мой приятель Марк вовсю подыгрывал, потому что не ему сообщать гостям, что те слетели с катушек; он сказал, что будет особенно внимателен к Жимолости (таким именем она припечатала несчастную тварь) и да, он запомнил, что гриву ей следует расчесывать как она любит, слева.

Удивительно, как быстро может измениться мнение о человеке. Не так давно я был вышиб Марку глаз за то, что осмелился заговорить с ней. А сейчас я надеялся, что своим идиотским сюсюканьем он задержит ее настолько, что я успею сквозануть через двор и предупредить Луция Домиция. Думаю, то, как вы смотрите на человека, зависит от того, где вы есть, когда вы есть и чем его братья занимаются на работе.

Мне повезло. То ли Марку нравилось слушать херню, то ли он привык быть вежливым с гостями и не смог побороть привычку, то ли решил, что ради симпатичной девочки можно и потерпеть, даже если она беспрерывно мелет вздор, а ему не повезло родиться глухим. Неважно; я об это не думал.

Я был слишком занят, притворяясь маленькой мышкой, семенящий на своих крохотных лапках через двор, и достиг в этом больших успехов. Едва оказавшись в каретном сарае, я перестал семенить и пронесся через него как пьяный германец. Луций Домиций штопал рубашку.

— Поднимайся, — рявкнул я. — Они здесь.

Он посмотрел на меня.

— Кто — они?

— Аминта, — сказал я, и он выполнил прыжок из положения сидя, воткнул в себя иголку и не заметил этого. — По крайней мере эта его мерзкая сестренка здесь, треплется с Марком-конюхом.

— Ты уверен, что это она?

Я не стал утруждать себя ответом.

Луций Домиций встряхнулся с головы до него, как мокрый пес.

— Это нечестно, — сказал он. — Знаешь, что? Меня уже тошнит от этого. Куда ни глянь, какая-нибудь дрянь к нам ползет, а ведь мы на сей раз даже не сделали ничего плохого, ну разве что сперли арфу. Ладно, каков план?

— План? Да нет у меня никакого, блин, плана. Для разнообразия придумай ты что-нибудь.

— Ладно, — он встал и зачем-то оглянулся. — Лезем на чердак, спускаемся по подъемному крану в канаву на другой стороне, и через пастбище бежим на дорогу. Если не будем тупить, то через пару часов окажемся в Пренесте.

Звучало неплохо.

— Пошли, — сказал я.

— Минутку погоди, а? — он все еще искал что-то глазами. — Похоже было, что она знает, что мы здесь? Я имею в виду — расспрашивала она конюха о нас или что еще?

Я покачал головой.

— Она болтала о своей лошади, — сказал я.

Я видел, что он решил не заморачиваться такими вопросами; затем какая-то идея плюхнулась на поверхность его мозга, как птичье дерьмо в бочку с питьевой водой.

— Лошади, — сказал он.

— Что — лошади?

— Мы украдем их лошадей, — ответил он, натягивая рубашку через голову. Иголка с ниткой так и торчала из нее, но я не стал обращать его внимание на это. — Двух птичек одним камнем. Мы поедем, они пойдут. Держи, — он подхватил маленький самодельный вьюк, который сшил из обрывков мешковины. — Давай за мной.

Он не дал мне возможности высказаться по поводу его плана действий. Пока я лез за ним по лестнице на чердак, то успел рассмотреть все моменты, которые могли пойти не так, как будто я наблюдал за гладиаторами с верхних рядов в цирке: нас заметит, когда мы будем пересекать двор; пока мы взнуздываем лошадей, Аминта и его люди нас схватят; лошади вырвутся и ускачут, и мы окажемся заперты в конюшне, окруженной всеми местными слугами; у моей лошади отлетит подкова в двух милях от кабака, и я буду вести ее в поводу, когда Аминта и его головорезы настигнут нас на наемной повозке. Внутренним взором я видел все эти катастрофы разом. Я пытался предупредить себя, что это чистый идиотизм, но убежал уже слишком далеко, чтобы себя расслышать. Очень плохо.

Мы оказались в канаве, не переломав никаких важных костей, и рванули через двор, как зайцы через покос. Никого поблизости, и мы направились к конюшне. В денниках стояли пять лошадей; само собой, никаких намеков на то, какие из них принадлежали компании Аминты. Да, об этом мы не подумали.

— Твою мать, — сказал Луций Домиций. — Мы просто возьмем двух получше, а остальных выпустим.

Пытались когда-нибудь выпустить лошадей, если им того не хочется? Не могу их винить. Вероятно, у каждой из них позади был долгий путь по мощеной военной дороге; все, чего им хотелось — это стоять на месте и есть. Они были как старые домашние рабы, которые не хотят, чтобы их освобождали; к чему напрягаться?

Мы стали лупить их метлами, но только разозлили, так что они принялись лягать перегородки. Слишком много шума.

— Нахрен их, — сказал Луций Домиций. — Давай просто…

Дальше он не продвинулся — по-видимому, из-за того, что Аминта появился у него за спиной и приставил бритву к его горлу.

Четырнадцать

— Здорово, парни, — сказал Аминта. — Значит, живы?

Время делать ноги, подумал я, но не сделал. Отчасти потому, что не собирался бросать друга в смертельной опасности, отчасти потому, что какой-то козел тыкал меня ножом в спину. Не стоило хлопот поворачиваться и смотреть, кто бы это мог быть.

Видел одного козла — видел их всех.

— Как хорошо, что здесь нет моей сестры, — продолжал Аминта. — Это ее лошадь вы только что охаживали метлой. Если она чего и не выносит, так это жестокого обращения с животными.

Я вспомнил, как Сенека однажды сказал мне, что по словам Платона, человек — это двуногое нелетающее животное. Наверное, сейчас можно было указать на эту точку зрения, но я почему-то этого не сделал. Отвлекся, должно быть.

— Не понимаю, — сказал Аминта. — Вы — это что-то отдельное. Устраиваете пожар, сжигаете шесть кварталов — и все это для того, чтобы прикинуться мертвыми. И что вы делаете потом? Вы отправляетесь сюда и начинаете гонять шляпу по кругу, публично, на главной дороге, в кабаке, принадлежащем мне. Это все равно как нанять людей, чтобы они ходили по улицам и выкликали ваш новый адрес. Не понимаю, что вы могли еще придумать, чтобы упростить поиски.

О, прекрасно, подумал я. По крайней мере богам будет над чем поржать, так что, может, они проявят к нам чуть больше милости. А может, и нет. Я думаю, боги — они как публика в цирке: наслаждаются комическим представлением, но только в ожидании крови. Вы знаете, чаще всего боги напоминают мне римских сенаторов. Или наоборот. Впрочем, неважно.

— Вы нас не убьете, — сказал Луций Домиций, и если бы я не знал его лучше, то даже и поверил бы, что он всерьез. — Вы прекрасно знаете, что мы с братом единственные, кто знает, где искать сокровища.

Аминта рассмеялся.

— Сделай милость, — сказал он. — Неужели я похож на идиота, который верит в детские сказки о спрятанных сокровищах? А что касается этого дерьма, будто ты брат крысомордого, то не не надо оскорблять мой интеллект. Мне отлично известно, кто ты такой. Ваше величество, — добавил он.

Он выдержал паузу. Смысла спорить не было, конечно. Старинная деревенская пословица гласит: когда у тебя яйца в тисках, лучше не дергаться.

— Ладно, — сказал Луций Домиций. — И что же вы намерены делать?

— Вообще-то, — сказал Аминта. — Я не уверен. Трудно понять, какой путь наилучший. Очевидным кажется вариант с продажей тебя сенату и народу римскому, но для этого мне надо как-то заставить их поверить, что ты на самом деле Нерон Цезарь, и откровенно говоря, я не очень представляю, как это сделать. С другой стороны, я могу выручить некую скромную сумму, продав тебя Стримону. Он будет очень рад увидеть вас обоих, в этом я совершенно уверен. Но, — продолжал он, — я пока не склонился к этому варианту, хотя испытываю большой соблазн. Суть в том, что незачем стремиться к маленькой сумме, когда можно получить большую. Скажем, от его превосходительства наместника Сицилии.

Провалиться мне, подумал я. Нашей крови жаждет такое количество народа, что я начисто забыл о наместнике. На случай, если вы тоже забыли (хотя для вас это менее простительно, чем для меня), то он был тем бедолагой, которого Луций Домиций сослал в каменоломни в прежние времена за то что тот уснул на его выступлении; кроме того, мы сперли одежду его сына в тот день, когда сбежали по дороге в каменоломни, а также встретили его самого на дороге, и ему тогда показалось, что он меня откуда-то знает. Ну что ж, подумал я, он действительно может искать с нами встречи. Столько человек хотят урвать от нас хоть кусочек — просто аукцион какой-то. Жалко даже, что здесь всего один Луций Домиций и один я. Мы могли бы взять Аминту в компаньоны и добиться… ну, убийственного успеха.

В общем, едем это мы с Луцием Домицием на телеге под грудой вонючих старых одеял, связанные, как козлы перед жертвоприношением, чтобы сделать одного человека счастливым, а другого — богатым. По крайней мере, Луций Домиций не ныл, пока мы прыгали по булыжникам по пути в Рим, главным образом потому, что люди Аминты заткнули ему рот старой тряпкой, смоченной в уксусе. Снова в дерьме; это было почти как возвращение домой после долгого отсутствия. В нашем стремлении жить честно, чтобы не пришлось больше прятаться от солдат, мы размякли, мы оба. Еще несколько дней — и мы еще и сгнием вдобавок.

Думаю, идея заключалась в том, чтобы доставить нас в Остию и зафрахтовать корабль до Сицилии. Ну, до Остии-то мы добрались, потому что там нас выкинули из телеги и уложили у стены какого-то склада, будто две связки подпорок для винограда.

Но затем планы изменились.

Я, должно быть, заснул и проспал начало дебатов, потому что разбудил меня звук их голосов: Аминты, этого его брата — Скамандрия, вроде — и Миррины, которая говорила обычным своим тоном и начинала каждую фразу с «Ох», но на сей раз они довольно весело обсуждали наиболее доходный способ от нас избавиться.

— В конце концов, — говорила она, — если там ничего не выгорит, нам не придется убивать их. Мы просто вернемся на корабль и отвезем на Сицилию, как и планировали. Это же практически по пути.

— Нет, не по пути, — возражал Скамандрий. — Три или четыре дня в другую сторону.

— Ну вот, о чем я и говорю, — сказала Миррина. — Ну что такое три или четыре дня? Они же не портятся. Но вы только подумайте, если оно и в самом деле там…

— Дело не только во времени, — сказал Аминта. — Они скользкие, как угри, эти двое. Я знаю, что они выглядят, как идиоты, но они уворачивались от неприятностей десять лет кряду; и только посмотрите, что они сделали со Стримоном. Я не робкого десятка, но не смогу чувствовать себя спокойно, пока мы не доставим их в сохранности на место и не получим на руки деньги. И кстати, с ними мы чертовски уязвимы перед Стримоном и наместником, которые за ними охотятся. Я не желаю, чтобы мне перерезали глотку из-за того, что Его Превосходительство предпочтет получить их бесплатно, а не за деньги.

— Погоди, — вставил Скамандрий. — Он же даже не знает, что они у нас.

— Да ладно тебе, — сказал Аминта. — В таком деле секретов не бывает. Вспомни, что случилось с этим клоуном Поллионом. Я подозреваю, он действительно верил, что один-единственный знает, кого он поймал. А нам точно известно, что у Стримона уши и глаза в нашей свите, точно так же наши — в его… и точно так же римляне шпионят за нами обоими, если уж на то пошло. Готов поставить талант золота, что и наместник, и Стримон уже точно знают, чем мы сейчас заняты. Именно поэтому мы не можем себе позволить медлить из-за каких-то сокровищ.

— Ох, но дело же не в этом, конечно, — вставила Миррина этим своим плаксивым девочковым голоском. — Сами посудите. Наместник знает, что мы везем ему Нерона Цезаря. Стримон знает, что мы везем Нерона Цезаря на Сицилию. Какой путь для нас самый рискованный? Прямо на Сицилию, конечно. Нет, мы должны выбрать какой-то другой курс, неожиданный для них. Например, в Африку.

Короткая пауза: опасно, работа мозга.

— Да, — сказал наконец Скамандрий. — Но мы знаем, что Стримон верит в эту чепуху про сокровища. Разве он не будет ожидать от нас, что мы попробуем их найти?

— Нет, если его шпионы донесут, что мы везем их наместнику, — объяснила Миррина терпеливо. — Сам подумай. Если ты наместник, и если ты планируешь устроить на нас засаду и захватить Нерона Цезаря бесплатно, где ты ее устроишь? Здесь, в Остии, где тебе придется давать объяснения, если что-то пойдет не так? Или в своей собственной провинции, где ты сам себе господин?

— Справедливо, — Аминта вздохнул; у меня возникло впечатление, что это был не первый раз, когда сестра благодетельствует ему добрым советом. — Но со Стримоном все наоборот. Он бы попытался накрыть нас здесь, на своей территории.

— Значит, чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше, — торжествующим тоном заключила Миррина. — Куда бы мы не направлялись, нет никаких причин торчать тут дольше, чем необходимо. Мы отплываем; Стримон прибывает сюда и обнаруживает, что нас нет. Он тут же нанимает самое быстрое судно и пускается за нами в погоню — туда, куда мы, по его мнению, поплывем. А мы тем временем двинемся в противоположном направлении — в Африку.

— Ты говорила, что это практически по пути, — сказал Скамандрий, но я чувствовал, что он уже отступил; он знал, что спор закончился не в его пользу, и всего лишь пытался отступить в порядке. Лично у меня никогда не было сестры; чумы у меня тоже не было, но я знаю, что они творят с людьми.

— Я сказала, что это будет крюк всего лишь в три дня, — ответила она спокойно, исключительно для тех учеников, кто слушал начало спора внимательно. — Достаточно для того, чтобы стряхнуть с хвоста и Стримона, и наместника. Затем — исходя из предположения, что никаких сокровищ мы не нашли, конечно — мы двинемся в Селинунт или Лилибей, где нас ждать не будут, и перевезем их на телеге через среднюю часть Сицилии. Проще простого.

— Я не знаю, — сказал Аминта устало. — Бог ведает, что скажет папа, если узнает, что мы свернули с пути в поисках сказочного золота в компании двух самых разыскиваемых преступников в империи. Он даст нам такого пинка, что мы улетим в Путеолы.

— Нет, не даст, — прозвенела Миррина. — Он скажет, что мы для разнообразия немного пошевелили мозгами и вместо того, чтобы прыгать в колодец, спустили туда ведро. Он бы не стал отворачиваться от тысяч талантов чистых денег только для того, чтобы сэкономить пару дней пути.

— Да, но… А, в жопу все, — сказал Аминта. — Ты выиграла, сделаем по-твоему. Я только жалею, чтобы у старого дурня не хватило ума держать тебя подальше от дел. Ты постоянно ухитряешься заставлять нас делать то, чего мы делать не хотим.

— Именно, — ее ухмылку можно было почти услышать. — И как раз поэтому он заставил вас сделать меня партнером. В конторе должен быть кто-то, одаренный хотя бы искрой воображения.

Мне их было почти жаль. Через пару часов они начнут спрашивать себя — как ей вообще удалось уболтать нас на это? К тому времени, конечно, мы уже будем плыть в Африку. Лишний довод в пользу того, как важно держать женщин подальше от дела — по той же причине кошек не пускают к рыбным садкам.

И там не менее. Их неудача — наша удача. Не то чтобы у меня появилась надежда, но три или четыре дополнительных дня перед милой встречей с наместником Сицилии — штука сама по себе неплохая. Каждый лишний день — это еще двадцать четыре шанса выпутаться (само собой, мы с Луцием Домицием понимали толк в искусстве выпутывания из смертельно опасных ситуаций, но даже мастер нуждается в инструментах и материалах). Если боги настроены дать нам передышку, то могут предоставить самые разные возможности — от прыжка за борт в середине ночи до какой-нибудь укромной темной пещерки. Чем больше я думал, тем больше мне нравился старый папаша Аминты, заставивший сыновей уважать младшую сестренку. Будь у меня возможность продолжить эти размышления, я, возможно, взял бы назад некоторые слова, которые я произносил в ее адрес про себя.

Ну, дебаты завершились и мы на некоторое время остались одни. Затем нас подхватили и поволокли, будто бочонки с килькой. Нас запихнули в большие мешки, вроде тех, в которых возят на рынок поросят, после чего я потерял возможность обозревать окрестности. Все, что происходило дальше, мне пришлось восстанавливать на слух и запах, хотя для этого и не требовалось быть Архимедом. Тачка, трап, трюм. Надо сказать, не совсем тот способ путешествия, который выбрал бы я сам. Лучше, чем идти пешком, и это все, что я могу сказать о нем хорошего.

Не я ли рвался побывать в Африке? Хороший пример того, почему следует быть осторожным в своих желаниях. Это поднимало философский вопрос, который я бы с удовольствием обсудил с Сенекой, если бы он лежал рядом, весь обмотанный веревками, и если бы мы ухитрились избавиться от кляпов: есть ли смысл удлинять жизнь на три или четыре дня, если суждено провести их в темноте, страдая от голода, судорог, морской болезни, в компании крыс, грызущих вас за уши? Есть ли в жизни что-то такое, ради чего стоит цепляться за нее ногтями в условиях, по сравнению с которыми смерть куда более комфортное состояние — или же это всего лишь страх неизвестного, сила привычки? Пойдем немного дальше (я пошел, поскольку времени у меня было полно): предположим, что вы счастливейший, богатейший и могущественнейший человек в мире, и вот наступил день, когда вы должны принять решение: умереть или продолжить жить, но только жизнь ваша отныне превратится в жалкое существование: вы будут брести по пыльным дорогам и прятаться от солдат в сосудах для масла. Или, предположим, вы были величайшим героем всех времен, вы только что разграбили самый богатый город мира, а по дороге домой потерпели кораблекрушение и вас выбросило на пустынный остров совершенно без ничего. Пока я лежал там и пытался отпугнуть крыс, шевеля ушами (не сработало), то ухитрился заставить своего воображаемого друга Сенеку ответить: да, жизнь стоит страданий хотя бы потому, что ты никогда не знаешь, что тебя ждет за углом. Твой потерпевший кораблекрушение герой может найти на острове закопанное сокровище, а потом его подберет проходящий корабль. Твой некогда удачливый человек может обнаружить, что он куда более счастлив, выпасая свиней или околачиваясь на перекрестках, чем в своем прекрасном доме с шелковыми скатертями. И твой бедолага, лежащий связанным в трюме корабля, может в какой-то момент вывернуться из веревок, или же крысы перегрызут их, приняв за особенно мускулистое ухо, и тогда он прыгнет за борт и поплывет к берегу. Да, сказал я ему, но я не умею плавать.

Не в этом дело, ответил мой воображаемый друг. Слушай. Когда Пандора открыла амфору и все несчастья и беды вылетели из нее, чтобы поразить смертных, боги сжалились над ними и поместили на самое дно амфоры слепую, дрожащую Надежду, которая не позволяет людям сдаться и умереть на месте. Надежда ведет нас и заставляет держаться, даже когда совершенно ясно, что нам конец. Биение сердца и расширение легких — полезное упражнение в уклонении от неизбежного, оставляющее нас открытыми для предложений.

Я спросил своего воображаемого друга, что он понимает под уклонением. Когда он объяснил, я сказал: да, все это очень хорошо, но давай на минутку вернемся к Пандоре. Оставляя в стороне богов, сказал я ему, не случалось ли тебе удивляться, как Надежда, коли уж это такая охрененная штука, вообще оказалась в одном горшке вместе со всеми бедами и несчастьями? О, конечно, Надежда высунула из горлышка свою маленькую мягкую головку и сказала Пандоре, что она ее друг, боги послали ее все исправить, но на ее месте любой сказал бы что-то подобное, так что это ничего не доказывает. Полагаю (сказал я), что она с самого начала была в амфоре, и ее единственная цель — дурить нас, тупых смертных, и не позволять нам сбежать от зла и страданий на тот берег Реки, где царят покой и безопасность. Думаю, сказал я ему, мы обречены болтаться в этом говенном трюме, пока не доберемся до Африки, и умрем либо там, либо на Сицилии, но скорее раньше, чем позже. И в общем, невелика потеря.

Тут мой воображаемый друг впал в раздражение — обычное состояние моих собеседников, даже отсутствующих. Он сказал: тебе, Гален, лучше прислушаться к тому, что я говорю о смерти, поскольку я мертв уже несколько лет; так вот — ну ее в жопу, эту смерть. О, для таких, как ты, экскурсантов, ничего плохого в ней нет. Вы являетесь сюда, к вратам царства мертвых, оглядываетесь вокруг, как деревенщина, первый раз попавшая в большой город, и воображаете, что все поняли.

Хрена с два вы поняли. Слушай же, какова смерть. Я был римским сенатором, советником императора, проводником верховной власти, мудрейшим и самым уважаемым человеком моего поколения, любимым и почитаемым всеми, кто читал мои книги или слушал мои лекции. Я бы лучше стал рабом золотаря, с рассвета до заката собирающего на улицах чужое говно, который спит на каменном полу и ест плесневелый хлеб, нежели порфироносным Цезарем достославных мертвецов. Оглянись, Гален; герои и цари, богатые, мудрые и прекрасные при жизни, собрались здесь, чтобы увидеть тебя. Смотри, как они толпятся вокруг тебя — мелкого воришки, сына шлюхи, задушевного друга самого ужасного злодея в истории человечества — и они тянут руки, отчаянно желая погреть озябшие пальцы в слабом сиянии твоей меркнущей, утекающей жизни. Жизнишка так себе, но здесь, среди мертвых, она сияет как солнце и полыхает, как горящий Рим, и все эти призраки великих и славных охотно променяли бы всю свою славу и величие на самую слабую ее искру. Если хочешь понять, что такое жизнь, то ты оказался в нужном месте, здесь, где ее нет. А теперь иди назад, к своей неделе, или трем дням, или трем часам, или трем ударам сердца, иди в свой сияющий дворец к ревущему очагу и оставь нас в покое.

Вот что он мне сказал. Конечно же, он меня не убедил, но поскольку мне было худо и без орущих на меня воображаемых философов, я прекратил думать и попытался разогнать крыс, колотясь головой о доски. Это тоже не сработало, но зато когда я прекратил, мне стало существенно лучше.

В какой-то момент появился чувак и покормил нас. То есть он выдернул кляп, залил черпак какой-то дряни мне в лицо (суп-пюре из колесной смазки, полагаю), затем засунул кляп обратно, прежде чем я успел сблевать, и удалился. Наверное, этого было достаточно, чтобы поддержать во мне жизнь, и в любом случае еда оказалась получше, чем стряпня моей старушки-матушки. И там не менее.

Во всяком случае, добраться до места назначения нам удалось, потому что внезапно люк распахнулся, в глаза полезла ослепительно-резкая дрянь, от которой разболелась голова (свет, вроде бы вспомнил я), какой-то ублюдок схватил меня и потащил из моего уютного гнездышка из пропитанной мочой мешковины на соленый воздух. Кто-то на корабле крикнул кому-то еще: ты уверен, что это Африка? — а тот крикнул в ответ: меня не спрашивай, я тут ни разу не был. А я подумал: вот и конец пути. Можно назвать это устойчивым шаблоном, если угодно.

Краткая, вне времени, интерлюдия на корабле, а затем стремительный полет с палубы в говенные глубины. Последний раз, если вы помните, покойный Лициний Поллион одарил меня денарием на бухло. На этот раз обошлось без денег и выпивки, но в остальном разницы не ощущалось, разве что направление пути было противоположным, с Сицилией в качестве пункта назначения. Должен сказать, Африка не относится числу моих любимых мест. Прежде всего, здесь слишком жарко. В Аттике, где я вырос, тоже случается жара; у нас ее столько, что мы просто не знаем, что с ней делать. Но аттическая жара другая: от нее потеешь, чешешься и впадаешь в скверное расположение духа, но кожа на лице от нее не лопается, а глазные яблоки не сморщиваются. Кроме того — солнечный свет. Он был слишком ярким. Он был настолько ярким, что невозможно разглядеть ничего вокруг — по-вашему, это хорошее обслуживание? Есть и другие особенности Африки, которые мне не нравятся, но я ограничусь этими двумя в качестве примера полной никудышности этой части света.

Луция Домиция выволокли из трюма, привели в чувство плюхой и стали требовать указаний. Естественно, он понятия не имел, где находится (а если вы не знаете, где вы сами, разве можно ожидать, что вы покажете, где все остальное?). Аминта страшно расстроился, обнаружив, что сокровище не лежит прямо тут, на берегу, поджидая его, аккуратно упакованное в сосуды с залитыми красным воском горлышками; он метался по берегу, бормоча под нос и приставая к брату с вопросами, уверен ли тот, что мы прибыли куда надо? — хотя откуда Скамандрий мог это знать, располагая сведениями, полученными от Луция Домиция — то есть не располагая ничем — я сказать не могу. Миррина единственная сохраняла спокойствие, и порхала вокруг, подобно некой чрезвычайно носатой дриаде, нюхая цветочки и вообще ведя себя так, будто она на пикнике у моря. Я бы живот надорвал со смеха, если б мне не предстояло умереть.

— Ты сказал: Африка, — говорил Скамандрий. — Вот тебе Африка, чего ты еще от меня хочешь? И нечего на меня так смотреть. Если тебе нужны указания, спрашивай Нерона Цезаря. Затем мы его сюда и притащили, разве нет?

Спросили Луция Домиция; и он сказал им (не было, кстати, никакой нужды лупить его по морде), что насколько ему известно, сокровища находятся в пещере под разрушенным карфагенским храмом в местечке под названием Удипопоте, расположенном на берегу в пяти милях к востоку от Утики, где бы эта Утика не располагалась сама. После этого он выплюнул зуб и добавил:

— Если вы хотите узнать, как далеко мы Утики, то почему бы не спросить капитана? Если кто и знает, где мы сейчас, то скорее всего он.

Ну, тут Аминта сделал жест, означающий что-то типа «да бога же ради!» и с грохотом убежал на корабль. Через несколько мгновений он вернулся с мужиком, которого я знал, хотя и не чаял увидеть снова. Это был шкипер зерновоза, который доставил нас с Сицилии в Остию. Я так удивился, что чуть не упал.

Все запутывалось еще больше. Для начала, Луций Домиций был, строго говоря, его рабом; я сам продал его капитану, если вы помните, чтобы оплатить наш проезд, а Луций Домиций спрыгнул за борт и уплыл, оставив капитана в самых расстроенных чувствах. Но в данный момент Луций Домиций стоял на коленях в песке с залитым кровью лицом, а Скамандрий нависал над ним с тяжелой дубинкой в руках. А я сам? Я стоял неподвижно, руки мои были связаны за спиной, и меня переполняла отчаяннейшая жалость к себе. Ну, никогда не скажешь наперед. Большинство людей нравственнее меня, они способны испытывать сочувствие, сопереживать и все такое. Мне удалось покачать головой и изобразить шикающие звуки, когда он смотрел на меня, но я понятия не имел, понял ли он, что я хотел ему передать, или же просто решил, что я рехнулся.

— Ну, — сказал Аминта. — Где это проклятое место?

Капитан глубоко задумался, вызвав еще большее раздражение у Аминты.

— Ты сказал — Африка, — заявил капитан. — А потом мы собирались на Сицилию. Это все, что ты сказал, так что я решил, что лучше всего направиться к берегу между Гиппо Заритос и Утикой, чтобы потом не пришлось огибать Кап-Бон, а направиться прямо к Лилибею, и уже оттуда двинуться вдоль берега.

После этих слов капитана Аминта стал совсем дерганый.

— Прекрасно, — сказал он. — Мы сейчас к западу или к востоку от Утики?

— К востоку, — сказал капитан. — Примерно пять миль. Я выбрал это место, потому что бывал в здешней бухте еще в молодости, на дядином корабле. Вон там, немного вглубь, стоит развалившийся храм, по крайней мере, стоял, когда я последний раз был здесь. Может, его уже разобрали на кирпичи, не знаю.

Скамандрий и Миррина внезапно заинтересовались разговором.

— Этот храм, — сказал Аминта. — Сможешь его отыскать?

Капитан пожал плечами.

— Почему нет? — сказал он. — Мой дядя знал о нем, говорил, что его построили еще карфагеняне в старые времена, чтобы отметить кратчайшее расстояние от Африки до Сицилии. Помните карфагенян? Ребята Ганнибала, которые вышибли из вас, римлян, все дерьмо.

Не знаю, что разозлило Аминту сильнее: болтовня капитана в столь напряженный момент или обвинение в принадлежности к римлянам.

— Вообще-то я египтянин, — сказал он спокойно. — А тебе лучше найти храм, не то я тебе печенку вырежу. Понял?

Определенно, Аминта ошибся, угрожая капитану.

Ошибка вполне понятная. Он был в скверном настроении — прежде всего, в это предприятие его втравила сестра; затем он обнаружил, что никто понятия не имеет, куда они направляются (полагаю, Аминта думал, что этим займется Скамандрий, а тот, в свою очередь, понадеялся на Аминту); потом узнал, что совершенно случайно они попали как раз в нужное место, но был вынужден слушать автобиографию капитана, когда более всего хотел убраться отсюда до заката. Типы вроде Аминты, профессиональные крутые парни, должны постоянно пребывать в образе, и он просто привык запугивать людей, когда ему что-нибудь от них требовалось, и сейчас сделал это по привычке, не задумываясь. Но капитаны кораблей весьма своеобразные ублюдки, как я имел возможность заметить. Они очень много о себе воображают и не любят иметь дело с сухопутными крысами, которые позволяют себе высокомерие и надменность только потому, что владеют кораблем или зафрахтовали его на один рейс. И если начать разговаривать с ним на языке, который обычно приберегают для рабов, они могут крепко обидеться; так, полагаю, произошло и сейчас.

Кроме того, Луций Домиций, который по мнению капитана являлся его собственностью и к тому же корабельным коком, стоял тут на коленях, окропляя песок кровью и слюной; если кому и позволено лупить Луция Домиция по морде (должно быть, говорил он себе), то это я, а не какой-то сухопутный хрен с горы. В итоге он решил, что Аминта ему не слишком нравится; и даже если поначалу он был склонен к сотрудничеству и собирался, например, сообщить, что он уже видел нас раньше, то теперь передумал. Теперь он твердо решил, что не скажет Аминте ни хрена кроме как в ответ на прямой вопрос, да и то вряд ли. Я всегда говорил — не стоит плевать на маленьких людей, а то можно и пожалеть. На самом-то деле, разумеется, в девятьсот девяноста девяти случаях из тысячи вы можете совершенно спокойно выколачивать из них дерьмо, но я все равно горжусь этим высказыванием.

Так или иначе, капитан бросил на Аминту косой взгляд и сказал, что если он не ошибается, храм где-то вон там, и если они не возражают пойти с ним, он попробует его найти. Скамандрий ухватил Луция Домиция за волосы и рывком поднял на ноги; я с охотой посеменил вперед, как верный пес: смотрите, незачем меня пинать, я даже поводок понесу в зубах. Миррина пристроилась сзади, время от времени нагибаясь и срывая цветочки.

Оказалось, что мы были не более чем в десяти минутах быстрой ходьбы от храма — точнее от того, что от него осталось. И изначально-то это было не ахти что, рискну предположить — не храм даже, как в Риме или у нас, в Афинах. Больше напоминало увеличенный амбар, построенный из унылых серых каменных блоков, с парой колонн перед входом. Как минимум половина строения просто исчезла — камни отсюда можно было найти в стенах местных ферм, полагаю, если бы кто-нибудь озадачился их поисками — а все остальное клонилось набок, как человек с бурдюком вина, прислонившийся к косяку, зная, что стоит ему сделать еще шаг, и он полетит на землю. Не думаю, что кто-нибудь из наших богов или богинь польстился бы на такое, но, возможно, карфагенские боги не были столь разборчивы.

— Это он? — с сомнением спросил Аминта.

Капитан пожал плечами.

— Он самый, — ответил он. — И именно там, где я видел его последний раз.

— Прекрасно, — сказал Аминта. — Ладно, возвращайся на корабль и жди нас. Никуда не уходи и никому не рассказывай, куда мы пошли. Понял?

Капитан кивнул; я видел, что он еще больше разозлился, но Аминта или не заметил этого, или ему было все равно.

В общем, капитан потопал назад, откуда пришел. Аминта подождал, когда он скроется из виду, а затем повел всех нас к храму по извилистой овечьей тропе.

— Ты совершенно уверен в том, что сказал? — пролаял он Луцию Домицию.

Тот, разумеется, не был ни в чем уверен, но ему хватило ума ответить:

— Ну, определенно он подходит под описание, — или что-то вроде этого. — В пещере под храмом, так мне сказал всадник.

— Прекрасно, — сказал Аминта, и мы миновали то место, где когда-то была входная арка, ныне пущенная на свиные загоны. — И как отсюда попасть в пещеру?

Совершенно идиотский вопрос, конечно.

— Думаю, здесь должен быть скрытый люк, — сказал Луций Домиций. — Хотя его, должно быть, непросто найти. Люди ходили тут столетиями. Если бы он бросался в глаза, сокровища давно бы откопали.

— Ох, — Аминта определенно не подумал об этом, что показывало, в каком беспорядке находились его мысли. В нормальных условиях, полагаю, он бы все предусмотрел, просчитал бы свои действия на несколько шагов вперед безо всяких подсказок. — Тогда нам следует рассыпаться и приступить к поискам.

Тут стало понятно, что он допустил еще одну ошибку. Он не взял в плавание никого из своих наемных убийц — возможно, не доверял им настолько, чтобы открыть секрет клада. В принципе, разумно, учитывая, с какими людьми он обычно работал, но глупо в другом смысле — это ограничивало его возможности по поискам люка. Конечно, он мог сказать Скамандрию оставить нас и помочь ему, но это было бы еще глупее, потому что мы при первой же возможности смылись бы, как крысы по сточной канаве. Поэтому искать пришлось ему и Миррине, мы с Луцием Домицием стояли и смотрели, а Скамандрий устроился у нас за спиной, время от времени тыкая нас ножом.

Мне было приятно смотреть, как они копаются в пыли и не находят ничего, кроме пауков и крысиных костей. Проблема заключалась в том, что Аминта скоро забрал себе в голову, что то ли Луций Домиций что-то от скрывает от него, то ли он вообще привел его в неправильное место.

— Считаю до пятидесяти, — завопил он, хватая Луция Домиция за ухо, как нашкодившего сорванца, и пригибая к земле. — Если не успеешь его найти, твой приятель получит свое.

Он имел в виду меня, разумеется, и мое настроение резко изменилось. Теперь я стал гадать, не знает ли Луций Домиций и в самом деле больше, чем сказал, и не собирается ли так все и оставить, чтобы лишить Аминту сокровищ — и хрен с ним с моим горлом. Ублюдок, думал я, сокровище значит для него больше, чем я; а потом: ну, а чего я ожидал? Крысолицых маленьких греков можно найти где угодно, в отличие от золотых гор. Это я просто паниковал, конечно, потому что прекрасно понимал, что Луций Домиций понятия не имеет, где этот проклятый люк, если он здесь вообще был. По правде говоря, я не думал, что он вообще верил в историю всадника о сокровищах Дидоны; а если верил, то собирался отправить на поиски кого-то вместо себя. Так что если всадник и сказал ему, как найти пещеру (предположим, что он сам это знал), то я не думаю, что Луций Домиций забивал себе голову деталями.

В общем, пещеру нашел я, причем безо всяких усилий. Меня в тот момент больше интересовали намерения Аминты, и я начал потихоньку отходить назад, поскольку Скамандрий как раз занялся Луцием Домицием. Короче, я шагнул назад и обнаружил, что только что перенес вес на что-то совершенно отсутствующее. Чертовски дурацкое ощущение; инстинкты вопят, что надо взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие, хотя я не знаю, как это может помочь. Но я даже этого не мог сделать, поскольку руки у меня были связаны веревкой; в крайнем случае я мог подергать пальцами, что вряд ли годилось в данном случае. Неважно. Один или два удара сердца спустя я уже ни на чем не стоял, а летел.

Оказалось, что я наступил на гнилую половую доску или что-то вроде — может, это и был скрытый люк, я не интересовался — и она поддалась под моим весом. Если вы делаете из этого вывод, что в те дни я был жирняем, то нет — я всегда был тощий и жилистый; должно быть, доска прогнила насквозь. В общем, я провалился сквозь нее, больно приземлился — что брякнуло под ногами — и плюхнулся на задницу — только чтобы обнаружить, что сижу я на чем-то неприятно остром. Я взвыл, как любой на моем месте. Скамандрий стоял на коленях над дырой и пытался достать меня ножом. Думаю, он решил, что я нашел какой-то хитрый путь для побега. Пытаясь стащить свою задницу с колючих предметов и в то же время уворачиваясь от ножа Скамандрия — и все это с ушибленной щиколоткой — я особенно не таращился по сторонам. Затем появился Аминта с лампой; он сунул ее в дыру и тут же принялся сквернословить.

Миррина подошла мгновением позже и заглянула ему через плечо.

— Я же вам говорила, — сказала она.

Пятнадцать

Ясное дело, я понятия не имел, о чем они вообще, пока не поскользнулся на чем-то твердом и круглом и рухнул на локоть. Больно было адски, так что прошло несколько мгновений, прежде чем я посмотрел, на что это я упал.

На посуду. На золотую посуду: чаши, блюда, кувшины, кубки и Бог знает что еще, окутанные янтарным сиянием в свете жалкой маленькой лампы Аминты. Я уж не говорю о мелких безделушках, которые выглядели в точности как нива перед жатвой, и оранжево-желтое пламя расстилалось во всех направлениях, сколько хватало глаз. Вспомните, как это бывает, если начать повторять в уме какое-нибудь слово и не останавливаться, пока оно совсем не лишится смысла. Вот так я себя чувствовал, глядя на все это добро: оно не могло быть золотым, потому что во всем мире нет столько золота. Разумное соображение: золото ценится именно за свою редкость, а здесь его было столько, что им можно было покрыть все крыши в Аттике, и еще осталось бы на десяток больших цистерн.

— Видите? — говорила Миррина. — Я же говорила, что стоит немного удлинить путь, но никто меня не слушал. Ну, папа всегда повторял…

Насчет этого она была права: никто ее не слушал, кроме меня — а меня, наверное, можно не считать. Скамандрий бросил попытки оскальпировать меня своим любимым тесаком и просто сидел на корточках с широко разинутым ртом. Луций Домиций стоял у него за спиной с таким видом, будто встретился взглядом с горгоной. Еще одно свидетельство в пользу того, что он уродился идиотом, потому что в этот момент он мог успеть отбежать на милю, прежде чем его бы хватились.

В общем, воцарилась тишина; все пялились, как дурачки, а я восседал на богатстве большем, чем средний сенатор тратит за неделю. Поразительно. Затем Аминта встряхнулся и сказал: — Как, мать вашу, мы все это отсюда вытащим?

Ну что ж, хороший вопрос. Больше того, он подсказал мне одну идею, но я быстро сховал ее на задворках мозга, испугавшись, что она отразится на лице. Через некоторое время Миррина сказал:

— Ну, на себе мы все это точно не перенесем. Нам придется позвать капитана и его людей.

Аминте эта мысль не понравилась. Забавная вещь: чем больше денег на кону, тем меньшее люди склонны ими делиться. Судите сами: если вас несколько человек и вы находите на дороге драхму, вы даже задумываться над ней не станете — пропьете ее в ближайшей таверне во славу Госпожи Удачи. Найдите сто миллионов сестерциев — и первой же вашей мыслью будет следующая: как мне избавиться от остальных, чтобы все забрать себе? Казалось бы, чем больше общая сумма, тем больше ваша доля, и не о чем тут беспокоиться.

Но факт остается фактом. В одиночку все это добро можно было вытащить из ямы и сложить в храме где-то за месяц тяжелой работы.

— Нам придется отдать им часть, — сказал он. — Не думаю, что они согласятся работать по обычным расценкам.

Миррина и Скамандрий кивнули с очень печальным видом.

— Или же, — пискнула Миррина, — мы оставим все здесь, вернемся назад и привезем наших людей. Оно пролежало здесь так долго не обнаруженным, что…

По ее собственному тону было ясно, что идея ей самой не нравится, а уж братцы скорчили такие рожи, будто откусили чего-то гнилого.

— Даже если мы так сделаем, — сказал Скамандрий, — нам придется делиться со своими, они ведь тоже люди. Раз уж нам все равно придется заключать с кем-нибудь сделку, то с тем же успехом это могут быть и моряки. Если хотите знать мое мнение, мы поймали волка за уши.

Ну да, конечно. Вместо того, чтобы осчастливить их, сокровище погрузило их в тоску. Таковы люди.

— Ладно, — медленно произнес Аминта. — Вот что мы сделаем. Вы двое оставайтесь здесь и начинайте вытаскивать добро. Я схожу на корабль и договорюсь обо всем. Даже с моряками мы провозимся здесь черт знает сколько времени, так что чем раньше начнем, тем раньше закончим.

По мнению Скамандрия, начать работать означало схватить Луция Домиция и приставить ему нож к горлу.

— Ты, — сказал он мне. — Вставай и начинай вытаскивать золото, или твой дружок порежется. И даже не думай меня обдурить. И ты тоже, — добавил он, обращаясь к Миррине, — давай пошевеливайся, работы полно.

Миррина состроила гримаску.

— Дай мне нож, я буду сторожить кабана, — сказала она. — Ты сможешь перекидать куда больше меня.

Он вздернул голову.

— Хоть раз сделай, что сказано, — сказал он. — И не спорь.

В общем, Миррине пришлось спустится в яму и начать работать, что не слишком ее обрадовало. Места тут было немного, а стоять на груде золотой посуды непросто; мы оба то и дело поскальзывались и падали, пока не расчистили место, чтобы стоять. Миррина дулась и ничего не говорила, что меня устраивало; я был сыт ею по горло.

Не знаю, что задержало Аминту так надолго; казалось, прошло несколько часов, прежде чем он вернулся с моряками. Но зато они принесли светильники, факелы, веревки, доски и всякие другие полезные вещи, и как только они приступили к работе, дело пошло. Необычная работенка выдалась этим морякам. Весь их вид говорил о том, что они не верят собственным глазам. Конечно, все они узнали Луция Домиция и меня, но не могли понять, надо им разевать рот или нет, поэтому только молча посматривали на нас с изумлением.

Чего у нас совсем не было, так это повозки или чего-то, хотя бы отдаленно ее напоминающего, даже тачки. Это было плохо, поскольку означало, что нам придется перетаскать все золото до последнего кусочка на себе. Если извлечение его из пещеры было уже само по себе тяжелым трудом, то о переноске на корабль и думать не хотелось. В общем, капитан приказал корабельному плотнику взять пару человек и пойти соорудить что-нибудь; красота ему не нужна, сказал он — лишь бы работало. Это немедленно разозлило Аминту; здесь приказываю я, сказал он, а он никому не разрешит уходить, пока есть работа. Капитан остался спокоен, чем, кажется, еще больше завел Аминту; он указал, что носить такое количество груза на спине — чистый идиотизм, в то время как если мы отпустим троих из двадцати пяти человек на пару часов, то в результате можем избежать трех или четырех дней тяжкого труда. Прежде всего, сказал он, вопрос в еде и пресной воде; того, что есть на борту, хватит не больше, чем на неделю, а нам еще надо доплыть назад. Поэтому главным нашим дефицитом является время, с какой стороны не посмотри. Он бы с радостью отправил людей в ближайший город, чтобы купить три-четыре фургона с лошадьми или быками, а также вино, еду и кучу инструментов, которые могут нам понадобиться. Аминта не собирался этого терпеть. Никто никуда не уйдет, сказал он. А иначе что? — последовал вопрос; в конце концов их тут было всего двое против двадцати моряков. Капитан не стал выпячивать это обстоятельство, но дураков тут не было и всем все было ясно, хотя никто и не произнес этого вслух. Вид у Аминты стал глубоко задумчивый, как будто до него дошло, что никогда в жизни он не сталкивался с более серьезной проблемой.

В общем, капитан настоял на постройке повозки, и Аминта оставил его и других моряков в покое и стал держаться в стороне, хотя на таком маленьком пятачке это было и непросто. Учитывая все это, а также его попытки постоянно следить за всеми, можно было предположить, что долго он не протянет. С каждой минутой он выглядел все хуже и хуже, что устраивало меня как нельзя больше.

Думаю, капитан так же хотел перекинуться со мной словечком наедине, как и я с ним. Это было непросто, пока Аминта следил за всеми, будто сокол, но в конце концов он удалился посмотреть, как продвигается работа плотника и мы получили свой шанс. Скамандрий и Миррина воспользовались моментом, чтобы отойти в сторону и посидеть — они не привыкли к тяжелой работе, и только присутствие Аминты не позволяло им халтурить. Капитан убедился, что они не смотрят, подошел поближе и ухмыльнулся.

