Уолтон Джулия

Слова на стене

Посвящается Дуги,

который держит меня за руку,

чтобы я не потерялась

Глава 1

Начальная доза 0,5 мг. Адам Петрацелли, 16 лет, участник клинических испытаний препарата «тозапрекс». Он проявляет нежелание общаться во время психотерапевтических сеансов. Настаивает на исключительно невербальном общении. Это вполне вписывается в общую статистическую картину, если учесть его нежелание активно участвовать в психотерапевтических сеансах во время клинических испытаний препарата.

15 августа 2012 года

Мой первый врач говорил, что это необычно, когда симптомы проявляются в таком юном возрасте. Как правило, мужчинам-шизофреникам диагноз ставится в возрасте 20–30 лет. Помню, я тогда еще подумал: «Вот ведь дерьмо! Это же замечательно – оказывается, я необычный человек!»

Наверное, предполагается, что я не должен ругаться в своих записях.

Вот ведь дерьмо!

Но при этом вы же сами говорили, чтобы я отнесся к ним как к строго конфиденциальным и что вы их никогда не используете против меня. Вот почему я не вижу причин, почему бы не выбирать те слова, которыми мне удобно выражать свои мысли. А еще я не стану волноваться, не заканчиваю ли я предложение предлогом. Или не начинаю его с подчинительного союза. Если мои записи – это, как вы выразились, «пространство, где я выражаю себя», значит, я буду писать о том, что я думаю, теми словами, которыми я думаю.

Я отвечу на ваши вопросы, но не на наших сеансах. Я сделаю это здесь, на бумаге, где смогу увидеть все то, что написал, перед тем, как передать записи вам. Таким образом, я смогу отредактировать то, что вы видите, и избежать ненужной информации, из-за которой меня могут вышвырнуть с проекта клинических испытаний лекарства.

Когда я с кем-нибудь разговариваю, я не всегда говорю то, что хочу сказать. Но невозможно проглотить слова, если вы уже произнесли их. Поэтому мне вообще лучше помалкивать, если, конечно, у меня получится. Вам просто придется смириться с этим.

Как я понимаю, у вас возникли вопросы относительно моей болезни. Когда люди узнают об этом, они уже не могут говорить ни о чем другом. Вы, наверное, знаете, что по этой причине мои мать и отчим выбрали именно вас. Потому что у вас имеется опыт.

Это достаточно честно. Могу заметить, что вы прекрасно знаете свое дело. Пауза продолжалась, наверное, минуты две, после чего вы протянули мне блокнот, куда велели записывать впечатления о наших сеансах, если мне не захочется разговаривать во время их проведения, а так оно и есть. И это не потому, что я не хочу выздоравливать, а потому, что мне не хочется быть здесь. А если выразиться точней, я не хочу, чтобы все это было правдой. Я предпочел бы вообще игнорировать психотерапевтические сеансы. Притвориться, что их как бы вовсе не существует в реальной жизни. Это потому, что я знаю, что, если я буду находиться тут, это все равно ничего не исправит. А вот лекарство могло бы, кстати сказать.

Вы спросили меня, когда я впервые заметил, что со мной что-то не так. Что происходят какие-то изменения.

Поначалу я решил, что все дело в моих очках. Да-да, будто бы все происходит именно из-за этого оптического прибора для исправления зрения, как их еще называют.

Я стал носить их в двенадцать лет, потому что до этого постоянно щурился, и это бесило маму. Доктор Льюнг, который мне очень нравился, очень просто решил эту проблему, прописав мне очки.

И проблема исчезла. Я стал хорошо видеть, и мама была счастлива.

Но в то же самое время я осознал и то, что вижу некоторые вещи, которые не видят другие люди. И только я один дергал головой и щурился, чтобы получше разглядеть тот или иной несуществующий предмет. А все остальные при этом смотрели на меня, а не на птиц, которые влетали в открытое окно, и не на тех странных людей, которые то и дело появлялись в гостиной. Вот поэтому я перестал носить очки, а маме сказал, что потерял их. На какое-то время уловка удалась, и я продолжал притворяться, но она в итоге купила столько пар очков, что я не мог придумать новой отговорки. Меня попросту облапошили.

Долгое время я не признавался ей в том, что вижу несуществующие предметы. Она недавно вышла замуж за отчима, и они были счастливы. Но я в конце концов рассказал ей правду, потому что у меня уже не оставалось выбора. Позвонила директор школы, и когда мама повесила трубку, то посмотрела на меня так, будто видела впервые.

– Миссис Бридзено сказала, что ты что-то искал в лабораторной комнате кабинета химии, потом начал кричать и свалился на пол.

Я помню, какой хладнокровной она оставалась в эти минуты. Мама говорила голосом Джедая, тем самым, который словно целиком накрывает тебя, если она хочет получить некую информацию.

– И что же ты там увидел?

Я не ответил ей сразу. Я снял очки и попытался представить себе, что ее тут вообще нет, что она исчезла, растворилась и выпала из комнаты сразу после того, как задала этот вопрос. У меня здорово получается верить в такие штуки. Но на этот раз все оказалось гораздо сложней. Она продолжала стоять передо мной в ожидании ответа.

– Летучие мыши, – сказал я, глядя на свои ботинки. – Там были огромные черные летучие мыши.

Я не стал уточнять, что они были в два раза больше обычных летучих мышей, имели человеческие глаза, а из их пастей торчали клыки, похожие на гигантские иглы.

Мама расплакалась. Тогда мне захотелось, чтобы летучие мыши оказались настоящими. Чтобы эти жуткие твари сожрали меня прямо там, в лабораторной, и тогда мама бы сейчас не смотрела на меня так, будто я сошел с ума.

Мне действительно очень не хотелось оказаться сумасшедшим. Да никто и не хочет быть сумасшедшим. Но сейчас, когда я знаю, что происходит со мной, когда я понимаю, что творится в моей голове, я не хочу думать о том, что это такое – сознавать свое сумасшествие. И понимать, что в твоей семье тоже всем известно, что ты сумасшедший.

Мой отчим Пол, в общем, неплохой мужик. Он очень подходит для мамы. Они встречались много лет, прежде чем поженились, и он всегда старался участвовать в моей жизни. Он спрашивал меня о том, как дела в школе, ну и прочее. Он сам – адвокат, а потому может обеспечить маму всякими такими вещами, которые она не могла себе позволить с тех пор, как от нас ушел мой папа.

Теперь, когда Пол узнал про меня, про мою болезнь, все изменилось. Теперь он не в курсе, что со мной делать. Мы также садимся смотреть телевизор, но теперь я почти физически слышу, как он напряженно думает, когда я нахожусь в комнате. Это самое странное чувство, если не считать того, что я вижу вещи, которых на самом деле нет. Я сижу на диване рядом со взрослым мужчиной, который неожиданно начинает меня опасаться. Раньше он ничего не боялся. Трудно не принимать все это на свой счет.

А чего боюсь я сам? Ладно, проехали. Я уверен, вы скоро сами все это выясните.

Положительная сторона дела заключается в том, что Пол действительно любит мою маму. А так как мама очень любит меня, вот он и старается соответствовать. Кстати, это ведь именно он посоветовал перевести меня в новую частную школу вместо того, чтобы снова закинуть в старую, где все ребята уже знают, что со мной происходит неладное.

Через пару недель я пойду в школу святой Агаты и стану старшеклассником. Обучение там длится 12 лет. Мама и Пол уже ввели персонал в курс дела о моем «состоянии», а так как школа католическая, они не смогли бы отказать мне. Иначе это было бы сплошным лицемерием. Из того, что мне известно про Иисуса, этот парень точно встал бы на мою сторону.

А еще Пол ясно дал понять, чтобы в новой школе никто не заводил разговоры на тему моей болезни. Как юрист он объяснил, что, с точки зрения законности, они вообще не имеют права распространяться на сей счет. Это я, конечно, оценил.

Сложно идти в девятый класс в новую школу. Но гораздо труднее подружиться с теми, кто знает, что ты видишь такие вещи, которые видеть не должен.

Глава 2

Доза 0,5 мг. Доза не меняется. Адам все еще не желает разговаривать.

22 августа 2012 года

Я стал настоящим специалистом по своему состоянию в ту же секунду, как только мне поставили диагноз. Я могу рассказать любому, кто хочет знать все о лекарствах, о самых свежих исследованиях, о том, какие имеются позитивные и негативные симптомы. Когда я употребляю слова «позитивные» и «негативные», я не имею в виду «хорошие» и «плохие». Они все просто ужасные.

«Позитивные» относятся к симптомам, вызванным расстройством. Это, например, галлюцинации.

«Негативные» симптомы уменьшаются, ослабевают в результате расстройства. Например, нехватка инициативности и мотивации поступков.

Определенного развития болезни не наблюдается. Она проявляется по-разному. Некоторые люди страдают зрительными галлюцинациями. Другие слышат голоса. А у некоторых попросту развивается паранойя. Моей маме очень бы хотелось, чтобы я рассказал вам о тех значительных шагах, которые успела сделать медицина и благодаря которым люди сейчас могут спокойно уживаться с побочными эффектами. Она у меня из тех людей, которые уверены в том, что «стакан наполовину полон».

Вся эта бодяга с видением и слышаньем разных вещей как будто явилась прямиком из историй о Гарри Поттере. Как, например, в «Тайной комнате», когда он стал слышать голос сквозь стены. Когда я держал все в секрете, я даже чувствовал себя привилегированной личностью, словно надеялся получить письмо из Хогвартса. Я еще думал тогда, что это может что-то означать.

Но потом Рон все испортил, когда сказал: «Слышать голоса, которые, кроме тебя, никто не слышит, – дурной знак, даже в мире волшебства». В итоге с Гарри, конечно, все обошлось, и он теперь в полном порядке. Никто не отправил его к психотерапевту и не попытался напичкать таблетками. Он просто жил в мире, где все, что он видел и слышал, оказалось реальностью. Повезло же мерзавцу!

Хотя против таблеток я на самом деле ничего не имею. С тех пор, как я перешел на новое лекарство, дела пошли получше. Правда, нельзя сказать ничего определенного до тех пор, пока я не пройду полный курс, а для этого потребуется некоторое время. Меня осторожненько втянули в это дело, как вам уже известно. Это частично объясняет тот факт, что мне нужно раз в неделю сидеть в вашем кабинете, чтобы вы определили наличие каких-либо проблем, а потом доложили обо всем врачам, проводящим клинические испытания этого лекарства.

Вы спрашивали, что мне известно о моем лечении. Поэтому для начала я расскажу вам все то, что вы уже сами знаете. Лекарство называется тозапрекс, и оно, судя по прилагающейся инструкции, может вызывать, кроме всего прочего: 1) уменьшение числа лейкоцитов (а это препятствует сопротивлению тела болезням); 2) приступы; 3) резко понижает кровяное давление; 4) головокружение; 5) затрудненное дыхание и 6) сильные головные боли.

Моим врачам удалось убедить мою маму в том, что самые ужасные побочные эффекты в действительности встречаются достаточно редко. И чтобы она не волновалась. Ха-ха-ха! Вот уж, в самом деле! Только не волнуйтесь!

Мне довелось прочувствовать на себе некоторые из побочных эффектов. В основном это головные боли. Это когда что-то словно гнездится у тебя в голове и начинает пульсировать, пока ему это не надоест и оно само не прекратится. Я не чувствую, что обязан активно реагировать на все, что творится у меня в мозгу, и одно это уже приятно. Правда, галлюцинации от этого осознания не исчезают. Все равно я вижу то, чего видеть не должен был бы. Разница только в том, что я понимаю, что не должен их видеть, вот и все.

Что же это за видения? Давайте начнем с того, кого именно я вижу. Например, Ребекку. Теперь я понимаю, что она ненастоящая, потому что она никогда не меняется. Она красивая и высокая – настоящая дылда, с огромными голубыми глазами и длинными – до пояса – волосами. Она очень милая и никогда не разговаривает. Если ее рассматривать как галлюцинацию, то она совершенно безвредна. Я только один раз видел, как она плачет, это как раз в тот день, когда мама выяснила про меня всю правду. Но даже когда это произошло, я еще считал, что Ребекка настоящая. Я не понимал только, что она плачет потому, что плакал тогда я сам.

Нет, Ребекка не единственная из моих галлюцинаций, просто о других я не хочу говорить. Чем больше я о них думаю, тем более вероятно, что они появятся, а вот они… они все только портят. Иногда кажется, что они, наоборот, только и ждут, когда я окончательно успокоюсь, и в тот же миг выплывают на поверхность.

Как бы там ни было, видения в любом случае начинаются с какой-нибудь мелочи, словно нечто незначительное начинает двигаться, что я вижу только краем глаза. Или же я слышу голос, который поначалу кажется мне знакомым, но при этом он остается со мной на протяжении нескольких часов. Или это просто ощущение того, что кто-то как будто пристально следит за мной. Но это просто смешно – потому что кому это может понадобиться, верно? Тем не менее я держу жалюзи закрытыми и сам не понимаю, зачем это делаю. Наверное, мне просто требуется уединение. Иногда хочется на самом деле почувствовать, что ты тут один.

Месяц назад, когда я еще не начал принимать тозапрекс, я не мог точно сказать, когда именно теряю контроль над собой. Я начинал испытывать страх без всяких на то оснований. Все, что я видел, казалось мне настоящим. Как только галлюцинации начинались, остановить их было уже невозможно, и я мог застревать в них часами.

Теперь же, когда мой мозг начинает давать сбой, я, по крайней мере, наблюдаю за происходящим, как в кино. Этакая компьютерная графика. Иногда эти видения даже прекрасны. Например, я могу увидеть поле с высокой травой, которая вдруг взрывается целым облаком разноцветных бабочек. Иногда сладкий голос поет мне серенаду, и я могу заснуть под нее. Теперь, когда я знаю, что все это нереально, я уже ничего не боюсь. Поэтому все становится таким милым. Только если на меня кто-то набрасывается, я могу показаться со стороны каким-то припадочным.

Нет, я совершенно не волнуюсь из-за того, что скоро начнется учебный год.

Я уже получил новую форму. Это белая рубашка поло, красный шерстяной жилет со школьной символикой и отвратительно короткие и грубые ярко-синие шорты, напоминающие на ощупь слоновью шкуру. Я прочитал все, что требовалось для уроков, и теперь готов к занятиям, как никто другой.

Хотя, знаете, что еще? Я никак не могу понять, как вы можете сидеть у себя в кабинете и читать все эти записи вслух в течение целого часа, пока я все это время молчу. Это же дикость какая-то. Хотя я и сам сумасшедший, но я точно знаю, что это – настоящая дикость.

Глава 3

Доза 0,5 мг. Доза не меняется. У Адама начинается учебный год. Он по-прежнему не желает разговаривать. Возможно, новое окружение сработает как катализатор по отношению к прогрессу в лечении.

29 августа 2012 года

Достаточно говенно начинать учебный год перед Днем труда. Очень говенно, я хочу подчеркнуть. Правда, первая неделя в школе в любом случае – дерьмо то еще. И к тому же она еще не закончилась.

У меня нет водительских прав, и я не стремлюсь получить их в ближайшем будущем. Это, пожалуй, еще один факт, который мне нужно уяснить для себя и понимать всю ответственность за обладание правами. Да и не стоят они всех переживаний.

В свою предыдущую школу я ходил пешком, но мама настояла на том, чтобы в первый день в новую школу она отвезла меня на машине. Она вела себя как-то очень уж странно. Мне показалось, что она изо всех сил пыталась сделать вид, будто ничего особенного не происходит, а сама долго не могла тронуться с места. Когда наконец мы подъехали к веренице автомобилей перед школой, она улыбнулась и сказала:

– Хорошего тебе дня!

Я сразу понял, что она хочет поцеловать меня на прощание. Только как-то раз, когда мне было еще восемь лет, я разозлился на нее за то, что она целует меня при людях, и с тех пор она больше этого не делает. Зря я тогда так поступил.

Я постарался поскорее выкарабкаться из машины вместе со своим рюкзаком. Я хотел ободряюще улыбнуться ей, но в последний момент забыл об этом. Поэтому она наверняка подумала, что я нервничаю, хотя я был совершенно спокоен.

У вас были ко мне вопросы относительно самого первого дня в школе. Давайте сейчас на них и сосредоточимся, хорошо?

Вы спросили меня, насколько новая школа отличается от старой. Да в общем ничем они не отличаются, если не считать школьной формы. Все выглядели достаточно жалкими, словно еще не проснулись до конца и не все успели осознать. И в глазах у каждого немой вопрос: «Почему именно мне это досталось?» Ну вот в этом, наверное, выражается некая солидарность.

Моей первой задачей было отыскать свой персональный ящичек, положить туда вещи и после этого встретиться со школьным посредником. Видимо, с ним имеют дело все новые ученики и в его обязанности входит познакомить новенького со школой и проводить его до кабинета, где будет проходить первый урок. Посредник ждал меня в кабинете администрации, и по его виду я сразу понял, что он – тот еще засранец. Нет, я догадался об этом не по его идиотской прическе, не потому, как он осматривал меня сверху донизу, пока мы обменивались рукопожатиями, и даже не потому, что он жевал жвачку с открытым ртом. Это становилось очевидным по общему виду. И еще он занимал больше пространства, чем ему, строго говоря, требовалось. Его ухмылка не достигала глаз, пока он внимательно оглядывал кабинет.

Иногда требуется достаточное количество времени, чтобы суметь сказать что-то о человеке, но этого типа я прочел сразу же, – это был типичный сборщик информации.

Я это понял еще по разговору «ни о чем», который он начал со старушкой, сидевшей тут же за конторкой. Посредник спросил ее о детях, потом сгреб целую пригоршню леденцов из стоявшей тут же банки и сунул их в свой карман. И еще я успел заметить, как он вынул изо рта жвачку, скатал ее в шарик и прилепил к обратной стороне столешницы.

Потом мы вышли в коридор.

– Тебе нужно забрать физкультурную форму, – произнес он. – А потом у тебя биология, да?

Я кивнул. В его движениях сквозила ленца, а перемещался он отработанными движениями – вроде бы и быстро, но было понятно, что он никуда не торопится. По дороге он показал мне на несколько зданий в окошке, потом, когда мы дошли до спортивного зала, сказал, указывая на какую-то дверь:

– Я подожду тебя тут.

Но когда я снова появился там со своей физкультурной формой, его уже и след простыл. Впрочем, меня это ничуть не удивило. Не то чтобы со мной проделывали нечто подобное и раньше, но у этого типа был такой вид, что он обязательно отвяжется от меня при первой же возможности. Если бы меня спросили почему, я бы, наверное, ответил, что я тоже разочаровал его и по моему виду он понял: манипулировать мною не получится.

Я понял, что меня бессовестно надули, и почувствовал себя отвратительно еще и потому, что сейчас понятия не имел, где нахожусь и куда мне идти. Уроки еще не начались, поэтому я собирался вернуться в помещение администрации, чтобы получить схему школы с расположением разных кабинетов, как из двери слева вышла девочка с каким-то свертком, обозначенным «в администрацию». Она остановилась передо мной с удивленным видом.

– Ты потерялся? – спросила она.

– Кажется, да, – ответил я, в ту же секунду отметив про себя, что это крохотное создание было еще и симпатичным, и чуточку раздраженным так, как может разозлиться, например, птичка колибри. Она передвигалась маленькими, но деловыми шажками, и в то же время было в этом и что-то почти неуловимо грациозное.

– Разве тебе не назначили посредника? – спросила она, поправляя очки.

– Да, Йена Стоуна. Только вот он…

– Бросил тебя, – закончила она и понимающе кивнула. – Да, это на него похоже. Какой у тебя первый урок?

– Биология.

– Сюда, – сказала она и провела меня по внутреннему дворику, а потом по лестнице наверх. Я запихал спортивную форму в рюкзак и следовал за ней.

– А почему он так себя ведет?

Она посмотрела на меня так, словно сейчас я задал ей глупейший вопрос, какой она только слышала за всю жизнь.

– Его семья делает крупные пожертвования в пользу школы. Все его братья посещали ее.

– Значит, он тут вполне официальный засранец, доставшийся по наследству? – уточнил я, и на ее лице мелькнула улыбка.

– Что-то вроде того. А еще некоторым людям не нужны причины, чтобы считаться уродом. Это как бы само собой разумеется.

– Только не все это понимают, – тихо прошептал я, скорее себе.

– Большинство людей и есть самые настоящие уроды, – подтвердила она, разобрав мои слова. – А тебе сюда. – И она кивнула на дверь перед нами. Я даже не успел поблагодарить ее или узнать ее имя, а она уже куда-то исчезла.

В кабинет я зашел не последним, поэтому не испытывал никакой неловкости, когда устроился за парту рядом с невозможно бледным парнем в гольфах до колена. Он казался исключительно аккуратным и, видимо, обожал чистоту. В этом можно было убедиться, глядя на его ногти, одежду и кожу. Все у него было ослепительно белоснежным, как будто его окунули в моющее средство с хлоркой. Он тут же представился как Дуайт Олберман.

Как только он произнес это, я понял, что по-другому его и назвать-то не могли. Имя ему мог дать прямо в роддоме и незнакомец, но это было бы именно это имя и никакое другое. Я понимаю, что Адам – тоже не идеальное имя, но называться Дуайтом, да еще и так, что тебе это имя идеально подошло бы, – это просто какое-то бедствие. В этом случае я стал бы, наверное, откликаться на свое среднее имя, если бы только оно не звучало как Клетус или что-то подобное.

Когда началась перекличка, монахиня, стоявшая перед нами, не стала заставлять меня подниматься и отдельно рассказывать о себе, и это было довольно мило с ее стороны. Просто весь класс повернулся ко мне, когда было произнесено мое имя, и ребята с минуту молча пялились на меня, вот и все. Потом нас разделили на группы попарно, чтобы нам было проще работать и подытоживать главные идеи первого урока.

Моим напарником по лабораторной работе оказался Дуайт. По его виду можно было безошибочно определить, что этот парень из кожи лезет вон, чтобы произвести хорошее первое впечатление. Он почему-то напомнил мне молоденького золотистого ретривера. Теперь получается так, что на каждом уроке мы с Дуайтом оказываемся рядом. И он при этом не прекращает болтать ни на секунду. В прямом смысле. В самом. Прямом.

Он сопровождал меня на три следующих урока, и мои ничего не значащие кивки и бормотание в знак согласия не смогли убедить его прекратить этот бесконечный диалог. Через некоторое время я воспринимал его уже как белый шум.

Как бы там ни было, отвечая на ваш вопрос, скажу, что да, новые места порой бывают коварны, поскольку у меня отсутствует компетенция в некоторых вопросах. Например, дама в желтом, направляющаяся к своей машине с пачкой бумаг в руках, кажется абсолютно нормальной, пока листки не вырываются из ее рук и не начинают кружиться вокруг нее, как стая голубей. То есть вот это, скорее всего, нереально.

Присутствие монахинь и распятий в каждом кабинете определенно делает эту школу отличной от других. И если сделать вид, что моя задница не заглатывает часть моих шорт при каждом удобном случае, тогда да, первые пару дней я чувствовал себя совершенно нормально. Но теперь я очень тоскую по джинсам, которые раньше надевал в школу. В основном из-за того, что шорты постоянно врезаются у меня между ягодицами, а это, в свою очередь, требует применения своеобразной осторожной ректальной археологии. А вот это практически невозможно, потому что на тебя все время кто-то смотрит. К счастью, большинство ребят не обращают на данную процедуру никакого внимания, потому что большинство из них страдает от того же, а потому время от времени тоже занимается вытягиванием ткани шорт из щели своей собственной задницы.

Последующие уроки для меня прошли, как в тумане. Но если ничего важного в течение первой недели на занятиях не изучают, то что тогда я тут делаю? Мне хотелось найти какой-нибудь способ объяснить учителям, чтобы они вернулись ко мне именно тогда, когда решат не тратить мое время понапрасну. А еще я вполне мог бы обойтись без этой ерунды, которую назвали знакомством со школьной библиотекой.

На уроке физкультуры меня ждало настоящее приключение. Этот урок стоял предпоследним каждый день первой недели. В самый первый день тренер Рассерт заставил нас бежать полтора километра на время. Я не то чтобы нахожусь в жуткой физической форме, нет, просто обычно я вообще никуда и никогда не бегаю. Дуайт попытался завязать разговор во время этого тяжкого испытания, что меня несколько раздражало, но вообще-то и произвело определенное впечатление. Я еще не встречал человека, который был так одержим беспрерывной болтовней.

– Ты занимаешься каким-нибудь спортом? В баскетбол играешь? – спросил он. Баскетбол для меня имеет некий смысл. Я на голову выше всех остальных учеников, поэтому, когда я иду по коридору, мне кажется, что я очутился в стране Оз и хожу среди Жевунов.

– Не-а, – ответил я.

– Ты первый год учишься в католической школе?

– Ага.

– А по старой школе скучаешь? – продолжал он.

– Не-а, – отозвался я.

Я не старался казаться дебилом. Просто не хотелось, чтобы меня стошнило во время забега, поэтому односложные ответы показались мне самыми безопасными. Пара других учеников уже блеванули в сторону от беговой дорожки, а один парень не заметил этого, поскользнулся и упал на спину. Какая-то девчонка достала телефон и принялась снимать все это на камеру, пока у нее этот телефон не отобрали. Целое лето полного отсутствия физических нагрузок, безусловно, дает о себе знать и собирает дань за наше праздное существование.

На самом деле Дуайт был не самым плохим спутником во время забега. Его присутствие сделало весь процесс не таким болезненным, потому что он постоянно отвлекал меня от мысли о том, насколько же я ненавижу бег. То есть действительно НЕНАВИЖУ. Я бы предпочел делать почти все, что угодно, лишь бы не бегать. Девушка, которая спасла меня чуть раньше, уже обогнала нас на дистанции на целый круг и закончила свою милю. Наблюдать за тем, как она движется, оказалось впечатляюще. Даже несмотря на свои короткие ноги, она практически летела над беговой дорожкой. Она исчезла буквально через секунду до того, как Дуайт успел сообщить мне ее имя. Ее звали Майя.

Коротко и мило. Ее имя вполне соответствовало ей самой.

Я пробежал свою милю за десять минут и тридцать секунд и при этом еще радовался тому, что я не последний и не хриплю. И все равно тренер выглядел разочарованным. Но вы и представить себе не можете, насколько тогда мне это было безразлично. Вся его работа заключается в том, что он только и делает, что наблюдает за тем, как мы бежим. И ВСЕ. И его разочарование должно было бы хоть чуточку расстроить меня?

Нет, я не думаю, что дети в этой школе какие-то другие. Просто немного богаче. Наверное, нет такого стиля в дорогой одежде, который разделял бы их по каким-то признакам. Тут все дело в аксессуарах. Мальчики предпочитают дизайнерские часы и брендовые рюкзачки. У них даже стрижки кажутся более дорогими.

Что касается девчонок, здесь они бросают друг дружке вызов более открыто. Если вы разбираетесь в брендах дорогих туфелек, тогда, наверное, вы поймете, в чем суть. Лично я же определяю тут все по запаху. Ароматы их парфюма колеблются от фруктовой ерундовины до изысканных тонких ноток чистоты и свежести, встречающихся только в дорогих спа-салонах модных гостиниц. И никто не пользуется духами скромно. Можно подумать, что нам приходится ежедневно преодолевать некое ядовитое облако испарений. Иногда даже хочется хорошенько пукнуть, чтобы очистить воздух.

Но они в каком-то смысле и другие, потому что они уже хорошо знают друг друга. Даже их родители знакомы между собой. Я сказал «родители», но в основном это, конечно, мамочки. Похоже, никто из них не работает, поэтому у них находится свободное время, чтобы не отставать одна от другой. Их выводки по три-четыре человека ходят в эту школу уже несколько лет подряд. Они играют в одной футбольной команде. Участвуют в тех же школьных пьесах. И все тут знают друг друга. Вот поэтому, наверное, все и кажется таким странным и диким. В моей старой школе родители ни с кем не откровенничали, поскольку торопились по своим делам, и у них не имелось и лишней минутки, чтобы поболтать по утрам. Им нужно было поскорей выпихнуть детей в школу, а самим отправляться на работу.

Да, еще тут мы уже распределили по всем кабинетам, кто где будет сидеть, что, по-моему, довольно смехотворно. В старой школе все садились так, как им хотелось. Когда ты становишься старшеклассником, предполагается, что ты умеешь себя контролировать, но здесь у них свои правила. И, как мне кажется, не без причины, поскольку тут полно мятежников. Двух девчонок уже отправили с урока, чтобы они надели юбки подлинней и смыли всю косметику. И еще, кстати: их обеих зовут Мэри.

Под конец своего первого дня я опять увидел Йена. Он шел с группой парней, которые, хотя и не были одеты в спецформу, все чем-то напоминали его самого. Точнее, одинаковым оказалось их выражение лица, но все равно. Как только прозвенел звонок, группа рассыпалась, и все ребята разбрелись по своим кабинетам, однако Йен оставался на месте. Он наблюдал за группой девушек, разговаривающих в коридоре. Было что-то зловещее в его взгляде. У одной из девчонок лет двенадцати, с ярко-рыжими волосами, стянутыми в конский хвост, открылся рюкзак, откуда высовывался блокнот с пурпурной обложкой.

Я был единственным свидетелем того, как Йен выхватил блокнот и запихнул его в ближайшую урну, после чего, довольный собой, удалился. Нет, он не усмехался. Было похоже на то, что он был просто удовлетворен своей работой, которую привык выполнять. Девушка же, напротив, пошла дальше, не осознавая, что произошло. Вот почему я сразу выдернул блокнот из урны и помчался к ней.

– Ты только что выронила вот это, – сказал я.

– Ой, спасибо! – Она просияла, явно испытав облегчение. – Тут моя работа в течение лета. Ну, мне бы и не поздоровилось!..

Народ в коридоре поредел, и когда я повернулся, чтобы идти к своему шкафчику, то встретился взглядом с Йеном. Он наблюдал за тем, как я выудил блокнот из урны, и сознавал, что я тоже видел, как он сунул его туда. Это был странный момент: по его виду я понимал, что он злился за то, что я поймал его на месте преступления, но выражение его лица оставалось нейтральным. Мне стало интересно – какую информацию он собирал в ту минуту? Что он подумал обо мне?

Я решил немного помочь ему и быстро переключил его внимание на свою персону.

На его лице расплылась широкая улыбка, и он куда-то исчез. На этот раз надолго. Я оставался на месте и недоумевал – как же можно быть настолько умышленно недоброжелательным и противным? Интересно, как он вообще может жить со всем своим «багажом».

Кроме этого жопомордого Йена Стоуна, недружелюбных личностей тут нет. Хотя иногда я ловлю на себе любопытные взгляды учеников. Это потому, что школа маленькая, а я здесь – новенький, да еще и среди старшеклассников. Вот в такие моменты, как правило, и появляется Ребекка. Ей не нравится, когда я остаюсь один. Она остается на границе моего бокового зрения и пытается отвлечь меня, когда надвигается что-то очень уж неприятное. Например, сомнение или страх или когда накапливается нервная энергия, которая может легко перерасти в срыв. Тогда она может пройтись «колесом», походить на руках или начать жонглировать фруктами.

Ребекка и меня учила жонглировать. Разве такое возможно? Научиться жонглировать у того, кого не существует в реальности?! Похоже, такое могло произойти подсознательно, если вы видели данную ленту в ютубе. Но я помню, что научился этому именно у нее. Я помню, как смотрел на ее руки и летающие яблоки, а потом сам повторял все движения. Она была терпелива и показывала мне, как правильно жонглировать, снова и снова, пока я не стал все это делать самостоятельно. Но наверное, тут мне нельзя доверять, потому что я сумасшедший.

Так или иначе, в пятницу у нас начинаются религиозные занятия в церкви.

Да, перед этим я получил определенные инструкции. В детстве я посещал церковь, и мать объяснила мне основные религиозные принципы, поэтому, как я понимаю, с моей стороны все это будет сплошной игрой и притворством. Правда, на сегодняшний день я хорошо научился вести себя так, как положено, а не так, как мне хочется, и это стало моей второй натурой. А церковь как раз и создана для людей, которые верят в то, чего нельзя увидеть. А вот моя жизнь заключается в том, что я вижу то, чего не должен видеть и во что не должен верить. Вот тут мы и наблюдаем этакую милую симметрию.

Так или иначе, но это лекарство можно назвать просто невероятным. На самом деле мне нужно было только лишь определенное расстояние до галлюцинаций. Просто небольшой промежуток пространства, чтобы можно было хорошенько рассмотреть, что же именно там происходит. А картинки могут быть разными, и необязательно что плохими. Иногда они очень даже сносные. Правда! Насчет этого я никогда не стал бы жаловаться.

Пока никаких галлюцинаций у меня больше не было. Они появятся, когда это понадобится им самим. Так всегда бывает.

Глава 4

Доза 1 мг. Реакция на увеличение дозы достаточно мягкая. Адам проинформирован о своей новой школьной среде. На данной стадии галлюцинации, как кажется, не являются слишком частыми и навязчивыми. Продолжаем наблюдать за его привязанностью по отношению к ним.

5 сентября 2012 года

Похоже, то, что я не верю в Бога, на самом деле не имеет никакого значения. Католики больше заботятся о том, чтобы все вовремя посещали церковь. Каждый день в одиннадцать часов начинают звонить церковные колокола. Мы все должны встать и прочитать наизусть молитву святому Августину. Ровным и лишенным каких-либо эмоций голосом. Хором.

Не уверен, что смогу к этому когда-нибудь привыкнуть.

Если верить брошюре, что лежит у нас на холодильнике, школа святой Агаты – самая старая частная школа в штате. Она была названа в честь женщины, которая, как полагают, «отказала мужчине, пристававшему к ней с любовными ухаживаниями». Впоследствии ей отрезали грудь как бы в знак ее покаяния. Ну, как-то так. Католики вообще любят прославлять дикие поступки.

Сама церковь часто упоминается в сборнике «Аркитекчурал дайджест» из-за своего впечатляющего кирпичного фасада и оригинальной четырехэтажной колокольни. И еще один плюс, из-за чего я хожу туда с удовольствием: это витражи, которые были доставлены сюда самолетом из Италии в 1900-е годы и благословлены самим папой римским Львом XIII незадолго до его смерти.

У мамы и Пола было на уме несколько частных школ, из которых следовало выбрать одну. Еще одна школа для мальчиков находилась в двадцати минутах ходьбы от нашего дома, но мама решила, что там из меня воспитают самого настоящего «мачо». Это, разумеется, ее слова, а не мои. После посещения этой школы мама сказала только одно: ее шокировала их военизированная школьная форма. Пол при этом неопределенно пожал плечами. Он всегда прислушивался к ее мнению, отдав ей в этом вопросе роль лидера.

Забавно еще и то, что в школу святой Агаты ходил в свое время и сам Пол. И хотя сам я никогда не интересовался религиозными вопросами, а моя мама скорее приобретет по случаю целительные кристаллы, чем отправится в церковь, тем не менее ей показалось правильным отправить меня в школу в старинное здание с красивым кирпичным фасадом, и от этого она почувствовала себя по-настоящему счастливой. Я не собирался спорить с ней, потому что мне все равно, куда идти. Это просто место, где я должен находиться какое-то время.

По существу, это и есть самая обыкновенная церковь, одна из тех, где вам уже приходилось бывать. Полуобнаженные ангелы. Неудобные деревянные скамьи со спинками. И запах горелого ладана, от чего создается впечатление, будто кто-то неподалеку поджаривает грязное белье. Да, и еще стыд. Тут воняет самым настоящим стыдом.

Кстати, о стыде. Я полагаю, что привлекательный образ школьницы-католички – это только клише, но тут я вдобавок еще и убедился в том, что плиссированная юбка и жилетка могут действительно отвлечь внимание. В течение нескольких минут, когда я прогуливался в пятницу по школьным коридорам, я успел заметить, как две монахини с линейками в руках отводили девочек в сторонку и измеряли открытые участки ног от края юбки до колена. До этого момента я и не предполагал, что монашки способны на такое до сих пор. Я даже не сразу понял, что стою и пялюсь на эту сцену, а потом опять замешкался и не сразу догадался, что нас всех повели в церковь на мессу. Ребекка шла за мной в бледно-лиловом платье, которое так и сияло на фоне нашей синей с красным школьной формы.

Она не сердится на меня за то, что я больше с ней не разговариваю. Уверен, что поначалу она просто негодовала, когда я начал принимать лекарство, но теперь, как мне кажется, все успокоилось. Если бы она существовала на самом деле, я бы заметил, что это она, а не я, никогда не разговаривала со мной, но ведь это не может служить весомым аргументом, видите ли. Но я до сих пор все еще то кивком, то закатыванием глаз показываю ей, что вижу ее. Мне не хочется выглядеть полным козлом.

На пути в церковь я внезапно ощущаю, как что-то влажное шлепнулось о мою шею сзади. Мокрый бумажный шарик. Я даже подпрыгнул от неожиданности. Но когда я повернулся назад, одна из монахинь так злобно сверкнула на меня глазами, что я понял – в этот момент она пожелала мне мучительной смерти. Где-то позади хохотнул Йен и пара ребят. Тогда я развернулся уже полностью, хотя продолжал идти. Я разозлился не на шутку. Я и поверить не мог, что кто-то еще до сих пор плюется из трубочки такими вот бумажными шариками. И в ту же секунду я с удивлением осознал, что за всю свою жизнь никого не ударил. Мне кажется, я бы с радостью ударил того, кто заслуживает это по праву.

Конечно, тут никакой самодеятельности. А вот настоящего подлеца я бы с удовольствием отколошматил. Видите ли, это имеет отношение к понятию «моментальная» карма. Вы меня понимаете?

Дело не в том, что я ни разу в жизни не был в церкви. Я уже прошел все церковные таинства, которые полагается, учитывая мой возраст. Так что в моем послужном списке одни только плюсики, чтобы обеспечить дорогу прямо в рай. Мама постаралась все сделать именно так, потому что знала, что если бы бабушка об этом ведала, то была бы просто счастлива.

Но тут для меня было все новое, а поэтому я немного нервничал. Мы только что увеличили дозировку лекарства. Помните? Это отмечено где-то в ваших записях, я уверен. Но тут есть еще кое-что, о чем вы должны немедленно узнать.

Я никому не рассказываю о своих головокружениях. Не то чтобы я никому не смог об этом рассказать, но тот, с кем я сумел бы поговорить в церкви, был слишком занят – это наш церковный служка. Мне кажется, что церковь – это как раз то единственное место, где Дуайт по-настоящему затыкается. Мне даже было как-то странно наблюдать за тем, что он тихо сидит на скамейке и ничего не говорит своим соседям. Правда, мантия на нем выглядела как-то совсем уж по-дурацки, поэтому я вовсе не виню его за то, что у него был такой вид, словно он помалкивал и только ждал того момента, когда же это все закончится.

Как бы там ни было, мы только прошли первое чтение. А это, насколько я помню католическую мессу из своего детства, означает, что священник еще потребует не менее получаса пристального внимания прихожан. Или даже больше, если проповедь предполагалась исключительно поучительной, как это обычно бывает. Поэтому я смиренно сложил руки на коленях и стал ждать, когда все вокруг перестанет вертеться.

Я пытался сосредоточить взгляд на чем-либо неподвижном, но церковь была полна суетившихся ребят, которые постоянно возились со своими формами. Тогда я посмотрел на витражи, расположенные над алтарем. Это были кальварии – 14 изображений крестного пути Христа.

Когда нам показывали школу, то сказали, что перед Пасхой каждый класс (кроме начальных) будет представлять свою интерпретацию кальварий. Одного ученика выберут на роль Иисуса. Его измажут фальшивой кровью и заставят тащить тяжелый фанерный крест по церковному полу. Другими словами, он будет задействован на всех стадиях по пути к распятию.

Это взволновало только меня одного.

Хотя эти витражи достаточно величественны и прекрасны. И ужасающи одновременно. Есть что-то успокаивающее в золотых и красных оттенках, когда на них падают солнечные лучи. В стекле даже кровь на лице Иисуса кажется чуть менее угрожающей. Однако уже через несколько минут я понял, что тут что-то не так.

Грудь Иисуса начала вздыматься и опадать. Я отвел от него взгляд и сосредоточился на шестом изображении. Там женщина по имени Вероника выступает из толпы, чтобы стереть кровь и пот с лица Иисуса, когда его ведут на смерть. Это моя любимая картина и, бесспорно, самая добрая из всех кальварий. Но когда я внимательно посмотрел на нее пару секунд, женщина начала дышать. Ее цветное платье почернело, и она повернулась лицом ко мне. После чего все остальные фигуры на картине тоже обернулись на меня.

Даже ангелы пристально смотрели в мою сторону, их стеклянные лица отражали утренний свет. Непонятный ветер зашелестел в их крыльях. Я закрыл глаза и наклонил голову, надеясь теперь лишь на то, что ребята по соседству решат, будто я усердно молюсь. Ангелы продолжали внимательно наблюдать за мной со стекла. Я хорошо понимал, что если снова посмотрю на них, то уже просто не смогу отвести взгляда.

Именно в этот момент я почувствовал, что Ребекка смотрит мне прямо в спину. Когда я обернулся, она улыбнулась мне. Это была ее привычная улыбка на тот случай, когда она понимала, что что-то идет не так, но только не хотела раздувать из этого большую проблему. Я знал и то, что все это не по-настоящему. Я знал, что она сама ненастоящая, хотя в тот момент в этом я не мог себя убедить. Я попытался сосредоточиться на причастии, которое сейчас проходило в церкви.

Я не стал вставать ради этого. Ну, вы, наверное, знаете, это когда раздают кусочки тела Христова, представляющие собой черствые облатки.

Смешно и то, что некоторые люди до сих пор удивляются, если ты не принимаешь участия в этом таинстве. Когда я был еще маленьким, мама объясняла мне это тем, будто эти люди считают, что слишком грешны для того, чтобы принимать тело Христово. Но даже если бы я не чувствовал себя так странно, мне не понравилась бы даже сама мысль о том, что какой-то старикан начнет совать мне в рот еду. Или эта затея делить чашу с вином еще с сотней незнакомых людей. Это самое вопиющее из всего того, что мне доводилось видеть. Из рук в руки передается одна и та же винная чаша. Ее вытирают, поворачивают и передают следующему. Как будто если ты протрешь край чаши одной и той же белой тряпкой, она магическим образом очистится. Кровь Христова… и слюна вон той девочки с подозрительным герпесом.

Вскоре Ребекка пересела на крайнее место впереди, через два ряда от меня. Она перебирала пальцами пряди волос и выглядела озабоченно. Мне захотелось успокоить ее, но тогда все бы обратили внимание на меня и на то, что я разговариваю с пустым местом. Хотя это и не ее вина в том, что она ненастоящая.

Вместо этого я сильней сгорбился и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы справиться с головокружением.

– С тобой все в порядке? – прошептала девушка по соседству со мной. Через мгновение я понял, что это была Майя, а еще через миг я уже объяснял ей, что меня просто мучает головная боль, что, по сути, не было стопроцентной ложью. Я часто говорю об этом. Но сейчас меня беспокоило еще и то, что я сомневался – сидела ли она рядом все время, пока мы находились в церкви, или же пересела сюда только недавно.

Не говоря больше ни слова, Майя встала со своего места и направилась к проходу, а скоро и вообще исчезла из вида. Но уже через минуту она вернулась с бутылкой в руке, которую тут же и передала мне.

Я обрадовался, что она принесла мне воды, а не аспирин. Я же не мог объяснить ей, что принимаю определенные лекарства, и теперь неизвестно, как это скажется на моем организме.

Потому что у меня зрительные галлюцинации, и еще я слышу голоса.

– Пей, – сказала она. – Иногда это помогает.

– Спасибо, – прошептал я в ответ. – Меня зовут Адам.

– Майя, – сказала она, снова обращая свое внимание к алтарю. Дуайт, разумеется, давно уже сказал мне ее имя, но я воспринял данную информацию как совершенно новую для себя, после чего постарался смотреть на нее, пользуясь исключительно своим периферийным зрением. Еще Дуайт сказал мне, что ее фамилия Сальвадор, и я уверен, что она филиппинка. Ее короткие каштановые волосы ровными аккуратными прядями едва доходят ей до плеч. Меня поразило еще и то, как ей удалось пропутешествовать вдоль всего ряда скамей, добыть воды и вернуться назад, не вызывая при этом гнева монахини, находившейся в конце ряда. Монахини, как правило, быстро находили наказание за любое нарушение правил во время мессы. Однако в этом случае Майя двигалась с такой решительностью, что никто не мог даже возразить против ее перемещений. Сестра Катерина только кивнула в ее направлении.

Я бы так легко никогда не отделался.

Майя внимательно слушала священника. Я видел, насколько сосредоточен был ее взгляд, однако время от времени он перемещался в мою сторону.

Только через минуту я догадался, что таким образом она проверяет, все ли со мной в порядке.

Я сделал вид, что мне это было безразлично.

В моей старой школе у меня были друзья. Я вырос вместе с ними. Катался на велосипедах. Ускользал из дома после начала «комендантского часа». Но когда они узнали, что со мной случилось, то начали бояться меня, как это произошло и с Полом. А после одного случая в школе и моего странного поведения они вообще перестали приходить ко мне и звонить.