— Я не собираюсь расспрашивать, — сказал он. — Можешь рассказать попозже, как вы двое в это ввязались. Но должен сказать, что твой дружок мне не нравится.

— Аминта? Он мне не друг, — сказал я.

— Серьезно? — капитан кивнул. — Рад это слышать, потому что на обратном пути я собираюсь убить его. Ты не возражаешь?

— Совершенно нет, — ответил я. — И двоих других, раз уж на то пошло.

— Девушку тоже? — он взглянул на меня.

— Конечно, почему нет? Она причинит тебе кучу неприятностей, если ты этого не сделаешь. Все это золото… такой шанс выпадает раз в жизни. На твоем месте я бы не стал рисковать.

Он посмотрел на меня странным взглядом:

— Как раз повод заметить, что вы с приятелем — это тоже риск, — сказал он. — Особенно после того, как вы показали, что особенно верить вам нельзя. Как полагаешь, вас я тоже должен убить?

Я немного подумал.

— О, думаю, нет, — сказал я. — Мы с Луцием Домицием никому не причиним хлопот. Мы же практически члены команды.

Он мгновение помолчал, затем кивнул.

— Мне тоже так кажется, — сказал он. — Ладно, оставь неприятную работу мне и моим ребятам. То есть, если ты сам не…

Я вскинул голову.

— Нет, все хорошо, — сказал я. — Действуйте. В любом случае, это не наш профиль. Я, впрочем, не утверждаю, что ваш, — добавил я вежливо, — но я уверен, что вы знаете, что надо делать. В общем, не обращайте на нас внимания.

Он кивнул и повернулся, чтобы идти; затем смешался и снова посмотрел на меня.

— Еще одно, — сказал он. — Мы просто поспорили тут с ребятами. Этот твой приятель, — и он мотнул головой в сторону Луция Домиция.

— А что с ним? — сказал он.

— Это же Нерон Цезарь, так?

В этот момент мне к щиколоткам можно было приделать колеса и использовать меня в качестве тачки.

— Так, — сказал я. — Но как ты…

Он ухмыльнулся.

— Сделай милость, — сказал он. — Я не слепой, и мои парни тоже. Видели его лицо на монетах достаточно часто, не говоря уж о статуях, которые в прежние времена торчали повсюду.

— Да, но… — я не знал, что сказать.

— Об этом не беспокойся, — сказал капитан. — Нам без разницы, мы не брезгуем никем. Простое любопытство, вот и все. После того, как все кончится, может, расскажете нам свою историю. Думаю, она стоит того, чтобы послушать.

Я пожал плечами.

— Да ничего особенного, — сказал я. — Но да, конечно, если тебе интересно.

— Спасибо, — он улыбнулся. — Подумать только, Нерон Цезарь. А мой старик все твердил, что из меня толку не выйдет.

Он оглянулся через плечо и пошел прочь; я заметил, что он тихо переговорил с первым помощником, а затем с непринужденным видом обошел по кругу всех своих людей. Подозреваю, что нужно много чего уметь, чтобы управлять кораблем: ты должен быть сообразительным и практичным, ладить с людьми, владеть собой, уметь доводить дела до конца без свар и споров. Думаю, такой человек вполне способен принять решение вроде этого: вот три человека — двое мужчин и одна женщина — с которыми я едва знаком и которые, возможно не самые приятные люди на земле, но они не причинили мне ни малейшего вреда; эти два парня и симпатичная девушка стоят у нас на пути и поэтому им придется умереть. Такой человек должен уметь принимать подобные решения без суеты, а раз решив, должны выбрать из команды — девятнадцати человек, с которыми он провел большую часть жизни — пятерых, которые станут эскадроном смерти, в то время как остальные четырнадцать продолжат выполнять текущую работу. Затем ему надо выбрать самый быстрый и безопасный способ убийства, чтобы никто не сбежал и не причинил вреда никому из его людей. Эти решения он должен принять за время, которое потребовалось бы на поедание сушеной фиги, и все они должны быть правильными, а способы наиболее эффективными. Он должен проинформировать тех пятерых спокойно и не привлекая внимания, а в конце он должен сделать так, чтобы все было проделано быстро, без сомнений и вопросов. Если вы не такой человек, я думаю, вы не подходите на роль шкипера, управляющего фермой или правителя империи. Наш капитан проделал все походя, как будто всего лишь приказал кормчему держаться такого-то и такого-то курса, потому что ветер поднимается, а ему не нравится вид вон тех облаков. Вопросы жизни и смерти, видите ли; достижение наибольшее благо для наибольшего числа людей; умение доставить вас, ребята, домой живыми и здоровыми, а груз — в сохранности и вовремя. Я не способен к такой работе, а Луций Домиций и подавно. Да что там, из десяти тысяч и одного такого не сыскать. Странно, не правда ли, как мы выбираем тех, кто будет управлять государственным кораблем? (Извините, меня и самого тошнит; но всякий раз, когда римский сенатор поднимается на задние ноги и произносит речь, вы слышите о штормах, подстерегающих впереди, и о твердой руке на кормиле, благодаря которой мы все в конце концов прибудем в безопасную гавань. Ну так вот — если сенатору можно нести такое фуфло, то почему мне нельзя?). Нашего капитана я бы выбрал в консулы, голосуя всеми частями тела — увы, он был чужеземец и к тому же простой, как свиное дерьмо — таких не выдвигают в консулы. А неподалеку отирался наш Луций Домиций, усаженный в курульное кресло своей матерью-сукой и оставленный сидеть там из-за того… ну, в основном из-за того, что он оказался единственный, кого не убили и не приговорили к изгнанию на скале посреди моря размером с кухонный стол. Идиотский способ выбирать владыку мира — я, впрочем, не слышал, чтобы кто-нибудь изобрел способ получше.

В общем, капитан прошелся по кругу и перетер с некоторыми ребятами: с кормчим Титиром, боцманом Офеллином, баковым матросом Спевсиппом и еще двумя парнями, которых я узнал, но не помнил, как их зовут; они кивали, как бы говоря: да, капитан, так точно, и подхватывали то, что и так должны были таскать — здоровенные золотые чаши, блюда, броши, ожерелья, наручи и двигались в сторону бывшего выхода из храма; но немного не доходя положили свой груз на землю и спокойно пошли назад, не поднимая шума; Титир обхватил Аминту сзади, сжал левой рукой подбородок, правой вцепился в плечо, дернул резко — раздался треск, будто колесничий взмахнул бичом. Скамандрий огляделся, не понимая, что происходит, но ничуть не встревожился, просто ему стало любопытно, не более — а Офеллин и один из тех ребят, имена которых я позабыл, выросли вдруг у него по бокам, крепко схватили за руки, так что он не мог ими и пошевелить, а второй из безымянных чуваков вырвал у него нож и полоснул его по горлу, будто сыр резал. Кровь хлынула ему прямо в лицо.

Миррина даже повернуться не успела — она не услышала треск за звоном посуды, которую несла. Спевсипп зашел к ней со спины, обхватил длинными пальцами ее тонкую шею и сжал крепко, как плотник сжимает два куска дерева на рыбьем клею. Она со звоном уронила золотой хлам и принялась дергаться, трястись и отплясывать, пыталась пинаться пятками, махала руками, как цепами, изгибала спину и билась, как рыба на крючке, когда ее выдергивают из воды, а потом совершенно неожиданно замерла и повисла в руках Спевсиппа. Он разжал пальцы и она стекла на землю, а металлические изделия под ней забрякали и зазвенели. Все произошло очень быстро и очень ладно. Дело сделано.

(Это было исключение из правила. Обычно, когда люди начинают убивать других людей, можно прозакладывать голову, что что-то пойдет не так. Ну например, когда Луций Домиций приказал убить свою мать, все прошло совсем не так гладко — щелк, вжих, хруп и все. О нет. Сперва собрался военный совет с привлечением всех доверенных советников, их людей и помощников этих людей и приспешников помощников; все они уселись вокруг стола и несколько часов чтоеслили, сомневались, впадали в отчаяние и выдвигали предложения одно глупее другого; они применили яд, но она оказалась куда ядовитее и сожрала его, как варенье; тогда какой-то гений предложил использовать хитроумное устройство, которое уронит на нее потолок, пока она спит, но это устройство, конечно, установили на шару, без проверки, и его заклинило; тогда они вызвали инженера-консультанта, который удалился и вернулся с чертежами, разрезами и профилями корабля со специальной панелью в дне, которая открывалась под воздействием блестящей системы весов, рычагов, противовесов, укосин, шестеренок и тросов — и раскладной корабль сработал как надо, ухнул на дно Неаполитанского залива со всей командой, да только старенькая мама Луция Домиция оказалась такой чудесной пловчихой, что по-собачьи доплюхала до берега, а потом рванула по дороге прямо в свою виллу, скрипя дурацкими каблуками и сквернословя, как кавалерийский эскадрон на уборке сортиров; после этого, я подозреваю, они наплевали на все условности, потому что просто послали солдата с испанским мечом, который моментально выполнил задание и вернулся в казарму к вечерней поверке. Существует отличная история про то, как она сама велит солдату вонзить меч в грудь, вскормившую такое чудовище, но я в это не верю. Думаю, она обернулась, сказала: а ты что за хрен собачий — и тут же увидела Перевозчика с протянутой в ожидании двух своих грошей рукой).

Вот так все и было. Капитан сказал, что лучше всего будет сбросить тела в яму, после того как золото будет извлечено, завалить камнем, обломками дерева и всяким хламом — и никто никогда ничего не узнает, потому что никто, кроме нас, и не знал, куда они направлялись и что решили завернуть в Африку по дороге на Сицилию. Дешево и сердито. Я уже говорил, что он был необычным человеком, наш капитан — не такой, как я и не такой, как Луций Домиций. Мы бы с Луцием Домицием не сумели организовать и ослиные гонки на сельской ярмарке.

Вы спрашиваете, жалко ли мне Аминту, Скамандрия и Миррину? Ну, да, думаю, жалко. В основном Аминту. Его ошибка заключалась в том, что он не ожидал, что они найдут сокровища Дидоны, и потому не планировал наперед, не прикидывал, что им потребуется и что они будут делать, и вдруг бац! — вот оно, состояние, достаточное, чтобы покрыть государственный долг Рима, лежит себе в погребе, как запас репы. После этого события начали развиваться с такой быстротой, что он даже не успевал их осознавать, так что конец мог быть только один. Я сочувствую Аминте, потому что теми же словами можно описать всю мою жизнь; и чего уж там — только псих мог поверить в спрятанные сокровища. Если упорно верить в такие сказки, мозги закипят. Думаю, боги неплохо с него повеселились, утопив его в меду, а с богами спорить не стоит.

Скамандрий; ну, он был младшим братом и делал, что сказано, так что мне не в чем его винить. Он сэкономил римлянам два деревянных бруска и три грошовых гвоздя.

Миррина; что ж, мне иногда снится ее лицо, багровое и вздутое, с вылезшими из орбит глазами; а то бывает другой сон, в котором я женат многие годы, и однажды я просыпаюсь, солнечный свет струится сквозь окна, птички поют, а она лежит рядом — мертвая, задушенная, постель пропиталась мочой, ладони у меня горят, а суставы пальцев адски жжет. Обычно в этот момент я и просыпаюсь.

— Ладно, — сказал капитан. — Так-то лучше. И какого черта нам делать теперь?

Все замерли и уставились на него в ожидании приказов — кроме безымянного приятеля Офеллина, который все еще вытирал кровь с лица. Потом до меня дошло, что капитан смотрит на меня; мысли у меня сразу спутались.

— Вы двое, — сказал капитан. — Что вообще происходит? Кто вы такие и кто были эти идиоты?

Ну, такому, как он, врать даже не подумаешь. Луций Домиций стоял с таким видом, будто кто-то освежевал его и натянул кожу на статую, так что было понятно, что отвечать придется мне. Я постарался быть краток, рассудив, что в деталях он не нуждается и хочет знать только основные факты. Я сказал, что мой друг — Нерон Цезарь, что мы с ним бродим с места на место последние десять лет, пытаясь заработать на жизнь, но Аминта, который был главарем банды в Риме, поймал нас и собирался сдать наместнику Сицилии за хорошие деньги, но вышло так, что Миррина прослышала о сокровище, о котором знали только мы, и уговорила братьев заглянуть сюда на тот случай, если оно и вправду существует. Что касается предыдущего раза: нам отчаянно надо было убраться с Сицилии — из-за наместника и всего прочего — а их корабль случайно попался нам по пути. Я сказал, что мне очень жаль, что я обманом выдал Луция Домиция за своего раба, но денег у нас не было, а если бы мы остались на Сицилии, то погибли бы, и я брякнул первое, что пришло мне в голову; так или иначе, сказал я, надеюсь, что все это золото послужит хорошей компенсацией.

Капитан рассматривал меня довольно долго, а потом сказал:

— Ладно, хрен с ним, — и я увидел, как он выкидывает все это из головы, потому что правда это или ложь, но в любом случае она никак не влияла на необходимость переместить миллион тонн золота из храма на корабль. Мне страшно полегчало, потому что это значило, что мы с Луцием Домицием не последуем за Аминтой, или по крайней мере — не прямо сейчас. Не так много требуется, чтобы меня развеселить. Спасите меня от неминуемой смерти — и я счастлив, как свинья в грязи.

Ладно. Как бы вы решили нашу проблему?

И это не ярмарочное соревнование. Вы бы посидели, подумали, может, покрутили ее в голове день-другой или стали набрасывать планы палочкой в пыли. И вы могли сказать себе, да ну его нахрен; ну не могу я ничего придумать — и что? Именно; что с того? Капитан, однако, был лишен такой роскоши. Ему надо было придумать работающий план, используя то, что было под рукой; он должен был действовать быстро и не мог позволить себе напортачить. Последнее было самым важным. Возможно, чтобы понять это, надо было там побывать. Я не могу передать саму атмосферу: девятнадцать мужиков стоят вокруг такого богатства, какого они не видели за всю жизнь, и все оно принадлежит им; они станут богаче, чем римские сенаторы или цари Вифинии — и они, и их потомки на сотню поколений — все их проблемы будут забыты, но для этого надо решить одну-единственную: доставить все это добро на корабль. И решение этой проблемы было не их обязанностью. Это была задача капитана. Говоря о вопросах жизни и смерти — здесь речь шла о их жизнях и его смерти (никаких сомнений), если он не справится. А ведь он не был к такому подготовлен, он не был архитектором или одним из тех ребят, которые зарабатывают на жизнь, сплавляя огромные каменные блоки по рекам на плотах; он не мог послать за инженером-консультантом, как Луций Домиций, когда тому потребовалось убить свою мать. Эти девятнадцать человек стояли там в мертвой тишине, затаив дыхание и ждали, когда он скажет: ладно, вот как мы поступим. Он должен был произнести эти слова, потому что иначе его порвали бы в такие мелкие клочья, что к Паромщику он явился бы в бутылочке из-под духов; и произнести не от балды, а на самом деле зная, что надо делать.

Положеньице, а? Я бы с удовольствием посмотрел, как из него вывернулись бы Александр Великий, Ганнибал или Веспасиан Цезарь (а они считали себя великими предводителями); наш капитан был шкипером зерновоза, все расчеты производил на пальцах, а сморкаясь, вытирал эти пальцы о волосы. В такие момент я рад, что я никто. Никому не придет в голову возложить на меня что-нибудь подобное.

— Ладно, — сказал капитан. — Вот что мы сделаем.

Все очень просто. Забудьте о повозках, о переноске груза на спинах по извилистой тропе, обо всем этом дерьме. Забудьте о кранах, подъемниках, веревках, блоках и талях. Храм стоит на вершине утеса, так? Под утесом прекрасный ровный песчаный пляж. Приливы на Средиземном море почти незаметны. Подведем корабль так близко к берегу, как сможем, и просто скинем добро вниз. Золото тяжелое, падает по прямой. Скинем с утеса, спустимся вниз по тропе, все соберем и погрузим на корабль. Проще некуда. Идея безумная, как ведро бешеных хорьков, но никто спорить не стал. Не нам было с ним спорить.

Мы могли говорить себе, что это идиотизм, ни за что не сработает, что-нибудь пойдет не так; но это были его проблемы, а не наши. А мы должны были просто делать, что сказано. И мы стали делать.

Это было, может, и просто, но уж никак не легко, если вы понимаете, о чем я. К этому моменту уже начало темнеть; мы запалили все лампы, какие у нас были, сделали факелы из тряпок, пропитанных оливковым маслом, и приступили к делу. Спать-отдыхать в расписание не входило, надо было работать. Восемь человек внизу сгребают добро и выкидывают его на пол храма. Девять относят на край обрыва. Еще пять хватают его и швыряют во тьму, так далеко, как только могут. На эту работу поставили Луция Домиция вместе с кормчим Титиром и тремя самыми сильными моряками; их выбрали потому, что никому не хотелось, чтобы сокровища позастревали на склоне утеса.

Оно должно было лететь без помех до самого низа. Я работал в пещере, потому что маленького роста и хорошо подхожу для работы в стесненных условиях. Это меня не беспокоило. Не думаю, что справился бы с работой Луция Домиция — стоять на краю пропасти и пригоршнями швырять золото во тьму, не видя даже, куда оно летит. Для такой работы надо быть полным психом.

Все равно как сгрести в кучу наследство, включая скот, мебель, одежду, инструменты и семенное зерно, а потом поджечь. Жалко, Сенека не видел этого, потому что зрелище порадовало бы его до крайности; он как-то говорил мне, что только бедный действительно богат, а единственный способ владеть чем-нибудь — отшвырнуть это прочь (в противном случае оно, наоборот, завладевает тобой; богач, имеющий миллион, который не может заставить себя потратить четыре гроша, беднее человека с четырьмя грошами в кармане, который покупает на них хлеба, когда проголодается. Ерунда какая-то получается, но в его устах звучало разумно). Хотел бы я послушать, что он сказал бы насчет всего это: двадцать с лишним мужиков, которые могут завладеть невероятно огромной суммой денег, только сбросив их с утеса.

Мы пахали всю ночь, и к рассвету перекидали едва ли половину; но теперь, по крайней мере, команда Луция Домиция смогла посмотреть на берег и сказать остальным: да, оно все еще там, мы видим, как оно сверкает на солнце. Мы почувствовали себя гораздо лучше, перестали чувствовать себя такими усталыми, что хотелось свернуться в комок и умереть, и продолжили пахать. Не то чтобы работа, при которой надо было все время нагибаться и выпрямляться, нагибаться и выпрямляться, не была убийственной. Это была даже хуже, чем разбивать комья засохшей грязи тяжеловесной мотыгою. Но все-таки когда прямо перед носом витает мечта о безграничном богатстве, чувствуешь себя немного по-другому. Такие вещи поддерживают тебя на ходу гораздо лучше кружки воды и миски жидкого супа.

Мы работали так весь день. Мы не остановились, когда стемнело второй раз, а масла для ламп едва хватило на первую ночь; сейчас взять его было неоткуда, несмотря на то, что мы заплатили бы фунт золота за каждый секстарий.

Но провалиться мне на этом месте, если мы собирались остановиться; нет, мы продолжали в том же духе в темноте, на ощупь, пока нашей пещерной банде не пришлось ползать на коленях, просеивая пыль меж пальцев в поисках отдельных бусин и кусочков. Около полуночи наступил наконец момент, когда мы больше ничего не могли найти — только тогда мы остановились. Мы даже не двинулись с места, каждый упал на спину там, где был. Заснули ли мы? Смеетесь? Мы не могли спать, нам нечего было сказать друг другу; мы просто лежали там во тьме и ждали рассвета, как юноша ждет свою девушку у ворот сада, а она все не идет и не идет, а время ползет так медленно, что ты воображаешь, что умер и сгнил, а твои кости замело пылью.

Доводилось ли вам лежать так, глядя на клочок черного неба и пытаясь разглядеть в нем первые оттенки голубого? Оно менялось так медленно, что это невозможно заметить — в один момент оно черно, как колодец глубиной десять тысяч шагов, в другой становится темно-синим, потом ты начинаешь еле-еле различать предметы; но когда смотришь не отрываясь, изменений разглядеть невозможно.

Ну, как только мы смогли одурачить себя, что стало светлее, мы вскочили на ноги — Боже, спина болела, так же как руки, ноги, ляжки и плечи; наверное, единственное, что не болело — это волосы на груди — и мы рвались вперед, как колесничие на линии старта в Большом Цирке. Наконец свет просочился в пещеру, и мы обнаружили, что пропустили только две маленькие чашки и пару серег. Все остальное, все огромное богатство, лежало внизу у подножия утеса.

По крайней мере, мы на это чертовски надеялись.

Что ж, был только один способ проверить. Не могу объяснить, как мы ухитрились спуститься с утеса, не переломав себе шеи; это было чудо в чистом виде — только так я могу описать это. Мы не бежали и очень старались не пихаться и не подгонять друг друга, потому что без слов чувствовали, что на волосок от того, чтобы разнести друг другу головы — дай только повод.

Кроме того, мы не смотрели под ноги — мы все изгибали шеи, пытаясь разглядеть золото — на месте ли оно еще?

Оно оказалось на месте. Проклятье, оно лежало огромной кучей, как в отхожем месте царя Мидаса. Барахлишко, конечно, изрядно побилось, прекрасные чаши и изящные вазы и кувшины и как там они называются были погнуты, расплющены и разорваны. Никто по этому поводу не переживал — так и так все пойдет в переплавку. Главное, оно стало на высоту утеса ближе, и насколько мне было известно, это сделали мы.

Теперь, наверное, вы уже спрашиваете себя — если золота было так дохрена, то как мы собирались запихнуть его в корабль. Мы не собирались; мысль об этом никому не приходила в голову, а если и приходила, то ее гнали прочь, как ворон с засеянного поля. Теперь, однако, мы уже не могли от нее спрятаться. С одной стороны, золота было действительно дохренища. С другой стороны, и корабль был не каким-нибудь жалким маленьким яликом или жилистым военным судном. Это был большой пузатый зерновоз с огромной жопой и круглыми боками. Мы смотрели на груду сокровищ, смотрели на корабль; то нам казалось, что ничего не выйдет, а то мы думали, да какие проблемы, все войдет и еще место останется. Затем мы решили, что единственный способ узнать — это проверить на практике.

Корабль удалось подвести на сто двадцать шагов; это расстояние предстояло преодолевать по-простому. Сгибаешься и трусишь вдоль берега, скидываешь груз, бежишь назад — и так много-много раз. Поговорите мне еще о тяжелой работе. Подозреваю, что мысли о богатстве, роскоши, беспечной жизни и прочем в этот момент вообще никому из нас не приходили в голову; была работа, которую следовало выполнить шаг за шагом. Мы сняли туники, чтобы использовать их в качестве мешков; солнце палило и я чувствовал, как оно сжигает спину и шею, будто я ломтик первосортной телятины на рашпере Александра и Хвоста. На этой стадии мы забыли, что означает слово «усталость».

В этом состоянии каждая частица в тебе вопит так громко, что ты не слышишь отдельных членов и органов, и потому продолжаешь пахать, онемев от шеи до пяток, просто зная, что если остановишься сейчас, то уже не сможешь продолжить. Но мы это сделали.

Ну, в некотором роде. Мы наполнили корабль. На берегу еще оставалось золото, но не очень много, его едва бы хватило на покупку острова среднего размера (например, Сицилии), а корабль сидел в воде тревожно низко.

— Хватит, — сказал капитан, и мы сбросили ноши, перешагнули через их и поплелись, как живые мертвецы, в сторону корабля.

— Делов-то оказалось на грош, — сказал капитан. — Ладно, давайте убираться отсюда. У кого-нибудь есть на примете место, куда он особенно хотел бы отправиться?

Вот об этом мы не подумали. Куда можно отправиться на корабле, полном золота?

Не назад в Рим; едва таможенники в Остии заглянут в трюм, мы окажемся тюрьме, где у нас будет достаточно времени, чтобы сочинить историю для городского эдила. Если нам очень повезет, мы выйдем оттуда живыми, но про золото лучше сразу забыть. Ближайшие очаги цивилизации располагались на Сицилии, но мы с Луцием Домицием очень туда не хотели, разумеется. Думаю, капитан понял это и (да будь он благословен) решил, что наше мнение в этом деле не последнее. С другой стороны, мы не могли отправляться далеко — не с таким тяжким грузом на борту. Мы могли поплыть вверх или вниз вдоль берега. Запад: Гиппо, Русикаде или Игилгил — уже сами называния звучали отталкивающе. Восток: ну, там располагался Карфаген, но пришлось бы огибать Кап-Бон. Чтобы попасть в Неаполь или один из греческих городов Бизация, нам тоже надо обогнуть Кап-Бон, а так же мыс Меркурия. Маршрут не из лучших. Все прочие варианты предполагали плавание через открытое море — на северо-восток к Сардинии, в Нору или Сульчи. Еды хватит едва-едва, если мы будем питаться как девицы, но кой хрен нам делать на Сардинии с тридцатью тоннами золота?

— Хорошо, — сказал капитан, после того, как обсуждение разных вариантов привело всех почти что в состояние истерики. — Как насчет такого: к северо-востоку отсюда есть остров, Калата. Я один раз высаживался там, несколько лет назад, когда мы с папашей работали на сухогрузе. Мы сбились с курса на Лилибей, жестокий шквал перевернул корабль, мы с папашей зацепились за бочку и рыбаки с Калаты подобрали нас на следующий день. Они отвезли нас к себе домой и мы провели там около дня, пока не дождались корабля, который шел из Испании на Сицилию. Нас взяли на борт; они торопились и поэтому не стали огибать берег до Утики, а направились прямо к Селинунту через открытое море — и надо отдать им должное, промахнулись всего на милю или около того, что, я считаю, большое достижение в навигации. Что я хочу сказать: через несколько часов пути от Калаты мы прошли мимо маленького островка — просто скала, торчащая из воды, с несколькими деревьями на вершине. Я спросил о нем одного из моряков. Он сказал, что там никто не живет и даже имени у него нет — нет источников воды, и поэтому бессмысленно даже останавливаться здесь. Так вот я думаю, что если нам удастся найти этот остров снова, то не самым худшим решением будет разгрузить там золото, сгонять на Каталу за водой и едой, вернуться обратно, и потом уже сделать то, что нужно сделать, чтобы превратить все это говно во что-нибудь полезное. Сдается мне, что лучше всего построить плавильную печь и переплавить его в слитки; их легче транспортировать и они не вызовут столько вопросов насчет того, где мы их взяли. После этого я бы предложил идти в Массилию. Это обычный греческий город и я никогда не слышал, чтобы там кого-то волновало, с кем он ведет дела.

Лично мне показалось, что все, чего мы этим добьемся — это переместим золото из одной секретной пещеры в другую, но в то же время я совершенно не рвался привлекать внимание к своей персоне, так что промолчал. Во всяком случае, предложение переплавить его показалось мне разумным. Насчет Массилии я не был так уверен — никогда не бывал там, но кое-что слышал: вроде как это было место из тех, где тебе могут перерезать глотку, если не в ту сторону плюнешь. Но опять-таки, такое рассказывают о большинстве городов, и в девяноста девяти случаях из ста не врут. Факты были таковы, что куда бы мы не направились, проблем нам не избежать — такова уж человеческая натура. Люди, которые способны купить у вас огромный груз золота, не задавая вопросов, по определению относятся к типу, с которым дела иметь нельзя, по крайней мере если у вас нет за спиной пары легионов. Действительно, мы держали волка за уши. В некотором смысле, мы были в том же положении, что цари или императоры. Ну, вы понимаете, любой, с кем вы имеете дело в любой момент времени, может оказаться тем, кто вас убьет.

Короче говоря, мы отчалили от берега и направились к этому капитанову острову. Все мы знали, что это дерьмовая идея, но еще мы знали, что никому ничего лучше не придумать, возможно потому, что ничего лучше и не было. Мы действительно нашли его; он оказался именно там, где должен был оказаться по словам капитана, хотя почему это оказалось таким сюрпризом, я не знаю. Острова обычно не снимаются с места и не уплывают прочь, почувствовав себя одиноко. Капитан сказал, что это не более чем груда камней, и это была чистая правда. На нем был короткий фартук песчаного пляжа, пара пещер, а все остальное составляла высокая отвесная гора. Я вообще-то из Аттики, где люди знают толк в голых, скалистых горах. В конце концов, мы проводим всю жизнь, пытаясь что-то вырастить на их склонах, что лишний раз доказывает, что мы далеко не так хитроумны, как думаем сами, а не то бы запаковали вещички и переехали куда-нибудь еще в те времена, когда Тезей был сопливым мальчишкой. Фила, в которой я вырос, притиснулась в подмышке огромного горного кряжа, который протянулся почти до границы с Беотией. Так что горы мы перемахиваем походя, даже не глядя под ноги; народ из других городов говорит, что мы рождаемся с одной ногой короче другой, чтобы удобней было всю жизнь провести на склоне. Как бы там ни было, вы не заставили бы меня залезть на эту гору даже за половину сокровищ Дидоны. Неудивительно, что людей этот остров не интересовал. Он был абсолютно бесполезен. Растущие на нем травинки можно было пересчитать по пальцам — и еще остались бы неиспользованные.

Иными словами, идеальное место для тайника. Мы обследовали пару пещер и обнаружили, что одну их них, должно быть, выкопали специально для нас. Вход в нее был узкий, приходилось ползти, чтобы попасть внутрь. Оказавшись в нем, вы полуползком спускались по короткому расширяющемуся проходу и оказывались в большой, просторной галерее. Она напомнила мне зал приемов в Золотом Доме, за исключением того, что была гораздо удобнее: здесь было прохладно, но по ночам не становилось холодно. В общем, места там вполне хватало, чтобы спрятать сокровище Дидоны, и мы так и поступили. К тому моменту мы уже привыкли перекладывать его с места на место; можно было подумать, что мы просто вывели его погулять, как собаку. Мы составили цепочку, чтобы передавать золото через входную дыру и по проходу, и все прошло отлично: два дня и одна ночь, и на сей раз мы делали перерывы примерно раз в пять часов. Большего мы себе позволить не могли: время поджимало, потому что еда и особенно вода подходили к концу, а надо было еще оставить что-то на переход до Калаты. На этой стадии никому не приходилось объяснять, что он должен делать. Мы работали вместе, как предплечье и кисть. На самом деле это было хорошее чувство — быть частью такого механизма. Казалось, мы провели вместе многие годы, как будто выросли в одной деревне. Не то чтобы мы нравились друг другу и прекрасно ладили. Скорее каждый знал, что сейчас сделает или скажет другой. Почему-то это было приятно, и об этом я и пытаюсь сказать.

Мы закончили разгрузку к полудню второго дня, и несмотря на обстоятельства, решили провести остаток дня и следующую ночь в пещере, чтобы отправиться на Каталу рано поутру. Это означало отсутствие ужина и не больше чашки воды на каждого, но переносить эти тяготы в прохладной пещере оказалось несложно. Мы расселись вдоль гладких стен, прислонившись к ним спинами, задули огонь, чтобы поберечь сосновые факелы, и мгновенно заснули.

Вообще-то я не из сновидцев. На самом деле сны мне снятся нечасто, а когда такое происходит, то обычно это довольно скудный и весьма прозаический набор кошмаров, вроде репертуара маленького театра, странствующего по деревням Италии. Бывают сны про бегство, в которых за мной гоняются солдаты или дикие животные. Бывают сны про утопление, сны про горящие здания, сны про погребение живьем, сны про камеры смертников, сны про то, что я оказываюсь в Большом Цирке в качестве гладиатора, безоружным против легиона огромных светловолосых германцев, а еще сон про то, что я болтаюсь на самом высоком кресте, который можно вообразить, и с этой высоты вижу весь мир от Испании до Индии — в общем, все в таком роде и все очень мрачно и угнетающе. Этой ночью, однако, по каким-то причинам я выбрал совершенно новый и оригинальный сон, и он оказался даже не особенно пугающим, по крайней мере, по моим стандартам.

Мне снилось — только подумайте — что я Луций Домиций в старые дни. Именно так. Я был Нероном Цезарем, императором римлян, и я стоял на балконе Золотого Дома, глядя вниз на запруженную рыночную площадь (такого балкона там на самом деле не было, конечно, но таковы уж эти сны, сами знаете) и держа в руках арфу Луция Домиция, ту самую, которую мы с такими хлопотами стяжали в Риме. На самом деле, по неизвестным мне причинам проклятая штуковина по-прежнему была с нами; Аминта прихватил ее с собой, Бог знает почему, и она обнаружилась в мотке каната в задней части трюма. В общем, эта арфа была у меня в руках. Я играл на ней, и довольно неплохо; всякий раз, когда я останавливался, толпа внизу приходила в неистовство, выкрикивая хвалы, аплодируя и требуя еще, так что я играл еще — странность заключалась в том, что я был уверен, что играю настоящие мелодии, притом красивые, и притом сочинял их по ходу дела; когда я доигрывал, народ опять принимался вопить. Так продолжалось довольно долго, и краешком мозга, который знал, что все это сон, я думал, что получилось нечестно и этот сон должен был достаться Луцию Домицию; впрочем, если бы он снился ему, а не мне, мы бы хрен когда добудились засранца. Затем, в этом моем сне, рядом появились Сенека, та женщина — Агриппина, мать Луция Домиция, и еще госпожа Поппея — вторая жена Луция Домиция, или третья? в общем, та, которая его хоть как-то интересовала.

Рядом с ней стоял тот трясущийся старый хрен с нервным тиком, потом маленький мальчик, который все время кашлял — это могли быть только Клавдий Цезарь и его сын, Британник. На почтительном расстоянии за их спинами можно было различить большую толпу сенаторов, все в этих своих белых одеждах с яркой пурпурной полосой, которые можно носить только римским аристократам. За ними (только теперь мы оказались на земле, на улице и таращились на меня, стоящего на балконе) теснились римские всадники, сверкая своими огромными золотыми кольцами. Еще дальше, растянувшись докуда хватало глаз, собрались обычные люди — земледельцы, солдаты, горожане и всякие подонки вроде меня; кроме того там почему-то обнаружились Лициний Поллион, Аминта, Миррина, Александр и Хвост, хотя они казались песчинками в огромной толпе; и Каллист стоял там, прикрывая полотенцем перерезанное горло.

Затем, оставаясь по-прежнему Луцием Домицием, играющем на арфе на балконе, я вдруг понял, кто все эти люди и что у них общего. Это были люди, которых Луций Домиций убил.

Ну, когда я говорю «убил», я имею в виду, скорее, что он послужил причиной их смерти. И даже так, все равно их было чертовски много; но они не казались разъяренными или расстроенными.

Совсем наоборот; все они слушали музыку и наслаждались ею. Вы знаете, как ведут себя люди, когда хорошая мелодия или песня по-настоящему их цепляет: они не вошкаются, не кашляют, не чешутся, как это обычно бывает, когда они слушают скучную речь или урок. Некоторые закрыли глаза, остальные таращились в пространство, многие с мягкими улыбками на губах, другие время от времени слегка подергивали руками и ногами в такт. Все эти люди — все эти мертвецы, которые стали ими из-за моего друга Нерона Цезаря — вели себя так, а я был тем, кто играет для них; я, обратите внимания, не он, что само по себе было немного странно, но по логике сна (которая и в лучшие времена запутана, как второй комплект гроссбухов египетского счетовода) я был и им, и самим собой одновременно. Его вообще нигде не было видно, если вы меня понимаете (а если понимаете, скорее обратитесь к врачу).

Ну, так я играл очень долго, как будто боялся того, что случится, если я остановлюсь. Помните историю Орфея, который умел музыкой успокаивать диких зверей и бухих теток? Что-то вроде этого, думаю, только Орфей доигрался до того, что его порвали на мелкие кусочки, а значит, не такой уж он был великий музыкант. Но со временем я добрался до конца и выдержал последнюю ноту длиной в пять тактов, отнял руки от струн и стал ждать, что произойдет.

К моему великому изумлению, если не сказать облегчению, все принялись хлопать и кричать «Еще!», так что мне показалось, что если я не дам им что-нибудь еще, они таки могут и взбеситься. Так что я снова вцепился в струны и начал играть, но не сразу понял, что играю я вступление к песне, а это значит, что мне придется петь.

Вообще-то Гален Афинянин не поет, если не вырвать ему ногти и не подвесить на дыбу, поскольку любая пытка, которую вы можете измыслить, покажется летним пикником по сравнению с тем, что вы с ним сделаете, чтобы он заткнулся. Пение Галена Афинянина не стоит рабочего ведра золотаря, и лучшее, что о нем можно сказать, это что он сам прекрасно об этом знает.

Тем не менее пожалуйста, вот он я, разливаюсь, как какая-то птичка, вылетевшая из клетки в солнечный свет, и вот что я вам скажу — это было неплохое пение. Немного пронзительное, может быть, на высоких тонах, но голос был приятным легким тенором с хорошей фразировкой и всеми прочими фокусами, на которые идут певцы, чтобы возместить недостаток природного таланта. По странному совпадению, Луций Домиций тоже имел приятный, легкий тенор, несколько пронзительный, но с великолепной фразировкой, так что, наверное, я был им, поющим через мое горло.

Я был так изумлен, что издаю звуки, нисколько не напоминающие верблюжий крик, что пропел две или три строфы, прежде чем спохватился прислушаться, что же это я пою и о чем песня. Убейте меня, но это была трагическая история Орфея Цезаря, замученного артиста, который своей божественной музыкой стремился исцелить человеческий род от звериной жестокости, но погиб в одиночестве, преданный всеми, в вонючем подвале, полном крыс. Едва я понял это, то попытался остановиться, но не смог.

Я никак не мог прервать поток этого нелепого дерьма, один идиотский куплет за другим, а публика, да будут благословенны их остановившиеся сердца, внимала, впитывала каждое слово и преображалась под действием страшной силы красоты — ну или как там вся эта хрень называется. Я чувствовал себя ужасно; я имею в виду, что помимо всего прочего, в толпе ведь был и Каллист, я видел его ясно, как чирей на свиной заднице — он стоял там с дурацкой улыбкой на лице, легко кивая в такт; на самом деле я могу поклясться, что он подпевал, как будто знал слова.

Ну, к этому моменту я уже очень хотел проснуться. Что самое безумное, я на самом деле знал, что это только сон, но в то время был уверен, что это происходит в действительности, и был Луцием Домицием не меньше, чем Галеном — которого песня выставляла в самом лживом и нелестном свете, и только понимание того, что все это сон, мешало мне выпрыгнуть из толпы и воззвать к законникам. Песня все продолжалась и продолжалась: тонко чувствующий, не понятый никем, невероятно талантливый юноша, ненавидимый и презираемый за то, что рискнул петь и играть на арфе; соперники — поэты и музыканты — обезумев от ревности, вовлекают продажных сенаторов в заговор; бестолковой, безмозглый мелкий жулик-грек…

И тут я услышал знакомый голос: пронзительный и достаточно громкий, чтобы перекрыть мои рулады и аплодисменты собрания жертв: как ни дико, но это была моя мать, зовущая меня ужинать. Минутку, мама, завопил я в ответ, у меня тут концерт. Ужин на столе, прокричала она. Сию же минуту иди сюда, или я сброшу его в очаг. Я тяжело вздохнул. Иду, мама, печально ответил я, убрал руки от струн и повернулся, чтобы идти. Публике это не понравилось. Она стала свистеть и шипеть, понеслись крики, чтобы я продолжал и закончил песню, но я-то знал, что будет, если шляешься, когда ужин на столе, и даже не подумал оглянуться.

Так мы с Луцием Домицием и вернулись домой; мы умылись и сполоснули руки в большом каменном корыте и уселись за стол, я напротив мамы, а Луций Домиций напротив дедушки. Никакого ужина на столе не оказалось, потому что, как объяснила мама, времена нынче тяжелые; если нам кажется, что мы хотим есть, тогда почему бы нам не оторвать задницы от скамьи и не поработать немного, тем более раз уж дедушка купил Луцию Домицию эту прекрасную арфу, отговариваться нам нечем. Мы сидели тихо, пока мама и дедушка поедали их ничто (наши порции отправились из-за опоздания в очаг вместе с городом Римом, дважды), а затем Каллист нагнулся над столом и прошептал мне на ухо: я ведь вроде бы говорил тебе присматривать за своим братом; а я сказал: ну, я же старался; а он ответил: ну, этого определенно оказалось недостаточно; посмотри на него, ради всего святого — он мертв. Он бы не пришел в такое состояние, если бы ты делал, как было сказано. А потом мама подала сокровища Дидоны на большом глиняном блюде и сказала, что раз я вел себя плохо, то не получу ни крошки, и поделом мне — она раздаст мою долю мертвецам. Тут (очень, блин, вовремя) я и проснулся.

Никогда не думал, что в один прекрасный день испытаю такое счастье, проснувшись в пещере в компании пиратов. Они тоже начали просыпаться, а капитан уже расхаживал туда-сюда с последним факелом в руке, пиная по ногам и приказывая подыматься и пошевеливаться, потому что у нас полно работы. Думаю, я еще не совсем проснулся, потому что прошептал: иду, мама, и закрыл глаза, чтобы провалиться обратно в сон, но Луций Домиций двинул меня локтем под ребра, жестокий ублюдок.

Как я уже говорил, по плану мы должны были идти в Калату и взять там достаточно еды и воды для плавания до Массилии. Кто-то — наверное, это был Титир-кормчий, хотя вообще-то без разницы, кто это был — сказал, что может следует оставить тут пару ребят посторожить сокровища. Капитан так не думал. Двое ребят не смогу защитить даже горшок лукового супа, сказал он, не говоря уж о пещере, полной золота; более того, хотя он готов доверить свою жизнь всем и каждому из нас, это ничего не значит, поскольку его жизнь стоит что-то около ста семидесяти денариев, включая цену сапог и туники; сокровища Дидоны он бы не доверил даже собственной матери, имея в виду, что в наше отсутствие на остров может заглянуть чужой корабль, и полуосмысленное желание забрать себе нашу долю может помутить ее старенький разум. Нет. Сокровище хорошо спрятано и существует поистине сизифов шанс, что кто-нибудь наткнется на него случайно, и если мы все будем держаться вместе, не возникнет никакой угрозы взаимонепонимания или соблазна, которые всегда приводят к серьезным проблемам, если на кону большие суммы денег. Как я и говорил, он был умен, этот капитан.

Возможно, перспектива кончить, как Аминта, сделала его умнее, но все равно это никак не умаляет его качеств, если хотите знать мое мнение.

В общем, мы забрались обратно на корабль, торопясь отчалить, потому что чем скорее мы отплывем, тем скорее сможем вернуться и приступить к трудоемкому процессу переплавки изысканных предметов искусства в унылые слитки. Едва мы удалились от берега, поднялся крепкий ветер, и поначалу это нас обрадовало. Более того, он дул в точности в нужном нам направлении, как будто боги смухлевали, чтобы оказать нам помощь. Это было хорошее чувство.

Но ветер продолжал крепчать. Понятно, я ничего не смыслю в корабельном деле, ужасно запутанном и сложном; все эти увалить под ветер к юго-западу, поднять парус и привести корабль к ветру, когда Сириус встает по правой скуле — морские типы понимают все эти вещи, но что касается меня, то вы можете просто гавкать — смысла из вашего лая я извлеку не сильно меньше, чем из морского жаргона. Так что когда моряки стали перешептываться насчет ветра, я не мог уразуметь, в чем проблема — то ли мы идем не туда, то ли ветер замедляет наш ход, то ли корабль вот-вот перекинется пузом кверху и всех нас утопит. Кроме того, я был слишком занят, удерживая на месте ту малость, которая еще находилась в моем желудке; поскольку припасы наши подходили к концу, я решил, что было бы чистым преступлением выблевать за борт то, что я только успел съесть. Луций Домиций тоже имел довольно зеленый вид, так что мы решили, что лучшее, что можем сделать — это заползти куда-нибудь в щель, чтобы не путаться под ногами у профессионалов, и надеяться, что ветер выдохнется до того, как мы окажемся в Индии.

Должен сказать, я вообще не очень люблю Средиземное море. Большую часть времени оно нормально себя ведет, как и положено морям, но когда с ним приключаются эти его истерики, оно становиться способно серьезно подговнить. Очень скоро оно собралось в большущие волны и стало ронять их на нас сверху, так что все промокли до нитки, а у команды появились дополнительные темы для технической болтовни. Прежде всего, хотя я и встревожился (а всякий, кто плывет по морю на корабле и не тревожится — либо дурачок, либо спит), но твердил себе, что это, вероятно, одна из тех вещей, с которыми моряки имеют дело постоянно — просто еще один рабочий день, никакой опасности, несколько неудобно, но и все; да и вообще, я же не сахарный, не растаю. Но ветер все усиливался и усиливался, моряки начали скользить, падать и вопить, и довольно много моря поступало внутрь сквозь щели в дне, и мы не двигались, кажется, ни вперед, ни назад, а только вверх-вниз, как дети на качелях. Затем я увидел огромную волну, поднявшуюся над кораблем и ринувшуюся на него, как разъяренная свинья.