С Майклом и Кевином мы дружили с пяти лет. Мы даже числились в одной команде по детскому бейсболу. Правда, они присылали мне открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления, наверное, по требованию своих мам, после того, как я ушел из школы, но домой ко мне не наведывались. Мой лучший друг Тодд вообще бесследно исчез.

Скорей выздоравливай.

Как будто сумасшествие – это одно из тех заболеваний, которое пройдет, если хорошенько выспаться.

Но я понимаю, что им было страшно, и я не сержусь на них за это.

Я почувствовал, как кто-то толкнул меня в руку, и увидел, что Майя снова смотрит на меня.

– Все в порядке, – тихонько произнес я. Она смерила меня оценивающим взглядом, потом отвернулась, но при этом, судя по всему, не была уверена в том, что я не соврал.

Ангелы на витражах все еще наблюдали за мной, но я уже не обращал на это внимания.

Ребекка появилась передо мной и, обернувшись, улыбнулась, кивком указав на Майю.

После мессы все триста учеников прошагали по лужайке и вернулись в свои классы. У меня был урок по теории религии, которую преподавала сестра Катерина. Только на этом уроке я уже вместе не с Дуайтом, а с Майей. Сестра Катерина – самая молодая учительница в школе, но одновременно и самая крутая невеста Христова из всех, кого я когда-либо видел. Она бы ломала линейки, будь ее воля, а когда она по-настоящему сердится, то так морщит лоб, что ее белесые брови практически исчезают совсем.

– Сегодня, – сказала она, – я хочу посмотреть, насколько прилежно вы приготовили домашнее задание.

Она подняла повыше красный молитвенник, который мы все получили по почте за месяц до начала учебного года. Одним из заданий являлось прочитать все молитвы, но сейчас губы сестры Катерины скривились в маниакальной усмешке.

– Я бы хотела, чтобы вы написали мне все молитвы Розария, молитву святому Августину и Аве Мария по памяти, – добавила она.

Весь класс дружно застонал. Выучить все молитвы наизусть не входило в летнее задание. Наверное, поэтому на лице Майи тоже отразилось раздражение. Она поджала губы и с отвращением наморщила носик. Даже ярые католики наверняка не помнят все молитвы Розария наизусть, но если бы Майя знала о таком задании заранее, она бы, наверное, вызубрила их все. Я уже чувствовал, что она как раз из такой породы людей.

– Это не для зачета, – продолжала сестра Катерина. – Но если вы напишите молитвы все до одной правильно, у вас не будет домашних заданий по религии до конца учебного года. У вас имеется один час.

Улыбка у нее получилась победной, но больше отталкивающей.

Я вообще-то хорошо запоминаю разные вещи. Это, пожалуй, одна из способностей, которые у меня не отобрала моя маленькая проблемка. Иногда люди с моим состоянием здоровья с трудом упорядочивают свои мысли, однако мне сохранность информации никогда не казалась сложным делом. Летом мне понадобилось, наверное, всего около часа, чтобы вытравить все эти тексты на стенки моей памяти, поэтому сейчас мне нужно было минут пятнадцать, чтобы излить все эти данные назад на бумагу. Майя удивленно подняла брови, глядя в мою сторону, когда я закончил работу раньше всех, но тут же снова вернулась к своей тетради. Как я понял, она пыталась шепотом воспроизвести то, что написала, поскольку это прозвучало как молитва.

Я, в общем, не любитель молитв, но в одной из них, посвященной Богородице, есть такая строчка:

К тебе взываем мы, изгнанные дети Евы.

Предполагается, что здесь мы должны ощутить полное опустошение и горе. Но мне чудится самое настоящее нытье. Это когда ты поссорился с папой и бежишь жаловаться маме.

К тебе взываем мы…

В конце урока я сдал свой листок и вышел в коридор, с облегчением думая о том, что у меня теперь, по крайней мере, по этому предмету не будет домашних заданий. Я наблюдал за тем, как Майя передвигается в толпе учеников, и даже улыбнулся, обратив внимание на то, как ловко она маневрирует, никого не задевая. Ее сверкающие каштановые волосы, волнами колышущиеся над плечами, напомнили мне горячий шоколад. Наверное, я наблюдал за ней внимательнее, чем требовалось.

Ребекка сидела сверху шкафчиков, подтянув колени к груди и улыбаясь чему-то своему. У нее было дурацкое мечтательное выражение лица, и это почему-то меня даже немного напугало.

* * *

Мы с Дуайтом обедаем вместе каждый день. Не уверен, что с моей стороны это был добровольный выбор, но я не возражал, потому что это здорово – иметь соседа по столику, с которым можно поесть. Иначе почувствуешь себя неловко – или ты обедаешь в одиночестве, или толкаешься с подносом, пытаясь отыскать свободное местечко, когда все вокруг уже давно занято. Конечно, тут не надо переживать по поводу того, что никто не бросается тебе на помощь и не уступает место, хотя, конечно, все это довольно неприятно.

Майя обедает с другими девчонками в дальнем конце столовой. Подальше от супербогатых ребят, которые располагаются в центре зала. Сегодня она посмотрела в мою сторону, но я тут же отвернулся, чтобы она не заметила, что я пялюсь на нее. Правда, получилось как-то неубедительно.

Так или иначе, но мы сидим с Дуайтом за одним столиком. Иногда я разговариваю, но в основном этим занимается он. Теперь я знаю про него гораздо больше, чем ожидал узнать. Например, что в средних классах он был служкой. А с девяти лет – веганом, потому что сам видел, как курам отрубают головы на ферме у его двоюродной бабушки. И еще Рыцарем Колумба с тех самых пор, как его мама заполнила соответствующую анкету и стала заставлять его посещать собрания вместе с его дедушкой. Если вы не знаете, то «Рыцари Колумба» – это католическая организация, состоящая в основном из морщинистых стариков и их сыновей, которые собирают деньги на благотворительность, а иногда проводят политические кампании, направленные на охрану католических ценностей. Например, они призывают иметь столько детей, сколько человек в состоянии родить, а также не есть мясо по пятницам во время Великого поста. Йен и еще многие парни в моей школе тоже были такими рыцарями. Дуайта рано втянули в это дело, но его это, похоже, совсем не тяготило.

Он не обижается, если я не разговариваю, и это меня радует, особенно если я вижу что-то странное и стараюсь сделать вид, что ничего не замечаю.

Например, сегодня в столовую ввалились гангстеры в полосатых костюмах. Когда начались выстрелы, я поморщился, но лекарство сработало, и я сдержался.

– С тобой все в порядке? – спросил Дуайт.

– Да, все отлично, – соврал я. – Голова болит.

Я наблюдал за тем, как последний бандит повалился на пол, истекая кровью на чистом линолеуме. Гангстеры даже немножко дергались уже после того, как умирали, наверное, для большего эффекта. Совсем как в кино. Я вглядывался в их бледные мертвые лица несколько секунд. Они все походили на тех, кого снимали в «Крестном отце». А главный мафиози посмотрел мне в глаза, после чего выскользнул в дверь и растворился в море школьных форм.

В моих галлюцинациях участвуют знакомые персонажи. Я и раньше видел бандитов, но сегодня впервые остался спокойно сидеть на своем месте, когда раздались выстрелы.

Прогресс.

Глава 5

Доза 1 мг. Дозировка прежняя. Похоже, субъект настроен более враждебно, чем на предыдущих сеансах.

12 сентября 2012 года

– Итак, ты расскажешь мне о своем отце?

Вот дерьмо! Много времени все это не заняло. Всего четыре недели работы, и вот мы уже в состоянии диагностировать все мои проблемы. И даже сам эпицентр моего безумия. То есть настоящую причину всего того, что сейчас во мне происходит, и почему я такой, какой есть.

Мой папуля бросил меня.

Вот это вы ждете и хотите услышать от меня, да? Что я ранен эмоционально, потому что папочка ушел от нас и не пожелал выполнять роль любящего отца? Или что я виню его в своей болезни? Ну, это было бы очень просто.

Только нельзя винить в болезни другого человека. Даже если бы мне этого захотелось. Это, наверное, самая большая глупость, о какой я вообще слышал. Неужели вы считаете меня таким законченным лузером, что мне нужен кто-то, кого я мог бы обвинять в своей беде? Как бы там ни было, но болезнь берет начало со стороны матери.

А папочка мой просто козел. Это правда, которую нельзя отрицать. Он ушел от нас, когда мне было восемь лет.

Когда отец не пришел домой на ужин как-то вечером, мама сказала мне, что он больше вообще не придет. Я хорошо помню, как она выглядела в тот момент, когда сообщала мне новость. Как будто вся кровь разом отхлынула от ее лица. Мама не плакала. Она просто выглядела уставшей.

Вот поэтому мой папа самый настоящий козел.

Моя мама всегда была уставшей. Каждый день, возвращаясь домой с работы, она казалась вконец измотанной. А отец никогда и не старался облегчить ей жизнь. Может, даже и лучше, что он ушел, потому что он никогда не смог бы стать тем человеком, в котором мы так нуждались. Даже не так. Не то что не смог бы. Он даже и стараться не стал бы.

Я не знаю точно, куда он отправился после этого. Если мама что-то знала, она мне об этом не говорила. А я и не спрашивал.

Через несколько лет я получил от него письмо. Мне тогда было уже одиннадцать лет, и я приучился выхватывать всю почту из почтового ящика еще до того, как до него добиралась мама. Обратный адрес гласил, что корреспонденция пришла откуда-то из Барстоу в штате Калифорния. После того как я его прочитал, то сразу и порвал, но содержание все равно запомнил.

Дорогой Адам!

Я столько раз начинал писать это письмо тебе, но у меня не хватало сил отправить его. Твоя мама всегда была очень хорошей женщиной. В любой ситуации она знает, что надо делать. Она умеет избавляться от проблем, и они исчезают, как по волшебству. Вот она какая, и вот почему я в нее влюбился.

Но вот я… Проблема как раз во мне. Я не мог разбивать ей сердце, пока она ждала, когда же я стану тем самым мужчиной, который ей нужен.

Что касается тебя, я думаю, что без меня тебе будет лучше. И я хочу, чтобы у тебя были все шансы на успех. Я должен тебе, по крайней мере, хотя бы это.

Папа.

И ни слова о том, что он любит меня.

Я не стал отвечать ему или говорить маме про письмо, отправить которое он не мог целых три года, потому что у него не хватало на это «сил». Сколько же усилий надо вообще-то приложить, чтобы написать это проклятое письмо? Тринадцать строчек. Я их пересчитал. Такой тяжкий труд просто вымотал тебя всего, да, пап?

Но он хотя бы был честен. Он понимал, что он – самый настоящий трус. И знал, что мама заслуживает лучшего.

Но правда заключалась еще и в том, что он ведь не любил нас. Когда ты любишь, то стараешься стать лучше.

Поэтому я и не скучаю по нему.

Глава 6

Доза 1,5 мг. Увеличение дозы, кажется, дает положительные результаты. Субъект отмечает учащение в появлении галлюцинаций, но реакция на такие галлюцинации остается минимальной. Отличный прогресс.

19 сентября 2012 года

Наши отношения кажутся мне весьма странными, потому что вы уже знаете, что врачи увеличили мне дозу тозапрекса. И вам уже известно, что тут имеются побочные эффекты. А так как вы психолог с гарвардским образованием, то понимаете, в чем выражаются эти побочные эффекты.

Но настроение у меня хорошее, лекарство отлично работает, поэтому я расскажу вам о «своем опыте» с побочкой.

Головные боли приходят и уходят. Большей частью, когда я нахожусь в толпе, где происходит движение. Еще отмечается чувствительность к свету. И учащение галлюцинаций.

Особенно приятно то, что я на все сто процентов различаю, что реально, а что – нет. У меня уже нет приступов паники, как раньше, когда, например, я не до конца был уверен в том, горит моя кровать или нет. Но я вижу вещи, которые видеть не должен, буквально повсюду. Это, например, мужчина в дорогом костюме и с большим металлическим кейсом, который постоянно раскрывается, а его содержимое высыпается наружу. Или женщина с огромной собакой, которую эта псина волочит по лужайке. Есть еще один мрачный тип, который маячит на границе моего бокового зрения. Он все время скрывается в переулках. Еще мафиози. Ребекка. Других я вижу по одному разу, да и то нечасто.

Если учесть, что моя фамилия Петрацелли, я думаю, вам может показаться логичным тот факт, что мне мерещатся мафиози. Наверное, это обязательные персонажи у всех мужчин-шизофреников из Италии, да? Я не знаю, обязан ли своими галлюцинациями итальянскому происхождению или же тому факту, что в свое время моя мама была буквально одержима фильмами про «Крестного отца».

Только не напоминайте ей об этом. Мне бы очень не хотелось, чтобы она начала обвинять себя хоть в какой-то части моего безумия.

Впрочем, да, я полагаю, что галлюцинации действительно являются какими-то символами или чем-то вроде того. Например, с мафиози не договоришься. Братки выполняют приказы мрачного дона, руки которого постоянно должны быть чистыми, и запачкать их он не может. И хотя от моего дома до мест обитания итальянской мафии как до Луны, тем не менее, когда они появляются, они мне почему-то совсем не кажутся иностранцами. Наоборот, создается впечатление, что как раз тут они очень даже к месту. Они как ласки из фильма «Кто подставил кролика Роджера» – просто мерзкие братки, то и дело повторяющие «да, босс» своими громкими гнусавыми голосами.

Время от времени я вижу новую галлюцинацию, такую, какой раньше никогда не было, и вот тут-то мне надо быть особенно осторожным, потому что это может быть вовсе и не галлюцинация – просто новый человек, которого я вижу впервые. Поэтому я жду, когда появятся какие-нибудь знаки. Например, странный цвет глаз. Необычный голос. Тот факт, что остальные не видят его в тот момент, когда он совершает какой-то весьма неординарный поступок. Пожалуй, это была единственная причина, по которой я определил, что старушка в спортивном костюме, бегущая по нашей улице, была галлюцинацией. Она сделала несколько сальто назад у нашего дома. Парочка с коляской, перемещавшаяся рядом, даже внимания на нее не обратила, а я уверен, что как раз они-то и были реальными.

Я не совсем уверен, можно ли это считать побочным эффектом лекарства, поэтому расскажу вам, что произошло, а вы потом сами все мне объясните.

В школе святой Агаты имеется бассейн. Мальчикам и девочкам одновременно плавать в нем нельзя, потому что купальники и плавки считаются провокационными и внушают сексуально озабоченной молодежи грязные мысли. Мне хотелось ответить на это, что грязные мысли будут появляться и без купальников, но ладно, дело не в этом. На этой неделе нас разбили на группы, и мы должны были плавать по дорожкам определенное количество кругов.

Я не думал, что можно ненавидеть что-то больше бега, но скажу вот что: я намного больше мотивирован плавать, поскольку альтернативой будет возможность утонуть на дне бассейна, куда, как мне кажется, писают все ученики.

Я вынырнул и держал голову над водой достаточно долго, чтобы увидеть, что Йен плывет через пару дорожек от меня. Ненавижу признавать это, но пловец он отличный. Он закончил свою дистанцию быстрее всех и провел оставшееся время, сидя на краю бассейна и наблюдая за остальными учениками с выражением явного превосходства на лице. Он поморщился, глядя в сторону Дуайта, нарочито подчеркивая свою надменность. Надо сказать, что Дуайт плыл просто отвратительно, хуже не бывает, и он был единственным учеником с зажимом для носа и ярко-голубыми очками для плавания. Но я уверен, что Йен смотрел бы на него с величайшим презрением в любом случае.

А вот чтобы разобраться в произошедшем дальше, мне потребуется ваша помощь. Я понимаю, что персонажи моих галлюцинаций – не самые надежные люди, но иногда мне кажется, что они пытаются рассказать мне о чем-то таком, чего я сам видеть не могу. Это вам о чем-нибудь говорит?

В раздевалке я оставался последним. Я как раз закончил одеваться, как неожиданно услышал громкий плеск воды. Ребекка, сидевшая, скрестив ноги, тут же на скамейке и ожидавшая, когда же я отсюда удалюсь, пулей вылетела из комнаты. Именно так. Она не кружилась в безумии и не кидалась на стены, пытаясь найти выход. Она целеустремленно рванулась к бассейну, а так как подобное происходило в моей жизни впервые, я последовал за ней.

Бассейн оказался пуст, если не считать одно-единственное барахтавшееся в воде тело, запутавшееся между веревок с поплавками, разделяющих плавательные дорожки. Я не захватил с собой очки, но мне сразу стало ясно, что, кто бы там сейчас ни был в воде, он явно не умел плавать. Поэтому я тут же прыгнул в бассейн. Я рассчитал так, что даже если тонущий окажется галлюцинацией, самое худшее, что со мной случится, – так это я просто вымокну.

Пытаться спасти тонущего человека – дело совсем не такое чарующее и эффектное, как это может показаться на слух. Как только я добрался на достаточное расстояние, чтобы помочь, я тут же был награжден ударом в лицо со стороны тонущего, отчаянно работавшего всеми конечностями, чтобы оставаться на поверхности.

– Прекрати трепыхаться! – заорал я.

– Почему? Чтобы побыстрей утонуть? – Терпящей бедствие оказалась Майя.

– Нет, – задыхался я, одновременно ощущая вкус крови, капавшей у меня из носа, – чтобы я смог схватить тебя и утащить к бортику.

Она еще сомневалась, боясь отпустить спасительный поплавок, но в итоге мне все же удалось оторвать ее от него, и с моей помощью мы оба доплыли до лесенки у края бассейна. Она поднялась по ней, и ее тут же вырвало рядом с водостоком.

– Ты что, не умеешь плавать? – спросил я, глубоко дыша. Она бросила на меня недовольный взгляд за то, что я задаю глупые вопросы, ответ на которые вполне очевиден. – Ну хорошо, – смягчился я, – тогда по какой такой причине ты вообще там оказалась?

Майя кивком указала на стопку планшетов с зажимами для бумаг, валявшихся у двери.

– Тренер Руссерт попросил меня занести вот это в его кабинет по дороге на урок английского, – пояснила она.

– И ты решила заодно немного поплавать? – спросил я. В этот момент кровотечение из носа у меня усилилось, но она продолжала сверлить меня недовольным взглядом.

Потом указала на обрушившуюся башню из спасательных жилетов и добавила:

– Я споткнулась.

Вскоре после этого мы оба почувствовали себя довольно неуютно. Одновременно мы ощутили, что промокли насквозь, лежа на полу возле бассейна рядом с лужей из рвоты Майи, а кровотечение у меня так и не проходило. Положительным моментом оказалось лишь то, что это неловкое положение нас обоих каким-то образом смягчило ее.

– Прости меня вот за это, – сказала она, указывая на мое лицо.

– Все в порядке, – соврал я, тогда как на самом деле чувствовал себя отвратительно. Нос жутко болел, хотя я, конечно, не собирался ей об этом рассказывать.

Мы оба поднялись с пола и с минуту молча стояли, переминаясь с ноги на ногу. Если нечто подобное происходит в кино, далее обязательно следует бурная любовная сцена или, по крайней мере, клятва в вечной дружбе. А мы только пялились друг на друга, и наконец Майя произнесла:

– Спасибо, что спас мне жизнь.

И это прозвучало совсем не драматично, потому что было сказано таким голосом, что только у Диснея в мультфильмах смешней получилось бы.

– Пожалуйста, – отозвался я. На какую-то долю секунды я увидел, что она улыбается, и эффект оказался просто потрясающим. Правда, насладиться им я так и не успел. Майя рванулась в сторону девчачьей раздевалки и исчезла за дверью, оставив меня размышлять над тем, что тут, черт побери, только что вообще произошло.

Неужели я метнулся на звук всплеска воды как раз в тот миг, когда она свалилась в бассейн?

Или я побежал вслед за Ребеккой?

А это вообще важно?

Моя первая исповедь в школе святой Агаты произошла после мессы в прошлую пятницу. Исповедаться приходят все классы по очереди, и я не перестаю удивляться, сколько же времени занимает вся эта процедура. Своей очереди приходится ждать около двух часов. Потом пять минут со священником и еще пять минут на коленях. Это же уйма времени, которую можно было бы потратить, например, на изучение наук.

Я вырос в католической семье, но исповедался только один раз, когда мне было примерно восемь лет, поскольку именно в этом возрасте дети идут на свою первую в жизни исповедь. Надо ли говорить, что тогда мне было мало в чем признаваться? У восьмилетних накапливается не очень много грехов. Тем не менее я испытывал некоторое чувство вины, о чем и рассказал священнику, и, похоже, его это вполне удовлетворило.

Я не могу понять, почему кто-то должен чувствовать себя обязанным рассказывать совершенно незнакомому человеку обо всех своих прегрешениях (как вот я сижу тут и говорю с вами о своих проблемах). Что еще более важно, я ни на секунду не верю в то, что кто-то действительно искренне это делает.

Просто вы пока ждете в очереди, успеваете обо всем хорошенько подумать.

А это, в свою очередь, вызывает вопрос: а насколько часто люди вообще испытывают чувство вины? Потому что, если говорить обо мне, я все делаю неправильно. В общем, я не испытываю вины по поводу своих поступков. Более того, мне совестно именно потому, что мне НЕ СОВЕСТНО за свои поступки и действия. Как, например, вчера. Я уже сочинил внутренний монолог о том, как бы я передал кому-нибудь свою шизофрению, если бы только смог. Для этой цели я бы выбрал такого человека, который действительно бы все это заслуживал. И как бы здорово я себя ощущал после того, как отдал ее навсегда, сознавая, что больше не имею к ней никакого отношения!

Вот тогда я бы испытал самое расчудесное чувство облегчения, и на долю секунды я ощутил себя счастливым оттого, что можно перекинуть свои проблемы на кого-то другого. Потом мне стало бы стыдно от того, что мне совсем не стыдно за такие мысли. Поскольку получается, что я – жуткий человек, да?

Я огляделся по сторонам, останавливаясь на лицах тех, кто стоял в очереди на исповедь. Все эти люди отчаянно скучали.

Майя сидела на скамейке через проход. Она улыбнулась мне, потом закатила глаза вверх, будто говоря мне: «Все это глупо». Я ответил ей такой же мимикой: «Да, я понимаю». Правда, я не могу сказать точно, какое именно у меня получилось выражение лица, так что, возможно, она неправильно восприняла мое послание. Может, мой вид вообще ни о чем ей не рассказал. Я впервые увидел ее после того случая в бассейне, но почему-то теперь это уже не связывалось у меня с какой-либо неловкостью.

Церковный хор тренировался перед выступлением на воскресной мессе, и когда они запели, я весь съежился. Я обнаружил, что могу очень легко пропускать информацию мимо себя, если мне того хотелось, и не позволять ей завладеть собой, если, например, она неинтересная. Но только если это не церковная песня. Тогда любое дерьмо впивается в мой мозг и остается там уже навеки.

Наступила моя очередь. Я зашел в исповедальню и встал на колени перед загородкой с сетчатым окошком. После этого я произнес те слова, которые и должен был произнести:

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. Со времени моей последней исповеди прошло восемь лет.

– Почему же так много, сын мой? – Это был священник, пришедший к нам на замену. Он говорил с ирландским акцентом и иногда читал проповеди вместо отца Бенджамина. Ненавижу, когда кто-то говорит «сын мой», обращаясь не к собственному сыну, а к кому-то еще. Это ужасно. Но он действительно ирландец, а это делает его чуточку более интересным, чем среднестатистический американский священник. Ну, что-то вроде лепрекона, который исполняет желания. Я представил себе, как он говорит: «Они всегда требуют у меня амулеты», после чего постарался заставить себя испытать чувство вины. Но ничего не получилось. Было просто смешно.

– Я считаю, что рассказывать кому-то о своих грехах – пустая трата времени.

Я даже услышал, как священник заерзал на своем стуле. Наверное, с моей стороны было грубо произносить такие слова, но, конечно, гораздо хуже – врать, находясь в исповедальне.

– Трата времени? – переспросил он.

– Да, – подтвердил я и тут же добавил: – Простите.

Я ждал, что отец Патрик просунет руки через сетку и задушит меня. Но ничего подобного не произошло. Тишина становилась невыносимой, пока я не почувствовал необходимость заговорить первым:

– Я не довел вас до сердечного приступа?

Я с радостью услышал, как священник рассмеялся и сказал:

– Нет.

– Неужели люди, как правило, просто приходят к вам сюда, рассказывают о своих грехах, а потом, веселые и счастливые, идут дальше по жизни?

– Как правило, – сказал он. Я чувствовал, что он все еще улыбается. – Но иногда появляется какой-нибудь ребенок вроде тебя, которому нужно докопаться до сути дела.

– И что же вы им рассказываете? – спросил я.

– Что когда кто-то рассказывает о своих грехах… то есть по-настоящему признается в них, рассказывает о них другому человеку, он будто признает тот факт, что он сам – дефектный.

– Вы думаете, что мы не знаем, что мы дефектные? Только почему это надо постоянно втирать нам в мозги?

Некоторое время отец Патрик молчал, потом заговорил:

– Ты поверишь мне, если я скажу, что это – своеобразный способ общения с Богом?

– А если я не верю в Бога? – Он снова заерзал на стуле. Наверное, потому, что подобные изречения нарушают безопасность его работы.

– Тогда используй это время с тем, чтобы подумать над вопросом: а каким бы человеком тебе самому хотелось бы стать. Или, по крайней мере, – тихо закончил он, – поверь в себя.

Совсем не то я ожидал услышать от него, но я поскорей покинул исповедальню, прежде чем он успел назначить мне чтение молитв в качестве «домашнего задания».

Логично все оценив, я был бы просто обязан все их честно отчитать.

Когда я вышел из исповедальни, сестра Катерина указала мне на скамью слева от себя и при этом прижала указательный палец к губам, как будто мне пять лет и я не в курсе того, что тут нельзя ни свистеть, ни орать от радости, что все закончилось, когда ты перемещаешься по проходу к своему месту. Майя устроилась как раз напротив меня через проход. И молилась. Предположительно.

Я смиренно присел в своем ряду, при этом склонил голову, как положено, и закрыл глаза. Уже через секунду я понял, что кто-то усаживается рядом со мной.

– Привет! – прошептала Майя.

– Привет! – так же шепотом отозвался я. – У тебя не будет неприятностей за то, что ты в церкви ведешь беседы?

– Нет, только нужно говорить очень тихо и целеустремленно направлять взгляд вперед, – спокойно сообщила она. – Иногда Святой Дух приказывает молиться не про себя, а вслух. – Она закатила глаза и улыбнулась. – Как твой нос?

– Неплохо, – соврал я. Я не собирался жаловаться ей на то, что он до сих пор болит, особенно теперь, когда Майя явно чувствовала себя виноватой в этом. К счастью, синяка не осталось, он просто болел, и все.

– Послушай. Сестра Катерина будет спрашивать тебя, хочешь ли ты войти в нашу ученую команду. Я подслушала после уроков, как она говорила с другой учительницей и рассказывала ей про то, как ты запомнил все те молитвы.

– Это группа лузеров, которые участвуют в турнирах десятиборья?

– Это мы самые и есть, – сказала Майя, приподнимая брови. По-моему, я ляпнул что-то не то, назвав ее лузером.

– Пожалуйста, – продолжала она, словно и не заметив этого, – соглашайся. Мы уже все тоже согласились. Кроме того, тебе нужно будет обязательно выбрать себе факультатив. Если ты не играешь на музыкальном инструменте и не занимаешься в спортивной секции, тебе остается ученая команда.

– Значит, на самом деле у меня-то и выбора никакого нет.

– Ну, ты очень высокий. Ты в баскетбол играешь?

Я рассмеялся, но тут же спохватился и закашлялся, как только сестра Катерина повернулась в мою сторону. В старой школе меня как-то раз зачислили в команду, но выяснилось, что у меня нарушена координация движений. Я даже очки не могу спокойно водрузить на нос, не ткнув при этом дужкой себе в глаз. Десяти минут моим товарищам хватило для того, чтобы определить мою полную бесполезность как игрока. Я мог бы помочь им, разве только держа кольцо для мяча на должной высоте.

– Потом дашь мне номер своего телефона, и я напишу тебе, где будет проходить подготовка к соревнованию, – сказала она.

– А пока дай мне свой, – прошептал я.

– У меня нет ручки, записать нечем, – отозвалась Майя.

– Я запомню.

– Разумеется, запомнишь, – ухмыльнулась она. Я старался не выдавать свою радость за свои способности, пока она диктовала мне номер, который я тут же и запомнил.

Сестра Катерина и в самом деле попросила меня присоединиться к команде чуть позже в тот же день. Так как у меня не имелось домашнего задания по религии и беспокоиться было не о чем, я мог бы, по ее словам, использовать это время для запоминания важных фактов. Обалдеть можно!

В это время Ребекка продолжала исполнять различные пируэты прямо в классе. При этом ее светлые волосы золотом рассыпались по сторонам, а хор исполнял «Божью благодать». На минутку меня это отвлекло, пока я не заметил, что сестра Катерина смотрит прямо на меня с подозрением. Мне показалось, что я хорошо замаскировался, но оказалось, что нет. Между нами возникло понимание, но также я почувствовал и предупреждение с ее стороны о том, что мое поведение начинает ее настораживать. Тогда я набрал в грудь воздуха и сосредоточился на передней части классной комнаты, пока урок не закончился.

Позже в тот же день я отправил Майе эсэмэску. На это у меня ушло десять минут, хотя написал я всего одну фразу: «Привет, это Адам».

Через секунду от нее пришел ответ: «Спасибки».

Когда Пол заехал за мной после школы, он ни о чем меня не расспрашивал, но мы заехали в «Макдоналдс» за молочными коктейлями. Он продолжает опасаться меня. Хотя мне кажется, ему этого совершенно не хочется.

Когда мы подъезжали к дому, у меня в кармане загудел телефон, и я увидел, что Майя прислала еще одну эсэмэску:

«Кстати, добро пожаловать в группу лузеров».

Мне кажется, я ей нравлюсь.

Глава 7

Доза 1,5 мг. Дозировка прежняя. Кажется, Адам начинает открываться в том, что связано с его болезнью. Отмечается усиление враждебности по отношению к сеансам психотерапии. Все еще отказывается общаться вербально.

26 сентября 2012 года

Ваши комментарии по поводу моего дневника «слишком много самоосмысления», а потому эти записи нельзя считать откровенными, – просто чушь собачья. Я такой, какой есть. Вы просто беситесь и злитесь на меня за то, что я не разговариваю с вами.

Вообще-то меня немного раздражает тот факт, что мой психотерапевт задает мне бесконечные вопросы. Вот вы спрашиваете меня, что я знаю про шизофрению. Это все равно, как если бы я спросил вас, что вы знаете о том, как нужно одеваться, чтобы выглядеть для окружающих надменным снобом. Мне известно о шизофрении все, потому что я живу с ней.

А вот вам факты, которые вы знаете и без меня, но я все равно упоминаю о них, потому что мне хочется казаться умным, и я отчаянно ищу вашего расположения. Это же очевидно.

Шизофрения – слово греческое и буквально переводится как «расщепляться» («шизен») и «разум» («френ»). Но расщепление личности тут ни при чем. И это не означает множественной личности. «Расщепление» относится к разрыву умственных функций.

В общем, тут появляется целый рог изобилия всевозможного дерьма. Но и это вам тоже хорошо известно.

Понятие «никогда» исчезает и одновременно становится нормой. И позволяет вам расслабиться.

Заметки на полях: у вас дурацкий пиджак. Вам вообще материал в клетку не к лицу. А еще я терпеть не могу вашу прическу. Неужели вы используете специальный мусс для волос, чтобы они становились волнистыми? Выкиньте его подальше. А еще на последнем сеансе у вас целый час ширинка оставалась расстегнутой, но я ничего вам не сказал, потому что: 1) мне не хотелось, чтобы вы подумали, будто я пялюсь на ваше хозяйство и 2) я же с вами не разговариваю, а мимикой это показать было бы весьма затруднительно.

А вот кое-что из того, чего вы не знаете. У моего двоюродного дедушки было то же самое. Он был братом моей бабули, и самое интересное, что я помню из их отношений, это то, что бабуля постоянно притворялась, будто он совершенно нормальный. И на словах всегда получалось, что он обыкновенный человек, ну, только с некоторыми проблемками, и не более. Когда о нем заходила речь, то слово «шизофрения» никогда и не произносилось. Я не уверен, что это как-то помогало, но тогда время было другое, и люди относились с меньшим сочувствием к тем болезням, которые не являются смертельными. Плюс к тому еще моя мама говорила, что официально деду Грегу диагноз никто и не ставил. Если бы у него не было семьи, он, наверное, умер бы где-нибудь на улице.

Он мне нравился. Говорил он негромко и складно. Никогда ни на что не жаловался. Тело у него было идеально здоровым, он был из той породы людей, которые прячут деньги в книгах, возвращая их в библиотеку, а в бакалейной лавке всегда пропускают других в очереди перед собой. А на пианино он играл лучше, чем кто-либо другой, кого мне только доводилось слушать. Играть он научился сам и часто подбирал мелодию на слух.

Большую часть жизни он прожил вместе с бабушкой, а потому самостоятельных крупных расходов у него не было. Вот почему он обучал игре на пианино тех детей, родители у которых не могли себе позволить нанять платного учителя. Иногда они платили ему овощами со своих огородов. Иногда мамы этих учеников пекли для него печенье. Однажды он вернулся домой в шарфе, который ему связала его ученица, и носил его каждый день в течение целого месяца. Это случилось в июле.

Но вся суть заключалась в том, что, если дети хотели продолжать обучение, они уходили от него, зная основы.

Как жаль, что мне тогда не хотелось учиться…

Дедушка умер примерно в то же время, когда нас бросил мой отец. Но я никогда не забуду того, что он сказал мне, когда пытался научить меня игре на фортепиано. Он случайно подслушал, как моя мама рассказывала бабуле о том, что меня в школе дразнили за какую-то глупость. Это было еще задолго до того, как все поняли, что со мной происходит что-то неладное.

– Большинство людей боятся сами себя, Адам. И они несут с собой этот страх повсюду, надеясь, что этого никто не заметит.

Прежде чем я успел спросить его, что бы все это могло значить, он рассмеялся. У него был такой забавный смех, как звук рожка или горна, который вырывался из него порой в весьма странные и неподходящие моменты. Когда я был еще совсем маленьким, мама говорила, что это его «конек».

И хотя никто не ставил ему диагноз, я знаю, что он был такой же, как я. Разница только в том, что дедушка был по-настоящему добрым, и не важно, в какой степени ты безумный, если при этом ты еще и просто милый человек. Люди тебя простят.

Как-то вы спрашивали меня, чего я боюсь. Я тогда не ответил, потому что мне не хотелось. Говорить об этом – значит, по-моему, считать себя каким-то увечным либо просто прозвучать неубедительным. Но сейчас поздно и надо спать, а заснуть я не могу. А то, что начинает вползать мне в мозги при бессоннице, уже здесь.

Наверняка вы заметили, что я могу достойно защититься от всего того, что может вломиться ко мне в комнату посреди ночи. И все же кулаки у меня сжаты, а глаза ищут источник скребущих звуков под половицами, потому что какая-то часть меня самого все еще верит в то, что те образы, которые я вижу и слышу, являются реальными. И кто-то из них пытается до меня добраться.

Мне вспоминается рассказ, который я когда-то прочитал об одном человеке, которому казалось, что его попутчики в вагоне поезда намереваются убить его. Он убедил себя в том, будто они способны прочитать его мысли и теперь собираются вытащить его из вагона на следующей станции и там забить дубинками до смерти.

Он заперся в туалете и просидел там больше часа.

Когда поезд наконец доехал до остановки, он с жутким криком выбежал из купе и выкинулся из поезда, думая, что попадет на платформу, но не рассчитал и проломил себе череп, свалившись на снег под откос.

Ему было тридцать семь лет. Слишком молодой, чтобы умирать.

Я сделал вывод о том, что в большинстве рассказов, по крайней мере в тех, которые я читал в школе, поезда всегда имеют какое-то большое значение. Они представляют собой некое приключение по дороге в смерть.

В углу моей комнаты я вижу мужчину, прячущегося в тени. На нем черный котелок, а в руке он держит трость с изогнутой ручкой. Через определенный промежуток времени в несколько минут он сверяется со своими часами и смотрит на меня.

– Время почти подошло, – постоянно бормочет он себе под нос. – Готовься бежать. Поезд уже подходит.

– Время подошло для чего? – так и хочется мне спросить у него.

Но он только улыбается и ничего не говорит. А ему и не нужно мне отвечать.

И хотя у этого типа жутковатый вид и мне хочется, чтобы он ушел, боюсь я совсем не его.

Я боюсь того времени, когда я еще считал, что все – и этот тип тоже – существуют на самом деле.

Я боюсь, что когда-нибудь не смогу наблюдать за парадом галлюцинаций так, чтобы при этом не делать всего того, что они мне. Поскольку боюсь, что лекарство перестанет помогать. А вот тогда у каждого появится резонная причина опасаться меня самого.

Глава 8

Доза 1,5 мг. Доза не меняется. Никаких перемен.

3 октября 2012 года

Голый парень появляется время от времени. Это, наверное, самая дикая моя галлюцинация. Он выше меня. И абсолютно голый. То есть совершенно. Я мысленно прозвал его Джейсоном. Особых причин на это нет, но ему просто подходит это имя – типичный Джейсон.

В общем и целом он парень неплохой. Он напоминает мне о том, что двери перед людьми надо открывать и держать открытыми. Что людей надо благодарить по разным поводам. Ну, и всякую такую ерунду. Но помимо этого у меня с ним нет никаких отношений. Джейсон – это просто громадное голое нечто, расхаживающее по коридорам моей школы. Это какое-то безумие даже для галлюцинации.

Теперь, оказывается, предполагается, что мне не нужно называть себя сумасшедшим. Это я прочитал в одной из тех книг, которые мама купила вскоре после того, как мне был поставлен диагноз. Там везде говорится о том, что вы должны любить свое чадо из шоу фриков, и совершенно не важно, сколько у него набралось воображаемых друзей.

Ну, как бы там ни было, как-то раз мы сидели с голым Джейсоном рядом с классной комнатой, и тут мимо нас проходит Йен с каким-то парнем, а в руках у них ведро с надписью «ОТХОДЫ», которое они тащат из лабораторной кабинета биологии. Они явно шли выбрасывать крупные останки лягушек, которые нельзя было слить в раковину, и я не поднимал глаз еще пару секунд после того, как они прошли мимо. У меня даже не было времени понять, что произошло, когда они вдруг выплеснули примерно треть содержимого своего ведра мне на колени, а потом рванули дальше по коридору, хохоча, как идиоты, и расплескивая остатки отходов по полу. У меня до сих пор их смех в ушах звенит. Они ведь умышленно вылили эту гадость именно на меня. Даже Джейсон, симпатичнейший парень из всех мне известных, который постоянно за все извиняется, только и мог, что проговорить: «Старик, ну что за фигня!», после чего полностью растворился в воздухе.

Я попытался кое-как очиститься в туалете, но только все это оказалось делом бесполезным, тогда мне пришлось идти в кабинет к медсестре. Она посмотрела на меня так, будто я специально окунулся в ведро с формальдегидом и лягушачьими потрохами, после чего все же выдала «сменные» шорты из школьной формы, которые, хотя и подошли мне в поясе, все же оказались сантиметров на пять короче, чем того хотелось бы. Длинноволосая курчавая женщина едва сдерживала смех, когда я вышел из туалета.

– Прости, – выдавила она, продолжая улыбаться, – длинней ничего не нашлось.

– Обалдеть!

– Тебе осталось всего пару часов, потом домой. Не переживай!

Мне нравится, когда люди предлагают тебе не волноваться по какому-либо поводу, насчет которого им самим вообще наплевать. Однако новые шорты не смогли до конца скрыть слабый запах, идущий от меня, несмотря на то, что свои насквозь промокшие трусы я все же успел выбросить, пока переодевался.

Перед физкультурой оставался еще урок английского, который предстояло высидеть. Дуайт видел, как я входил в кабинет медсестры, поэтому мне пришлось рассказать ему обо всем, что случилось. Весь урок он подробно комментировал происшедшее, делая упор на то, какой же все-таки козел этот Йен. И я оценил его старания, несмотря на тот факт, что при малейшем неверном движении слышал хлюпающие звуки между своими ягодицами.

Находиться в школе без трусов – это что-то невероятное и ужасное.

А присутствовать при этом на уроке физкультуры – занятие исключительно некомфортное.

Сеточка в моих спортивных шортах мало помогала. Я хорошо чувствовал, как трутся мои яички об эластичную ткань. Йен и тот другой парень (кажется, его зовут то ли Зейн, то ли Блейн… короче, как-то по-дурацки) несколько раз за урок оборачивались на меня, чтобы понять, как я себя чувствую. Выражение их лиц было такое, словно они сами напрашивались на то, чтобы их немедленно расплющить об землю. Ребекка только покачивала мне головой с трибун.

Потом мы пошли к шкафчикам вдвоем с Майей. Дуайт вернулся в церковь, где было собрание у служек, так что сейчас наступил один из тех редких моментов со дня ее спасения в бассейне, когда мы с ней оказались наедине друг с другом. Несколько секунд она удивленно вдыхала воздух, но ничего не говорила. То, что раньше было легким запахом химикатов, сейчас превратилось в слабый запах химикатов с явной примесью аромата потных яичек.

– Мне кажется, что Йену просто завидно, что ты выше его.

– Что? – переспросил я. Это заявление возникло словно ниоткуда и не по делу.

– Ты высокий. А он среднего роста, но все его братья тоже высокие. Мне кажется, он достает тебя только потому, что завидует твоему росту.

– Зачем кому-то делать другому пакости только из-за того, что кто-то вырос повыше?

– Ну, ты еще и симпатичней его, – продолжала она.

– Да ну! – отреагировал я.

– Увидимся.

Она зашла за угол прежде, чем я сообразил, что бы мне сказать такого умного. В результате весь остаток дня я чувствовал себя полным идиотом. Да ну.

Я сказал именно это?! Да ну?!!

Я мог сказать что угодно другое, только не это. Например, спасибо.

Да ну.

Мой уровень тупости достиг неслыханных высот. Но и сейчас я даже представить себе не могу, что мне нужно было сказать в тот момент.

Предполагается, что мне не следует думать о своей болезни так, будто я могу и должен с ней что-то сделать. Говорят, лучше считать, что она является частью меня самого, которая не совсем адекватно соотносится с остальными моими частями. Но это же чушь собачья!

Важная вещь в сумасшествии – это сознание того, что ты сумасшедший. И вот то, что ты это сознаешь, как раз и делает тебя менее сумасшедшим.

Интересно, а у вас раньше был когда-нибудь такой пациент, который бы отказывался разговаривать с вами? Наверное, вы сейчас зарабатываете самые легкие деньги в своей карьере. Вы читаете мои записи, самодовольно киваете какое-то время, а потом пытаетесь вовлечь меня в беседу.

А не испытываете ли вы чувство вины, когда берете деньги у людей с психическими заболеваниями? Точней, у членов их семей. У людей, которые верят вам, верят в то, что вы вылечите человека. Они же вроде тех чудаков, которые тратят все свои деньги на экстрасенсов и ясновидящих, которые говорят им именно то, что те хотят услышать.

И все же я не виню вас в том, что вы выбрали именно такой стиль работы. Люди с психическими заболеваниями просто восхитительны. Как-то раз, когда мне было лет десять, Пол с мамой отвезли меня в Сан-Франциско, где, как выяснилось, полно бездомных людей. А значит, и уйма сумасшедших.

Трудно не пялиться на этих людей, когда на них, как говорится, «находит». Какой-то тип в парке умудрялся выдувать мыльные пузыри с помощью собственной слюны и крошечного кусочка мыла. Он сидел на крышке мусорного бака, выдувал свои пузыри на всех прохожих и при этом вел весьма оживленную беседу с кем-то, не видимым никому другому, кроме него.

Помню, я тогда рассмеялся, а мама бросила на меня такой строгий взгляд, какого я еще не видел. Не думаю, что сейчас я бы расхохотался. Ну, может, и расхохотался бы. Сценка была развеселой.

Я не трачу свое время на то, чтобы жалеть людей с психическими заболеваниями, поскольку не хочу, чтобы и меня жалел кто-то незнакомый. Мне не нужна жалость – она еще никому не принесла ничего хорошего. Мы видим мир по-другому и придумываем свои собственные правила. Вот это и пугает всех окружающих. Может, им просто завидно. Но скорее всего – нет.

Вот почему я люблю читать жизнеописания святых. В школе святой Агаты многие книги запрещены (например, про Гарри Поттера, так как они, по предположениям, ведут к тому, что дети начинают верить в мистику), зато тут множество томов о житиях святых, которые на самом деле куда более скандальные и возмутительные. Как мило читать о тех людях, которые совершенно слетели с катушек, но им все это сошло с рук.

А вы знаете, кто по-настоящему безумен? И одновременно восхитителен?

Жанна д’Арк. Дева Орлеанская.