Она дала кораблю такого тычка, что я грохнулся спиной о борт, а когда поднял глаза, увидел, как кормчий Титир лицом вниз едет через всю палубу, а потом перелетает через борт и падает в воду. Я закричал… кажется, в таких случаях надо кричат «человек за бортом!», но тогда я не смог вспомнить, и заорал: сюда, Титир упал в море! Никто не ответил и даже не попытался что-то сделать, поэтому я прокричал это снова. Я знал, что меня слышали, потому что двое или трое повернули голову в мою сторону, не прерывая своих занятий — они цеплялись за канаты и борта или катались по палубе. Тут до меня дошло, что у нас серьезные проблемы, и я чуть не обосрался со страха.

Не спрашивайте, что произошло дальше, потому что я больше не обращал внимания на большой мир, меня интересовал только тот маленький, жалкий его уголок, в котором находился я сам. То ли корабль врезался во что-то, то ли что-то врезалось в корабль, но ощущение было в точности такое же, как когда в темноте со всего маху въезжаешь рожей в дерево. Я цеплялся локтем за столб, но ослабил хватку, наверное, потому что полетел через палубе на правом бедре. Плечом я врезался во что-то твердое, оно тоже поддалось, и я взлетел в воздух, а потом поверхность воды ударила меня со всей силы и я оказался под ней, извиваясь и лягаясь изо всех сил. Часть меня говорила: успокойся, тебя не бросят посреди моря, они повернут и подберут тебя или спустят лодку или еще что. Но я прекрасно знал, что ничего подобного никто делать не станет, потому что они ничего не смогли сделать даже для своего коллеги и друга Титира — только недовольно зыркали на меня за то, что я привлек внимание к этому обстоятельству.

Ну вот.

Я гадал, что обо мне скажут внизу, в царстве мертвых. Как вы, наверное, заметили, так называемые смертельно опасные ситуации для меня не внове — камеры смертников, кресты, телеги, вооруженный эскорт по дороге на виселицу, сами виселицы, тюрьмы и так далее, не тот конец чужого меча, горящие здания и все такое прочее. Так как обстоят мои дела, спрашивал я себя, если говорить о царе Плутоне и его людях? Потирают ли они руки каждый раз, когда мне близится крышка, бормоча: на сей раз засранец уж точно наш? Или они начинают метаться в панике, ужасаясь тому, что я проскользну мимо Паромщика и трехного пса, поселюсь рядом, понизив статус всего квартала и сведу их с ума своей бесконечной болтовней? Это вполне возможно, знаете ли. А может, они говорят: твою же мать, это опять он, быстро сделайте что-нибудь: и тотчас случается внезапная амнистия, дверь камеры забывают запереть, некто, впоследствии оказывающийся печально известным главарем уличной банды, вырезает взвод кавалеристов, или же лично вмешивается сам римский император. Как мне представляется, я никогда и нигде не был особенно желанным гостем, так с чего в залах Тартара дела должны обстоять по-другому? Это ведь разумное предположение, да? Большинство людей ужаснулось бы необходимости скоротать денек в моей компании; едва я окажусь внизу, то останусь среди них навечно. Даже думать о таком не хочется, серьезно. В общем, как я говорил, я барахтался в воде, пытаясь научиться плавать. Мне удалось пинками вырваться обратно на поверхность — как раз чтобы увидеть, как гигантская волна бьет наш старый добрый корабль в борт. Это было как в кабацкой драке, когда кому-нибудь из драчунов прилетает в челюсть от другого, которого он даже не видит; вот только что корабль держался прямо, а в следующий момент он завертелся на волне и так низко качнул мачтой, что выпрямится уже не мог. Сейчас же на него обрушилась следующая волна, и у меня возникло ощущение, что царь Нептун, оглушив корабль, приблизился, чтобы окончательно вышибить из него дерьмо. Тут я изменил мнение и решил, что лучше мне, наверное, оставаться там, где я есть.

Ох, думал я, ну вот и все, значит. Не только для меня, но и для всей команды и Луция Домиция. Очень глупо получилось. В конце концов, мы же нашли сокровища Дидоны и каждый из нас был теперь официально богат: не просто хорошо устроен в жизни, но богат на самый серьезный, римско-сенаторский манер. Совершенно дурацкий способ вести дела, думал я. Зачем входить во все эти сложности, позволять нам нам найти золото, а спустя пять минут спускать нас в толчок? И ведь боги через это не могли даже послать человечеству красноречивое предостережение против гордыни, алчности и суетной погони за мирскими благами, поскольку единственными, кто его получил, были мы сами. Все это было очень хорошо, но для всего есть время и место, а мне надо было срочно куда-то плыть. Главное — правильно расставить приоритеты. Я выплюнул примерно два бурдюка моря, ранее мной проглоченные. Затем, не забывая лягаться по-лягушачьи, чтобы не утонуть, я оглянулся кругом на то случай, если поблизости плавает что-нибудь, за что можно держаться — обломок мачты, доска или что угодно еще. Куда там — и я уже собирался сдаться (потому что руки и ноги так устали, что я не мог больше шевелить ими даже ради спасения жизни, буквально), когда что-то ударило меня по затылку и я снова оказался под водой.

Удивительно — даже когда считаешь, что полностью вымотан, обнаруживаешь, что способен еще на одно маленькое усилие. Я выцарапался наверх и прямо рядом с собой обнаружил то, что ожидал увидеть в этой ситуации меньше всего: гроб.

Шестнадцать

У меня есть определенные недостаточки, но я не привередлив. Даже не смотря на то, что этот гроб совершенно точно отражал представления какого-то бога о смешных шутках и к тому же только что врезался мне в затылок, едва не убив, я уцепился за край и заглянул внутрь. Подумайте только — не знаю почему, но я был изумлен, обнаружив там труп; в конце концов, кого еще можно встретить в гробах, кроме мертвецов? Конкретно этот был мертв в самой крайней степени; кожа у него была — там, где она проглядывала через остатки бинтов — как сухие листья и имела цвет глины, а я, в общем, довольно брезгливо отношусь к подобным вещам. На сей раз, впрочем, я сумел перебороть чувства довольно быстро — откровенно говоря, вы бы и чихнуть не успели, до того быстро; я ухватился за край обеими руками, подобрался и вроде как перетек внутрь, угодив носом прямо мертвецу в рот.

Что-то в вихляниях гроба подсказало мне, что двоих ему не унести, так что поддел труп под плечи и ребра и выкинул за борт. Он, благослови его боги, ушел спокойно, не оставив ничего, кроме нескольких пальцев и обрывки бинтов, так что я устроился в своем прекрасном ковчеге кедрового дерева поудобнее и с невероятной силой блеванул через борт.

Насчет этого гроба. Наверное, мне не нужно вам объяснять, что запаковывать людей в ящики для путешествия на Ту Сторону — это не римский и не греческий обычай. Наоборот, мы предпочитаем готовить наших покойников на огне, а не пересылаем их сырыми. Но другие народы смотрят на эти вещи иначе, и я считаю, даже и хорошо, что мы такие разные. В общем, этот самый гроб оказался изумительной вещью, когда у меня наконец дошли руки его осмотреть. Для начала, он был расписан изнутри и снаружи, а местами на нем встречались заплатки из листового золота, размером примерно с мою ладонь. Кто бы его не изготовил, это был чертовски хороший плотник: доски прекрасно подогнаны — достаточно плотно, чтобы он не пропускал воду. Более того, дно у него было слегка скруглено, что превращало его в идеальное судно для неспокойных вод, гораздо лучше приспособленное для скольжения по волнам, чем наш бедный плоскодонный зерновоз. На одной стороне можно было разглядеть следы петель, так что я подумал, что у него была крышка и он открывался, как шкатулка с драгоценностями. Я рассказываю это только потому, что видел нечто подобное раньше, когда мы с Луцием Домицием были в Галикарнасе. В одном из местных храмов мы наткнулись на такой же точно гроб, установленный на козлах. Это был настоящий шедевр — крышка вырезана в форме человеческого тела с головой, увенчанной огромным париком, с лицом и всем прочим. Тот галикарнасский гроб тоже был расписан и позолочен; и вроде бы кто-то говорил мне, что он прибыл из Египта — его доставил в Азию персидский наместник сотни лет назад; он похитил его из царской гробницы вместе с целой кучей золота и драгоценных камней. Он собирался увезти его в Персию после окончания срока своей службы, но умер, а семья решила оставить гроб там. В общем, я думаю, что мой гроб тоже был египетский. Не спрашивайте, как он оказался посреди моря, потому что я не имею ни малейшего представления. И, честно говоря, не очень интересуюсь. Я просто благодарен ему за то, что мы встретились, когда я более всего в нем нуждался; и если это египетского царя я выкинул в море, то и ему я благодарен и надеюсь, что он счастлив там, куда отправляются египетские цари, потому что он оказал мне добрую услугу.

Ну, в краткосрочной перспективе одна из моих проблем оказалась решена. Несмотря на это, я по-прежнему находился в глубокой заднице, как мне представлялось. Действительно, я выбрался из воды, но меня несло штормом в маленьком деревянном ящике, прыгающем вверх и вниз по верхушкам огромных волн, вода была со всех сторон, а ближайшая земля находилась в неопределенном направлении и очень далеко. Я все еще был обречен неминуемой смерти, с какой стороны не посмотри, и самое лучше, что можно было сказать о моем положении — это что я смогу наслаждаться привилегией перейти в мир иной стильно, на транспорте, единственно подобающим и идеально подходящим для царей — если проклятая штуковина не перевернется и не протечет, конечно. Вероятно, это должно было меня подбодрить, но представьте себе — ничего подобного.

В пользу плавания в гробу в самом сердце ужасного шторма можно сказать одно — это занятие не требует особых навыков. Делать ничего не надо, в основном потому, что ничего и не поделаешь; если очень хочется, можно скрючиться на дне и молиться. Буду с вами честен: я не слишком религиозен. Сдается мне, что бог, который извлекает удовольствие из страданий такого жалкого мелкого засранца как я, не из тех типов, которые прекратят только потому, что я об этом вежливо попрошу; и я никогда не был достаточно богат, чтобы иметь возможность подкупить богов дарами, жертвоприношениями, статуями и все таким прочим. Конечно, вы можете сказать, что именно поэтому-то я и оказался на пороге неминуемой смерти; но можно ведь посмотреть и с другой стороны и сказать, что именно поэтому я и оказываюсь то и дело на пороге неминуемой смерти, а потом иду дальше — в зависимости от того, верите ли вы в готовность богов целыми днями выслушивать нытье смертных. В общем, исходя из того, что все, что я сделаю, скорее всего обернется против меня, я лег на спину, закрыл глаза и стал ждать развития событий.

Я ждал очень долго и никакого удовольствия от этого не получил, но в конце концов у меня сложилось впечатление, что прыжки и нырки стали далеко не такие глубокие и высокие, как были, так что я рискнул открыть глаза и оглядеться.

Увидел я звезды. Это, наверное, было хорошо, потому что если видно звезды, есть вероятность, что шторм кончился. Я опять закрыл глаза, и — хотите верьте, хотите нет — провалился в сон, несмотря ни на что, потому что когда я снова открыл их, то обнаружил, что смотрю в безоблачное синее небо и слышу плеск волн о скалы.

Это было и хорошо, и плохо. Посреди моря скал не бывает, только близко к земле. С другой стороны, скалы ужасно скверно ведут себя с лодками — и скорее всего, с гробами тоже. Помню, я подумал: было бы страшно жалко пройти весь этот путь — десять лет странствовать в компании римского императора, отыскать сокровища Дидоны, быть чудесным образом спасенным каким-то богом из водной могилы при помощи гроба — только для того, чтобы оказаться размолотым в фарш на скалах. Любой дурак может убиться об камни, минуя все предварительные стадии.

Пытались когда-нибудь управлять дрейфующим гробом? Это непросто. Все, что вы можете — это грести руками, и толку с этого столько, что можно и не стараться. Скалы я видел совершенно отчетливо. Они образовывали риф (думаю, я выбрал правильное слово) вокруг острова, и я мчался прямо на них со страшной скоростью. Скверно. За скалами, которые высовывались из воды, как зубы из старческой челюсти, виднелся огромный уродливый утес, о который бились волны; итак, даже если я ухитрюсь проскочить скалы, лучше мне не станет. Мне пришла в голову только одна идея, которая сразу показалась мне совершенно идиотской: выпрыгнуть из гроба и попытаться плыть. Так я и сделал. Конечно, я сразу ушел с головой и едва-едва увернулся от гроба, когда он пролетел мимо меня, но вынырнул как раз вовремя, чтобы увидеть, как он со всего маху врезается в скалу и разлетается в щепки, как мякина на гумне. Что ж, приятно раз в жизни оказаться правым.

Это что касается идеи покинуть гроб; что же до второй части, а именно передвижения вплавь, то здесь замысел оказался чуточку слишком амбициозным. Я лягался и черпал воду руками изо всех сил, но это, казалось, ни на что не влияло — меня по-прежнему несло прямо на уродскую скалу. Я уже оставил надежду, когда увидел, как она вздымается прямо предо мной и вдруг отшатывается влево — иными словами, меня пронесло мимо.

Это было прекрасно, совершенно чудесно, если не считать того, что я направлялся к следующей скале, стоящей прямо за первой и еще более уродливой. Мне конец, подумал я, но каким-то образом ухитрился отклонить ее в сторону кончиками пальцев, так что скорее проехался по касательной, а не врезался в нее плашмя. Тут у меня возникла очередная блестящая идея, и я ухватился за каменный клык, торчащий из скалы сбоку. Мне удалось зацепиться, а потом подтянуться и встать на него обеими ногами, выбравшись из воды.

И вот я стою на волноломе в кольце белой пены и жутких злобных волн. В некотором смысле это означало, что я снова на суше; но я не мог отвернуться от того факта, что мое новое владение, императором и единственным повелителем которого я являюсь, несколько меньше моей собственной задницы, и потому нет особого смысла здесь обживаться, возводить город, изобретать идеальную конституцию и издавать декреты. Не то, чтобы мне оставили много времени на все это, потому что в следующее мгновение другая волна смыла меня с моей скалы.

Так закончилось мое правление в качестве царя собственного островка, которое оказалось таким коротким, что я, наверное, побил рекорд Отона.

Это привело меня обратно в воду, но по каким-то причинам, о которых я могу только гадать (это если предположить, что я собирался о них гадать, а это не так), течение с этой стороны скал было далеко не таким яростным, как с другой. Я поплыл, как оглашенный, и обнаружил, что я действительно двигаюсь вперед, наперерез течению. Оно все еще увлекало меня в общем направлении утеса, но на каждые четыре шага в ту сторону я продвигался где-то на три шага в нужном направлении. Так что я продолжал грести, хотя уже не чувствовал ни рук, ни ног, и в результате миновал утес и увидел узкий язык гальки, высунувшийся между двух скал самого зловещего вида. Тут я перестал грести, потому что течение усилилось, но это было не страшно — волны несли меня к галечной полосе, куда я так и так целился. Я говорил себе: как только я доберусь до этого берега, все мои проблемы останутся позади. Я чертовски заблуждался, конечно. Море вынесло меня на берег, но тут же принялось стаскивать обратно. Это было ужасно, поскольку… ну, доводилось ли вам видеть, как плотник наводит последний лоск на деревянное изделие, шоркая его куском акульей шкуры? Так вот, могу вам заявить, что это очень больно.

Одежду с меня мгновенно содрало, а я понял, что противоток не только утащит меня назад, но еще и сточит о гальку до самых костей. Эта мысль не привела меня в восторг, и когда меня поволокло назад, я вцепился в щебень пальцами рук и ног и попытался подтянуться. В результате я на секунду превратился в человека-грабли, которыми разравнивают гравий на берегу. Затем сила отлива чуть ослабла и я понял, что это мой первый и последний шанс. Я почесал вверх по берегу на четырех костях, пытаясь обогнать прилив, и ухитрился покрыть так шесть-восемь шагов, прежде чем волна опять потащила меня назад. В этот момент я снова превратился в грабли и все повторилось сначала; и еще раз, и еще, и каждый раз хватка моря чуть ослабевала — и в какой-то момент я обнаружил, что свободен и безгрешен. Не знаю, что в точности произошло — то ли шторм наконец вконец выдохся, то ли я просто отполз достаточно далеко; в любом случае я остался лежать лицом в гальку и с такой болью во всех костях, которую вам в жизни не вообразить, но чувствовал, что море оставило меня в покое. Если б я захотел, я мог встать и идти.

Но тогда это требовало слишком много усилий и сулило слишком много боли. Вместо этого я преодолел на рачий манер еще шагов тридцать, прежде чем силы оставили меня, и если хотите знать мое мнение, то это было само по себе неслабое достижение. Может, с Подвигами Геракла и не сравнить, и наверное, оно бы не вдохновило Луция Домиция и его собратьев-поэтов на эпическую поэму в двадцати томах, но для маленького крысолицего грека, у которого даже не было особых причины так яростно бороться за жизнь, это было что-то. А затем, спросите вы, на что я употребил свободу, за которую сражался так упорно? Что сделал я, вырвавшись из хватки Нептуна и еще раз обдурив Паромщика? Что ж, я отвечу — я заснул прямо там, где упал мордой в гравий.

Понятия не имею, как долго я был в отключке. Помню, что когда очнулся, начало темнеть, а разбудила меня жуткая боль во всем теле, за исключением, может быть, волос. Я бы все отдал, чтобы снова заснуть, но ничего не вышло; все равно как если бы в свой девятнадцатый день рождения я захотел снова стать восемнадцатилетним. Так что я напрягся и подтянул колени под себя, пытаясь встать. Бесполезно; ноги не желали выпрямляться, тело внезапно стало страшно тяжелым, и я медленно завалился вперед, как старое здание. Я немного отдохнул, прежде чем предпринять вторую попытку — не слишком долго, на тот случай, если море вдруг передумает и вернется за мной. Кроме того, мне пришло в голову, что если уж я решил пожить еще немного, стоило бы убраться отсюда, пока не стало совсем темно. С четвертой попытки мне удалось встать и остаться стоять; затем я шагнул раз, и другой, и третий.

Это был не утес, как на той стороне. Это был узкий мыс, на котором утес стоял, пока в какой-то момент не разрушился и не рухнул в море, оставив по себе беспорядочную груду здоровенных валунов. Перебираться через них можно было только постепенно, по камню за раз, как будто покоряешь целую гряду крохотных гор.

Когда наступила тьма, я все еще был там, и выбираться пришлось на ощупь. В конце концов, однако, я ощутил под пальцами не камень, а траву, в одностороннем порядке заявил о покорении горы и снова отрубился. В следующий раз меня встретил жаркий солнечный свет и невероятно горластые птицы.

Итак, я оказался одинокий и обнаженный на незнакомом пустынном берегу, примерно как какая-то знаменитость — только имя этого козла я никак не мог вспомнить. Я сказал «обнаженным» — это небольшое преувеличение. Мои одежды были изрезаны в клочья, до такой степени, что называться одеждами больше не могли, но на мне по-прежнему был пояс. Я бы не стал утомлять вас этими мелкими деталями, да только — возможно, надо было упомянуть об этом раньше — когда мы еще копались в пещере под храмом, выгребая наружу сокровища, мой верный кожаный пояс, который служил верой и правдой двенадцать или даже больше лет, составлял мне компанию во всех приключениях (каталажки, кувшины из-под масла, камеры смертников и прочая) наконец испустил дух и развалился на части. Ну, человеку надо чем-то подпоясывать рубашку, чтобы она не хлопала на ветру, а в куче сокровищ как раз обнаружился довольно вульгарный, безвкусный пояс, собранный целиком из золотых звеньев — пластинок толщиной с мизинец, украшенных драгоценными камнями. Ну, нищебродам ли привередничать? Пояс мне и в самом деле был нужен, так что я обернул его мешковиной, чтобы не звякал, и застегнул на себе (идеально подошел, кстати); наверное, я подзабыл про него, потому что вместо того, чтобы бросить с прочими сокровищами в пещере на тайном острове капитана, я вроде как оставил его при себе. Пожалуйста, не надо смотреть на это как на бесчестный поступок, как будто я намеревался скрысить этот пояс у моих новых друзей — разве я способен на что-то подобное, я вас спрашиваю? Нет, это был добросовестный недосмотр. Серьезно. В общем, после всего единственным уцелевшим предметом одежды оказался этот дурацкий пояс из золота и драгоценных камней, по стоимости едва ли равный ферме среднего размера — ну, может быть, маленькой латифундии. Тем не менее человек с занозой в заднице богаче человека вообще без всего, как говаривала моя старушка-матушка. Я завернул пояс в обрывки туники, чтобы не брякал, выбрал случайное направление и отправился в путь.

Только тут мне стало интересно, куда же это я попал.

Я не великий дока в географии, уж поверьте, но тем не менее был уверен, что если бы между Африкой и Сицилией устроилась какая-нибудь страна или хотя бы остров приличных размеров, кто-нибудь рано или поздно упомянул бы о нем при мне, а я бы запомнил. Но ничего такого я не помнил. Чем дольше я шел, тем очевиднее становилось, что я не на каменном огрызке, вроде того тайного капитанского островка. Это был настоящий остров, с горами, долинами и лесами, размером с Эгину, скажем, Саламин или Эльбу. Но он казался не населенным: не было видно полей, виноградников, террас, межевых камней и домов; дымки не поднимались над очагами, не сверкали бронзой кровли храмов.

Чертовски странно, думал я. Старики у меня на родине говорили, что человек способен выжить в Аттике, питаясь ягодами, орехами, диким луком и мелкими животными, такими как крысы и горностаи, но вот как это делается, почему-то не объясняли. Я, впрочем, не уточнял. Я мог добыть черствый хлеб и жир со стенки супового горшка, но это максимум, на что я способен. Выбросьте меня в глуши, где нет пекарен и колбасных лавок — и мне конец. Эти мрачные мысли овладели мной, и через некоторое время я решил, что идти совершенно незачем. С тем же успехом можно устроиться у вон того раскидистого дерева, сказал я себе, и дожидаться неизбежного конца в теньке.

Так я и поступил; возможно, я прикрыл глаза на пару мгновений, потому что в следующий же момент рядом возник этот мужик, который стоял и смотрел на меня с дурацкой ухмылкой на роже.

Примечательнейший оказался тип. Высоченный, тощий и жилистый, как изросшая виноградная лоза; кости и вены просвечивали через кожу рук и ног. Было ему где-то от пятидесяти до ста — волосы полностью выпали, остался только маленький лужок белой щетины на подбородке, а кожа была цвета молодого темного меда. Зубы последовали за волосами, а глаз у него был всего один; левый более-менее глаз как глаз, а правый наполовину закрылся и в щель между веками выглядывал белок, как будто этой стороной лица он смотрел прямо на солнце. Одет он был в новую рубашку, ярко-пурпурную — цвет, носить который дозволялось вроде бы только римским сенаторам — и пару модных сандалий из свиной кожи.

Я смотрел на него, а он нам меня. Очень странно он смотрел, надо сказать, как будто я какой-то непонятный объект, только что свалившийся с неба — необычный и любопытный, но совершенно безопасный и бесполезный. Я почему-то был так потрясен, что довольно долго не мог собраться — что было плохо, потому что с тех пор, как я упал в море, этот старый пень был первым признаком того, что у меня, возможно, есть шанс выбраться из этой переделки живым.

В конце концов я взял себя в руки и выдавил на лицо улыбку.

— Доброе утро, — сказал я.

Он нахмурился, будто обдумывая мои слова.

— Пожалуй что, — сказал он по-гречески. — Но бобам не хватает дождя.

Я не хотел говорить о бобах.

— Извини, — сказал я. — Не мог бы ты сказать, что это за место?

— Что?

— Я спросил, — повторил я, — не знаешь ли ты, что это за место?

— Тебе надо говорить погромче, — сказал он. — Я глуховат.

Вот только этого не хватало, сказал я себе.

— Можешь сказать, — заорал я, — что это за место?

У него сделался озадаченный вид, как будто он не понял вопроса.

— Это Долгий Луг, — сказал он. — Роща Пяти Сосен в ту сторону, — он обвел рукой примерно полгоризонта. — А там Черноводная.

— Спасибо, — сказал я. — Но на самом деле я хотел узнать, что это за страна.

Он посмотрел на меня.

— Ты чужеземец, — сказал я. — После кораблекрушения.

Я кивнул.

— Верно.

— Так я и подумал. Видел тебя вчера вечером, когда ты плыл к берегу в Игольной бухте. Думал, потонешь ты там.

Я не знал, поблагодарить ли его за комплимент или извиниться.

— Еще кто-нибудь спасся, не видел? — спросил я.

Он вздернул голову.

— Неа, — ответил он. — Видел только тебя и целую кучу дерева и прочего хлама, выброшенного на Северный мыс. И откуда же ты?

— Афины, — ответил я. К счастью, об Афинах он слышал. — Есть тут где-нибудь город или деревня, где я мог бы достать какую-никакую одежду и что-нибудь поесть?

— Очень скверный шторм, — продолжал он. — Чудо, что ты не утонул и не разбился о скалы. Они иногда бывают просто ужасные.

— Да уж я-то знаю, — сказал я. — А это не Африка, случайно? Я вообще-то не представляю, что это может быть еще, потому что между Карфагеном и Сицилией больших островов нет.

— Два или три раза в год мы находим трупы на Иглах, — продолжал старик. — И почти всегда это утопленники или убившиеся об риф. Если не знаешь путь, почти наверняка пропадешь в этих водах.

Я, напротив, рискую умереть с голоду, сказал я себе.

— Что ж, значит, я счастливчик, — сказал я. — Вот что, может быть, есть какие-то причины не говорить мне, что это за место? Ну типа это секретная военная база или пиратское логово или еще что?

Я, конечно, шутил. Только когда слова о пиратах уже прозвучали, я понял, что сказал глупость. Но старик все так же смотрел на меня.

— Нет, правда, — сказал я, понемногу теряя терпение. — Все, что мне надо — немного еды и какая-нибудь одежда. Я никого не хочу беспокоить, и если ты не хочешь говорить, где мы — отлично! Но я провел целый день в плавающем гробу, лишился одежды и лучшего друга, и если мне никто не поможет, погибну и сам. Ты понимаешь, что я говорю, а?

Старик долго смотрел на меня, не говоря ни слова; и пока он этим занимался, я стал задаваться вопросом — где на земле старые козопасы разгуливают в роскошных пурпурных туниках? Затем он наклонился и положил мне руку на плечо.

— Тебе лучше пойти в большой дом.

— Прекрасно, — сказал я. — Спасибо.

Ну, меня извиняет то, что я устал и давно ничего не ел. По правде говоря, не думаю, что угнался бы за старым козлом, даже если б провел месяц в тренировочном лагере, готовясь к Олимпийским играм. Он несся вперед, не важно, вверх или вниз по склону мы шли, а я мог только трусить следом, как маленькая собачонка. Мы поднялись на одну гору, спустились вниз, перевалили через следующую, обогнули третью, пересекли склон четвертой, и тут силы меня оставили. Колени и щиколотки ныли так, будто мышцы вот-вот порвут кожу, а дышал я, как ныряльщик за жемчугом. Печальная правда заключается в том, что в детстве я мог целыми днями бродить по полям или по склонам, когда пас скот, и даже не замечал, что это трудно. Что ж, такова плата за то, что ты променял дом на жизни бродяги.

Когда мы достигли вершины пятой горы, я увидел, куда мы направляемся. Легко можно было и не заметить: всего один дом, укрывшийся в узкой долине меж гор рядом с тонкой струйкой воды. Сверху он казался крошечным, но когда мы спустили в долину, я осознал, что это довольно большое здание, длинное и узкое; двора не было, и своей соломенной крышей дом напоминал скорее огромную конюшню. Я не видел ни людей, ни животных, ни посевов, ни виноградников, и гадал, не живет ли старый дурак в одиночестве в этом огромном сарае. Только когда мы подошли совсем близко, из дома начали появляться люди — целая толпа, два или три десятка, глядя на нас так, будто мы комета или типа того.

Все они были одеты, как цари или сенаторы — тонкая шерсть и лен, все багряное. Один из этих парней показался мне вожаком, потому что слегка выдвинулся вперед, будто собираясь встретить нас молитвой или речью. Выглядел он как начальник; имея набитый глаз, это сразу замечаешь. Это был крупный дядька, плотный, почти толстый, с волосами цвета потускневшей бронзы, которая вот-вот начнет зеленеть. Он не походил ни на грека, ни на италийца, и уж точно не был африканцем или арабом; на самом деле, никого подобного я никогда не видел, хотя и не сразу понял, в чем разница. Не очень понимаю и сейчас — что-то в очертаниях носа и скул.

— Я вот кого нашел, — сказал старикашка. — Выжил в кораблекрушении.

Здоровяк не удивился.

— Только один? — спросил он. Старикашка кивнул, а я вдруг почувствовал… В Аттике у нас был сосед, который как-то отправился в горы с телегой булыжников, предназначенных для починки террас. Что-то пошло не так; то ли ось сломалась, то ли шпилька выскочила. В общем, пришлось ему лезть под колесо, чтобы посмотреть, в чем проблема. И так уж ему не повезло — то ли колесо, то ли ось не выдержали, пока он там ползал, и сами можете догадаться, что произошло потом. Камни рухнули вниз и размозжили ему ноги, как мы прихлопываем муху. Он отключился от боли и пришел в себя уже дома, в постели, окруженный встревоженными родственниками. Первые его вопросы были о телеге — сможете ли вы сами ее починить или надо договариваться с колесником и кузнецом? Ведь на следующий месяц она понадобится на сборе винограда. Но никто ничего не ответил, все смотрели на него с трагическим видом, и тут он понял, что не чувствует ног. Он спросил, что произошло, и ему объяснили, что единственным способ вытащить его, не убив и не рискую уронить в ущелье, было отрезать ему ноги чуть выше колена; на самом деле, если бы сосед с сыном не проходил мимо с большой пилой, направляясь на поиски новой мачты для лодки, он бы умер до того, как они успели что-нибудь сделать. Ну, мужик остался лежать совершенно уничтоженный, как будто факты были огромной клецкой, застрявшей у него в горле.

Вот так я примерно себя и почувствовал тогда, потому что именно в этот момент до меня дошло, что Луций Домиций скорее всего мертв, утонул, лежит где-нибудь на дне моря. Все, чем он был, вся его образованность, воспитание и опыт, все его страшно раздражающие привычки, его глупость и доверчивость, его внезапное хитроумие, его косорукость, его постоянное присутствие рядом, способность выживать в самых ужасных ситуациях — все это кончилось. Для меня это не имело смысла, потому что я не понимал, почему боги столько раз вырывали его из лап смерти, как тех египетских птичек, которые кормятся застрявшими меж зубов крокодила кусочками, только чтобы он утонул по пути в продуктовую лавку? Я мог представить, чтобы они избавились подобным образом от меня, потому что какого хрена — я же ничего не значу; но спасти меня, послать мне этот проклятый плавучий гроб, и бросить его — это все равно что поджечь дом и утащить из него один старый тапок.

Так вот, меня провели в дом и усадили за стол в невероятно длинной комнате на довольно роскошного вида стул.

— Извините, — сказал я. — Значит, только я один уцелел? Вы больше никого с нашего корабля не нашли?

Вид у вождя был очень мрачный.

— Боюсь, что нет, — сказал он. — Надо сказать, наш риф вообще очень сложно преодолеть; в принципе это основная причина, по которой мы здесь. Если ты не знаешь точно, где проход, то ни за что не найдешь его, и шансы на преодоление скал… ну, ты всего лишь пятый, добравшийся до берега живым за двести лет. Поэтому о нас никто и не знает, видишь ли, — продолжал он, хотя в тот момент меня это не очень интересовало; я не чувствовал его слов, как онемевший палец не чувствует иглу. — Корабли проходят мимо постоянно, но когда приближаются достаточно, чтобы увидеть остров, уже поздно — течение несет их на риф, и им приходит конец. Если это имеет значение, — продолжал он, — наш остров называется Схерия. Ничего не напоминает?

Я попытался сосредоточился, потому что название было знакомым. Но все это казалось таким незначительным; как будто я плотник, и кто-то вызывает меня с похорон жены, чтобы починить дверные петли.

— Что ж, — продолжал этот человек, — если напоминает, то потому, что о нас упоминает «Одиссея» — не о нас, конечно, мы здесь всего лишь несколько поколений, но о народе, который жил здесь до нас, а если еще точнее, то о тех, кто жил здесь до тех, кто жил до тех, кто жил до того, как прибыли мы — Гомер называл их феаками, и он рассказывает, что Одиссея выбросило на наш остров после того, как корабль его погиб, как это чуть не произошло и с ним самим. В общем, — закончил он, потому что не мог не заметить, что я не в настроении слушать лекции по истории литературы, — вот где ты находишься и вот кто мы такие. И, — добавил он, набрав побольше воздуха, как врач, сообщающий скверные новости, — здесь ты и останешься, я боюсь; или так, или придется нам проломить тебе голову, потому что при нашем роде занятий мы очень ценим приватность.

Значит, в конце концов я оказался прав.

— Вы пираты, — сказал я.

Человек широко ухмыльнулся.

— Лучшие в нашем деле, — сказал он. — В принципе, мы последние носители древней и благородной традиции, скажи спасибо римлянам. Они не любят пиратов, видишь ли. Никогда не любили. Моя семья перебралась сюда во времена Помпея Великого, когда он выгнал нас из Киренаики; и с тех пор римляне снова и снова пытались уничтожить нас. Дошло до того, что нам пришлось прятаться в глубине острова, не рискуя даже показываться на берегу из страха быть замеченными — просто на тот случай, если кораблю удастся обойти риф. На самом деле я серьезно обдумываю возможность все бросить и заняться земледелием; и работа проще, и жизнь легче, и не будет чувства, будто мы прячемся под столом, пока мимо пробегают солдаты.

Я пожал плечами. Все это было неважно. Ну и кстати, кто лучше меня знает, что значит убегать и прятаться? Здешняя жизнь была практически нормальной.

— Ладно, — сказал я. — Но только лучше я сразу скажу, что ни хрена не смыслю в кораблях, плавании и прочем, так что, думаю, никакого проку с меня не будет. По правде говоря, вряд ли я вообще что-то смогу делать, разве что чинить паруса, если кто-нибудь покажет мне, как это делается.

Человек улыбнулся.

— Насчет этого не беспокойся, — сказал он. — Мы уж найдем тебе какое-нибудь полезное занятие, вот увидишь. Дело обстоит так, что нам не приходится выбирать. Мы берем всех, потому что нам как-то надо поддерживать нашу численность. Здесь, на Схерии, живет двести семьдесят девять человек и пять женщин — и ты бы не польстился ни на одну из них, даже если бы ее отец был сенатором, если ты понимаешь, о чем я. Нет, не стесняйся и чувствуй себя как дома, мы все тебе рады.

Тут мне принесли еду и питье: мягкий пшеничный хлеб, колбаски, сыр и два яблока, а также кувшин неплохого греческого красного, сдобренного медом и мускатным орехом; с меня сняли мерку и принесли практически новую шерстяную тунику и, наверное, лучшую пару сапог, которые я носил в жизни, промыли раны и царапины на ногах и руках, смазали их чем-то болеутоляющим и наложили чистые шерстяные повязки. Надо отдать им должное — они вовсе не были обязаны делать это, и знали обо мне только то, что я сам сказал, а спрашивать они не торопились. В любое другое время я бы поклялся, что все-таки утонул и по ошибке угодил на Острова Блаженных. Можно сказать, типичный для меня поворот долбаной судьбы. Первый раз в жизни кто-то отнесся ко мне действительно хорошо, просто так, не прося ничего взамен, а я был слишком погружен в другие материи, чтобы наслаждаться заботой или обращать на нее внимание.

Не знаю, как долго я сидел там, опекаемый и угождаемый, но когда со мной покончили, люди стали собираться на ужин.

Несомненно, обычно все они ели в этом огромном зале — он был длинный и узкий, столы и скамьи выстроили вдоль каждой стены, а середину занимал необычно длинный очаг. Мне накрыли там, где я и сидел, на верхнем столе, который стоял поперек комнаты на слегка приподнятой над полом платформе. Наверное, мне оказали высокую честь, как новому рекруту. Прекрасная еда и вино — все простое и незамысловатое, но много и очень хорошего качества: хлеб, сыр, и разнообразное соленое, копченое и сушеное мясо. В общем, поев, я решил, что пришло время что-то рассказать о себе, потому что иначе, если они прознают сами, может получиться неловко. Так что я тронул вожака за руку и выложил все (не сказав, правда, кто такой Луций Домиций был на самом деле и как мы с ним познакомились). Пока я говорил, то все время ждал, что меня схватят за шиворот и вышвырнут вон или запрут в хлев — но ничуть не бывало. Слышали, наверное, такое выражение — «глотать каждое слово»; ну, так вот именно этим и занимался вожак, пока я рассказывал свою историю, и рассказывал честно. Он сидел с раскрытым ртом, таращась на меня, как на какое-то чудо, и только изредка перебивал, чтобы уточнить какие-нибудь подробности — сколько солдат убил Стримон на горной дороге на Сицилии, что готовили на завтрак Александр и Хвост, и прошу прощения, но почему ты все время говоришь о тяжеловесной мотыге — может быть, это какой-то особый вид мотыги, используемый в той части Италии? — эти вопросы только подчеркивали, как внимательно он меня слушал. Само собой, как только я понял, что ему интересно, то слегка оживил историю, добавил разговоры и все такое. К этому времени все, кто был в комнате, уже столпились вокруг нас и слушали. Они приканчивали свою еду, присаживались рядом на корточках или нависали друг над другом, сжимая в руках большие посеребренные винные кубки; а когда я рассказывал про гроб, стояла такая тишина, что можно был бы расслышать пердеж комара. Можно было подумать, что перед ними показывают трюки два десятка обезьянок и мимы — а я всего-то говорил правду. Если бы я знал, что она так нравится людям, то попробовал бы этот способ несколькими годами раньше.

Когда я закончил, воцарилась потрясенная тишина, никто даже не дышал. Затем вожак встряхнулся и сказал:

— Да, это покруче петушиных боев. И подумать только, ты ведь заявлял, что ты заурядный парень, ничего особенного из себя не представляешь и ничего не умеешь.

Я нахмурился.

— Ну да, так и есть, — сказал я. — Заурядный и не умею.

Вожак вскинул голову.

— О, конечно, — сказал он. — Но я так не думаю. Если хотя бы треть из твоей истории правда, то ты величайший герой, который побывал здесь со времен самого Одиссея.

Тут я его не понял.

— Прошу прощения, — сказал я, — но что такого героического я сказал? Я вор, и притом неудачливый.

Вожак некоторое время таращился на меня, как будто не мог поверить, что я серьезно, а затем расхохотался.

— Боже мой, — сказал он. — Да ты чистейшее воплощение героизма. Что составляет героя, как не находчивость, не способность преодолевать отчаянные ситуации и попадать из огня да в полымя с той же легкостью, с какой мы переходим через реку по камешкам? И если ты серьезно просишь нас поверить, что ты ухитрился пройти через все это без помощи хотя бы одного бога, охраняющего тебя денно и нощно, который вытаскивал тебя из лап смерти, только чтобы окунуть во что-то еще более ужасное — ну, мы конечно, простаки, но не настолько. Нет, очевидно, как сопля на бороде, что ты возлюблен богами, и они уделяют особенное внимание к твоей жизненной нити, сплетая ее длинно и толсто. Один только риф уже это доказывает. Разве мы не говорили тебе, что никто не способен преодолеть риф и выжить, даже если Нептун переспит с его сестрой? — он покачал головой и вздохнул. — Извини, — сказал он. — Но нравится тебе или нет, ты определенно очень необычная и важная персона; герой, других слов для этого нет, и для нас большая честь и привилегия приветствовать тебя здесь.

Что ж, подумал я, и хрен бы с ним; но я не мог почему-то согласиться — не сейчас, когда Луций Домиций лежал в придонной грязи.

— Да, но это был не я, — сказал я. — Я имею в виду, если во всем этом и есть что-нибудь необычное, то это не из-за меня, потому что сам по себе я не протянул бы и часа.

Вожак улыбнулся.

— Ты подумал о своем друге, — сказал он. — Что ж, это понятно. Он тоже определенно был весьма необычным человеком, я не сомневаюсь в этом. Но когда дело доходит до драки, есть только один способ прояснить эти материи, и он весьма прост. Кто из вас справился, а кто нет? Ответь мне, и я скажу тебе, кто герой этой истории, а кто просто его кореш.

Поверить ему, так все очень просто. Но он, конечно, ошибался. Любой дурак указал бы ему на изъяны его аргументации, просто потому, что единственный из нас троих, кто чего-то стоил — мой брат Каллист — умер первым. Да только, дошло до меня, я его вообще не упоминал, так откуда вожаку о нем знать? Тем не менее я-то знал и потому никак не мог согласиться с его словами. Предположим, жизнь каждого — это приключение, сказка, эпос. Вот скажите мне, как вы узнаете главного героя?

Из моего рассказа выходило, что Луций Домиций, римский император и самый ненавидимый человек в истории, был просто каким-то чуваком, моим спутником. Но я не объяснил вожаку, почему он был так важен, так что опять же, откуда бы он мог это узнать?

Это одна из причин, по которой жизнь сосет. Если кто-нибудь вам не расскажет, вы не будете иметь никакого представления о важных событиях, творящихся за сценой, и дойдете до веры в том, что дочь пастуха — царевна, и никакой вашей вины в том не будет.

Пусть даже так, но мне казалось, что мне надо еще раз попытаться объяснить.

— Может, я плохо рассказывал, — сказал я. — Потому что на самом деле это он, мой друг, был тот, кто… — и тут я застрял; что я хотел сказать, так это то, что все эти приключения происходили из-за него, из-за того, кем он был и за кого его принимали люди. Я вроде как объехал все это дуге, когда рассказывал свою историю. Я рассказал, что только мы двое знали, где лежат сокровища Дидоны, и вроде как создал у него впечатление, что эти сведения получили от старого всадника, который передал их Луцию Домицию. Может, это его и сбило, и как я уже говорил, трудно его за это винить.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал вожак. — Это потому… ну, я не буду юлить вокруг да около, потому что рано или поздно тебе придется взглянуть фактам в лицо. Твой друг мертв. Вполне естественно, хоть и безосновательно, ты чувствуешь вину за это — ты думаешь, что это ты должен был умереть, а он — остаться в живых. И это ощущение накладывается на воспоминания обо всем, что с вами происходило. Но факты говорят за себя. Я повторю. Он на дне морском. Ты здесь. Это говорит мне все, что я хочу знать о том, кто есть кто в этой истории.

Беседа меня достала.

— Что ж, как бы там ни было, — сказал я. — Вот кто я такой и вот как я попал сюда, теперь вы это знаете и можете решить, что со мной делать. Я думаю, это прозвучит грубо, но мне более-менее все равно, что вы выберете. Я присоединюсь к вашей банде, если вы захотите, а можете привязать мне камень к ноге и скинуть обратно в море. Я бы на вашем месте так и поступил, — добавил я, — но не собираюсь привередничать. Решать вам.

И снова вожак уставился на меня, будто подозревал, что я его дурачу.

— Но это же очевидно, что мы собираемся сделать, — сказал он. — В конце концов, у нас есть корабли, мы знаем проход через рифы, а ты единственная живая душа, которая знает, как отыскать остров, на котором закопано сокровище. Насколько я вижу, осталось только решить, как его делить.

Сокровище, подумал я; снова здорово.

— Мне очень жаль, — сказал я ему, — но я не смогу отыскать этот остров, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Я ничего не знаю о кораблевождении и прочем, и всю дорогу от Африки до острова провел, блюя через борт. И если вы думаете, что я говорю так только потому, что хочу заполучить сокровище для себя одного и планирую пробраться туда сам, тогда, сдается мне, вы невнимательно слушали рассказ о том, что случилось с Аминтой и его семьей. Сокровище совершенно бесполезно для одного человека и — не обижайтесь — единственным человеком, которому я доверял достаточно, чтобы попытаться завладеть сокровищем, был Агенобарб, — я чуть не сказал «Луций Домиций», но вовремя вспомнил, что называл его семейным именем, — а он мертв. — Мне очень жаль, — повторил я, — но вот так вот обстоят дела.

Мертвая тишина. Вожак воззрился на меня так, будто я поднялся перед ним из пены морской голый и с пучком остролиста, торчащим из носа.

— Секундочку, — сказал он. — Ты говоришь, что ты знаешь об огромном богатстве, о котором не знает никто в целом свете, и тебе не хочется вернуться и найти его?

Я кивнул.

— Да, — сказал я.

Это его потрясло.

— Серьезно? — сказал он. — Это… прошу, не пойми меня превратно, но мне трудно поверить в это. Я хочу сказать, ты ведь действительно видел это добро…

— Видел! — ухмыльнулся я. — Я два раз помогал перенести его. Три раза, если считать разгрузку на берег.