У нее были видения в образе архангела Михаила, святой Катерины и святой Маргариты, и все они велели ей поддерживать Карла VII и стояли за то, чтобы Франция избавилась от британского правления во время Столетней войны. Жанна слышала голоса и на самом деле повела армию при осаде Орлеана. Люди просто жаждали верить во все религиозные чудеса, а потому позволили девочке-подростку возглавить целое политическое движение, поскольку она была божественно вдохновлена. Жанна представляла собой излучающее свет олицетворение власти и откровенного неповиновения.

Ну и, разумеется, именно поэтому они ее впоследствии и сожгли заживо.

* * *

Вчера Майя прислала мне эсэмэску, где указывала число и время первой встречи и тренировки ученой команды. И я ей ответил:

Я: Спасибо! Я что-то должен знать перед тем, как отправлюсь на встречу?

Майя: Все. Самые разные факты. Старые кинофильмы. Названия столиц. Классическую литературу.

Я: Какие именно старые фильмы?

Майя: Например, «Унесенные ветром», «Волшебник страны Оз», «Касабланка». Они любят черно-белые.

Я: Отлично. «Касабланку» я смотрел.

Майя: Поздравляю.

Я: ☺

*Примечание: Поставить смайлик – самое адекватное действие почти во всех случаях, когда вы не знаете, как еще можно ответить.

Глава 9

Доза 1,5 мг. Доза не меняется. Появились определенные улучшения. Визуально заметно, что субъект становится более расслабленным во время сеансов.

10 октября 2012 года

Несколько дней назад я сделал на ужин цыпленка с рисовой лапшой, целиком и полностью буквально с нуля. Кажется, это самое лучшее блюдо, которое я когда-либо готовил, поэтому да, я этим горжусь. Мне нравится кормить людей. Это очень простой способ сделать их счастливыми, и я получаю искреннее удовольствие от того, что сразу же вижу их радость и буквально ощущаю их наслаждение.

Больше всего я люблю заниматься выпечкой, но мама всегда казалась мне счастливой, когда она приходила вечером домой, а ужин уже был готов. Пол вряд ли самостоятельно даже тост себе правильно поджарит. Даже забавно, что существует нечто, чего он не умеет.

Нет, я не стесняюсь того, что обожаю готовить. Да, меня частенько раньше дразнили за такое увлечение, да и пошли бы они все куда подальше. Они не могут и себя самих накормить, а я могу. И это сильный довод в мою пользу. Пожалуй, это мой единственный, но мощный плюс. Может, я не всегда способен справиться с определенными жизненными ситуациями, но если я голоден, я сумею приготовить себе что-нибудь получше горячего бутерброда или овсянки. А если мне придется готовить еду для кого-то другого, то я определенно смогу это сделать. В процессе приготовления пищи есть нечто такое, что заставляет почувствовать больше свободы от всевозможных ограничений. Никому и никогда не придется заниматься рабским трудом и корпеть ради меня у горячей плиты. По крайней мере, этого у меня не отнять.

Кроме того, когда я готовлю, симптомы проявляются значительно реже. Я слишком сосредоточен на своем деле. Это ведь точное искусство. Ну хорошо, можно немного поэкспериментировать с травами и специями, но остальное нужно скопировать в точности, а для этого требуется определенное количество практики.

На днях, когда я решил приготовить цыпленка в панировке, то вдруг обнаружил, что кто-то спрятал все ножи. Я спросил у мамы, в чем дело. Она сначала колебалась, но потом все же сказала: это Пол решил, что, когда я готовлю, в доме должен присутствовать кто-то из взрослых. При этом она не смотрела мне в глаза, а потому я очень ярко представил себе их беседу, которая заключалась в том, как бы получше избавиться от всяких опасных штучек на кухне. На Пола это было даже как-то не похоже. Как правило, у него есть причина на каждое действие. Я понятия не имею, что могло так сильно напугать его.

С их стороны было просто подло так поступать. В смысле, они же могли мне честно во всем признаться! Я бы их тогда понял. Я ведь не хочу, чтобы они меня боялись. И не надо им от меня ничего прятать. Я же не какой-нибудь неуправляемый психопат! А то, можно подумать, сейчас я закончу с цыпленком и начну гоняться за людьми, потому что мне внезапно захочется всех резать и колоть…

Такого же не произойдет, верно?

Майя увидела мою записную книжку. Ту, в которую я записываю разные интересные рецепты. Когда она меня спросила, зачем все это, я только пожал плечами и пояснил, что люблю готовить.

– Что именно готовить? – поинтересовалась она.

– Да все, что угодно. – Я рассказал про маму, про то, что ей приходится работать допоздна, но как бы она ни выматывалась, все равно поздно вечером она заставляла меня сидеть на кухне рядом с собой и за едой расспрашивала о том, как я провел день. Даже если это была обычная каша. Ей казалось это очень важным. Делить еду с кем-нибудь еще. И вот тогда я понял, что еда тоже должна что-то значить, что-то представлять собой.

А это было уже забавно, потому что мама у меня повар так себе. Нет, не то чтобы она плохо готовила, но все же так, средненько. В общем, все, что она готовит, получается достаточно вкусно. Вот только она не любит этим заниматься, а в еде это всегда чувствуется.

Единственное, что она готовит с искренней любовью, – так это печенье по-деревенски. У нее получаются этакие воздушные пышки с сырной начинкой. Пожалуй, это было первым блюдом, которое я научился готовить самостоятельно. И эти пышки остаются по-прежнему единственным угощением, которое у нее получается на славу, даже лучше, чем у меня.

Наверное, я заболтался, потому что, когда поднял глаза, то увидел, что Майя успела снять очки. Без них она смотрелась как-то по-другому. До сих пор я не замечал крошечные зеленые искорки в ее глазах. Потом я понял, что уже очень долго пялюсь на нее.

– Ну, наверное, я замучил тебя совершенно не нужной смутной информацией личного характера, – сказал я. Тогда она протянула мне мою записную книжку и улыбнулась.

– А моя мама терпеть не может готовить, – начала она. – Всегда ненавидела. Нас в семье трое детей, я и двое маленьких братиков. Плюс еще папа. Когда она возвращается домой из больницы, то даже смотреть на кухню не может. В основном обедом занимаюсь я, а так у нас самое распространенное блюдо – яичница. – В этот момент Майя выглядела уставшей. – У моего отца нет четкой ежемесячной зарплаты, – как бы между прочим добавила она. – Он водопроводчик, работает на себя. И когда заказов много, то и денег выходит порядочно, а вот когда их почти нет, тогда маме приходится выходить на подмену в больницу, и папа в это время остается с мальчишками дома. – Майя снова взглянула на меня. – Родители не ожидали, что родятся близнецы.

– Я думаю, к этому никто не готов. Это же ровно на сто процентов больше, чем просто ребенок, – заметил я.

– И от них столько какашек! Справиться с подгузниками было нереально. – Ее передернуло, и я рассмеялся.

Больше эту тему она не развивала, и мне пришлось самому заполнять паузу. Когда вместо одного ожидаемого ребенка у вас получается двое – это означает вдвое больше работы и финансовых затрат. Майя не стала останавливаться на том, что испытывала ее мама в тот момент, считая подобное событие ударом ниже пояса. Она приняла все так, как есть, и продолжала жить дальше. И хорошо еще то, что папа при случае всегда мог помочь с братишками.

Вы просили меня описать Майю. Вы имели в виду ее внешность? А то мне показалось странным, что вы ждете от меня мельчайших подробностей, включая интимные, как будто вы извращенец какой-то…

Она крохотная.

Я уже говорил об этом и раньше, но, как кажется, вы меня не до конца поняли. Меня называли и Снежным человеком, и Франкенштейном всю жизнь, и когда Майя садится со мной рядом, я такой и есть на самом деле. Правда. Если бы жители той самой деревни увидели нас вместе, то зажгли бы факелы и явились ко мне с расправой.

У нее огромные глаза, как у маленьких лесных зверьков, и маленькие ручки, которые постоянно движутся, когда она разговаривает.

Если говорить о ее характере, то, наверное, надо упомянуть еще и о том, что Майя не всегда настроена дружелюбно. Из своего еще не слишком богатого опыта я сумел понять, что она не слишком любит людей в целом. То есть она, конечно, очень добрая по натуре и все такое, но при этом у нее имеется определенный круг людей, к которым она неравнодушна. И если она причислит вас к нему, считайте, что вам здорово повезло. Майя не станет терять свое время понапрасну на кого угодно. Наверное, вы меня правильно поняли. Она добрая, но только небезразборчиво. Она оценит вас и, если посчитает достойной личностью, только тогда и заговорит.

На основную массу учеников в школе ей попросту наплевать, а вот с Йеном у нее какие-то странные отношения. Вместо того чтобы пройти мимо толпящихся ребят у доски объявлений, она может неожиданно вжаться в стенку, чтобы только дать ему пройти мимо.

В остальном ее поведение остается обычным, но в тот момент мне даже показалось, что воздух вокруг нее словно сжался, пока она смотрела ему вслед.

– Проблемы? – насторожился я.

– Да, – ответила Майя, но не стала распространяться на этот счет. Это с ней частенько происходит.

Вчера она приходила к нам поужинать. Это была идея моей мамы. В общем, ей очень хотелось познакомиться с Майей, и больше она не собиралась ждать ни дня. И не важно, что я говорил ей о том, что мы просто дружим. Она улыбнулась своей загадочной улыбкой, как всегда, как будто ей известно нечто такое, что недоступно даже мне самому. И вдобавок еще подмигнула.

Терпеть не могу, когда подмигивают.

Я приготовил макароны с сыром, с брокколи и курицей с нуля. Мне не хотелось особо импровизировать, чтобы не выглядеть полным идиотом. Так или иначе, но Майе, кажется, мое угощение понравилось.

– Ну, Майя, как же вы познакомились с Адамом? – спросил Пол.

Мама бросила на него строгий взгляд. Я заставил ее пообещать мне, что она не будет задавать много вопросов, а Пол только что задал как раз тот, который не представит ей новой информации. Ну или, по крайней мере, она так подумала.

– Так ты спас ее, когда она тонула? – выкрикнула мама через пару минут, когда Майя закончила свой рассказ.

– Ну, познакомились мы с ней не совсем в тот момент. Я заблудился в школе в самый первый день, а она проводила меня до нужной аудитории, – уточнил я.

– Вот это да, – отреагировал Пол. – У Майи история куда интересней. Советую тебе придерживаться именно ее варианта.

Майя и мама рассмеялись, а я только неопределенно пожал плечами.

– Ты мне ничего об этом не рассказывал! – с возмущением в голосе заявила мама.

– Не понимаю только почему. Пока я там барахталась, я даже успела залепить ему пощечину, поэтому история получается что надо, – заметила Майя.

– Наверное, он подумал, что ты сразу же засыплешь его вопросами, дорогая, – высказал свое предположение Пол, отпивая глоток вина из бокала и приподнимая брови, не отрывая глаз от мамы. Получилось все совсем не так уж и плохо, как я себе это представлял, и очень скоро мы тихонько выпорхнули из кухни, чтобы подготовиться к соревнованиям учебных команд.

Я запоминал факты, цифры, имена, географические названия и все такое, что требовало от меня лишь исключительной памяти. На долю Майи выпали науки и математические расчеты – все то, где требовалось проявить смекалку и сообразительность. Ее глаза загорались при виде различных уравнений, будто сами представляли собой произведения искусства.

– Ну хорошо, кино ты видел. Назови полицейского из Виши, который помог Рику разрушить планы нацистов, чтобы те не смогли поймать Ласло и Ильзу в самом конце «Касабланки», – начала Майя.

– Это не вопрос.

– Это самый настоящий вопрос.

– Ну, глупый какой-то. Кому вообще может потребоваться такая информация? Разве это имеет значение?

– Так ты знаешь, кто это был, или нет?

– Капитан Луи Рено.

– Зачем ты критикуешь вопрос, если ответ тебе уже заранее известен? – поинтересовалась Майя.

– Из принципа.

Она закатила глаза, но только не так, как это обычно делают люди.

Когда закатывает глаза Майя, получается так, словно для этого она действительно исполняет некую работу. Как будто ее глазные яблоки совершают путешествие к верхушке ее черепа, поворачиваясь назад, после чего снова возвращаются в нормальное положение в глазницах, а руки в это время трепещут, точно стремятся ухватиться за что-то менее абсурдное. И для этого у нее есть свое объяснение, словно она пытается сказать: «Ты настолько глуп, что просто слов не хватает».

– Назови пьесу, по мотивам которой создан мюзикл «Моя прекрасная леди».

– «Пигмалион», – ответил я. – Неужели ты считаешь, что они могут задать такой вопрос?

– Да, это как раз один из вопросов-примеров.

– А может, они спросят, какие именно оскорбления придумывал Генри Хиггинс, описывая Элизу?

– Нет. Не думаю.

Молчание.

– И какие же это оскорбительные слова?

– Восхитительно вульгарна? Чрезвычайно непристойна? Переквашенный капустный лист? Бессердечная беспризорница?.. – Это был любимый фильм моей бабули, и я могу его цитировать с самого начала и до конца.

– Ты такой забавный, – заметила Майя, просматривая книгу с вопросами. – Назови религию, где в усыпальницах часто ставят веревочные ограждения, которые называются «шименава» и предназначены для того, чтобы отпугивать демонов.

Она бросила на меня такой взгляд, что я чуть не рассмеялся. Майя надеялась, что выглядит достаточно грозно, дабы напомнить мне о том, что мы все же занимаемся серьезным делом, но в ее взоре не было и не капли устрашения.

– Синтоизм, – тут же выпалил я, не моргнув и глазом.

Ее было легко вывести из себя, когда она хотела показаться серьезной, но при этом она никогда не показывала своего раздражения. И так продолжалось какое-то время. Майя задавала вопросы, я старался отвлечь ее, и все кончалось тем, что мы заговаривали на другую тему. Это было моим любимым занятием. Ей приходилось частенько закатывать глаза.

– Любимое кино? – спросил я.

– «Когда Гарри встретил Салли», – мгновенно ответила Майя.

– Ты никогда не станешь серьезной.

– Мне нравится финальная сцена, – пояснила она. – Та строчка, где он признается ей в своей любви.

– Но это не… Ну, не знаю. Не то я ожидал услышать от тебя.

Если честно, я представил себе, что Майе нравится нечто менее романтичное. Что-то практичное, земное. Может, документальный фильм. Не такое банальное. Это один из любимых фильмов моей матери, вот почему я тоже видел его десятки раз. Именно видел, не всматриваясь в экран, а он впитывался в мой мозг всякий раз, когда его крутили по телевизору. Мама любила, чтобы в доме был шум, какой-нибудь посторонний звук вроде кино в качестве «фона».

– Всем женщинам нравится эта сцена, – сказала она, не поднимая глаз от своих карточек с вопросами. – А если они говорят, что это не так, значит, врут.

Майя либо говорит, что думает и во что верит, либо молчит. Но мне все равно кажется странным, как она может соотносить себя с Салли из того фильма. Майя серьезна и методична. Она не из тех людей, которые будут симулировать оргазм в продуктовом магазине.

Теперь мы пишем друг другу эсэмэски каждый день. Ничего важного. Иногда это просто интересные факты, которые я нахожу в книгах, когда готовлюсь к учебным соревнованиям.

Я: Бен Франклин любил принимать воздушные ванны, полезные для здоровья. Он раздевался догола и сидел перед открытым окном, предположительно, для достижения наибольшего эффекта от воздушных потоков.

Через несколько секунд Майя мне ответила:

Бен Франклин был весьма сексуальным зверюгой.

Она мне очень нравится.

На этой неделе нам доставили новый крест для колокольни. Очевидно, переговоры насчет этого креста шли несколько месяцев. Прихожане жертвовали деньги, чтобы его доставили к нам из Италии. Даже местная радиостанция согласилась рассказать об этом событии. Пусть все знают, что религиозная публика готова потратить огромные суммы на всякое дерьмо.

Так как наступил благоприятный момент (но в основном из-за того, что сестры тоже захотели присутствовать), нам всем разрешили выйти на улицу и наблюдать за тем, как огромный крест будут водружать на колокольню с помощью подъемного крана. Майя, я и Дуайт вышли из кабинета истории и стояли посреди внутреннего двора.

– Ух ты, да он у них сейчас свалится! – повторял Дуайт, переводя дыхание. Одна из монахинь заставила его замолчать.

– Заткнись. Никто его не уронит, – сказал я.

– Слушай, да он вот-вот у них грохнется, – прошептал Дуайт.

Отец Бенджамин благословил крест, разумеется, и велел всем молиться, когда внезапно один из тросов лопнул, и крест с ужасным грохотом обрушился на крышу.

– Я же говорил! – зашипел Дуайт. Майя еле сдерживала смех.

Камеры у журналистов зажужжали. Никто не произнес и слова в течение нескольких минут. Рабочий на кране выглядел так, будто вот-вот обгадится сам. Это был, наверное, самый захватывающий момент во всей истории нашего образовательного заведения.

В конце концов крест снова закрепили на кране и водрузили на место, но когда мы шли назад в класс, мне почему-то подумалось о том, что в тот момент самому Иисусу, наверное, хотелось побыстрей смыться оттуда.

Глава 10

Доза 1,5 мг. Доза не меняется. Менее активен во время сеансов, чем обычно.

17 октября 2012 года

Вы настойчивы. Хорошо, получите то, что просите. Другие психиатры, наверное, ждали бы себе спокойненько, пока их замкнувшийся в себе пациент начнет открываться, а вы каждый раз меняете тактику.

Игры – неплохая затея. Дартс, дженга, шахматы, баскетбол с мячиками «нерф»…

Впечатляет.

Это делает час в вашем вычурном маленьком кабинете не таким уж занудным. Кто-то, возможно, подумает, что игры смогли бы помочь мне раскрыться и чувствовать себя более комфортно в вашем присутствии. Что ж, попробую казаться более непринужденным.

В общем, мне с вами достаточно комфортно. Вы не делаете ничего предосудительного или ошибочного. Бывают даже такие минуты, когда вы меня вовсе и не раздражаете. Но я все же не буду с вами разговаривать. Позвольте мне сохранить хотя бы эту свою крохотную привилегию, ладно?

Вы спрашивали, как проходят тренировки перед первым соревнованием учебных команд.

Нашу команду возглавляет сестра Хелен. Это пожилая женщина в очках с толстыми линзами, которая, кроме того, что посвящает всю свою жизнь церкви, еще втайне обожает Элвиса Пресли. Еще фигурой она похожа на полузащитника. Но, как монахиня, она достаточно спокойная и невозмутимая. Никогда не слышал, чтобы она произносила пламенные речи или ругалась. А ведь громкие нравоучения – это для монахинь как хлеб насущный. И если они не могут запугать кого-то адскими муками, то они вообще ничего не стоят. Ну, может, у них еще останется шанс попробовать застращать человека венерическими заболеваниями.

На занятиях команды все начинается с молитвы. Меня это, впрочем, не должно волновать, а все же волнует, потому что молиться стоит только тогда, когда мы пройдем уровень простых вопросов. А если Бог существует, его это вообще не должно беспокоить. Он занят другими, куда более важными делами.

Во время молитвы я почувствовал на себе взгляд Майи и понял, что сейчас она, должно быть, уже догадалась, о чем я думаю. Ну, если не считать страха о том, что все могут раскрыть мою тайну. Мы подолгу разговариваем. И помимо мамы и теперь еще и Дуайта, она, кажется, тот самый человек, с которым я провожу так много времени. Ну, я имею в виду реально существующие личности.

В общем, в тот момент Майя смотрела на меня так, будто знала, что я считаю эту молитву глупой. И по ее взгляду я понял, что она хочет сказать мне: «Заткнись!» Мне так и хотелось закричать: «Но я же не произнес ни слова!» Но ведь и она тоже молчала. Весь наш разговор произошел исключительно в моей голове. Поэтому я не стал и рта раскрывать.

А вообще мне хотелось сказать: «Но я бы с гордостью разделил с тобой этот ореховый пирог», причем дурацким голосом, которым произносит эти слова Билли Кристел в фильме «Когда Гарри встретил Салли», потому что мне очень хотелось рассмешить ее. Если вы не догадываетесь, что именно я имею в виду, можете посмотреть в ютубе. А мне нравится смешить ее. Но в общем я даже рад, что не произнес этого вслух. Получилось бы достаточно глупо. Откуда-то из угла комнаты мне кивнула Ребекка в знак согласия.

Мы тренируемся по вторникам и четвергам. После молитвы мы разбиваемся на две команды, после чего сестра Хелен задает нам вопросы. У нас есть специальные пищалки, которые зажигают лампочки и подают специальные сигналы, когда участник даст правильный ответ, и на табло в это время открывается счет. Мы считаемся группой, и все наши правильные очки засчитываются как командные и складываются вместе.

Если говорить о нашей группе, то мне приятно сознавать, что я тут определенно не самый неуклюжий. Две девочки, вместе с которыми обедает Майя (которые теперь обедают вместе с нами), Клара и Роза, сели рядом с Майей. У них обеих кустистые брови и непослушные волосы, которые они стягивают в тугие хвостики. Роза, как правило, задает вопрос очень громко, повышая его в конце предложения, а Клара отвечает так тихо, что ее частенько просят повторить свой ответ. И, разумеется, сюда же входит и Дуайт. Вряд ли мне доведется чем-то заниматься в этой школе без присутствия Дуайта.

Мы разминались пять минут, и вскоре стало понятно, что Дуайт решил выступить в этой команде совсем не потому, что я тоже участвовал в ней. Он числился в ней уже несколько лет. Он знает ответы практически на все вопросы. Возможно, я бы тоже правильно ответил на некоторые из них, но Дуайт так быстро реагирует и нажимает на кнопку, что за ним просто невозможно успеть физически. Мне только оставалось смотреть, как он поднимает и опускает палец на кнопку, пока это не стало неприличным, и тогда я отвернулся. Мне даже захотелось спросить, не хотят ли они вместе с кнопкой остаться наедине.

Сестра Хелен осыпала нас потоками бесконечных вопросов, а остальные ребята, побледнев, пытались на них отвечать. Майя была мозгом своей команды во всех вопросах, касавшихся химии и физики, а Дуайт все время чертил какие-то математические формулы и уравнения на листках для черновиков с упорством наркомана, пытающегося заполучить свою дозу.

Лгать я не стану. Если мне удается воспользоваться этой долей секунды и вовремя нажать на кнопку и если я смогу потом ответить на вопрос, я чувствую себя довольно неплохо. И хотя ответы на эти вопросы почти всегда мне приходится запоминать, когда мы готовимся вместе с Майей, все равно я приношу команде какую-то пользу.

Мама Дуайта и отец Майи уже стояли у выхода, когда занятия закончились, так что мне пришлось самому ждать свою маму, когда она приедет за мной. Я мог бы отправиться домой и пешком, но на улице было уже темно.

Оставаться в школе после того, как уроки закончились, как-то даже дико. Есть что-то жутковатое в том, как грустно выглядят пустые коридоры, когда по ним не бегают ребятишки. Я быстро заморгал, чтобы вытеснить эту неприятную мысль из головы, так как не хотел, чтобы в башку засела идея о страшном образе дышащего и живущего своей жизнью школьного здания.

Я не боюсь темноты. Если я ничего не вижу, то и галлюцинаций быть не может. Но в такие минуты могут появиться голоса.

Лекарство помогает. Я больше не верю этим звукам. Голоса – это лишь некая вспышка в моей голове, и в результате они начинают приказывать мне что-то сделать. Если бы я им верил так, как это бывало прежде… все могло бы стать просто катастрофически устрашающим.

Обычно я слышу женский голос, но в тот вечер, после занятий, голос оказался мужским.

Она заслуживает того, чтобы у нее был нормальный ребенок, правда же, Адам? Такого, который не слышит голоса. Такого, от которого ее новому мужу не захочется спрятать все ножи на кухне. А что случится, если твоя мать умрет, а лекарство перестанет помогать? Что произойдет, если Пол больше не захочет терпеть тебя, и твоей матери придется выбирать между ним и тобой? Как ты думаешь, неужели она выберет ребенка, который пронзительно визжит без видимых на то причин и закрывает все ставни в доме, как самый настоящий вампир? Ты просто эгоистичный, испорченный урод, Адам. Ты не заслуживаешь той любви, которую дает тебе твоя мать. Ты не заслуживаешь учиться в той новой престижной школе, за которую платит твой отчим. И скоро настанет день, когда все в твоей новой школе вдруг поймут, что с тобой что-то не так. И они узнают, что именно ты скрываешь. Ты больше не сможешь спокойно жить. И убежать ты тоже никуда не сможешь…

Ты окажешь всем великую услугу, если просто проглотишь целый пузырек таблеток, которые твоя мама хранит в запертом ящике буфета, чтобы сразу все закончить. Ты ведь знаешь, где она прячет ключ. Никто не хочет терпеть тебя.

Я закрыл глаза, сжал руки в кулаки и сделал именно то, что вы мне советовали в том случае, если я услышу голоса. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и повторил одни и те же слова несколько раз. Это не на самом деле. Это не на самом деле. Это не на самом деле. Это не на самом деле. Это не на самом деле. Это не на самом деле. Это не на самом деле. Это не на самом деле. Постепенно голос пропал, и я увидел, как из-за угла появился свет фар автомобиля моей матери, которая как раз въезжала на школьную стоянку.

Именно лекарство заставляет голоса замолчать. Но не мантра. Я это знаю. Нет причин полагать, что повторение одних и тех же слов может иметь какое-то значение. Нет конечно же.

Когда мы почти добрались до дома, мама спросила, не хочу ли я сам подъехать к двери.

Мне не хотелось.

Понимаю: то, что я сейчас скажу, прозвучит необычно. Но я и так делаю много необычного, и это лишь добавляет необычности к моему тинейджеровскому возрасту. Я не хочу получать водительские права. Дуайт и Майя относятся к этому с полным равнодушием. В случае необходимости они сами довозят меня до дома, а у меня есть разрешение на вождение только потому, что на этом настояла мама. Но если в этом нет нужды, сам я машину никогда не вожу. И я совсем не понимаю, что в этом такого необычного. Можно подумать, что если я не сяду за руль, то окажусь в безвыходном положении. В нашем городке в любое место можно дойти пешком, ни чуточки при этом не вспотев. Мы живем в конце концов не в расползшемся во все стороны мегаполисе.

Мне нравится просто ехать и смотреть в окошко, одновременно не беспокоясь о том, что я могу случайно задеть какого-нибудь бродягу, если вдруг перестану смотреть на дорогу.

Конечно, я не думаю, что способен сбить бродягу, но, возможно, под колеса бросится белка или чья-то собака, а от этого, если честно, мне стало бы еще хуже. Переехать собаку было бы ужасно, потому что собаки – они же ведь как дети. За них отвечает взрослый человек, а я бы печалился из-за того, что убил такое беззащитное существо. Ну а потом я бы взбесился на того идиота, который выпустил животное со своего двора.

Вчера вечером Майя отправила мне сообщение.

Майя: Помнишь тот день, когда ты прыгнул в бассейн и спас меня?

Я: Туманно.

Майя: О чем ты тогда подумал?

Я: О том, что было бы неплохо, если бы ты не утонула. А ты о чем подумала?

Майя: Как я благодарна за то, что ты там появился.

Я: Рад вам служить, мэм. Позвольте снять шляпу.

Майя: А больше ты ни о чем не думал?

Я не стал упоминать, что в тот момент не был на сто процентов уверен, что она реальна, а никакая не галлюцинация.

Я: Думал. Я подумал, как смешно ты выглядишь, цепляясь за поплавки, разделяющие дорожки, прямо как тонущая кошка. Неужели в 16 лет можно не уметь плавать?!

Майя: Да вы, сэр, просто осел!

Я: Нет, давай серьезно. Как же человек, который знает почти все на свете, вдруг не умеет элементарно плавать?

Майя: Да легко. Мои родители в одно время хотели, чтобы я брала уроки плавания, но я отказалась.

Я: И сколько тебе было тогда лет?

Майя: Четыре.

Я: В четыре года ты взяла и просто отказалась?

Майя: Ага.

Я: Но тебе и в самом деле надо научиться плавать.

Майя: Я просто буду держаться подальше от воды.

Я: А когда растают ледяные массивы?

Майя: Тогда тебе лучше находиться поближе ко мне, чтобы спасать меня.

Я: Значит, именно поэтому я тебе и нравлюсь? Потому что я тогда спас тебе жизнь?

Майя ответила не сразу, и я вдруг понял, что сморозил какую-то глупость. Она в общем-то никогда и не заявляла, что я ей нравлюсь. Я сам все испортил.

Но тут наконец она ответила.

Майя: Не-а. Это потому, что ты высокий.

Какое облегчение!

Я: Правда? И мое геройство ничего не значит?

Майя: Не-а. Все дело в том, что ты высокий.

Я: Но я же симпатичней, чем Йен Стоун, правда?

Майя (поставив эмодзин «со вздохом»): Ну да. Наверное, я и так тебе очень много рассказала.

Я: Споки-ноки, Майя.

Майя: Споки-ноки.

Иногда мне кажется, что когда я пишу, то становлюсь самим очарованием.

Вы со мной согласны, док?

Глава 11

Доза 1,5 мг. Доза не меняется. Отмечены рассуждения субъекта относительно самоубийства в предыдущей записи. На данном этапе никаких действий предпринимать не требуется.

24 октября 2012 года

Вчера Пол довез меня до школы. Я мог бы подумать, что это была мамина идея, но я сам слышал, как он просил у нее разрешения самому добросить меня до школы. По пути мы поговорили ни о чем, а он в это время вспомнил о своей дурацкой привычке, которая появилась у него некоторое время назад. Пол омерзительно щелкал костяшками пальцев, для этого прижимая обе руки к рулю и изо всех сил упираясь о него, изгибая пальцы назад.

– Значит, вы недавно тренировались в учебной команде вместе с Майей?

– Ага.

Никто из нас не собирался признаваться в том, что мы понимаем одно: в последнее время кое-что в нашей семье изменилось. Он встречался с моей матерью достаточно долго, прежде чем они поженились. И он ни разу не дал мне понять, что я тут являюсь третьим лишним. Он не относился ко мне как к неприятности, которую приходится терпеть. Напротив, долгое время мне вообще казалось, что я ему нравлюсь.

Когда Пол выяснил, что я люблю печь, он купил мне миксер на подставке. Это просто замечательно, и то, что это вещь девчачья, совершенно ни при чем. Не надо судить меня – вы же даже не представляете, какая это морока – месить тесто для печенья ручным миксером.

Один раз, когда мы смотрели кино «Индиана Джонс и последний крестовый поход», мы вдруг одновременно начали изображать Шона Коннери, когда он произносит фразу: «Такие болваны, как вы, перемещающиеся строевым шагом, хоть попробовали бы читать книги, а не жечь их» с забавной интонацией, и тут же оба расхохотались.

Сейчас между нами словно пролегла граница. Я превратился из пасынка, с которым он в общем-то неплохо ладил, в чудовище, за которым надо было постоянно следить. Я знаю, что Пол видит, когда смотрит на меня. И что он, скорее всего, при этом думает. Вот почему он начинает щелкать костяшками пальцев. Чтобы не сболтнуть чего лишнего, чего он, по его же мнению, не должен говорить.

Как, например, недавно, когда Пол все выяснил. Я до сих пор помню его слова, обращенные к моей матери: «Может, надо подумать о том, чтобы отправить его в такое место, где с ним сумеют справиться?»

Когда мы доехали до школы, он передал мне деньги на обед, и я запихнул их в карман, хотя мои обеды уже были оплачены заранее. Я молча вышел из машины и побрел по заросшему травой склону к школе.

Пол по-прежнему сидел в машине, когда я через несколько шагов оглянулся. Я помахал ему, и он помахал мне в ответ. Может, сейчас происходит то же самое.

У меня в голове до сих пор звучат его слова.

Может, надо подумать о том, чтобы отправить его в такое место, где с ним сумеют справиться.

Иногда я даже завидую тем, у кого возникают самые обыкновенные проблемы. В школе я вижу стеснительных девчонок, которые волнуются из-за своих причесок или переживают из-за толщины ног, и мне в таких случаях просто кричать хочется. Кто-то должен рассказать им, насколько глупы и мелочны их проблемы.

Наверное, мне не надо так говорить. Все те, кто нам встречается на пути, сами ведут нелегкую борьбу, верно? А если нет? Если самый сложный вопрос в их жизни – это домашнее задание или выбор колледжа, в который они будут поступать. Но даже если они потеряют члена семьи, или их родители разведутся, или они начнут тосковать по далекому другу – это будет не тяжелее, чем необходимость принимать лекарства, чтобы контролировать собственный разум. Ничуть не тяжелее.

Очень странно сознавать, что ты не можешь доверять сам себе. Ты не в состоянии строить фундамент. Вера во что-то непоколебимое, которую я мог бы иметь в обычных условиях, например, в силу притяжения, принципы логики или любовь, пропала, так как мой разум не может трактовать все это правильно. Наверное, вы знаете, что это такое – сомневаться буквально во всем. Войти в комнату, полную народа, и делать вид, будто там пусто, потому что на самом деле ты еще не знаешь, так это или нет.

Или никогда не чувствовать, что ты один, даже когда так оно и есть.

Могу поспорить, что вот вы, например, спокойно заходите в кафетерий и заказываете себе выпивку, и при этом не раздумываете, играет ли в колонках в данный момент музыка, или это происходит исключительно в вашей голове. Но, кажется, я должен гордиться собой – ведь я все равно посещаю такие места и делаю разные вещи и не избегаю их из-за неуверенности в их реальности. Если это реально, я просто живу своей жизнью и реагирую на внешний мир так, как умею. Если же все это нереально, я все равно проживаю свою жизнь. И в любом случае для меня она реальна.

Церковь святой Агаты открыта для посещения во время работы школы, а это означает, что зайти туда имеет право любой желающий. Помолиться можно в комнате справа от алтаря. Это помещение, так же, как и туалет в главном зале, стали очень популярны среди бездомных. Стены в туалете покрыты разными надписями, которые смывают в конце каждого месяца провинившиеся ученики, которых в качестве наказания оставляют после уроков.

В последний раз, когда я посещал туалет, на стене было всего две надписи.

Одна написана заглавными буквами, искусно выведенными, хотя одновременно и корявыми. Там значится:

ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ

Под ней написано:

Не будь гомиком.

Не могу точно уверять, что это ответ на надпись ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ. Но все возможно. Жуткие надписи, если подумать, чтобы оставлять их в туалете на стене.

Впрочем, такие надписи выглядели бы жутковато где угодно.

Глава 12

Доза 1,5 мг. Доза не меняется. Несмотря на многочисленные попытки увлечь Адама разговором, он молчит во время каждого сеанса. Будем продолжать следить за языком телодвижений и отмечать признаки чувствительности к лечению. Буду рекомендовать увеличение дозы.

31 октября 2012 года

Наступил Хэллоуин, что, впрочем, не означает ровным счетом ничего, если вы посещаете школу святой Агаты, потому что тут никто в костюмах не приходит. Майя рассказала мне, что иногда ученики младших классов все же надевают в этот день что-то необычное, но им разрешено приходить только в образе животных, растений или же в костюме своего любимого святого. Я думаю, что хуже ассортимента на Хэллоуин и подобрать нельзя.

Майя до сих пор помнит одну маленькую девочку, которую нарядили под огромную красную розу. Но она так растерялась, что тут же из кабинета медсестры позвонила домой и попросила маму приехать и забрать ее домой, поскольку оказалось, что она одна пришла в школу в костюме. Мне нравится, как Майя рассказывает всякие истории, не останавливаясь на ненужных подробностях. Она сразу же переходит непосредственно к самой сути.

Но я почти уверен в том, что девочкой в костюме розы была она сама, и даже до сих пор чувствует на себе неловкий головной убор из гигантских пластиковых лепестков. А то, что Майя рассказала об этом эпизоде, выдумав некую девочку, наверное, сделало данный случай чуть менее травмирующим. Я тоже частенько притворяюсь, считая, что самые ужасные вещи происходят с кем-то другим. К сожалению, такое возможно не всегда.

Я стал обращать больше внимания на побочные эффекты других лекарств. Нет сомнений в том, что в нашей стране употребляют слишком много медикаментов. Стоит упомянуть хотя бы нашу одержимость относительно эрекции, которая переходит все границы! Даже мультики нельзя спокойно смотреть, потому что и там обязательно у кого-нибудь из персонажей будет вот этого «самого главного» не хватать.

Да-да, я почти уже слышу ваше суждение на этот счет: но, Адам, если бы ты не принимал то лекарство, которое тебе прописали, разве ты не начал бы снова слышать голоса и не последовал бы за белым кроликом в Страну чудес? Туше, старина. Конечно, вы правы. Некоторым людям действительно нужны лекарства, чтобы справиться с серьезным дерьмом. И я, разумеется, не стал бы отказывать ни одному человеку в возможности щеголять своей бешеной эрекцией, если ему так хочется.

Когда мы с Полом смотрели телевизор (точнее, когда я смотрел телевизор, а Пол в это время обдумывал, что бы мне такое сказать), я насчитал четыре рекламных ролика про лекарства, усиливающие сексуальное влечение, один ролик про снадобье от депрессии и еще один – про лечение синдрома сдавленных сапогами ног. Побочные эффекты от этих лекарств весьма разнообразны. Это могут быть сердечный приступ, нервозность, затруднение мочеиспускания, эрекция, длящаяся более четырех часов, мышечное напряжение, летальный исход и – мое любимое – анальная течь.

Смерть я еще понимаю. Многие люди готовы умереть, только чтобы достичь смехотворных результатов. Но я никак не могу взять в толк, чем можно оправдать прием лекарства, которое может вызвать анальную течь! Если когда-нибудь из моей задницы начнет что-либо капать в результате курса лечения, то такое лечение никуда не годится. Пожалуйста, лучше убейте меня.

Я составил список вещей, которые меня раздражают. Не помню уж точно, с чего все началось, только мне захотелось записать это хоть где-нибудь.

1. Когда люди одалживают у меня книги и загибают там страницы.

2. Звук чайной ложки, скребущей по дну пластикового стаканчика из-под йогурта.

3. Когда жуют с открытым ртом. Жвачку. Еду. Что угодно. Это совершенно недопустимо. Кстати, Йен делает именно так, и это просто отвратительно.

4. Спорить с глупыми людьми. Вы понимаете, что правы, но тут они вдруг снисходительно заявляют нечто вроде: ладно, я пойду, а то ты, кажется, вообще не соображаешь, о чем речь. Хотя на самом деле вы все понимаете – да вы просто знаете, что собеседник не прав! Например, кто-нибудь утверждает, что Земля плоская, а вы начинаете спорить, поскольку это явно не так, а ваш собеседник улыбается и говорит: «Ну ладно, в некоторых местах, может, и так». В таких случаях не надо уступать. Нет смысла. Вам должно быть разрешено просто прихлопнуть этого человека, поскольку совершенно ясно: он слишком глуп, чтобы жить.

5. Слово «Рюрик». Никогда не буду его использовать. Никогда в жизни. Звучит просто отвратительно.

6. Когда меня спрашивают, как я себя сегодня чувствую.

Глава 13

Доза 2 мг. Увеличение дозы одобрено.

7 ноября 2012 года

Об этом мне не хотелось вам рассказывать, но я все же расскажу, потому что больше мне поделиться не с кем, а если я все это буду держать у себя в голове и постоянно прокручивать, то сойду с ума.

Ха-ха-ха.

У Майи выдался тяжелый день, но потому что она часто ведет себя просто как робот, она не стала рассказывать мне, в чем дело. Я сказал «как робот», но вовсе не имел в виду, что она не общается с людьми или что ей на всех наплевать, это определенно не так. Я хотел сказать, что она обрабатывает информацию непосредственно в момент ее поступления, используя при этом логику, насколько это возможно. И она не переживает по этому поводу. Майя просто так реагирует на мир. И ничего не говорит о своих чувствах. Мне кажется, и само слово «чувство» она никогда не использует в речи.

Итак, весь день я пытался понять, что же у нее произошло, а это, в свою очередь, начало ее раздражать. Ничего хорошего у меня не получалось.

– Почему ты не рассказываешь мне, что произошло? – спросил я после очередного урока, кажется, уже в сотый раз за тот день.

– Просто забудь об этом, и все, – прошипела Майя.

Она сжала губы, и после того, как закончился последний урок, рванулась в библиотеку, даже не оглянувшись.

– Что это с ней? – удивился Дуайт.

– Понятия не имею. Она не рассказывает.

– Может, у нее… ну, ты понимаешь… – Он выглядел испуганным от того, что произносит такие слова.

– Вот кретин! Я-то откуда знаю?

Дуайт пожал плечами, но про себя я подумал, что в этом что-то есть. Хотя сам я считаю, что никто не должен вслух говорить про месячные у девчонок. Никогда.

Наступил такой момент, когда понимаете, что нужно что-то предпринять, только не знаешь, что же именно. Майя была явно чем-то сильно расстроена, но так как она не называла причину своего плохого настроения, варианты моих дальнейших действий были весьма ограничены. Я сидел за партой и ждал, когда все выйдут из класса, и тут мне в голову пришла одна мысль.

Ребекка принялась вертеться, как она делает обычно в те минуты, когда мне кажется, что я придумал нечто стоящее. Она выполняла сальто на школьной лужайке прямо передо мной.

Спонтанность и непосредственность. Девчонки ведь это любят, правда?

Я остановился у продуктового магазина, зашел туда, а потом направился прямиком к Майе. Я знал, что ее не будет дома примерно часа два. Она занималась исследованиями в библиотеке. Я видел ее в окошко. Она говорила, что ее домашний компьютер тормозил и, как правило, был безнадежно оккупирован ее младшими братьями.

Я был возле ее дома несколько раз, когда мы с мамой подвозили ее туда после соревнований учебных команд, но внутрь не заходил. Это был старый район, многие дома уже сильно пострадали от времени. Высохшая трава, пластиковые фигурки фламинго. Невысокая проволочная ограда-сетка вокруг дворика. Вот как-то так.

Я постучал, и на мой стук вышел ее отец. Один из ее братьев где-то за ним врезался в стену на трехколесном пластиковом велосипеде. Майя говорила, что ее отец работает водопроводчиком. Посмотрев на него, я понял, что лицом Майя пошла в мать. Не было ничего ни в его простоватой физиономии, ни в неопрятной одежде с рубашкой навыпуск, что могло бы передаться Майе.

Официально мы не знакомились, а я даже не подумал о том, что моя просьба может показаться ему диковатой, особенно от незнакомого парня. Роста он оказался примерно метр семьдесят, поэтому я возвышался перед ним, как башня, со своим пакетом продуктов. Но когда я объяснил, чего я, собственно, хочу, он тут же расплылся в широчайшей улыбке. Майя рассказывала ему про меня. Другой бы посмотрел на меня, как на чудака, однако, судя по выражению его лица, он не посчитал мою просьбу странной. Почему-то от этого мне стало приятно. Итак, я прошел на их крохотную кухню и принялся за работу. Ребекка тут же с задумчивым видом присела на один из высоких табуретов.

Через два часа вернулась Майя, уныло сообщив: «Я дома!» Ее отец и братья уже сидели за столом, изобилующим множеством моих «коронных» блюд.

Волосы у нее растрепались, пряди выбились из «хвостика», а школьная форма выглядела как старая змеиная кожа, от которой ей хотелось побыстрей избавиться. Я понял, что она плакала. Увидев нас, Майя спросила, что тут происходит.

Один из братьев звонко пропищал:

– Адам приготовил ужин!

Оба мальчика одного роста и очень похожи – будто это один и тот же человек, поэтому я не запомнил, как кого зовут. То есть я знаю, что один из них Дэвид, а другой – Лукас. Но кто есть кто, пока не определяю.

Я подошел к Майе, помог снять рюкзак с плеч и подвинул к ней стул. Она присела за стол и молчала все то время, пока отец рассказывал, как долго я провозился на кухне, как мне хотелось приятно удивить ее и так далее. Он говорил это достаточно возбужденно, а Майя только кивала в ответ, как зомби, пока ее братья по очереди устраивали на столе кавардак. Все же надеюсь, что часть еды при этом попадала им в рот.

За столом красовались мои «фирменные» блюда. Классическая лазанья, чесночные шарики в масле и уксусе, салат с помидорами и моцареллой и жареные цукини. Потом шоколадные кексы и мороженое на десерт, поскольку у меня не оставалось времени, чтобы приготовить тирамису. А это очень печально, потому что тирамису я готовлю с почти божественным благоговением. Серьезно говорю.

Во время всего ужина довольная улыбка не сходила с лица ее папы, но настроение Майи я никак не мог понять. Я положил еду и на тарелку для ее мамы и накрыл фольгой, после чего попрощался со всеми, пожелав спокойной ночи. Отец Майи пожал мне руку, обнял по-свойски и пригласил заходить снова в любое время. Ее маленькие братишки обхватили мои колени и прокричали что-то совсем уж неразборчивое. А потом опрометью бросились вон из коридора, пытаясь спастись от неминуемой ванны, в которой они оба, судя по запаху, срочно нуждались.

Майя до сих пор так ничего и не сказала. Я было подумал, что мой план полностью провалился. Я сказал, что увидимся, мол, в школе, и отправился домой. Но когда я уже заходил за угол, она вдруг подбежала ко мне сзади.

– Почему ты это сделал? – спросила она.

– Что именно? Ужин?

– Да. Почему ты приготовил ужин?