— Прекрасно, — сказал вожак, слегка раздосадованный, что его перебили. — И все оно лежит там и ждет, когда его заберут. Требуется всего лишь найти этот маленький островок и явиться на него достаточно большой компанией, чтобы вывезти сокровища. Пожалуйста, — сказал он с напором. — Подумай, что говоришь.

— О, я знаю, что болтаю, как безумец, — сказал я. — Но я думаю… на самом деле, знаю, что это сокровище порченное. Все, кто имел к нему хоть какое-то касательство, мертвы — римский всадник, бандиты из города, которые хотели узнать, где оно спрятано, Аминта и его брат, команда зерновоза, мой друг; все они мертвы, кроме меня. Разве ты сам не назовешь это порчей?

Он вздернул голову.

— Я бы назвал это наследством, — сказал он. — Знаешь, что случается с собственностью, на которую претендует сразу много народа. Послушай, — продолжал он, прежде чем я успел вставить хоть слово. — Я знаю, трудно ожидать, что ты нам поверишь. Мы только-только встретились, а кроме того, — мрачно добавил он, — мы пираты. Но будь практичен. Откуда тебе взять корабли и людей? Ты сам сказал, в одиночку никто не сможет им завладеть. Я тебе так скажу: мы поделим его пополам: половина тебе и половина нам.

Я вскинул голову.

— Боже упаси, — сказал я. — Со всем уважением, но это все равно что подписать себе смертный приговор. Слушай, вот мое предложение. Я рассказываю вам абсолютно все, что знаю об этом острове. Если вы хотите поплавать, поискать его — вперед и желаю вам всяческой удачи. Но не просите меня плыть с вами.

Он прищурился, как будто пытаясь сообразить, свихнулся я, лгу или то и другое сразу.

— Во-первых, — сказал я ему, — я ничего не петрю в навигации, а даже если б и петрил, то не смотрел, куда мы идем. Второе, я слишком напуган. Я видел, что эта дрянь делает с людьми. Я буду совершенно счастлив, убравшись от нее подальше живым, — заключил я, ощупывая под столом свой обмотанный рваными тряпками пояс. — Если я чему-то и научился, так это что мертвецу нет никакого проку от всех сокровищ мира. Ладно, если вы хотите, чтобы я остался тут, сможете подыскать мне работу вроде мытья полов или уборки навоза? Возможно, я с ней и справлюсь, если вы не будете особенно привередничать. Но если хотите помочь мне, то посадите на любой из ваших кораблей и сбросьте на первый же обитаемый клочок суши, какой попадется вам по пути. Клянусь Рекой и любыми двенадцатью богами на ваш выбор, что никому не расскажу об этом месте. И если вы не верите мне на слово, то все равно я бы никогда не смог разыскать его снова, а такому подонку, как я, никто не поверит, даже если я скажу, что огонь жжется. Взамен я торжественно отказываюсь от своей доли и процентов, — я вычитал эту формулу в каком-то древнем документе во время своей недолгой карьеры махинатора с ценными бумагами, — в сокровище Дидоны, свободном от всяких закладных, перед лицом всех присутствующих здесь особ. Разве можно выдвинуть предложение честнее?

Долгое-долгое молчание. Затем вожак поднялся на ноги.

— Договорились, — сказал он; потом плюнул себе на ладонь и сжал мою руку с силой, достаточной, чтобы колоть орехи. — Да простит меня Бог, что я пользуюсь твоим безумием, и да простит он меня, что я забираю принадлежащее тебе по праву первооткрывателя, как человек, выменявший Кирену на чашку бобовой похлебки. Ступай с Никератом, он найдет тебе одеяло и место для сна, а утром мы пройдемся по всему, что ты помнишь об этом острове, пока готовится корабль, — он помедлил, как будто вспомнив о чем-то. — Хочешь отправиться в какое-то конкретное место? — спросил он. — Называй что угодно: Британия, Индия, Симплегады, Туле? Это наименьшее, что мы можем для тебя сделать.

Его слова поразили меня, как молния. Я мог отправиться куда угодно; мне предоставляли собственный плавучий паланкин. Это было совершенно чудесное предложение, а я понятия не имел, куда хочу.

В конце концов, куда мог отправиться, такой, как я? Где бы я не оказался — в любой точке земли я бы остался самим собой, так какой смысл ломать голову?

— Афины, — сказал я. — Кажется, я хочу домой. Пожалуйста.

Семнадцать

И вот я здесь… На самом деле, прибытие я проспал. Я не спал всю предыдущую ночь, потому что мы встали на якорь возле Саламина, когда стало слишком темно, чтобы плыть, и я чувствовал родину костями, как зуд в ампутированной ступне. В конце концов я отрубился прямо перед рассветом и все еще спал, как младенец, когда корабль вошел в Элевсинский залив — там я просил меня высадить, не в Пирее, потому что я не хотел в город, я хотел домой; я хотел в Филу, в нашу захудалую деревеньку, где собаки дрыхнут в горячей полуденной пыли. Ближайшей к Филе точкой побережья был Элевсин: четыре часа ходьбы и ты на месте.

Было ли это такой шуткой или они действительно даже подумать не могли, чтобы меня побеспокоить, но меня вынесли с корабля и уложили под маленькой смоковницей, чтобы я не сгорел на солнце. Рядом они оставили пару сапог, кошелек с тридцатью денариями, мех с хорошим вином, разведенным один к двум и маленькую плетеную корзину с хлебом, сыром и оливками; затем они, вероятно, поднялись на корабль и отплыли — назад к Схерии, на поиски золота или куда еще. Я больше никогда их не видел, ничего о них не слышал и никогда о них не упоминал. Как будто они были сном, но только сны не переносят вас через полмира бесплатно, и не подбрасывают деньги, пока вы спите.

Итак, я открыл глаза и вместо мачты и моряков, валяющих дурака с канатами и ведрами на фоне волнующегося моря, увидел невероятно знакомые очертания гор северо-восточной Аттики, виднеющихся вдалеке, на том краю равнины, и Кефисс, сверкающий под солнцем на переднем плане. Я был потрясен. Все это располагалось именно так, как я и помнил. За время моего отсутствия гору Парнас не скрыли, не выстроили на равнине новый город и не затопили ее всю, чтобы устроить искусственное озеро для разведения лебедей.

Ну что ж, сказал я себе, поднимаясь и зевая (ноги затекли — ничто никогда не бывает идеально), значит, вот я и дома; что, во имя Бога, вызвало у меня желание сюда вернуться? Навскидку я не мог припомнить ни единой причины; наверное, в тот момент просто ничего лучше в голову не пришло.

Затем я вспомнил кое о чем крайне важном и ощупал пояс. Он был на месте — огромное состояние в золоте и драгоценных камнях, завернутое в старые тряпки: мое спасение, мое будущее, конец всем моим проблемам. Просто для полной уверенности я чуть-чуть отвернул тряпку и заглянул под нее. Вот оно, золото, блестит меж складок ткани, как глаза красотки. Да!

Я задумался. Первый раз в жизни я сумел выйти из игры, прихватив кое-что с собой. Верно, я ухитрился потерять все остальное: брата, лучшего друга, который был мне как брат, двадцать четыре года жизни и некоторые лучшие части самого себя; но с другой стороны, на мне был усраться какой тяжелый золотой пояс с драгоценными камнями размером с верблюжьи яйца. Это была лучшая сделка за всю мою жизнь. Жалуюсь ли я? Ну, а вы как думаете?

Я потоптался на месте, пока ноги не перестало колоть, и сказал себе: что ж, незачем тут торчать, пора отправляться в путь. У меня было ощущение, что у меня назначена встреча на вершине холма, и если я не потороплюсь, то рискую опоздать. В общем, я отправился в путь.

Жаловаться — не в моем обыкновении, как вы знаете, но эти Аттические холмы и вправду круты.

Предки мои точно был кретины, нашли, где поселиться — в Филе, прямо в горах. Если верить моей старушке-матери, мы когда-то были богатыми и знатными, владели поместьями по всей Аттике, но время, порядок наследования, неудачи и судебные иски постепенно сокращали наши владения, пока у нас не остался только маленький жалкий кусочек грязи; и мы никак не могли усесться в Мезогайе или Паралии или в лучшем из мест — в Ахарне, что лежит на равнине. О нет, нас устраивала только проклятая Фила, крыша мира.

Но у меня были новые сапоги, я отдохнул во время круиза и отъелся, в кошельке звенели римские деньги. Бывают вещи и похуже, чем час за часом тащиться в гору под палящим солнцем. И я возвращался домой.

Если вы помните (нет никаких причин предполагать такое), мы с Каллистом покинули дом после смерти дедушки. Мой двоюродный брат Терион получил ферму, а другой двоюродный брат — Плут — кабак, а нас вышвырнули вон с нашей долей наследства, которую можно запихнуть в бутылочку из-под духов, не выливая духов. Я никогда особенно не ладил с Терионом и Плутом, так же как крысы не ладят с хорьками; вероятность того, что они выбегут меня встречать и зарежут лучшую козу к праздничному ужину была тощей, как собака поденщика. Ну и что? Постоялые дворы сделаны для того, чтобы кормить вас и давать вам приют, покуда вам есть чем платить, и я бы солгал, если б сказал, что не предвкушал выражение уродливой рожи Плута, которое она приобретет, когда я хлопну перед ним на стойку серебряный денарий и скажу: извини, мельче нету. Смешно и жалко, конечно, но я вообще довольно жалкий тип. Что делать после этого — об этом я особо и не думал, откровенно говоря. Раньше или позже я собирался ухватить свою храбрость обеими руками (если, конечно, мне удастся отыскать ее после стольких лет), отправиться в город, найти златокузнеца, который не станет задавать нелепых вопросов и превратить мой прекрасный пояс в живые деньги. Покончив с этим, я намеревался оглядеться вокруг, присмотреть землю для покупки, построить дом, нанять или купить работников, осесть и начать жить (опоздав на двадцать четыре года, но лучше поздно, чем никогда); после этого я и вправду вернусь домой, стану свободен и безгрешен и все мои проблемы, наконец, останутся позади.

Преодолевая последнюю милю, я думал, что одно можно сказать сразу и наверняка: я не стану покупать землю на сраных холмах, и вот так, отвлекшись, внезапно оказался дома. Вот она, моя родная деревня. Она вроде как подкралась ко мне и напрыгнула.

Годы назад мы с Луцием Домицием застряли в одном жутком гарнизонном городке в Азии, а поскольку там было совершенно нечем заняться, забрели в старый греческий театр, где можно было посмотреть спектакль, поставленный кучкой местных актеров. Это было классическая вещь — что означает, что автор много сотен лет, как умер — «Брюзга» Менандра. Указывалось, что это комедия, хотя лично я видал голодные бунты смешнее. В общем, я как раз прилег на взятую напрокат подушечку и начал чистить яблоко, когда на сцену выскочил чувак в маске и произнес первую фразу, вот такую:

Условимся, что это Фила в Аттике…

Помню, меня так перекосило, что я порезался ножиком. Проклятье, сказал я себе. Если уж я плачу три медных гроша, чтобы вообразить какое-нибудь место, то это место уж точно не Фила. Это не образец красоты. Говоря по правде, это помойка. Это чистейшая правда; я здесь вырос, и уж кому, как не мне, утверждать, что это помойка? Но почему-то после всего пережитого, всех этих жутких приключений, увенчанных невероятным, поразительным везением, я ожидал, что Фила изменилась; скажем прямо — стала лучше. Я не знал, в каком смысле лучше; например, было бы совсем неплохо, если б она сгорела дотла и заросла вьюнком. Но она была в точности такой же, как в день расставания, и меня это почему-то расстроило, как не помытые после завтрака тарелки, обнаруженные вечером, после тяжелого рабочего дня. И там не менее. Я был здесь, в том самом месте, которое выбрал, когда мне предложили весь мир. Я прошел по улице и вот он, неизменный, именно такой, как был. Наш постоялый двор. Длинное каменное здание, закругленное на дальнем конце, плоская крыша, отслоившаяся штукатурка; конюшни под прямым углом к собственно постоялому двору поперек грязного двора. Он стоял тут со времен тезеева детства, и никто так и не удосужился дать ему имя. Вот ворота, притянутые к столбу, вероятно, той самой веревкой, что была тут в момент нашего ухода; вот приступка, наполовину развалившаяся и поросшая сорняком. Вот стена и огражденный прямоугольник гравия, на котором мы пытались выращивать бобы, а прямо у задней двери — навозная куча, наверное, повыше и повонючее, чем в наши дни, но вряд ли это можно назвать прогрессом. А вот… я моргнул. Не может быть. Собаки живут… сколько, пятнадцать лет? — если повезет. Никогда не слышал, чтобы собака прожила двадцать четыре. Но сразу перед тем, как я ушел из дома, ощенилась старая трехногая сука. Один из щенков, тощее маленькое существо в черных носочках и с одним ухом больше другого, завел отвратительное обыкновение весь день валяться на куче навоза, а ночью разносить его по дому. Мы звали его Быстрый, потому что когда вы пытались его догнать, чтобы отвесить пинка в задницу, он развивал скорость копья, пущенного из катапульты. И вот пожалуйте вам: на южном склоне кучи валяется эта невероятно старая, слепая, дряхлая пародия на пса в черных носках и с одним ухом больше другого.

— Быстрый? — сказал я.

Он поднял голову и слабо тявкнул. По какой-то неведомой причине я разревелся. Кое-как я пересек двор и потянулся, чтобы погладить его. Он тяпнул меня за руку.

Да, подумал я. Я дома.

Оставалось только постучать в дверь, что я и сделал. Нет ответа; пес рычал, но изнутри не доносилось ни голоса, ни шагов. Я постучал еще, погромче; кричать я не стал, а то вдруг Плут узнает мой голос. Я хотел его удивить.

И вот я стоял там и думал, что все пошло не так и дома никого нет, как вдруг услышал шаги за спиной, а оглянувшись, обнаружил толстого коротышку с блестящей лысиной во всю голову. Это не мог быть Плут, даже постаревший на двадцать четыре года.

— Ладно, — пропыхтел он. — Подожди еще немного и все будет. Хотя бы до завтра, а?

Я посмотрел на него.

— Извини, — сказал я. — Но я кое-кого ищу.

— О, — выражение его лица изменилось, когда он мысленно перенес меня в категорию «прожигатели времени». — И кого же?

— Своего двоюродного брата Плута, — ответил я. — Он владелец этого заведения.

Толстяк вздернул голову.

— Больше нет, — сказал он. — Неприятно говорить тебе, но он умер.

— Ох, — удар оказался сильнее, чем я предполагал. Бог знает почему, ведь я всегда ненавидел Плута — даже больше, наверное, чем Териона. Видимо, я решил, что он смухлевал, спрятавшись от меня на ту сторону, чтобы не присутствовать при триумфального возвращение нашего мальчика, добившегося успеха в жизни.

Толстяк кивнул.

— Где-то, должно быть, лет десять тому назад. Лихорадка — тут была эпидемия будь здоров. Конечно, как хозяин постоялого двора, он был одним из первых, кто подхватил ее. Извини. Полагаю, вы были близки.

Я не ответил.

— И как долго ты здесь? — спросил я.

— Я? — его удивило, что я им интересуюсь. — О, ну сколько — наверное, шесть или семь лет. Наследовал его брат, понимаешь…

— Терион, — остальное я прочел по его глазам. — Он тоже умер?

— Боюсь, да. Сердце, как говорят.

Что-то тут было не так — сроду не знал, что у Териона было сердце.

— Понятно, — сказал я.

— Ну что ж, — продолжал толстяк. — После того, как он умер, не знаю — лет девять назад — после этого кабак перешел к его тете, — он неловко осекся. — Может, это твоя мать? Сосистрата.

— Это она, — сказал я. — Она тоже?

— Чего? О, нет, нет, она жива, — ох, подумал я. — В общем, ей достались ферма и постоялый двор, но какой ей с них прок? Стало быть, она продала их, а я купил кабак, как раз уволился тогда из армии… — он замолчал, потому что до него вдруг дошло, что если я ее сын, то и наследовал за Терионом я, а не она, а значит, сделку можно признать незаконной. С этого момента я перестал ему нравиться. Совершенно перестал.

— Продолжай, — сказал я.

— Да вот, собственно, и все. Мой приятель купил ферму, если ее можно так назвать. Мне достался постоялый двор.

— Ты не местный, — сказал я.

— Это верно. Мы из города. Двадцать четыре года в армии, уволились, взяли наличные, а не землю — хотели вернуться в Афины, понимаешь, а землю нам предложили в каком-то богом забытом болоте на германской границе.

— Двадцать лет, — сказал я. — Долгий срок, — тут меня поразила идея и я добавил, — так ведь?

Он снова на меня посмотрел.

— Так, — сказал он… — Так ты, значит, тоже отставник?

Я кивнул.

— Преторианец, — добавил я. Не знаю, с чего я это сказал, потому что в гвардию берут только самый крупных, сильных и видных собой парней; но, вообще говоря, это была чистая правда, ибо разве не провел ли я последние десять лет, охраняя римского императора?

— Да ты что, — сказал он. — Ты тоже? — твою же мать, подумал я. — Я был в гвардии восемь лет.

— Мир тесен, — сказал я. — Я — четыре. А до этого где служил?

— В десятом.

— А, понятно. Я был в двадцать первом. Начал как писец при каптерке, дослужился до старшины. А ты?

— Мулы, — ответил он. — Это покруче, чем бой быков. При тебе старик Лашер все еще был старшиной?

Я вскинул голову.

— В мое время старшиной был мужик по имени Барбиллий. Испанец, характер ни к черту.

— Барбиллий, — он поскреб нос. — Ты знаешь, я его припоминаю. Уверен, я квартировал с испанцем по имени Барбиллий. Да что там, я совершенно уверен.

— Вот так совпадение, — сказал я, не кривя душой, потому что выдумал этого Барбиллия только что. — Ну кто бы мог подумать?

Теперь он уже не испытывал ко мне такой ненависти, но по-прежнему немного опасался.

— Удивительно, как поворачивается жизнь, — сказал он. — Так что, — продолжал он. — Давно ты уволился?

— Несколько месяцев как, — ответил я. — Немного поболтался, но я вроде тебя, наверное — всегда хотел вернуться домой.

— Ну, это всяко получше Германии. Ты, значит, вернулся посмотреть, что тут и как? Отставка прожгла дыру в твоем кошельке?

Я кивнул.

— Размером почти с кошелек, — сказал я. — Честно говоря, большую его часть я выссал на стенку, а как еще? Но все же кое-что у меня осталось, так что с этим все в порядке.

Он смешался; тут, я думаю, он решил, что раз мы с ним старые братья по оружию, вместе ходившие под орлами и все такое прочее, то он может быть со мной откровенным. Он сказал:

— Строго говоря, полагаю, ты можешь заявить права на это место. По закону, я имею в виду. Типа, если ты сын стар… сын Сосистраты, то по праву наследство должно было отойти тебе…

Я сделал вид, что ни о чем таком даже не думал.

— Благой Боже, нет, — ответил я. — Ну, по закону-то может быть, — продолжал я. — Но кому какое дело до этого дерьма? Нет, если ты заплатил матери хорошие деньги, то по мне так кабак твой; и если ты беспокоишься, не собираюсь ли я к префекту, то клянусь, волноваться не о чем.

Дуралей смотрел на меня так, будто я отвязал его от креста и сказал: извини, дружок, я просто шутил.

— О, вот уж кому волноваться об этом дерьме, так точно не нам, старым служакам. Значит, — он выдохнул, слегка потрясенный. — Ты подыскивал, что купить?

Я кивнул.

— Ну, перво-наперво я собирался найти койку на ночь и какой-нибудь перекус, не говоря о кувшине или двух разведенного пополам.

— О, думаю, это можно устроить, — сказал он чуть-чуть слишком радушно. — За счет заведения, естественно, — добавил он, и у меня сложилось впечатление, что эти слова он произносит нечасто — они, выходя из горла, явно причиняли ему боль, как если бы он отрыгивал репьи.

— Очень великодушно с твоей стороны, — сказал я.

— Это самое малое, что я могу сделать для собрата-ветерана, — ответил он, широко улыбаясь. В общем, мы вошли внутрь; если что-нибудь и изменилось, я не заметил (разве что Плут был мертв, как и Терион, да и Каллист тоже, конечно, так что остался в живых только я. А также мать, напомнил я себе). Мой братушка, которого, как выяснилось, звали Аполлодор, усадил меня за стол, а сам с топотом удалился, крича, чтобы подавали еду и вино. Надо отдать ему должное, уж он расстарался. Бекон и бобовая похлебка со свежим хлебом, хорошее домашнее вино, разведенное пополам и сдобренное медом, толокном и тертым сыром; он даже вытряхнул своего старенького папашу из второй спальни, чтобы уложить там меня (странное совпадение, потому что в детстве это была наша с Каллистом комната, и даже большая уродливая заплатка на стене никуда не делась). В общем, на следующее утро, когда встало солнце, я чувствовал себя невероятно свежо и радостно. Поэтому первым делом было все это изменить. Я спустился во двор и наткнулся на Аполлодора, спешащего в конюшню с большим горшком овса для лошадей.

— Думаю, надо пойти повидать мать, — сказал я. — Где мне ее искать?

Пес Быстрый, свернувшийся на своем обычном месте, прижал к голове уши и зарычал. Я его понимал. Однако если бы боги хотели, чтобы мы жили счастливо, они бы не одарили нас семьями.

— Ага, так, — сказал Аполлодор. — Как выйдешь, поверни налево, шагов пятьсот вниз по улице, пока не дойдешь до старого дома с двойными дверями…

Я кивнул.

— Ты имеешь в виду дом Телеклида?

— Ну конечно, ты же здесь вырос, я забыл. Да, именно его; но только старикан, который там раньше жил…

Он мог не продолжать. Жаль. Мне нравился Телеклид.

— Присоединился к большинству? — спросил я.

— Лет десять назад, так мне говорили. Он достался твоей матери; вообще-то он принадлежит римскому приставу, но он разрешил ей там жить.

Я нахмурился. Если она продала кабак и ферму, то почему жила на чьей-то милости? Но об этом я спрашивать не стал; незачем выносить сор из избы.

— Спасибо, — сказал я. — Я понял, куда идти. А потом я собирался прогуляться до города…

— Нет, зачем, — сказал Аполлодор. — Возьми мою лошадь, ей все равно надо размяться.

— Спасибо, — сказал я, слегка ошарашенный. — Очень щедрое предложение.

Он пожал плечами.

— Зачем бить ноги, когда можно доехать? В общем, если захочешь есть-пить, когда вернешься — покричи, и не беспокойся, если припозднишься. Ну да что я говорю, ты ведь и сам знаешь, как принято на постоялых дворах.

Я поблагодарил его. Он сказал, что без проблем. Стань мы еще чуточку дружелюбнее друг к другу, нам пришлось бы пожениться, хотя бы ради детей.

Ну, нельзя вечно откладывать неприятные дела, так что я пошагал по дороге к бывшему дому Телеклида, чтобы повидать старушку-маму.

Если вы были внимательны, то, наверное, не могли не заметить, что я не так чтобы очень пылко любил свою мать. Так и есть. По правде говоря, мы с ней никогда не ладили, насколько я помнил. Я никогда не понимал, почему он меня так не любит. Нет, если бы дело касалось только меня, все было бы понятно. Так нет же. Каллиста она тоже не особенно любила, а я не понимал, как это вообще возможно. Он был идеальным ребенком — добрым, послушным, умным, красивым, все что угодно — но она постоянно орала на него так же, как на меня, но он, в отличие от брата, ничем этого не заслужил. Ничего-то мы никогда не делали так, как надо, а вид у нее вечно был такой, будто один взгляд на нас причинял ей боль. Ну вот, и после шестнадцати лет такой радости вы ожидаете от меня, что я жду — не дождусь ее увидеть? Кроме того, она никогда не отказывалась опрокинуть стакан, и притом прислуживала в кабаке, где их всегда полно стоит недопитых — хотя при ней они простаивали недолго. Одно из моих самых ранних воспоминаний — мама собирает в зале винные кубки и жадно выхлебывает опивки, прежде чем сложить их в корыто для мытья. Я часто гадал, как она докатилась до такого, и за многие годы перебрал все возможные объяснения, начиная с трагического опыта в юности и вплоть до самого простого — что ей нравится вкус этой дряни. Я, конечно, не спрашивал ее, да и вообще ничего ей не говорил, просто старался держаться подальше от нее, пьяной или трезвой. Вот, кстати: говорят, что работа Фурий — изводить людей, которые плохо относятся к матерям, и если это так, то проясняет многое в моей жизни. Но Фурия, которую приставили ко мне, либо была воистину жестокосердной, либо боялась потерять работу. Наверное, таковы уж они, Фурии — злее собаки пристава и неумолимее мытаря.

В общем, я подошел к двери и постучался. Тишина. Может быть, она вышла, а может, упилась вдрабадан и дрыхнет лицом вниз на полу, как бывало, а может, умерла на той неделе, а никто и не заметил. Я снова постучал, втайне надеясь, что дверь останется закрытой. Чтобы я мог сказать Фуриям: я сделал все, что мог — но чтобы при этом мне не пришлось ее видеть.

И вот я стою на дороге, как паренек под окном у возлюбленной, и тут кто-то останавливается рядом, как вкопанный, круто поворачивается и таращится на меня: старикан в широкополой кожаной шляпе, похожий из-за нее на гигантскую поганку.

— Гален? — сказал он. — Это ты?

У меня хорошая память на голоса.

— Привет, Мисандрон, — ответил я.

— Гален? — я знал его всю свою жизнь, хотя и шапочно, он не был нашим родственником или близким знакомым.

Однажды, когда мне было примерно тринадцать, он поймал меня на краже смокв с его дерева и гнал почти до Фив, пока не въехал ногой в рытвину и не вывихнул лодыжку.

— Провалиться мне на этом месте, — сказал он. — Вот уж не думал увидеть тебя снова.

Он подошел поближе. Когда я разглядел его лицо под мятой шляпой, я был потрясен. С последней нашей встречи он превратился в старика — глаза провалились, щеки запали, а кожи на лице, казалось, стало слишком много.

— Ну, а я вот он, — сказал я. — Что, как ты поживаешь?

Он уставился на меня.

— Чего? О, неплохо, неплохо. Так-то моя жена умерла лет десять тому, сын, Полихрам — да ты помнишь его, вы как-то передрались из-а какой-то девушки…

Я ухмыльнулся.

— Если это можно назвать дракой, — сказал я. — Это было скорее избиение. Тем не менее, мне она не досталась.

Он пожал плечами.

— Ну, неважно, — сказал он. — Полихрам тоже умер, почти точно два года назад. Другой мой мальчик, Поликит, ушел в начале этого года — упал с дерева, можешь себе представить? Шею сломал.

— Мне жаль это слышать, — сказал я.

— Да, что ж. Я лишился большей части стада четыре года назад в сезон подрезки; решили — парша, хотя я не уверен насчет этого. Потом на моих террасах случился оползень, похоронил под собой два акра моего лучшего винограда. Вода в колодце испортилась восемнадцать месяцев назад; я выкопал новый, но вода в него едва сочилась, и в сухой сезон он пересох. Длинный амбар сгорел в позапрошлом году, вместе со всем семенным зерном, так что пришлось занимать; не думаю, что успею вернуть этот долг до смерти. А потом мой старший внук — Харет — сбежал, чтобы записаться в легион, так что остались только мы с Эвтихидом, хотя он еще совсем пацан, да к тому же весной лишился глаза — заражение, пришлось звать цирюльника из города, чтобы его вырезать. А у тебя как дела?

— У меня? О, я не жалуюсь, — сказал я. — А скажи, кому принадлежит сейчас наша земля? Я имею в виду ферму.

Он нахмурился.

— Какому-то клятому солдату, — сказал он. — Он ее не обрабатывает — сидит дома и напивается в соплю, а потом бегает по двору и лупит по деревьям мечом. Если бы твой дед это увидел, его сердце было бы разбито, мир его душе.

— А, — сказал я. — Так, значит, он может продать ее?

Мисандрон заморгал.

— Может, и так, — сказал он таким тоном, как будто сама идея продажи и покупки земли слегка его шокировала. — Не сказать, чтобы я много с ним говорил, он же постоянно пьян. Не думаю я, что он подходит для земледелия. Наверное, ты можешь сам у него спросить.

— Спасибо, — сказал я. — Я, наверное, так и сделаю. Что ж, не буду тебя задерживать, — сказал я с надеждой.

— О, я не тороплюсь, — ответил он. — Пошел вот посмотреть на бобы, но не думаю, что увижу что-нибудь хорошее. Не стоило и трудиться, сажая их. Почва слишком истощена, ничего на том клочке не растет. Наверное, перепахаю я эти бобы, да и дело с концом. Ну, не знаю, надолго ли ты к нам, но добро пожаловать назад. Я вроде слышал, что вы с братом уехали и записались в легион или чего-то такое?

— Верно, — сказал я. — Недавно демобилизовался, и теперь я дома.

Он задумчиво поскреб ухо.

— Дома лучше всего, так вроде говорят, — сказал он. — Коли так, увидимся еще.

Я не был уверен, прощание это или угроза, но вежливо ответил:

— Увидимся, береги себя.

Он пожал плечами и пошел прочь, увлекая за собой свое личное черное облако. По крайней мере я теперь знал, что со мной, по мнению соседей, произошло. Фила считала, что я ушел в солдаты. Это меня устраивало.

За все время нашего со старым Мизантропом разговора дом не подавал никаких признаков жизни, и я уже собирался уходить, когда увидел, что по дороге кто-то приближается. На сей раз это была махонькая старушонка, согнувшаяся почти вдвое над своей клюкой. Мне и в голову не пришло, что это может быть моя собственная мать, пока она не прошуршала мимо меня к дому. Ну конечно же, это не она.

Последний раз, когда я ее видел, это была женщина почти с меня ростом, с припухшим лицом пьяницы и руками, напоминающими гигантские колбасы.

Кроме того, он ведь взглянула на меня, проходя мимо. Уж конечно же, она признала бы собственного сына — в конце концов, я нисколько не изменился (к большому сожалению). Не может быть, чтобы это была она. Старый солдат из кабака все перепутал, должно быть.

Но зачем себя обманывать? Несмотря ни на что, я знал, что это именно она. Я вздохнул, сжал зубы и заколотил в дверь.

Увидев ее лицо вблизи, я отбросил всякие сомнения. Оно выглядело так, как будто ее положили подсушиться на солнышке рядом с изюмом и фигами, да позабыли убрать. Щеки висели ниже подбородка, нос торчал как скала из моря, помимо этого она ничуть не изменилась.

— Чего тебе надо? — сказала она таким тоном, будто я вылез из надкушенного яблока.

Ну, я не нашелся с ответом и потому сказал:

— Привет.

Она смотрела на меня и я знал наверняка, что она меня узнала.

— Не знаю, кто ты такой, — сказала она. — Убирайся.

Да, устоять было трудно.

— Это я, — сказал я. — Гален. Твой сын.

У нее всегда была привычка смотреть немного влево, когда ее ловили на лжи.

— Что ты тут делаешь? — сказала она. — Я слышала, ты умер.

— Нет, — сказал я. — Жив еще, более или менее. Можно войти?

Она щелкнула зубами: они почти все были на месте, кроме одного, которого она лишилась еще до моего рождения — кто-то вышиб ей один из нижних передних.

— Да, входи, — сказала она.

И знаете что? Я испугался.

Ну, скажете вы, а что в этом такого необычного? Это верно. Я прирожденный трус, счастлив признать это; нет никакого смысла отрицать очевидное.

Я боялся всю жизнь — боялся, главным образом, что меня поймают, боялся того, что со мной сделают после поимки, боялся куда-то идти, боялся оставаться на месте, боялся смерти, болезни, голода, холода, жары, старости, пауков, змей, больших собак, маленьких собак, собак среднего размера, коров, грома, зловещих птиц, богов, правосудия, судьбы, кораблей, мостов, высоты, замкнутого пространства, открытого пространства, кур, солдат, чисел три, четыре, семь и двенадцать, женщин-левшей, высоких мужчин, оружия, летучих мышей, колесниц, утесов, колодцев, калек, огня, снега, темноты, новолуния, красной пищи, незнакомцев, свиней — назовите что угодно, и я испугаюсь. Иначе и быть не могло, потому что самые идиотские последние слова в жизни, какие только произносились людьми — я думал, это безопасно. Думаю, боги подарили нам страх, чтобы защитить в полном опасностей мире, и я им сердечно благодарен, уж поверьте.

Но разве можно представить взрослого человека, которого пугает его собственная мать?

И там не менее. Говорят, что истинная отвага — это выйти лицом к лицу со своим самым большим страхом, хотя по мне так это очень точное описание глупости. В общем, я последовал за ней в дом.

Первое, что я заметил, был запах. Дом вонял дерьмом, мочой, гниющей пищей и блевотиной. Здесь было темно, как в мешке, а под ногами что-то хрустело. Когда глаза мои привыкли к темноте, я увидел, какой вокруг бардак. Забавно — в детстве она беспрерывно заставляла нас убирать в доме. Стол был завален свиными костями и яблочными огрызками, вдоль стены громоздились кувшины, повсюду стояли чашки с растущим в них зеленым мхом. Она уселась на маленький деревянный стул. Я остался стоять, боясь чем-нибудь заразиться.

— Ну что ж, — сказал она. — Значит, ты вернулся.

Я кивнул.

— Да, — сказал я.

Она неодобрительно зацокала языком.

— Где Каллист? Он с тобой?

— Он мертв.

Я не собирался так говорить, конечно. Не придумаешь ничего более бестактного. Но она только пожала тощими плечами и сказала:

— Ну что ж, мертв, так мертв.

А чего я ожидал?

— Он умер десять лет назад, — продолжал я. — В Италии, — добавил я, будто это как-то улучшало дело. Затем мне пришла в голову фраза, которую я где-то слышал. — Он умер достойно, — сказал я.

Сказанная вслух, фраза оказалась очень, очень глупой.

Ей тоже так показалось.

— Что это должно означать? — спросила она.

— Он умер, спасая чужую жизнь, — сказал я.

Она опять цокнула языком, как будто я сообщил ей, что мы воровали яблоки.

— Твою?

Я вскинул голову.

— Своего друга, — сказал я.

Она вздохнула.

— Проклятый дурак. А тебя рядом не оказалось, значит.

— На самом деле я там был, — сказал я. — Я пытался остановить его…

— Наверное, не очень старался, — она покачала головой, показывая, что тема закрыта. — Ты тут проездом?

— Нет, — сказал я. — По крайней мере, я планировал…

— Здесь ты не можешь остаться, — перебила она. — Я не хочу, чтобы ты здесь жил, у меня мало места.

Что ж, тут она не кривила душой.

— Все в порядке, — сказал я. — Я остановился на постоялом дворе. Бывшем нашем.

— Деньги есть? — быстро сказала она.

— Да, — сказал я. — Денег полно.

Она посмотрела на меня. Таким взглядом хорек мог бы смотреть на кролика.

— Хорошо устроился, значит?

Я кивнул.

— Свезло немного, — сказал я, но тему развивать не стал. Не было смысла рассказывать ей про то, что Аминта случайно нанял моих друзей с зерновоза, или про плавучий гроб. И так было ясно, что это ее не заинтересует.

— Ты должен оказать мне услугу, — сказала она, разглядывая меня оценивающе, будто скотину покупала. — Ты всегда был хорошим мальчиком, добрым к своей бедной старой матери.

— Конечно, — сказал я.

— Ты мог бы сходить в кабак, — сказала она, — и принести мне кувшин вина. Не надо ничего экзотического, самого обычного вина.

— Конечно, — сказал я без выражения. — А как насчет какой-нибудь еды? Ты ешь мучное?

— Не лезь со всякой ерундой, — сказала она нетерпеливо. — Принеси мне кувшин, и все. Давай, ты можешь чуть-чуть расстараться ради меня, после всего, что я для тебя сделала.

Я почему-то спросил:

— Что, например?

Это ей очень не понравилось, она бросила на меня взгляд, которым можно было давить прыщи, и выгнула шею, как кошка. Сказать, однако, ничего не сказала, а только попросила:

— Не жадничай, дорогой. Маленький кувшинчик — разве это слишком много для старой мамочки, а? Я просто весь день трудилась на своем огородике, — ее руки и юбка на коленях говорили обратное, если только на огороде вовсе не было почвы, — и теперь меня мучает жажда, день-то ведь был жаркий. Всего-то и прошу добежать до кабака и принести маленький кувшинчик.

Я вышел из дома и зашагал назад по дороге. Меня трясло, будто я подхватил лихорадку, и более всего я желал никогда не возвращаться туда и не видеть эту ужасную старуху. Однако я разыскал хозяина, занятого на дворе починкой сапога с помощью пергамента и свежесваренного клея, купил кувшин объемом в одну урну и взгромоздил его на плечо. Он не спросил, зачем мне столько, а я не стал объяснять. Идя назад, я чувствовал себя гигантом из старинной сказки, обреченном в наказание удерживать на плечах небо.

— Это ты, Гален, дорогой? — пропела она, когда я толкнул дверь ногой, как будто я снова был ребенком, вернувшимся с холмов, где пас коз. — Хороший мальчик, — продолжала она. — Я всегда это говорила. Вноси его, и я смешаю нам обоим выпить.

— Мне не надо, — сказал я, думая о причудливой растительности в чашах. Она не стала настаивать.

Через некоторое время (первую чашку она выпила, не разводя вино и почти не касаясь краев; следующую уже смешала пополам с водой из маленького кувшина круговой лепки, который я помнил с детства) она, казалась, расслабилась, как уставший человек после горячей бани.

— Как хорошо увидеть тебя снова, мой любимый малыш, — сказала она, глядя, впрочем, на кувшин. — Я так волновалась, не зная, что с тобой. Но ты ни разу не заглянул повидать меня, и не прислал ни словечка, и вполне могло статься, что ты мертв. А дела шли худо, мне пришлось продать постоялый двор, который принадлежал нашей семье многие поколения, и ферму тоже — сердце дедушки разбилось бы, если б он узнал. Но что я могла поделать, оставшись одна-одинешенька и даже не зная, увижу ли когда-нибудь снова своего дорогого мальчика?

Если это был такой завуалированный способ извиниться за то, что она пропила все мое наследство, то я и так был не в претензии. Тем не менее, таковы уж матери — всегда так повернут, что виноваты во всем окажетесь только вы, но так уж и быть, они вас прощают. Она продолжала в том же духе Бог знает как долго, и ни разу не упомянула Каллиста и не спросила о нем; можно было подумать, что я ее единственный сын. Я сказал ей, когда сумел вставить слово, что служил в армии — кухарил, сказал я на тот случай, если она меня слушала, потому что даже в этом состоянии никогда бы не поверила, что я мог сражаться — а теперь демобилизовался, получил деньги и собираюсь осесть и заняться земледелием.

— Это прекрасно, дорогой, — сказала она, смешивая пополам еще одну чашу — скорее, три к одному, как будто стояла засуха и вода была в дефиците. — Я всегда знала, что ты встанешь на ноги, ты всегда был хорошим мальчиком. Прекрасно было бы снова жить на ферме. Я скучаю по нашему старому дому. Мне было так грустно расставаться с ним.

Черт, подумал я; разве я говорил что-нибудь насчет того, что она будет жить со мной?

Вслух, конечно, ничего не произнес. С другой стороны, если она переедет ко мне, возможно, удасться чуть выправить ее; даже если и нет, то дешевле будет держать ее при собственном винограднике. Я задумался о том, сколько земли придется под него отвести.

На половине кувшина она уснула, а я вышел на цыпочках и двинулся на постоялый двор. Там я снова разыскал хозяина, все так же починявщего свой дурацкий старый сапог и попросил его отправить еще один кувшин в следующий раз, когда он будет посылать слугу в деревню. После этого я направился в город, чтобы продать свой прекрасный золотой пояс.

Приятная особенность дороги из Филы в город состоит в том, что она идет под горочку. По пути я много думал и мало смотрел по сторонам; возвращение домой я полностью провалил, а впереди еще маячила перспектива восхождения на гору на обратном пути (одного взгляда хватило, чтобы передумать насчет кобылы кабатчика: скелет у нее оказался весьма причудливым, причем большую его часть можно было спокойно изучить сквозь шкуру).

Афины невелики по сравнению с некоторыми городами, в которых я побывал, но в них крутятся большие деньги, поскольку богатые римляне приезжают сюда, чтобы отхватить свой маленький кусочек культуры и проглотить его, как таблетку — быстро и зажмурившись. И это хорошо, если вам требуется элитарный златокузнец, настроенный что-нибудь купить. Я выбрал того, который сидел у Башни Ветров и вид имел подловатый и хитрый, в точности, как у меня. Думаю, он только чудом не обоссался, увидев пояс; даже не потрудился спросить, откуда я его взял — его интересовало, сколько я за него хочу. Я ухмыльнулся и сказал, что получил его в наследство от старушки-тетушки. Понятия не имею, сколько он стоит, но совершенно уверен, что он предложит мне за него честную цену. Затем мы разыграли небольшой спектакль — я притворялся, что ухожу прочь, он притворялся, что ничего не имеет против, в общем, все эти утомительные пируэты. В конце концов я оставил его в компании пояса и побрел прочь, имея при себе примерно треть того, на что рассчитывал и будучи совершенно уверен, что меня нагрели, как дурака. Нет нужды; в конце концов, он был как бы и не совсем мой, чтобы его продавать. И мне пришло в голову, что если за один жалкий поясок удалось выручить столько денег, сколько моя семья не видела со времен Александра, то может мне и стоило принять великодушное предложение гостеприимных пиратов Схерии. Но все же я не настолько глуп. Они были прекрасными людьми, я редко встречал лучше, честное слово. Но если бы я вошел с ними в долю, как они того хотели, то к этому времени превратился бы в несколько разрозненных костей, погребенных под толстым слоем придонного ила, и вы бы никогда не узнали, что я вообще родился на свет.

Афины — город спокойный, разве что по ночам пьяные шумят, но все равно не следовало шататься по улицам, согнувшись пополам под весом монет. Я был не вполне уверен, с чего следует начать, но затем спросил себя — ну, а почему нет? И не смог достойно на него ответить. Так что я отправился на агору, где менялы держат свои столы. Афины — великий банковский город, потому что римским путешественником требуется постоянно переводить с родины деньги на покупку старинных статуй и прочего барахла. Я никогда не думал, что в один прекрасный день склонюсь над столом Гнея Лаберия и партнеров, имеющих представителей в Риме, Афинах, Лугдунуме и Александрии. И совершенно точно не предвидел, что старший управляющий, увидев на столе толстенную сумку денег, внезапно решит, что не надо мне стоять на ногах на такой жаре и пошлет писца быстро принести стул. Он еще и выпить предложил — фалернское, прямо из Италии — и сообщил, что иметь со мной дело — большое для него удовольствие. Что ж, когда-то все случается впервые. Уж поверьте, нетрудно составить кому-нибудь удовольствие вести с тобой дела, если ты богат.

И я, определенно, таков и был; направляясь домой, я спрашивал себя — ну, и как же так вышло? Я, собственно, и не заметил ничего: наткнулся на пояс, спер его — простой инстинкт, все равно как почесаться, если чешется. Однако в тот самый момент, как выяснилось, я перестал быть подонком, рванью и дрянью и мгновенно превратился в величественную богоподобную персону, иметь с которой дела одно удовольствие и которой не грех предложить фалернское и принести стул. Уверяю вас, я не чувствовал себя ни величественно, ни богоподобно, болтаясь в море или торча голышом на берегу. Но тут я внезапно понял одну вещь и все встало на свои места — доброта и щедрость схерийцев, их расточительное гостеприимство; да и вообще все вдруг пошло как по маслу, вон даже боги прислали мне гроб, чтобы доставить на берег. И все эти чудеса начались только после того, как я скрысил пояс; а стоило мне сделать это, как я превратился в богача. Едва я сообразил это, все происходящее обрело чистоту горных вод. После превращения в богача все и должно происходить совершенно по-другому, чем до. Разумеется, боги должны заботиться обо мне, слать плавучие гробы при первой же необходимости, а затем организовывать прямую доставку до дома на частной яхте.

То, что я только сейчас до этого допер, лишний раз доказывает, насколько я туп.

Ну, я прихватил с собой с дюжину золотых монет и немного серебра — просто на повседневные расходы — а остальное оставил на попечении Гнея Лаберия и партнеров. Сразу от них я направился на конский рынок и купил прекрасную кобылу вместе с упряжью, так что проклятая гора больше меня не пугала. Моя четвероногая подруга приняла на себя все хлопоты и доставила меня в Филу в мгновение ока. Я оставил ее в конюхам и двинулся на ферму. Подумалось, что не стоит упускать время, пока я в этом твердом, уверенном, героически-ахилловом настроении.