Я пожал плечами:

– Потому что все, что я могу, – это слушать тебя или кормить. А ты ничего не говорила. Тогда я решил приготовить ужин.

– Но… почему? – произнесла Майя чуть надломленным голосом.

– Потому что ты сказала, что у вас едят в основном яичницу или то, что ты сама приготовишь, когда придешь домой. Я и подумал, что это будет неплохо.

– Ты решил, что будет неплохо, если ты меня пожалеешь? – Я даже поморщился, так резко она высказалась.

– Что?! Да нет же! Мне совсем тебя не жалко! – Да что на нее нашло, черт возьми?

– Правда? И поэтому ты пришел в наш нищенский район гетто, чтобы принести еды бедным людям?

Я никогда еще не видел Майю такой. Волосы у нее совсем растрепались, а взглядом она словно искала объяснения на моем лице, которых сам я не знал. И не понимал, что ей сказать.

– Нет, я пришел не из-за этого, – прошептал я.

– Тогда зачем ты явился в наш дом и приготовил ужин? – снова спросила она.

– Потому что я подумал, что ты будешь счастлива, а я люблю делать людей счастливыми! – проорал я. Мне кажется, мы оба удивились, насколько громко в тот момент прозвучал мой голос. Я никогда не кричу, если без этого можно обойтись. Я даже не помню, когда мне в последний раз приходилось кричать, чтобы что-то доказать. Я очень высокий и прекрасно понимаю, что мой рост вместе с криками может напугать среднестатистического человека. Несколько секунд Майя молча пялилась на меня.

И потом поцеловала меня в губы. Это был ловкий трюк, если учесть разницу в нашем росте. Она притянула к себе мое лицо и поцеловала так, будто ей хотелось дышать, а я заглотал весь воздух. Я обхватил ее руками и приподнял так, что она встала на цыпочки. Наверное, прошла целая минута, прежде чем она отстранилась и произнесла:

– И я действительно была счастлива.

Майя выглядела несерьезной. В общем, именно в тот момент она совсем не походила на ту Майю, которую я знал и к которой уже привык.

В следующий миг она повернулась и ринулась назад в дом, чтобы я не заметил ее слезы.

Когда я шел домой, то услышал гудок паровоза. И хотя я знал, что никакие паровозы тут не ездят и что это не на самом деле, я все равно улыбнулся. Люблю поезда.

Помните, я говорил, что в рассказах поезда означают приключение или смерть? Может, даже и нечто большее. Они еще могут означать выбор. Каждый раз, когда гудит паровоз, это будто некий призыв. Просто я не знаю, к чему именно.

Моя мама сердилась и была очень обеспокоена, когда я вернулся, потому что я забыл предупредить ее о том, что приду поздно. Я только думаю, втайне она всегда надеется на то, что у меня возникли какие-то обычные детские проблемы.

Вернулся поздно – получи выговор.

Собираясь ложиться спать, я отправил Майе сообщение:

Я: Ты расскажешь мне, чем же ты была сегодня так расстроена?

Прошло несколько минут, прежде чем она ответила.

Майя: Это Йен.

Я: А что он натворил?

Майя: Его семья оплачивает мою учебу в школе.

Я: Ну и что?

Майя: Они ежегодно зачитывают все мои данные и проверяют мои успехи, чтобы выяснить, что у меня хорошие оценки. Сегодня Йен впервые за все время пришел на собрание. Обычно их семейный финансовый советник справляется сам, но сегодня это решил сделать Йен. И вслух зачитал все мои данные. В том числе и про зарплату мамы. И про доходы папы. И что у нас финансовые трудности. Я так разозлилась, что даже плакала.

Я: Что я могу сделать?

Мне захотелось его побить.

Майя: Придется довериться карме. К тому же сейчас я уже не так злюсь.

Вот видите? Еда все исправляет.

Ну, во всяком случае хорошая еда – точно.

Глава 14

Доза 2 мг. Доза не меняется.

14 ноября 2012 года

Я сказал маме, что мне не нужны сеансы психотерапевта, но она мне не верит. Их рекомендуют все врачи. Они говорят, что это единственный способ узнать все о побочных эффектах лекарства.

Некоторым врачам нравится проверять мою память. Но, как я вам уже говорил, память у меня отличная. Я могу наизусть прочитать любой монолог или выступление, если оно меня увлекло.

Меня беспокоит совсем другое.

К счастью, с этим лекарством мы попали точно в зону наилучшего восприятия, потому что теперь я почти могу заставить галлюцинации исчезнуть по своему собственному желанию.

Вчера, пока я разговаривал с Майей, я увидел, как мафиози выросли из асфальтобетона и вытащили оружие. Только они собрались открыть огонь, я почувствовал, будто у меня в голове что-то щелкнуло. После этого я ощутил в себе небывалые способности контролировать ситуацию.

Я смог пристально взглянуть на босса этой банды, пока он не перестал казаться мне настоящим. Он начал беспомощно мерцать и растворяться, а все остальные бандиты вместе со своими пистолетами погрузились в асфальт и исчезли.

Я сам устроил все это! Впервые в жизни я заставил их покинуть меня.

Ну, как бы там ни было, вы еще спрашивали, как проходят встречи наших учебных команд. Обычно это происходит в специальной аудитории, оборудованной сценой. Дуайт говорит, что семейство Йена нехило раскошелилось еще десять лет назад на реконструкцию школы. Теперь представители других католических школ приезжают к нам, чтобы полюбоваться нашим оборудованием. И кабинеты у нас такие навороченные, что, например, зал с удовольствием бы использовали для дебатов некоторые политики.

Странновато как-то описывать событие, в котором, как ты знаешь, все участники априори умнее тебя. И остается три варианта: ощущать себя затравленным, настроиться на состязательный дух или тупо наблюдать за происходящим.

Большую часть соревнований я действительно наблюдал за игрой, сидя на скамейке запасных игроков. Майя брала верх в вопросах, касающихся науки, а Дуайт блестяще отвечал на все остальные. И еще я заметил то, на что уже не обращал внимания во время уроков. Может, тут имело значение освещение сцены или что-то еще – но Дуайт действительно очень бледный. Настолько бледный, что кажется, будто его мозги просвечивают через кожу лба.

Я увидел его маму среди гостей в зале. Она выглядела чуть старше остальных родителей. Я слышал, как она разговаривала с Дуайтом перед нашими тренировками. Она определенно готова защищать его в любых ситуациях и уж слишком о нем заботится, как мне кажется. Это видно даже по тому, как она на него смотрит, пока Дуайт выступает в команде на сцене. Я поглядел на сцену, и она начала отчаянно махать команде в знак приветствия. Он неловко помахал ей в ответ и явно смутился. Майя, сидевшая рядом с ним, улыбнулась мне.

Сейчас это была другая улыбка. Я старался не выглядеть самоуверенным по данному поводу, но мне было ужасно приятно сознавать, что это я могу вызывать у нее подобную улыбку. Каждый раз, когда Майя так улыбалась, она становилась еще красивей, чем всегда. Еще одна мысль поглощала меня – осознание того, что эта девушка моя. Мы целовались. Мы разговаривали так, как это принято в отношениях – парень-девушка. Теперь я стал ее бойфрендом легально.

Майя не требовала, чтобы это было «обнародовано» официально. Она не настаивала на том, чтобы рассказать всем остальным о наших отношениях, но в конце концов ребята об этом узнали, и все из-за Дуайта. Мы сидели в столовой и обедали, и он вдруг ни с того ни с сего спросил: «Так вы сейчас уже пара, да?» И прежде чем я успел проглотить кусок и придумать какой-нибудь умный ответ, Майя просто ответила, что да, и при этом не стала хихикать, как дурочка, или что-то еще комментировать. Дуайт улыбнулся нам и продолжил поедать свой веганский обед, прислонив к бутылке с водой экземпляр школьной газеты.

– Правда? – спросил я.

– Ну, если только ты сам не против, – добавила Майя.

– Конечно, нет! – воскликнул я, наверное, с излишним энтузиазмом.

– Ну и хорошо, – отозвалась она.

– Да, хорошо.

Вот как прошел этот умилительный разговор. Клара и Роуз только тихо заржали, но ничего не сказали по данному поводу. Наш новый статус был провозглашен официально. Только так в средней школе можно узнать и об отношениях между старшеклассниками. И никак иначе.

Наверное, стоит добавить, что между мною и Майей еще не произошло ничего такого. И я рассказываю все это, потому что, кажется, я делаю все так, как самый обычный парень моего возраста. Но дело тут не в том, что я не хочу ничего предпринимать, просто Майя еще не готова. И это замечательно, потому что я как раз из тех парней, которые не будут настаивать на своем и насильно ускорять ход событий, когда дело касается отношений с девушкой. Ну, я имею в виду такие вещи, о которых мы частенько думаем, стоя под душем.

Да-да, я тоже думаю о сексе. Причем много думаю. И даже больше того. У меня появилось чувство, будто я должен находиться рядом с Майей, потому что из-за нее я не так боюсь всего того, чего боялся раньше. Я чувствую себя уже не таким рассерженным, не таким агрессивным и уж совсем не обремененным паранойей, как может показаться кому-то постороннему, кто способен потребовать убрать психованного парня куда-нибудь подальше.

Майя делает меня разумным по многим причинам, и именно из-за нее я не впадаю в безумие. Она для меня больше, чем лекарство или сеанс психотерапии. Она – путь к исцелению. Вот о чем я думал в то время, пока чертил всякие каракули на листках для черновиков и слушал, как отвечает на вопросы моя команда.

А потом произошло нечто жуткое. У Дуайта сильно потекла кровь из носа, и его проводили со сцены. Наверное, это не было слишком уж неожиданно, потому что с ним случалось такое во время наших тренировок и раньше, но сейчас кровь брызнула у него из ноздрей как гейзер. Красные струйки хлынули вниз по лицу на его забавную рубашку с воротником и короткими рукавами, делавшую его похожим на странствующего мормона. Будто ожидая, что случится нечто подобное, его мать в ту же секунду рванулась на сцену, вытащила из сумки здоровенную упаковку салфеток и заткнула ему по одной в ноздри. Бедняга Дуайт!

Как только его увели, сестра Хелен схватила меня за шиворот и чуть ли не силой швырнула на опустевший стул Дуайта, чтобы не прерывать и не отменять соревнование.

Майя улыбнулась своей обыкновенной и достаточно серьезной улыбкой (она же находилась на сцене!) и вдруг сжала мне ногу выше колена. Ее рука задержалась на моем бедре еще на мгновение, после чего вновь вернулась на стол.

Я не помню, как смог дышать после этого. Я уверен, что дышал – но только вот не помню, каким образом у меня это получалось. В следующие несколько мгновений я не находился по-настоящему на сцене вместе с остальными членами моей команды. Я существовал где-то в своей голове, наедине с Майей.

– Адам, внимание! – зашипела на меня сестра Хелен.

Никто не видел, как Майя дотронулась до меня. А она спрятала улыбку в волосах, нагнувшись над листком бумаги, словно работала над очередной задачкой. Никто не подозревает ее в чем-то непорядочном. Наверное, потому, что она выглядит такой невинной девочкой! Это невероятно обманчивая внешность.

Потом меня окутала какая-то странная дымка. Я понял: что-то пошло не так, поскольку модератор потребовал полной тишины, и я начал слышать голоса. Поначалу они были тихими, потом стали звучать громче.

Они мне подсказывали.

Столица Буркина-Фасо?

– Уагадугу, – ответили голоса.

– Какой персонаж в шекспировском «Отелло»…

– Яго! – прокричали они.

Я был в ударе. Я нажимал на кнопку быстрее всех остальных. Дуайт удивленно смотрел на все это из зала, а его мама тем временем продолжала вытирать кровь у него с лица. У Майи глаза расширились от шока. С такими же удивленными лицами сидели и моя мама с Полом, только к этому у них еще примешивалась гордость или что-то вроде того. И я понимаю почему. Никогда еще у меня не наблюдалось такой быстрой реакции. Наверное, со стороны я был похож на маньяка.

Голоса становились все громче, пока наконец не прозвучал финальный гонг, возвещающий о конце соревнований. Мы выиграли с перевесом в шестьдесят баллов.

Но голоса не замолчали. Наоборот, они стали настолько громкими, что я уже не слышал ни себя, ни моих бледных зануд – ликующих товарищей по команде. А те тоже изумлялись, ведь раньше я считался самым медлительным, а тут вдруг обогнал их всех. Я знаю, как надо притворяться. Я только кивал и улыбался всем подряд, хотя не слышал тогда ни слова из того, что мне говорили.

Сестра Хелен тоже выглядела довольной. Она ела печенье и разговаривала с отцом Бенджамином. Майя тоже удивилась, но сейчас только широко улыбалась мне.

Потом я увидел маму, она была озабочена. Впрочем, я все тут же прочитал по ее глазам.

Будь осторожен. С тобой все в порядке?

Голоса смолкли, и я снова обрел способность соображать.

Потом мы с Майей отправились выпить кофе. Наверное, надо считать это нашим первым официальным свиданием.

Если точнее, она пила кофе, а я выбрал сок. Я использую кофе для выпечки, но так его не пью. Терпеть не могу, когда что-то пахнет лучше, чем оказывается на вкус. Получается все задом наперед что ли.

Хотя Майя любит кофе. Она говорит, что, когда на выходные пьет кофе, только на это время младшие братья оставляют ее в покое. По какой-то непонятной причине на них действует ее формула: «Не трогать меня, пока я не закончу со своим кофе».

И все же у нас случился один конфуз. Когда мы устроились за столиком в кафетерии, я поцеловал ее. То есть попытался это сделать.

– Ты только что поцеловал меня в глаз! – прищурилась Майя. Я слишком рано нагнулся и в итоге чмокнул ее прямо в глаз.

– Ну да! – Я нервно рассмеялся. – А девчонкам это не нравится?

– Еще как! Это же так классно! – со всей серьезностью заявила она, потирая глаз. – Но я предпочитаю вот как.

Она положила ладонь мне на затылок и привлекла к себе, после чего крепко поцеловала в губы. Когда же я попытался отстраниться, Майя сначала прикусила мне нижнюю губу, а потом с нежностью отпустила.

– Я тоже предпочитаю так, – согласился я и улыбнулся. Этот укус оказался просто восхитительным, хотя я чуточку напрягся, подумав при этом, насколько продвинутым считается такое действие. И еще я решил, что сейчас будет самое время сказать что-нибудь умное или романтическое.

Я попытался облачить в приличные слова идею о том, что кофе на ее губах кажется гораздо вкуснее, чем есть на самом деле, но прежде чем я успел раскрыть рот, она снова притянула меня к себе.

Моя мама и Пол иногда становятся до противного милыми.

Теперь один раз в неделю они уходят куда-нибудь вместе. Мама настояла на этом с тех пор, как Пола сделали партнером на фирме, где он работает. Она сказала, что ей стало не хватать его внимания, потому что он начал приносить работу на дом. А если вспомнить отца, то мне кажется, мама до сих пор до конца не уверена в том, что Пол никуда не денется. А вот я в нем уверен.

Все дело в том, как он смотрит на маму. Мой отец никогда так на нее не смотрел. Хотя бы это я помню очень хорошо. Все насчет глаз и улыбки. Так что мама может ни о чем не волноваться. Пол ее любит.

Время от времени он удивляет ее тем, что они отправляются куда-нибудь в очень интересные места. Один раз Пол пошел еще дальше – сам выбрал и купил ей наряд, разложил его на кровати и сказал, к какому времени она должна быть уже одета, чтобы отправиться с ним на свидание. Потом стало ясно, что Пол во всех магазинах попросил оставлять для него одежду ее размера и ее любимых брендов, чтобы он имел возможность делать ей приятное и в дальнейшем. До тошноты умиляет, да? Но ничего, ладно. Я же все понимаю. Такая вот забота. Как в эпизоде из фильма «Поле его мечты», когда выясняется, что Грэхем «Лунный Свет» накупил синих шляпок для своей жены, да столько, что при жизни даже не успел все ей подарить – столько коробок с этими головными уборами нашли после его смерти у него дома.

А еще Пол смог решить мамин бзик с цветами.

Мама как-то сказала ему, что не любит живые срезанные цветы. Она объяснила, что не понимает, как можно убивать такую красоту и дарить цветы, чтобы потом несколько дней наблюдать за тем, как они медленно погибают. Пол проявил фантазию. Он покупал ей картины с цветами, сам делал цветы-оригами, приобрел для нее серьги в форме цветов. Однажды он даже купил целый набор из цветочной пыльцы и сушеных цветов для заваривания травяного чая (я потом все это использовал на кухне), а мама долго смеялась.

Мама тоже делает для него разные приятные вещи. Сует ему записочки в карманы, а к обеду добавляет шоколадки.

Они становятся иногда настолько противными для окружающих, что иногда кажется, будто оставаться в их присутствии как-то неловко. Правда, нельзя отрицать и то, что тут присутствует и некая красота отношений. Наверное, это здорово, когда тебе есть к кому прийти, когда ты спешишь домой. И с этим человеком у тебя много общего – вернее, практически все.

Моя мама такая, что при ней я начинаю чувствовать себя более значимым. Не важно, насколько мелкой является моя проблема, она слушает так, будто это дело мирового значения и ей непременно требуется помочь мне, чтобы все стало хорошо. Вот почему она – отличный человек. Хотя при этом она прячет пакетики с соусом в ящик с вилками и ножами, а также забывает закрыть дверь гаража. И это происходит каждый день. А Пол как раз такой парень, который спокойно и незаметно выкидывает эти пакетики и не ленится позвонить нашему пожилому соседу, живущему напротив, чтобы он посмотрел – открыт наш гараж или нет. Я рад, что у него хватает на это терпения.

Еще я рад, что они нашли друг друга, но иногда задумываюсь и над тем, насколько легче была бы их жизнь, если я не мешался между ними. Вот тогда я чувствую себя паршиво, а еще испытываю чувство вины за то, что если вдруг со мной что случится, мама придет в отчаяние. Хотя и сейчас, пока я жив, она будет постоянно волноваться о том, все ли со мной в порядке. Поэтому я уж и не знаю, что на самом деле лучше…

Бывают такие дни, когда я жалею о том, что я такой, какой есть.

Но если бы я не был таким, Майя бы каждый вечер отсылала эсэмэски перед сном кому-то другому.

Вчера это было вот так:

Майя: Эй, я просто хотела сказать тебе, что мне понравилось целовать тебя.

Я: Мне нравится, что тебе нравится целовать меня.

Майя: Бу-э-э-э…

Глава 15

Доза 2 мг. Доза не меняется.

21 ноября 2012 года

Каким-то образом оказалось решено, что по вечерам каждый понедельник мы с Дуайтом будем играть в теннис. Я не играю в теннис. И никогда не испытывал желания научиться.

А случилось вот что.

На соревнованиях учебных команд на прошлой неделе моей маме хватило нескольких минут, чтобы поймать взгляд матери Дуайта и дать ей понять, что она лично хочет убедиться в том, что с ним все в порядке после того злосчастного носового кровотечения. Вместе с Полом, который шел позади мамы, она подошла к Дуайту и отыскала в сумочке салфетки, при помощи которых помогла его матери стереть кровь с его лица.

Мама до сих пор носит с собой влажные салфетки. Они обычно высыхают прежде, чем ей предоставляется случай использовать их. Но если такое и происходит, пусть и крайне редко, и она, ловко выдернув салфетку, вытрет что-то липкое со своих пальцев, она после этого обязательно повернется ко мне и торжествующе приподнимет бровь, будто хочет сказать: «Вот видишь? Я же говорила, что это очень полезная вещь!»

Что в тот момент произошло между нашими матерями, я не узнаю уже никогда. Но когда я шел к машине, они успели решить, что теперь я буду много времени проводить вместе с Дуайтом. Я попытался объяснить, что это невозможно, поскольку мы были с ним вместе не только на всех уроках, но еще и после них, в учебной команде. Но моей маме очень понравилась идея о том, что я буду проводить свое свободное время после школы с друзьями. И переубедить ее в обратном не представлялось никакой возможности.

То, что человеку назначают день и время для встреч с товарищем, хотя он сам уже старшеклассник, показалось моей маме вполне уместным, хотя я продолжал делать вид, что шокирован и возмущен таким ее поведением. И хотя даже Пол попробовал возразить, мама оставалась непоколебимой. Значит, я буду играть в теннис с Дуайтом каждую неделю.

Итак, в понедельник вечером мы с Дуайтом встретились на теннисном корте рядом с моим районом. Первое, что я заметил, – это то, что в теннисном костюме он выглядел совсем тощим по сравнению с тем, когда был в школьной форме.

– Ты когда-нибудь раньше играл? – спросил он.

– Не-а.

– А вообще за тем, что происходит на теннисном корте, наблюдал?

– Не-а.

Однако это ничуть его не обеспокоило. Дуайт показал мне, как нужно держать ракетку, и в течение целого часа мы перебрасывали мяч друг другу. Он действительно неплохо соображал в этом деле и рассчитывал свои движения точнее, чем я мог предполагать, в то время как я, со своей стороны, конечно, пока что двигался рывками. Когда мы закончили тренировку, то присели ненадолго на краю теннисного корта и выпили по бутылочке спортивного напитка. Я обратил внимание на то, что Дуайт молчал. Это показалось мне ненормальным.

– Что случилось? – спросил я.

– Скажи, ты пришел сюда только потому, что того потребовала мать? – поинтересовался Дуайт. Вопрос показался мне коварным, и мне стало неловко. Все равно, как если бы он спросил меня: «А ты будешь со мной дружить?»

– Конечно, не из-за этого, – тут же соврал я. – Я раньше никогда не играл в теннис. Мне казалось, это прикольно.

При этих словах его лицо расплылось в широкой придурковатой улыбке.

– Значит, в то же время через неделю?

– Конечно.

Дуайт поднял свою сумку и двинулся прочь с корта, оставляя в воздухе сильный запах солнцезащитного крема. Если я не путаю, это крем «SPF 500».

Вот так все и было. Не знаю, настолько ли жалкими мы кажемся со стороны, что наши матери решили заняться нами всерьез. Или же мы с Дуайтом с самого начала были обречены отважиться на это странное путешествие, называемое дружбой. Но это, наверное, просто здорово.

Я, в общем, никогда не считал, что имею право досаждать кому-либо своими проблемами. Я не хочу, чтобы кто-то еще, кроме меня самого, возился с ними, в то время как внутри каждого из них полным-полно всевозможного дерьма, с которым требуется разбираться. Поэтому получилось бы нечестно загружать кого-то еще. Вот почему я всегда на вопрос мамы «Как дела?» отвечаю «Хорошо». И по той же причине я отвечаю на неловкую улыбку Пола такой же идиотской улыбкой. Я не желаю становиться чьей-то персональной проблемой. Я не хочу быть причиной, по которой другой человек будет вынужден изменить всю свою жизнь.

Сегодня в школе я думал о вас. Но не с издевательской точки зрения. Меня заинтересовали другие ваши пациенты. Другие шизофреники со своей несвязной речью, пузырями у рта и в самодельных шапочках из фольги. Те, которые не принимают «тозапрекс» и которые уже не различают границу между реальностью и тем, что существует только для них и только потому, что они сумасшедшие.

Примерно год назад, когда мама впервые повела меня к врачу, я находился в довольно плохой форме. У меня было чувство, будто мои мозги взяли и выкинули на грязную мостовую, после чего снова засунули в голову, но только уже с остатками мусора и битого стекла. Было только удивительно, как быстро все это произошло. Только недавно я был здоров, а вот теперь уже нет. Приемная доктора напоминала чистилище: все понимают, что уже мертвы, но то, что ждет после жизни, кажется таким паршивым, что об этом даже думать страшно. Это как застрять в транспортной пробке навечно.

Приемная – это то место, которое мне до сих пор снится в кошмарных снах. Только теперь все происходит по-другому. Я как будто цепью прикован к одному из стульев и пытаюсь отбиваться от назойливых ударов другого пациента. Все это время мама наблюдает за мной через окно, потому что какой-то мужчина в белом халате уже объяснил ей: я слишком опасен и ко мне нельзя подходить близко. Я кричу и визжу, но никто меня не слышит или даже, что еще хуже, всем тут все равно. Такую тоску, одиночество и безысходность мне испытывать еще не приходилось…

Так или иначе, но в приемной при этом присутствует только два или три пациента. Все они мужчины. Если не считать Ребекки – она сидела и спокойно собирала конструктор «лего» за специальным столиком. Один из пациентов – примерно моего возраста – тоже пришел с мамой. Казалось, он находился в гораздо худшей форме, чем я, и меня это в каком-то смысле немного успокаивало. Разумеется, я одновременно испытывал за это еще и чувство вины. Почему же тот факт, что кому-то еще хуже, должен был делать меня чуточку счастливей? Ну неважно, в общем. Выбраться отсюда мы с ним не можем. И наши мамы это понимают, что, наверное, и есть самое худшее во всей ситуации.

Я бы лучше страдал в одиночку.

Еще один парнишка в приемной раскачивался взад-вперед и что-то гнусавил себе под нос. Это была какая-то незнакомая мне песня, причем мотив ее то и дело менялся. Его мама по этому поводу ничего ему не говорила. Она читала какую-то электронную книгу на планшете и вела себя так, будто ее сын просто сидел тут и ждал своей очереди, не делая при этом ничего необычного. Будто она понимала, что он больной, но если бы кто-то упомянул об этом, с удовольствием надрала бы задницу такому нахалу. Она была воинственной, как Ксена – принцесса-воин, и со стороны сразу становилось понятно, она боролась за сына всю жизнь. Только когда она потянула его за рукав, то привлекла к себе внимание, а потому сразу же отпустила его. Но я в тот момент уже успел заметить глубокие красные рубцы у парня на руке. Они выглядели страшно – словно этот чудак пытался добраться до мяса на своем предплечье.

Я пялился на него, а его мать, заметив это, уставилась на меня в упор, словно подстрекая меня на действия. Это, в свою очередь, разбудило инстинкты моей мамы защищать своего ребенка. Так они сверлили друг друга взглядами, пока моя мама не сказала: «Вы тоже пришли к доктору Финкельману, да?»

Женщина кивнула, ласково погладила сыночка по голове и вернулась к своей книге. Они уже не были врагами – просто две женщины, ведущие одну борьбу и доверившиеся одному и тому же доктору. Исцелите моего сына.

Я вспоминаю ту приемную чаще, чем любое другое место, потому что для нас это своеобразное место встречи. То самое место, куда отправляются сумасшедшие. Наша небольшая группа, люди, способные видеть то, что не видят другие, люди, исполняющие приказы голосов, которые не слышат другие. Мы делаем это, потому что у нас нет выбора. Наша правда отличается от правды всех остальных.

Я думаю, мне еще крупно повезло, потому что я запросто мог родиться в любое другое время, и меня бы упрятали в сумасшедший дом, где людей сажали в клетки и кормили, как диких зверей. Есть места настолько страшные, что вам и ад представлять совсем не обязательно. Вот такими раньше были сумасшедшие дома.

Вся эта писанина, конечно, полный бред. И все же подумайте, как повезло вам – по крайней мере, вам платят за то, что вы все это читаете.

Глава 16

Доза 2,5 мг. Одобрено увеличение дозы.

28 ноября 2012 года

Я привык считать, что способность Дуайта болтать практически при любых обстоятельствах может только раздражать, но теперь я зауважал его. Ведь практически невозможно поддерживать разговор во время игры в теннис, а вот Дуайту это легко удается. Причем он не начинает задыхаться и даже не успевает вспотеть.

Он был бы рад болтать без умолка хоть вечно и при этом не сообщить ничего ценного. Но, что самое милое, он совершенно не беспокоится по поводу того, как выглядит в глазах других людей. Дуайт неловкий. Бледный. Тощий. Такие парни себя не жалеют, как правило. Самое странное то, что он всегда счастлив. Вот почему вчера после урока физкультуры мне было так странно услышать его жалобный голос.

Мы только что закончили наматывать круги по залу, и большинство парней уже успели принять душ. В школе у нас не так-то много душевых кабинок, как в тех спортивных раздевалках, которые вам, возможно, довелось посмотреть по телевизору. Там возле каждой кабинки с наружной стороны дверцы имеется специальный крючок, куда моющийся может повесить свою одежду. Как здорово!.. И как обалденно глупо делать это в душевых средней школы.

Я был одним из последних, пробежавших дистанцию, поэтому, когда вошел в раздевалку, я услышал только голос Дуайта, молящего Йена и четверых его товарищей вернуть ему одежду.

– Ну хватит, ребята! – из-за двери клянчил Дуайт. Йен обернул полотенце вокруг пояса, а одежду Дуайта держал на вытянутой руке так, как это делает матадор, пытающийся выманить быка на арену.

– Я серьезно, ребята. Я же на урок опоздаю, – снова взмолился Дуайт.

– А это уже не моя проблема, – отозвался Йен. Он подошел к шкафчикам в коридоре, с правой стороны двери, и швырнул на них одежду Дуайта так, чтобы тот не смог ее достать. – Похоже, никаких вариантов у тебя не остается.

Быть высоким и выглядеть угрожающе иногда полезно. Похоже, никто и не заметил, как я вошел в раздевалку. Поэтому, когда я раздвинул толпу, собравшуюся вокруг Йена, наступила тишина. Он собирался уже раскрыть рот и что-то сказать, как я в один момент сорвал с него полотенце, вытолкал из раздевалки в коридор и, закрыв дверь, надежно придерживал ее, чтобы Йен не вернулся. Он колотил в нее кулаками, и никто из ребят – как ни странно – даже не попытался меня остановить. Напротив, они трусливо рассыпались по раздевалке, стоило мне взглянуть на них.

Потом прозвенел звонок.

В коридоре эхом разнесся топот сотен ног, затем послышался звонкий смех. Я схватил одежду Дуайта со шкафчиков и передал ему в душевую кабинку.

– Ты только что вытолкал его в коридор совершенно голого, – сказал он.

– Ну да, – ответил я.

Лицо Дуайта одарила довольная ухмылка.

– И как он выглядел?

– Так себе. Пошли, а то опоздаем.

Наверное, это был удивительно глупый поступок, недостойный зрелого юноши, но так бывает со многими красивыми моментами в жизни. Может, позже мне придется за все это расплачиваться. И все равно я не испытываю никаких сожалений.

Потом Майя прислала мне эсэмэску.

Майя: Я видела Йена Стоуна и его задницу – бледную и в прыщах. Он бегал возле физкультурного зала. Я чуть не ослепла. Говорят, это твоя работа?

– Ради тебя всегда готовы стараться. С любовью, Карма.

Глава 17

Доза: 2,5 мг. Доза не меняется.

5 декабря 2012

Моя мама беременна.

Глава 18

Доза 3 мг. Увеличение дозы одобрено.

9 января 2013 года

Давайте еще раз быстренько пройдемся по моим последним записям. А пока мы этим занимаемся, думаю, нет никакого смысла останавливаться на том, как отдохнуло мое семейство на праздниках (мы ездили на Гавайи), или на том, что мне подарили на Рождество (глубокую сковородку, о которой я мечтал). Я купил для Майи спасательный жилет и абонемент на курс по плаванию. Она от руки переписала для меня в тетрадь в кожаном переплете все филиппинские рецепты своей бабушки и подарила мне. Да, конечно же я скучал по ней, пока находился в отъезде.

Но это все не имеет значения, потому что, пока меня не было, в средней школе в штате Коннектикут в городке Сэнди Хукс были убиты двадцать детей и шестеро взрослых.

В мире подобные случаи происходят достаточно часто. Люди, как мухи, мрут тысячами, и, как правило, никому до этого нет никакого дела. Никому. Прежде чем вы поморщитесь, задумайтесь на секундочку и признайте, что я прав. Потому что, будем честными, кому какое дело до кучки мертвецов, которых вы и при жизни не знали? Никому. Ну, если только это не дети. Если речь идет о детях, тут все по-другому. Убитые дети – это очень плохо.

Мама и Пол ничего не сказали мне о том, что после этих событий в школе прошло закрытое собрание, но мне никто о нем ничего не сказал. Я ничего не узнал бы даже в том случае, если бы вдруг вздумал проверить звонки на мамином телефоне.

В данном случае в школе уже знали, кого им следует бояться. Они знали, кого нужно будет обвинить, если опасность все же существует. Глава школьного совета (отец Йена) назначил собрание сразу же после трагедии, поскольку был уверен, что больше никого не нужно будет уведомлять о случившемся, учитывая правовое обоснование своего решения. Трудности заключались в том, что до Рождества оставалось всего несколько дней. Некоторым родителям не понравилось бы, что их дети должны учиться с таким типом, как я. С тем, кто не может полностью себя контролировать. Большинство людей даже не позаботятся о том, чтобы узнать побольше о моем состоянии или принимаемых мною лекарствах. Они сразу же впадут в панику. Но я не могу обвинять их в этом.

И хотя данный случай произошел в противоположном уголке страны, я мгновенно понял, что это все означает для меня.

Он был одним из таких, как я.

И примерный ученик. Он даже некоторое время посещал католическую школу.

Как ни жутко, но у него даже имя было такое же. Адам.

Даже если все это оказалось бы неправдой, дирекция школы в любом случае должна была бы переговорить с моей мамой и Полом. Я понимал, что дирекции требовалось такое собрание, может, даже с участием публичной инквизиции – католики все же…

Причем они протестовали против закрытой формы этого собрания. Им хотелось, чтобы было опротестовано заявление Пола о том, что в школе, безусловно, никто не должен знать о моем состоянии. Ведь если произойдет нечто подобное в нашей школе, обязательно найдется родитель, который потребует кровавых разборок, поскольку его никто не предупредил заранее, что его ребенок учится бок о бок с «бомбой замедленного действия».

То есть со мной.

А это уже не соответствует церковному учению, что для них, конечно, крайне неудобно. Библия учит терпению. Сомневаюсь, чтобы Иисус поощрял тех, кто посоветовал бы «изгнать» меня, как шизанутого. Вам ничего не говорит фраза: «пусть тот, кто сам безгрешен, кинет камень»?

О стрелке пока известно не очень многое. Возможно, он несколько месяцев вынашивал свой план, задействовал других людей, оповестил полицию заранее, чтобы начать переговоры о том, что он хотел получить. Но ничто из этого не было важно. Главным пунктом случившегося был вопрос: почему? А для меня это означало, что я влип.

Факты таковы: двадцатилетний мужчина застрелил родную мать, после чего отправился в школу и открыл огонь, перестреляв и детей, и учителей. Никакой причины у него на то не было, ничем они ему в жизни не помешали и на дороге не стояли.

Опять начинается дискуссия на тему личного оружия, но при этом, похоже, законы менять никто не собирается.

И ничто уже не изменит тот факт, что дети мертвы. Навсегда.

Моя мама – женщина весьма чувствительная. Возможно, она плакала, узнав кое-что о страшных подробностях трагедии, но в основном плакала из-за меня. Она смотрела новости, и я сразу все понял. Дело в том, что у того парня было не в порядке с головой, и кто знает, какие демоны и что именно нашептывали ему на ухо. Теперь она боялась за меня.

Наверное, на каждого душевнобольного могла бы вестись охота. И вот тогда можно было бы полностью избавиться от всего общества шизофреников. Да никто бы и не заметил, что они полностью исчезли. Потом взялись бы за тех, кто разговаривает сам с собой. Затем за бедолаг с биполярным синдромом. После них – за тех, кто страдает поведенческими проблемами. Это мамин персональный кошмар. Она боится, что в один прекрасный день кто-нибудь действительно явится за мной, а она не сможет уже их остановить…

Когда я вернулся в школу после рождественских каникул, мы все только об этом случае и разговаривали. Первая месса была посвящена жертвам и их семьям. Маленькая перепуганная второклассница, которую почти не было видно за кафедрой, писклявым голосом прочитала Молитвы верующих. Под конец она произнесла:

– Ради расстрелянных жертв в городе Сэнди Хукс и ради их семей, Господь, услышь наши молитвы!

Когда она замолчала, в зале как будто стало пусто. Эта девочка, скорее всего, была того же возраста, как и убитые дети, и я почувствовал тоску. Это, вероятно, тут же отразилось на моем лице, потому что Майя сразу тронула меня за руку.

Конечно, мы должны были поговорить обо всем этом, когда вернулись в класс. Мы должны были в подробностях обсудить все случившееся, чтобы знать, как действовать, если нечто подобное произойдет тут у нас. Разумеется, монахини позаботились о том, чтобы это обсуждение длилось достаточно долго и сопровождалось молитвами о погибших. Потому что как же иначе? Мы же молимся по любому, даже самому глупому поводу. После молитвы прошло с полсекунды, и все заговорили о стрелке.

– А что с ним случилось? – поинтересовался кто-то.

– Пока неизвестно. Полагают, что у него что-то с головой не то.

Взгляд сестры Катерины едва заметно переместился в мою сторону, когда она произносила эти слова, но она тут же отвела его.

Ребекка в это время сидела на ее столе в классе и бесилась. Если бы она существовала на самом деле, то давно бы уже швырнула в сестру Катерину чем-нибудь тяжелым. Хотя, вот оно опять: если бы она существовала в реальности, я не был бы сумасшедшим…

И вот тут-то я услышал кое-что.

– А почему этот урод попросту не убил сам себя, если он был таким уж несчастным?

Я не видел, кто это сказал, а только услышал слова. Они были произнесены театральным шепотом, но сестра Катерина тут же вскинула голову и прошипела замогильным голосом:

– Кто это сказал?

Она оглядела класс, и губы ее при этом вытянулись в тоненькую линию.

Никто не шевелился. Никто не произнес ни единого слова. Фраза попросту повисла в воздухе.

Почему этот урод попросту не убил сам себя?

На секунду я разозлился, потому что тот, кто это сказал, понятия не имел, что значит потерять над собой контроль. Он не понимает, что это такое – когда тебя преследует твой собственный мозг. Ему невдомек, что это такое – бешено желать заткнуть эти голоса, хотя при этом ты можешь сделать как раз то, что они от тебя и требуют. Но я сразу же остановил себя, так как понял, что моя реакция значила сочувствие убийце, а мне этого очень не хотелось.

Когда прозвенел звонок, сестра Катерина помахала мне рукой, приглашая пройти к ее столу. Она подождала, когда из класса выйдет последний ученик, и только после этого заговорила.

– Они не имели в виду тебя, Адам, – быстро произнесла она.

Я частенько забываю о том, что преподаватели знают о моей тайне, поэтому сейчас этот разговор показался мне странным.

– Именно это они и хотели сказать, – заметил я. – Просто они не знают, что имели в виду конкретно меня.

Она только покачала головой:

– Нет никакого оправдания тем, кто сам отбирает у себя жизнь. Эта власть принадлежит только Господу Богу.

– Тогда, может, он должен был забрать к себе этого парня прежде, чем тот успел убить детей, – сказал я.

Сестра Катерина как будто подыскивала нужные слова, но мне не хотелось, чтобы сейчас она старалась успокоить меня.

– Все в порядке, сестра Катерина. Увидимся завтра.

В данном случае тот, кто произнес эти слова в классе, оказался прав. Убийца мог бы попросту покончить с собой. И никто бы тогда больше не умер.

Наверное, я уже никогда не смогу забыть то чувство. Я понял, что могут сказать люди, когда узнают мою тайну. И что они по-настоящему чувствуют в отношении таких, как я. Нет, не лживые слова утешения, которые произносятся вслух и которые слышат другие. Я имею в виду те искренние слова, которые идут от самого сердца.

Если бы только они узнали, что я представляю собой угрозу, они бы тоже посоветовали мне убить себя. Они бы решили, что я чудовище.

В понедельник я получил письменное напоминание-записку из дирекции школы о том, что я должен отметиться у своего школьного посредника. Я сразу смял ее и выкинул в корзину. Никто по-настоящему и не отслеживал мое участие в программе работы школьных посредников, хотя я должен был каждую неделю встречаться с Йеном. Наверное, вероятность таких встреч окончательно свелась на нет после того, как я вытолкнул голого Йена в переполненный учениками коридор. Жалко, конечно, потому что мы понемногу начинали уже привыкать друг к другу.

Странно еще и то, что после того случая он заметно притих. Правда, я и не волновался за него на этот счет до сегодняшнего дня, когда он прошел мимо меня в коридоре после уроков. Вместо того чтобы просто пройти так, будто меня и не существует, он остановился и окинул меня жутким взглядом, словно знал нечто такое, о чем я даже не догадывался.

Когда я зашел в туалет в коридоре рядом с церковью, он последовал за мной, встал у соседнего писсуара и начал свое дело. Я обычно стараюсь избегать всяческих разговоров с ребятами, когда у меня в руке мой член, но Йена это ничуть не волновало. Впервые после эпизода в душевой он оказался так близко от меня.

– То, что случилось в Коннектикуте, – самая настоящая трагедия, – сказал он.

– Да, – кивнул я, глядя на его вздернутую губу и ожидая, когда же он перейдет к главному.

– Есть же люди с такими проблемками. Нужно согнать их в одно место и всех перестрелять, да? Чтобы больше никто не пострадал.

Йен застегнул молнию на штанах, хлопнул меня по спине, но перед этим повернулся к надписям на стене «Иисус любит тебя» и «Не будь педиком».

– Это тут испокон веков. Надо, чтобы кто-то стер все это.

Я похолодел в душе.

Иногда я про вас совсем забываю. Я пишу эти заметки, выворачиваюсь наизнанку, а иногда мне кажется, что вы действительно слышите меня. А бывает и так, что я пишу в никуда и ни для кого.

Поэтому я хочу воспользоваться случаем и сказать, что я не люблю оружие. У меня нет своего оружия и нет ни малейшего желания в кого бы то ни было стрелять. Я не играю в видеоигры, где присутствует насилие, в основном, наверное, потому, что у меня это совсем не получается. Я даже лазерные указки не люблю.

Аминь.

Глава 19

Доза 3 мг. Доза не меняется.

16 января 2013 года

Да, я понимаю, что вам хочется узнать, как я поранил себе руку. И, как я понимаю, психотерапия работает не таким образом. Я ведь не получаю полной отдачи от сеансов, ведя с вами беседу только посредством моих «дневниковых» записей. А психотерапия предполагает именно живую беседу, а не написание трактатов. В идеале вы бы сначала выслушали меня, мы бы подискутировали о моих словах и начали строить планы, как нам действовать дальше, и так из раза в раз.

Но дело в том, что я сам не понимаю, что со мной происходит. И мне не нужно, чтобы вы рассказывали мне об этом. Мне не нужен бесконечный анализ и расшифровка моих снов или беседа о том, как меняются мои галлюцинации. Я прекрасно сознаю все то, что кроется в моей голове. Я понимаю, что я ненормальный, так что на самом-то деле вы мне и не нужны. Вот поэтому мне и нет необходимости разговаривать у вас в кабинете.

Я не спрашиваю вас про фото в рамочке ваших троих детей, которые стоят у вас на столе. Кстати, всем троим в ближайшем будущем наверняка потребуется носить зубные скобы (простите, старина, но это так). Я ничего не спрашиваю вас про вашу жену или про картину на стене за вашим столом, на которой изображена женщина под зеленым зонтиком.

А вообще-то вам, наверное, еще хуже, потому что я же все записываю на бумагу. Это значит, что все доказательства и улики – вот они, здесь. И если вы прозеваете мое падение в безумие, недоглядите за какой-то забавной историей, которая окажется «звоночком», это может стать для вас крушением. Тут-то, наверное, и кроется разница между провалом и успехом. Вы обязаны заметить всю эту ерундовину еще до того, как она произойдет.

Итак, вы спрашивали меня про маму. Что я думаю о ее беременности и волнуюсь ли я. Наверное то, что произошло, вполне справедливо и закономерно. Крутые изменения в жизни могут создать большие трудности. Да любое изменение в нашей будничной жизни может вызвать серьезные проблемы. Вот почему сейчас мама наблюдает за мной более пристально, чем когда-либо прежде.

Мама родила меня очень рано. Двадцать лет – слишком юный возраст, чтобы становиться матерью. Мне через четыре года будет как раз двадцать. Я даже представить себе не могу, что через четыре года у меня будет ребенок.

Но наверное, вполне разумно, что они с Полом хотят ребенка. Забавно то, что они не говорят со мной на эту тему. Моя мама обычно обсуждает все подряд в мельчайших деталях, поэтому с ее стороны довольно необычно то, что она молчала и все держала в тайне. Они ждали три месяца, прежде чем рассказать мне.

Когда все же они мне открылись, Пол выглядел возбужденным, будто считал, что эти новости взорвут меня. От этого даже Ребекка разрыдалась. Ну, потому что – как может известие о ребенке меня взорвать?!

Печально то, что волнения мамы теперь разрываются между мыслями о малыше и заботами обо мне. А ей вообще не следовало бы обо мне беспокоиться. Плюс ко всему я слышу реакцию Пола у себя в голове. Образно говоря, разумеется, его голос в виде галлюцинаций ко мне не приходит. У него теперь появится свой собственный ребенок, которого он обязан защищать. События развиваются прямо по-шекспировски, где я должен стать изгоем, поскольку представляю угрозу для будущего младенца.

Приятно то, что я, по крайней мере, могу поговорить с Майей насчет беременностей. Ее братьям всего по пять лет, поэтому она хорошо знает, что это такое – быть намного старше своих братьев и сестер.