Короче говоря: я обнаружил соратника нашего кабатчика спящим под персиковым деревом в обнимку с амфорой. Пихнув его в ребра ногой и не говоря лишних слов, спросил: согласен ли он продать ферму? Он заморгал, будто я выпал из какого-то странного сна, и я повторил вопрос, только помедленнее — не желает ли он продать ферму? Я дам ему столько, сколько он сам заплатил, продолжал я, да еще четвертую часть сверху — на удачу — если он уберется отсюда в течение месяца.

Он вытаращился на меня, как будто у меня змеи полезли из носа, и сказал:

— Да.

— Хорошо, — ответил я, а затем мы обговорили детали: даты и условия, что он сможет забрать и что должен оставить из движимого имущества, живого и неживого, сваленных деревьев и взошедших посевов, все такое; после этого я сказал благодарю, весь такой величественный, как аристократ, и пошел прочь. Вот и все — чистое удовольствие и никаких скандалов, свар и пролитой крови. Помню, я подумал: если бы старик Одиссей, вместо того, чтобы натягивать старый лук, который только он мог натянуть, и хладнокровно отстреливать сто человек, просто вытащил бы пузатый кошелек, которым снабдили его феаки, и выкупил старый дом, то все были бы счастливы как ягнята, обошлось бы без жертв и великих деяний, о которых поют песни и пляшут пляски. Единственно, что приходило на ум, так это что он слишком долго был нищ, чтобы понять, что разбогател и больше не нуждается в этом своем героическом хитроумии. Глупый козел.

Вернувшись на постоялый двор, я заказал обильный обед с хорошим вином, причем мне удалось выразить свои пожелания именно так, как мне и хотелось — не прикидываясь богатым ублюдком, как будто я кручу очередную аферу. Что ж, подумал я, если Луций Домиций сумел научиться быть подонком вроде меня, я сумею научиться быть богатым ублюдком вроде него, это всего лишь вопрос практики, как в игре на арфе или пении.

Что ж, я побывал и бедным, и богатым, и вот что я вам скажу — богатым быть лучше. Богатый просыпается утром и думает о том, чего бы ему такого съесть на завтрак, а не о том, удасться ли ему сегодня поесть. Богатый стоит на крыльце и смотрит в небо, и если слишком холодно или слишком жарко, говорит себе — да ну его в жопу, не пойду я сегодня работать, пусть пашут наемные. Богатому не надо латать старые заплатки на плаще, он может ехать, а не идти, у него есть выбор, он может делать, что хочет и не делать, чего не хочет. По сравнению с богатством бедность сосет.

Вообще-то я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я принялся швыряться деньгами, как два пьяных моряка в увольнительной на берег. Не так просто избавиться от привычек, нажитых за сорок лет; а кроме того, очень скоро я обнаружил, что от дорогой еды на меня нападают изжога и пердеж, а вино, если выпить больше двух кубков посреди дня, оставляет ни к чему не пригодным. Я заказал у одной деревенской женщины три туники и два плаща из качественной шерстяной ткани, а у сапожника в городе приобрел две пары хороших сапог. Переехав на ферму, я первым делом нанял плотника сколотить мне нормальные стол и кровать, а также двух парней, которые помогли мне привести дом в порядок, починить крышу амбара и входную дверь, которая не закрывалась. Я поехал в город и купил двух рабов. Я выбрал мужчин среднего возраста, сирийцев, которые оказались спокойными и работящими типами, соображавшими в сельском хозяйстве и потому не нуждались в присмотре. Под жилье я выделил им маленький сарай и позволил возиться с ним в свободное время, так что в итоге им было вполне удобно. Их звали Птолемей и Смикрон, и у меня ни разу не возникло с ними никаких проблем.

Не стоит и говорить, что маленькой дедовой фермы не хватило бы, чтобы поддерживать меня и двух работников на том уровне достатка, к которому я надеялся привыкнуть, но ничего страшного. Чудесная это штука — римская армия. Она не только бережет нас от диких орд германцев и парфян (не то чтобы они причинили мне какой-то вред, особенно если сравнить, скажем, с римлянами), не только патрулирует улицы и гоняет бессовестных воров и мошенников по темным переулкам; главная ее заслуга в том, что она выманивает доверчивых юношей с ферм и затем или убивает их, или наделяет землей в далеких странах, когда они выслужат свой срок. В результате мелкие фермеры остаются без наследников и с каждым годом на продажу выставляется все больше земли. Этим пользуются главным образом римские сенаторы и подобные им типы, которые скупают ее и населяют рабами и надсмотрщиками; но и такие, как я, если им вдруг повезет с деньгами, могут со временем обзавестись приличными владениями без необходимости вкладывать сразу и много. В моем случае все удалось на славу. Один из моих соседей, старый Поликлид (которого изумило и, возможно, не очень обрадовало мое возвращение) лишился обоих своих сыновей — последние новости о них пришли с восточной границы, где к услугам старших сержантов было столько всего, что они и думать не хотели о какой-то дыре в Аттике. Так что я предложил ему хорошую цену за его шестиакровый участок, разделяющий два моих, и он чуть не вырвал у меня руку из плеча. Мигдон, которому так и не удалось найти мужа для дочери (хотя когда мне было пятнадцать и я шатался вокруг их дома с корзиной яблок, он спустил на меня собак; и поделом, потому что отчаяние отчаянием, но отец должен где-то провести черту допустимого), продал мне четыре акра хороших олив на южных склонах. Может, я и переплатил за три акра ровной земли семье Икара, но старикан мне всегда нравился и я ничего не имел против этой сделки. В любом случае, я компенсировал эту потерю, практически украв восемь акров на склоне холма у Эвримедона; я заплатил ему за них, как за камни и гальку, но даже слепец видел, что они нуждались только в террасировании, чтобы стать не хуже любого равнинного участка в округе. В общем, я утроил размеры фермы, купил лозу, семенное зерно и саженцы олив, раскошелился на новый плуг, пять хороших быков и двух мулов, после чего в банке Лаберия осталось больше половины поясных денег. Удивительная трансформация, как в волшебной сказке, в которых люди превращают людей в деревья или животных: несколько месяцев и пригоршня блестящих металлических дисков превратили меня из подонка общества в одного из богатейших землевладельцев Филы. Когда со всеми формальностями было покончено и межевые камни вкопаны, я уселся за свой красивый новый стол с восковой табличкой и пригоршней сухих бобов, чтобы вести счет, и прикинул возможный годовой доход; выходило либо самую чуточку больше или на столько же меньше магических пятисот мер, которые во времена древней Республики, когда о римлянах никто и слыхом не слыхивал, являлись пропуском в правящий класс. По стандартам же сенаторов и всадников я, конечно, был не более чем еще одним ковыряющим грязь крестьянином. Зерна со всей моей маленькой империи вряд ли хватило бы, чтобы накормить ручных павлинов среднего сенатора. Как будто мне было до этого дела. Что было хорошо в положении сельского богача в Филе, так это то, что не было никаких мыслимых причин, по которым я мог бы за все отпущенное мне время встретиться хотя бы с одним римлянином. По моему мнению, одно это уже окупало все предприятие.

Единственным мрачным пятном на моей новой жизни была компания. Я пытался убедить ее, что в городе, где живут все ее друзья, ей будет лучше, но она отбила эту атаку, возразив, что никаких друзей у нее нет; за сорок с чем-то лет никто не сказал ей ни единого вежливого слова. Я напомнил ей, что деревенский дом — не более чем жалкая маленькая дыра, едва ли лучше конуры в сравнении с ее прекрасным, хорошо обставленным городским жилищем, но она ответила, что это ее не смущает, и вообще, пристроить пару новых комнат не составит никаких проблем. Я даже предложил купить ей постоялый двор; пожалуй, тут она призадумалась, но в итоге, увы, не пошла и на это. Нет, сказала она, ее место — рядом со мной. В старые дни мать из нее была так себе, но сейчас у нее появился шанс все исправить, и на это она намерена положить остаток дней по эту сторону Реки, нравится мне это или нет. В общем, она сдала свой дом в деревне (из этих денег, кстати, я не увидел и ломаного обола) и переехала ко мне: она сама, большой кедровый сундук с одеждой, паршивый старый хорек (которого по каким-то необъяснимым причинам звали Гален) и богиня Жажда, которая была ее постоянной сожительницей на протяжении пятидесяти лет и разлука с которой была немыслима.

Что ж, для сельского хозяйства ее появление оказалось полезно, потому что стоило ей поселиться в доме, как я обнаружил, что мне гораздо больше нравится проводить время под открытым небом, где я по три раза перепахивал пар или окучивал лозу тяжеловесной, мать ее, мотыгою. Получалось так, что если я задерживался в полях до заката, то к моему возвращению она упивалась до состояния комы и, в общем, почти не беспокоила меня, разве что иной раз вопила во сне или блевала в очаг (незабываемый запах горящей рвоты).

Соседи были невероятно впечатлены моим усердием и неизменностью, с которой я поднимался до рассвета и шагал в поля с мотыгой на плече, а также тем, что на моей земле невозможно было отыскать ни единого сорняка или не разбитого кома.

И тем не менее, бывали случаи, когда я заканчивал работу чуть раньше, чем нужно, и по возвращении заставал ее более или менее в сознании. В эти дни мне особенно не хватало Луция Домиция, потому что он смог бы объяснить мне в деталях, как именно они сконструировали тот хитроумный корабль — тот, который он построил для своей старушки-матушки. Не то чтобы Фила располагалась близко к морю, но я же находчивый чувак и уж что-нибудь да придумал бы.

Был один из таких мирных совместных вечеров — я с помощью сыромятной кожи чинил сломанную ручку лопаты, она растеклась по столу с зажатой в клешнях чашей размером с голову — когда она заявила, что это стыд и позор, что мать богатого ублюдка должна сама за собой убираться, в то время как даже у матерей плотника и кузнеца для домашней работы есть девушки-прислужницы. Я оглядел весь этот хлев, в котором должен был жить с момента ее появления и подумал, если это уборка, то могла бы и не напрягаться; однако ничего не сказал, а на следующий день сел на лошадь и поехал в город.

Вообще-то если вам нужно купить человека, то Афины — подходящее место. Из-за заезжих римлян здесь все засыпано деньгами и корабли с островов всегда заходят в Пирей, прежде чем плыть дальше вдоль побережья, включая и суда, идущие с Делоса, который является величайшим рынком двуного скота на Земле. Просто так уж мне везет. О, к моим услугам был широкий выбор полевых работников, ремесленников, учителей, домашних слуг, да кого угодного. Но единственными доступными рабынями помимо обычного набора флейтисток (основного товара для такого разгульного города, как Афины) оказались несколько жалких старых куриц, выдаваемых за прачек и домашних работниц, которые отдали бы концы на половине подъема по пути домой, и несколько опытных вышивальщиц, совершенно мне не нужных и слишком дорогих.

Я не знал, что делать. Можно было пару дней подождать новых поставок, конечно. Но это означало возвращаться домой с пустыми руками и выслушивать по этому поводу нытье, а затем снова тащиться в город и повторять все сначала. Буду с вами честен, я не большой дока в работорговле. Это лишний раз показывает, какую сомнительную, бесчестную жизнь я вел; но каждый раз при виде строя рабов и аукционера, вышагивающего вдоль шеренги с палкой в руке, я не мог не думать, что выпади кости чуть менее удачно — и стоять мне в этом строю, причем попутно возникало подозрение, что там мое место по праву и есть.

Поэтому пошло оно все в задницу, не отстану, пока не доведу дело до конца.

Я отправился в банк и взял письмо в их отделение на Делосе; отправил на ферму гонца с сообщением, что буду отсутствовать несколько дней, устроил лошадь в конюшне и побрел в Пирей, где выбрал один из кораблей, отправляющихся в Делос с послеполуденным отливом. Занятно было снова оказаться на корабле. Я твердил себе, что Острова отстоят очень далеко от Африки и Сицилии, и только совершенно необыкновенный шторм сможет сбить нас с курса и отогнать туда. Большую часть путешествия я провел, свернувшись в комок на носу — один из немногих случаев морской болезни, приключившихся со мной; удивительно, как хорошо мне, практически лишенному практики, удавалось болеть ею — поэтому я не особенно разглядывал Андрос, Тенос или южное побережье Эвбеи. По этому поводу я не особенно переживал и только порадовался, когда закричали «Делос!» и стало можно перебраться на что-то более надежное, чем палуба.

Если бы я знал, что такое Делос на самом деле, я бы остался дома. О, это вполне приятное место, если вас интересуют пейзажи и прочее, и к тому же здесь расположен известный на весь мир храм Аполлона, который едва можно разглядеть сквозь сплошную стену ларьков и лавок, торгующих керамическими статуэтками, жидким, как моча, супом из бобов и латука и средством от слепоты. Я не особенно предавался любованию видами: корабль, на котором я приплыл, задерживался здесь всего на ночь, чтобы наутро отправиться обратно в Пирей, и я был полон решимости вернуться на нем, если не найду другого, отплывающего еще раньше.

Не думаю, что на земле есть более людное место, чем Делос — даже включая Рим. И я абсолютно уверен, что нигде концентрация страданий, боли и унижения на квадратный фут достигает более высоких значений — опять-таки, даже если включить Рим. Меня не назовешь мягкосердечным, сочувствие — это роскошь, доступная только тем, кому не за что жалеть себя. Но Делос мне не понравился. На нем я стал дерганый, как кошка. Я постоянно ожидал, что на мое плечо вот-вот обрушится тяжеленная ручища или раздастся крик: вот он, хватайте его, пока он не сбежал! — после чего я окажусь на одной из этих платформ, в ошейнике, уши пробиты. Комплекс вины? Не думаю. Я бы назвал это выработанным за двадцать четыре года инстинктом, который говорил, что именно такие места наиболее опасны именно для таких, как я. И без сомнения, таких, как я, тут было полно, и никто из них покупок не совершал.

До самого горизонта простирались эти деревянные платформы, будто маленькие сцены или боксерские ринги, и на каждой — гурт людей, все разных форм, размеров, цветов и возрастов, и единственным, что их объединяло, были грубые железные украшения. Управление Делосом, должны быть, логистический кошмар — взять хотя бы поддержание запасов зерна на уровне, позволяющем накормить их всех, даже по рабской мерке. Вас изводит шум, запах и необходимость протискиваться между тесно стоящими людьми.

В любой день здесь, надо полагать, не меньше тысячи продавцов, и все они, разумеется, обладают мощным, хорошо поставленным профессиональным голосом и беспрерывно поют свои баллады с цифрами вместо слов, все одновременно. Вас будто укладывают на наковальню, а голоса обрушиваются на вас, как молоты, когда с полдюжины молотобойцев обрабатывают одну заготовку. Если бы я не провел несколько неприятных дней, чтобы добраться сюда, то поджал бы хвост и сбежал обратно на корабль, едва ступив на берег.

Но я не сбежал. Я шатался от помоста к помосту, пытаясь проявлять разумный интерес. Но как, по-вашему, должна выглядеть домашняя служанка с наилучшим соотношением цена-качество? Требуется ли нечто среднего возраста, приятное, тихое и спокойное, или нужна молодая и сильная, которая не износится через шесть месяцев использования? Высокая или низенькая, круглая или квадратная, гречанка или германка, или все это без разницы? И позволительно ли обращать внимание, что все они — люди, или это поломает систему и станет катастрофой для всей империи? Но уж конечно, ничего страшного не случиться, если я буду держать этот факт при себе.

Иными словами я чувствовал себя здесь совершенно не в своей тарелке. Глупо, я знаю. Аристотель или кто-то другой из великих сказал, что одни люди рождены, чтобы быть рабами, а другие — чтобы быть хозяевами. Звучит разумно. Но и эта система рушится в тот момент, когда такие чуваки, как я — совершенно ясно, к какой категории они на самом деле относятся — оказываются не с той стороны ограды. От этого система лишается всякого смысла и застревает, как телега на крутом склоне, и хоть ты тресни, дальше не едет.

В общем, я таскался туда-сюда между помостами, совершенно подавленный осознанием того, что не имею ни малейшего понятия, что мне надо делать, и испытывая небывалый прилив ностальгии по Филе, где можно тихо-мирно выколачивать дерьмо из земляных комьев моей тяжеловесной мотыгою, когда вдруг увидел знакомое лицо.

Инстинкт, инстинкт — разве это не доказывает, что он неистребим? Для меня знакомое лицо означает, что надо убираться отсюда со всей поспешностью, которая еще не вызывает подозрений. На сей раз, впрочем, мне удалось сдержаться — исключительно потому, что я успел связать лицо с именем до того, как инстинкт (в данном случае неотличимый от паники) врубился на полную мощь. Вместо того, чтобы бежать, я замер, как вкопанный, и медленно повернулся, чтобы убедиться, что это не воображение.

Нет, я был прав. У меня талант опознавать лица, едва задев их самым краешком глаза. Говорят, еще голуби способны на такое. Они могут отличить человека с пращой от парня, выгуливающего собаку, за полмили, глядя в противоположную сторону. Что ж, в таком случае я — почетный голубь.

Вопрос стоял так: почему злобная сука Бландиния, которую я последний раз видел в горящих трущобах Рима, стоит на платформе в Делосе, пока огромный лысый толстяк нагло лжет всему честному народу о ее добром нраве и покорности?

Что ж, думал я, не будет вреда послушать, поэтому подошел поближе и пристроился к толпе, укрывшись за спиной какого-то долговязого типа, чтобы иметь возможность посматривать на помост, не бросаясь никому в глаза.

Да, я лжец и всю жизнь был лжецом. Но бывает маленькая белая ложь, например: да, этот мул принадлежит мне; я унаследовал этот красивый посеребренный обеденный сервиз от тетушки — а бывает гигантское вонючее вранье — то, что толстяк нес насчет Бландинии. Послушать его, она была милой малюткой, рожденной в рабстве и воспитанной в тихом, уважаемом доме; продается по обстоятельствам непреодолимой силы. Пусть это послужит вам уроком: не верьте аукционеру, даже если он утверждает, что ваша мать была женщиной.

С первого взгляда, однако, нельзя было сказать, что толстяк кривит душой. Она не отрывала взгляда от земли, сплошь скромность, застенчивость и понурые плечики, и пощипывала разлохматившийся рукав тонкими, изящными пальчиками. Хотелось завернуть ее в теплое одеяло и кормить размоченным в молоке хлебом, как больного ежика; лишнее доказательство, что по виду ни хрена нельзя сказать о человеке.

Тут я подумал: ладно, а почему нет?

Некоторая часть меня не прельстилась этой идеей; вообще-то она была не против вскрыть мне башку и хорошенько вычистить ее от всякой чепухи, поскольку только полный идиот мог пожелать оказаться на одном континенте с этой кровожадной сироткой, не говоря уж о том, чтобы платить хорошие деньги, чтобы вернуть ее в свою жизнь после двух едва удавшихся побегов. Но другая часть говорила: это не может быть простым совпадением, боги притащили тебя сюда, чтобы ты мог ее купить. В пользу этого аргумента можно было сказать кое-что: ну что подвигло меня преодолеть все это расстояние, растрясти по пути все кишки, если я мог спокойно остаться дома, подождать месяцок и обзавестись замечательной домработницей, не покидая Афин?

Никакого разумного объяснения этому не было, я действовал под влиянием импульса — или какой-то бог вложил мне в голову идею именно с этой целью. Более того, к Бландинии у меня был счет размером с Эвбею, а навскидку я не мог придумать ничего худшего для женщины, чем роль личной прислужницы моей матери. На самом деле идея была настолько ужасна, что я поднял руку и выкрикнул цену, не успев даже подумать, что это я творю; а потом было слишком поздно отступать, потому что другие покупатели спасовали, а аукционер пропел: продана господину в заднем ряду, похожему на хорька.

Восемнадцать

Бля, подумал я, но что толку. С людьми, которые делают верхнюю ставку на делосском аукционе, а потом отказываются платить, происходят поистине ужасные вещи. Я уж подумал, не отпустить ли ее на волю, а то дать по башке и скинуть за борт на обратном пути. Никто ничего не заподозрит, если я так сделаю. Действительно, римские законы запрещают убивать рабов, даже своих, просто потому, что вам так приспичило. Но разве найдется эдил, который заподозрит чувака в убийстве рабыни, если указанный чувак только что заплатил за нее заоблачную цену? Нет, если я собирался убить Бландинию и провернул бы это это с самой минимальной осторожностью, то мне практически ничего не грозило.

Однако внутренний голос тут же заявил: не будь дураком, ничего такого ты не сделаешь, потому что ты не убийца. Он был совершенно прав. И это означало, что как только я передам кредитное письмо из банка Лаберия и получу свидетельство о праве владения, то буду обречен страдать от ее общества до конца своих дней. В чистом виде поймал волка за уши: если я отпущу ее, она тотчас же кинется рассказывать своим дружкам-разбойникам о том, что я жив — даже если я перепродам ее, она все равно может как-нибудь исхитриться и связаться с ними; а если я оставлю ее себе, то мне придется делить дом с невидимым скорпионом и ждать, когда гнусная тварь вонзит в меня смертоносное жало. Чудесное положение; и подумать только, чтобы угодить в него, я только что расстался с хорошими деньгами.

Писец аукционера подошел и уставился на меня так, будто я плавал у него в вине. Однако один взгляд на клочок пергамента в моих руках с печатью Гнея Лаберия мгновенное все изменил. Если это имеет значение, то на той печати изображен летящий Меркурий, который смотрит через плечо на свою чрезмерно развитую задницу. Тем не менее на любого писца она производила сногсшибательное впечатление. Он засеменил прочь, оставив меня дивиться собственной глупости до конца аукциона.

Затем я занялся бумагами — у писцов вызвало раздражение, что у меня, честного фермера, нет своей печати, и в конце концов один из людей аукционера одолжил мне свою. Не уверен, что это было совершенно законно, но мысли мои занимали другие материи, и я был не в настроении беспокоиться из-за мелочей.

А после этого мне не оставалось ничего другого, как забрать свою собственность.

Как я уже упоминал, кажется, ранее, это был не первый раз, когда я покупал человека. Но в тот раз, когда я приобрел двух сирийцев, все выглядело несколько иначе и больше напоминало обычный найм на ярмарке, чем вступление в права владения другим человеческим существом. Этих сирийцев я выбрал, осмотрел, все обдумал, отдал деньги и махнул рукой, и они спокойно пошли за мной, как хорошо обученные собаки. По дороге домой я поначалу не знал, как завязать разговор — и даже не был уверен, что они говорят по-гречески — но после того, как я сказал что-то насчет ускорения роста фенхеля, а один из сирийцев возразил — дескать, там, откуда он родом, это делают не так — беседа пошла, как по маслу. С мужчинам вообще проще беседовать. Всегда можно найти какую-нибудь общую тему — род деятельности или место, в котором побывали оба. В конце концов, мужчины работают (если они, конечно, не сенаторы и не богатые ублюдки), так что существует весьма высокая вероятность, что у них есть что-то общее; и никогда не бывает, чтобы две женщины не нашли, о чем поболтать; на самом деле главная сложность скорее в том, чтобы их как-нибудь заткнуть. Но когда дело доходит до смешанной компании, все оказывается очень сложно даже в самых простых случаях, а если добавить дополнительные ингредиенты — например, тот факт, что мужчина только что купил женщину, или что в прошлом из-за ее козней он едва-едва избежал смерти — совершенно неудивительно, что лед оказывается очень трудно разбить.

Когда не знаешь, что сказать — говаривала, бывало, моя старушка-мать, когда была трезвой — лучше молчи. Как и прочие жемчужины маминой мудрости, это полное фуфло. Чем дольше ты молчишь, тем хуже все становится. Я ничего не сказал, когда писец передал мне ее. Когда он вручил мне жалкую тряпичную сумку, содержащую ее единственную смену одежды, я только что-то буркнул — то обстоятельство, что он сунул ее мне, а не ей, не остался незамеченным никем из нас; когда он отвалил, я не знал, что говорить. Поэтому я ничего не сказал; я эдак поманил ее, как сирийцев в свое время, и пошел в сторону порта.

Что ж, она двинулась следом, как хорошо обученная собака; но собакой она не была (сукой — да, но не собакой); она была человеческим существом, платоновским лишенным перьев двуногим.

В голове у меня метались всякого рода дурацкие идеи. Я мог притвориться, что не узнал ее (ага, как же), или вести себя холодно и сурово, чтобы она боялась даже взглянуть на меня (да вот только я так же страшен, как салат из листьев цикория) — а может, стоило громко заговорить о погоде? Я прокручивал в уме все это дерьмо, когда она сказала:

— Гален.

Я обернулся.

— Да? — сказал я.

Она не смотрела мне в глаза.

— Гален, — повторила она. — Где твой друг? Я имею в виду Нерона Цезаря. С ним все в порядке?

Я не мог понять, что за этим стоит; казалось, ей важно знать, но она вполне могла прикидываться. И там не менее.

— Он мертв, — ответил я.

— Ох, — некоторое время она молчала, потом спросила, — Что с ним произошло?

— Утонул, — сказал я. — Во время кораблекрушения.

— Ох, — еще одна пауза. — Мне очень жаль.

— Нет, нисколько тебя не жаль, — ответил я раньше, чем сам это осознал. — Разве что тебе кажется, что утопление слишком хорошо для него. В любом случае, он мертв. Надеюсь, ты удовлетворена.

Довольно жестоко, да; но со мной такое бывает — становлюсь несколько резким в минуту неловкости. Да и вообще, с какой стати ее чувства должны меня беспокоить? Тем не менее я нашел нужным сказать что-нибудь еще, чтобы заклеить трещину, как говорится.

— Ну, — сказал я, — а с тобой что приключилось? В последнюю нашу встречу ты была свободной женщиной. Или ты и про это соврала?

Она довольно неожиданно для меня фыркнула.

— О да, — сказала она. — Некоторое время я была свободна. Но только в Риме действует закон, по которой собственность человека, который объявлен врагом народа, конфискуется казной, включая недавно отпущенных рабов. Мне двух дней не хватило до полной свободы, можешь представить?

— Никогда не слышал такого, — сказал я, просто чтобы не молчать. — Ну, звучит похоже на римские законы. Но погоди, — добавил я. — А причем тут враги народа? Твой старый хозяин — боги, как же его звали? Не могу припомнить.

— Лициний Поллион. Тот пожар, который вы устроили, нанес такой ущерб, что было назначено следствие, и каким-то образом они пришли к выводу, что его причиной была война уличных банд, а Поллион возглавлял одну из них. Поэтому меня схватили, и вот я на Делосе. Занятно, — продолжала она. — Когда Поллион вручил мне мои бумаги, я действительно думала, что свободна и безгрешна, а все проблемы позади. Могла бы быть поумнее, да?

Я ничего не сказал. Без сомнения, с ней обошлись несправедливо. Не учитывая даже того, что она родилась в рабстве и что там с ней сотворил Луций Домиций в детстве, у нее определенно были причины жаловаться на так называемое римское правосудие. Но с другой стороны, она виновата во многих смертях, причиненных по злобности нрава и алчности. Очень похоже на самого Луция Домиция, вам не кажется? Только он был скорее беспечен, чем жесток и жаден. Итог, однако, в любом случае один: ни его, ни меня, ни ее не назовешь приятными людьми.

— Как бы там ни было, — продолжала она, — похоже, для тебя все обернулось к лучшему.

— Не могу жаловаться, — сказал я. — Мне действительно для разнообразия повезло.

— Приятно слышать, — сказала она.

Мы долго шли в молчании. Уже на подходах к порту она спросила:

— Извини, но куда мы направляемся?

Разумеется, я же ей не говорил.

— В Афины, — сказал я.

— Ох.

— На самом деле, — продолжал я, — не в сами Афины. В Филу — это деревня неподалеку, в холмах.

— Я знаю, — перебила она. — Ты оттуда родом.

Мог бы и догадаться, что она все обо мне знает после этих ее тщательных расследований.

— Верно, — сказал я. — А теперь я туда вернулся. Это тебя устраивает? Или ты бы предпочла, чтобы я все продал и переехал в другое место?

Она, кажется, обиделась, Бог знает почему.

— Прости, — сказала она. — Я понимаю, что это меня не касается, я просто любопытствовала. Я ничего не имела в виду.

Я пожал плечами.

— Все в порядке, — сказал я. — Вполне справедливо, чтобы ты знала, куда тебя везут.

Она вскинула голову.

— На самом деле нет. Но ты явно новичок в этом деле, поэтому можешь и не знать. Ты не должен мне ничего говорить; я имею в виду, что мы могли подняться на корабль, сойти в него в незнакомом для меня месте, и я бы провела остаток жизни, сама не зная где, если бы ты нашел нужным меня просветить.

От этих слов мне поплохело, но я постарался это скрыть.

— В общем, — сказал я. — Мы направляемся в Филу. Это приятное место, если ты не имеешь ничего против простой деревенской жизни.

— Спасибо, — сказала она.

Я огляделся, отыскал глазами свой корабль и пошел к нему. При этом я вспоминал, что однажды сказал Сенека — на какой-то встрече или гулянке, или что там это было. Он сказал, что прежде чем купить раба, следует осмотреть его без одежды, голого. Покупая коня, ты просишь лошадника сдернуть с него попону, чтобы все рассмотреть — то же и с рабом, сказал он. Тогда я немного удивился, может, даже был немного потрясен, потому что Сенека, как правило, говорил с рабами так, будто они были людьми, и выслушивал их внимательно, вместо того чтобы приказать им заткнуться или попросту проигнорировать. Но как ни крути, он был римским сенатором. Если бы сенаторы не разговаривали с низшими по положению, им пришлось бы говорить только между собой. Для него раб, солдат, земледелец и даже римский всадник были примерно одним и тем же: человеческими существами, более-менее равными между собой, но ниже его.

Мы поднялись на корабль, я разыскал капитана и сказал — эта со мной; он спросил, почем, а я назвал ему сумму примерно раза в два меньше, чем я заплатил на самом деле, как мы всегда поступаем, а он сказал, что это неплохая сделка, а если мне потребуется немного уединения на обратном пути, он может послать человека завесить в трюме уголок, где у него сложены тюки с шерстью.

Откровенно говоря, до меня не сразу дошло, о чем он вообще.

Честное слово, эта мысль мне даже и в голову не приходила. Не то чтобы она не была красива, на манер яблони-дичка; но помимо этого она была убийцей, ну или почти убийцей, и не так уж и давно я уговаривал Хвоста и Александра не убивать меня по ее приказу. Правда заключалась в том, что я до сих пор испытывал перед нею страх. Тем не менее я поблагодарил капитана, сказал, что это очень любезно с его стороны, но не стоит беспокоиться. Почему, объяснять не стал, какая разница. Он пожал плечами и сказал, что скоро они будут готовы отчалить — как только последняя партия груза окажется на борту. Затем я нашел не переполненный моряками кусочек палубы, бросил сумку, чтобы было на что прилечь и попытался устроиться поудобнее.

На обратном пути меня совершенно не тошнило. А вот ее еще как. Не знаю, как уж их там кормили на рынке, но если судить по тому, что она отправила за борт, совсем неплохо. Это по крайней мере решало проблему, о чем разговаривать, поскольку если она не свисала с борта, издавая тревожные звуки, то сворачивалась в калачик на груде канатов и стонала, схватившись за живот.

Пожалуй, тактичное предложение капитана в любом случае оказалось бы некстати. С удобством сидя на солнышке и наблюдая, как она выворачивает кишки в винноцветное море, было почти невозможно поверить, что совсем недавно я всерьез собирался ее убить. Человека с лицом такого ярко-зеленого цвета и с заляпанным подбородком невозможно воспринимать как смертельную угрозу.

К тому времени, как мы остановились на Теносе, худшее для нее осталось позади, хотя есть она еще не могла, только выпила немного воды. Примерно тогда и разговор возобновился. Начался он с осторожного обмена репликам: лучше? нет — но через некоторые время мы уже как-то беседовали, хотя и прерывались довольно часто, главным образом потому, что она вскакивала и бросалась к борту. Мало-помалу, однако, мы немного расслабились; неловкость ушла, хотя безопасных тем для разговора по-прежнему было немного. Лично я не видел никакого вреда в простой болтовне; я могу говорить с кем угодно, очень запросто, главное, чтобы он тоже был не прочь поболтать. Конечно, она была кровожадной сукой, которая пыталась продать нас с Луцием Домицием бандитам, как коров. С другой стороны, я сам ее только что купил и в некотором смысле уравнял таким образом счет, даже если и опустился при этом до ее уровня.

Кроме того, поскольку это мой лучший кореш Луций Домиций нес ответственность за то, как повернулась ее жизнь — а он был порочным чудовищем и матереубийцей, что меня не особенно и смущало, кстати — то у меня не было особых оснований смотреть на нее эдак поверх носа. Но главным было то, наверное, что мне было просто приятно с кем-нибудь поговорить.

Это может прозвучать странновато: в конце концов, я снова жил в Аттике, где все только и делают, что беспрерывно треплются. Но есть разговоры и разговоры. Мне пришлось признать, что отсутствовал я очень долго и теперь мне очень сложно снова настроиться на соседей, даже на тех из них, кого я знал с детства. В общем-то, ничего необычного. Я побывал в местах, о которых они даже не слышали, творил дела, смысла которых они бы не поняли (может, и хорошо, хотя я в принципе о тех делах и не заикался — я же вернулся домой из армии, не забыли? — после двадцати четырех лет беспорочной службы, за которые ни разу не вышел пьяным на плац и ни разу не был в самоволке). Так что вполне можно понять, почему я не особенно хотел говорить об этих местах или этих делах. Но мне не хватало кого-то, кто бы понял меня, если бы я завел о них речь, приди мне в голову такая блажь; иначе говоря, того, кто говорит на одном со мной языке, потому что чистый беспримесный аттический греческий моим больше не был. Часто я ловил себя на том, что употребил слово, которого мои соседи не знаю, или что мне надо остановиться и подумать — как это называется тут у них в Аттике, а не в Каппадокии, Сицилии или Италии? Дело не в диалекте, уверяю вас, очень скоро я восстановил вполне нормальный аттический. Речь о том, что лежит за незнакомыми словами, идеями и опытом, образом жизни — тем самым, который я с превеликой радостью оставил позади. О том, кем я в действительности являлся — не сыном Сосистраты из Филы, который никогда не бывал дальше Афин. Можно меняться и так и сяк, можно даже притвориться, что ты умер, а потом воскреснуть совершенно другим человеком. Но себя-то никогда не обманешь.

В любом случае, когда мы все-таки раскололи лед, оказалось, что мне нравится с ней разговаривать.

Конечно, на корабле больше и заняться-то нечем, а даже германец с волчьей пастью — лучше, чем никого. Но дело было не только в этом. Трудно объяснить, да. Двадцать четыре года на дорогах — и всегда у меня было с кем поговорить, не таясь, не думая, о чем можно, а о чем нельзя. Сперва это был Каллист, потом Луций Домиций, но с тех пор как я вернулся домой (единственное место в мире, как я думал, в котором я могу расслабиться), мне все время казалось, что это не более чем очередная афера, в которой я играю какую-то роль, чтобы обмануть и обмишулить честных жителей Филы. Это начинало действовать мне на нервы, и я целыми днями прятался в полях не только от своей тошнотворной матери, но и от тошнотворного себя.

Какое отношение все это имел к Бландинии, сказать не могу. Но это было все равно как неожиданно встретить земляка в чужой стране, где даже по-гречески никто не понимает. Ну или как-то так. В любом случае, я не пытаюсь оправдываться.

Ну да, я из тех чуваков, которых находят общий язык только с подонками. И что? Никогда не говорил, что я совершенство или хотя бы просто неплохой парень.

К моменту прибытия в Пирей, значит, мы вроде как заключили мир, пускай даже на основе причиненного друг другу ущерба; сейчас мы оба были отставниками и не было никакого смысла продолжать войну. Не то чтобы я ей хоть сколько-нибудь доверял. Никоим образом; я по-прежнему держал волка за уши и знал, что появись у нее хоть малейший шанс освободиться или с выгодой для себя сдать меня римлянам или продать мои уши колбаснику, она проделает все это с легкостью и изяществом. Но поскольку мы оба все понимали, то эти факты открыто лежали перед нами на столе и вроде как не являлись проблемой.

Ладно, признаюсь, тем более вы уже и сами догадались, так что какой смысл вам лгать? Поднимаю руки вверх и чистосердечно признаюсь: я влюбился.

Нет, не совсем то слово. Представьте, что вы идете под дождем и вам надо перемахнуть канаву; вы прыгаете и попадаете на самый край — некоторое время равновесие удается удерживать, но потом вы начинаете съезжать вниз, ничего поделать нельзя и в конце концов вы оказываетесь в этой самой канаве по колено в грязи. Примерно так я потихоньку и соскальзывал в любовь; вероятно потому, ну, что при моем образе жизни нечасто встречаешь красивых девушек, да и вообще любых девушек, а общение с ними длится ровно столько, сколько нужно, чтобы сказать: проваливай, козел — или позвать стражу. Как я уже говорил, она была довольно симпатичная на свой манер и на двадцать лет младше меня; но самое главное, она была тут. Когда за двадцать четыре года вам встречается всего одна девушка, с которой удается перекинуться более чем парой дюжин слов… и да, я не забыл про Миррину, но я думаю, ее пример только лишний раз доказывают мою мысль. Я запал на нее быстрее, чем вы бы луковицу очистили; не потому, что у нас было много общего и не потому, что мы оказались двумя половинкам одной души, как у Платона, но всего лишь из-за того, что при моем образе жизни, если говорить об общение с противоположным полом — это практически вечность.

Ладно, с этим разобрались, можно возвращаться к моей истории.

Мы сошли с корабля в Пирее, добрались до конюшни, чтобы забрать лошадь. В результате передо мной сразу встала проблема. Как мне представлялось при отплытии на Делос, я буду возвращаться домой верхом, ведя свою новую рабыню домой на веревке. Теперь, когда я влюбился, такой расклад уже не представлялся уместным. В любой другой ситуации объект моей любви поехал бы на лошади, а сам я пошел бы рядом пешком. Но мозги у меня размягчились все-таки не настолько, чтобы позволить Бландинии сесть верхом. Было весьма вероятно, что стоит ее заднице коснуться попоны, как она пнет меня в лицо и ускачет в общем направлении Фив и далее на север.

Поэтому я выбрал компромиссное решение. Мы оба пойдем пешком, а я поведу лошадь в поводу.

Она, должно быть, не уловила деликатности положения, потому что через некоторое время спросила:

— А почему ты не едешь верхом?

— Ох, — сказал я. — Просто подумал, что после корабля мне не помешает размяться, вот и все.

— Понятно, — сказала она. — Тогда позволь ехать мне. У меня только эти сандалии с тонкой подошвой, я все ноги сбила.

Я вскинул голову.

— Тебе не подходит моя лошадь, — сказал я. — Очень костлявая спина. Я-то привык, но тебе совсем не понравится.

Она пожала плечами.

— Как хочешь, — сказала она. — Но только я не привыкла ходить пешком — во всяком случае не по сельским дорогам. Внутри зданий, вверх и вниз по лестницам, по улицам — да; рабы весь день проводят на ногах. Но все эти камни, корни и прочее прямо ломают мне лодыжки.

В ответ я промолчал и она оставила эту тему — и хорошо. Вместо этого она спросила:

— Когда мы доберемся до твоего дома, что я буду делать?

Я почувствовал себя полным идиотом: я же ей не сказал.

— Будешь прислужницей, — сказал я. — У моей матери.

— О, — она, кажется, обрадовалась, дурочка. — Я никогда раньше не прислуживала дамам. Но, — продолжала она, — навидалась их достаточно, Бог свидетель, в Золотом Доме. Мне всегда казалось, что это приятная работа. Следить за одеждами, помогать хозяйке с волосами, иногда готовить к вечернему приему — ты это имеешь в виду?

Я подумал о своей дорогой матери, глыкающей неразведенное прямо из кувшина и проливающей на пол суп.

— Что-то в этом духе, — сказал я. — Ну и немного всякой работы по дому время от времени.

— Звучит неплохо, — сказала она. — Во всяком случае, лучше многих других дел. Ты знаешь…

Она остановилась, я тоже остановился, а лошадь продолжала идти как ни в чем не бывало, пока я не дернул за повод.

— Наверное, я должна поблагодарить тебя, — сказала она. — Я имею в виду, после всего того, что я натворила в Риме. Кое-какие мои поступки были просто ужасны.

Да пожалуй, можно и так сказать, подумал я.

— Ну, — сказал я, — тогда было тогда, а сейчас — это сейчас, и я думаю, лучше нам не копаться в прошлом.

— Ну да, — сказала она. — Наверное, ты прав. Но некоторые захотели бы расквитаться. И на самом деле я не злой человек — о, я знаю, сказать просто, и ты не обязан верить, но я не считаю себя злой, но в общем я всегда делала то, что было необходимо, чтобы уйти от всего плохого — ну ты понимаешь, от Золотого Дома. Мне казалось, что пока я не стану совершенно свободной, всегда останется вероятность, что я вернусь к тому, с чего начала, или даже к чему похуже. Я просто боялась, наверное. Но… ну, теперь я знаю, что ты не такой, и если ты сможешь мне поверить, дать еще один шанс, я клянусь — со всем этим покончено. Я хочу где-то остановиться. Я могу работать, что бы мне не пришлось делать, и знаю, что ничего плохого не случится, если я сама все не испорчу. Вот и все. Извини, — добавила она. — Звучит очень глупо и жалко. Но как бы там ни было, именно это я и хотела тебе сказать.

Последовала долгая тишина, которую прервала только решившая помочиться лошадь.

— Как я и сказал, — проговорил я наконец, — по мне так мы оставили все позади, так почему бы нам не вести себя так, будто ничего и не произошло? Так будет лучше для всех, если хочешь знать мое мнение.

Но на лошадь я ей сесть так и не позволил.

Когда мы достигли Филы, уже почти стемнело. Всю последнюю милю она спрашивала: — далеко еще? — а я отвечал: — скоро придем, а она говорила: — ну, когда уже? — по крайней мере насчет отсутствия привычки к ходьбе по аттическим дорогам она не соврала, потому что чем ближе мы подходили к дому, тем медленнее она шла, тащилась так, будто умирает от изнеможения в Ливийской пустыне. Поэтому, когда до фермы оставалось не более двух сотен шагов, и она в очередной раз спросил:

— Далеко еще?

Я кивнул и ответил:

— Да нет, миль десять всего осталось, до рассвета будем дома.

Когда я распахнул ворота и мы вошли во двор, она все еще всхлипывала.

— Это здесь? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— О, — сказала она.

Смикрон, один из моих сирийцев, как раз вышел из конюшни.

— Привет, — сказал он. — Хорошо съездил?

А я ответил:

— Неплохо, — и бросил ему поводья.

Он посмотрел на Бландинию, но ничего не сказал. Не думаю, что она его вообще заметила.

Под дверью пробивался свет, а значит, либо мать была еще в сознании, либо свалилась, не погасив светильников. К счастью, оказалось, что верно последнее, потому что я был не в настроении представлять их друг другу после долгой прогулки по горам. Когда мы вошли, она лежала на полу в красной луже. Бландиния завизжала и попыталась выпрыгнуть из кожи. К счастью, этого оказалось недостаточно, чтобы разбудить маму.

— Боже мой, — бормотала Бландиния, — о, Боже мой, она убита.

Я устало покачал головой.

— Это не кровь, а бухло, — сказал я. — Все с ней в порядке. Она либо встанет посреди ночи и дотащится до кровати, либо проспит тут до утра. В самом худшем случае шею отлежит, но пока что ей от этого никакого вреда не было.

Было забавно наблюдать за лицом Бландинии, на котором удивлением мешалось с — да — отвращением.

— Ты имеешь в виду, с ней такое часто бывает? — прошептала она.

Я кивнул.

— Практически каждый день, — сказал я. — Это не говоря о том, что она всегда блюет на пол. Иногда она вырубается в кресле или на кушетке. Иногда умудряется добраться до кровати. Один раз я пошел кормить свинью на рассвете и нате вам — лежит лицом в навоз и храпит, как свиноматка, — я зевнул. — Поскольку мы только приехали, — сказал я, — не стоит тебе начинать сегодня работать, так что не утруждайся. В углу есть лишний матрас, вон там, можешь спать на нем. Спокойной ночи.

Честно говоря, проснувшись на следующее утро, я не был уверен, что она еще здесь. Помятуя о выражении ее лица накануне вечером, я бы ничуть не удивился, обнаружив, что она сделала ноги, пока я спал, наплевав на ужасные кары, предписанные беглым рабам законом. Но когда я открыл дверь внутренний комнаты и выглянул, то был изумлен видом главного зала — охренеть, как там было чисто и прибрано. Мать все еще спала на полу и пространство вокруг нее осталось нетронутым, как маленький островок бардака в море гигиены и порядка. Бландиния, опустившись на колени рядом с ведром воды, отскребала неподатливую отметину с каменной плиты. Поразительно, подумал я; все равно как увидеть волка, штопающего носок.

Да ты обзавелся сокровищем, сказал я себе.

— Доброе утро, — сказал я. — Хорошо спала?

Она повернула голову и оскалилась, как разозленная лисица.

— Прислужница при даме — так ты говорил? — прорычала она. — Приятная простая работа — приглядывать за милой старушкой, от которой не дождешься никаких хлопот, а через годик она умрет и освободит меня по завещанию. Да я еще до рассвета начала отскребать пятилетнюю блевотину с мебели.

Я улыбнулся.

— Ты проделала гигантскую работу, — сказал я ободряюще. — Но только пропустила вон тот участок.

Она не швырнула в меня скребком только потому, полагаю, что предпочитала рукопашную схватку, как римская армия.

— Я должна была догадаться, — сказала она.

— Чего еще было ожидать от такого мстительного ублюдка, как ты. И вся эта хрень насчет «давай позабудем о прошлом, начнем с чистого листа»… — Тут слова оставили ее, что, пожалуй, было к лучшему. Я протиснулся мимо нее и снял шляпу с крюка.

— После того, как ты закончишь с этим, — сказал я, — как насчет соорудить нам какой-нибудь завтрак?

Я вышел, прежде чем она закончила отвечать. Некоторые из слов, которые она употребила, я вообще впервые слышал, но общий смысл, кажется, уловил.

Весь день мы с сирийцами занимались террасированием. Они испытывали любопытство по поводу прибавления в хозяйстве, но были слишком вежливы, чтобы выразить его открыто. Я сказал, что завел матери служанку, будучи в городе по делам, и больше тему не развивал. В полдень я сказал, что подумываю сходить домой и что-нибудь съесть, поскольку не позавтракал. Сирийцы переглянулись, но ничего не сказали.

Ну, естественно, я все утро умирал от любопытства, удалось ли маме с Бландинией поладить между собой. Открывая дверь, я ожидал увидеть разгромленную мебель, битую посуду, может быть, лужи крови. Ничуть не бывало. Они сидели за столом — мама в своем кресле, Бландиния на маленькой табуретке, о существовании которой я даже не подозревал — а на столе стоял кувшин и две чащи. Помимо этого, в комнате царили порядок и чистота, мамины волосы были расчесаны, а сама она надела чистую одежду. Она была зла, как крыса, конечно, но не сильнее обычного; и она улыбалась. Я даже не подозревал, что она знает, как это делается.

— А потом, — говорила Бландиния, — я перевернула его и засунул ему в ухо веточку петрушки — и тут появилась стража.

Мама расхохоталась, пустив носом вино. Никто из них, кажется, не обратив внимания на мое появление.

— Привет, — сказал я.

Мама бросила на меня взгляд, поняла, кто пришел, и скривилась.

— Чего тебе надо? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Просто стало любопытно, есть ли чего поесть.

Мама мрачно уставилась на меня, будто я попросил кварту ее крови.

— Есть хлеб и сыр, — сказала она, — а если хочешь оливок, лучше бы принес новый горшок.

Я вскинул голову.

— Я не привередлив, спасибо, — сказал я. — Так вы, значит, познакомились?

Они обе решили, что вопрос не стоит ответа. Мама молча наполнила две чаши неразбавленным и сказала:

— И что же было дальше? Вернула ли ты ему в конце концов одежду?

Я взял немного сыра и засохшую горбушку и пошел обедать в амбар.

В следующие несколько месяцев у работы у нас было невпроворот. Мне повезло, что я выбрал таких хороших работников, как Смикрон и Птолемей. Они пахали и не жаловались, даже когда мы начинали и заканчивали работать в темноте и возвращались домой в свете луны. Можете называть меня трусом, если хотите, но через два месяца пребывания у нас Бландинии я перебрался спать в сарайчик и вообще держался подальше от дома. Что ж, я возвращался домой так поздно и выходил на работу так рано, что в этом, в общем-то, и смысла особого не было, места в сарайчике хватало на всех, а Смикрон и Птолемей каждое утро соображали добрый завтрак из жареных колбасок с овсянкой, который были рады разделить со мной. Как ни странно, я чувствовал себя вполне уютно, как будто жить в доме, подобно благородному, было не для меня. Хотите верьте, хотите нет, но я действительно наслаждался работой в поле — даже рытьем канав и разбиванием комьев. Работа приобретает совсем другой смысл, когда ты копаешься в собственной грязи, и первый раз в жизни занимаясь чем-то честным и конструктивным, я ощущал, насколько эта работа спокойнее мошенничества и воровства, а если посчитать, сколько часов я провел, прячась на сеновалах, под рыночными прилавками и удирая по переулкам, то и занимала гораздо меньше времени.

Добавьте к этому сухое место для ночлега и съедобную пищу, и я буду счастлив, как целый горшок сверчков. Я сожалел только о том, что рядом нет Луция Домиция и не с кем разделить удовольствие; но только он все равно бы беспрерывно ныл об иссушающей жаре, о том, что у него пузыри на ладонях и всем таком прочем.

(Раз или два я подумал — это ведь гораздо лучший конец, чем во всех этих книгах. Гораздо лучше, чем натягивать тугой лук и расстреливать благородных владык Итаки, как бродячих собак. Гораздо разумнее — если уж вы решительно настроены вернуться домой, — жить спокойно, делать честную работу, растить зерно, виноград и бобы и не париться, кто кем правит, кто прав, а кто не прав. Это как если бы Луций Домиций вернулся домой после десяти лет странствий среди дикарей и морских чудовищ и нашел себе место учителя игры на арфе, а иногда пел бы по вечерам на пьянках. Но проблема с Итакой в том, что когда вы до нее добираетесь, то выясняется, что она переехала, все на ней называется по-другому и населена она незнакомцами, которые не желают иметь с вами никаких дел.

Со мной вышло иначе: как ни странно, я оказался счастливчиком. Потребовались целые небеса богов, огромное спрятанное сокровище, секретный остров и с поразительной точностью поданный гроб, чтобы завоевать право на угол в сараюшке и две больших порции овсянки в день. Большинству людей так не везет. Думаю, объемы везения в мире попросту весьма ограничены).

Ну вот, значит, один бросок костей превратил меня из бесполезного паразита в беспорочного крестьянина. Более того — мама, кажется, призаняла где-то еще жизни благодаря моему мудрому решению предоставить ей родственную духом компаньонку; это сделало меня Хорошим Сыном, которому можно не бояться мести Фурий. О, она по-прежнему пребывала более или менее постоянно под мухой, но по крайней мере, получала от этого больше удовольствия, чем обычно. Часто, проходя мимо дома, я слышал, как она буквально ревет от смеха, потешаясь над одной из грязных историй Бландинии о ее жизни в борделе. Отчего и почему они так хорошо поладили, я не знал, да и не особенно любопытствовал. Ясное дело, у них обнаружилось что-то общее помимо мнения обо мне, но что бы это ни было, они не говорили, а я не спрашивал.

Я как-то слышал, сидя у цирюльника, что человеческие жизни — ничто иное, как истории, которые травят друг другу боги за обеденным столом на горе Олимп; они вызывают нас из тьмы, чтобы как-то использовать в своем рассказе, а когда мы становимся не нужны, отправляют нас обратно и переиначивают историю по-новому. Что ж, звучит умно, как и большая часть того, что говорят в цирюльнях, но я этому не верю. Перво-наперво, если наши жизни задумывались достаточно занимательными, чтобы помешать кучке богов задремать над своими кубками, то в них должно быть гораздо больше комедии и секса и гораздо меньше земледелия и плетения корзин. Что еще важнее, если эта теория верна, то от происходящего следует ждать куда большей упорядоченности, не говоря уж о счастливых концах. Да взять хоть мою жизнь. Вот она: я покинул дом, пережил целую кучу всяческих приключений в большом мире, странствовал десять лет в компании одного из самых знаменитых и ненавидимых людей в истории, нашел огромную груду карфагенского золота и вернулся домой живым. Так вот, подходящий ли сейчас момент, чтобы закончить ее фрагментом с участием Бландинии в качестве комического завершения, показывающего, что с чего ты начал, к тому и вернешься, или как? Настолько идеальная концовка, что выглядит так, будто ее придумали мы сами. Нет никакой нужды продолжать историю дальше. Или, предположим, история эта на самом деле о Луции Домиции, а я всего лишь второстепенный персонаж, кореш или комический слуга или кто там еще бывает; прекрасно, отличная история с переворачиванием всех ролей, аккуратная, как веночек, включая спасение мной Бландинии на Делосе — в точности как в самом начале Луций Домиций спас нас с Каллистом от смерти на кресте. Единственное, чего тут не хватает — это внезапной любви Бландинии ко мне, как у Каллиста — к Луцию Домицию; это вряд ли произойдет, но опять же, я не самый начитанный человек, так что, может, я чего-то не так понимаю. На самом деле мне все равно. Что я хочу сказать, так это то, что именно тут история приходит к аккуратному завершению, закругляется и укладывается баиньки, а боги, которые ее слушали, громко зевают, допивают свое вино и следуют ее примеру. Все встало более-менее на свои места, как бородка ключа — в замок; Луций Домиций избежал заслуженной смерти благодаря Каллисту, в точности как сам Каллист избежал заслуженной смерти благодаря Луцию Домицию; из-за Луция Домиция на мою долю выпали десять лет заслуженных мною унижений и тягот, которые были в конце концов оплачены золотым поясом и прекрасной маленькой фермой — благодаря ему же. Все остальные злодеи тоже получили по заслугам — Аминта, Стримон, даже Бландиния, низведенная до положения собутыльницы моей невыразимо ужасной матери, а Одиссей (это я) вернулся домой. Все подогнано так, что ножа не просунешь, дело сделано. На этом все, ребята.

Но не тут-то было — что позволяет свернуть и убрать подальше приведенную выше теорию. Более того, моя история, это хитрая сволочь, сделала все, чтобы заставить меня поверить, что она закончилась — чтобы я расслабился и впал в состояние «жил долго и счастливо (или, пр крайней мере, не страдая)» на целых шесть месяцев, в течение которых работал в поле и делил трапезу с Птолемеем и Смикроном. Когда она вновь набрала ход, я оказался совершенно к этому не готов. Явная подстава, если хотите знать мое мнение.

Первый раз я услышал это, отжимая оливки — и потому, вероятно, не сразу сообразил, что к чему. Да вы сами знаете, каково работать с этими хреновинами.

Вы загружаете собранные оливки в барабан, а ваши люди наполняют мешок, свисающий с конца перекладины, камнями, чтобы он начал действовать, как противовес; после этого надо вцепиться в перекладину, обхватить ее руками и ногами и проползти по ней до конца. Не самое достойное положение для богача. На самом деле вы ощущаете себя полным шутом, болтаясь в воздухе на конце длинной жердины, пока пресс делает свое дело, пердя как слон. Но оставить это на милость помощников невозможно — слишком важное это дело, а кроме того, работники решат, что вы просто трусите, и вы лишитесь их уважения. Единственное, чего требует эта работа — сосредоточения, не то вы рискуете очутиться на земле с переломанными костями и кусками перекладины. Это совершенно неподходящее время для болтовни, и только идиот способен подойти и завязать беседу, когда вы заняты отжимом.

К несчастью, мой сосед Эвриклид именно такой идиот, особенно в части выбора момента. Не важно, что вы делаете — чините кровлю, закаливаете лемех, варите колесную мазь, занимаетесь сексом с чьей-нибудь женой под кусточком, словом, заняты любым из тех дел, отвлекаться от которых до самого конца ни в коем случае нельзя — если он увидел вас, то обязательно подойдет и начнет болтать, как правило, прямо с середины, так что совершенно невозможно уразуметь, о чем он вообще; игнорировать его тоже нельзя, потому что он станет повторять «ну?» и «что ты об этом думаешь?», пока не дождется ответа.

— Привет, Гален, — крикнул он. У него был талант возникать вроде бы из ниоткуда, как голубь. — Я тебе удивляюсь, серьезно. Я думал, здесь достаточно работы для вас обоих.

Я находился в одной трети пути до конца перекладины и висел на пальцах рук и ног.

— Что? — сказал я.

— И не то чтобы места не хватало для двоих, — продолжал он. — Ты, конечно, хорошо расширил владения, вернувшись — что да, то да.

— Спасибо, — пробормотал я, пытаясь не завопить от боли в суставах пальцев.

— Но это же стыдно смотреть, — продолжал он, — и мне все равно, кто меня слышит: стыдно смотреть, как человек покупает иностранцев, оставляя родную плоть и кровь продавать свои руки на сторону. Извини, если тебе не нравятся мои слова, но кто-то должен был тебе это сказать.

Его слова пролетели у меня мимо ушей, как стайка скворцов.

— Ну, — сказал я, — вот и все.

Пресс издавал оглушительные звуки, которые означали, что дело почти сделано; всего-то надо было повисеть еще самую малость.

— Ну ладно, — продолжал Эвриклид, — это, конечно, не то же самое, что сбор винограда или добыча угля, но суть-то не в том. Человек не должен торчать на рынке, высматривая кого-нибудь, кто даст ему работу, когда у его собственного брата достаточно земли для двоих. Прямо говорю тебе — я был лучшего мнения о тебе. Ну что ж, бывай пока что.

И этот клоун зашагал прочь как раз в тот момент, когда слова «его собственный брат» ударили меня, как молот.

— Погоди! — завопил я и попытался изогнуть шею. Ошибка. Левая рука сорвалась и мгновением позже я валялся в пыли, стонал и тер плечо, по которому мне прилетело сломанным концом перекладины. Мне чертовски повезло, что я не переломал костей.

Ну, из-за этой боли, злости на сломанный пресс и сирийцев, которые суетились вокруг, вопрошая, чувствую ли я руку (ну конечно, блин, я чувствовал руку, иначе с чего бы я стал рыдать от боли?), я начисто забыл всю эту ерунду о моем родном брате. Только на следующий день, когда мы наконец скрепили перекладину мокрой сыромятной кожей и веревкой (это была та еще работенка, и перекладина гнулась, как прутик, но по крайней мере не ломалась; в конце концов, за Самый Изящный Пресс призов не вручают, так что кому какое дело?), я вспомнил; и разумеется, не мог не отправиться сей же час к Эвриклиду, чтобы спросить, что за хрень он нес.

Дома его не оказалось. О нет, его даже в Филе не было: он ушел на рассвете на свой жалкий двухакровый клочок в Мезогайе — не то чтобы другой край Аттики, но почти. Тогда я вернулся домой и взнуздал лошадь — и это в самый разгар отжима, конечно, когда на счету каждое мгновение и совершенно некогда болтаться невесть где по самым дурацким повода — и поскакал по городской дороге, на северо-запад вокруг Гимета и далее на равнину. К счастью, я более или менее представлял, где расположен участок Эвриклида — мы как-то помогали ему там с подвязыванием, еще в детстве — а поскольку я ехал, а он шел пешком, я прибыл на место вскоре после него.

— Здорово, Гален, — сказал он. — Прекрасный день, а? Хотя если эта жара продлится еще немного, мы уже к сбору винограда начнем проедать семенное зерно. Что тебя сюда привело?

Я даже не стал слезать с лошади.

— О чем ты вчера говорил? — спросил я. — Когда ты приходил к нам и я упал с перекладины.

Он кивнул.

— Так посмотреть, ты не сильно и ушибся, вроде, — сказал он. — У меня был дядька, свалился с дерева да прямо на голову…

— Ты что-то говорил о моем брате.

Он вздохнул.

— Ну вот, — сказал он, — я знал, что ты обидишься — наверное, потому и свалился с пресса. Но я всегда говорю, что думаю, так уж я сделан. Не хотел тебя обидеть, но из песни слова…

Я замахал руками.

— Слушай, — сказал я. — Я совершенно не злюсь ни на тебя, ни на кого другого, я просто хочу знать, что ты имел в виду. Что там о моем брате и поденной работе? Ты что, не слышал, что он умер?

Эвриклид немного подумал.

— Нет, — сказал он. — Тут ты не прав, потому что я сам его видел. Я лиц никогда не забываю. С именами еще туда-сюда, но по лицам я чемпион. Это был точно он. Твой брат.

Тут он сморщился и защелкал пальцами. Как он сам только что сказал, в смысле имен он был не очень.

— Каллист, — сказал я. — Ты его имеешь в виду?

— Точно, — вид у него сделался усталый, но счастливый, как будто он задницу вытирал после запора. — На кончике языка крутилось. Твой брат Каллист. Хороший парень, он всегда мне нравился.

— Он мертв, — повторил я. — Уже десять лет как мертв. Уж мне ли не знать, — добавил я и едва не объяснил почему, но вовремя прикусил язык.

Но Эвриклид вскинул голову.

— Нет, это совершенно точно был он. И как я уже говорил тебе, это не то же самое, что копать или собирать, согласен, и некоторые даже считают это профессией, а не ремеслом, но я все равно думаю, что это унизительно: взрослый человек болтается в поисках работы, даже если он работает в тепле, а еда ему полагается бесплатно.

— Эвриклид! — завопил я. — Да кой же хрен ты несешь?!

В конце концов я вытянул из него все. Примерно месяц назад он был в городе из-за какого-то иска. Пересекая рыночную площадь, он случайно посмотрел в сторону прилавков, где обычно в ожидании заказов зависают наемные повара, поставщики провизии и музыканты. Ему показалось, что он увидел знакомое лицо, так что он подошел поближе; и он со всей уверенностью заявляет, что там, среди арфистов, флейтистов и ребят, которые притворяются, будто глотают огонь, делая двойное обратное сальто на козлах, он разглядел моего брата Каллиста. Он опаздывал в суд и потому не мог задерживаться, но был совершенно уверен, что видел именно его, потому что никогда не забывает лиц (и это чистая правда, могу поручиться). Значит, Каллист не может быть мертв, так ведь? — коли он торчит на рынке с другими волосатиками…. — он все еще продолжал болтать, когда я поскакал прочь. Проблема была в том, что на дороге из Мезогайи в город не очень-то разгонишься, если не хочешь, чтобы лошадь переломала себе все ноги, поэтому до Афин я добрался сильно затемно. Я направился прямо на агору, но там, конечно, уже никого не оказалось. Само собой разумеется, наемные музыканты нашли работу, когда было еще светло; устраивая ужин, никто не посылает на рынок в надежде выловить круглосуточного арфиста, когда гости уже вот-вот соберутся. В общем, мне пришлось заночевать в городе, а поскольку я приехал без денег, надо было стучаться к знакомым и спрашивать, не найдется ли у них кровать на одну ночь. Проблема заключалась в том, что в Афинах я знал всего четверых. Трое из них к этому часу были уже в зюзю пьяны (удивительно безответственное поведение), а четвертый — дряхлый старый хрен по имени Декситей — был глух, как пень, и не услышал моего стука, хотя я сумел разбудить весь квартал.

Я залез на сеновал Декситея и попытался заснуть, но куда там — я лежал без сна и не мог понять, что происходит. Задолго до рассвета, когда поднимаются только углежоги и профессиональные присяжные, я мерил шагами рыночную площадь. Я все еще был там, когда стали прибывать телеги фермеров, потом рыба, потом первая волна покупателей, потом пекари и колбасники; все афинские ремесла выходили на свои посты вокруг меня, кроме ленивых, ни к чему негодных, хрен-с-ней-с-работой-еще-поваляюсь наемных музыкантов. Эти начали собираться только где-то к середине утра, и то по капле, как остатки разбитой армии. Я подумывал схватить первого попавшего арфиста и спросить, не видел ли он такого-то и такого-то, но все-таки не стал это делать. Может, я боялся, что услышу в ответ: нет, никогда не видел никого похожего; а может, просто стеснялся. Я послонялся немного, чтобы рыночная охрана не приняла меня за вора; я изучил импортный египетский мед, осмотрел зеркала в оправах слоновой кости и миленькие бронзовые банные скребки с порнографическими рукоятками. Я подслушал разговоры поваров (но они напомнили мне об Александре и Хвосте) и притворился, что меня интересует цена двухсот амфор слегка подгнившей пшеничной муки, франко борто с зерновоза, ожидаемого послезавтра из Сиракуз, владельцы только что обанкротились, прекрасная возможность для человека храброго и проницательного. К полудню я уже был готов отправиться домой (и завернуть по пути на участок Эвриклида, где могла пролиться кровь); вокруг толпилось достаточно странствующих музыкантов, чтобы укомплектовать легион, но никого знакомого.

Затем кто-то хлопнул меня по плечу и хорошо знакомый голос (у меня отличная память на голоса, как у Эвриклида на лица) произнес:

— Гален?

Есть такая сказка, уверен, вы ее знаете. Орфей, величайший из когда-либо живших на земле музыкантов, спустился в Аид, чтобы вернуть мертвую жену. Царь Плутон велел ему проваливать на хрен, мертвые не возвращаются, таковы правила; но Орфей заиграл на арфе и музыка его была так чудесна, что в конце концов Плутон сказал: ладно, можешь забирать ее, но при одном условии. Ты пойдешь к свету первым, а я отправлю ее следом — она будет идти прямо за тобой.

Но что бы ты не делал, что бы не слышал — не оборачивайся на нее, пока вы не окажетесь наверху, потому что если ты обернешься, она останется здесь навеки. Орфей пошел прочь и в ушах его звучал голос жены, зовущей его по имени: Орфей, Орфей; но он знал, что царь мертвых шуток не шутит и как сказал, так и сделает, и потому не оборачивался, а знай себе переставлял ноги. А голос все звал из-за спины: Орфей, ты ли это? посмотри на меня; и он знал, что это ее голос, который звучал у него в голове с того дня, как она умерла и покинула его, с того дня, как она умерла, а он остался жить, потому что поплыл к берегу, а боги послали ему плавучий гроб в помощь… погодите, я перепутал легенды, это произошло с кем-то другим — с Одисеем или еще кем-то. В общем, Орфей почти дошел. Он уже видел берег Реки и лодку Перевозчика, прыгающую на волнах, как плавучий гроб, а еще дальше — свет, но тут голос опять позвал его: Орфей; и он, не подумав, обернулся, увидел ее лицо и тут же понял, что натворил… я обернулся. Это был Луций Домиций.

Девятнадцать

— Гален? — повторил он. — Какого черта ты здесь делаешь?

Он сказал это по-гречески, но тоном римлянина, который спустился во внутренний дворик виллы, чтобы позавтракать, и обнаружил под столиком грязного старого бродягу. Я подумал: вот это наглость, звучит так, будто этот город принадлежит ему (и тут же сообразил, что в принципе так и есть, хотя с точки зрения закона это и спорный вопрос).

Так или иначе, я вытаращился на него.

— Я думал, ты погиб, — сказал я.

— Кто, я? Нет.

На нем была довольно новая туника — хорошего качества аттическая шерсть — и весьма элегантные сандалии, получше, чем у меня; подмышкой он держал симпатичную маленькую лиру с резной рамой. Он выглядел не так, как в старые дни — заметно упитаннее, без мешков под глазами, да и жилистость — следствие недоедания и постоянных упражнений на свежем воздухе — куда-то пропала. Загар уже начал выцветать — кожа еще не отличалась оттенком дохлой рыбы, характерным для городских господ, но за сборщика винограда его было уже никак не принять.

И он морщился, будто я был испорченной устрицей, угодившей в его салат.

— Ты, кажется, в порядке, — добавил он таким тоном, будто я сделал что-то не так, причем безо всяких причин.

— У меня все отлично, — сказал я. — Слушай, мы можем отойти и поговорить, чтобы не точать тут посреди улицы?

— Чего? А, да, наверное. Но времени у меня немного. По идее, мы тут заказчиков ждем.

Однако прежде чем мы смогли куда-нибудь пойти, подошел другой музыкант.

— Доброе утро, Нарцисс, — сказал он. — Кто этот фермер?

Это его нынешнее вымышленное имя, догадался я — Нарцисс. Под фермером, предполагаю, он имел в виду меня.

— О, просто родственник, — смущенно ответил Луций Домиций. — Слушай, мы заскочим тут в заведение на той стороне, это ненадолго. Если тот мужик подойдет в мое отсутствие…

Музыкант кивнул. Он был высокий, стройный, но не тощий, с длинной черной бородой, чуть-чуть не хватает до пятидесяти.

— Не беспокойся, я замолвлю за тебя словечко. Но ты, по возможности, не задерживайся, работа обещает быть знатной.

— Кто это был? — прошептал я, пока мы шли через площадь к винной лавке.

— О, один мой друг, — сказал он, будто защищаясь. — Мы работаем месте. Он играет на флейте.

Ну что ж, прекрасно, подумал я, это все объясняет. Я заказал полкувшина разведенного и две чаши. Нести его не торопились, но таковы уж Афины.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказал он, прежде чем я успел открыть рот. — Что ты делаешь в Афинах?

Я ничего подобного не ожидал.

— Я здесь живу, — сказал я.

Он нахмурился.

— Что, здесь, в городе?

— Нет, в Филе, на ферме дедушки. Я ею владею.

Выражение его лица ясно говорило, чтобы я врал, да не завирался.

— Но я думал, что твой дед давно умер, — сказал он.

— Так и есть, умер.

— И оставил ферму твоим двоюродным братьям. Вам ничего не досталось.

— Совершенно верно. Но двоюродные братья тоже умерли. Я купил ее.

Он был потрясен.

— Купил? — переспросил он. — И откуда же, блин, ты взял столько денег?

Нет чтобы спросить, например, как я уцелел в кораблекрушении или что еще. Нет, его интересовало, какое отношение такой оборванец, как я, может иметь к деньгам. Очаровательно.

Но я был не в настроении затевать свару.

— У царицы Дидоны, — сказал я.

— Чего? Ты что, вернулся туда и забрал сокровище?

Я ухмыльнулся.

— Боже упаси, — сказал я. — Мне удалось прихватить кое-что во время погрузки. Ты не поверишь, что со мной происходило с тех пор, как…

— Но теперь ты фермер, так? Ты завязал с воровством, честно?

Я не смог найти подходящих слов, поэтому просто кивнул.

— А с той штукой, которую ты спер, ты был осторожен? Ты, часом, не соришь тут деньгами, привлекая ненужное внимание?

— Ну конечно, нет, — сказал я яростно. — Я не дурак.

Его выражение означало, что он в этом не вполне уверен.

— Что ж, ладно, — сказал он. — В любом случае теперь уже ничего не попишешь, я полагаю. Но что заставило тебя вернуться именно сюда? Почему ты не поехал куда-нибудь, где тебя никто не знает?

Я мог бы ответить: что, ты имеешь в виду — туда, где мы с тобой не находимся в розыске? Назови хотя бы три таких места. Но я не стал.

— Проклятие, Луций Домиций… — начал я.

— И не называй меня так, ради всего святого. Меня зовут Нарцисс, понял? — Он бросил взгляд через плечо. — Нарцисс, сын Порфира из Митилены. Запомни, ладно?

— Да мне без разницы, — сказал я, теряя терпение.

Это его взбесило.

— Бога ради, Гален, — сказал он. — Это важно.

— О, — ответил я. — А меня по-прежнему можно звать Галеном, значит?

Он вздохнул.

— Нет, если бы решал я, — сказал он. — Последнее, в чем я нуждаюсь — это ты, разгуливающий под своим собственным именем по городу, где тебя могут узнать. Но похоже, с этим уже ничего не поделаешь, так что я решил оставить эту тему.

— Честно говоря, — сказал я, — я был убежден, что ты утонул вместе с кораблем…

Он щелкнул языком, как будто сожалея, что тратит бесценное время на разговор с каким-то занудным старым пердуном.

— Это было чертовски возможно, — сказал он. — Я всплыл и сразу уцепился за какую-то деревяшку. Не знаю, как долго я пробыл в воде, но когда уже был готов сдаться, появился корабль. По-настоящему повезло.

Да уж, подумал я. А на мою долю остался только гроб — в хорошем состоянии, всего один владелец. Мог бы догадаться, что ему подадут нормальный корабль.

— А как насчет остальных? — спросил я. — Что с капитаном и командой?

Он пожал плечами.

— Ни разу не видел никого из них, — сказал он. — Думаю, они утонули. Ужасно жаль, но что поделаешь. Я помню, думал тогда, что это наказание мне за то, что я сделал со своей матерью — за тот проклятый ныряющий корабль. Но нет, появилось то судно, меня взяли на борт и спасли. И вот тогда, — добавил он, — я и встретил Филократа.

— Кого?

— Своего друга. Человека, с которым мы только что говорили.

Второго твоего друга, подумал я; и потом — нового друга. Я решил, что Филократ мне не нравится.

— И это тоже оказалось большой удачей, — продолжал он. — Как выяснилось, корабль направлял в Коринф, и Филократ плыл до самого конца. Вскоре он обнаружил, что я тоже музыкант; он предложил объединить усилия и попытать удачу в Афинах. Он оплатил мой проезд из своих денег, и вот мы здесь. У нас неплохо получается — он чертовски хороший флейтист; вот и все, собственно.

Он отпил вина, потом спохватился, что забыл кое-что, и добавил:

— А ты как?

Мне почему-то расхотелось рассказывать ему про риф, гроб и Схерию.

— Примерно так же, — сказал я. — Меня тоже подобрали, и я не мог придумать ничего другого, как отправиться домой. И, как выяснилось, не очень-то и ошибся, как видишь.

— Нет, — сказал он, слегка нахмурившись. — Нет, не очень. Во всяком случае, ты в безопасности, а это главное.

Он сказал это как будто от чистого сердца. Потом он тронул меня за плечо.

— Слушай, — сказал он. — Я правда хочу услышать всю твою историю, и нам нужно кое-что прояснить на будущее, но прямо сейчас мне надо бежать. Если мы получим заказ на тот прием, это будет большой прорыв. Смотри, разыщи меня в следующий раз, когда будешь в городе, — добавил он. — Лады?

Я попытался поймать его за тунику, но он ушел. Чудесно, думал я; если бы он был столь же проворен и быстр в старые времена, может, мы бы не так часто попадали в камеры смертников. Так или иначе, я за ним не пошел. Я сидел там и чувствовал себя так, будто вернулся с войны после десяти лет странствий — а меня тут же засунули в каталажку за праздношатание.

Никаких дел в городе у меня не было, поэтому я добрел до постоялого двора, заплатил, забрал лошадь и отправился домой. Было бы неплохо выпить, но все винные амфоры Бландиния с моей дорогой матушкой недавно перенесли из амбара во внутреннюю комнату, где я раньше спал — видимо, для того, чтобы не выходить из дома под дождем или по темноте. Я распахнул дверь сараюшки и ввалился внутрь, чтобы обнаружить там Птолемея и Смикрона, занимавшихся любовью на матрасе.

— Извините, — пробормотал я и кинулся в хлев, где корова бросила на меня злобный взгляд, а пес попытался укусить.

О, прекрасно, подумал я.

Сидеть в одиночестве в хлеву довольно скучно, так что я взял мотыгу, лопату и пошел на двухакровый участок, чтобы окопать посаженные недавно виноградные лозы. Они, для разнообразия, были рады меня видеть, хотя, может быть, просто притворялись из вежливости. Спина сразу разболелась, но я продолжал работать из чистой вредности еще час или около того.

Потом кто-то окликнул меня по имени. Я оглянулся. Оказалось, это другой мой сосед, довольно приятный на свой лад мужик, которого звали Деметрий.

— Кое-кто тебя разыскивал, — сказал он. — Чужеземец.

Спокойно, сказал я себе; в Филе слово «чужеземец» не обязательно означает не-грека или даже не-афинянина; это вполне может быть кто-то из города, из Паллены или Ахарны.

— Серьезно? — сказал я. — Он сказал тебе, как его зовут?

Деметрий вскинул голову.

— Он только спросил, знаю ли я, где можно найти крысолицего чувака по имени Гален. По правде говоря, мне не понравился его вид, так что я сказал, что никогда не слышал ни о каком Галене. Извини, ты не ждал никого в гости?

— Нет, — сказал я. — И как выглядел этот мужик?

— Чужеземно, — сказал Деметрий. — Здоровый, грубого вида, соломенные волосы редеют на макушке. Одет с понтами, впрочем. Я решил, что он из вышибателей долгов или от правительства. В любом случае, надеюсь, я не ошибся.

Я пожал плечами.

— Не припоминаю никого похожего, — сказал я. — И я слишком стар, чтобы заводить новых друзей. Спасибо.

— Да не за что. Если он еще раз появится, дам тебе знать. Когда он уже ушел, я было подумал — а вдруг это твой старый армейский приятель или типа того.

Я вскинул голову.

— Как выяснилось, у меня не было друзей в армии, — сказал я. Он не знал, как это понимать, но ничего не спросил. Мы немного поговорили о винограде и он ушел домой.

Мне удалось сохранить самообладание в его присутствии, но скажу вам честно, я был напуган. В моем прошлом не было никого, кого я был бы рад снова увидеть — уже не было — и я не думал, что этот парень был законником, который пришел сообщить мне, что у меня, оказывается, был дядя в Коринфе, который умер и оставил мне целое состояние. Вопрос заключался в том, что делать дальше.

Инстинкты говорили: беги. Не трудись даже заходить домой за сменой одежды, он может быть уже там. В конце концов, я был обут; это будет не первый раз, когда я отправляюсь в дальнее путешествие, не имея ничего, кроме пары башмаков. Но меня охватила усталость; я устал от путешествий, устал вообще от всего.

Знавал я одного парня — здоровенного толстого мужика — так вот он как-то заработался и слишком поздно заметил, что на поле забрел бык. Бык атаковал его, а он стал убегать, но поле окружала каменная стена, слишком высокая, чтобы перепрыгнуть; так что ему ничего не оставалось, кроме как продолжать в том же духе. И вот он бежал, а бык бежал за ним, и так они бегали, пока чувак не выбился совершенно из сил, а ноги у него стали как щупальца осьминога — мягкие и гнулись во все стороны. И тогда, — рассказывал он мне, — я сказал себе, да кой хрен, он меня всего лишь забодает. Он перестал бегать, и бык тоже перестал. Некоторое время они стояли так и таращились друг на друга, а потом бык отошел в сторонку и принялся пастись, а мужик добрел до ворот и был таков.

Так почему нет? — сказал я себе. Это не может быть Аминта, потому что я собственными глазами видел его смерть. Вряд ли это Стримон, потому что Стримон, скорее всего, тоже мертв.

Это может быть кто-то еще из примерно миллиона людей, которым я так или иначе насолил в старые времена, но опять же, это мог оказаться кто-нибудь совершенно другой; скажем, ищущий работу бездельник, случайно услышавший где-то мое имя. По правде говоря, если бы мне сказали о нем в какой-нибудь другой день, то я вел бы себя совершенно иначе. Но после всего, что произошло сегодня, меня было уже не прошибить.

Я посмотрел на небо. Оно уже начинало темнеть и я решил, что Птолемей и Смикрон, наверное, закончили, так что можно было, не опасаясь, вернуться в сарайчик и немного поспать. И я не торопясь пошел домой. В сарае никого не оказалось, поэтому я забрался внутрь, скинул сапоги, улегся на свой матрас и заснул.

Проснулся я из-за того, что какой-то ублюдок пихал меня в ребра. Я открыл глаза и обнаружил не кого иного, как собственную мать. И не слишком трезвую при том.

— Ладно, — простонал я. — Где, блин, горит?

— Тут один человек хочет тебя видеть? — И следи за языком, когда с матерью говоришь.

Я натянул сапоги и потопал к дому. Там, за моим собственным столом, с таким видом, будто это он тут хозяин, а я бродяга, сидел Титир — кормчий с зерновоза.

Что ж, пожалуй, подумал я, если присмотреться, то он действительно крупный, опасного вида светловолосый мужик. Но я был уверен, что он мертв. Тем не менее, я прославился умением ошибаться в этом вопросе.

— Привет, Гален, — сказал он. — Выглядишь говенненько.

Я увидел у него на поясе здоровенный армейский кинжал; при моей жизни быстро учишься замечать оружие. Но насколько я помнил, я не причинил ему никакого вреда.

— Боже мой, Титир, — сказал я. — Я думал, ты утонул.

Он ухмыльнулся.

— Был близок к этому, — сказал он. — Я плавал кругами несколько часов. Видел корабль, но эта сволочь не видела меня. Думал, мне конец, но чтоб мне провалиться на этом месте, если другой корабль не выпрыгнул ниоткуда, как раз когда я собирался пойти на дно. На нем я добрался до Акрагаса, а там записался на корабль до Александрии, потом по большому кругу вдоль Италии, потом вниз по фракийскому побережью, с заходами в каждую жалкую дыру. Мы встали на три дня в Пирее, я сошел на берег и как раз болтался по рынку и жалел, что просадил все денежки — и вдруг увидел тебя. Ты очень торопился и был верхом; я побежал, но не смог тебя догнать. Тут я вспомнил — Фила, ты говорил, что ты оттуда. Я решил попытать удачу и направился в Филу, часть пути проехал на попутной телеге, — он покачал головой. — Не знаю, чем тебе удалось так запугать соседей, но никто здесь сроду о тебе не слышал, кроме этой дамы, — он кивнул моей матери, которая злобно смотрела на него поверх носа.

— Это моя мама, — объяснил я.

— А, понятно, — сказал он. — В общем, приятно было повидаться. В какой-то момент я решил, что видел привидение — наверное, перебрал соленой воды, — он нахмурился. — Если поглядеть, так ты неплохо устроился.

При общении с гостями из прошлого, сваливающимися нежданно-негаданно прямо на голову, я всегда руководствуюсь двумя правилами. Если в чем-то сомневаешься — лги. Если не сомневаешься ни в чем — все равно лги.

— Я тут не при чем, — сказал я. — Когда я вернулся, то узнал, что мои двоюродные братья умерли. Так что теперь это хозяйство мое, чего б оно ни стоило.

Я почти ожидал, что мать подскочит и заявит, что я вру, как дышу, но для разнообразия ей хватило ума не открывать рта; в конце концов, это был и ее дом тоже, и она решила, что если уж я езжу по ушам старому приятелю, то не без причины.

— Ну что, — сказал Титир. — Значит, тебе повезло. Но как тебе удалось тогда спастись, ради всего святого? Я был уверен, что я один такой.

Я рассказал ему — как; большую часть истории, во всяком случае: я умолчал про плавучий гроб, сказав, что первый из его кораблей подобрал меня, и ни словом не обмолвился также и о Схерии; подозреваю, он бы не пришел в восторг, узнав, что я передал кому-то все права на сокровища Дидоны, которое принадлежало ему ничуть не меньше, чем мне. Это напомнило мне о том, что я ни разу не вспомнил о сокровище с тех пор, как оказался дома. Но у меня и в мыслях не было, что Титир отмахал весь этот путь только для того, чтобы поболтать о старых добрых временах. О Луции Домиции я тоже не упомянул. Если не считать этих мелких деталей, а также золотого пояса, я рассказал ему чистую правду.

— Удивительно, — сказал он, выслушав меня. — И говори об одном шансе на миллион после того, как я приметил тебя на рыке. Как будто тут замешано какое-то предназначение.

Он посмотрел на меня.

— Не желаешь прогуляться? — спросил он. — Покажешь мне свои владения.

Я посмотрел на маму, уши у которой развевались и хлопали, как у слона в грозу.

— Почему бы нет? — сказал я. — И ты, конечно, останешься на ужин.

Мама громко фыркнула носом, но я не обратил на нее внимания и вышел вслед за Титиром. Как только мы оказались снаружи, где женщины нас не слышали, он схватил меня за руку и спросил:

— Ладно, Гален, так как было дело? Ты не унаследовал это место, ты его купил. Мужик в кабаке рассказал мне, что ты вернулся с деньгами. Где ты из раздобыл?

Я вздохнул.

— А ты как думаешь? — сказал я. — Я подрезал кое-какую ерунду, когда мы грузили золото. Думаю, ты хочешь получить свою долю.

Он неподдельно оскорбился.

— Не очень-то вежливо так говорить. Это твоя удача, ты и пользуйся ею, приятель. И кстати, — он ухмыльнулся, полез за пазуху и вытащил большой, толстый золотой браслет, подвешенный на шнурке. — Ты не один такой. Как только я загоню его, все у меня будет в ажуре. Зафрахтую корабль, соберу команду из ребят, которых я знал на Сицилии, и готово: мы вернемся назад, найдем тот остров и станем богаты, как Цезарь. Нет, я гнался за тобой только затем, чтобы спросить: не хочешь ли ты к нам присоединиться? В конце концов, сокровище твое не меньше, чем мое.

Без шуток, я онемел, как если бы он огрел меня по башке дубиной. Он говорил чистую правду, сомнений не было — я узнаю ложь, как рыба узнает воду. Этот страшноватый мужик с кинжалом на поясе разыскал меня только для того, чтобы дать мне второй шанс сказочно разбогатеть. Я чуть не разрыдался.

— Ну, — сказал он нетерпеливо, — что скажешь? Я тебе стоящее дело предлагаю. Смертный грех оставлять все это добро валяться там, где его может найти любой бродяга. Не забывай, что кораблем управлял я. Я совершенно точно смогу разыскать этот остров. Ну, что ты решишь?

Я едва мог говорить.

— Титир, — сказал я, — Бога ради, не ходи туда, эта дрянь тебя убьет. Продай браслет, купи ферму, остепенись и живи. Я видел, что произошло с Аминтой. Любой может проделать тоже самое с тобой — тебе перережут глотку, не успеешь и оглянуться. Ты же понимаешь намеки? Мы с тобой выбрались живыми. Все остальные мертвы.

Он был обижен и смущен.

— Не валяй дурака, Гален, — сказал он. — Я не какой-нибудь говноголовый римлянин, я знаю, кому можно верить, а кому нет. И сейчас мы знаем, где оно лежит, сколько его, что поставлено на карту, и мы можем все спланировать и все загодя предусмотреть. Надо всего-то добраться до места, забрать барахло — и мы свободны и безгрешны. Все наши проблемы останутся позади.

Я бы очень хотел, чтобы он этого не говорил.

— Титир, — сказал я. — Это удивительный поступок, ты даришь мне второй шанс и все такое, ты молодец, никаких сомнений. Но я никуда не поеду. Видишь ли, я уже свободен и безгрешен и все мои проблемы позади; и я серьезно не собираюсь к ним возвращаться как раз в тот момент, когда они оставили меня в покое и разбрелись в разные стороны. Ищи сокровище и да пребудет с тобой удача. Забирай мою долю. Ты заслуживаешь ее, я нет.

Он долго смотрел на меня, потом покачал головой.

— Я этого не понимаю, — сказал он. — Ты неблагодарное маленькое дерьмо. Когда я увидел тебя сегодня, то подумал, что это не может быть просто счастливая случайность — это божий знак. А теперь ты стоишь передо мной и буквально плюешь мне в лицо. Что я сделал, чтобы заслужить такое обращение, Гален?

Неблагодарное маленькое дерьмо, подумал я. Должно быть, это заразно.

— Я говорю тебе, — сказал я. — Мне оно не нужно. Я не хочу быть богатым, как Цезарь, это дурное дело. Знаешь что? Все, чего я хотел всю свою жизнь — это быть незаметным мелким фермером здесь, в Филе. (Кто это фермер? — спросил Луция Домиция его друг. Я, вот кто. Оглядываясь назад, я понял, что это и был тот момент, в который Одиссей вернулся домой). Я искренне желаю тебе найти сокровище, убраться с ним оттуда целым и невредимым и получить все, чего ты желаешь. В точности, как получил я — прямо здесь.

— Не городи чепухи, — сказал Титир. — Да ты посмотри на это место, это же дыра. Всего лишь жалкая фермочка, какую дают за двадцать лет службы в армии. И к тому же вместо матери у тебя винный кувшин, да и жена не сильно лучше…

— Она мне не жена, — сказал я. — Просто служанка.

— Ну тем более. В твои-то годы — и даже жены нет. Не успеешь оглянуться, как превратишься в скорченного старикашку с мотыгой, такого же, как миллион других грязекопателей. Ты не можешь этого желать. Это дыра. Это дерьмо.

— Это то, чего я заслуживаю, — сказал я. — И даже гораздо больше того. Я никогда не заслуживал ничего, кроме креста и перебитых коленей. Разве ты не видишь, Титир? Я дома. Я больше не хочу выходить играть.

Он уставился на меня или скорее туда, где я, по его мнению, стоял в темноте.

— Что ж, пошел ты тогда нахер, — сказал он и двинулся прочь. Я окликнул его: не будь дураком, пойдем поужинаем и переночуешь у меня, но он не ответил. Я мог бы побежать за ним (как он побежал за мной), но побоялся споткнуться обо что-нибудь в темноте и разбить рожу.

Я вернулся в дом.

— Где твой друг? — спросила мама.

— Ему надо идти, — сказал я. — Забыл сделать что-то важное в городе.

Она посмотрело на меня как на место, где только что раскорячился пес.

— Ох, Бога ради, — сказала она. — Я только что пожарила рыбу, и к ней есть немного горошка.

Я вздохнул.

— Угощайся, — сказал я. — Не беспокойся, я не останусь.

— Тогда все в порядке, — сказала она. — Бландиния, принеси новую амфору, ужинать будем вдвоем.

Я пошел в сарай. Там было темно, сирийцы спали. Я прокрался на свое место, чтобы не потревожить их. Я лег и попытался уснуть, но вместо этого принялся размышлять о всех неблагодарных маленьких говнах, которых я знал: о нас обоих.