Мне кажется странным то, что я до сих пор еще не познакомился с матерью Майи. Она медсестра и может уйти на смену в любое время, но мне все равно кажется, что я должен был хоть разок встретиться с ней.

Ну, хорошо. Теперь про руку. А случилось вот что.

Мы с Майей решили позаниматься в библиотеке допоздна после уроков в четверг, потому что Полу требовалось вечером самому поработать, а у мамы был запланирован визит к врачу. У нас получилось что-то вроде свидания. Я принес пакетик с жевательными конфетами в форме медвежат, а у Майи оказались крендельки с арахисовым маслом. Если на свидании предусмотрено угощение, то вот оно вам, пожалуйста.

Я люблю библиотеки, потому что, помимо прочего, они представляют собой убежище для бездомных, хотя бы на какое-то время. Приятно то, что туда можно ходить в любом возрасте, но при этом чувствовать себя вы будете точно так же, как и раньше, когда вы были совсем маленьким. Я до сих пор помню, как мама разрешала мне бродить по секции детской литературы, пока сама выискивала работу для папы в отделе «Карьера и успех».

А еще я люблю запах книг.

Через несколько минут после того, как я появился в библиотеке, я увидел, что на меня пристально смотрит Йен. Он положил ноги на соседний с ним стол и удивленно приподнял брови. Я же, сам того не сознавая, вертел ручкой, отгоняя от своей стопки книг стайку назойливых мух, кружащихся над ней.

Но потом я понял, что вряд ли он стал бы так пялиться на меня, если бы я делал именно то, что мне казалось. Мухи были галлюцинацией.

Тут я замер. Мухи продолжали летать ровным строем, как боевые самолеты. Через пару минут появилась Майя, уходившая в комнату ксерокопирования, и сразу спросила меня, почему я сижу и не шевелюсь. Я ответил, что занимаюсь, хотя на самом деле сосредотачивался на том, чтобы не начать вести себя неадекватно, поскольку Йен продолжал смотреть в мою сторону.

И вдруг я почувствовал неодолимое желание убежать. Какая-то часть меня самого понимала, что это глупо, но я не мог усидеть на месте. Я был просто убежден в том, что надо бежать, поэтому я вскочил и ринулся вперед, к столам в отделе рефератов, где споткнулся о невидимую неровность на ковре и налетел ладонью на острый угол книжного шкафа. С ладони у меня сорвало приличный кусок кожи. Хлынувшая из раны кровь залила пол, и Майя, увидев все это, пронзительно завизжала. Мне кажется, для нее это было самым потрясающим эпизодом. Она визжала в библиотеке. А потом расплакалась.

Я никогда не видел, чтобы она так рыдала, поскольку было ясно, что она испугалась. Но самое жуткое – мне даже понравилось, что она так переживает из-за того, что я потерял над собой контроль. Да, я понимаю, что я урод и вообще плохой человек, но разве не чушь считать, что именно этот мой дневник должен показать меня таким, какой я есть? Причем все должно быть правдивым. Итак, да, мне было приятно, что она плачет из-за того, что мне больно. И если это дает основание назвать меня паршивым ублюдком, значит, так оно и есть.

Библиотекарша тоже очень бурно отреагировала на случившееся, и все те, кто тогда находился в библиотеке, тут же обратили внимание на огромную лужу крови, пропитавшую библиотечный ковер.

– Я могу довезти тебя до больницы, – предложил Йен, тут же очутившись рядом со мной. Библиотекарша одарила его мягким взглядом, и я подумал о том, сколько же сотрудников школы ему удалось ввести в заблуждение и заставить поверить в то, что он – порядочный парень? Как она могла не заметить это хищное выражение на его лице? И не почувствовать эту непреодолимую нужду получить информацию. Разумеется, ему хотелось довезти меня до больницы, но я ни за что бы не позволил этому случиться. К счастью, Майя подоспела вовремя, и мне не пришлось ничего говорить.

– Спасибо, только в этом нет необходимости, – сказала Майя, едва заметно побледнев. – Я сама его отвезу.

По выражению лица библиотекарши можно было понять, что она посчитала предложение Майи против любезности Йена грубоватым. Однако мы быстро убедили ее, что вполне справимся и доберемся до больницы самостоятельно, после чего пулей вылетели из библиотеки. Я слышал, как за мной перешептываются читатели, и чувствовал на своей спине взгляд Йена, пока мы выбирались наружу. Вот ведь козел!

– Зачем ты побежал? – спросила Майя, роясь в поисках ключей и стараясь сделать так, чтобы голос ее прозвучал спокойным.

– Потому что я идиот, – ответил я, полагая, что это отличное объяснение. Она посмотрела на меня так, словно не согласилась с моим ответом, но ничего не сказала, пока мы садились в машину. Кисть у меня пульсировала.

В тот день она взяла отцовский минивэн, и мы поехали в отделение неотложной помощи, где меня уже ждала мама. Она была на грани истерики. На лице ее отразилось колебание. Она волновалась за меня и одновременно боялась, что может ляпнуть что-то насчет моей болезни перед Майей.

Я сказал ей, что это только легкий порез, что я споткнулся в библиотеке, но я чувствовал, как она горит желанием задавать мне вопросы, потому что в библиотеке никто так пострадать не может. Это я серьезно говорю.

Как только пришел доктор, чтобы наложить мне швы, я отправил Майю домой. Она выглядела так, будто сейчас ее вывернет, но вместо этого она только поцеловала меня, прямо на глазах у мамы, и побежала к двери, не оглядываясь. Маме хватило такта выждать, когда Майя исчезнет за дверью, и только тогда присвистнуть.

Пол подошел через минуту. Он крепко сжал губы, отчего они стали похожи на тонкую линию, и тут же по-дружески хлопнул меня по спине, после чего обменялся с мамой многозначительными взглядами, пока доктор зашивал мне ладонь. Похоже, Пол тоже с трудом переносит вид крови. Он сразу же присел на стул у выхода и нагнул голову к коленям.

Я велел им обоим подождать меня за дверью, и хотя мама выглядела так, будто была готова поспорить, Полу все же удалось вытащить ее в коридор.

Я увидел их в щель в жалюзи. Они что-то быстро говорили друг другу, причем мама в этот момент была полна решимости. А потом Пол сделал нечто такое, чего раньше никогда при мне не делал. Он нагнулся вперед и положил ладонь маме на живот. Она остановилась на половине фразы, а Пол расплылся в широкой ухмылке.

Они выглядели счастливыми, и я отвернулся, чтобы посмотреть, как доктор накладывает мне уже последний шов. Похоже, эти минуты принадлежали только им двоим.

Наверное, пора снова увеличить дозу.

Когда мы вернулись домой, у нас с мамой был долгий разговор о том, что же все-таки случилось и что это все может означать. Пол тихонько сидел рядом, время от времени вступая в нашу беседу, чтобы выразить свое мнение или согласиться с мамой. Пол в этом смысле отличный мужик. Он умеет серьезно поговорить с человеком, причем так, чтобы ничем того не обидеть и не унизить. Наверное, поэтому он и считается хорошим адвокатом. Так или иначе, было решено, что мы поговорим об увеличении дозы.

Я продолжал играть в теннис с Дуайтом по понедельникам. Пострадала моя левая рука, так что я в полном порядке. Он уже спрашивал меня в школе, как я поранился, но ни один из моих ответов его, кажется, не удовлетворил.

– Ну, еще раз расскажи мне, почему ты побежал в библиотеке? – спросил он.

– Потому что я идиот.

– Да, это мне известно, но все же, если серьезно.

– Мне захотелось побежать.

– В библиотеке?

– Да. В библиотеке. – Он как-то странно с минуту смотрел на меня, потом неопределенно пожал плечами. Иногда я задумываюсь над тем, сколько необычного во мне может заметить Дуайт, пока мы с ним находимся вместе. Иногда кажется, он видит, что я делаю что-то не то, но при этом ничего мне не говорит. Он просто опускает ситуацию. Какая-то часть меня хочет рассказать ему все. Но бо́льшая часть все же считает, что это плохая идея.

Вы спросили, что я думаю по поводу того, что стану старшим братом. У меня пока не было достаточно времени, чтобы рассуждать о ребенке как о реальной личности. Наверное, я стану надеяться, что малышу будет неважно, что со мной происходит такая вот ерунда.

Глава 20

Доза 3 мг. Рекомендовано увеличение дозы, но еще не одобрено.

23 января 2013 года

Не могу-у-у-у заснуть. Опять.

Это так мерзко, когда ты не можешь спать. Вроде бы это же самое простое. В смысле, надо только прилечь, и пусть это с тобой произойдет. Но нет же, сон опять кажется недосягаемым. Так частенько случалось, еще когда я был ребенком, и стало еще хуже, когда мне поставили диагноз.

Впрочем, эта жалоба часто встречается у таких, как я. Мы не можем заснуть, так как если заснем, специальные государственные агенты, замышляющие избавиться от нас, тут же проникнут к нам в спальни, чтобы установить крохотные металлические чипы, которые они используют с целью отслеживать все наши мысли.

В моем случае бессонница проявилась как побочный эффект лекарства. Иногда сон мне кажется трудным, почти невыполнимым заданием, а это особенно омерзительно, потому что я люблю поспать.

А это возвращает меня к тому, что в понедельник я не пошел в школу, но на то была причина. В воскресенье ночью я не спал, я пек кексы, печенья, два пирога (яблочный и черничный) и лимонные палочки. В основном из-за того, что уж слишком тесно и шумно было у меня в комнате. Даже Ребекка почувствовала себя некомфортно в такой компании.

Там был отвратительный тип в котелке. На моей кровати разместились птицы. Присутствовал целый хор голосов, которые не принадлежали никому из видимых субъектов. Я слушал их минут десять и понял, что больше не вынесу. Джейсон уселся на мой стул, закинул ноги на стол и напомнил мне, чтобы я не шумел, иначе могу разбудить маму и Пола. Он представлял собой не слишком привлекательный образ со своими обнаженными ягодицами, угнездившимися на моей мебели. Даже если принять во внимание, что он вел себя учтиво и старался никому не мешать.

Ребекка пошла за мной на кухню, глаза у нее были усталые, лицо вытянуто. Я достал все необходимые для выпечки ингредиенты, а она нашла себе уютное местечко на табурете и наблюдала за мной. Я закрыл все двери, ведущие на кухню, и достал венчик для взбивания яиц. Я прекрасно понимал, что не могу использовать электромиксер, пока мама и Пол спят. Особенно, если учесть, что мне не хотелось выслушивать утром не совсем приятные для себя вопросы.

Итак, я стал печь. Я приготовил песочное печенье, которое можно было облить темным шоколадом, крохотные круглые масляные печенья и действительно сложные в исполнении плюшечки с желе в середине. Я был в ударе. Я ничего не слышал, кроме звука ложки, скребущей по краям миски. Блаженная тишина!

К тому времени, когда я вынимал из духовки второй пирог, чтобы остудить его, мама уже спускалась на завтрак перед работой. Судя по выражению ее лица, я выглядел ужасно.

Это потребовало некоторых объяснений с моей стороны, но если честно, это самое-самое безобидное из всех сумасшедших действий, совершенных мной, о которых она узнала. Она рассердилась за беспорядок, и ее можно было понять. На столе не осталось и сантиметра свободного места – все было засыпано мукой. Но вместо того, чтобы наорать на меня, она начала собирать печенье для Пола, чтобы он взял его на работу. Когда он спустился по лестнице и увидел горы выпечки, он только удивленно приподнял бровь, глядя на маму. А она только пожала плечами и вручила ему два блюда с упакованными лакомствами, чтобы он забрал их в машину, а сама пошла следом, неся в руках пакет с лимонными палочками. Пол был достаточно сообразительным, чтобы проигнорировать такое угощение. Он говорит, что всем сотрудникам в его офисе нравится, когда я готовлю.

– Черничный оставьте мне. – Именно это я сказал напоследок. Но отправляться в кровать я не стал. Я устал так, как никогда в жизни. Это такое состояние усталости, когда ты не можешь определить, спишь ты уже или еще нет. И еще у меня разболелась голова. Я умудрился отправить Майе сообщение о том, что я не приду в школу, и добавил еще «забегай ко мне попозже на стакан молока и печенюшки». Потом я мгновенное послал второе сообщение вслед первому: «Это не эвфемизм, это в буквальном смысле». Хотя втайне я надеялся как раз на другое. А еще я отменил теннисную партию с Дуайтом.

Через несколько часов я, пошатываясь, добрел до кровати, положил телефон на тумбочку и дал хору голосов усыпить себя. Где-то в голове у меня вертелась мысль, что мама сегодня не пойдет на работу, но на этот раз меня почему-то это никак не обеспокоило. Она у меня женщина осмотрительная, и это очень хорошо.

Но в тот момент мы остались вдвоем с Ребеккой. Она свернулась калачиком у моей груди и заснула.

Итак, я снова нахожусь в темноте в своей комнате. Теперь никто и ничто меня не отвлекает, но я все равно не могу заснуть. Завтра я не смогу остаться дома, потому что сегодня уже пропустил школу, и к тому же у нас будет тренировка учебной команды. Я никому ничего не смогу объяснить, хотя мама, конечно, поймет меня. Поэтому я пишу вам, потому что так устал, что мне кажется, будто я пьяный. Я злюсь на то, что не могу вот просто так взять и уснуть, как все остальные. Но я не хочу и принимать снотворное. Мне и так достаточно медикаментов.

После случая в библиотеке Майя стала более внимательно наблюдать за мной, а с Йеном я стал чаще встречаться в школе. Он определенно подозревает, что со мной творится что-то неладное. Мне уже даже интересно: неужели он только и ждет подходящего момента, чтобы начать действовать? И еще я думаю о том, сколько еще людей начинают кое о чем догадываться.

Может быть, мне даже нужно принимать больше таблеток. Таблетки, чтобы не слышать голоса. Таблетки для сна. А потом – таблетки против волнений, оттого что я пью слишком много таблеток.

Да, рана на руке у меня быстро заживает. Спасибо, что спросили.

Глава 21

Доза 3,5 мг. Увеличение дозы одобрено.

30 января 2013 года

А вы буксуете.

Я ждал услышать от вас этот вопрос давным-давно. То есть с тех пор прошли месяцы. Что, если я все это время размышлял о смерти, а вы спросили об этом только что?

Ну как бы там ни было, я привык думать о смерти. Как я уже говорил, моя жизнь была перемешанной кучей дерьма, когда я не понимал, где реальность, а где галлюцинации. Наверное, какое-то время я думал о смерти потому, что мне она представлялась полным покоем. И, что еще более важно, она предоставляла тишину. Я тоскую по тишине. Вы даже не представляете, сколько времени я потратил на то, чтобы хоть как-то заглушить шум у себя в голове.

Я никогда не остаюсь один. Рядом со мной постоянно кто-то присутствует. Всегда наблюдает за мной и всегда что-то говорит. Допустим, мужчина в желтом костюме, который спрашивает, сколько времени, и повторяет свой вопрос снова и снова, вам наконец начинает хотеться ответить ему, потому что вы знаете, что после этого он заткнется и уйдет. Но он не существует в реальной жизни. А другие могут услышать, как вы ему отвечаете, поэтому такая ситуация не может не расстроить вас до предела. И такое внимание мне ни к чему.

Так что я не думал о смерти как о чем-то печальном. Я не боюсь ее так, как другие люди, а это совсем не обязательно плохой признак. Плохо было, когда я стремился к ней, потому что быть таким, как я, меня просто уничтожало. Смерть казалась освобождением от мук, но я оказался трусом и не смог решиться на самоубийство из-за своей семьи. Даже если бы я выбрал более-менее приемлемый способ покончить с собой, я никогда бы не посмел допустить, чтобы мама испытала боль, обнаружив мое тело.

Каждый день меня волновало, каким меня видят окружающие люди и как все это воспринимает мама. И мне становилось страшно. Ребекка тогда выглядела очень плохо.

Но теперь я больше не думаю о смерти. По крайней мере не так, как раньше. Теперь мне важно заметить побочные эффекты от тозапрекса раньше, чем это сделает кто-то другой. Но иногда я что-то упускаю. Как, например, на этой неделе, когда выявилось кое-что новенькое.

Я не знал, как это называется, пока это явление не участилось. Название ему – поздняя дискинезия. Непроизвольные сокращения мышц. Это одно из побочных действий лекарства, поэтому – да-да! – вам нужно непременно все это записать, чтобы данные стали официальными. В моем случае это проявляется в гримасах и причмокивании губами, что в общем-то совершенно безобидно. Наверное, со стороны я выгляжу как старик, который ест похлебку.

Я даже и не знал, что делаю это, пока Майя как-то на уроке по религии не отослала мне эсэмэску: «Почему ты так хмуришься? Прекрати немедленно, ты меня пугаешь!»

Наверное, вид у меня действительно был устрашающий, если Майя осмелилась передать сообщение во время урока. Сестра Катерина ведет строгую политику насчет мобильных телефонов. Она конфискует их и вывешивает, как трупы в пакете у входа в класс. Но я рискнул и отправил ответную эсэмэску: «Прикусил щеку изнутри. Ой-ёй-ёй!»

Майя покачала головой и снова перевела взгляд на учителя. Она бы посочувствовала мне, как это бывает при моих головных болях: легкое пожатие плечами и понимающий взгляд, в котором читается: «И это пройдет». Но при глупости сочувствия не бывает. Я почти слышал, как она говорит: «Прикусил щеку изнутри? Ну и болван же ты!»

Но хотя бы Ребекка меня пожалела. Впрочем, она всегда так себя ведет.

Иногда мне требуется небольшое усилие, чтобы придать своему лицу его первоначальную форму. Для этого нужно сосредоточить внимание на мелких мышцах щек и надавить на них пальцами, пока неприятное дрожание не прекратится. Да вообще-то все не так плохо. Легко сделать вид, что я просто смертельно устал.

Глава 22

Доза 3,5 мг. Прежняя доза.

6 февраля 2013 года

Я спал примерно час, когда Пол открыл дверь в мою комнату. Я увидел его силуэт в дверном проеме и сразу понял, что он нервничает.

Пол никогда не заходил прежде ко мне в комнату. Он старался избегать этого. Если ему было что-то нужно, он просто заглядывал ко мне и разговаривал из коридора. Я сел на кровати.

– У твоей мамы открылось кровотечение, и я должен отвезти ее в больницу. – Слова накатились на меня волной, и в тот же миг мама прошла мимо Пола и приблизилась ко мне.

– Немножко. Когда я была беременна тобой, такое тоже случилось, – сказала она, дотрагиваясь до моего лица. – Все будет хорошо. Если тебе будет что-то нужно, то мама Пола уже в состоянии готовности.

Она сжала губы, будто только что съела дольку лимона. Это ее типичное выражение для ситуации «Я вру, чтобы казаться храброй». Потом она поцеловала меня в щеку.

Пол тоже выглядел неубедительно. Он тоже крепко сжал губы, когда кивал в знак согласия. Мы с ним встретились взглядом лишь один раз, после чего он аккуратно повел маму в гараж. Их автомобиль выкатился из ворот почти бесшумно, но я-то знал, что Пол вдавит педаль газа до предела, как только он вырулит на главную улицу.

В тот момент, когда они уехали, я понял, что не смогу спать. Даже если бы я того захотел, я понимал, что как только я начну засыпать, мне снова придется иметь дело с голосами. Наверное, в это время во мне говорил эгоизм, потому что я в общем-то не должен был думать о том, как тяжело будет заснуть. Следовало сосредоточиться на маме и Поле и малыше, но это я уже не способен контролировать. Я всегда считал бессмысленным беспокоиться о том, что может случиться с кем-то другим, если при этом я все равно ничем не сумею помочь.

А помочь я не мог.

Только что минула полночь, поэтому я послал Майе эсэмэску о том, что происходит. С моей стороны это было немного подло. Она могла уже спать, и мой звонок наверняка разбудил бы ее. А если нет, то она будет читать мое послание, а ведь я побеспокоил ее по такому поводу, где она тоже не может никак прийти на помощь. Свое письмо я закончил словами: «Так что я пишу тебе, потому что не могу заснуть».

Ответа не последовало, и я опять остался один и без сна. Я прочитал наизусть мои любимые строчки из речи в день святого Криспина перед банком «Гринготтс».

Итак, я закрыл глаза и ждал, когда услышу шум подъезжающей машины с мамой и Полом. Я понимал, что ждать придется несколько часов, но нужно было хоть на чем-то сосредоточиться, а мне не хотелось совсем уж распрощаться с мыслью о сне. Если бы я включил телевизор, то о сне можно было забыть. Если бы я открыл книгу или поднял жалюзи, меня наверняка что-нибудь бы отвлекло. А если бы я начал сейчас печь, то остановиться бы уже не сумел. И тогда мама ни за что бы не оставила меня снова в доме одного. Тогда бы к нам переехала мать Пола, а это бы означало конец.

Я начал думать о своем новом маленьком братике или сестричке, и тут у меня внутри похолодело, потому что окно внезапно распахнулось само по себе, и в комнате очутилась пара ног. Я натянул одеяло до самого подбородка и ждал. Мои ночные гости раньше никогда не были настоящими, а спальня моя находится на втором этаже, так что вряд ли кто-то мог вскарабкаться вверх по решетке у дома. Но как только я услышал голос гостя, то меня охватили сомнения.

– Адам? – спросила она в темноте.

– Майя, что ты тут делаешь? – прошептал я.

– Проявляю свой бунтарский дух, – сказала она, и даже в полной темноте я понял, что она улыбается.

Без всякого предупреждения она скинула туфли и проскользнула ко мне в кровать. Мое тело напряглось, а она обхватила рукой мою грудь.

– Ты сказал, что не можешь заснуть, – напомнила она.

– И тебе показалось, что ты можешь помочь?

– Не-а.

Она поцеловала меня, и все вокруг словно окутал туман.

Положив ноги по обе стороны моего тела, она принялась перебирать мои волосы. Майя была не такая девочка. Она не стала бы пробираться в окно к своему бойфренду, чтобы приласкать его. Это было совсем на нее не похоже. Но я понимал, что своему собственному мозгу довериться нельзя, поскольку он может снова начать обманывать меня. Скорее всего, Майя действительно находилась в своей комнате и мирно спала. Поэтому, пока она целовала меня, я протянул руку за ее плечо, взял свой мобильный и отправил ей эсэмэску: «Привет».

Тонкое гудение в ее кармане стало самым желанным звуком, какой я только слышал за всю жизнь. А как еще, вы полагаете, я должен был определить, что она настоящая?

Майя достала телефон и удивленно приподняла бровь.

– Ты действительно отправляешь мне эсэмэску, пока мы тут нежимся?

Разумеется, любой мой ответ прозвучал бы в этот момент как безумный.

– Возможно, – сказал я.

– Идиот, – прошептала она, и ее губы снова сомкнулись на моих.

Мы целовались немножечко, наверное, несколько часов. Мои руки путешествовали повсюду, и в некоторые блаженные моменты мне казалось, что все границы исчезли. Мои пальцы скользили по ее животу, задерживались на грудях. Майя глубоко дышала, но не останавливала меня.

Я никогда не понимал, почему многие зацикливаются на размере женской груди. То есть, конечно, пышная грудь весьма привлекательна, так же, как многих обезьян притягивает ярко раскрашенная задница их соплеменников. Но когда мои пальцы путешествовали по соскам Майи, мне было совершенно не важно, что груди у нее маленькие. От этого я не стал желать их меньше. И чувствовал, как стучит ее сердце, когда обводил вокруг них колечки.

Наступило субботнее утро. Ее не хватятся, пока не проснутся ее братья, а до того времени остается еще несколько часов. И тогда я поступил так, как поступил бы любой другой парень. Я начал искать границу. Ту самую невидимую линию, которую устанавливают все девушки. И эта линия показывает, где девушка уже не позволит до себя дотронуться.

Она обнаружилась прямо на резинке ее трусиков. На секунду я подумал, что Майя сейчас выскочит из кровати и сиганет в окно. Но она просто направила мои руки в другой путь. Достаточно нежно. Нет, еще не время. Я сразу понял ее послание.

Наступила пора нам остановиться. Не потому, что этого хотел кто-то из нас (я лично не торопился заканчивать самую лучшую ночь в своей жизни). Но ее родители могли заметить, что дочки нет дома, а мои – что у меня гостья, как только вернутся из больницы.

– У вас все будет хорошо, – сказала Майя, устраиваясь на моей груди. Я кивнул. Она пришла, чтобы отвлечь меня, и у нее это получилось. Когда она, наконец, выбралась из окна (уже позже мы решили, что в этом не имелось никакой необходимости, поскольку мамы и Пола не было дома), я оставался в постели и думал. Но мысли были тревожными и болезненными, и тогда я стал думать о Майе. О своей идеальной, хотя и нервной подружке, которая выкрутится из любой ситуации, потому что никто никогда не заподозрит ее в чем-то плохом.

Мама и Пол вернулись домой где-то в половине одиннадцатого утра. Все было отлично, как и сказала мне Майя. Пол дотронулся до моего плеча, что должно было означать его заботу, и я принял это. Мама чмокнула меня в макушку, после чего отправилась в кровать немного поспать.

Потом (и снова я не знаю, почему я чувствую необходимость рассказать об этом вам) я ушел к себе в комнату и расплакался, так как испытывал вину за свой эгоизм. Ведь это я хотел отвлечься от того, что сейчас происходило с моей мамой!

Позже Майя прислала мне эсэмэску: «Не закрывай окно».

И тут я услышал гудок паровоза.

Моя мама рассказала мне как-то кое-что. Это было сразу после того, как отец бросил нас. Человек теряет свои тайны, когда слишком близко подпускает к себе других людей. Это было самым страшным для нее в тот момент, когда она начала ходить на свидания.

Теперь я все понимаю. Очень тяжело позволить кому-либо обнаружить твои темные искореженные местечки внутри тебя. Но постепенно тебе приходится уже надеяться на то, что они это сделают, потому что это и есть начало всего остального.

Забавно, что вы спрашиваете меня, почему я ничего не рассказал Майе. Теперь вы знаете обо мне больше, чем кто-либо другой. И хотя вы не сможете мне сказать, как звучит мой голос, вы читаете каждое слово в моих записях и каждую неделю говорите со мной в течение часа. В течение этого времени вы рассказываете мне разные истории из своей жизни. Или же сочиняете их. Мне только что пришло в голову, что все ваши слова могут оказаться ложью, основанной на необходимости контактировать со мной, хотя вы и не в состоянии меня вылечить.

Возможно, в вас говорит самолюбие гарвардского выпускника. Вы пытаетесь доказать себе, что провала у вас и быть не может. И это мне понятно. Наверное, вы подвергались немалому давлению еще в школе. Из изобилия ваших дипломов я понял, что вы самый настоящий «младший». То есть кто-то подумал, что будет здорово, если назвать вас в честь вашего отца. Я этого никогда не понимал и не приветствовал.

Называть кого-то в честь другого человека – большая ответственность. Что, если вы бы стали испорченным наркотиками тинейджером? Но конечно же такого не случилось. Может, в этом случае имя обязывало вас вести себя прилично. Но если и так, понимаете, любой ребенок, названный Уинстон Хавьер Эдмонтон Ш., изначально так и напрашивается, чтобы ему надрали задницу. Так что если вы поступили именно так с одним из своих детей и вдруг случится так, что однажды он придет домой с подбитым глазом, в этом будете виноваты вы сами.

Впрочем, наверное, именно так некоторые люди и поступают со своими детьми. Сначала дают им имя, а потом ожидают, что ребенок вырастет соответственно своему имени, даже не подозревая, что имя может ему совсем не подойти. Но расстраивать своих родителей – дело отвратительное. Нет ничего более ужасного, сжимающего вас изнутри, как смотреть им в глаза и видеть, что вы не оправдали их надежд.

Я не боюсь рассказать Майе про себя. По крайней мере не так, как боюсь потерять контроль над собой. Просто я не хочу об этом слишком много думать. Я хочу держать ее подальше от всего этого, чтобы ей даже не пришлось увидеть меня таким, каков я на самом деле есть. Я не хочу терять свою тайну, потому что она обеспечивает мне безопасность. Мир видит то, что я считаю нужным ему показывать, потому что мне везет, и я прячусь за этим лекарством. Это чудодейственное, меняющее всю жизнь лекарство вернуло мне силы и защитило от меня же самого. Забавно, да? Мне приходится принимать лекарство, чтобы защитить себя от себя же.

Наверное, мне просто не хочется, чтобы Майя узнала правду. Мне страшно представить, как она поступит, получив такую информацию.

Сомневаюсь, что она еще раз пробралась бы ко мне через окно. Может, она вообще испугалась бы оставаться со мной наедине. И не смотрела бы больше на меня вот так, криво улыбаясь одной стороной рта, отчего у меня возникают такие чувства, будто я просыпаюсь в самый первый день летних каникул. Я даже не останавливаюсь на том, как отвратительно это звучит. И мне не важно, сколько еще времени я напрасно потрачу в вашем кабинете, пока вы не поймете, наконец, что все бесполезно.

Мне и вправду нужно пока держать свою тайну при себе.

Я всегда могу определить, когда моя мама достает вас. Ваши вопросы становятся более прямолинейными.

Да. Я чувствовал себя некомфортно на последнем ультразвуковом обследовании. Пол, наверное, не возражал бы, если бы я там не присутствовал, но он всегда и во всем поддерживал мою маму. Как обычно.

Давайте на минуточку исследуем эту ситуацию. Мое состояние дискомфорта не имело ничего общего с моей болезнью. Нет, эта фигня тут ни при чем.

Любой шестнадцатилетний подросток с трудом бы удерживал тошноту, видя, как его уже беременная на последних месяцах мать обнажает свой гигантский живот, а доктор обмазывает его специальным составом. Моя реакция (отвращение) оказалась вполне естественной. Моя мама лежала на столе полуголая, а Пол эротическими движениями массировал ей плечи и время от времени шептал ей что-то на ухо. Затем она покраснела. Честно говоря, мне не нужно всего этого видеть, слышать и/или вообще находиться в радиусе ста метров от данного действа. Одно даже прикосновение – это совсем не то, что я должен наблюдать, на самом-то деле. Если раздутый живот моей матери не явился достаточным индикатором, то я уже знаю о том, что она сексуально активна. И как ее сын-тинейджер, думаю, что действительно сумел мужественно и вполне достойно выстоять всю процедуру.

Я рад, что они счастливы. Здорово и то, что маме не нужно будет выходить на работу после рождения малыша, потому что на этот раз она может позволить себе оставаться дома, если захочет. Да, я говорю вполне искренне. Думаю, все, что происходит сейчас в ее жизни, – это благословение, и она заслуживает того счастья, которое получает. Даже включая то тошнотворное, жеманное романтическое сюсюканье, которым они с Полом могут заниматься часы напролет.

Но господи боже мой! Мне совсем нет необходимости слушать отчет о состоянии маточных стенок моей мамы. Мне не нужно знать, что занятие сексом в нужное время – это вполне здоровый способ вызвать роды. И мне не надо было наблюдать за тем, как рука Пола путешествует вверх-вниз по маминому животу. Эта картина, наверное, навсегда останется перед моим мысленным взором. На самом деле я даже уверен в том, что образы как будто впаиваются в мои веки. Хотя ни один из перечисленных моментов не являлся для меня таким уж обязательным для запоминания.

А знаете, что было самым страшным во всем этом мероприятии? Когда доктор заговорил про кормление грудью, у меня соски заныли. Мои соски.

Моим соскам не придется честно потрудиться ни разу в жизни, и все же они были озабочены моим будущим братиком или сестричкой, и их просто жжет от дискомфорта, если кто-то начинает говорить о грудном вскармливании. Вообще-то у меня имеется диагностированное психическое заболевание, но оно волнует меня меньше, чем мои чуткие соски. Я даже не знаю, можно ли с этим что-нибудь поделать, но мне хотелось бы надеяться, что мои околососковые кружки снова станут выполнять свою исключительно декоративную роль.

И по тому, как вы спрашиваете «Как ты себя чувствуешь?», я могу сказать, что этим интересовалась моя мама. Она хочет знать, что я чувствую в отношении малыша. Это было ее идеей ходить на прием к ее врачу всем вместе. Уверен, что в ее голове все это выглядело куда более живописным. Все собрались вокруг живота, и все такие улыбчивые…

Хотя был там один приятный момент. Мне удалось послушать, как бьется сердце младенца. Четкий кровяной ритм тук-тук-тук, накачивающийся в крошечной жизни, которая и не подозревает, что мы наблюдаем все это на экране. Мы будто замерли. Мама заплакала. Пол чуть не взорвался на месте, а где-то в углу кабинета, за занавесками, Ребекка тихо всхлипывала в свое платье.

Когда я позже рассказал Майе про сердцебиение, она сжала мне ладонь. Сам не знаю почему.

Глава 23

Доза 4 мг. Доза увеличена.

13 февраля 2013 года

Вы не задаете мне много вопросов насчет других моих врачей. Тех, из совета специалистов, которые испытывают лекарство. Наверное, вы ничего не спрашиваете про них, потому что не хотите напоминать мне о том, что лекарство все же является экспериментальным. И единственная причина, по которой я его принимаю, – это то, что у Пола есть друг – доктор, который знал об исследованиях и помог устроить меня в проект. Или, может, вам не нравится даже думать о том, что мной занимаются еще и другие врачи, потому что вы считаете, что я уникальный экземпляр, и вам бы не понравилось видеть, что я отлично себя чувствую, принимая чьи-то таблетки, старый вы пень. После всего того, что мы прошли вместе с вами, вы все еще боитесь, что я брошу вас и променяю на кого-нибудь помоложе и посимпатичнее.

Я вас успокою. Врачи из совета специалистов все старые. Правда, у них имеется целая армия молоденьких интернов. Да-да, иногда я встречаюсь и с другими участниками проекта в коридорах, когда туда меня отводит мама, но это конечно же не то место, где я могу с кем-то подружиться. Я помню, как вы говорили, что мне, может быть, даже полезно пообщаться с теми, кто принимает то же самое лекарство, что и я. Но я не думаю, что это может мне как-то помочь. Я не хочу говорить с теми, у кого имеются такие же проблемы, как у меня. Я же не смогу им помочь. Я сам сумасшедший.

Врачи задают мне самые разные вопросы, начиная с популярного «Как ты себя чувствуешь?» до вводящего в ступор «Не вызывает ли лекарство каких-либо осложнений в половых отношениях?».

– Но я не занимаюсь сексом.

– А как насчет мастурбации?

– Нет. Все в порядке.

– Отлично.

Да, приятно сознавать, что, даже принимая лекарство, я могу заниматься мастурбацией как следует. И врачи, похоже, благодарны мне и за такую информацию.

Вообще-то они довольны всеми результатами. Начать с того, что я был таким крутым психом, что они довольны хотя бы тем, что лекарство сильно изменило меня и позволило жить относительно нормальной жизнью. Они поздравляли друг друга с успехом нового лекарства, с успехом проведенных исследований и с собственной гениальностью. Я не возражал, потому что мне это пошло во благо. Но прошло время, и они стали высказываться, как последние уроды. Если ты умный, тебе не надо напоминать окружающим про это каждые пять секунд. Иначе кто-нибудь захочет прибить вас.

Я знаю, что экспериментальное лечение применяют к тем, у кого не остается другого выбора. Вы знаете, конечно, и о том, что я случайно попал в данный проект. Это все записано в моих анкетах.

Вы должны понимать, что я был болен. Причем это не обычная шизофрения, как бывает у людей, про которых говорят «больной на голову». У меня началась лихорадка. Я буквально весь горел. В моих глазницах собирались крохотные лужицы пота, и я чувствовал, как влага давит мне на веки. Помню, я был дезориентирован, то есть у меня возникло чувство, будто я не могу удерживать равновесие. Это случилось как раз в тот момент, когда я увидел, как она ползет под тумбочкой на кухне. Большая зеленая змея, которая, как я тогда подумал, появилась здесь с нашего заднего дворика. Я прыгнул на стол.

Потом схватил мамины кухонные ножницы и принялся вонзать их в ее извивающийся хвост, попадая лезвием по плиткам кафельного пола. Она бросилась вперед, и тогда я с размаху всадил ножницы в то, что посчитал ее телом.

Мама обнаружила меня в луже моей собственной крови. Из моего бедра торчали кухонные ножницы. Я даже не помню, как это сделал. Иногда мне кажется, что я помню оглушительную боль и громкий треск черепа, раздавшийся в тот момент, когда моя голова коснулась пола. Но и змею я тоже помню. Поэтому я не доверяю собственной памяти.

Это случилось уже после того, как меня забрали из школы. Когда я просидел дома уже полгода. Я не мог ничего делать, даже шевелиться. Тогда даже Ребекка не улыбалась. И определенно не вертелась и не выкидывала трюков. Мы накрывались одеялом и без конца смотрели «Аватар. Последний маг воздуха».

У меня была действительно жуткая реакция на первые препараты, которые на мне испытывали. После одного из них меня отправили в больницу с болями в груди. Тогда я даже не был уверен, смогу ли жить дальше. Я все время злился. Обычно я делал то, что говорили мне голоса, потому что хотел, чтобы они замолчали. Я хотел закончить все это и понимал, что самый простой способ заставить что-то случиться – это взять да и сделать это самому. Дать себе пощечину. Ущипнуть. Бежать и не прекращать бега.

Разве не кажется диким, что я считаю, будто какая-то часть меня самого никогда не перестанет бежать?

Да, еще про малыша. На шестом месяце беременности ребенок вырастает примерно до 25 сантиметров. Сейчас он уже слышит наши голоса, поэтому мама очень серьезно относится к тому, чтобы мы все разговаривали с ее животом, что мы по очереди с Полом и делаем. Потому что мы любим ее.

А вот еще одно доказательство нашей любви. Мы оба и слова не проронили, когда она расплакалась, потому что у нее опухли ноги, и она не влезает в шлепанцы. Хотя при этом она жаловалась таким смешным писклявым голоском, что можно было бы от души похохотать.

Вчера вечером после ужина мои голоса начали мне петь. Вообще-то мне это нравится, потому что тут получается хоть какая-то разрядка, вместо того чтобы утверждать, что моему семейству было бы куда лучше, если бы я покончил жизнь самоубийством. Пели они что-то совсем незнакомое, но я все равно некоторое время что-то мурлыкал себе под нос вместе с ними, а потом мелодия вроде как сама вырвалась из меня наружу. Я даже не заметил, как в это время мама появилась в дверях. Когда я поднял на нее глаза, она улыбалась, сцепив пальцы рук на животе. Она сказала, что ребенку понравился мой голос. Спорить с ней я не стал.

* * *

Да, конечно, я кое-что планировал на День святого Валентина. Это будет завтра. А вы что-нибудь уже придумали? Это ведь вы женаты и у вас трое детей. От меня тоже чего-то ждут, потому что Майя и я – мы же молодые и глупые и можем отпраздновать этот день, посмотрев дешевое кинишко или скушав дрянной ужин и закончив вечер неуместным и никому не нужным тисканьем.

Не понимаю, почему для вас так важно, есть ли у меня физический контакт с моей девушкой. Может, вы просто тащитесь, думая на эту тему. Впрочем, я не удивлюсь, если так. Вы похожи на таких типов с подобными фетишами. Но чтобы ответить на ваш вопрос – нет, секса у нас еще не было. Всем остальным мы занимались, и потому невинными нас уж никак не назовешь, смею вас уверить. И, как правило, это происходит во время соревнований учебных команд.

Так как Майя не в курсе, что каждую среду я хожу на сеансы психотерапии, ей и не надо знать о том, что именно я вам рассказываю. Скажу вам, так даже лучше, если она и не подозревает о том, что мы с вами о чем-то беседуем. Все останется между нами. И у меня нет никаких причин, чтобы испытывать чувство вины за то, что я вам все это пишу. Хотя, пока я пишу, я чувствую, как Ребекка морщится. Она не любит секреты. И еще ей очень не нравится, когда я начинаю говорить про Майю. Она при этом чувствует себя неуютно, будто это предательство ее доверия или еще что-то такое. Но дело-то в том, что я как раз чувствую себя виноватым, когда не разговариваю с вами.

Но по крайней мере здесь я могу быть предельно честен. Все же здесь у меня остается мое личное свободное пространство, где я могу писать все, что придет на ум, все то, что требует оценки. Это здорово, что у меня есть место, где я могу полностью все выложить.

Но вам без разницы. Вам нужно знать, чем я занимаюсь со своей девушкой и что при этом чувствую. Причем описывать каждый такой случай. А как ты чувствуешь себя сегодня, Адам? Надо отдать вам должное – вы постоянно задаете мне один и тот же вопрос и продолжаете ждать, когда я отвечу. Вы упертый. А знаете что? Я думаю, было бы лучше, если бы во всем мире люди перестали спрашивать друг друга, как они себя чувствуют, а вместо этого начали говорить о том, что они думают. Всем наплевать на чувства. Это бесполезное, напрасно потраченное время, особенно для тех, кто верит в астрологию и единорогов.

Мне кажется, дотронуться до Майи – это нечто совсем необычное, это что-то такое, чего раньше мне испытывать не приходилось. Когда старшие учебные команды соревнуются между собой, мы, как правило, тайком удираем. Все знают, чем мы в это время занимаемся, но все молчат. Это будто неписаное правило. Иногда мы уходим на футбольное поле, а иногда в баскетбольный зал. На территории школы полно таких местечек, где можно пообжиматься, если никого рядом нет. Их просто несметное число. Интересно, когда все это строили, об этом тоже подумали?

Я изучил уже все виды поцелуев, которые нравятся Майе. Я освоил даже технику поцелуя с языком, и это оказалось не так-то просто, как я раньше думал. Участие языка в поцелуе – дело тонкое. Я и не знал, что к чему, пока не почувствовал ее язык у себя во рту. Он медленно изучал мой собственный язык, после чего отправился назад к ней в рот, как бы этим приглашая мой язык туда же.

Поцелуи в шею, похоже, тут же вызывают ответную реакцию, но есть и еще что-то, чего я не знал, – с ума ее сводят в уши. Когда я их очень нежно покусываю. Без переусердствований. Легонько. И мне даже приятнее делать для нее то, что ей нравится, чем получать то, что нравится мне. В какой-то момент она обязательно останавливает меня, и тогда мы ждем, пока я снова приду в себя и смогу нормально передвигаться.

Тогда мы возвращаемся на состязания, и никто не спрашивает, где мы были все это время. Выясняется, что Дуайт даже придумывал для нас отмазки перед сестрой Хелен.

Он отличный мужик.

Глава 24

Доза 4,5 мг. Доза увеличена.

20 февраля 2013 года

Хор святой Агаты собирает деньги на турне, для чего в День святого Валентина торгуют музыкальными голосовыми телеграммами по пять долларов. А это означает, что, когда члены хора врываются к нам в класс, мы все сначала замираем, а потом начинаем радостно повизгивать. Ребекка тоже обожала такие моменты. Она принималась танцевать под музыку, словно ничего на свете не могло быть чудеснее. А Джейсон в это же время стоял рядом со мной и бормотал: «Спокойно, продолжай улыбаться. Я понимаю, что у тебя это получается не слишком убедительно, но попытайся ты хотя бы не выглядеть, как осерчавший великан».

Обе наши Мэри получили телеграммы на уроке английского языка, Роза из учебной команды – на биологии от своего парня из команды соперников. Клара получила поздравление от своего тайного почитателя, коим является Дуайт, потому что он сам мне в этом признался и вдобавок спросил, не слишком ли это будет прозрачно, а если да, то во сколько баллов я бы оценил все это, исходя из десятибалльной системы.

Я сказал, что на семерочку.

Я спросил у Майи, не посчитает ли она меня плохим ухажером, если я не отправлю ей «поющую» телеграмму в такой день.

– Лучше не надо, не отправляй, – серьезно ответила она. – Иначе я сдохну.

Я рассмеялся и согласился с ней. Остаток утра мы провели, наблюдая за вереницей розовых и красных воздушных шаров в коридорах школы, и я преподнес ей печенье в форме сердечек, которые сам для нее испек. Получилось, что это даже лучше, чем какая-то телеграмма. Это ее слова, а не мои.

В то же время случилось так, что Йен проходил мимо нас по коридору. Он увидел печенье и сказал:

– Это в качестве извинения, что по бедности ты не можешь сделать ей достойный подарок?

Я хотел было ему ответить, но Майя умышленно поцеловала меня именно в этот момент, и, как выяснилось, коридор оказался не самым подходящим для этого местом, потому что народ начал свистеть и улюлюкать. Тогда она приподняла бровь, глядя на Йена, и увлекла меня в класс.

– Здорово у тебя получилось, – сказал я.

– Сама знаю, – отозвалась Майя.

В честь Дня святого Валентина сестра Катерина начала со всей серьезностью рассказывать нам о том, как важно сохранить целомудрие и невинность для брака. И в это же время одна из наших Мэри скребла у себя на спине противозачаточный пластырь. Только не спрашивайте меня, как я об этом догадался.

Существуют конечно же такие религиозные типы, которых родители успели убедить в том, что секс – это отвратительное изобретение морально ограниченных извращенцев, которые одержимы одной-единственной мерзкой целью – создавать крошечных, покрытых слизью младенцев. Но они просто уроды, и всем об этом хорошо известно.