На следующее утро по дороге в поле я снова встретил Деметрия. Он жестами попросил подождать и поспешил ко мне.

— Нипочем не догадаешься, — сказал он. — Тот мужик, который спрашивал про тебя…

— Ах, да, — сказал я. — А что с ним?

Он ухмыльнулся.

— Да ничего, просто он мертв, вот что. Сегодня утром Ификрат с сыном выудили его из ручья на своем трехакровом. По их словам, он, должно быть, возвращался в город в темноте; вон там, на склоне холма, дорога сужается — он поскользнулся, полетел вниз, разбил голову о камень, скатился в ручей и утонул, — он покачал головой. — Ну, я сказал им, очень может быть, что так и было. Конечно, я не стал говорить, что я вообще видел этого парня раньше или что он спрашивал про тебя, — тут его поразила какая-то мысль; он бросил на меня быстрый взгляд и отвернулся. — В любом случае, — сказал он. — Я решил сказать тебе. Просто на случай, если ты еще не слышал.

Я очень вежливо поблагодарил его и отправился дальше. Задним числом я понял, что Деметрий подумал, должно быть, что это я убил того парня, потому что он искал меня и выглядел как проблема. Таковы уж люди — их никогда не устраивает самое очевидное объяснение, как раз из-за того, что он возможно, очень возможно и даже более того. Человек способен утонуть в маленьком ручейке в Филе так же просто, как в глубоком, черном Африканском море, когда корабль попадает в шторм и вся команда идет ко дну. Человек способен утонуть практически где угодно, вопрос только в том, какое место он выберет и зачем.

Понятное дело, я никогда не изучал философию. В лучшем случая я могу надеяться на звание любителя-энтузиаста. Но временами я представляю себе великую всеохватную арку всего Сущего в виде большой бурой коровы; и эта корова бредет сквозь Время, отхватывая клочья от Прошлого, переваривая из в своих двухкамерных кишках (которые мы зовем Настоящим), а затем выкидывая из заднего отверстия в форме огромных липких лепех, которые являются Будущим; а мы, слепые смертные, мечемся наудачу по жизненному пути и редко задаемся вопросом, куда мы так спешим, так что рано или поздно оказываемся по колено в одной из этих лепех — то есть в Прошлом, преобразованном в говно, в которое мы попадаем — в Будущее.

Наверное, у Платона немного другая концепция бытия. Но ни Платон, ни прочие из этой компании никогда, вероятно, не сталкивались с той дрянью, которая неизменно меня догоняет, просто сама собой. Если жить вот так, получая порцию хавчика сквозь щель в дверях камеры через равные промежутки времени, то ничего удивительно, что рано или поздно ты попытаешься рационализировать работу космоса в виде огромных коровьих лепех, состоящих из твоих собственных идиотских деяний годовой или пятилетней давности.

Но это кстати. После моей встречи с кормчим Титиром я завел обыкновение передвигаться по дороге жизни с крайней осторожностью. С моей точки зрения все, что произошло со мной до встречи с плавающим гробом, было одной гигантской кучей мусора, и ничего хорошего для себя с той стороны ждать не следовало. Вот он я, Фермер Гален из Филы, обладающий всем, чего только может пожелать разумный человек — пока он проводит все свое время за плугом или с лопатой в руках. У меня есть крыша над головой, еда, одежда и сухой матрас. Всякий, кто возжелает большего, подобен тому, кто пытается выудить пирожное из крокодиловой пасти — вероятная добыча никогда не окупит усилий.

Или, иными словами — раз Луций Домиций не пожелал со мной общаться, то и я не стану его искать. Да пошел он в жопу, думал я; у него теперь новый друг, жизнью он, кажется, вполне доволен, а мне и нахрен не сдался. Нет, а чего хорошего я видел от него в жизни? Мы с сирийцами были вполне способны справится со всей работой по ферме с небольшой помощью наемных работников в страду, заплатить которым я легко мог себе позволить. Он был бы просто досадной помехой и не был нужен в нашем путешествии, как говорят в военном флоте. У него всегда был дар привлекать неприятности, как магнит притягивает железные опилки. И вот доказательство: с тех пор как мы расстались, когда утонул корабль, все у меня шло как по маслу, или по крайней мере ничто не шло наперекосяк. И наоборот, пока мы были вместе: десять лет забот, тревог, опасности и неудач — безо всякого вознаграждения. Со временем я начал ловить себя на том, что начинаю верить в историю, рассказанную по возвращении — будто на самом деле провел двадцать четыре года в армии. А что, в сущности, так ведь оно и было. В конце концов, я делал все, чем обычно занимаются в армии — спал в нечеловеческих условиях, жрал несъедобную дрянь, носил мокрую рванину, постоянно подвергался попыткам убить меня или захватить в плен.

Единственное, в чем мой опыт отличался от армейского — это убийство других людей, но если б я служил поваром или погонщиком мулов, мне бы и не пришлось этим заниматься. И к слову сказать, десять лет из двадцати четырех я служил личным телохранителем императора, так что моя маленькая невинная ложь была не так уж далека от истины. В общем, думал я, спорить со мной некому, и никого это не касается, кроме меня.

Так прошла большая часть года, посеянное мной зерно взошло ячменными колосьями, посаженные мной побеги превратились в лозу, мои бобы пережили сухой сезон, оливы избежали вредителей, плодового червя и гнили; и моя дорогая мама была все еще жива — что ж, земледелие учит терпению. Обратной стороной всего это, понятное дело, является то, что и сами вы пускаете корни. Каждое утро вы просыпаетесь, точно зная, где вечером уляжетесь спать и что будете есть. Иными словами, вы теряете тонус. Затем, когда небесная лепеха приземляется у вас на пути, вы оказываетесь не готовы. Вот же зараза.

Не знаю, чего ради я ради ужинал в тот вечер дома, вместо того чтобы перекусить в сарае, где мне и место. Кажется, Бландиния страдала желудком и не вылазила из постели, и мама принялась орать мне через двор принести угля, а когда я принес его, сказала, что ей так одиноко, и что один вечер в обществе своей старой матушки уж наверное меня не убьет. Вот так и вышло, что я неловко сидел на стуле, она развалилась на кушетке и мы играли в коттаб. (Не знаю, знакома ли вам эта игра. Это когда нужно выплескивать опивки из своей чаши в определенную цель — в горшок с уксусом, в собак, на левый сосок флейтистки. Мама любила играть в коттаб, как можно догадаться). Время шло, и мама все больше и больше косела; поначалу ее точность возросла, затем кучность снизилась, а затем у ее чаши отвалилась ручка, чаша упала на пол и разбилась, так что мне пришлось лезть в сундук и доставать новую. Вот так примерно мы проводили вечер. Безумное удовольствие.

— Ты знаешь, — пробормотала она — я пытался не слушать, но это было все равно как лежать в предрассветные часы в дождливую ночь и стараться не замечать звук капель, сочащихся через щели в кровле. — Ты знаешь, а ведь мне так приятно провести вечер спокойно, наедине с моим малышом. Очень приятно. Бог знает, почему это случается раз в год. Ты вообразил, что ненавидишь меня, а это не так — ты ведь и вправду хороший мальчик, просто чуть-чуть сраный эгоист, вот и все. Предпочитаешь спать в сарае с парой вонючих псов, чем здесь, со своей плотью и кровью. Это отвратительно, вот что я тебе скажу; но все равно, в целом ты хороший мальчик и я тебя прощаю.

Вот здорово, спасибо! — подумал я.

— Не так уж все и плохо, — хватило дурости мне ответить. — Ну то есть, у тебя есть общество Бландинии.

— Этой вонючей маленькой шлюхи? — мама плюнула и опрокинула кувшинчик с маслом. Она плевалась с большей убойной силой, чем персидский лук, когда хотела. — Один Бог знает, почему я пустила ее в дом, эту грязную суку. О, я вижу, как она ухмыляется, когда думает, что я на нее не смотрю, как будто говорит — я все про тебя знаю, старая перечница, ты в свое время была не лучше меня. Я хочу сказать, — всхлипнула она, — это каким же сыном надо быть, чтобы позволить грязной шлюхе так смотреть на твою собственную мать?

Я пожал плечами. Было поздно, и я с гораздо большим удовольствием посидел бы в хлеву со свиньями.

— Да что она может такого знать вообще? — сказал я.

— О, она знает, — вздохнула мама. — Потому что я ей рассказала. Бог знает почему. Просто как-то тема всплыла в разговоре, вот я все и рассказала. И теперь она вся такая становится надменная, когда думает, что я не вижу. Что ж, у нее нет никаких на то причин, потому что это, сука, правда. Я имею в виду, что между нами ничего общего. Она всего лишь полугрошовая шлюха из борделя, — она чуть выпрямила спину. — Не сравнить со мной. Я была личной любовницей римского военачальника. Это, знаешь ли, разница. Разница. Но замечает ли она? Да еще как замечает.

Я совершенно не желал все это слушать.

— Продолжай, — сказал я.

— Ох, да это и все, — сказала она. — Нечего больше рассказывать. Ну вот, смотри, амфора пуста. Ты собираешься рассиживать тут или все-таки сделаешь что-нибудь полезное хоть раз в жизни?

Я принес новую амфору и сломал печать.

— Ты, конечно, права, — сказал я как можно небрежнее. — Она пытается вообразить, будто похожа на тебя хоть капельку? Невероятная наглость, если хочешь знать мое мнение.

— Это так, — она ударила по столу кулаком. — Когда я связалась с Гнеем Домицием, мне было всего пятнадцать, я никогда не была с мужчиной, никогда не покидала дом и все говорили, что я хороша, как картинка. А уж он-то как был хорош — в этой своей броне, верхом на огромном черном коне. И так добр, так благороден, не то что эти запердыши, которые нынче выдают себя за аристократов. Нет, у него был характер…

— Мама, — попытался я перебить ее, но она не слушала.

— У него был характер, — продолжала она. — Он мог быть гнусным ублюдком, когда на него находило настроение, но таковы уж благородные — им не надо гнуться и лизать дерьмо, как заурядным людям. Никогда не платил долгов, если мог; был один случай, мы тогда были в Риме — тот жирный старый всадник подкатил к нему на рыночной площади и стал ныть насчет денег, как какой-нибудь сраный грек. Так вот он схватил его за шарф одной рукой, а другой рукой — большим пальцем — выдавил толстяку глаз, будто горошину из стручка. О, это был прекрасный мужчина, могучий лев. Я любила его, Гален, Богом клянусь. Я любила этого мужчину как никого до него и после него.

— Как ты сказала его звали? — спросил я. — Гней кто?

Она меня не слышала.

— Как я была горда в тот день, — продолжала она, — когда родился наш сын. Это произошло сразу после того, как его жена родила маленького Луция. Он подхватил нашего сына на руки и понес через двор. Я спросила — куда ты идешь? Он сказал — собираюсь представить нашего мальчика брату. Вот так вот. Мой маленький Каллист и его собственный полноправный сын; ему было все равно, они для него были одинаковы, его сыновья. Он любил меня, видишь ли, как я любила его. И вина целиком моя.

Я нахмурился.

— Какая вина? — спросил я.

— Ох, — она снова плюнула, на сей раз никуда не целясь. — Твой проклятый отец, вот какая. Один Бог знает, почему я была так глупа, когда у меня было все, что только можно пожелать: такой мужчина, и такая жизнь, как у царевны. Я была свободна и безгрешна, у меня не было никаких проблем; и я умудрилась запасть на этого вонючего ублюдка, твоего отца, простого слугу — да что там, грязного раба. Когда он узнал, мне было ужасно стыдно; я правда хотела, чтобы он убил и меня тоже, я этого заслуживала. Но нет, он сказал, что не сделает этого; ради малыша Каллиста, сказал он. Понимаешь? — она рыдала и крупные слезы падали в ее выпивку. — Он спас мою жизнь, мой милый малыш, а вы ее просрали — ты и твой отец, грязный ублюдок. Он вышвырнул меня в тот же день, меня и Каллиста — и тебя, конечно, только ты еще не родился и прятался у меня внутри, как отравленный шип. Если бы он только убил и меня тоже, с моим малышом все было бы хорошо — он бы позаботился о нем, достойно воспитал его, и теперь Каллист был бы благородным господином, как и заслуживал. Но теперь он мертв — он мертв, а ты жив, мелкое дерьмо — а я осталась с тобой и этой шлюхой. И это называется жизнь? Зачем вообще так жить? О да, конечно, я сама виновата, я заслужила, чтобы меня швырнули в эту дыру с сыном-безотцовщиной и еще одним на подходе, и чтобы папаша орал на меня, называл грязными словами и заставлял отскабливать двор от коровьего дерьма. Но было и другое время, — она опустошила чашу и швырнула на пол. — Он любил меня, а я любила его и сама все это растоптала.

— Так как его звали? — спросил я. — Гней…

— Гней Домиций, — она смотрела прямо сквозь меня, будто меня тут и не было. — Гней Домиций Агенобарб, внук Марка Антония, отец Нерона Цезаря; Нерона Цезаря, брата моего малыша. Он их познакомил, понимаешь, в тот самый день, когда родился Каллист. Жаль, я этого не видела. Вот, должно быть, было зрелище.

— Ладно, — сказал я. — А мой отец? Тот, которого убил Гней Домиций. Как его звали?

— Его? Ох, — она усмехнулась. — Он был просто грек или фракиец, что-то такое. И вообще он был раб и откликался на любое имя, каким бы его не звали. Собственного имени он и не заслуживал. Гней Домиций так ударил его мечом, что разрубил почти пополам. И поделом ему. Он был силен, мой Гней, как медведь.

— Извини меня на минуточку, — сказал я, поднимаясь. — Я только выскочу, чтобы проблеваться.

Так я и сделал, после чего почувствовал себя получше, но не слишком. А тоненький голосок откуда-то из глубины, не умолкая, твердил, что это лучше всего объясняет сходство Каллиста и Луция Домиция, самое простое объяснение — самое лучшее. Наверное, у моего папы был длинный, острый нос, как у крысы или у хорька. Поразительная эта штука — наследственность.

Когда я вернулся, она дрыхла на полу, скатившись с кушетки. Я смотрел на нее, на острые осколки чаши, и мельком подумал, что не худо бы довести до конца дело, которым пренебрег Гней Домиций Агенобарб много лет назад, раскрыв горло, как гороховый стручок, осколком. (Гней Домиций Агенобарб, старик Луция Домиция — кем он мне приходится, интересно? Отчимом? Есть ли для этого соответствующий термин в геральдике? Должен быть, это ж такая дотошная наука). Но я решил не пачкать рук.

Не мой стиль, да и не стоило из-за нее связываться с Фуриями. Я оставил ее лежать, где лежала, пересек двор и завалился спать.

Вы, наверное, дивитесь, как после такого я ухитрился заснуть. Но день был долгий, провел я его под жарким солнцем, а вечером употребил известный объем вина. В общем, я сразу провалился в сон, и снилось мне, что я снова в Золотом Доме, в маленьком дворе с пятью персиковыми деревьями, сижу на стуле слоновой кости, а Сенека объясняет мне, рисуя тростью в пыли сложные диаграммы, как одно уравновешивает другое: любовь мамы и Гнея Домиция и любовь Луция Домиция и Каллиста. Гней Домиций убил моего отца, но я убил Каллиста, чтобы спасти Луция Домиция. Я любил Луция Домиция, но он оставил меня ради флейстиста, поэтому было бы совершенно правильно и математически необходимо, чтобы я убил Луция Домиция; оставалась мать, как остаток при делении. Он попытался доказать свои выводы вычислениями, и дошел до утверждения, будто насилие, учиненное Луцием Домицием над Бландинией в детстве, получилось из разности суммы меня и Гнея Домиция и Каллиста, возведенной в квадрат, когда гигантская коровья лепешка вдруг шлепнулась с небес и совершенно погребла его под собой — только кончик крысиного носа остался торчать наружу. Тут мать позвала нас на ужин и я проснулся.

Двадцать

Каждый, говаривала моя старушка-матушка, к чему-нибудь да годен; в целом, я склонен с ней согласиться. Например, знавал я как-то одного парня, тупого, как деревянная лопата. Спроси его, сколько будет два плюс два — и он беспомощно вылупится в ответ; чудо, что он научился говорить, до того был тупой. Но дай ему долото, молоток и пилу, и с их помощью он сотворит что угодно. Или возьмите Луция Домиция: по большому счету не что иное, как перевод места и провианта и чистое наказание для любого, кто его знал, но на арфе он играл очень неплохо.

Или возьмите меня. Список занятий, в которых я ни уха ни рыла, практически бесконечный, но в пахоте мне нет равных. Это, разумеется, легко объяснимо: я маленький, тощий и легкий, так что должен упираться одной ногой в подножку, чтобы плуг не вылезал из грязи. Это означает, что я должен прыгать вслед за ним на второй ноге, как разборчивый дрозд, выклевывающий из борозды червяков. Но при этом мне всегда удается выдержать прямую линию, а следующую борозду положить строго параллельно предыдущей. Бывало, старики из Филы подходили ко мне, чтобы сказать, что у меня получается почти так же хорошо, как у них в мои годы — а это дорогого стоит.

Итак, на следующее после визита к маме утро я запряг мулов (я ведь уже говорил, вроде, что ненавижу мулов?) и отправился на полуакровый участок в самом конце дороги. Занятный это был участок. Насколько я знал, он всегда принадлежал нашей семье — со времен старого Эвпола. Со всех сторон его окружала чужая земля, так что надо было пробираться по межам, чтобы попасть на него, а располагался он далеко-далеко от всех прочих наших клочков. Но он давал пять к одному даже в самый скверный год, а однажды, когда я был ребенком, дед получил с него восемь к одному, Бог знает, как ему это удалось. Это длинная, узкая терраса с крутой стеной, так что надо выбирать — либо оставлять нераспаханной добрую четверть в дальнем конце, либо не расслабляться ни на секунду — потому что в противном случае вы рисковали угодить под плуг, причем на террасе уровнем ниже.

Мне это подходило как нельзя лучше, поскольку я намеревался сконцентрироваться, как маньяк, чтобы полностью оградить свой ум о непрошенных мыслях о предыдущем вечере.

Я пахал все утро, прокладывая каждую борозду впритык к соседней, добиваясь, чтобы они получались прямыми, как стрелы. Закончив с этим, я вернул мулов и плуг на место, взял в сарае мотыгу и еще раз отправился на участок, чтобы разбить комья и вообще подготовить его к севу. Плеяды сели несколько дней назад, так что я уже отстал от расписания, а что поделаешь — надо было собрать оливки и отжать масло, прежде чем оно начало из них сочиться.

Как я, наверное, уже сообщал, разбивание комьев — не самое любимое мое занятие; нисколько не облегчала моего положения и мотыга Смикрона, которую я схватил по ошибке. Ладони у Смикрона были гораздо крупнее и шире моих, так что я едва мог обхватить рукоять. Как вы прекрасно понимаете, работать было крайне неловко, и очень скоро запястья и предплечья у меня заныли, как зубы. Разумный чувак на моем месте бросил бы это дело и сходил за своей собственной мотыгой, но я не таков. Я решил не сдаваться, как будто решил, что и поделом мне, пускай все болит. Уже наступили сумерки, когда мне удалось закончить работу примерно на треть; я решил, что на один день достаточно и направился домой.

На полпути через владения моего соседа Эсхина росла маленькая смоковница. Когда я проходил мимо, она вдруг громким шепотом обратилась ко мне по имени.

Я не привык, чтобы деревья разговаривали со мной в таком тоне, а потому остановился и посмотрел на нее.

— Гален! — повторило дерево. — Это я! — и из-за него выполз не кто иной, как Луций Домиций.

Поставили себя на мое место? По правде говоря, мысли, заполнившие в тот момент мою голову, были слишком запутаны, чтобы можно было их передать. Я даже не знал, с чего начать — настоящий клубок. И что, скажите на милость, я должен был ему сказать? Прежде всего, я по-прежнему зверски злился на него, за то что он променял меня на этого своего дружка-флейтиста — выкинул меня в канаву сразу же, как смог отскрести от подошвы своего башмака.

Учитывая и это, и рассказ мамы, можно смело утверждать, что я произнес блестящую речь.

— Привет, — сказал я.

— Заткнись и слушай, — ответил он, оглядываясь через плечо. — Я не знаю, проследили ли за мной досюда; вообще это только вопрос времени. Послушай, мне надо где-то спрятаться, а ты должен найти корабль, на котором я мог бы добраться до Гибернии, и как можно скорее.

Я ничего не понимал.

— Гиберния? — переспросил я. — Какого хрена тебе понадобилось в Гибернии?

Он нахмурился.

— Это самая далекая страна в мире, — сказал он, как будто это было совершенно очевидно даже для такого тупореза, как я. — Ты мне поможешь или что?

— Притормози на секундочку, а? — сказал я. — Кто за тобой гонится? Что происходит?

Он оскалился.

— Мы обязательно должны вести эту беседу посреди поля? — сказал он. — Почему ты не способен сделать ничего, не разводя споров и разговоров?

— Ладно, — сказал я. — Хорошо. Пошли.

Он устроил настоящий спектакль — всю дорогу крался, пригнувшись, вдоль обочины; полагаю, пытался сделаться незаметным, но в итоге выглядел подозрительней некуда. Если бы мы напоролись на кого-нибудь из соседей, тому хватило бы одного взгляда, чтобы кинуться домой и рассказать семье, что он видел Галена в компании странного типа, который то и дело нырял к самой земле, а к утру эта история обошла бы всю Филу.

— Итак, — сказал я, пытаясь не обращать внимания на его идиотское поведение, — можешь ты наконец рассказать, что произошло?

— Проблема, — сказал он. — Филократа арестовали.

До чего же грустно слышать, подумал я; о, не обращайте внимания.

— Да не может быть! И чего он натворил? Спер столовый прибор на одном из выступлений?

— Не говори ерунды, — прошипел Луций Домиций. — Он никогда ничего подобного не делал, он человек искусства. Нет, я должен был встретиться с ним на рынке, но опоздал, а когда пришел, его уже не было. Я спросил одного знакомого, не видел ли он его, и знакомый сказал — да, он стоял у колодца, никого не трогал, когда его схватили двое солдат и здоровенный уродливый мужик, с виду похожий на гладиатора. Скрутили ему руки за спину, ни слова не говоря, и потащили прочь.

Я не был уверен, что мне понравилась эта история — и не потому, что я так уж волновался за Филократа, ясное дело.

— Есть предположения, почему? — спросил я.

— Заткнись и узнаешь. В общем, я пошел к префектуре; думал испробовать одну из наших старых схем — с помощью которых я обычно вытаскивал тебя из каталажки, когда тебя прихватывали. Видит Бог, у меня богатая практика. Хотел попробовать ту, где я хозяин, а ты мой никчемный раб, который постоянно попадает в неприятности. Я зашел в сторожку и спросил, нет ли у них такого-то и такого-то и рассказал свою историю; мне сказали, что никого похожего у них нет. Что ж, это означало, что его забрала не обычная стража, а значит, дело не в заурядной краже или антиобщественном поведении. Но я, конечно же, понятия не имел, с чего начинать поиски. Поэтому я пошел шататься по городу, пытаясь придумать план действий — и тут, просто по случайности, кое-кого увидел.

— Ладно, — сказал я. — Кого?

Он вздохнул.

— Помнишь, когда мы были на Сицилии, — сказал он, — и напоролись на кортеж наместника, ты устроил дурацкое представление, когда он стал задавать тебе вопросы?

Я не был уверен, что именно так все было, но не стал спорить.

— Да, — сказал я.

— Так вот, помнишь того верхового, который зарубил наших мулов? Это был он.

Потребовалось некоторое время, чтобы переварить его слова.

— Здесь, — задал я дурацкий вопрос. — В Афинах?

Луций Домиций энергично кивнул.

— Никаких сомнений, — сказал он. — Я разглядел его отчетливо, не больше чем с пяти шагов. Слава Богу, он с кем-то разговаривал и не видел меня. По крайней мере, я так думаю. В общем, я свалил оттуда так быстро, как только смог. Выбрался из города и сразу сюда, по дороге спросил двух старикашек, где ты живешь; когда я добрался до твоего дома, тебя там не оказалось, разумеется, но во дворе торчал работник, и он сказал мне, где тебя можно найти. Суть в том, — продолжал он, — что если я без труда тебя разыскал, то он найдет еще быстрее. Как я понимаю, его люди уже могут поджидать нас там. Я имею в виду, всем известно, что вы с братом — из Филы. И это единственная причина, по которой наместник явился в Афины.

Я чувствовал себя так, будто меня пнули в живот.

— И что, по-твоему, мы должны делать? — спросил я его.

Он пожал плечами.

— Невозможно сказать наверняка, — заявил он. — Но есть одна идея. Я спрячусь вон в той оливковой рощице у начала дороги, а ты сходишь домой и посмотришь, все ли чисто. Если ты вскорости не вернешься назад, я пойму, что ты попался, и смоюсь. Если все в порядке, ты сможешь меня спрятать, а потом найти мне место на корабле. Как только я свалю отсюда, сиди тихо и жди их появления. Они обыщут твой дом, конечно, и допросят тебя, так что тебе надо будет наврать им что-нибудь: типа, да, он был тут пару дней назад и говорил что-то про Коринф с заездом в Мегару; что угодно, лишь бы сбить их со следа, — он немного подумал. — Лучше всего дать им немного тебя побить сначала, чтобы они думали, что выколотили из тебя эти сведения. При таком раскладе они с большей вероятностью в них поверят.

Я кивнул.

— Я могу спровоцировать их сжечь мои сараи и вырубить виноградники, — сказал я. — А может, даже переломать мне ноги или отрубить правую руку.

— Как угодно, — сказал он. — Детали я оставляю на твое усмотрение. Но всем известно, что ты от рождения трус, поэтому, может, не стоит заходить так далеко. Ровно настолько, чтобы получилось достоверно. Думаю, мне надо оторваться по крайней мере на четыре дня — после этого, даже если они выяснят, на каком корабле я уплыл, то не смогут догнать меня посуху. А, и еще мне нужны деньги, конечно, смена одежды и все такое.

Я посмотрел на него.

— Можешь забрать мою рубашку, — сказал я, — только она на тебя не налезет.

Он только кивнул.

— Тот работник, которого я видел, — сказал он. — Он примерно моего размера. Наверное, его шмотки мне подойдут, я не брезгливый.

— Ты ублюдок, — сказал я. — Ты самовлюбленный тупой козел.

Этого он не ожидал.

— Да что я такого сделал? — жалобно сказал он.

— Ох, да ради всего святого, — сказал я. — Ты появляешься в городе, практически восстав из мертвых — и как ты меня встречаешь? Да знать меня не желаешь, вот как. О нет, типа, ну ладно, пару минут я могу на тебя потратить, а лучше заскочи попозже, сейчас мы с моим новым дружком Филократом страшно заняты, так что проваливай. Ты слышал, что он сказал? — добавил я в бешенстве. — Он назвал меня фермером! Кто этот фермер, сказал он, и это при том, что я стоял тут же!

Луций Домиций удивился.

— Но ты же и есть фермер, — сказал он.

— Это не… — я подавил желание заорать на него. — Дело не в этом, — сказал я. — Дело в том, что ты возникаешь и обращаешься со мной, как будто от меня воняет, а теперь ты хочешь, чтобы я позволил римлянам запытать себя ради того, чтобы ты успел сбежать. Ну так вот: пошел ты в жопу, потому что я не собираюсь этого делать. Ни за что, — добавил я на тот случай, если он еще сомневался.

Он нахмурился.

— Дурацкая позиция, — сказал он. — Давай будем реалистами. Они явятся сюда, а сюда они явятся, разыскивая меня — неважно, хочешь ты мне помогать или нет. Возможно, тебя немного поколотят независимо от того, что ты им скажешь. В конце концов, ты прославился на весь обитаемый мир, как неисправимый лжец. Вряд ли они ожидают узнать от тебя правду безо всяких мер убеждения, — он вздернул голову. — Так вот, раз уж это все равно произойдет, ты мог бы с тем же успехом оказать мне услугу. Нет, меня беспокоит только то, насколько ты подходишь для этой задачи. Но мне придется положиться на тебя, потому что больше не на кого. Я только надеюсь, что у тебя получится, вот и все.

Ну, что я мог на это сказать? Остаток пути до дома я дулся. Он остался в оливковой роще, а я пошел по дороге к моей прекрасной ферме, чувствуя себя так, будто выхожу на арену в Риме, на которой меня поджидают ревущие львы.

Но с виду все было спокойно. Никаких солдат, готовящихся меня схватить.

Никаких лошадей, привязанных во дворе. Вообще никого вокруг — все как и должно быть. Я подошел к сараюшке, из-под двери которой пробивался свет.

Смикрон и Птолемей спокойно готовили ужин. С тех пор, как я ворвался к ним в самый неподходящий момент, я стал проявлять особую деликатность, когда знал, что они внутри — стучал три раза и ждал, когда мне откроют. Я спросил, не видели ли они незнакомцев поблизости, и они сказали — нет.

Звучало хорошо, но я решил, что лучше перебдеть, чем недобдеть; глубоко вдохнув, я пошел через двор к дому. Очень мне не хотелось туда заходить; в конце концов, в последнюю встречу с мамой я услышал такое, что чуть все кишки не выблевал во дворе. Но она или не помнила ничего, или решила притвориться, что ничего не произошло. Меня устраивало и то, и другое. Она была, разумеется, не совсем чтобы трезва, но по крайней мере не валялась на полу, распевая Гармодия. Так или иначе, она сказала, что никаких незнакомцев на ферме сегодня не видела, а кроме того (как будто мне было до этого дело) Бландиния чувствовала себя лучше, но все еще нездорова.

Что ж, поблагодарим за это Бога, сказал я себе, закрывая за собой дверь; то, что Бландиния в теме, совершенно вылетело у меня из головы. Я потрусил назад и сказал Луцию Домицию, что бояться нечего и можно идти. Вообще-то он просил дважды ухнуть филином, если все спокойно, но я был не в настроении.

Оставалось только понять, куда его деть. Определенно, о доме можно было забыть. Наш сарай тоже не годился, потому что чем меньше народу его увидит, тем лучше. Оставался амбар, конюшня и хлев. Я выбрал хлев, в основном из вредности. Потом я вернулся в сарай и перекусил супом и хлебом в компании парней. Суп оказался хорош, и я решил, что не худо бы угостить и Луция Домиция. Но это означало необходимость придумывать какое-то объяснение для Смикрона и Птолемея, а я и так весь день грел голову.

На следующее утро, впрочем, я встал пораньше (из-за всех этих дел спалось все равно не очень) и смог завладеть горбушкой хлеба и набрать кувшин воды из корыта во дворе, не привлекая внимания этих двоих. Луций Домиций дрых, зарывшись в сухую бобовую ботву, что твой котенок. Я пихнул его сапогом и сказал:

— Завтрак.

Он определенно был голоден, потому что почти не гундел по поводу черствости хлеба и странного цвета воды. Он даже поблагодарил меня, что прозвучало весьма необычно.

— Да пустяки, — сказал я неловко. — Слушай, насчет корабля. Это будет непросто, если ты настаиваешь на Гибернии. Это не самый обычный пункт назначения.

Он кивнул.

— Я тоже об этом думал, — сказал он. — Даже если из Афин и ходят туда корабли, ждать их придется месяцы. Так вот, я подумал, что ты мог бы найти борт до Массилии — это не должно быть трудно — а там я либо сяду на следующий корабль, либо пересеку Галлию и уже оттуда переберусь в Британию. На самом деле, — продолжал он, — неважно, куда бежать, лишь бы подальше. Посмотри, что сейчас есть в гавани Пирея и выбери на свой вкус.

В устах Луция Домиция эта речь звучала почти как извинение. Я чуть не растрогался.

— Конечно, — сказал я. — Съезжу сегодня в город и попробую что-нибудь сделать.

— Спасибо. — Воцарилось неловкое молчание, но он, казалось, испытывал большую неловкость, чем я, так что я не стал его нарушать. Наконец он глубоко вздохнул и сказал:

— Просто убраться подальше — и все. Не так уж много я прошу, а?

Я подумал над этим.

— Нет, — сказал я. — И правда немного.

Он покачал головой.

— Я правда думал, — сказал он, — после того, как единственный уцелел в кораблекрушении… ну, я тогда не знал про тебя… на самом деле убедил себя, что боги сохранили мне жизнь с какой-то целью, как будто доиграли в свою игру и освободили меня наконец. Я честно думал, что свободен и безгрешен.

— И все твои проблемы остались позади?

— Что-то в этом духе. И вот я сижу здесь и собираюсь отчалить на край земли. Забавно, правда?

— Оборжаться, — ответил я. — Хочешь, поеду с тобой?

Не знаю, кто был больше потрясен этими словами, он или я. Бьюсь об заклад, что я. Я вовсе не собирался этого говорить, но когда слова прозвучали, я понял, что думал об этом. И вот это меня потрясло.

— Чего? Ты имеешь в виду — бросить дом и отправиться со мной в Гибернию?

— Да. Или куда там ты собрался.

Он посмотрел на меня.

— Зачем? — спросил он.

Я чуть не ударил его.

— Ну, — сказал я, — просто подумалось, может, ты не откажешься от компании, мало ли.

— Но мне казалось, ты здесь счастлив. Остепенился. Делаешь то, что всегда хотел делать и так далее.

Я кивнул.

— Это верно, — сказал я. — Так и есть.

— Тогда зачем, Бога ради, бросать все это ради того, чтобы сбежать в какое-то богом забытое место, о котором ты даже не слышал?

— Потому что… — проклятье, подумал я, будь я проклят, если скажу, почему. — Значит, не хочешь?

— Я этого не говорил, — произнес он чуть-чуть слишком быстро. — Но какой в этом смысл?

Совершенно никакого смысла, подумал я и поэтому решил соврать. Да простит меня Бог, при желании я способен быть совершенным ничтожеством.

— Слушай, — сказал я. — Я тут родился и вырос. Прекрасно. На ум мне не приходит ни единого места, где бы я предпочел оказаться. Когда этот… когда капитан судна, который подобрал меня, спросил, куда я хочу отправиться, я сказал — сюда. И вот я здесь. Я сплю в сарае с двумя рабами-сирийцами, потому что не решаюсь войти в дом, потому что я не могу находиться в одном помещение со своей бухой матерью дольше, чем требуется, чтобы проглотить оливку. Я начинаю работать на восходе, пашу, как вол, вырубаюсь на закате. Думаю, я все-таки не создан для этой жизни.

Он посмотрел на меня.

— Понимаю, — сказал он. — Видишь ли, именно в этом мы с тобой и различаемся. Всю жизнь я хотел только одного — играть; не важно, где, и неважно, кому, да что там, мне было неважно, слушает ли меня кто-нибудь вообще. И всю жизнь это было единственное, чего я делать не мог — ни в Золотом Доме, потому что это было неприлично, ни бродягой — из страха быть узнанным — пока, как я думал, боги не передумали и не инсценировали мою смерть, чтобы все в мире были уверены, что я мертв. После этого я был уверен, что освободился: я оказался в Афинах, лучшем городе мира для музыкантов и поэтов, я зарабатывал на жизнь — на честную жизнь, будь я проклят — просто играя музыку в компании друга, которые любил ее так же, как я, друга, с которым я мог поговорить о поэзии, искусстве и всех важных для меня вещах. Все стало правильно, если ты понимаешь, что я имею в виду. И одна мысль, что все вернется к тому же — мы с тобой опять бродяжничаем, лжем, обманываем, находясь всего на какой-то шаг впереди преследователей, если повезет — проклятье, Гален, да я лучше умру. Это не жизнь, это настоящая пытка. Сам царь Плутон не мог бы выдумать ничего ужаснее. Нет, я поеду один; а что касается тебя, Бога ради, попытайся использовать выпавший тебе шанс и будь тем, кем и должен был стать. Может, это и не идеальное место в жизни. Жизнь вообще не идеальна. Ради всего святого, Гален, ты сам не понимаешь, какой ты счастливец. Знаешь что? Я тебе завидую. Серьезно, завидую, веришь ли? Ты вернулся домой. Как будто заснул в шестнадцать, проснулся двадцать четыре года спустя, встал и пошел работать, как будто ничего и не произошло. Тебе так, мать твою, повезло, что невозможно поверить.

Я поднялся.

— Прекрасно, — сказал я. — Поеду в город и устрою тебя на корабль. А после этого я тебя никогда тебя не увижу, а ты никогда не увидишь меня, — я отвернулся. — Наверное, ты прав. Так будет лучше для нас обоих.

— Я так думаю, — сказал он. — В конце концов, десять лет на дороге — и можешь вспомнить хоть один хороший день? Я не могу. Смотри на это так, что Каллист умер ради того, чтобы мы оба могли жить. Если мы не используем нынешнюю возможность, не решим, что мы должны делать и не будем следовать потом этому решению вечно, то получится, что он умер ни за что, — он вздохнул. — Знаешь что? Когда я подумал, что ты утонул, то сначала по-настоящему расстроился.

Расстроился, подумал я. Ну что же. Это же почти так же неприятно, как опоздать на корабль или потерять ручного кролика.

— Но потом, — продолжал он, — поразмыслив над этим, я решил, что надо смотреть фактам в лицо. Мы с тобой ничего хорошего друг от друга не видели. Мы были как два человека посреди моря, которые пытались друг друга спасти и в результате оба утонули. Когда я понял, что наконец сам по себе… знаю, звучит ужасно, но ты понимаешь, что ничего плохого я в виду не имею… я вдруг почувствовал себя как раб, который получил свободу по завещанию хозяина. Мне было грустно, конечно, и в каком-то смысле я испытывал благодарность; но в основном это было такое ощущение, как с ноги моей сняли огромный груз, и я снова могу плыть и дышать. Наверное, у тебя были похожие ощущения, да?

Я повернулся и посмотрел на него.

— Сказать по правде, — произнес я. — Я больше беспокоился о собственной шкуре. Мысль о тебе пришла мне в голову гораздо позже.

— Что ж, — сказал он. — Вот видишь. Ну, то есть, мы же друзья — думаю, друзья, после всего, через что нам пришлось пройти; что-то вроде армейских приятелей, если угодно. Но у нас никогда не было ничего общего, кроме опасностей, с которыми мы сталкивались, жуткой говенности жизни и людей, которых мы потеряли. Но не больше этого; товарищи, союзники в общем деле; в наших интересах было держаться друг друга, пока мы, наконец, не станем свободны и безгрешны. Вот и все. Мы друг другу не принадлежим, ты и я; мы не любовники и не братья. Теперь мы достигли этой общей цели и можем разбежаться к обоюдной выгоде. Ты же понимаешь это, не так ли?

— Да, — сказал я.

— Я так и думал. Это же само собой разумеется. И я хочу, чтобы ты знал — было очень любезно с твоей стороны предложить отправиться со мной, хотя я догадываюсь, что на самом деле ты не хотел идти, но думал, что ты мне нужен или типа того. Полагаю, ты думал, что так захотел бы Каллист. Но это не так, уверяю тебя. Он хотел чтобы двое, о ком он больше всего заботился, нашли свое место в жизни и остались на нем. Разве ты не согласен?

— Конечно, — сказал я.

— Тогда все в порядке, — он ухмыльнулся. — Знаешь, что? Я беспокоился, что ты смотришь на это по-другому. Лишний раз показывает, что всякий раз выясняется, что мы совсем не знаем тех, кого вроде бы знаем очень хорошо. Я почему-то забрал себе в голову, что приглядывать за тобой — мой долг; наверное, из-за Каллиста — в смысле, раз я стоил тебе твоего брата, то должен занять его место. Но это же глупо, да?

— Очень глупо, — сказал я. — Все обстоит так, как ты только что описал. Армейские приятели, именно так. То есть, так всегда и происходит, верно? Они демобилизуются и разбегаются в разные стороны, клянясь всегда поддерживать связь. А потом, через два или пять лет, они или полностью забывают друг друга, или встречаются и обнаруживают, что им совершенно нечего сказать друг другу, потому что у них никогда и не было ничего общего. Вот это тупость, да.

Он кивнул.

— Давай просто притворимся, что мы десять лет провели вместе в армии, и так и оставим, — он выглянул из-за косяка. — Не хочу тебя подгонять, но если ты собираешься добраться до города, найти корабль и вернуться дотемна, то тебе пора в путь.

— Ты прав, — сказал я.

Я взнуздал лошадь и направился к городу; и всю дорогу думал о том, что мне, по крайней мере, не пришлось идти пешком. Как бы скверно не обстояли дела, они всегда могут стать еще хуже — хотя бы на самую малость. Не могу припомнить, от кого я это слышал в детстве. Вероятно, от матери — выражение в ее духе.

Найти корабль оказалось гораздо проще, чем я думал. Уже на четвертом корабле мне сказали, что они направляются на Черное Море — в Танаис на землях роксоланов, где бы эти земли не располагалась. Парень с корабля сообщил, что это безнадежная дыра — испепеляющая жара летом, зимой мороз, от которого жопа отваливается, виды сводятся к бесконечным пшеничным полям до горизонта, а еще дикари… ну, они дикие, и это в хорошие дни. Я ответил, что именно такое место и ищет мой друг, и заплатил ему пятьдесят драхм.

Поскольку я покончил с этим делом раньше, чем планировал, у меня осталось время заглянуть на рынок и кое-что прикупить. Две пары сапог, например, три туники, два тяжелых зимних плаща, пояс, сумку из козьей кожи, широкополую кожаную шляпу; я даже приобрел подержанный меч (ну, он стоил дешево, а к тому же никогда не знаешь, что пригодится). Потом я заехал в банк и забрал двести сестерциев. Сердце у меня мягкое, но всему есть предел.

Затем снова домой, вверх по склону с кошельком, звякающим у моего бедра, меч засунут между коленом и попоной, а комплект первооткрывателя спрятан в сумку, повешенную через плечо. На все про все ушло почти триста сестерциев, ни одного из которых я больше никогда не увижу. Тем не менее я мог себе это позволить, а кроме того, за каждую вещь я заплатил едва ли половину реальной цены.

Было уже темно, как в колодце, когда я добрался до Филы; хорошо, что я вырос здесь и знал дорогу. Я въехал во двор, завел лошадь в конюшню и привязал ее; свалил здесь же барахло Луция Домиция, потому что не было никакого смысла тащить его к себе в сарай — пришлось бы объяснять Смикрону и Птолемею, на что оно мне понадобилось. Перво-наперво, подумал я, надо перехватить какой-нибудь еды и выпивки покрепче, а уж потом я вернусь сюда, обихожу лошадь, отнесу Луцию Домицию его вещи и расскажу про корабль. Что мне требовалось, так это лампа, потому что я хотел видеть его лицо, когда он узнает про Танаис и диких роксоланов. Не то чтобы я от природы злобен, но по всему выходило, что я заслужил это маленькое удовольствие.

Я отворил дверь и вошел в сарай. Кто-то закрыл ее за моей спиной.

Их было пятеро. Двоих я узнал. Первым был верховой наместника Сицилии, который прикончил наших мулов. Вторым — сам наместник.

Остальных я никогда не встречал; впрочем, если бы я посещал гладиаторские бои, то мог бы увидеть их на арене, надо думать. Без сомнения, они относились к этому типу. Их выдавали белые шрамы и могучие плечи.

Также присутствовали: два моих сирийца — их подвесили за большие пальцы к стропилам; мама, трезвая и белая, как свежий сыр, привязанная к стулу; Бландиния, прислонившаяся к стене с самодовольным видом. Никаких признаков Луция Домиция; помимо него все население фермы собралось в сарае.

Никаких шансов прорваться к двери: один из гладиаторов прислонился к ней спиной, с профессионально зловещим видом сложив руки на груди. Не было никакого смысла что-то говорить, поэтому я просто стоял и ждал, что произойдет дальше.

Наместник поднялся; до этого он сидел, примостившись на краешке большого сосуда для масла, как огромная бабочка-урод.

— Гален, не так ли? — сказал он. — Я был уверен, что откуда-то знаю тебя.

Я кивнул.

— Очень хорошо, — сказал он. — Один из вас присутствует, теперь нам нужен второй.

Я изобразил тупицу. У меня была изрядная практика, в конце концов.

— Ты о ком? — спросил я.

Он рассмеялся.

— Ну, — сказал он. — на самом деле я ищу Нерона Цезаря, но если тебе угодно, подойдет и твой брат Каллист. Любой из них сгодится. В конце концов, что мне в имени?

Тут мама разразилась рыданиями и принялась визгливо кричать — ничего хуже в данным обстоятельствах придумать было нельзя; один из гладиаторов вмазал ей по лицу. Она заткнулась так быстро, что я пожалел, что сам об этом не подумал.

Ручной кавалерист наместника схватил меня за руку и заломил ее за спину. На случай, если вы не в курсе — это довольно больно.

— Пожалуйста, — проныл я, — я не знаю, о ком ты говоришь.

За свою жизнь я наговорил много глупостей, но ни одной глупее этой не было. Несколько мгновений я был уверен, что кавалерист сломает мне локоть — это было ужасно, потому что локоть никогда не срастется, как надо, а я фермер и обе руки мне нужны в рабочем состоянии. Но в самый последний момент, демонстрируя обширную практику, он остановился. Это меня разговорило.

— Ладно, — сказал я. — Я извиняюсь.

Бландиния рассмеялась; прекрасный же из тебя получился герой, как будто бы говорила она. Однако никакого героизма в сломанной руке нет — любой дурак способен сломать руку, даже такой трус, как я. Героизм заключается в умении найти способ сохранить руку целой. Поэтому я не стал обращать на нее внимания и сказал:

— Он в конюшне.

Наместник кивнул.

— Прекрасно. Вы двое, — сказал он, кивая своим людям. — Пойдите и приведите его. Мы убьем обоих здесь, я хочу посмотреть на это.

Что ж, я ему верил. Большие они любители поглазеть, эти ваши римские сенаторы; затем они и выстроили все эти огромные театры, стадионы, арены и ипподромы — в качестве памятников любви богатых ублюдков сидеть на заднице под навесом и наблюдать, как целые толпы бедолаг испытывают боль. Конечно, он хотел посмотреть, чтобы просмаковать этот момент, покатать его во рту, как изысканное вино (доставленное к столу на его вилле из какого-то далекого места). Для меня же, думал я, ничего хорошего в этом не было. Меня зарежут, как куренка, в собственном доме перед лицом сенатора; после этого он отправится домой, может быть, задержится на пару дней на постоялом дворе в Афинах, брюзжа по поводу еды и постельного белья, поднимется на зафрахтованный лично для него корабль и уплывет в Рим жить своей жизнью; а меня уже не будет. Я целиком и полностью закончусь, исчезну — только потому, что оказался в неправильном месте в неправильное время; меня крепко держат здоровенные мужики, так что ничего с этим поделать я не могу. Да ну его в жопу, подумал я. В конце концов, только последнее чмо уходит тихо.

— Погодите, — сказал я.

Дураками они были бы, став меня слушать, но они прислушались.

— Ну? — сказал наместник, а те двое остановились.

Я лихорадочно вспоминал устройство конюшни, дюйм за дюймом.

— Он скользкий тип, — сказал я. — Этим двум клоунам ни за что его не поймать. Он выберется в темноте через заднюю дверь или через сеновал. То есть, если услышит, что кто-то идет.

Наместник посмотрел на меня.

— Ну? — повторил он.

— В то же время, — продолжал я, — если я войду в конюшню и позову его, он вылезет, ничего не подозревая; и тогда вы сможете его схватить. Это если ты меня отпустишь, конечно.

Наместник на мгновение задумался: взвешивал возможные выгоды и потери, принимал обоснованное деловое решение.

— Нет, — сказал он. — Это невозможно. Но я скажу тебе, на что я могу согласиться. Если ты поможешь мне поймать Нерона Цезаря, я не убью твою мать. Сойдемся на этом?

Он воображал себя большим умником. Очень хорошо.

— Но ты не можешь так поступить, — сказал я. — Я имею в виду, она же не имеет никакого отношению к этому делу, ее вообще не за что убивать.

Он кивнул.

— Я склонен согласиться, — сказал он. — Так что скорее всего я ее не убью, и потому надеюсь, что ты примешь мое предложение. В противном случае… — он пожал плечами. — Мне, в общем-то, все равно. Решать тебе.

— Ладно, — быстро сказал я. — Я сделаю, как сказал, а ты ее отпустишь. Но надо, чтобы твои люди встали там, где я скажу; иначе останется возможность, что он все-таки сбежит.

Он снова задумался, потом кивнул.

— Но Кальпуриан, — должно быть, он говорил о комнатном кавалеристе, — будет стоять у тебя за спиной с ножом, приставленным к горлу твоей матери. Договорились?

— Конечно, — сказал я.

— Прекрасно. Тогда вперед. Ты не представляешь, как мне хочется это увидеть.

Его ошибка, разумеется, заключалась в том, что он привел слишком мало народу. Самоуверенность, понимаете? Для меня даже просто дышать было непосильным трудом, я был не способен к самым простым действиям, не говоря уж о мудреных и деликатных. Но какого хрена; представь, что ты в очередной камере смертников, сказал я себе. Все будет хорошо.

Я расставил гладиаторов вокруг конюшни и сказал им не шуметь, чтобы не спугнуть Луция Домиция. Бландиния тоже пошла с нами, что меня вполне устраивало. Тонкая работа требует аккуратности. Я взял лампу и медленно отворил ворота конюшни.

— Луций Домиций, — позвал я. — Все в порядке, это я.

Ну, если вы и вправду так умны, как мне кажется, то помните, что Луция Домиция вообще не было в конюшне, он сидел в хлеву. Я не забыл об этом, если вы вдруг так подумали. Напротив, я совершенно точно знал, что именно было в конюшне и (как я искренне надеялся) в каком именно месте; в противном случае у меня бы просто не хватило времени — три-четыре лишних секунды и все было бы кончено. Если бы я только знал обо всем заранее, то проявил бы больше внимания и приготовился. И тогда прекрасная новая двузубая мотыга, которую я только позавчера наточил, стояла бы именно там, где нужно — рядом с большой копной свежей соломы и бобовой ботвы.

— Луций Домиций? — снова позвал я, делая пару шагов внутрь. — Все в порядке, я один. Я нашел тебе место на корабле.

Прямо за моей спиной стояли гладиатор и кавалерист с мамой в обнимку. Как я и надеялся, они остались за воротами, чтобы их не заметили. В результате у меня было пять шагов форы, что означало время на два удара сердца, по истечению которого они сообразят, что я задумал и подберутся достаточно близко, чтобы меня остановить. Если мотыга и солома располагались в шести шагах от двери, мне конец. Все теперь зависело от моей памяти: моя жизнь, жизнь Луция Домиция, весь этот петушиный бой. Чудесный расклад.

Я сделал еще один неторопливый шаг, а затем пять запланированных быстрых. В тот момент, когда моя правая рука потянулась за мотыгой (хвала богам, она оказалась на месте), левая швырнула лампу в кучу ботвы. Когда она занялась огнем — нужно видеть, как горит это добро, буквально как ламповое масло — я крутанулся на пятках, взмахнул над головой тяпкой и опустил ее туда, где, по моим расчетам, должна была оказаться голова гладиатора. Понимаете, у меня не было ни секунды, чтобы посмотреть, все надо было делать вслепую, по предположениям.

Я промазал. К счастью, промазал я не сильно. Вместо того, чтобы разнести ему башку, как яйцо, я рубанул его по правому предплечью, так что зубы пробили плоть по обе стороны от кости. Я даже не знал, что способен ударить так сильно; но я же был фермером, а не каким-то там тощим маленьким вороватым греком, и провел немало часов в компании тяжеловесной мотыги, слава Богу.

Неважно; гладиатор разинул рот, но не издал ни звука. Когда я крутанул мотыгу, освобождая зубья, он завизжал; углом глаза я заметил, как кавалерист перерезал маме горло; мои расчеты допускали такую возможность, так что все нормально. В конце концов, я с самого начала знал, что без потерь я из этого не выберусь, так что лучше она, чем я. Я уже по крайней мере на три удара сердца отставал от графика; как только мотыга освободилась, я снова ударил — благо, гладиатор был так ошеломлен болью, что стоял смирно. Я всадил правый зуб мотыги в его голову аккурат над левым глазом, и он рухнул, как мешок яблок, когда вы налетаете на него, не глядя, куда претесь.

Прекрасно, подумал я, я только что совершил убийство; что ж, а чего еще я ожидал? Кавалерист бросил нож и маму и теперь пытался вытащить меч, но яблоко эфеса застряло под перевязью. Бой со мной — это было последнее, что он мог ожидать, ведь в конце концов я всего лишь крысолицый маленький грек — и потому оказался не готов. Он сделал неправильный выбор: продолжил сражаться со своей сбруей, вместо того чтобы сделать ноги. Я неловко убил его и бросился дальше, не глядя, как он падает. С одной стороны, у меня была куча работы при недостатке времени. С другой стороны, конюшня горела, и я не собирался задерживаться в ней дольше, чем было необходимо.

Выбегая за ворота на свежий воздух, я услышал, как завизжала лошадь (еще одна предусмотренная потеря; не разбив яиц, не приготовишь омлет, как говорят в Риме). Я предполагал, что у меня будет по крайней мере четыре удара сердца, чтобы убить наместника, прежде чем гладиаторы, которых я так продуманно расставил вокруг здания, смогут меня остановить; при этом они вполне могут быть сбиты с толку огнем — я намеренно подпалил собственную конюшню, чтобы купить себе лишнее мгновение.

Но на месте его не оказалось — я имею в виду наместника. Он или услышал крик гладиатора, или учуял дым, или я допустил ошибку в своих мысленных чертежах; а может, он был просто неуклюжий. Так или иначе, наместника не было там, где я ожидал его найти, там была только Бландиния с глазами, как тарелки для фруктов. Я было подумал убить и ее, но решил не тратить время (подсчитав потенциальные выгоды и потери и приняв взвешенное деловое решение) и оставил ее стоять там, поскакав дальше в поисках наместника.

Я едва не упустил его. Он был достаточно умен, чтобы спрятаться в глубокой тени за углом амбара. Но потом сам же все и испортил: лезвие его меча тихо свистнуло по внутренней поверхности ножен, а уж этот звук я научился распознавать много лет назад. Я развернулся кругом и обрушил мотыгу в темноту, попал во что-то достаточно твердое, чтобы удар болезненно отдался у меня в локтях, но все же помягче стены; зубья застряли и я принялся бешено раскачивать мотыгу, чтобы освободить ее. На мой немой вопрос, жив он или мертв, наместник ответил сам, вывалившись на меня из тьмы и сбив с ног. Когда я из-под него выбрался, то уже наверняка знал, что он отчалил.

И это, собственно, был конец моего плана; я не ожидал, что сумею зайти так далеко, если по правде, и не думал, что делать дальше. Я предполагал, что буду мертв задолго до этого момента, и последней моей мыслью будет что-то вроде: да, а поначалу все это казалось хорошей идеей. Но тем не менее я был все еще жив и в игре, а ум мой тем часом сделался совершенно пуст.

Твою мать, подумал я; что теперь-то?

Что ж, трое мертвы; пять минус три получается два (и мне удалось провести эти расчеты без помощи пальцев). Я как раз закончил вычисления, когда заметил двух оставшихся гладиаторов, замечательно подсвеченных горящей конюшней. Они меня, конечно, не видели, потому что я был в тени. Меня осенило.

— Сюда, — заорал я на латыни.

Они повернули головы, как натасканные псы при звуке свистка, и направились ко мне, держа руки у пояса.

— Что за хрень творится? — закричал я, снова на латыни, прикидывая дистанцию в темноте. — Только не говорите мне, что вы позволили ему сбежать.

— Кажется, мы слышали… — начал первый, и тут я убедился, что моя оценка сгодилась бы для казенного подряда, как говорят в доках. Его приятель должен был создать мне проблему, потому что я выдал ему все свои преимущества — внезапности, темноты, тени, положения — и теперь оказался лицом к лицу с непреложным фактом, что бой будет честным. Что ж, до сих пор все получалось куда лучше, чем я надеялся — неплохо для сельского паренька. Я замахнулся на него мотыгой и он отпрыгнул назад, гибкий, как кошка. Затем, совершенно неожиданно, он закачался, потерял равновесие и тяжело приземлился на задницу, оказавшись просто в идеальном положение, чтобы я мог всадить ему в темя оба зуба. Как выяснилось, он поскользнулся на коровьей лепехе, представьте себе.

Тонкий голосок произнес где-то на задворках моего сознания: все кончено — но я не мог в это поверить.

Это не может кончиться; я не мог это сделать, не мог победить. Я стоял там, задыхаясь, как пес, и пытаясь свести воедино все концы, и мог думать только о дурацкой старой истории об Одиссее, в одни руки в замочившем всех своих врагов, вернувшись домой. Какое это имело отношение к происходящему, я понятия не имею; но сами знаете, как бывает, когда переволнуешься — ум полон самой невероятной чепухи.

И тут кто-то возник у меня за спиной, и я сказал себе: ну вот, я же говорил, что ничего не кончилось. Я крутанулся на пятке — этот маневр уже стал моей второй натурой — и даже догадался поменять местами ноги, чтобы не свалиться, нанося удар. Удар вышел на славу, я вложил в него каждую унцию своего веса. Ощущение было такое, будто я всадил мотыгу в жирную, липкую глину. Кто бы это не был, он соскользнул с зубьев и плюхнулся наземь. Я шагнул назад, чтобы перевести дух и проверить вычисления. Пять врагов; два в конюшне плюс наместник плюс двое на дворе только что, получается пять. Мама была мертва, я видел, как кровь хлынула у нее из горла, так кто же, мать его, остается?

Бландиния, подумал я, а затем — ох, что ж, ну и пусть. В моих расчетах она не играла роли, и в первый раз я пощадил ее только потому, что отставал от расписания. Я закинул мотыгу на плечо, добрел до амбара и уселся на ступени. Мотыга казалась тяжеловеснее, чем обычно, но я бы не выпустил ее из рук даже за все сокровища Дидоны. И кстати, пусть это послужит вам уроком: не стоит выводить фермера из себя.

И вот я сидел там и думал: все, что мне осталось сделать, это собрать тела, погрузить их на телегу, увезти их подальше в горы и сбросить в ущелье или с утеса; конечно, какой-нибудь любопытный ублюдок рано или поздно найдет их; и уж совсем немного времени пройдет, прежде чем кто-нибудь задастся вопросом: а что приключилось с наместником Сицилии? Но кому, нахрен, придет в голову связать меня (беспорочного отставного солдата, трудолюбивого уважаемого земледельца) со смертью благородного сенатора? Кроме того, кто в здравом уме поверит, что я в одиночку ухитрился убить кавалерийского офицера и трех гладиаторов? Я могу изобразить дело так, будто мама и Бландиния умерли от какой-то ужасной болезни, так что нам пришлось побыстрее сжечь их, чтобы предотвратить ее распространение, поэтому никаких публичных похорон и не было; но тут мне понадобится поддержка Смикрона и Птолемея, а иначе на что еще нужны друзья? О, разумеется, пока что я еще был не вполне свободен и безгрешен, но от требовалось только проявить немного осторожности и решительности, чтобы все мои проблемы остались позади.

И тут кто-то вышел из темноты и остановился передо мной. Я поднял глаза: это была Бландиния.

— Вы пойма… ох, — она застыла, как каменная. Глупая сука приняла меня за одного из гладиаторов.

Ее ошибка рассмешила меня и я ухмыльнулся — и тут же понял, что что-то здесь не то, счет больше не сходится. Но сперва неотложные дела: я бросился за ней и догнал ее за шесть широких шагов. Я толкнул ее на землю и надавил на горло сапогом.

— Ты ему сказала, так? — спросил я.

— Наместнику? Да, — ответила она. — Я написала ему письмо и отослала с попутным возчиком в Афины. Он обещал наградить меня свободой и деньгами. Но я не затем это сделала.

— Я догадываюсь, — сказал я, занося мотыгу для удара.

И вот это действительно было убийство, но мне все равно.

Выпрямляя спину, я размышлял, где ошибся. Может быть, их было шестеро; вполне возможно. Они оставили одного снаружи сторожить, а может, просто подержать лошадей.

В любом случае, надо было разобраться. Я вернулся к амбару и стал искать тело. Конечно, в темноте это оказалось непросто. Я зашел за угол, отыскал сенатора и двух гладиаторов, и повторил попытку уже с того места. Так я его в конце концов нашел и вытащил в пятно света от горящий конюшни, чтобы посмотреть, кто это был.

Это был Луций Домиций.

Двадцать один

И вот я стою посреди двора. Повсюду валяются трупы.

Моя конюшня сгорела дотла вместе с лошадью. Чистое везение, что пару дней назад я выгнал осла и мулов на луг, подкормиться викой, иначе бы они тоже поджарились. Что ж, надо пытаться во всем находить светлые стороны.

Могло быть и хуже. Амбар и хлев тоже могли загореться, да даже и дом — столько было искр и разлетающихся углей. Наместник и его люди могли вырубить мои виноградники и перерезать кур, просто со злости. Меня самого могли убить. На самом деле, это было чистое чудо, что я выжил, учитывая обстоятельства — я был один против четверых, не считая наместника, а эти четверо были тренированные бойцы. Если бы я не сделал того, что сделал, мы бы все равно были сейчас мертвы. Если смотреть с этой точки зрения, то получалось все равно как спасти из горящего дома один предмет мебели или один украшенный самоцветами золотой пояс из потерянного клада; все, что удалось вынести — чистая прибыль.

Вот так. Вы теперь понимаете, почему я не смог бы зарабатывать на жизнь, рассказывая истории. Моя старушка-матушка говаривала — как ты сможешь обдурить других, если не способен обмануть себя?

Я вернулся в сарай. Смикрон и Птолемей были там, где их и оставили — висели на стропилах. Бедолаги. Уж как они удивились при виде меня! Они были уверены, что меня убили вместе с остальными. Я перерезал веревки и они плюхнулись на пол, вид имея несчастный и перепуганный и пряча ладони подмышками, как замерзшие дети.

— Все в порядке, — сказал я им. — Они все мертвы — и римляне, и гладиаторы.

Смикрон уставился на меня, как на психа.

— Что случилось? — спросил он.

— Я убил их, — ответил я. Еще не хватало в такой момент пускаться в объяснения. — Мама, впрочем, тоже мертва, а также Бландиния и мой друг. Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — ответил Птолемей. — Руки болят.

Я кивнул.

— Слушайте, — сказал я. — У нас много работы и мы не можем тратить время. Я знаю, что вам больно, но вы оба мне сейчас нужны. Нам надо избавиться от тел, или мы все окажемся в дерьме. Это не займет много времени, — соврал я. — А потом я вас обоих освобожу. Договорились?

Они переглянулись.

— Хорошо, — сказал Смикрон. — Что нужно делать?

И я объяснил им, что нужно делать. Пока они разыскивали в темноте трупы, я сходил и поймал мулов (проклятые поперечные скоты; я ведь говорил, что не никогда с ними не ладил?) и запряг их в повозку. Затем мы ее нагрузили. Это было то еще представление. К этому моменту я полностью вымотался и держался на ногах на чистом чувстве долга. Смикрон с Птолемеем вообще не могли пользоваться руками, они болели от ладоней до плеч, толку от них было немного, поэтому подъем тел в телегу превратился в настоящий спектакль. В конце концов мы с этим покончили, хотя ночь уже подходила к концу; начинало светать, когда я стегнул мулов и мы направились в горы — я на облучке, трупы навалены за спиной, а Смикрон с Птолемеем идут пешком рядом.

Человек на телеге и два раба на дороге ранним утром — ничего естественнее не придумаешь. Пройдитесь по любой дороге в Аттике и вы обязательно встретитесь с похожей группой: фермер едет на рынок с грузом оливок, зерна, вина или свиней, живых или забитых. Поэтому никто не обращал на нас внимания. Вы слышали сказки о героях, обладавших шлемами или плащами-невидимками, дарами богов, но кому вообще они могли понадобиться? Нет ничего более невидимого, чем заурядный мужик, направляющийся по своим делам; никто его не видит, никого он не интересует. Заставляет задуматься, зачем герои возились со всем этим волшебным оборудованием, когда им всего-то требовались посох, потертая кожаная шляпа, разболтанная двуколка и пара тощих мулов? Лично я считаю, что вообще неважно, чем вы там пользуетесь, лишь бы работа была сделана — например, зачем нужен волшебный меч голубой стали с золотой рукоятью, выкованный самим Вулканом, если вы с тем же успехом можете разнести кому-нибудь башку простой старой мотыгой?

Мы двигались примерно на северо-запад от Филы, в сторону Беотии. Это никчемная область, которая подходит только для выпаса овец и тощих коз. Дороги, если их можно так назвать, вьются по склонам гор, обрывающихся в ущелья и пропасти, и не требуется особых усилий, чтобы телега сорвалась с края и разлетелась в щепки задолго до того, как достигнет дна.

Ну или так мы думали. Ничего подобного. Мы выбрали удачное место, где широкий участок недавно дороги обрушился вниз, в тошнотворную бездну. Я остановил тележку, спрыгнул на землю и мы попытались спихнуть ее в пропасть. Получилось у нас?

Хрена с два у нас получилось, в основном из-за этих несчастных тупых мулов.

Никогда мне с ними не везло. Как только они поняли, что мы собираемся столкнуть их с дороги, они принялись пятиться и упираться, подняли жуткий хай и отказывались сдвинуться и на ладонь. От Смикрона и Птолемея с их руками проку не было никакого. Они могли только пинаться и сквернословить, а я зашел с внутренней стороны и попытался сдвинуть проклятых скотов вбок. В конце концов, через целую вечность, нам удалось свесить с края одно колесо. После этого я притащил длинный сук, мы уперлись в него все втроем и стали толкать, постепенно перемещая телегу, пока она внезапно не поддалась. Мулы взбеленились и попытались втащить ее обратно, но с таким весом они справиться не могли; их потянуло назад, вниз с полуразрушенной дороги, медленно и неуклонно, потом сбило с ног и они полетели вниз по склону, мельтеша переломанными конечностями.

Мы следили за ними, пока они не достигли дна, где телега разлетелась, расшвыривая куски дерева, мертвые тела и умирающих животных, и постепенно все это улеглось между камней и колючих кустов у подножия обрыва.

— Ну, — сказал я. — Дело сделано. Пошли домой.

На обратном пути я все им разъяснил так понятно, как только смог. Я сказал им, как догадался, что наилучшие шансы мне даст внезапность и темнота; как я вывел из игры двух гладиаторов, поставив их сторожить заднюю калитку конюшни; как поджег ее, чтобы купить несколько бесценных мгновений; как мне хватило ума заговорить на латыни, так что последние гладиаторы приняли меня за сенатора. Я рассказал им, как кавалерист убил маму, и как я убил Бландинию, за то что она продала меня (хотя никак не объяснил, с чего сенатор так взъелся на уважаемого отставного солдата с двадцатью четырьмя годами беспорочной службы). Я ничего не сказал о Луции Домиции. Это усложнило бы историю, а я всегда считал, что история должна быть как можно проще.

Когда мы добрались до дома, я еле переставлял ноги, но времени на отдых не было. Надо было убрать во дворе. Он был по-прежнему завален неуместными предметами: мечами, шляпами, сапогами, которые нужно было собрать и похоронить в глубинах навозной кучи; паланкин сенатора требовалось превратить в дрова (твою ж мать, подумал я; мы могли с тем же успехом спустить эту хреновину с откоса, и получилось бы даже убедительнее — сенаторы чаще путешествуют в портшезах, чем на крестьянских двуколках — и тогда бы мне не пришлось тратить прекрасную повозку и двух дорогих мулов; следовало возвести погребальный костер и сжечь на нем тела мамы и Бландинии — что ж, мы по крайней мере могли использовать для него разломанный паланкин вместо доброй древесины, которая никогда не бывает дешева. Когда наконец мы со всем этим покончили и три раза обошли все хозяйство на тот случай, если что-нибудь упустили, я зевнул так, что чуть не сломал челюсть и потащился к дому, чтобы преклонить голову.

— Секундочку, — окликнул меня Смикрон несколько смущенным голосом.

— Чего? — пробормотал я.

— Наша свобода, — сказал он. — Помнишь?

Я забыл, честно забыл — я не пытался надуть их или что там еще.

— А, да, точно, — сказал я. — Слушайте, может, подождете до завтра? У меня никаких сил не осталось.

Они переглянулись.

— Мы бы лучше получили ее сейчас, если не возражаешь, — сказали они.

Трудно их упрекать, конечно. В конце концов, я бы мог умереть во сне, и тогда бы они оказались в настоящей жопе. Так что я выполнил эту операцию, пробормотав все необходимые слова с налитыми свинцом веками, после чего пошел в дом, а они — в сараюшку. Нормальное положение вещей, если не считать того, что они были свободны и безгрешны, а все их проблемы остались, наконец, позади.

А я… я всего лишь убил семерых, видел, как убивают мою мать, хладнокровно разнес голову девушке, в которую когда-то был влюблен, случайно укокошил своего лучшего, своего единственного друга — я повалился на кровать, как мешок с углем, и заснул прежде, чем спина моя коснулась покрывала.

Как ни странно, мне приснился капитан зерновоза. Мне снилось, что я был им и командовал, как и положено капитану. Чем я там командовал, я не знаю; иногда это было судно, везущее нас с Луцием Домицием и золотыми слитками на миллион сестерциев с Сицилии; иногда мы оказывались на вершине того утеса с храмом в Африке и пытались загрузить большую партию трупов, которую мы обнаружили в крипте — сотни и тысячи их было, убитых нами в то или иное время людей — и мы ломали голову, как упаковать, перевезти и поднять на борт все эти тысячи и миллионы мертвых, окостеневших тел без повозок, кранов, перекладин и лебедок; я попросту не мог придумать, что с ними делать (в нашем распоряжении были только моток веревки, тяжеловесная мотыга и паланкин), и тут меня осенило: это же было очевидно! Я пошарил в сумке с припасами для путешествия Луция Домиция и выудил копию избранных работ Вергилия Марона, потому что в книге было все — подробные инструкции и все, что мы должны были знать о вспашке, бороновании и севе, перемещении тяжелых грузов, фрахте кораблей и транспортировке трупов. Кажется, потребовались столетия, чтобы найти нужное место, я все мотал и мотал свиток, пропускал нужное место и должен был возвращаться к началу — и когда, наконец, нашел искомый фрагмент, он оказался на непонятном языке, и я ничего не разобрал. Затем Аминта, Титир, Смикрон, наместник Сицилии и вся наша команда начали бормотать, и я знал, что мне нужно предложить что-нибудь побыстрее, иначе начнутся большие неприятности — они убьют меня и разделят мое тело между собой; поэтому я превратился в Сенеку и спросил его, что мне делать, но он только покачал головой и сказал, что это я император — мне и решать, и никто не в силах мне помочь. Все это время, разумеется, огонь подбирался все ближе и ближе; я слышал треск пламени и визг лошадей.

Поэтому я принял решение: мы воспользуемся идеей раскладного корабля — хотя и знал, что она, скорее всего, не сработает; но она сработала — по крайней мере, он пошел ко дну, как камень, но все поплыли к берегу и пожалуйста вам: стоим на берегу Схерии одинокие и голые; но мы были свободны и безгрешны, а все наши проблемы… и тут я проснулся.

Первым делом я наведался в сарайчик. Я вовсе не ожидал найти их там, поскольку они теперь были свободными людьми и могли идти, куда захотят (я тоже был свободен когда-то и обошел весь мир, но не нашел ничего хорошего). Тем не менее там они и обнаружились — сидели за столом с перевязанными руками, смирные и тихие.

Я против воли ухмыльнулся.

— Все в порядке, — сказал я. — Вы по-прежнему свободны, это был не сон.

Мы поболтали. В результате выяснилось, что они были бы рады остаться здесь и работать на меня как и раньше, потому что идти им было некуда. Взамен они получали стол и ночлег, плюс небольшую плату — сошлись на нескольких драхмах в год, которые я так и так им платил, будучи довольно щедрым в смысле их пекулия (греческого перевода у этого слова нет, потому что греки обычно не платят своим рабам — это римский обычай; должно быть, годы странствий в компании римлянина размягчили мое сердце). Честно говоря, я не видел никакой разницы в том, что они теперь стали свободными людьми, но для них, судя по всему, это значило очень много.

Было совершенно ясно — после того, что с ними учинили люди наместника, в ближайшее время работать они не смогут, так что я сказал им расслабиться и оставил их наедине с их проблемами. Я, однако, оказывался загнан в угол, потому что вся работа ложилась на мои плечи. В некотором смысле мне повезло. Между заходом Плеяд и восходом Арктура дел не так уж и много.

Нужно провести позднюю вспашку, конечно, подрезать лозы, хотя это можно было отложить и на потом. Помимо этого оставались обычные ежедневные труды: дойка коз и овец, ремонт и углубление канав, постройка новой повозки вместо той, которую я спустил с утеса — все эти скучные проблемы, которые должны быть улажены, хотите вы того или нет. Я должен был справиться, если не возражал начинать рано и заканчивать поздно. В некотором смысле комическая ситуация: следующий месяц или около того мне придется пахать, как волу, чтобы обеспечить двум бывшим рабам возможность наслаждаться бездельем, как будто они были римлянами. Но таково земледелие. Есть такая прекрасная идея, будто можно покидать еду в землю и вернуться, когда она перестанет расти, но, к сожалению, эта идея почему-то не работает. В общем, убедившись, что у меня по-прежнему есть какое-никакое хозяйство, я отправился в амбар и убрал подальше мотыгу; после этого надо было добраться до города, чтобы приобрести пару мулов, а также гвозди и ободья для новой телеги. Лошади у меня больше не было, так что пришлось идти.

Как ни странно, горы не стали более пологими за то время, пока я разъезжал по ним верхом, как благородный.

Никогда мне не везло с этими проклятыми мулами. Сперва мне казалось, что мне не удасться вообще найти хоть одного, даже за деньги; армейские поставщики скупили всех четвероногих тварей, умевших ругаться. Но один едва знакомый мужик рассказал мне о парне из Фалера, который пришел в город чуть позже, чем нужно и разминулся с покупателями; возможно, у него еще можно было найти пару мулов на продажу, если повезет. Поэтому я потрусил в Фалер и нашел того чувака; он сказал, что он сроду не думал продавать мулов, но в Галине у него живет дядя, который, возможно, и уступит мне пару, если, конечно, их еще не забрали в армию. Что ж, я зашел так далеко, а Галин был всего лишь на другом конце долгой, каменистой, пыльной дороги, и я отправился туда. Когда я прибыл на место и принялся задавать вопросы, мне сказали, что дядя того чувака с месяц назад как умер; тем не менее его зять, которому достались мулы, имел своих собственных, так что мне стоит нанести ему визит и попытаться убедить продать лишних. На этом этапе я уже твердо решил, что не вернусь домой без пары мулов, даже если ради этого мне придется дойти до Спарты; кроме того, зять покойного дяди того чувака жил неподалеку от Элевсина, который располагается практически на полпути между тем, где я оказался, и домом (особенно если считать, что я заблудился и наматываю круги, как пьяный на празднике). Поэтому я дотащился до Элевсина, нашел дом этого мужика и забарабанил в дверь.

Конечно, я не ожидал, что застану его дома днем, но его жена могла рассказать мне, где его искать.

Никакого ответа; либо он был холост, либо его жена была во внутренней комнате с соседским слугой и не желала, чтобы ее беспокоили. Да пошло оно все в жопу, подумал я; тут до меня дошло, что уже поздно и я не успею добраться ни до Филы, ни даже до города дотемна. Кроме того, даже если мне удасться найти место на постоялом дворе (Элевсин был переполнен собравшимися на праздник Алоа; обычное мое везение), то кроме денег на мулов у меня с собой не было ни гроша. Можно было приземлиться здесь, на ступенях, и дождаться хозяина, купить у него мулов (если, конечно, у него были мулы на продажу) и затем попроситься на ночлег, или плюнуть на все и отправиться на поиски подходящего амбара или канавы, пока еще достаточно светло, чтобы их разглядеть. Жалкий выбор, как ни посмотри. Я все-таки проголосовал в пользу амбара с канавой, поскольку пришел к заключению, что мулы являются существами целиком мифическими, вроде кентавров и гиппогрифов, и хозяин дома, скорее всего, примет незнакомца, явившегося невесть откуда с просьбой продать их, за опасного психа и спустит на меня собак. Я пошел прочь, понурив голову и волоча ноги в общем направлении Элевсина.

Амбары и канавы похожи на рыночную охрану: пучок за пятачок, когда они вам нахрен не сдались — и их полное отсутствие, когда в них острая нужда. Я бы охотно растянулся на обочине дороге и заснул, до того я устал, но месяц Посейдона — не самое удачное время, чтобы спать где попало, если вы дорожите здоровьем, поэтому продолжал идти, пока не оказался в городе.

Я уже сказал, что город ломился от приезжих, и я не шутил. Уже днем тут было достаточно плохо. Темнота, казалось, привлекала их, как летучих мышей; повсюду были люди, по улицам двигались факельные шествия, пьяницы крушили все вокруг, если им хватало места на добрый замах посохом, со всех сторон неслась музыка и все кругом было заблевано. Если не считать дверных арок и портиков, то здесь даже стоять было негде — вас мгновенно уносила с собой толпа. В конце концов я оказался на рыночной площади, где и втиснулся в щель за статуей безо всякой надежды выбраться обратно. Там я и остался; я взвешивал шансы выспаться стоя, как конь, когда случайно поднял взгляд и увидел знакомое лицо. В Аттике, конечно, это не диво — у вас есть соседи, друзья соседей, родственники, соседи родственников и друзья соседей родственников, так что вероятность налететь на знакомого очень высока. Но я не мог понять, откуда я знаю этого чувака; я знал его, но не помнил, кто он такой, если вы меня понимаете. Тем не менее оставался шанс, что если он местный житель, то у него мог найтись сеновал или хлев, в котором можно переночевать, так что я вывернулся из щели и устремился через толпу к нему. С тем же успехом я мог пытаться плыть против течения на рифах Схерии; все, чего я добился — это лишился уютного гнездышка за статуей и оказался на стрежне, так сказать, бессильный противостоять силе чужих ног и локтей. К этому моменту смутный знакомый, кто бы он не был, уже исчез. Я бросил попытки управлять своими перемещениями и позволил толпе нести меня. В конце концов, это мое обычное состояние. Я только жалел, что в молодости выучился на жулика, а не на карманника. В этой толпе я мог бы сделать себе состояние.

После долгого, полного мук периода движения я оказался прижат к стене. Это была мраморная, идеально отполированная стена, так что я решил, что это храм или типа того: слишком роскошно для частного дома. Толпа вроде бы остановилась, как будто достигнув места назначения, и теперь все стояли и чего-то ждали. Что ж, ничем получше я заняться не мог, так что тоже стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Оказалось, что я попал на музыкальное выступление. Прямо передо мной, примерно за пятнадцатью рядами тел, располагались ступени храма. На верхней ступеньке возникла группа чуваков в странных нарядах вроде жреческих, только в руках они держали арфы, флейты, цимбалы и прочее; через некоторое время у них сделался такой вид, будто они готовы начать играть, а все остальные замерли, словно увидели голову горгоны и превратились в камень.

Я и в хорошие-то времена не большой поклонник музыки, а время было далеко не лучшее. Я устал, как собака, на левой ноге моей стоял какой-то толстяк, и я ужасно хотел по-маленькому. В общем и целом я был вовсе не в настроение для высокого, на самом деле я бы с радостью променял всех Девятерых Муз и избранные работы Вергилия Марона в исполнении автора под аккомпанемент Аполлона на арфе и Орфея на кастаньетах и собачьем свистке, на постель из сырой соломы и половину заплесневелой колбаски. Но выбора у меня не было: я стоял неподвижно и слушал.

Это было неплохо, наверное, если вас интересуют такие вещи; в данном случае это оказался невероятно длинный гимн Матери Деметре, наименее интересной из всех богов и богинь Олимпа. Но они дудели, гремели и завывали довольно компетентно; во всяком случае, публика глотала этот шум, как стая собак — вино из лопнувшего бурдюка, то есть стояла совершенно неподвижно, и я стоял неподвижно вместе со всеми.

Я полагаю, что у каждого из нас свои способы пережидать убийственную скуку. Некоторые считают овец, другие мысленно декламируют стихи, третьи выдумывают лучшие скаковые упряжки всех времен и народов. Что касается меня, то я, не знаю уж почему — хотя, кажется, я уже говорил об этом — я воображаю морские сражения. Чистое безумие, потому что я никогда не видел морских сражений — и бесконечно рад этому — и… ну, вы знаете, какого я вообще мнения о кораблях. Тем не менее, этим я и занимаюсь. Я представляю два враждующих флота стоящими друг напротив друга, подобно вишневым рощам в цвету. Затем они начинают сближаться, а я пытаюсь проследить за одним или двумя отдельными судами, пока они рыскают, выискивая свой шанс, пытаясь выйти на таранную позицию или подобраться поближе, чтобы забросить абордажные крючья; там и сям я вижу горящие суда, пораженные огненной стрелой или копьем с горящей соломой из катапульты; а вон там корабль со сбритыми начисто веслами по одному борту, беспомощный, как птица со сломанным крылом; а там воины обмениваются ударами на верхней палубе триремы, прыгая по трапам и плечам гребцов. Восхитительное зрелище, согласитесь; куда как веселее, чем какой-то древний заплесневелый гимн.

Что ж, к тому времени, как музыканты закончили третью часть гимна, моя воображаемая битва была в самом разгаре; я уже потопил две триремы и пару маленьких галер, и для киликийцев — или парфян, или кто там был противник — дела начинали складываться самым печальным образом. И тут, как раз когда моя лучшая трирема ринулась в просвет между судами и вспахала борт беспомощного четырехпалубника (во все стороны летят обломки, моряки и воины прыгают в море, вода хлещет в дыру в борту), ум мой внезапно очистился, как таблица для письма, когда с нее снимают старый воск. Кто-то стучал меня по плечу и называл по имени; и у меня возникло невероятно странное чувство, что я знаю, кто это.

— Гален, — сказал он.

Я не повернулся и вообще не шевелился; да и пожелай я пошевелиться, у меня ничего не вышло бы.

Луций Домиций, сказал я про себя, это ты?

— О, ради всего святого. Ты что, не узнаешь меня?

Извини, ответил я. Но ты меня напугал. И вообще ты мертв.

— Ну, тебе виднее. Я просто хотел попрощаться, вот и все.

Прощай, подумал я растерянно. Подожди, разве ты уезжаешь?

— Ну разумеется, уезжаю, идиот. Ты что, забыл? Мы же все обсудили той ночью у тебя в амбаре.

Ах да, подумал я, верно. Только ты опоздал; тот корабль давно ушел, он, наверное, уже на полпути к месту назначения.

— Насчет этого не беспокойся, — сказал он. — Я обо всем договорился. Феаки сказали, что доставят меня, куда захочу. От таких предложений не отказываются.

Это верно, подумал я, да только как ты о них узнал? Это же тайна.

— Ерунда, — ответил он. — Все знают эту историю. Они живут на краю света, на острове, которого нет и который появляется только в момент твоей смерти. И когда ты умираешь и воды смыкаются у тебя над головой, ты выходишь на берег Схерии, а они появляются и увозят тебя туда, куда ты захочешь. Что ж, сейчас мой черед, но я просто подумал сначала заскочить к тебе и сказать пока.

Погоди, подумал я. Это неправда. Я же там был…

— Где был?

Да на Схерии, ради всего святого. Это настоящий остров где-то у побережья Африки, недалеко от того места, где утонул наш корабль. Меня выбросил на берег в плавающем гробу и они спасли меня…

— И доставили туда, куда ты больше всего хотел попасть. Ох, ладно тебе, Гален, даже ты мог бы догадаться.

Нет, честно слово, сказал я ему, это реальное место. Реальный остров. Я был там.

— Ох, ну да, конечно. Ты еще его на карте покажи. Это мы вообще-то о Средиземном море говорим, в нем каждый квадратный фут изучен и описан. Тебе не кажется, что нечто размером с остров было бы очень трудно проглядеть?

Там есть риф, сказал я ему. Он защищает их, потому что каждый корабль, который подходит достаточно близко, разносит в щепки, а все моряки погибают…

— Да, — сказал он терпеливо. — А затем феаки отвозят их туда, куда они больше всего хотят попасть. Подумай.

Ох, подумал я. И тут же подумал: но это же неправда. Я ведь все еще жив. Я должен быть жив, а иначе как я убил всех тех людей? Как я убил…?

— Меня, собирался ты сказать.

Ладно, да, тебя. Объясни мне это, если ты такой умный.

— А, ну да, — сказал он. — Но я же и так был мертв, забыл? Я умер больше десяти лет назад на вилле Фаона. Ты убил меня. Я попросил тебя сделать это, и ты был так добр, что подчинился. Ты зарезал меня; я упал на колени, пробормотал: какой артист умирает! — и отдал концы. Вот как все было. Спроси кого хочешь, услышишь то же самое.

Да, подумал я, но это же просто история, на самом деле все было по-другом.

Но ему не надо было говорить мне, что история вся здесь, потому что я и так это знал; как знал, что не убивал сенатора и его гладиаторов — они погибли, когда их повозка свалилась с утеса; я не убивал Бландинию — она умерла от той же болезни, что унесла маму; и я не убивал Нерона Цезаря, потому что он умер многие годы назад; и я не убивал Каллиста, потому что мы с ним умерли на кресте в тот день, когда я первый раз увидел Луция Домиция. Спросите кого угодно, они скажут то же самое.

— В общем, — сказал он. — Я уже пошел. Наверное, я должен тебя поблагодарить за компанию и все прочее; но честно говоря, все, чем ты занимался — это не давал мне попасть туда, куда я всегда хотел и должен был попасть. Ты хотел добра, но все это оказалось одной большой ошибкой. Ну, ты понимаешь — поначалу казалось хорошей идеей.

Понимаю, подумал я. А что теперь?

— Меня ждут, — сказал он. — Там, в порту, а я не хочу их задерживать, они очень занятой народ. И еще я хочу сказать: не тревожься о том, что произошло. Это был дурацкий несчастный случай, вот и все; но все обернулось к лучшему. В конце концов, для тебя я по-прежнему буду пребывать не в том месте, вместо того, чтобы окончательно стать свободным и безгрешным.

И оставить все проблемы позади, подумал я. Уже слышал этот прикол.

Но он обидел меня, поэтому я подумал только:

Что ж, бывай тогда, и даже не обернулся (как Орфей в той истории, помните?). И его не стало.

Музыканты наконец добрались до финала и все вокруг стали кричать и улулюкать, как будто испытывали неслабое удовольствие. Толстяк, который стоял на моей ноге, ткнул меня локтем в ребра и сказал:

— Ну разве это было не великолепно? — и я кивнул просто из вежливости.

— Чудесно, — сказал я.

— Да, именно так. И довольно храбро с их стороны было исполнить его. Не думаю, что этот гимн хоть раз играли на публике с тех пор, как он умер.

У меня возникло дурное предчувствие.

— Извини, — сказал я. — С тех пор как умер кто?

Толстяк посмотрел на меня.

— Нерон Цезарь, конечно же, — сказал он таким тоном, будто я спросил его, что это за белая круглая штуковина вон там в небесах. — Это был его «Гимн Деметре», его шедевр. Блестяще, — вздохнул он. — Совершенно невероятно, чтоб мне сдохнуть. Может, император из него вышел говенный, но какой был артист!

— Совершенно верно, — пробормотал я.

Разумеется, на следующий день, после того, как я урвал несколько часов сна на чьей-то навозной куче и вернулся к дому того чувака, выяснилось, что никаких мулов нет и не было. Я вернулся домой пешком и с тех пор я здесь.

Вы знаете, я думаю, Луций Домиций ошибался насчет феаков. Действительно, никто никогда не слышал об их острове и да, его должны были рано или поздно заметить. Но я совершенно уверен, что я все еще жив — по крайней мере, моя спина болит после долгого дня, проведенного с тяжеловесной мотыгою, так что, полагаю, он рассказал мне сказку, как и следует ожидать от артиста, а я ответственно заявляю, что он был артист. И я думаю, что кто-то должен был побывать на Схерии, чтобы вернуться и рассказать о ней, потому что она упоминается в «Одиссее», в конце концов. Ведь никто никогда не возвращался из царства мертвых, чтобы поведать о нем, кроме, может быть, Одиссея, если такой вообще существовал (он, впрочем, побывал и на Схерии, так что, может, и существовал). Кстати говоря, около года назад я оказался в городе, у меня выдалось свободное время; в итоге я оказался перед лотком книготорговца, разыскал копию «Одиссеи» и нашел в ней соответствующие куски — про Схерию, про посещение царства мертвых и все прочие. И был там один фрагмент, который запал мне в память — тот, в котором Одиссей попадает в подземный мир и натыкается на душу своего друга Ахилла, великого героя; и Ахилл говорит ему, что быть великим героем очень прекрасно, но потом ты умираешь и все.

— Не надо мне залечивать про смерть, Одиссей, — говорит он. — Я бы предпочел жить в рабстве у бедняка, мужика безнадельного и еле сводить концы с концами, чем быть царем и императором всех достославных мертвецов.

Это навело меня на одну мысль, хотя я не так чтобы большой знаток философии; по всему выходит, что мне неслабо повезло — больше, чем я заслуживаю, это уж точно — потому что в конце концов я вернулся домой, и теперь свободен и безгрешен, и все мои проблемы, как будто, остались в прошлом.

И, в общем, вот я здесь; и если я ожидаю казни в камере смертников, то разве это не всегда было именно так?

Content

Томас Холт
ПЕСЕНКА ДЛЯ НЕРОНА

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один