Хотелось бы сказать вам, что День святого Валентина у меня прошел без неожиданностей. Только, наверное, у меня вся моя ерундовина уже начинает снова просачиваться через образовавшиеся трещинки. Или доза слишком маленькая, или же мой организм успел к ней привыкнуть. Такое ведь случается, верно? Так или иначе, что-то идет не так, и уже ближе к вечеру я почувствовал, что могу потерять над собой контроль.

И Майе, и мне и раньше приходилось бывать на свиданиях. Мы и питались вместе, и посещали разные интересные места, и совершали еще много того, что любая пара назвала бы «свиданием». Однако именно День святого Валентина обладает чем-то таким, что делает свидание более торжественным и настоящим. Никакие вечерние совместные просиживания за учебниками или тисканья не заменят того зрелища, когда вы идете на свидание, и это видят еще две пары ваших одноклассников. Это некий переходный обряд, в чем-то схожий с обрезанием или, скажем, посвящением в рыцари.

Майя была за рулем. Когда я только садился в машину, меня уже одолевала головная боль, но я промолчал. Майя выглядела прекрасно. То есть по-настоящему прекрасно. Было что-то неуловимо красивое в ее улыбке. Казалось, она ни о чем не беспокоится. И одета она была в синее. Мне нравится, когда она в синем.

Майя настолько красива, что другие парни мне завидуют. Есть что-то жутковато-прекрасное в том, когда ты обладаешь чем-то таким, чего хотят все остальные. В общем, все это довольно запутанно. Да, я все понимаю, но это не единственная причина, по которой мне нравится, как роскошно она выглядит. Приятно сознавать и то, что все остальные видят, какая она красотка.

– Итак, это наш первый с тобой День святого Валентина, – начала Майя, когда мы уселись за наш столик. – Наверное, сейчас наступает та его часть, когда мы должны безотрывно смотреть друг другу в глаза и говорить, за какие качества своего партнера мы так влюбились?

– Звучит как-то не очень, – поморщился я. – А что если мы будем так же смотреть друг на друга и говорить, что мы знаем друг о друге? Этакое резюме, если хочешь.

Майя рассмеялась, тут же придвинула поближе ко мне свой стул и уставилась на меня пронзительным, как лазер, взглядом.

– Хорошо, ты первый, – сказала она.

– Ты до сих пор не научилась плавать.

– Еще как научилась! Я же ходила на те курсы по плаванию, когда ты подарил мне абонемент! И сейчас, по крайней мере, я уже не утону.

– Сомневаюсь, что ты сумеешь ухватиться за буй, когда растают льды, Майя.

– Ну, а ты очень медленно бегаешь, – ухмыльнулась она.

Так мы подкалывали друг друга еще некоторое время. Это казалось совершенно неуместным в День святого Валентина, но мы хохотали так, что не в силах были остановиться.

Майя грызет ногти. Я сутулюсь при ходьбе. Она терпеть не может бананы. У меня не получается правильно произносить испанские слова. Она боится бегемотов. Я люблю «Звездные войны».

– А ты гораздо милее, чем выглядишь, – вдруг сказала Майя.

– Как это понимать? – игриво отозвался я, приподняв брови, со ртом, набитым горячими равиоли.

– Так и понимай. Просто некоторым ты можешь показаться устрашающим, потому что ты такой огромный и иногда выглядишь суровым и безжалостным. Но ты добрый. И на самом деле очень глубокий.

– Ну, спасибо. – Я сделал вид, что смущен. – А как это я выгляжу суровым?

– У тебя очень часто болит голова. Чаще, чем надо, – наконец объяснила она. – Мне кажется, из-за этого ты и стал немного раздражительным. – Я пару секунд обдумывал ее слова, потом согласно кивнул.

– А ты замечаешь такие вещи, которые другие люди не видят, – парировал я.

На самом деле чувствительность Майи причиняет некоторые неудобства. От нее все сложнее становится скрывать мой секрет, а я не хочу, чтобы она начала копаться в моих проблемах – головных болях или раздражительности. Придется мне прилагать дополнительные усилия, чтобы отвлечь ее от всего этого.

Итак, мы закончили ужин и даже успели застичь закат на пляже, что, как мне кажется, звучит довольно банально, но ей понравилось. А вот когда мы добрались до кинотеатра, где крутили черно-белые фильмы, мне стало по-настоящему нехорошо. Кинотеатр был старый с бордовыми плюшевыми креслами. Народу там оказалось не очень много, и в этом нам повезло, потому что пол там совсем не такой, как на стадионе, а почти плоский. А это означает, что я закрыл бы своей головой экран любому, сидящему позади меня.

Ребекка, которая умышленно удалилась почти на весь день, теперь устроилась на три ряда впереди нас. Когда она оглянулась, вид у нее был озабоченный. Пульс у меня участился, и я взял Майю за руку. Хотя бы ради нее я не собирался портить День святого Валентина. Я собирался стать для нее нормальным бойфрендом. Таким, который держит в руках ее ладонь и говорит, какая она красивая. На какое-то время я действительно стал именно таким парнем.

Мы смотрели «Касабланку». Когда я составлял план на этот день, я еще подумал, что будет здорово посмотреть именно ту картину, которую мы оба уже видели. Не придется сосредотачивать все внимание на экране.

Звук чуть-чуть запаздывал и не совпадал с картинкой, и от этого у меня начало сносить крышу. Хотя потом в течение нескольких минут я было подумал, что смогу смотреть фильм, как все остальные зрители, но вдруг ощутил знакомый рывок где-то в районе затылка. Это та самая часть меня самого, которой хочется верить, будто все то, что я вижу, находится у меня под контролем.

На экране шел эпизод, когда Ильза входит в ночной клуб и просит парня за роялем сыграть «Время проходит», понимая, что эта мелодия привлечет внимание Рика. Мне было сложно воспринимать зал, полный народа. Каждый человек там занимался чем-то своим. Кто-то пил. Кто-то разговаривал. Сложно было следить за сюжетом и не потерять его нить.

Вот тогда-то я и заметил, что люди начинают сходить с экрана прямо к зрителям и теряться среди них. Один за другим они погружались в зал, и я чуть не подпрыгнул, когда в клуб ворвались немецкие солдаты.

– С тобой все в порядке? – забеспокоилась Майя.

– Все отлично, – соврал я.

Следующие десять минут я провел в приступах то нарастающей, то исчезающей паники. Я терял рассудок. Ребекка начала плакать. Никто из нас двоих более не мог контролировать происходящее. Потом в кино грохнули орудия, и с потолка посыпались мелкие осколки стекла. И если у меня и имелся щит, за которым я прятал свое безумие, он тут же исчез. Я подался вперед, одним рывком уложил Майю на пол и закрыл ее своим телом от снарядов, которые, как мне казалось, свистели по всему зрительному залу.

Я осторожно поддерживал ее, чтобы она не слишком сильно стукнулась при падении. Мои локти приняли на себя основную силу удара. Я действительно думал, что пули свистят у нас над головами, и даже начал всхлипывать, поскольку считал, что вряд ли смогу защитить Майю. Верхняя часть ее туловища идеально вкладывалась в мои объятия, и когда мы повалились на липкий пол, она секунду глядела на меня так, словно была искренне шокирована.

И тут Майя начала целовать меня. Я не понимал, что происходит. Где-то подспудно я заметил, что парочки, сидевшие в нашем же ряду, успели куда-то переместиться, когда я выхватил свою подружку из кресла и повалил на пол. Но Майя целовала меня так, будто я и не совершал ничего необычного. А может, она как раз и целовала меня потому, что я совершил далеко не ординарный поступок. И если это так, стоило ли мне вообще волноваться за нее? Нет, мне действительно важно это знать. Кстати, мы же вам за это деньги платим.

Сейчас единственным реальным объектом в жизни для меня стали ее губы. Она целовала меня, а ее пальцы пробегали у меня по волосам. Может, она посчитала меня на редкость сексуальным парнем?

Остальные зрители в зале, наверное, продолжали смотреть фильм. Я даже слышал, как на экране продолжается действие. Правда, этого мне уже никогда не узнать, потому что в тот момент я находился на мерзком полу кинотеатра и ласкал свою девушку.

Когда кино кончилось, мы не стали подниматься. Нас обнаружил парень, который после сеанса подметал пол от попкорна. Он попросил нас выйти, объяснив, что ему скоро надо будет впускать зрителей на следующий сеанс. Мы не испытали ни малейшего смущения.

Сейчас я чувствую себя превосходно. Я больше не теряюсь ни в какой обстановке. Мне кажется, все это было преходяще.

Когда я с ясной головой вновь прокручиваю события того вечера, я понимаю, что мог бы не швырять Майю на пол с такой силой. Я не должен был выглядеть внешне таким испуганным, каким был изнутри. Возможно, я и не плакал. Возможно, я рыдал тоже только внутри себя. Наверное, мы выглядели тогда, как двое тинейджеров, которым на самом деле хотелось хорошенько потискаться в День святого Валентина, а не смотреть кино, которое мы оба видели раньше.

Я знаю, как это звучит. Я несколько раз переписывал эти слова, но все равно не вижу, что здесь нужно что-либо менять. Все подробности описаны правильно, и хотя я даже предвижу ваши вопросы, отвечать на них мне не очень хочется. Может, у меня какое-то временное помутнение рассудка. А возможно, мой мозг опять сыграл со мной злую шутку и создал образы того, чего в реальной жизни не происходило.

Однако иногда то, что происходит, не так важно, как то, что ты помнишь. Майя была прекрасна. У нас был чудесный праздничный ужин, да и потом тоже неплохо, хотя наши действия к сексу и не привели. Меня это, кстати, вовсе не удивило.

Помню, как целовал ее в минивэне до тех пор, пока у меня губы не заныли. Майя высадила меня у дома. Я прошел внутрь и увидел, что Пол работает на своем лэптопе.

Он спросил меня, как прошло свидание. Я ответил – хорошо. Он выглядел так, как будто специально поджидал меня. Потом принялся щелкать костяшками пальцев, как это бывает в тех случаях, когда он готовится к серьезному разговору.

– Ну и?.. – поинтересовался я.

Пол посмотрел на меня так, будто вот-вот родит прямо в моем присутствии. Он должен был сообщить мне что-то такое, чего ему очень не хотелось бы озвучивать. То есть все было именно так. И когда он заговорил, стало заметно, что каждое слово дается ему с трудом.

– Там, в твоей ванной, в ящике за рулонами туалетной бумаги есть пачка презервативов.

Мы обменялись взглядами. Он молча кивнул. Потом кивнул уже я. И я сразу понял, что эту тему мы с ним никогда больше поднимать не станем.

А когда я добрался до своей комнаты, то сразу же расхохотался. Мне было приятно его внимание, но лично я держал презерватив в своем бумажнике вот уже целый месяц. Я буду готов к этому, как только созреет Майя.

Глава 25

Доза 4,5 мг. Прежняя доза.

27 февраля 2013 года

Жуть. Просто жуть!

Меня выбрали на роль Иисуса в наглядном представлении нашим классом кальварий на Пасху. Пожалуй, это самое худшее, что могло произойти со мной в этой школе.

Дети сами голосовали за то, кто будет исполнять роли Иисуса, Марии Магдалины, Вероники и Марии Богоматери. И тут при голосовании немаловажна определенная политика. Никто не хочет выступать в главных ролях, поэтому народ как-то договаривается на эпизоды, при этом выбирая определенного человека на роль с большим текстом, а желанные роли людей из толпы остаются, таким образом, открытыми.

Я почти уверен, что Йен тоже поучаствовал в том, чтобы меня выбрали Иисусом, хотя, конечно, никакой ненависти ко мне в школе ребята не испытывают.

Дуайту как-то удалось ухватиться за роль рассказчика, а это, наверное, лучшее после человека из толпы, где все, что требуется, – это вовремя произнести слова «Распять его!».

– Как же у тебя это получилось? – поинтересовался я.

– А я сам добровольно вызвался на эту роль.

– Какого черта ты мне не сказал, что можно добровольно вызываться на разные роли?

– Тут каждый сам за себя, дружище.

Вот ведь мерзавец! Мог бы и предупредить меня. Мог бы сказать, что, оказывается, можно самому напроситься на что-нибудь другое. А вместо этого Дуайт сказал мне:

– Иисус, однако… Просто ужас какой-то, приятель.

Самое неприятное здесь то, что я выше того самого фанерного креста, который используется в постановке.

Таким образом получается, что я не только тихий замаскированный шизофреник Иисус, так я еще и Иисус-гигант, с распахнутыми в разные стороны руками. Иисус из Рио-де-Жанейро отдыхает.

Придется им искать для меня крест побольше. Во время нашей первой репетиции я выглядел просто смехотворно, когда нес этот крест на плече, а тот даже земли не касался. Для того чтобы меня прибить к нему гвоздями, мне пришлось бы присесть на корточки. Тогда Майя впервые расхохоталась прямо в церкви, раньше я такого не видел. Надо отдать ей должное – она смеялась вместе со мной, а не надо мной, как все остальные. Так, во всяком случае, думаю я.

Хотя ей тоже досталось. Ее выбрали Марией Магдалиной. Забавно выходит, и теперь я полагаю, что мои одноклассники гораздо умнее, чем кажутся на первый взгляд.

В школе святой Агаты к данному представлению относятся очень серьезно. Каждый класс разучивает свою собственную постановку, и Майя говорит, что эти представления всегда получаются одинаковыми. Девочки заворачиваются в синие простыни поверх школьной формы, а мальчики на время берут одежду у церковных служек, а иногда (если кто-то увлечется постановкой) даже приклеивают себе фальшивые бороды.

Когда меня утвердили на роль, сестра Катерина, как мне показалось, заволновалась. Наверное, ей показалось не лучшей затеей выставлять меня на всеобщее обозрение в центре церкви, хотя вслух она ничего не высказала. Она даже не стала беседовать с моей мамой, что показалось мне несколько странным, если учесть все обстоятельства. Однако я не стал задавать никаких вопросов, тем более что сумасшедшим меня тут никто не называл. Да и в конце концов, предполагается, что я Агнец Божий, явившийся сюда, чтобы искоренить все грехи мира.

– Адам, как ты думаешь, что почувствовал бы Иисус в такой момент? – совершенно серьезно спросила меня сестра Катерина.

«Будь паинькой», – посоветовал мне вдруг появившийся из ниоткуда Джейсон. Я попытался отвести взгляд от его ослепительно белых ягодиц, пока он шел вдоль рядов церковных скамеек, но это было невозможно.

Тогда я посмотрел на свою одежду, потянул за тернистый венок, от которого у меня жутко чесался лоб, и решил ответить сестре Катерине с сарказмом. Но мне это не удалось, так как именно в этот момент кто-то очень громко испортил воздух, и толпа учеников мгновенно рассыпалась в разные стороны. Джейсон предусмотрительно исчез за пару секунд до этого происшествия.

А вообще-то это даже где-то завораживает, что ли. Не так-то и много существует школьных постановок, сюжет которых вращается вокруг смерти главного героя. Вся история сводится к тому, как я медленно и болезненно погибаю. Это как демонстрация нечеловеческих страданий, посмотреть на которые католики идут снова и снова.

Приходите посмотреть постановку о кальвариях. Вы увидите, как умирает Иисус Христос. В очередной раз.

Я не из тех, кто мечтает о популярности, но если бы меня тут любили чуточку побольше, наверное, мне досталась бы роль позавидней. Например, римского солдата.

Ближе к вечеру Майя пришла ко мне посмотреть, как я пеку печенье. Прежде чем вы зададите свой вопрос, я отвечу на него сам. Да, мы ходим на свидания, но чаще всего не «ходим», а где-нибудь «зависаем».

Майя никогда ничего не спрашивала у меня насчет выпечки, и это кажется странным, потому что она интересуется буквально всем на свете.

– Хочешь, я научу тебя печь? – спросил я.

– Нет, – как-то слишком уж быстро ответила она.

– Почему нет? – На нее было так непохоже – отказаться обучиться чему-то, что она потом смогла бы использовать в свою же пользу.

– При выпечке не требуется особо долго думать, если ты намереваешься свои печенья попросту слопать, и все. Но зато надо вложить в них чуткость и заботу и другие мысли, если ты готовишь его для кого-то, – пояснила она.

Я мог бы и поспорить, но мне не хотелось отнимать у нее такого подхода к выпечке. А иногда ведь просто приятно получить от кого-нибудь тарелку с печеньем.

Глава 26

Доза 4,5 мг. Прежняя доза.

6 марта 2013 года

В какой-то момент мы с Дуайтом, скорее всего, могли бы прекратить наши встречи по вечерам в понедельник, и наши мамы в конце концов тоже успокоились бы со временем, но мы с ним – люди привычки, поэтому продолжали тренироваться, как прежде.

А вообще Дуайт – довольно уравновешенный малый. Даже при том, что он болтает без умолку, он всегда остается самим собой и не очень-то торопится заводить новых друзей в школе. Это заставляет задуматься. А как бы он повел себя, если бы узнал обо мне всю правду? Нет, конечно, я не такой дурак, чтобы взять и все ему рассказать, но все же…

Как-то в беседе я рассказал ему о маме и отчиме, и разговор сам собой пошел об отцах.

– Папа бросил нас, когда мне было восемь лет, – сказал я.

Дуайт задумался на секунду и выдал:

– А моя мама была искусственно оплодотворена.

На это я уже ничего не мог ответить. Наверное, я вытаращился на него и молчал, потому что пауза тянулась до тех пор, пока он не пояснил, что его мать была слишком занята карьерой и не могла тратить время на всякие там свиданки. Правда, я сомневаюсь, что именно так она все и объяснила сыну.

Если бы я захотел рассказать Дуайту что-то очень личное из своей жизни, этот момент был бы в тему.

Люди в моей жизни четко делятся на две группы. Это те, кто знает обо мне все, и те, кто этого не знает. Наверное, не очень здорово вот так делить людей, с которыми я общаюсь почти каждый день. Может, это происходит потому, что я пытаюсь как-то разделить на ячейки свое безумие?

На днях я случайно подслушал часть телефонного разговора Пола со своей матерью. Большинство людей сочтет ее симпатичной старушкой. Ну, одной из тех, у кого всегда найдутся леденцы и кто никогда не явится на вечеринку с пустыми руками. Но она очень лихо обращается со словами «узкоглазые» или «цветные», а «азиаты» произносит шепотом, когда мы обедаем где-нибудь в ресторане. И никто не удосужится объяснить ей, что «азиаты» вовсе не является ругательством.

Как я говорил, она только с виду кажется такой милой, на самом же деле все обстоит иначе. Она мне не доверяет. Чего стоит одна только ее просьба при первых же признаках сообщать ей, что я начинаю терять над собой контроль, дабы она успела что-то предпринять. При этом она достала из своей сумочки баллончик с перечным газом и многозначительно потрясла им у меня перед носом. Какого черта, мадам? Нет, она не собиралась вызывать «Скорую помощь» или еще кого-нибудь, если произойдет эпизод, характерный для моего измученного мозга и ментального состояния. Эта сучка намеревалась распылить газ мне в лицо! Маме я ничего не стал рассказывать, потому что ей и так приходилось трудновато налаживать отношения с матерью Пола. И если бы мама узнала о ее словах, это еще больше ухудшило бы положение.

Когда мама забеременела, мать Пола стала звонить чаще. Обычно на его мобильный телефон, но время от времени могла набрать и наш городской номер. Наверное, мы остались единственным семейством, где на домашнем телефоне нет определителя номера. Поэтому маме приходится туго всякий раз, когда звонит свекровь, чтобы выдать очередной и никому не нужный совет насчет будущего ребенка. Например, если родится мальчик, мама обязательно должна будет сделать ему обрезание. При этом она прекрасно знает, что мама насчет обрезания решительно протестует. Кстати, когда родился я, она тоже возражала против данного обряда. Ну вот, теперь вы знаете обо мне даже больше, чем вам хотелось бы знать.

Так или иначе, но буквально на днях я услышал телефонный разговор Пола с его матерью. Надо отдать ему должное, он ничего не наврал. Вот что он сказал:

– Да, ситуация под контролем. Нет, мама, я все оцениваю правильно. И если ты еще раз скажешь, что я не слишком серьезно отношусь к безопасности своего ребенка, я на тебя очень сильно рассержусь. Люблю тебя. Пока.

Пол заканчивает телефонные разговоры со всеми членами семьи одинаково: «Люблю тебя».

И не важно, каким разгоряченным он может быть в этот момент. Разговор мог быть и вот таким:

– НЕНАВИЖУ ТЕБЯ. НАДЕЮСЬ, ТЫ ОСОЗНАЕШЬ, СКОЛЬКО ПОЗОРА И БЕСЧЕСТЬЯ ТЫ ПРИНЕСЛА НАШЕЙ СЕМЬЕ. Люблю тебя.

Так как я не могу разговаривать с Майей на данную тему, то есть о моем сумасшествии, я выбираю другую, более отвлеченную, и мы говорим о малышах. Проблема заключается в том, что, когда Майя занимается, она может с легкостью игнорировать меня. Она слышит все то, что я ей говорю, каким-то дальним отделом своего каталогизированного мозга, но при этом ничто в мире не способно сбить ее и разрушить ее внимание, пока она не закончит свои занятия. Она может часами сидеть в тишине за ноутбуком, и уже ничто не сможет ее отвлечь.

Майя упорно тренируется в этом плане, потому что в будущем собирается стать врачом. Но не таким, который принимает пациентов. Она станет исследователем. Она не любит людей, и ей, конечно, не по душе возиться с их проблемами на уровне человеческого общения. Да, прежде чем вы спросите, я лучше отвечу сам. Я уже и раньше знал про это. Майе нравится слово «субъект». В единственном числе. А людей как группу она не переваривает.

С помощью лекарства я могу скрывать свои проблемы от нее. Ну, ту, самую большую. Если Майя и считает, что иметь постоянные головные боли и страдать от бессонницы – это дико, то во всяком случае не говорит мне. Эти симптомы сами по себе еще ничего не значат.

Майя может быть очень чуткой, когда захочет, но она делает по-своему, так, как никто другой. Она укажет на проблему, а потом согласится с тобой, что, дескать, да, все это кошмарно и вообще довольно сложно. Ну например, как мы недавно обсуждали детские проблемы после тренировки учебной команды.

– Всегда будет огромная разница между воспитанием первого ребенка и воспитанием следующего, – пояснила она. – Именно потому, что у вас разные отцы и существенно отличается возраст, эта разница и будет огромной. Я хочу сказать, что в этом случае ты сам мог бы стать для ребенка отцом. Еще тебе надо подготовиться к тому, что они начнут забивать себе голову насчет очень многих вещей. Если в детстве тебе что-то запрещали, очень вероятно, что ребенку версия 2.0 это разрешат и он будет выходить сухим из воды за то же самое. – Майя сняла очки и очень серьезно посмотрела на меня. – Когда я была маленькой, мама составляла для меня список мелких работ по дому, и если я с ними не справлялась, мне не разрешали смотреть телевизор или оставляли без десерта. Когда родились братья, никаких списков уже никто не составлял. Их получилось двое, и родители отменили все предыдущие правила и нормы поведения, поскольку главным теперь стало накормить их и следить, чтобы они всегда были чистенькими. Приучать их к горшку оказалось делом долгим. Им теперь уже почти по шесть лет, а случайности еще происходят. У меня с ними одна ванная, и пахнет там ужасно. Бак для стирки всегда наполнен их грязными трусами. Мама в прямом смысле награждает их, если им удается не испачкать штанишки. Да для них чуть ли не парад устраивается, если они не обгадятся. Вот к чему ты должен быть готов, Адам. Их награждают за то, что они не обгадились. Лучше тебе смириться с этим уже сейчас. Тогда потом тебе будет проще.

Да уж, совет что надо, как говорится.

Во вторник после уроков у нас происходили соревнования учебных команд. Дуайт был в отличной форме. Майя решала действительно сложные уравнения, а меня, к счастью, оставили на скамейке запасных. Галлюцинации отсутствовали.

После соревнований мы все расселись в кружок, а старшие ученики собирали оборудование и убирали лишние стулья. Клара и Роза обсуждали предстоящий в мае выпускной бал, а Майя и Дуайт спорили по поводу какого-то домашнего задания. Я перестал следить за их дискуссией еще пять минут назад. Иногда мои друзья говорят о полной ерунде.

Во время их спора Майя рассеянно положила ладонь мне на бедро. Никто этого не заметил. Жест получился вполне естественным и совершенно невинным, но все же было в нем что-то особенное, и мне… стало приятно. Как будто она заявила на меня свои права. Наверное, вы вряд ли хотели бы, чтобы на вас кто-то заявлял права, но мне наплевать. Я принадлежу ей.

Да, я чувствую себя прекрасно.

Глава 27

Доза 5 мг. Доза увеличена.

13 марта 2013 года

Док, должен начать с того, что скажу: последние пару недель вы на самом деле выглядите усталым. Я не знаю, что происходит у вас дома, или же это сеансы со мной стали изматывать вас больше, чем обычно, но вам действительно нужно выспаться. У вас красные глаза и вы выглядите просто ужасно. Полагаю, вам уже известно то, что мне сказали другие врачи. Анализы получились неубедительными, поэтому их придется повторить, но в общем они нам сообщили, что теперь лекарство, очевидно, приносит больше вреда, чем пользы.

– Адам, мы следим за всеми жизненно важными функциями твоего организма и записываем каждое происходящее с тобой изменение. К сожалению, хотя сначала и были отмечены позитивные сдвиги, похоже, что ты не сможешь долгое время принимать участие в данном проекте. Для исследований было бы нежелательно продолжать использовать тебя, поскольку, хотя ты и не вернулся в свое прежнее состояние, твой организм уже проявил сопротивление к действию лекарства. Теперь мы начнем понемногу снижать тебе дозу.

Причем преподнесли они это в довольно жесткой манере. «Нежелательно использовать тебя» – как будто я лабораторная подопытная крыса. Не так бы они донесли информацию до пациента, страдающего онкологическим заболеванием, что химиотерапия ему не поможет. Потому что рак – это классно. То есть я не хочу сказать, что рак лучше шизофрении или люди с онкологией классные и чем-то лучше всех остальных. Или что рак и на самом деле классная штука. Я имел в виду, что больные раком уже никого не пугают. И если у тебя обнаружат рак, все начинают тебе сочувствовать. Они испытывают к тебе определенные чувства, а кто-то даже устраивает благотворительные гонки, чтобы собрать денег на твое лечение.

Другое дело, когда люди боятся того, чем ты страдаешь, поскольку в этом случае сочувствие ты, может, и получишь, но вот поддержку – никогда. Больного тебя уже не хотят, а хотят, чтобы ты держался от них по возможности подальше.

Существует благотворительный фонд «Загадай желание» для детей, больных раком, потому что такие дети в конце концов умирают, и это очень грустно. Ребенок с шизофренией тоже в конце концов умрет, но перед этим его напичкают вереницей лекарств, от него отвернутся все те, кого он любит, и, скорее всего, он встретит свой конец где-нибудь на улице с бездомным котом, который его же и сожрет после смерти. Это тоже печально, но его желание никто выполнять не торопится, потому что он не так активно умирает. И становится совершенно ясно, что мы заботимся только о тех больных, которые умирают трагически и при этом очень быстро.

Я занервничал, когда врачи сообщили, что могут прекратить давать мне лекарство. Мама говорит, что они ни в коем случае не станут спешить, что мы все равно найдем медикаменты, которые сработают, но мне кажется, она просто не хотела, чтобы я потерял спокойствие. Она говорила именно то, что должно было бы заставить меня почувствовать себя получше, потому что именно так мамы и поступают. Но я все равно нервничал, а когда я нервничаю, я иногда начинаю делать совсем не то, что хотелось бы.

Началось все с того, что возле ногтя у меня на руке образовалось множество заусенцев. Они были похожи на разлохмаченные кусочки сыра-косички. Я потянул за один. Когда я увидел кровь и голое мясо под ним, я продолжил отдирать его, потому что испытал боль, показавшуюся мне удовлетворительной. Так было один раз, когда я вытащил у себя три молочных зуба, когда они еще даже не качались, потому что мне было даже приятно удалять их. То есть было больно, но при этом мне это еще и нравилось. Ну, как бывает, когда посасываешь рану, – и больно, и приятно.

Итак, я ободрал кожу до первого сустава. Тут я остановился, потому что уж очень сильно текла кровь, и я понял, что вряд ли мне потом удастся все это скрыть. И если у меня на руке будет не один, а сразу несколько пластырей, мама сразу догадается, что я занимался чем-то нехорошим. Мама всегда узнавала, когда я срывался, хотя иногда она не может вспомнить, где оставила свой мобильник. А один пластырь, может быть, и проскочит. И меня не лишат привилегии пользоваться ножами на кухне.

Я не уверен, что моя нервозность началась именно из-за допущения, что мне перестанут давать лекарство. Кроме того, несколько дней назад я встретил кое-кого в бакалейном магазине. Я не видел этого человека уже больше года.

Помните Тодда? Это мой старый лучший друг, о котором я вам рассказывал. Он живет через пару улиц от моего дома, а в детском саду у нас были одинаковые коробочки для ланча с изображением Бэтмена. И на велосипедах мы вместе катались.

Когда полтора года назад мне поставили диагноз, я сразу все ему рассказал. Еще несколько дней после этого он продолжал оставаться моим лучшим другом. Тодд вел себя так, будто ничего не изменилось. Потом моей маме позвонила его мать. Я не слышал слова его матери, но моя мама сказала такое, что я ушам своим не поверил. Она послушала мать Тодда несколько секунд, после чего произнесла: «Ему нечего опасаться». Ее слова прозвучали как тихое предупреждающее шипение, а когда она повесила трубку, ее трясло. Когда это случилось, я находился в коридоре и подсматривал за ней в приоткрытую дверь. Потом мы данное происшествие не обсуждали. Я вдруг понял, что с Тоддом мы больше не будем видеться уже никогда.

Ну ладно, теперь о встрече в магазине. Поначалу я его даже не заметил, а вот Ребекка заметила. Я просто проследил за ее взглядом. Она пристально смотрела на отдел с готовыми завтраками. Тодд разглядывал пачку каких-то хлопьев быстрого приготовления и небрежно вертел вокруг указательного пальца ключи от «Акуры» своей матери. Это означало, что права он уже получил и теперь выполняет какие-то домашние поручения. Выглядел он почти так же, как и раньше. Только начал отращивать бороду. Если бы мы оставались друзьями, я бы заметил, что его подбородок теперь смотрится так, будто его покрыла плесень. Но мы больше не друзья, и я промолчал.

На нем была жуткая футболка с изображением непонятного персонажа из такого же невразумительного японского мультика, а на месте в магазинной тележке, куда обычно сажают детей, я увидел распечатанную пачку конфет в форме медвежат. Меня всегда раздражало, когда люди начинают поедать продукты в магазине еще до того, как их купили.

В последний раз, когда мы встречались, Тодд вел себя так, будто ничего не произошло. Мы поболтали о том о сем, потом, как всегда, поиграли в видеоигры. Только после звонка его матери мы перестали видеться.

Я втайне надеялся на то, что виновата его мать, что это она вынудила его прекратить наше общение. Но Тодд всегда делал то, чего мать ему не позволяла. Он прятал конфеты под половицами в своей комнате, потому что мать запрещала ему употреблять в пищу рафинированный сахар. А еще постоянно сбегал из дома. Тодд покупал журналы «Плейбой». Я видел, как он курил травку. Поэтому я и понял, что она тут ни при чем.

Пока я там стоял, я мысленно перебирал все то, что хотел бы высказать ему все те неприятные вещи про него, которые только приходили мне в голову. Но тут Ребекка просто посмотрела на меня и покачала головой. Потом подняла вверх средний палец и выставила его в направлении Тодда, а я улыбнулся.

Я встал в очередь, купив то, что мне было нужно. Я знаю, что Тодд видел меня еще до выхода из магазина, потому что за мной стояло всего три человека. К тому же я очень заметная личность. И он понял, что это я. Определенно.

Я оглянулся у выхода и увидел, что Тодд в тот же момент нарочно отвернулся в сторону. Он не хотел встречаться со мной взглядами. Поэтому я ушел и никому про эту встречу не рассказывал. Разумеется, Майе тоже, иначе мне пришлось бы объяснить ей, почему мы перестали дружить.

Интересно, настанет ли такой день, когда Тодд поведает кому-нибудь, что у него был друг-шизофреник и ему было очень трудно поддерживать с ним дружбу из-за серьезности заболевания. Возможно, в ответ кто-то с грустью и понимающе кивнет, а кое-кто даже проникнется сочувствием к Тодду. Вот, мол, какой хороший парень, хотя бы попытался продолжить дружбу…

Я еще подумал, а не сделать ли мне так, чтобы у него заклинило замок в маминой «Акуре», стоявшей возле магазина на парковке, но потом просто пошел домой. Ребекка ликовала и ходила «колесом».

Глава 28

Доза 4,5 мг. Начато постепенное снижение дозы.

20 марта 2013 года

Я чувствую себя хорошо.

Как вам уже известно, мои врачи решили пока продолжать давать мне то же самое лекарство, но постепенно снижать его дозу. Значит, ни увеличения дозы, ни отмены медикамента не предполагается, а это уже облегчение. Никаких действительно опасных для здоровья побочных эффектов не проявилось, а анализы крови не дали окончательных результатов. Вот почему моя мама настаивает на том, чтобы я продолжал принимать это лекарство, пока мне не подберут что-то еще. Я не знаю, насколько вам знакомы эти жуткие побочные (остаточные) эффекты, которые появляются в том случае, когда вы прекращаете принимать средство, к которому успели привыкнуть, но сюда входит вагон всяких «прелестей», включая и нехилую диарею.

Другие врачи требуют от меня еженедельные анализы крови и мочи, но это вряд ли можно назвать трудностями. Наверное, они успели и с вами вдоволь наговориться.

Что касается вас, док, замечу одну приятную вещь. Вы никогда не заставляли меня мочиться в маленькую баночку. Вот почему вы остаетесь моим любимым врачом.

Да, теперь я Иисус, а это настоящая бомба! На следующей неделе мы в последний раз репетируем постановку кальварий. Мне кажется, я освоил свою роль.

Когда Понтий Пилат умывает руки, я склоняю голову. Потом девушка, играющая Веронику, прикладывает кусок ткани к моему лицу, где остается мой кровавый образ. Потом двое римских воинов прибивают меня к кресту, а я даже не кричу (потому что уже давно было решено, что кричащий Христос на кресте – это действительно удручающее зрелище для созерцания). Потом я с достоинством умираю, когда еще один воин протыкает меня копьем и объявляет, что я действительно Сын Божий. Ну, вроде того, как старушка в мясницкой лавке тычет в мясо и спрашивает: «А это у вас свежее?»

Дуайт, играющий роль рассказчика, призывает всех присутствующих в церкви молиться, а я восстаю из мертвых. Итак, о да, я готов стать Иисусом. Приятно хоть как-то отвлечься от проблем, связанных с ребенком.

Пол уже с головой ушел в подготовку к рождению малыша. Если бы мне пришлось описать его, я бы сказал, что сейчас он выглядит как пожухлый зонтик. Когда он уходит утром на работу, то выглядит уже каким-то побитым, но вместе с тем и чувствуется: он испытывает некоторое облегчение от того, что выбирается из дома наружу. Мама заставляет его посещать целую серию различных курсов: по детским игрушкам, по первой помощи новорожденным и даже по грудному вскармливанию.

С тех пор как у моей мамы рождался ребенок, прошло определенное время. Это вполне очевидно.

Вообще-то я считаю, мама вряд ли могла подумать, что снова окажется в таком положении. Она решила, наверное, что на мне все и закончится. Но вот теперь, когда она находится «в положении», все ее друзья с работы и по книжному клубу буквально осыпают ее подарками для малышей. Они вручают ей различные игры, украшения интерьера, приглашения в магазины и все такое умилительное и «ми-ми-шное».

Я назначен главным по десертам. Пирожные с кремом, причем начинка будет нежно-розового и бледно-голубого цвета. Крошечные печенюшки в форме бутылочек с соской. Слоеный морковный пирог – потому что это любимое мамино угощение. И огромный ассортимент капкейков.

Наш дом превратился в храм малюсеньких забавных вещиц. Подарки начали поступать несмотря на то, что сам праздник будет проводиться только через несколько недель.

Так как моя мама отказывается узнавать пол ребенка заранее, все у нас теперь выдержано в желтых тонах. Это как раз тот цвет для родителей, которые мечтают, чтобы их чадо выросло скрытым гомосексуалистом. А остальных просто смущает. Особенно тех, кто заглядывает в коляску, чтобы поскорей узнать, на ребенка какого пола они, собственно говоря, сейчас смотрят.

Все это просто удивительно, потому что как раз сейчас, когда мы живем далеко не в Средние века, было бы как раз уместно воспользоваться достижениями науки, которые она нам представляет. Но когда доктор спросил маму, желает ли она узнать пол ребенка, она сразу же ответила: они хотят, чтобы это стало для них неожиданностью.

Пол вообще-то как раз против каких-либо неожиданностей. Я знаю наверняка, что вот такое неведение сейчас просто добивает его. Этот мужчина аккуратно снимает и складывает свою одежду ровной стопочкой перед тем, как после рабочего дня лечь спать. Ему хочется иметь четкий план своих дальнейших действий. Но он при этом не собирается спорить с моей мамой на этот счет, потому что сам внезапно превратился в младенца. С беременностью она получила еще больше власти над ним, потому что при каждой мелочи может расплакаться, а Пол этого не выдерживает. Ему проще сделать все так, как хочет мама, чем видеть ее огорчение. А это значит, что потом у них возникнут серьезные проблемы с дисциплиной их будущего ребенка. Это уж точно.

Мама посоветовала мне пригласить Майю для компании, потому что на празднике будет присутствовать и мать Пола. И хотя ей запретили заводить тему обо мне, она все равно очень уж противная баба. И поэтому Майя обязательно придет.

Майя пришла в тот момент, когда я производил инвентаризацию на кухне. Она составила список всех необходимых продуктов, которые мне понадобятся для готовки, и покорно сидела на стуле, пока я доставал кухонные принадлежности и снова рассовывал их по ящикам. Время от времени она смотрела на меня и улыбалась, и я вспоминал, что мы, по сути, в доме одни. Нам не нужно было готовиться к соревнованиям учебных команд, домашняя работа выполнена, и за нами никто не наблюдает.

Было так просто взять ее за руку и осторожно затащить к себе в комнату. Так же легко я закрыл за нами дверь. Но когда я двинулся к двери, Майя вдруг покачала головой и вместо этого подвела меня к стулу возле письменного стола.

Она села мне на колени лицом к лицу. Ее топик был почти снят, а мои штаны расстегнуты. Но в этот момент открылась гаражная дверь, и мы мигом рванулись снова на кухню, чтобы мама не успела заметить нашего отсутствия там.

Я не могу описать все это словами. Никогда в жизни я еще не испытывал такого разочарования и досады. Я вот думаю, а если бы мама тогда не вернулась домой, у нас бы все получилось или нет? Мне всегда кажется, когда мы остаемся одни, что Майя уже готова. Но, возможно, это потому, что я парень, и я-то к этому был готов уже… Ну, в общем, некоторое время я уже был готов.

После того как Майя ушла, Ребекка еще пару часов время от времени бросала на меня многозначительные взгляды и при этом ухмылялась. Казалось, что она почему-то довольна собой. Она наматывала на пальцы пряди волос и улыбалась.

Мама спросила меня, почему я выгляжу таким рассеянным. Я абсолютно точно уверен, что ничего ей на это не ответил.

Глава 29

Доза 4,5 мг. Доза такая же. На следующей неделе начнем ее снижение.

27 марта 2013 года

Да, я чувствую себя хорошо. Обычные головные боли. Обычные галлюцинации. Ничего нового. Хотя нет, это не совсем так. Кое-что новенькое все же имеется.

В католических школах много праздников и представлений, а потому ученики вынуждены тратить свои драгоценные учебные часы на бесконечные репетиции. Мы отдаем этому огромное количество времени, когда сидим часами в церкви, и поэтому нашей руководительнице, по идее, не придется краснеть за нас, когда мы выступим перед всей школой. Ведь она отвечает за нас, и если мы с треском провалимся, в этом будет ее вина.

На этот раз весь наш класс присутствовал в церкви. Я находился на сцене в костюме, куда включалась и смешная корона с шипами, потому что шла генеральная репетиция инсценировки кальварий. Все это выходило для меня сплошным мучением, куда добавилось и еще кое-что: сестра Катерина настояла на том, чтобы я постоянно стоял, пытаясь прочувствовать боль нашего Спасителя. Потому что, когда у тебя затекла нога и сводит мышцы икры, а лоб чешется и ноет, это практически то же самое, как если бы меня казнили перед толпой, где я знал бы каждого человека.

Когда репетиция закончилась, день уже клонился к вечеру. Все второстепенные воины и рассказчики уже разбрелись, чтобы посмотреть на спортивные состязания, которые шли в тот вечер. Майя удалилась вместе с другими девчонками, чтобы снова переодеться в школьную форму. А я продолжал стоять на сцене, возясь со своей бородой и ожидая, что меня сейчас отпустят. Как же я радовался тому, что на следующей неделе все это уже закончится!

Сестра Катерина одобрительно посмотрела на меня, после чего протянула ключи от крохотной кладовки за церковью. В мои обязанности входило оттаскивать туда мой длиннющий крест после каждой репетиции, запирать дверь и бросать ключ в специальную прорезь в двери школьной администрации, когда я заканчивал все дела. Я не стал заморачиваться и переодеваться и оставался в своем костюме. Внутри кладовки никого не было, как обычно. Весь наш реквизит и костюмы были аккуратно сложены в ящиках с соответствующими надписями, а спортивные майки и старое спортивное оборудование сложены в горку в дальнем углу.

Я оставил крест на двух колышках, специально сделанных для этой цели, и повернулся, собираясь уходить, как вдруг в дверях увидел Майю. Она уже успела переодеться в школьную форму, а простыню, которая и являлась ее костюмом Марии Магдалины, держала в руках. Я помню в мельчайших подробностях, как Майя выглядела в тот момент, но я не могу рассказать о том, какие слова она произнесла, прежде чем закрыла за собой дверь и подошла ко мне. Я понял, что она хочет меня точно так же, как я ее, а потому на сей раз она меня не оттолкнет. Так что я позволил ей подойти поближе. Мне хотелось, чтобы данная идея принадлежала ей, и даже не потому, что я не собирался делать ничего такого, чего она сама не пожелала бы. Просто мне нравилось чувствовать себя человеком, который избран. И не просто кем-то – а именно ею.

За все то время мы не произнесли ни слова. Мы раздели друг друга, а потом еще хохотали, когда поняли, что без специальной смывки-разбавителя мне мою бородку Иисуса не отодрать от подбородка. Поэтому пришлось оставить ее в покое. Одним из бонусов моего высокого роста является тот факт, что я могу с легкостью поднять ее на руки, как будто это самое простое дело в моей жизни. А в общем-то, так оно и есть. Итак, я подхватил Майю на руки и поцеловал, прижимая к груди, после чего аккуратно опустил ее на сложенный костюм, который сам только что снял.

Что удивительно и поразительно – я не нервничал, даже сознавая, что мы с ней оба – девственники. Наверное, я бы начал психовать, если бы все действо было запланировано заранее. Если бы у меня имелась уйма времени поразмышлять и все обдумать. А в тот момент я не боялся буквально ничего. Я не переживал о том, что у меня может вообще не получиться. Или получиться, но совсем на недолго. Или вдруг я окажусь для нее недостаточно сексуальным. Или недостаточно большим. Я не волновался, потому что знал, что люблю ее, даже если вслух ей этого еще не говорил.

Это было совсем не похоже на так называемый голливудский секс. Никто не визжал и ничего вокруг себя не крушил, но через какое-то время я почувствовал, как выгибается и приподнимается ее тело, и тогда с облегчением улыбнулся. Я слышал, как она кончает с короткими, возбужденными выдохами, и видел, как округляются ее глаза – и это было для меня чем-то таким, о чем я и мечтать не смел. Особенно, когда она произнесла мое имя.

Испытать оргазм – это обалденно приятно, но довести Майю до оргазма стало лучшим моментом во всей моей жизни.

Даже после этого у нас не нашлось никаких слов. Мы просто не могли перестать улыбаться. И это не казалось чем-то диким, даже учитывая, что моя рука лежала на ее груди, а она положила свою ладошку на мой пенис. Так мы лежали еще долгое время, а потом Майя посмотрела на свой телефон и перевела на меня погрустневший взгляд.

– Да, нам пора идти, – сказал я. Мы медленно оделись, потом проверили, нет ли никого поблизости, чтобы можно было спокойно отнести ключ в администрацию школы. Я был уже в школьной форме, хотя бородка Иисуса так и оставалась на моем лице. Каждый раз, когда Майя смотрела на меня, она не могла удержаться от уморительной ухмылки.

Она подвезла меня до дома, а мы так и не заговорили о том, что произошло, хотя одной рукой она держала мою ладонь даже тогда, когда мы ехали. А когда она поцеловала меня, то погладила мою щеку и спросила:

– До завтра?

Я кивнул. Мы занимались сексом в кладовке так, будто делали это каждый день.

Наверное, странно, что все это я рассказываю вам. Я не знаю никого, кто стал бы с такими подробностями делиться с кем-то своим первым сексуальным опытом. Но мне это не кажется диким, если честно. Ну хорошо, это действительно дико, но, может, и не настолько, потому что мне, по крайней мере, не приходится ничего озвучивать. Я не уверен, что смог бы произнести вслух хоть слово из того, что сейчас написал. А когда это излагаешь на бумаге, все как будто отдаляется. Словно я могу вот так запросто смять эту бумажку перед тем, как кто-то успеет прочитать ее содержание. А когда слова вылетят у вас изо рта, вы ничего больше не сможете уже отредактировать. Слова выпущены наружу – и все.

Может быть, то, что я рассказываю это вам, доказывает, что я смогу жить нормальной жизнью?..

Глава 30

Доза 4 мг. Доза уменьшена.

3 апреля 2013 года

Когда была жива моя бабушка, она сама составляла мне корзину с угощениями на Пасху. Там непременно присутствовали кексы в виде заек и цыплят, которые мне никогда не нравились, а еще такие большие желейные бобы, которые не нравятся никому. Вдобавок она добавляла туда шоколадные яйца и кругляшки «Риз» с начинкой из арахисового масла. Их я съедал в утро Пасхи, пока мама еще не проснулась.

Когда бабушки не стало, мы больше не праздновали Пасху. Достаточно странно, что я являюсь единственным ребенком в итальянской семье, а теперь к тому же наша семья стала единственной итальянской семьей, которая никак не отмечает Пасху.

Однако в этом году мама насильно заставила нас пойти в церковь. Я подумал, что одна только мысль о ребенке-язычнике вдруг стала пугать ее. В лимбе, наверное, все вокруг окаймлено черепами некрещеных детей.

Пасхальное воскресенье – это то самое время, когда все считают себя стопроцентными католиками, даже если это и не так. Это единственный день в году, когда мы устраиваем друг для друга настоящее костюмированное представление. Люди ходят вокруг расфуфыренные и делают вид, будто абсолютно согласны со всем, что происходит в этот день. Наверное, раньше, когда разговаривали на латыни, это выглядело немного лучше.

Месса казалась длиннее обычной, и я чувствовал себя не очень комфортно, потому что пришлось стоять – мы ведь прибыли в церковь чуть позже, куда до нас уже притопала толпа, посещающая храм лишь по великим праздникам.

Кто-то уступил место маме, заметив, что она беременна, а вот нам с Полом пришлось простоять целый час, прислонившись к церковной стене. Перед проповедью я начал суетиться и переминаться с ноги на ногу и при этом старался не смотреть на витражи. Ребекка пристроилась сбоку от священника, на том месте, где обычно сидит дьякон. По каким-то причинам на этой мессе дьякон отсутствовал, и вся скамейка принадлежала только ей одной. Мы встретились с ней взглядами, и она улыбнулась.

Я увидел Майю, которая пришла со своей семьей, даже с мамой. Та фактически представляла собой Майю в будущем. Когда Майя заметила, что я стою в дальней части церкви, она покраснела и снова отвернулась к алтарю. После этого я не мог перестать ухмыляться. Ну ничего не сумел с собой поделать. И дело не в том, что Майя раскраснелась и смутилась. Все дело в том, что именно я заставил ее покраснеть в церкви!

Значит, ей вспомнилось, чем мы занимались в кладовке. Я понял, что она думала об этом, находясь в церкви. Да еще в Пасху. Перед Богом и всеми прихожанами. А я тогда еще и был одет, как Иисус.

Трудно не испытывать нечто особенное в такие моменты.

Глава 31

Доза 4 мг. Доза та же.

10 апреля 2013 года

Что было странно и непонятно вчера – так это то, что я не помню, как встал с кровати. Я помню только, что какое-то время просто стоял в спальне и смотрел на спящую Ребекку, а потом вышел в коридор немного размяться. Я почему-то нервничал.

Вторая странность – то, что я не взял с собой телефон. Я осознал это еще прежде, чем зашел в гостиную, где увидел мафиозного босса, вальяжно развалившегося на моем диванчике с канноли и капучино в руках. Выражение его лица было не как у маньяка, как тогда, когда он начал стрельбу в школе. Он на самом деле выглядел довольно спокойным и просто наблюдал за мной, в то время как двое головорезов позади него скользили взглядами по нашим книжным полкам.

– Поздно уже, – начал босс. – Тебе пора спать.

– А еще мне пора перестать вас видеть. – Я не был настроен выслушивать его нравоучения.

– Канноли? – предложил он, поднимая трубочку к моему лицу. Пахла она вкусно. Вот насколько я все же ненормальный. Я ощущал аромат капучино, а канноли пахли так, будто я только что приобрел их в пекарне или даже изготовил сам, вы же понимаете. Сахарная пудра маленьким облачком взлетела в воздух, как только он откусил кусочек, а несколько крошек упали на ковер.

– Нет, спасибо, – отказался я.

– Многое теряешь, малыш. – Босс засунул в рот остатки канноли, после чего вытер сладкие руки о вязаное одеяло моей прабабушки. Это взбесило меня, что, очевидно, тут же отразилось на моем лице, потому что босс немедленно расплылся в широкой ухмылке:

– Тебе хочется наорать на меня за это, да?

– Я ничего не говорил.

– А тебе и не надо. Никогда еще не видел, чтобы человек так круто заводился. Тебе будто палку в задницу вставили, малыш. И как ты все это терпишь?

Я не стал ничего ему отвечать. Тогда он взял целую горсть печенюшек и раскрошил их в кулаке, а потом аккуратно высыпал все на пол перед собой. Вот на этом месте вы наверняка перебили бы меня и спросили: «Но Адам, неужели ты в этот момент еще не понял, что он был галлюцинацией?» Конечно, профессор, я это знал. Точно так же, как мне хорошо известно, что никакие чудовища под моей кроватью не прячутся. Но это ведь не означает, что я буду сидеть на ней, свесив ножки. Трудно о чем-либо судить с абсолютной уверенностью. Особенно если учесть, как очень реальные галлюцинации в этот момент внимательно пялятся на меня.

– Ну и как долго ты собираешься все это скрывать? Неужели ты считаешь, что твоя маленькая подружка филиппиночка снова захочет потрогать твой болт, когда выяснит, что ты шизик? – Босс с таким презрением произнес эти слова, будто назвал Майю потаскушкой, и я невольно поморщился.

– Ну, твою мамашу это не волновало, – отозвался я.

Мужик позади босса предупреждающе поиграл мускулами, но босс только рассмеялся.

– Похоже на то! – прорычал он, стирая с губ сахарную пудру. – Мы же и есть часть тебя самого, быдло ты деревенское. Каждый из нас – это часть тебя, а ты прячешь нас, словно мы какой-то хлам.

– Вы не настоящие.

– Дерьмо собачье! – огрызнулся босс. – Для других – возможно. А для тебя мы всегда были настоящие.

Я не стал отвечать ему.

– А как насчет нее? – Он кивком указал на дверь моей спальни, где спала Ребекка. – Ты ее тоже выгоняешь?

– Она не сводит меня с ума, – сказал я.

– Так и мы тоже никогда тебя с ума не сводили. – Он снова расхохотался.

– Если я перестану вас видеть, я смогу двигаться дальше по жизни.

– То есть если ты нас не увидишь, мы от этого перестанем существовать? Нет, не думаю, что в этом заключается весь смысл.

– Я иду спать.

– Иди, малыш. И помни то, что я сказал. Ты не сможешь скрывать это вечно. Лекарства надолго не хватит.

Я вернулся к себе в комнату и забрался в постель. Ребекка все еще дремала. В полусне она нащупала мою ладонь своей рукой, и я сжал ее. Она в ответ сжала мою.

Глава 32

Доза: 3,5 мг. Дозировка уменьшена.

17 апреля 2013 года

Чувствую себя прекрасно. Почти всю эту неделю оставались лишь Ребекка и хор голосов. Всех остальных не видно уже несколько дней.

Как протекает беременность у мамы? Я ужасный сын. Знаю, мне надо бы говорить, что мама светится и сияет. Что никогда раньше она не выглядела такой красивой. Но все дело в том, что я своими глазами видел, как она в одиночку умяла здоровенный пакет чипсов, а потом расплакалась. Такие беспричинные слезы смотрятся довольно жутковато. А еще мама два раза за прошедшую неделю оставляла в холодильнике пульт от телевизора. Пол говорит, что подобное называется «психозом беременных», однако произносит эти слова только тихим шепотом. И я точно знаю, что раньше у нее четко просматривались лодыжки. А теперь ее голени переходят прямо в ступни. Я обмолвился об этом Полу, и тот бросил на меня угрожающий взгляд, но возражать не стал.

Майя говорит, что у ее мамы не было никаких перепадов настроения или навязчивых желаний. У нее просто раздувался живот, пока ей не пришло время рожать. Это подтверждает мои предположения о том, что свою несколько механическую манеру держаться она унаследовала исключительно от мамы. Может быть, она – клон.

Моя мама хочет, чтобы я присутствовал при родах, когда подойдет срок, но Пол уже заявил, что хочет принести за меня извинения. Слава богу, что есть Пол. Он мне нравится все больше и больше. Я не уверен, смогу ли вынести всю эту эмоциональную напряженку, связанную с родами, по-прежнему делая вид, что все вокруг волшебно. И без рвоты. Наверно, непросто будет не выказывать отвращения, когда мне в первый раз дадут подержать младенца.

Новорожденные – вовсе не такие уж классные. Это омерзительные, липкие и мягкие розовые личинки, которые не похожи ни на кого из родителей, что бы там ни говорили. По сравнению с остальным животным миром человеческие младенцы просто отвратительны. Кажется, я испытывал бы бо́льшую эмоциональную привязанность к детенышу утконоса, нежели человека.

Майя со мной согласна. По ее словам, есть фотография, на которой она держит своих новорожденных братиков, и на ней она не улыбается.

– Я их боялась.

– Боялась младенцев? – уточнил я.

– Ты погоди, – со знанием дела отозвалась Майя. – Они очень хрупкие и при этом вселяют страх. Словно крохотные чудовища, высасывающие из тебя жизнь. Каждый производимый ими звук что-то значит, и им всегда что-нибудь нужно. Кормежка, смена подгузников, сон, – она скривилась.

– Выходит, что ты не захочешь когда-нибудь иметь детей?

– Наверное, нет, – ответила она.

Я ждал, что Майя разовьет эту тему, но она не стала, и я спросил: почему?

– Потому что, что бы ты ни делала, они всегда могут пустить твои старания насмарку. Нет никакой гарантии, что они не подсядут на наркоту, не подхватят какую-нибудь заразу или же в конечном итоге не возненавидят тебя за то, что ты все время старалась быть хорошей матерью.

– И тебя уже заботят подобные вещи? – изумился я. Ее слова звучали как-то освежающе, вроде того, что «всякое случается».

– Если у меня не будет детей, то и не надо. Как твоя голова?

– Прекрасно, – соврал я.

Однако она конечно же права. Может, Майя не относится к типу «белых и пушистых». Она, наверное, даже не любит детей. Но она всегда подмечает мелочи и реагирует на них должным образом, словно дружелюбный робот. Она может угадывать мое настроение и всегда знает, когда ей простится целый водопад вопросов, а когда лучше дождаться, пока я сам что-нибудь скажу. Может, Майя и не милашка, но она по-настоящему хорошая.

И я говорю это не просто потому, что сплю с ней.

С нашего первого раза прошло примерно три недели, и с тех пор все случалось по-разному. В первый раз никто из нас не знал, что делает. Совершенно точно.

По-моему, никто из нас не нервничал. Даже если Майя и переживала, я совершенно этого не заметил. Во второй раз Майя снова залезла через окно моей спальни, и вместо того чтобы часами меня раззадоривать, прыгнула в кровать, приспустила мои пижамные штаны и сама меня «обрезинила», потому что у меня уже стоял. Я толком не понимаю, как человек может вести себя строго и организованно в одних ситуациях и совершенно «отвязно» в других. Какая-то полная бессмыслица кроется в том, что Майя аккуратно подбирает тетради для каждого предмета по цветам и анализирует мои головные боли, а потом без удержи погружается в пучину секса, не беспокоясь о том, что наши родители об этом узнают. Но в данном случае я не слишком и искал какой-то смысл. Мне просто хотелось, чтобы она была Майей, и жаждал заняться с ней сексом.

В третий раз все произошло совершенно по-другому. Я не говорю, что в первый раз я не слился с Майей, или не смотрел ей в глаза, или не улетел от блаженства. Все это у меня было, насколько это может быть у любого в кладовке, но по-иному. Сейчас мы смогли изучать друг друга при дневном свете. Мы остались вдвоем, и никто нам не мешал, включая и моих воображаемых друзей. Я до сих пор не возьму в толк, почему они оставили нас наедине.

Мне не стоило бы так говорить, но Майя не всегда такая красивая, как тем днем. Нужно бы сказать, что она всегда прекрасна, и не имеет значения, во что она одета, но мужчины говорят именно такие фразы, поскольку это самый верный способ соврать. Случаются моменты, когда Майя походит на только что вылупившуюся из яйца игуану с прищуренными глазками и пухлыми щечками, как однажды утром, когда мы пережидали в коридоре первый урок и ждали, когда прозвенит звонок.

Но в тот день Майя выглядела куда красивее запутавшейся в простынях, чем в любой одежде.

Мы без конца прикасались друг к другу. У меня появилась тяга к ее частям тела, которым обычно у женщин не уделяют много внимания. Вроде запястий или чувствительной кожицы на внутренней стороне коленного сгиба. Мне нравилось сознавать, что я единственный, кто может к ней прикасаться. Повисали долгие и дивные периоды молчания, когда Майя пробегала пальцами по моему животу и позволяла мне запускать пальцы ей в волосы. Пахла она просто невероятно, не каким-то там шампунем или лосьоном, а просто собой.

Меня захватило ощущение, что я мог бы рассказать ей все. Вроде того, что я на самом деле видел в церкви, когда приходилось закрывать глаза, или почему меня мучают ужасные головные боли, а иногда я совсем не могу спать. Обо всех своих страхах. В те моменты мне казалось, что Майя все поймет, и между нами ничего не изменится, однако мне не хотелось рассказывать ей это в подобной обстановке. Не горел я желанием все это ей выкладывать, когда пребывал наверху блаженства. Это бы разрушило все наши чувства, а тот день стал бы не тем днем, когда я открыл ей свое сердце, а тем, когда она узнала бы, что я ненормальный.

Когда Майя сказала, что ей нужно уходить, я не давал ей одеться, и это вылилось в борцовский поединок с моим подавляющим преимуществом. Бедная Майя.

Мама с Полом вернулись домой через полчаса после ухода Майи. Они принесли с собой пиццу, и мы с Полом вежливо промолчали, когда мама стала настаивать, что две самые большие для нас слишком много, хотя сама уговорила одну из них почти целиком. Слава богу, что есть Пол, иначе мы бы умерли с голоду.

В ту ночь Майя залезла ко мне через окно спальни, но вместо того, чтобы запрыгнуть в постель, она кивком указала мне на окно и снова выбралась на улицу. Я зашагал за ней по подъездной дорожке, а потом к небольшому парку на углу нашего района. Было свежо, и мне показалось, что ей холодно без свитера. Она оглянулась, одарила меня лучезарной улыбкой и пустилась бежать к деревьям в дальнем конце парка. Когда я был помладше, мне не разрешали заходить так далеко одному, и по какой-то странной причине этот давнишний запрет продолжал на меня давить.

Я следовал за ней до опушки, где улица делала поворот из нашего района в сторону шоссе. Майя продолжала бежать. Она вырвалась далеко вперед, и когда я позвал ее, она не остановилась. Я побежал следом за ней.

Пока не увидел, как она выскочила прямиком на оживленную проезжую часть.

Я заорал «Майя!», но она растворилась в воздухе, когда прямо по ней на огромной скорости пролетел грузовик.

Прошло какое-то время, прежде чем мой разум осознал случившееся. В моей голове не было никаких сигналов, что она ненастоящая. Я как-то не подумал, что это странно, что она от меня убегает. Одета она была в школьную форму, и даже это не показалось мне какой-то нестыковкой.

А что если Майя ненастоящая? Я вернулся в свою комнату через окно и всю ночь ломал голову над тем, что я ее выдумал. Меня всего разрывало от боли, потому что я страшно зациклился на мысли, что ее, наверное, вообще не существует. С мамой говорить об этом я боялся – мне не хотелось, чтобы она узнала, что моя подружка – лишь плод моего воображения. Я был почти уверен, что мама раньше уже спрашивала меня о ней. Майя приходила к нам в дом на ужин, потом садилась делать уроки. Мама знала, что Майя существует. Знала совершенно точно. Но тихий голосок у меня в голове не унимался: а ты уверен?

В школу я пришел пораньше и стал ждать, пока она появится. В голове у меня бухало и гудело. Когда наконец пришла Майя, я выжидал, пока ей кто-то что-нибудь не скажет. Что угодно. К счастью, показалась сестра Хелен, и я услышал, как она произнесла:

– Доброе утро, Майя.

– Мы с тобой вляпаемся в крупные неприятности, если ты станешь так меня целовать в школе, – заметила Майя, когда я наконец опустил ее на пол. – Есть распорядок, сам же знаешь. Нельзя нам обжиматься, когда тебе захочется, – она ухмыльнулась и вложила свою ладошку в мою руку.

Даже не знаю, что вы почерпнете из этой записи. Наверное, то, что меня нельзя оставлять одного, или, может, что мне нужны более сильные препараты. Но я бы на самом деле предпочел, чтобы вы решили, будто я просто сексуально озабоченный подросток. Если бы вы сделали вид, что так оно и есть, я был бы вам весьма признателен.

Глава 33

Доза: 3,5 мг. Дозировка прежняя. Никаких изменений.

24 апреля 2013 года

Послушайте. Не надо вам так надрываться. Вы, наверное, могли бы подремать во время наших сеансов, и никто бы этого не заметил. Я никому не скажу.

Я очень тронут тем, что вы в который раз попытались наладить со мной контакт, но даже если бы я был, ну, нормальным, выставка картин выглядела бы рискованным шагом. Так что вы бы просто зря потратили время.

Мама очень обрадовалась, когда вы меня туда повели. Вы бы слышали, как она распространялась о вашей новаторской методике лечения и о том, как вы, похоже, и вправду искренне хотите мне помочь. По-моему, мне надо обратиться собственно к живописи. Сам факт того, что картины написаны людьми вроде меня, не делает их более красивыми, а авторов – менее сумасшедшими. Я, как всегда, едва все не испортил, не оценив по достоинству первый экспонат, к которому вы меня подтащили. Если честно, картина просто кишела поникшими цветами-пенисами. От огромных изображений поникших и вялых членов с венчиками из лепестков вокруг головок создавалось впечатление, что это самые печальные цветы, которые я когда-либо видел.

Мне и вправду хочется сказать что-нибудь положительное об этих экспонатах, и если бы вы мне намекнули, что я должен при виде их ощущать, было бы просто потрясающе. Возможно, я должен утешаться тем фактом, что все эти художники сумели показать людям, что они видят в своих головах. Верно? А поскольку все они шизофреники, мне полагалось бы растрогаться при виде их способности выйти за рамки заболевания и создать нечто прекрасное.

Картина с котом в очках, сидящим в саду, по идее должна научить меня понимать и принимать сумасшедших. Но в действительности-то я думаю: кому какое дело до этого кота? И ответ: да никому. Нет до него никому дела. Да и сам художник испытывал к нему минимум симпатии.

Похоже, я знаю, что произошло. Моя последняя запись вызвала у вас беспокойство. Вы, кажется, выглядели как-то по-другому, когда на этой неделе читали мои бумажки. Словно боялись, что я теряю над собой контроль. Однако я не уверен, что показывать мне картины таких же, как я, хороший выход из положения.

Это страшновато.

Зачем они рисуют так много уродливых пенисов с насадками из цветочных лепестков? А этот парень, который нарисовал всех этих котов! У него серьезные неполадки с крышей. Чего мне по-настоящему хочется – это чтобы художник встал перед своими полотнами и рассказал мне, что, черт подери, он думал. Если кот – на самом деле подводная лодка, а пенисы – люди, тогда бы мне хотелось это узнать, потому что глядеть на них просто так, безо всяких объяснений попросту глупо.

И я на полном серьезе терпеть не могу, когда другие говорят тебе, что художник собирался сказать на самом деле. Вроде той смотрительницы музея, стоявшей перед картинами с поникшими цветами-пенисами и объяснявшей посетителям, что они символизируют отчужденное и отстраненное отношение научного сообщества к автору, после того как ему был поставлен диагноз.

Это поникший цветок с пенисом вместо стебля… Картина могла бы означать все что угодно. Или же просто то, что автор захотел нарисовать грустные пенисы и увенчать их увядшими цветами. Пусть художник выйдет вперед и скажет: да, именно таким образом я выразил свое разочарование тем, что меня силком убрали с преподавательской должности в колледже Пресвятой Девы Марии после того и за то, что я голышом разгуливал по студенческому городку. Куда труднее, если художник уже умер или спятил настолько, что и ответить-то толком не может, но тогда мы должны просто смотреть на его работу. Вот и все. Не надо делать вид, будто мы что-то понимаем.

Я просто хочу, чтобы художники сами это высказали, а не кто-то другой, понятия не имеющий, что значат для них все эти работы, выступал от их имени. Этот автор, наверное, всю свою никчемную жизнь старался заставить людей прислушаться к нему. Но они упорно сопротивлялись, потому что он псих. Так что вместо речей он начал писать картины. И вместо того чтобы дать ему самому объяснить, что означают его работы, для этого посылают какую-то дамочку со степенью бакалавра искусствоведения, одетую в уродливый зеленый двубортный жакет.

Но вы, наверное, привели меня туда не на выставку картин художников-психопатов. Может, на самом деле вы затащили меня туда, чтобы я полюбовался на совсем другой экспонат. На образец кулинарного искусства.

Раньше я таких комбинаций блюд никогда не видел. Башни из тортов производят потрясающее впечатление. А чего стоят композиции из дивных фруктовых пирожных, похожих на драгоценности! Я понимаю, почему им место на выставке. Впервые в жизни вижу, как великолепно может выглядеть еда.

Какое буйство красок. Словно все повара и кондитеры были сильно под кайфом и сдобрили свои ингредиенты психоделической окраской. Но мне понравилось. Особенно то, как все четко скомпоновано, словно это целая кулинарная армия.

А больше всего мне пришлось по душе то, что я тоже так смогу. Это доступно и достижимо в отличие от большинства областей искусства. Это прекрасно, потому что реально.

В любом случае – спасибо, что повели меня на выставку.

Глава 34

Доза: 3,5 мг. Дозировка прежняя.

1 мая 2013 года

Да, я чувствую себя прекрасно. Как я уже говорил, мне гораздо лучше, когда я что-то пеку. Это отгоняет всякие нехорошие штучки.

А пирожные со взбитыми сливками могут показаться сущим пустяком, но на самом деле там масса тонкостей. Даже если тесто сделаешь, как надо, никогда не знаешь, достаточно ли внутри начинки. Мне пришлось надрезать несколько штук, прежде чем я убедился, что все в норме.

Выпекал я их в присутствии зрителей. Ребекка наблюдала за мной, сидя на кухонной табуретке, то и дело улыбаясь, и поглядывала на ингредиенты. Она нахмурилась, когда в кухню ввалились мафиози и пару раз выстрелили в потолок. Куски штукатурки отскочили от стены и упали в раковину.

– Нельзя вечно делать вид, будто меня нет, – заявил босс-мафиози. Однако я продолжал заполнять пирожные начинкой, и он в конце концов перебрался в угол и принялся наблюдать за торжеством.

По-моему, вы знаете, что я не очень-то ждал эту вечеринку перед родами. Изначально не предполагалось, что я стану подавать на стол, развлекать гостей или участвовать в каких-то дурацких играх, да и само торжество оказалось не из тех, что я назвал бы приятным событием. А сладости у меня получились просто потрясающие.

Мамашу Пола моментально проводили в гостиную вместе с остальными гостями, прежде чем она успела раскрыть свой расистский и гомофобский рот. Который, между прочим, похож на собачий зад.

Она лишь успела кивнуть в мою сторону, после чего мамина подруга Маув, заправлявшая всей церемонией, увела ее в самую гущу гостей. Да уж, Маув – довольно смешное имя. Я бы не включил его в свой список для ребенка, если родится девочка. Мамаша Пола уселась на диван, сразу же выпрямив спину, и тотчас завела разговор с Дженис, маминой прежней начальницей, милейшей женщиной. Я пожалел, что не предупредил ее заранее, но это означало бы появиться в гостиной, а мне этого очень не хотелось. Приходилось лишь надеяться, что от контакта с мамашей Пола добрый нрав Дженис не пострадает.

Спустя несколько минут в дверь влетела Майя, одетая, возможно, в самый уродливый на свете сарафан, но об этом я и словом не обмолвился. Прежде чем помахать ей, я выждал, пока с ней поздоровается мама. Я подал ей тарелку с пирожными, и мы наблюдали за разгоравшимся весельем, словно посетители в каком-то экзотическом зоопарке.

В дом вошла мама Дуайта, похожая на бледного и костлявого аиста. Она махнула нам обоим рукой, прежде чем присоединиться к толпе визгливых женщин, ринувшихся к маме. Я говорил Дуайту о вечеринке и о том, что его там ждут с распростертыми объятиями, если только он не вставит себе в глаза булавки, не подхватит понос или же вообще ЧТО-НИБУДЬ не натворит. По какой-то причине он вежливо отказался.

И снова мне пришлось слушать разговоры о грудном вскармливании, потому что мама получила в подарок устройство для сцеживания молока. Вдруг кто-то с одного конца комнаты резко раскритиковал другого, сидевшего в противоположном углу, за использование молочных смесей, и тут всерьез запахло скандалом. Все как-то стушевались. Даже Майя, которая обычно не обращает внимания на подобные штучки, подалась вперед и произнесла низким, замогильным голосом:

– Сейчас начнется…

Но Маув оказалась настоящим профессионалом. Она выбрала идеально подходящий момент, чтобы увлечь всех очередной игрой, пока мама открывает подарки. Суть игры заключалась в том, чтобы обнаружить в пеленке растопленную плитку шоколада. Никогда в жизни не пойму, зачем нужно использовать шоколад именно для таких целей.

Голову иногда прихватывало, но потом отпускало. Ничего особо страшного. Майя отвлекала меня расспросами о гостях и своими несколько механическими замечаниями и наблюдениями.

– Знаешь, тебе, наверное, придется недосыпать, когда родится ребенок. Он, вероятно, станет плакать и будить тебя. С моими братьями так было.

– Спасибо, Майя.

– Но самое жуткое, что тебя ждет, – это сильно переживать, когда дитя спит.

– Что-что?

– Тебе придется каждый раз его проверять, проходя мимо его комнаты, чтобы убедиться, что он дышит.

– А разве младенцы не дышат? – Вопрос вполне резонный. Я толком не знал, что могут или не могут новорожденные.

– Они дышат очень тихо. Иногда сразу и не определишь.

– Потрясающе.

Иногда не так уж приятно беседовать с Майей о подобных вещах. Она бесстрастна чуть больше, чем надо, и так же слишком для меня реальна. Я не хочу, чтобы люди пичкали меня всякой чепухой, но, по-моему, я бы воспринял, если бы они не выкладывали мне напрямую, что я стану переживать из-за чужого ребенка. Майя может иногда подсластить пилюлю. Когда я ей это высказал, она пожала плечами.

– Это твой ребенок, – возразила она. – Твоя мама и Пол станут полагаться на тебя куда больше, чем смогли бы в других обстоятельствах. Ты уже достаточно взрослый. И ответственный. Ты справишься.

И вот тут меня охватило чувство вины. Я не смогу помогать так, как надо бы. Я не стану ребенку старшим братом, чего так хотела от меня мама.

Хотя мне становится все лучше и лекарство пока помогает, они никогда не оставят меня в покое со своим ребенком. Он вырастет со знанием того, что я другой, а потом даже может почувствовать себя обязанным ухаживать за мной. Именно об этом я и думал до самого окончания вечеринки. И хотя Майя не произнесла это вслух, она явно ждала, когда я выложу ей все, что у меня на уме. Я этого так и не сделал, и потому она сменила тему.

– Слушай, насчет бала. Ты меня туда ведешь, верно? – спросила Майя, вздернув бровь.

– А разве я не должен тебя пригласить?

– Похоже, да.

– А почему ты тогда не позволила мне этого сделать? – Я совершенно забыл о бале.

– Извини, дуй дальше.

– Ну вот, теперь уже не осталось никакого волшебства.

Она закатила глаза.

– Послушай, я тебя приглашаю. Пойдешь со мной на бал?

– Все-таки мне не хватает волшебства, Майя.

– Не будь уродом, – отозвалась она, но ее губы сложились в едва заметную улыбку.

– Хорошо, я пойду с тобой.

Она поцеловала меня и назвала идиотом. Потом попрощалась с мамой и уехала с подносом сладостей. Мамаша Пола следила за ее уходом, вздернув бровь. Она произнесла слово «филиппинка» жутко и медленно, скрупулезно следя за тем, чтобы каждый звук прокатился по ее иссохшему языку, прежде чем вылетит изо рта. Я постарался не обращать на нее внимания.

Всем очень понравились мои сладости. И все взвизгнули от ликования, когда «неожиданно» появился Пол с букетом роз, который мама благосклонно приняла и поставила в вазу, только их и поджидавшую. Идея принадлежала Маув, и мама не стала возражать, хотя терпеть не может цветы.

Когда гости разъехались, мамаша Пола принялась говорить:

– Ну, собралась вполне приличная публика. Мы не могли позволить себе хитроумных развлечений для детей, когда Полюшка еще подрастал.

Мама что-то пробормотала в знак согласия и лишь слегка съежилась, услышав, как та назвала его «Полюшка». Ей неприятно, когда взрослых мужчин называют семейными детскими именами.

– Знаете, – начала мамаша Пола скрипучим и подвывающим голосом, которым она обычно высказывает руководящие указания, – сейчас самое время поговорить о перестановках в доме к рождению ребенка. – Мама с Полом пытались сообразить, где поставить только что полученные в подарок детские качели, и, похоже, не до конца поняли, о чем речь. – Нельзя же все время притворяться, что вы меня не слышите.

– Никто и не притворяется, мама. Мы просто ждем, когда ты договоришь до конца, – заметил Пол.

– Где он станет жить, когда родится ребенок? – Говоря эти слова, она глядела прямо на меня, и, могу поклясться, я услышал, как мама тихонько зашипела.

Вот и все.

До этого момента был прекрасный и веселый денек, а теперь он вдруг закончился.

– Я искренне надеюсь, что вы говорите не о моем сыне.

Моя мама – просто чудо. По большей части. Но она в момент может сделаться ужасной.

– Нет, конечно же не о нем, – вставил Пол. Он смотрел на мать испепеляющим взглядом, но та даже не шелохнулась.

– Черт подери, нет, – заявила мамаша Пола. – Если вы собираетесь подвергать опасности жизнь моего внука…

И тут обстановка сделалась накаленной. Типа даже раскаленной. У меня даже не осталось времени, чтобы разозлиться на ее обвинения, поскольку мама моментально вышла из себя, а мой еще не родившийся братик или сестренка получил изрядную дозу на удивление соленых словечек. Я почувствовал легкий прилив гордости. Полу пришлось удалить свою мамашу из дома, прежде чем мама на нее бы набросилась.

Какое-то время мы с мамой сидели за кухонным столом, не говоря ни слова. Она сжала мою руку, а я в ответ тихонько стиснул ее ладонь. Но мы молчали. По-моему, ей казалось, что если она заговорит, то тут же расплачется.

Вернулся Пол, и мама без единого слова направилась прилечь в родительскую спальню, хлопнув дверью.

Пол вздохнул и полез за пивом, а я спросил его о том, о чем он, наверное, думал:

– Ты переживаешь, что твой ребенок может вырасти похожим на меня?

– На тебя? Нет.

– Ты уверен?

– Я не из-за твоего влияния переживаю. По-моему, можно с твердой уверенностью сказать, что моя мама даже в свои самые «нормальные» дни даст тебе сто очков вперед.

Нельзя так говорить, и кажется, Пол это понял, едва успев закончить фразу, но мы оба рассмеялись, благодарные за то, что мама вышла. Иначе она бы все испортила, приняв язвительное замечание на свой счет.

Однако где-то в глубине сознания я только и смог подумать, что вызов принят.

Глава 35

Доза: 3 мг. Уменьшение дозы с целью дальнейшей отмены препарата.

8 мая 2013 года

Чувствую себя прекрасно.

Одной из многочисленных «передышек» в нашей школьной рутине является ежегодный визит «Рыцарей Колумба». Майя говорит, что они посещают все католические школы в штате и приезжали в школу святой Агаты еще с тех пор, когда она была маленькой. К нам явились три старичка из местного капитула, все с тонкой, высохшей кожей и шишковатыми коленями, и встали в ряд в своих скромных темно-синих костюмах с крохотными значками на лацканах.

Дуайту, как одному из этих «рыцарей», пришлось встать вместе с ними перед собравшимися в зале в своем темно-синем блейзере со значком. Выглядел он подавленным. Йен стоял рядом с ним в компании еще нескольких мальчишек, но смущенным он не казался. Скорее – жутко скучающим.

Однако трудно тратить слишком много энергии на неприязнь к этим старичкам. Они активно занимаются благотворительностью и приносят массу денег мест– ным предприятиям. А еще они почти все – безвредные стариканы, которые вступили в клуб лишь потому, что им это велели их папаши, поэтому они слишком древние и хлипкие, чтобы причинять какие-то неприятности. И все же есть в них что-то такое… напрягающее, что ли.

Я помню их плакатики у нашего продуктового магазина. Помню, как мама качала головой и торопливо подталкивала меня к машине, прежде чем кто-то из «рыцарей» успевал предложить нам значки. Что-то в них маме не нравилось. По-моему, то, как они защищают семейные ценности, но относящиеся лишь к семьям, похожим на их собственные. И еще, по-моему, то, как они любят цитировать книгу Левит.

Самый старший и хлипкий из них открыл рот, чтобы произнести речь. На какую-то секунду я был уверен, что оттуда не вылетит ничего, кроме пыли, однако голос у него оказался весьма сварливым для старика.

– Мы собрались здесь, – начал он тоном, похожим на интонации Франклина Делано Рузвельта на всех записях его выступлений, которые я только слышал, – поговорить с вами о том, чтобы вы стали «оруженосцами Колумба». Или «оруженосицами», как может статься. – «Рыцарь» широко улыбнулся сидевшей в первом ряду девочке, а потом продолжил рассказывать нам об истории организации и конкурсе письменных работ, который они ежегодно спонсируют.

Вот в этом-то моя проблема. Я чувствую вину, когда плохо думаю о стариках вне зависимости от того, насколько они мне не нравятся. Я как будто запрограммирован уважать старость, словно это добродетель сама по себе за исключением злобной мамаши Пола. Уважай старших. А не нужно ли… уважать всех?

Но я забываю одно, когда гляжу в их печальные, жалкие, затянутые катарактами глаза – это то, что старость не делает тебя хорошим. Старость сама по себе не является заслуживающим восхищения качеством. Иногда она просто означает, что у тебя не хватило соображения, чтобы позволить кому-нибудь тебя убить.

Наверное, в этот момент мои мысли уже начали блуждать. Ребекка села прямее и взяла меня за руку. Она всегда знала, когда что-то должно случиться, прежде чем это начиналось. Через секунду в дверь вошли двое мужчин, и я понял ее тревогу и волнение.

Я видел их всего-то несколько раз. На самом деле я почти забыл, как они выглядят. Эти двое почти никогда не появляются, когда я один, и всегда все проделывают шумно. Вообще-то они врезали по двери так, что та открылась и треснулась об стену, сваливая с полок воображаемые предметы. Не хочу показаться философом, но я знаю, почему появляются эти галлюцинации. Они возникают, когда я хочу спорить, но не могу.

Эти двое – высокие, пожилые джентльмены в костюмах-тройках. Один из них – тощий, а другой – толстый. И оба они – англичане, потому что я считаю, что если мое подсознание выиграет спор, то непременно с британским акцентом.

Тощего зовут Руперт, а толстого – Бэзил. Их имена пришли мне на ум точно так же, как появились их обладатели. Быстро и без объяснений.

– Право же, – заявил Руперт, запрыгивая на стол сестры Катерины и сбрасывая на пол все бумаги. – Поверить не могу, что они этим занимаются в школе. Вообще-то они ведь должны чему-то учиться, верно? Чему-то полезному.

– Так может показаться, – ответил Бэзил, запихивая в свой рот кекс. – Но эти господа выглядят так, словно они уже наполовину покойники. Вот ведь стыдоба.

– Господи, наверное, просто тихий ужас – быть таким старичьем. Представь, каково это – сидеть на своих усохших яйцах.

Бэзил выплюнул кекс.

– Ой, Ру, хватит. Это отвратительно, – произнес он.

– Ты только послушай их, – улыбнулся Руперт. – «Рыцари Колумба». Похоже, я в жизни не слыхал ничего более смешного. Они хоть знают, кто такой Колумб? Совсем не образец для подражания. А тема письменной работы – «Истинный посыл католической церкви». – Он захохотал, скатываясь со стола на пол. – И как ты думаешь, о чем они должны написать?

– Как не попасться при изнасиловании маленьких мальчиков? – предположил Бэзил.

– Или как потихоньку вышвырнуть папу за его тайный круг священников-педофилов?! – прокричал Руперт, раскачиваясь на люстре, пока Бэзил выхватывал из его кармана пакетик леденцов.

– Йо-хо-хо! Адам! – позвал меня Руперт высоким девчоночьим голоском. – У тебя мысли? Мы бы здесь не появились, не будь их у тебя. На самом деле ты наверняка с нами согласен.

Вот это всегда самое худшее. Навязчивые галлюцинации, требующие реакции. Конечно же вы скажете, что это мне хотелось получить реакцию, поскольку видения принадлежали мне. Но они не желали от меня отставать. Показывали фокусы. Что-то по очереди отхлебывали из фляжки и распевали песенку «Мальчик Дэнни». Ненавижу эту песню. Руперт даже спустил штаны и потряс голой задницей перед лицом сестры Катерины.

А стоявший перед нами старик говорил, не останавливаясь. Под потолок уплывали фразы вроде «ваш долг как молодых католиков» и «защищая свою веру от натиска аморальности». Его потрескавшиеся и сморщенные губы продолжали болтаться вверх-вниз, пока я, не поворачивая головы, наблюдал за тем, как два британских джентльмена устраивают погром в классе. Надо было изловчиться и стараться внимательно глядеть на стариков, стоявших перед нами. А проблема заключалась в том, что Руперта и Бэзила нельзя было игнорировать.

– А с тобой куда веселее игралось, когда ты думал, что мы настоящие, – произнес Бэзил, грустно качая головой при взгляде на меня.

– А это она? – присвистнул Руперт, подходя к столу Майи. – Ну, та, которая, сам знаешь… – Он подвигал средним пальцем одной руки в круговом отверстии, образованном большим и указательным пальцами другой. Оба джентльмена расхохотались. – И в свой первый раз ты был одет Иисусом. Я аплодирую вам, сэр.

– Прелестное создание, вне всякого сомнения, – заметил Бэзил со свисавшим через пояс животом.

И вот тогда я встал и вышел из класса, взяв с собой пропуск в туалет. Все повернулись в мою сторону, когда я зашагал прямо к двери. Взгляд Майи обжигающе вперился в мой затылок, и я заметил, как Йен с интересом подался вперед. Старик было запнулся, произнося свою речь, но быстро очухался и снова заговорил. Сестра Катерина не попыталась меня остановить, но ее светлые брови взметнулись высоко вверх от неодобрения.

– Ее надо хорошенько отодрать, – прошептал Бэзил, качая головой.

Я зашел прямиком в туалет и плеснул в лицо водой. Естественно, они направились за мной. Слишком жирно было бы просить их дать мне побыть одному и «проветрить мозги».

Ребекка прислонилась к стене и сердито посмотрела на них.

– Бесполезно вот так на нас таращиться, – заявил Руперт, показывая ей высунутый язык. – В этой школе у Адама прямо-таки словесный запор. Ты это знаешь. И я знаю. И Бэзил… – Он обернулся, ища того взглядом. – Ты что, прямо сейчас?

Бэзил пристроился у самого ближнего к двери писсуара.

– Да вот отлить приспичило, – простонал Бэзил.

– Ты не устаешь молчать, как рыба? – спросил у меня Руперт.

– Нет, – прошептал я.

– Ой-ой-ой, разговаривает! – вскричал Бэзил. – Пора бы.

– Пожалуйста, уходите, – попросил я.

– Зачем? Чтобы ты мог себе врать?

– Пожалуйста, – попросил я.

Я держался за края раковины, стараясь устоять прямо. На висок, словно волны, обрушивались приступы головной боли. На какую-то секунду мне показалось, что я взял себя в руки, но тут же почувствовал, как к горлу подступает кислая муть. Я повернулся и забрызгал рвотой весь писсуар. Ребекка рванулась с того места, где стояла, и положила мне руку на спину. Руперт закатил глаза.

– Послушай, – произнес Руперт, запуская пальцы в волосы. – Ты слишком большой, чтобы вести себя как забитая мышка, друг мой.

– У тебя в голове грандиозные идеи и ценнейшие мысли. По-моему, ты в классе ни разу рта не раскрыл с тех пор, как попал сюда, – заметил Бэзил, снова вытаскивая свои леденцы. Я надеялся, что он все-таки вымыл руки.

– Прошу вас, – взмолился я. – Я не могу это делать здесь. Я не должен вас видеть! – Туалет снова начал кружиться, и я понял, что теряю над собой контроль. Я чувствовал, как у меня застучало в висках, а к горлу опять подступила рвота. Руперт выглядел уязвленным.

– Ты пасуешь и проигрываешь, – произнес он. – Тебе бы молчать в тряпочку да пить свои таблетки, пока в тебе не останется ничего настоящего. Пока из тебя не выхолостят все прекрасное, креативное и интересное, что в тебе есть. Ты жалок.

– Пошел вон! – взвизгнул я.

И очень не вовремя. Какой-то третьеклассник забрел в туалет как раз тогда, когда я завизжал. Наверное, ошеломляет, когда входишь в туалет под чей-то визг оттуда. Но мне кажется, мой рост и тот факт, что я молотил кулаками по раковине, когда он вошел, сделали это зрелище еще ужаснее. В какую-то секунду он выглядел так, что вот-вот расплачется, а потом пустился наутек.

За ним даже еще не успела захлопнуться дверь, когда я заметил Йена. Он смотрел на меня пустым взглядом, а потом торопливо начал что-то искать в кармане, повернувшись к луже рвоты, растекшейся по писсуару. Он не произнес ни слова. Даже его самодовольство куда-то испарилось. Меня всего трясло, а он смотрел на меня глазами, выпученными от отвращения. А может, даже и от страха.

Ребекка взяла меня за руку, и мы молча вышли из туалета, по дороге толкнув Йена в плечо. Мы шагали, не останавливаясь, пока не добрались домой. Забавно, как иногда твои галлюцинации могут больно ранить тебя, не прикасаясь к тебе и не говоря чего-то нового.

Когда я выбрался в коридор, я по-прежнему краем глаза видел их обоих. Их костюмы, словно размытые пятна, застили мне зрение.

Трус, прошептали они.

Глава 36

Доза: 2,5 мг. Постепенное уменьшение дозы. Наблюдаем за Адамом относительно негативных реакций на снижение количества препарата.

15 мая 2013 года

Иногда, когда вы говорите, я на самом деле не вникаю в сказанное, пока не попаду домой. Вот и на прошлой неделе, когда вы спросили о приближающемся школьном бале и рассказали, как нервничали при подготовке к первому большому и пышному мероприятию в старших классах, я вроде как перестал вас слушать, потому что у меня не было времени переживать о подобных вещах.

Не расстраивайтесь. Я и Дуайта не слушал, когда он сказал, что собирается пригласить Клару. По-моему, я кивнул или что-то в этом роде, но в действительности я не добавил в разговор ничего полезного.

Я делал вид, что слушаю болтовню Майи насчет платья. Похоже, именно в тот момент она поведала мне, что оно будет голубым и без бретелек. Это оказалась самая «девчачья» из всех наших бесед, но вместо того чтобы как-то выразить благодарность за открытие мне «сокровенной тайны», я тоже не обратил на нее внимания. Я кивал, поддерживал разговор и заставил ее поверить, что у меня очередной приступ головной боли, хотя впервые за много месяцев голова у меня не болела. Я чувствовал себя прекрасно.

Майя никогда не говорила того, что обычно выдают девчонки, когда им кажется, что что-то не так. Шквал вопросов или глупости вроде «Ты на меня обиделся?». Подобные вещи никогда бы не пришли ей в голову, потому что, во-первых, водопад вопросов больше раздражает ее, чем меня, и, во-вторых, она знала, что ничего плохого не сделала.

Когда я добрался до дома, я впервые за много месяцев открыл жалюзи и распахнул окно в своей комнате. Мама говорит, что я всегда старался держать жалюзи закрытыми еще с тех пор, когда был совсем маленьким. Как только я стал дотягиваться до шнура, я все время их закрывал.

Я долго сидел на стуле у письменного стола и смотрел на шедших снаружи людей. По вечерам на нашей улице масса народу. В основном ребятишки, но еще и множество бегунов трусцой и пожилых женщин, выгуливающих своих собачек. Там шумно. Я и забыл, какой шум там стоит. Звуки от шаркающих по асфальту ног раздражают меня, а хруст велосипедных колес по гравию – это как скрип ногтей по классной доске. Но тут я вспомнил, что открыл окно не для того, чтобы слушать. Мне захотелось по-настоящему посмотреть на то, что происходит снаружи.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы туда попасть, но я знал – что-то меня ждет. Рядом со стоящими вдоль тротуара деревьями я смог яснее это разглядеть. Стебли высокой травы рядом с моим домом начали шевелиться, как будто там ползали крохотные существа. Я всегда мог обнаружить грани безумия, если хорошенько присматривался.

Солнце садилось, и улица, от которой я обычно старался спрятаться, начала меняться. Уличные фонари залили оранжевым светом бетон под мощными палисандрами, усеявшими всю землю своими опавшими лиловыми цветками. Потом вдруг из поля зрения исчезли все движущиеся тела, а случайная машина, проезжавшая мимо нашей дорожки, плыла, как в замедленной съемке, словно сидевшие в ней люди знали, что со мной что-то не так.

Я попытался к ним прислушаться.

Почему он так странно таращится из окна? На что он смотрит?

Я не параноик.

Майя прислала несколько сообщений о своем платье, но я на них не ответил, что совсем на меня не похоже. Я раньше говорил ей, что надену любой смокинг, какой только ей захочется. И заберу его до этой субботы.

Но сегодняшний вечер чем-то отличался от других. Я продолжал внимательно осматривать наш район в ожидании, когда произойдет что-нибудь еще. Пока наконец это не случилось.

Все началось исподволь. На улицу не влетает никто из знакомых персонажей, голоса не начинают говорить, но земля вертится у меня под ногами. Я чувствую, как она дышит. Даже темнота становится как-то острее и явственнее. Все оживает.

Доносящийся из-за окна запах звездчатого жасмина напоминает мне о Майе. Она говорит, это ее самый любимый аромат, а мне и в самом деле на полсекунды становится хорошо, прежде чем я вспоминаю о том, что вот-вот со мной произойдет.

Сегодняшнее посещение врачей выдалось не из удачных. Они задавали мне массу одних и тех же вопросов, хотя никому, похоже, и дела не было до прилива моей сексуальной активности. В отличие от остальных 65 процентов шизофреников, участвующих в исследовании, мне на самом деле не становится лучше, о чем врачи уже знают, поскольку мои результаты показали ослабленную реакцию на лечение. Мое тело начало вырабатывать иммунитет.

Они назначили окончательную дату отмены препарата. Доктора не могут рекомендовать его продолжительное применение из-за имеющихся у меня серьезных осложнений на сердце.

И теперь я глядел в окно и слушал, как жужжит мой телефон от эсэмэсок Майи, потому что мне не хотелось отвечать. Ребекка взяла меня за руку.

– Разве не странно видеть, как вокруг тебя рушится мир, и при этом знать, что ты ничего не можешь с этим поделать? Полагаю, что странно.

Оказалось, это говорит Руперт. Он развалился на моей кровати с зажженной сигаретой и выглядел жутко скучающим, а Бэзил тем временем храпел на полу у стены, почесывая яйца.

– Оставьте его в покое, – велел Джейсон.

– А зачем? – поинтересовался Руперт. – Ты погляди на него. Он ведь уже злится. В нем столько злобы, что она буквально рвется наружу. – Он подошел и пристально посмотрел мне в глаза, положив руки на мои плечи. – Ему хочется визжать и крушить все вокруг.

– Да, помощи от тебя не дождешься, – пробормотал Джейсон.

– А мы и не должны помогать, – заявил босс-мафиози, внезапно возникая у окна. – Мы не должны вообще ничего делать. Мы просто рядом. И рядом всегда.

– Да знаю! – заорал я. – Я больше не могу всего этого выносить, мать вашу! И заткнитесь вы! Все! Прошу вас, прекратите разговоры.

Потом все стихло, и остались лишь мы с Ребеккой, слушающие поющие голоса, когда я сел за стол, чтобы ответить на эсэмэски Майи.

Глава 37

Доза: неизвестна.

22 мая 2013 года

Случилось много чего плохого.

Больницы пахнут просто жутко. Вроде как мочой пополам с антисептиком.

Должен вам сказать, что я больше не тот парень, с которым вы встречались. Вы уже знаете, но я чувствую себя обязанным все вам об этом сообщить, чтобы вам стало известно, что и я в курсе. Другой препарат, который мне назначили, вызывает какие-то странные вещи. Когда я только-только сюда прибыл, я обмочил постель. Это один из классных побочных эффектов. Ты на самом деле не ощущаешь, когда тебе надо отлить.

Я не знал, что вы рассказали маме о наших с вами молчаливых беседах, однако мне кажется, это вполне логично. Она вообще-то никому не позволяет иметь от нее секреты. Я просто уверен, что, если бы вы захотели сохранить в тайне от нее эту часть наших отношений, вам бы это не удалось. Мама все знает. Вот почему я посылаю эту запись по электронной почте, вместо того чтобы протянуть вам через стол исписанные листки.

Мне надо любить маму. Даже когда все идет к чертям собачьим, она хочет, чтобы я продолжал свои сеансы с психиатром. Это ее нескончаемый путь, чтобы вновь сделать меня здоровым. Наверное, потому, что она чувствует себя в ответе за то, что дела мои плохи.

– Как там мой мальчик? – спросила она. Как будто ничего и не случилось.

Мама принесла мне мой лэптоп и велела делать то, что я всегда делаю. Я ей ответил, что обычно просто отвечаю на вопросы, которые вы мне задали во время нашего последнего сеанса. А она мне сказала, чтобы я просто придумал эти вопросы.

Я ответил ей как-то так:

– Ну, я уже всю жизнь себе придумал. Почему это должно чем-то отличаться?

Тут мама заплакала, и я тоже. А Ребекка, которая уже ревела, была совсем никакая.

– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я написал.

– Просто расскажи ему о том, что произошло.

– А ты разве ему еще не докладывала?

– Пусть он услышит это от тебя.

– Вообще-то он никогда не слышал…

– Просто напиши, Адам, и все.

Это было ближе всего к тому, до чего она доходила, ругая меня. И я очень огорчился, когда она подняла на меня голос, но появился Пол и увел ее куда-то по коридору попить чаю. Травяного чаю. Она по-прежнему не хочет пить черный чай, пока не родится ребенок. Кофеин, знаете ли. Мамы от многого отказываются ради своих детей.

Закончилось все тем, что мне в конечном итоге ничего не пришлось выдумывать. Между прочим, спасибо вам, что зашли навестить меня. Я толком не знаю, чем они меня сейчас пичкают, но, судя по тому, как вы читали мою историю болезни и качали головой, это что-то очень сильнодействующее, и именно от этой штуки мне не по себе. Я по-прежнему восторгаюсь вашей способностью говорить, пока я молчу. Вы еще не махнули на меня рукой. Паузы после ваших вопросов такие оптимистичные и учтивые, что мне становится почти грустно. Планшетки со стиралками – вещь очень коварная.

Когда вы дали мне такую штуку, а сами начали писать на другой, я на самом деле немного поразился. В том смысле, что вы, наверное, могли бы проделать это несколько месяцев назад и добились бы какого-то большего прорыва, но ведь лучше поздно, чем никогда, верно? Писать вам, когда вы сидели напротив меня, оказалось как-то жутковато. Кстати сказать, почерк у вас ужасный. И еще, вы можете дать мне знать, происходило ли это на самом деле.

Я: Вы настоящий.

Врач: Да.

Я: А как я могу в этом убедиться?

Врач: Никак.

Я: Зачем вы здесь?

Врач: Просто проверить, как у тебя дела.

Я: Но теперь-то я не ваш пациент, доктор.

Врач: Я знаю.

Я: Но вы чувствуете вину?

Врач: Не совсем верное слово.

Я: Боязнь?

Врач: Нет.

Я: Разочарование?

Врач: НЕТ!

Я: Тогда что?

Врач: Злость.

Я: На меня?

Врач: Конечно нет.

Я: Тогда на кого?

Врач: На всю Вселенную.

Я: Я тоже злюсь?

Врач: Хочешь об этом поговорить?

Я: Нет.

Когда мы оба рассмеялись, я впервые улыбнулся с тех пор, когда попал в больницу. Спасибо вам за это, доктор.

Но возможно, нам уже пора смириться с тем фактом, что лучше мне не становится. Чудесный препарат, который изменил мою жизнь, оказался не таким волшебным, как все мы надеялись.

Вы хотите узнать, что произошло на школьном балу, но вам уже все известно. Вам покажется, что я сделаюсь раздражительным, рассказывая вам о том, что вы и так знаете, но теперь я парю в небесах, так что я вам все выложу. Полагаю, вы хотите, чтобы я рассказал об этом своими словами, дабы вы могли раз и навсегда закрыть историю болезни и отметить меня ярко-красной буквой «С», что значит «Сумасшедший». Ну так вот, слушайте.

Я знал, что вскоре препарат у меня снимут, поэтому перед балом я сделал себе небольшой запасец «тозапрекса». Я могу протянуть день, не ощущая эффекта пропущенной дозы, так что в течение двух недель я то и дело пропускал денек-другой.

Я залез в дальний угол шкафа, вытащил все «сэкономленные» дозы и проглотил их разом, потому что мне казалось, будто они избавят меня от подступавших галлюцинаций.

Мама с Полом уже решили, что мне нельзя идти на бал. Это оказалось из той серии, что «для твоего же блага». Мама плакала и внушала мне, что я должен сказать об этом Майе. Вместо этого я отрапортовал им, что уже все ей объяснил. Просто я никак не мог так ее разочаровать.

Я всем наврал и пошел.

Я уговорил Майю заехать за мной, когда мама прилегла вздремнуть. Майя не поинтересовалась, почему мама не просила нас слезно сделать там миллион фоток, как она поступила бы в обычных обстоятельствах. По-моему, ее мысли занимало что-то другое.

Мы вовсе не представляли собой воплощение гламура, подъехав к школе в зеленой «Хонде Одиссей», однако Майю подобные вещи совершенно не волнуют. Она не проявила никакого интереса к тому, чтобы подкатить в наемном лимузине. От всех этих светских штучек ей становится не по себе, так что минивэн вполне сгодился. Там нас встретили Дуайт и Клара. Майя сказала, что потом мы все отправимся куда-нибудь, чтобы поесть сладкого.

Давайте сделаем здесь паузу и обратим внимание на тот факт, что я не заметил, в чем она была одета, и даже не удосужился проверить, прямо ли у меня расположен галстук. Я изо всех сил старался, чтобы меня не вырвало. Моя на удивление отзывчивая подружка этого не заметила, потому что в тот вечер ей было о чем беспокоиться, кроме меня. Нельзя ее за это винить. У девчонок танцы забирают намного больше сил и нервов, чем у ребят. Наверное, она целый день готовилась. Я же выскочил за дверь через двадцать минут после того, как мама прикорнула на диване.

Когда мы вышли из машины, я обогнул капот, чтобы прицепить ей на корсаж букетик цветов (я спрятал его в глубине морозилки, чтобы мама с Полом его не заметили). И собирался сказать какую-нибудь банальность о том, что надо бы занять очередь, чтобы нас сфотографировали, или о том, чтобы положить билеты в ее сумочку, но запнулся на полуслове.

Множество женщин прекрасно выглядят в вечерних платьях, поэтому не совсем справедливо утверждать, что Майя была самой красивой девушкой во Вселенной, но в общем и целом это правда. Она походила на ангела.

Я опишу ее вам на тот случай, если вы никогда не видели ангелов, а еще потому, что настроение у меня очень уж приподнятое, а разговор об ангелах как-то странно греет душу.

Каким-то образом ей удалось сделать так, что ее обычно прямые волосы стали обрамлять ее лицо мягкими ниспадающими локонами. На ней было светло-голубое платье безо всяких там ярких и сверкающих заморочек. Элегантное и с открытыми плечами. Под лифом шла полоска из блестящей ткани, завязанная на спине бабочкой, которая под определенным углом и вправду походила на сложенные крылья.

И я явно был не единственным, кто так думал. Множество голов поворачивалось в нашу сторону. Разумеется, некоторые, наверное, бормотали нечто вроде того, что Майю нужно спасать от шедшего за ней урода-великана, но в большинстве своем люди ахали от восторга.

Вам врачи говорили, что сегодня первый раз за два дня, когда меня не привязывают к кровати и не накачивают успокоительным?

В любом случае я смирился с тем фактом, что кругом наврал, дабы попасть на бал. Я не знал, сколько времени пройдет, прежде чем проснется мама или Пол вернется домой и поймет, что я исчез. Однако я знал наверняка, что они не станут смущать меня, когда сюда приедут. Они просто появятся и станут ждать на задворках спортзала, метая в меня глазами молнии. Это будет страшнейшим проявлением их гнева. Я просто не понимал, что мне в первую очередь нужно беспокоиться о своей реакции.

Майя делала вид, что ее не интересуют танцульки, платья и прочие девчоночьи штучки, но она мертвой хваткой вцепилась в мою руку. Она была счастлива.

Можно закончить рассказ на этом самом месте?

Мне бы хотелось. Поскольку это мои записи, и у меня явно серьезные проблемы и еще чтобы эта история завершилась именно здесь. Потому что мы оба были счастливы и все шло прекрасно. Однако на самом деле все закончилось совсем не так. Если я выправлюсь и стану вести себя хорошо, как думаете, сможем мы провернуть все так, будто после этого момента началась чистая галлюцинация? Может, мы все сделаем вид, что бал еще не состоялся, а? Если все притворятся одновременно, то окружающее станет реальностью.

Я почти вижу ваше лицо. Печальную улыбку, которую вы на себя напускаете, когда читаете нечто, явно свидетельствующее о том, что меня надо упрятать под замок на веки вечные. Вам нужно поработать над тем, чтобы сохранять нейтральное выражение лица. Я был бы доволен, если бы вам вообще стало на все наплевать. Вообще-то мне нравится, когда люди принимают нейтральное выражение лица. По-моему, тогда они ближе к тому, что ощущают на самом деле. Наверное, никто не смог бы так сильно переживать.

Я действительно сумасшедший, но даже я знаю, что на этом месте история закончиться не должна. Я начал ощущать воздействие лекарства через несколько минут после того, как проглотил его. Как-то внезапно и слишком сильно. Майя подумала, что я просто нервничаю, поскольку не люблю большие скопления людей, но я весь покрылся потом, и мне стало тяжело дышать. Это было предупреждение. Мне следовало бы уже отправляться в больницу, но тут объявили медленный танец, и та часть меня, которая хотела, чтобы я оставался нормальным парнем, потащила Майю на танцпол. Мы помахали Дуайту и Кларе, которые неуклюже раскачивались неподалеку.

Танцы в католических школах очень скучные и унылые. С потолка свисали цветные ленты и светящиеся в темноте лампочки-звезды, а нанятый дирекцией диджей включил бивший брызгами в стену стробоскопический фонарь и мониторы, проецировавшие картинки на танцпол. То и дело кто-то из монахинь разводил парочки подальше друг от друга, сердито внушая парням и девчонкам, что между ними нужно оставить место для Святого Духа. И все же Майя прильнула ко мне, а я попытался забыть, что я ненормальный. Это почти удалось, но в конечном итоге они меня все-таки разыскали.

Там собрались все мои воображаемые друзья. Гораздо приятнее называть их так, а не галлюцинациями, верно? Я заметил, как они выстроились вдоль стены, пока я танцевал с Майей. Лица у них, как на подбор, были унылые, и я понял, что им грустно за меня. Никому из них не хотелось становиться тем, чего я боялся. Им даже вовсе не хотелось находиться там.

Этого хотелось голосам.

Во время танца с Майей я услышал, как что-то разбилось. Может, бокал, но я не видел, где именно. Я дернул головой в том направлении, откуда донесся звук, и, наверное, по чистой случайности потянул за собой Майю, потому что она спросила, все ли со мной в порядке.

– Все нормально.

– Пойдем-ка присядем. Тебе нехорошо, – сказала она.

– Нет, хочу дальше танцевать.

– У тебя разболелась голова. Нам надо на минутку присесть.

– Да нормально все со мной.

Я позволил ей дотащить себя до стола у края зала, когда от звука, похожего на рев прибоя, у меня заложило уши и перехватило дыхание. Я рухнул на оказавшийся ближе всех стул.

– Мы уходим. Что-то случилось. Ты весь мокрый от пота.

– Все нормально. Ничего не случилось.

Даже говоря эти слова, я знал, что Майя мне ни за что не поверит. Для нее одно дело – не знать, что именно со мной происходит, и совершенно другое – не обращать внимания на чьи-то проблемы. К тому же у меня уже затряслись руки, когда в противоположном конце танцпола я заметил Йена, пристально смотревшего на нас.

И вот тут обрамлявшие танцпол мониторы прекратили вспыхивать и сверкать. На всех десяти дисплеях запустилось совсем другое видео, когда перестала играть музыка. На видео был я.

Я высветился на всех экранах, блюя в писсуар и молотя кулаками по раковине, крича «ПОШЕЛ ВОН!» третьекласснику с вытаращенными глазами и трясущимися руками. Кто-то все это записал.

И внезапно я не смог дышать.

– Адам? – прошептала Майя, пытаясь положить мне руку на спину. – Что происходит?

И тут вступили голоса.

Чего он ждет? Ему же надо бежать. Теперь все всё знают. Ему нужно мотать отсюда.

Это все Йен сделал. Он ведь намекал, что знает мою тайну, а теперь у него появились доказательства! И видела их вся школа. Вот он я. Урод, выставленный на всеобщее обозрение. И в первую очередь – Майи.

Я увидел, как к нам побежал Йен, и мое тело мелко задрожало. Я четко знал, что надо шевелиться, но не успел хоть что-то сделать, как Йен превратился в нечто иное, что-то темное и неестественное, плавно скользнувшее по полу и бросившееся мне на грудь.

Мне тяжело излагать подробности того, что произошло дальше, поэтому я перескажу вам то, что говорила мне мама. Видимо, она все узнала от сестры Катерины, которая прибыла, чтобы вознести надо мной молитвы, когда я впервые здесь оказался. Я был не в себе, так что ничего особо не помню.

Услышать это от мамы было куда хуже, чем припомнить самому. Мне пришлось постоянно выпытывать у нее подробности, пока она не поведала мне всю историю.

– Ты долго кричал и визжал, прежде чем позволил кому-то к себе приблизиться, – сказала она.

Этого я вообще не помню, поэтому очень странно, что я все еще могу сгорать от стыда, верно?

– А на кого я кричал?

– Не знаю. – Однако по тому, каким тоном мама это произнесла, я все понял. Она хотела сказать, что знает: я кричал в пустоту.

– Я кого-нибудь ударил?

– Нет, – прошептала она, прикоснувшись к моему лицу.

– Врунья, – заявил я. Она состроила свою фирменную гримасу «разжеванный лимон».

– Ты столкнул ее на пол, милый. Но с ней все в порядке.

Я помню, как выставил руку, чтобы не дать чему-то в меня врезаться. Я отшвырнул это от себя и со всех ног бросился бежать в противоположную сторону. И я понятия не имел, что это оказалась Майя.

Я потерял над собой контроль и столкнул Майю на пол! И пока я был поглощен «схождением с ума», не нашлось никого, кто сказал бы ей, что происходит. Никого, кто смог бы все объяснить.

– Она все знает? – спросил я. Мама кивнула, смахнув слезы с моей щеки. Она долго держала меня за руку.

– Я ей рассказала, дорогой мой.

Плакал я долго, но не сердился на нее. Я не говорил маме, что не ее это дело – хоть что-то рассказывать Майе. Она предоставила мне массу возможностей сделать это самому, а я так и не смог, поэтому в конечном итоге маме выпало сделать грязную работу. Мне хотелось одного – чтобы она постоянно твердила мне, что с Майей все нормально и я ее не ударил. Казалось, что каждый раз, когда мама это повторяла, все это нереально, и мне нужно услышать ее слова вновь и вновь. О бале мама больше ничего не говорила. Как и о том, что я выпил лекарство, когда мне нельзя было этого делать. О том, как я наврал ей с Полом и подверг себя опасности. Я уже говорил вам, что мама из тех людей, которые заставляют тебя ощутить свою значимость. Именно так. Но она также и из тех, кто заставляет тебя захотеть почувствовать беспомощность, потому что очень приятно, когда о тебе заботятся.

Через некоторое время мама сказала мне, что ребенок внутри нее шевелится, и спросила, не хочу ли я поговорить с ее животом. Я лишь отрицательно покачал головой и поинтересовался, где Пол. Он ждал в коридоре. Давал нам побыть наедине.

Наверное, не очень легко держать кого-то за руку, когда тот весьма ограничен в движениях. И в списке хреновых обязанностей, которые приходится выполнять как родителю, на одном из первых мест стоит то, что нужно рассказывать своему ребенку, что произошло в те минуты, когда он лишился рассудка.

Мама сообщила мне, что Майя пыталась навестить меня, когда я лежал в палате интенсивной терапии, но это запрещено внутренним распорядком больницы. Только члены семьи. Когда меня перевели сюда, я не захотел ее видеть. На самом деле мне просто не хотелось, чтобы она видела меня.

Но вот ее маму я увидел.

Помните, я говорил вам, что она работает медсестрой? Она зашла проверить мои капельницы, но не произнесла ни слова, пока управлялась с ними. Мне не хотелось ей ничего говорить, но сдержаться я не смог. У нее были глаза Майи.

– Можете ей передать, что я очень жалею о случившемся? – прошептал я.

– Ты можешь сам ей это сказать.

– Я не могу больше с ней видеться. Не в таком состоянии.

Она взглянула на меня.

– Твое состояние никак не влияет на речь. Ты сам можешь ей это сказать.

– Послушайте, – отозвался я, – теперь вы знаете, что со мной. Вы знаете, что это не лечится. Я на всю жизнь таким останусь. Я действительно тот бойфренд, какого бы вы хотели для нее?

Она несколько секунд внимательно рассматривала меня, а потом направилась к двери, катя перед собой тележку с инструментами. И произнесла:

– А вот это зависит не от меня.

Потом она закрыла за собой дверь, оставив меня в одиночестве, дабы я в полной мере мог оценить, насколько Майя «белая и пушистая» по сравнению со своей мамой.

Чуть позже я смог отрывочно припомнить то, что произошло. Даже своим затуманенным таблетками и уколами разумом я вспомнил выражение лица Майи, когда я толкнул ее. Забавно, когда в памяти всплывают такие мелкие детали. Как у нее вытянулось лицо, когда она упала. Как расширились ее глаза, как вытянулись вперед руки, когда она глядела на меня уже с пола. Наверное, я походил на жуткое чудовище. И вот тогда-то я и побежал.

Далеко мне уйти не удалось, это факт. Сам удивляюсь, как я исхитрился домчаться до туалета между церковью и залом, чтобы там меня вырвало. Слова по-прежнему красовались на стене сортира, и я еще задался вопросом: то ли их не могли отскрести, то ли монахини оставили их в качестве напоминания.

ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ.

Не будь гомиком.

Это все как-то сходилось. Вместе они звучали как условная фраза. По отдельности получалось так, что один парень хороший, а другой – придурок. Но самое поразительное то, что лишь одним словом весь смысл можно переиначить. «Иисус любит тебя, но не будь гомиком». Вся штука в том, как ты это прочитаешь.

«Иисус любит тебя» по существу означает «Будь самим собой». «Не будь гомиком» – несет осуждение. Фразы противоречат друг другу, как, похоже, и все остальное в жизни. Слышишь одно, и это вселяет в тебя надежду, слышишь другое – и оно лишает тебя ее.

Будь тем, кто ты есть.

Но не так. Чем или кем угодно, кроме самого себя.

Вот что я подумал, когда меня снова вырвало. Но после этого я однозначно отключился.

Раздались шаги. Я помню, что Ребекка держала меня за руку в машине «Скорой», и подумал: как же странно, что я не услышал маминого голоса. А услышал голос Пола. Что-то на задворках сознания уверило меня в том, что он плачет.

Он беспрестанно твердил, что все будет хорошо.

– Я позвоню маме, когда мы приедем в больницу. Тебе не нужно ни о чем волноваться. Я с тобой.

Я позволил ему взять себя за руку, потому что – что мне еще оставалось делать? Пол взял меня за ту руку, которую уже держала в своей Ребекка. Она бросила на меня быстрый взгляд, словно хотела, чтобы я что-то сказал. То, что, как мы оба знали, я хотел спросить.

– Ты ведь не настоящий, да?

Вот глупость-то. Но когда Ребекка покачала головой, мне стало тяжело, словно я в первый раз усваивал это.

– Я настоящий, Адам.

Ответил, конечно же, Пол. Я больше ничего не говорил, а просто позволял ему крепко сжимать мою руку.

Держу пари, вы думаете, что все эти месяцы терапии и экспериментального лечения пошли псу под хвост, поскольку в конце концов я сделался еще безумнее прежнего. Если вам будет приятно это услышать, то вам по-прежнему платят. И вправду очень любезно с вашей стороны, что вы навестили меня в больнице. Это я уже говорил, так? А еще очень хорошо то, что я всегда могу определить, что вы не галлюцинация. Моему воображению не под силу сотворить такую прическу или штаны.

Глава 38

29 мая 2013 года

Трус.

Именно это я и думал.

Да, Майя по-прежнему звонит, пишет эсэмэски и пытается навестить меня, но я не отвечаю. И сказал сестрам, чтобы ее ко мне не пускали. Только последний раз, когда я проснулся, то обнаружил, что она сидит у моей кровати.

Я был под кайфом от чего-то такого, что мне дали, поэтому с минуту не знал, что и думать. И решил, что лучше всего – это проверить.

– Ты настоящая? – спросил я.

– Да, – ответила она. Я заметил, что она плакала. Глаза у нее покраснели, и она ломала лежавшие на коленях руки так, словно пыталась выдавить кровь из кончиков пальцев. Потом она подняла на меня глаза, и тут я увидел… Еле заметный проблеск понимания, которого до бала там не было. Та крошечная вспышка осознания, говорившая о том, что теперь ей все известно. А я ничего не мог поделать, чтобы хоть что-то повернуть вспять.

– И давно ты знаешь, что со мной что-то неладно? – спросил я. Мы оба знали, что отрицать это бессмысленно. Майя быстро вытерла рукавом уголки глаз.

– Я не знала, что это на самом деле, – ответила она. – Я просто заметила, что у тебя головные боли. А иногда глаза у тебя были такие, словно… ты что-то видел.

Она снова поглядела на меня, и в горле у меня засвербело, но как бы мне ни хотелось, я не собирался реветь у нее на глазах. Ни за что.

– Почему ты ничего мне не сказал? – спросила Майя.

– Я не хотел, чтобы ты знала, что я псих.

Мне вдруг стало совершенно ясно, как я выгляжу перед ней. Вчера у меня были налитые кровью глаза. Интересно, а сегодня они такие же? Волосы у меня спутались на одну сторону, и сзади на шее я ощущал липкое потное пятно.

– Но как ты мог хранить это втайне от меня? – спросила Майя.

– Я от всех это скрывал.

– А я-то думала… – Она замялась. – Я-то думала, что я не такая, как все остальные.

Она взглядом искала что-то в моем лице. Здравый рассудок. Понимание. Я сам толком не знал, что именно, но когда Майя снова опустила глаза и принялась плакать, я понял, что она этого там не нашла. Я сделал глубокий вдох.

– Нет, – произнес я. – Ты ничем не отличаешься от остальных. Ты бы всегда меня боялась.

– Адам, это несправедли…

– Несправедливо?! – крикнул я. – Ты и вправду думаешь, что хоть что-то из этого справедливо? Или ты думаешь, что справедливость имеет отношение к тому, что со мной происходит?

Она покачала головой, и по ее щекам потекли слезы. Я ее напугал. Я понял это в ту же секунду, когда поднял на нее голос. Она вздрогнула. И я осознал, что виноват в этом я. Я действительно чудовище.

– Пожалуйста, Адам, давай об этом поговорим, когда тебе станет лучше. Тебе и так много пришлось пережить.

– Станет лучше, – пробормотал я. – Психованность – это то, что не лечится, Майя.

– Просто позволь мне помочь тебе.

– Нет! – крикнул я, и снова нарочно. – Я уже и так тебе слишком много позволил.

– Пожалуйста, Адам… – произнесла Майя, и впервые ее голос прозвучал так же робко, как она и выглядела.

– Просто уходи, – ответил я. – Лучше всего, если ты просто уйдешь.

Не имело никакого значения, что я внезапно услышал все голоса, затараторившие одновременно, или что выпущенные из пистолетов мафиози пули заставили меня задергаться на кровати. Я нажал кнопку вызова сестры, а Майя встала и ушла, продолжая плакать.

И вот тогда-то до меня дошло, что на самом деле я не был психом. До того момента, как заставил ее расплакаться.

Вообще-то я вздохнул с облегчением оттого, что Майе все рассказала мама. Значит, мне не придется этого делать. Не придется снова видеть ее, если я сам не захочу. Я могу даже притвориться, что никогда ее и не видел. В конечном итоге это не имеет значения. Я уж никак ей не гожусь.

Очень приятно, что ваши вопросы по-прежнему довольно-таки тупые. Вы просите меня рассказать, что говорят голоса. Это похоже на нечто такое, что хочет знать мама. И я не уверен, что смогу вам это передать, поскольку иногда это даже не слова. Просто какие-то скрипучие звуки, переходящие в ничто. Иногда голоса просто звучат злобно, и я не могу перевести эти звуки. Даже Ребекка ведет себя по-другому.

Я пробуду в больнице еще несколько дней, и она, похоже, по-настоящему из-за этого переживает. Она долго и упорно прячется, когда в палату заходят люди. Я внушаю ей, что ее никто не видит, а она просто качает головой.

Хорошо здесь то, что я снова могу спать. В свое удовольствие. Я уж и забыл, как же здорово дать себе умереть на десять часов. Единственное, что хреново, – это когда просыпаешься.

Да, я переживаю из-за того, что не вернусь в школу. Ужасно переживаю. Меня прямо рвет на части при мысли о том, что мне не придется высиживать лицемерно-наставительные лекции о воображаемой духовности и людях, пожертвовавших собой во имя Бога.

Нет, мне не грустно. Я не какой-то там плакса-размазня. Я не жалею себя и совершенно не собираюсь рассказывать вам то, о чем сейчас думаю, потому что, во-первых, я не знаю, как вы распорядитесь этой информацией, и во-вторых, я просто не хочу.

Я снова дома, что вам уже известно. В понедельник ко мне заявился Дуайт в теннисном костюме, выглядя, как всегда, бледным.

– Хочешь подавать первым? – спросил он.

А я лишь уставился на него.

– Эй, алло? – произнес Дуайт.

– Братан, я не могу сегодня выйти сыграть в теннис. Разве мама тебе… все не рассказала? – Я знал, что наши мамы уже успели поговорить, но момент настал жутковатый. Нет, я не могу выйти поиграть. Сейчас я сумасшедший.

– Рассказала.

– Тогда зачем ты пришел?

– Сегодня понедельник. По понедельникам мы играем в теннис. – Он поставил на пол свой рюкзачок и начал выгружать из него всякие штуки.

– Ладно, но ты и понятия не имеешь…

– Очень даже имею.

– Тогда зачем ты здесь?

– Сегодня понедельник, – повторил Дуайт таким тоном, словно ничего и не случилось, и это оказалось самым логичным и разумным ответом в мире.

– А я – психованный шизофреник, у которого галлюцинации и который слышит голоса.

– Я знаю. Мне мама все рассказала. – Он вздернул брови.

– Дуайт, я не пойду играть в теннис.

– Хорошо, – согласился Дуайт. – Поэтому-то я вот это и принес. – Он вытащил из рюкзачка игровую приставку и начал подключать ее к телевизору в гостиной. – Здесь поиграем.

– Я хреново в видеоигры играю, братан.

– И в теннис тоже не лучше. Хочешь подавать первым?

Не успел я и рта раскрыть, чтобы ответить, как он запустил игру и протянул мне белый пультик. Я секунд двадцать таращился на Дуайта, прежде чем взял в руки пульт.

Так что мы какое-то время играли в теннис посреди гостиной. Джейсон сидел позади нас, вмявшись голым задом в диванные подушки. Ребекка расположилась рядом с ним. Оба следили за нашей игрой так, словно это самый потрясающий матч, который они только видели.

Потом мы поели шоколадных бисквитов «Орео», и Дуайт собрал свои вещи. Он ни слова не проронил о том, что я псих. Как будто это не имело никакого значения.

Мне очень не хватает готовки. Все ножи и острые предметы убрали и спрятали где-то в неустановленном месте. Прямо как по программе защиты свидетелей.

Исчезло все, чем, по их мнению, я могу пораниться. Не совсем понимаю, что, как им кажется, я могу сотворить с кисточкой для обмазки пирожков и прочей выпечки, но она тоже исчезла.

Они каждый вечер заказывают еду на дом, потому что маме нельзя долго находиться на ногах. Пиццу. Тайские, итальянские блюда. Это неплохо, но я люблю готовить себе сам. Мне нравится выбирать ингредиенты. Мне от этого становится хорошо. Я догадываюсь, почему мне этого нельзя. И все понимаю. Я просто жалею, что мне нечем заняться. Я чувствую себя бесполезным, и именно поэтому я сорвал зло на Поле.

Не удивляйтесь. Это оскорбительно для нас обоих. Я не из тех храбрецов, которые страдают в одиночестве и в молчании. Когда мне плохо, об этом знают все, и я сам так устраиваю. Пол пытался объяснить, почему я не могу приготовить ужин, и, по-моему, я заявил, что еда, которую он мне дает, отравлена. Он спросил, с чего я взял, что он на такое решится.

– Потому что ты мне не отец! У тебя родится нормальный и здоровый ребенок, и у него не будет никаких отклонений. Тогда какого черта тебе хотеть рядом кого-то вроде меня? На твоем месте я бы тоже меня отравил!

Когда я орал на Пола, я понял, что я сволочь, и вот по каким причинам. Самая главная – что я до сих пор не ответил ни на одно из сообщений Майи с того момента, как она навещала меня в больнице. Мама пока с уважением относилась к моим желаниям, и я сказал ей, что не хочу никого видеть. Но я знал, что надо делать. И хотя писать ей по электронной почте – малодушие, однако это самое лучшее, что я мог сделать в сложившихся обстоятельствах.

Дорогая Майя!

Прости меня. Мне нечего сказать, чтобы все выглядело хоть чуточку лучше, но мне все-таки захотелось это высказать.

Я не хотел, чтобы ты что-то узнала, потому что не желал, чтобы ты боялась. Эгоистично, конечно, но я не мог вынести мысли, что ты станешь вести себя по-другому, осторожно и аккуратно. Особенно потому, что именно мне требовалось быть осторожнее. Было ошибкой влюбиться в тебя, и мне следовало бы это знать с самого начала. Ни одно лекарство никогда меня не вылечит.

Не надо мне было ничего от тебя скрывать. Ты заслуживаешь лучшего, и я искренне надеюсь, что ты это лучшее обретешь.

Я люблю тебя.

Адам.

Я впервые за все время сказал ей, что люблю ее. Какой же я урод.

Когда я нажал «Отправить», то сделал вид, что писал кому-то, кого я раньше никогда не видел. На какое-то время это почти сработало. Я уселся на пол в своей комнате рядом с Ребеккой, Рупертом, Бэзилом и еще несколькими знакомыми безымянными галлюцинациями. Джейсон прислонился к двери гардероба, а босс-мафиози расположился за моим письменным столом, внимательно меня изучая, потому что сам никогда бы не сел на пол.

Мне хотелось сказать им, что все они нереальны. Мне хотелось наорать на них и обвинить их в том, что я потерял Майю, но я слишком устал.

– Эй, Ру? – произнес я.

– Да, дружище? – отозвался он, подаваясь ко мне.

– Ребята, вы можете мне спеть?

Тут мои голоса ушли, и я толком не знал, когда они вернутся. Я даже не был уверен, смогут ли Руперт с Бэзилом принимать заявки, или же они в состоянии спеть что-нибудь другое, кроме «Мальчика Дэнни». Мне не очень-то много известно о личной жизни моих воображаемых спутников. Но я попросил, потому что мне так захотелось, и подумал: Какого черта? Я просто собирался ощутить всю чертовщину, до какой только мог дотянуться.

Поэтому я стал тихонько подпевать себе под нос, когда Руперт завел песенку под названием «Стаканчик на прощание». Что-то такое, что я однажды услышал в старом фильме. Бэзил насвистывал. Ребекка держала меня за руку. А босс-мафиози впервые не пытался ни во что стрелять.

Глава 39

5 июня 2013 года

Разумеется, я чувствую себя прекрасно. Мама по-прежнему заставляет меня вам писать, хотя наши беседы с глазу на глаз и закончились. Мне казалось, худший побочный эффект от чудесного лекарства – это бессонница, но я бы с радостью предпочел бессонницу воздействию той дряни, которую мне теперь дают и от которой шатаешься, словно ходячий мертвец. Я так устал, что даже не заметил, как Майя прошествовала в наш дом, пока она не остановилась прямо передо мной. Она выглядела не так, как в нашу последнюю встречу. Ощущалась в ней некая напряженность, словно она в любой момент готова была вспыхнуть или взорваться. А может, это мне все показалось из-за лекарств.

Пол с мамой тут же прибежали, когда Майя начала кричать. Ну, прибежал-то Пол. А мама кое-как проковыляла по коридору, придерживая живот обеими руками.

Раньше я вообще никогда не видел Майю такой злой. Если бы это не выглядело ужасающе, то смотрелось бы прекрасно.

– Ты не оставил мне выбора, – заявила она.

Я ничего не ответил, поскольку толком не знал, настоящая она или нет. Именно Пол спросил ее, что она здесь делает. Майя подняла руку, требуя тишины, и Пол подчинился. Трудно не поразиться подобному поведению. Затем она снова повернулась ко мне и повторила:

– Ты не оставил мне выбора.

– Какого выбора?

– Ты просто решил, что знаешь, чего я хочу.

– Майя, все не так просто.

– Это не имеет значения.

– Как так – не имеет значения?

– Адам, ты величайший придурок из всех, кого я только видела в своей жизни! – прокричала она.

– Знаю.

Это на секунду осадило ее. Я чувствовал, что Майя нарывается на скандал. Но у меня не было никаких причин с ней ругаться. И если честно, ее ругань потрясла меня куда больше, чем ее крики.

– Ты мне соврал.

– Прости, – ответил я.

– Не надо извиняться. Просто не делай того, за что потом приходится просить прощения.

– Ну, это не…

– Я еще не закончила.

Майя выглядела слегка одержимой. Краем глаза я заметил, как мама опустилась на стул за кухонным столом, а Пол прислонился к холодильнику. Я-то рассчитывал, что они выведут Майю из дома, извинившись перед ней за меня, но, похоже, они решили предоставить мне самому со всем этим разбираться. Об уединении и покое и речи быть не могло.

– Почему ты ничего мне не рассказал?

По-моему, в этот момент я бросил умоляющий взгляд на маму, которая лишь покачала головой и уставилась в пол. Выпутывайся сам.

– Да ладно тебе, Майя. Ты сама знаешь почему. Я же тебе говорил.

– Я заслуживаю большего, чем неуклюжая отговорка и электронное письмо, Адам. Давай, рассказывай.

– Я не могу это объяснить, – соврал я, но честно отвечать мне не хотелось.

– А ты попробуй, – напирала Майя. Ее губы сжались в тонкую нитку. Ну, пришлось попробовать.

– Ты знала об экспериментальном препарате, на котором я сидел? О том, что моя мама тебе рассказывала.

Она кивнула.

– Я думал, что если он мне поможет, то мне никогда не придется выкладывать тебе всю правду.

– И в чем эта правда состоит?

– Наверное, я всегда буду видеть то, что не надо, и слышать то, что не должен, и лекарства не спасут. Возможно, ни одно из них не поможет мне так, как экспериментальный препарат, а больше я его принимать не могу, потому что это слишком опасно. Я останусь сидеть на мультитерапии, пора врачи не найдут верное соотношение… И я, может быть, никогда толком не поправлюсь.

– Но ведь в конечном-то итоге они найдут это верное соотношение. Мы сумеем с этим справиться.

– С моей стороны нечестно просить тебя с этим справляться.

Похоже, ей было совершенно все равно, что рядом по-прежнему находились мама с Полом. Я уж и забыл, как классно с ней целоваться, и до того момента не до конца понимал, как же мне ее не хватает. Когда мы оторвались друг от друга, Майя отбросила волосы с моего лица.

– Я не прошу честности или справедливости. Никто их не получает. И кто сказал, что именно тебе решать, с чем я смогу или не смогу справиться? – спросила она.

– Я.

– Ну, тогда ты идиот.

– Майя…

– В письме ты написал, что любишь меня. Это правда?

Мне хотелось сказать «нет». Я должен был сказать «нет». Но я не мог больше ей врать.

– Да.

– Тогда сейчас только это и имеет значение, потому что я тоже тебя люблю.

И тут я произнес, наверное, самую идиотскую фразу за всю свою жизнь:

– Мне все равно, настоящая ты или нет.

Вы находите в этом хоть какой-то смысл? Я знаю, что мы пока прекратили сеансы и можем вообще прервать регулярное общение, пока другие врачи не найдут смесь, которая мне поможет. Но я просто сгораю от любопытства: что же вы на самом деле думаете обо всем, что я вам наговорил? Не могу сказать, чтобы эти лечебные сеансы хоть как-то мне помогли. Но опять же – я относился к ним не с полной серьезностью. Поэтому не скажу, что они мне и навредили.

Глава 40

12 июня 2013 года

– Что ты видишь? – задала Майя свой новый любимый вопрос.

– Ничего.

– Ты уверен?

– Нет. Конечно, не уверен. Я же псих.

– Ты мне скажешь, если что-то увидишь?

– Наверное. – Майя терпеть не может, когда я отвечаю вот так.

– Еще голоса. Ты их сейчас слышишь?

– Да.

– И как они звучат?

– Прямо сейчас они звучат, как твой голос.

– Идиот.

– Знаешь, в глубине души мне казалось, что ты будешь добрее ко мне теперь, когда знаешь, что со мной не все в порядке.

– Ну, тогда это делает тебя и психом, и тупицей.

Моя подружка – совсем не милая. Она не из тех, кто стал бы выпекать мне печенюшки или нараспев соглашаться со всем, что я говорю. И она по-прежнему много времени уделяет разговорам о вещах, которые не очень-то идут мне на пользу. Однако она каждый день появляется у нас дома после школы и приникает ко мне, пока делает уроки. Иногда она ничего не говорит. Просто работает. И довольно часто поглядывает на меня, прищурившись, словно пытается рассмотреть выплывающий из моих ушей туман безумия. Когда ей это не удается, она продолжает делать то, чем занималась.

Я чувствую вину за то, что позволяю ей любить себя. Вот удивил, а? Да знаю я. Только не говорите мне, что я не должен так поступать, и, бога ради, не внушайте мне, что никто не «позволяет» кому-то себя любить. Потому что я – позволяю. Я позволяю ей любить себя так, как девчонка позволяет парню пригласить ее на ужин. Я не противлюсь этому. Я просто принимаю то, что произойдет, расслабляюсь и даю всему идти своим чередом. Потому что Майя нужна мне больше всего на свете. Нездоровые мысли, да? Вы должны сказать, что это нездоровые мысли. Так валяйте. Я сделаю вид, что именно так вы и говорите.

Время от времени я как бы между прочим упоминаю о сексе – а почему бы и нет? Меня ведь уже записали в придурки. Так что я могу спокойно вывалить то, что на уме. Просто чтобы Майя знала, что там все работает нормально, и мы могли бы… ну, сами знаете… если бы она захотела.

Но она не хочет. До тех пор, пока мы не найдем оптимальный препарат. И она права, но все же… Удочку забросить стоило, и от этого поиски оптимального препарата становятся еще более отчаянными и напряженными.

Майя дала мне слово, что ничего не изменилось, и по большей части оказалась права. Она не стала относиться ко мне по-другому, просто прекратила спрашивать о головных болях. Теперь она проводит небольшое исследование по поводу новейших лекарств и сравнивает свои записи с мамиными данными, что довольно жутковато.

Я не скажу вам, что сегодня чувствую себя прекрасно, поскольку это не так. Но могло быть и хуже.

Как прекрасно слышать слова «Я люблю тебя» от кого-то, кого здесь быть не должно…

Сегодня выдался плохой день. Я снова без всякой причины наорал на Пола. Сам не пойму, отчего я так разозлился. Причем до такой степени, чтобы обругать человека, который не сделал ровно ничего плохого. Голоса беспрестанно твердили: Может, нам следует подумать о том, чтобы послать его туда, где с ним смогут справиться? Но в этот раз Пол не говорил ничего подобного.

Я видел, что оскорбил его, но мне было наплевать. Меня всего трясло, а он казался мне чужаком в моем доме. Он не любил меня и не желал мне добра. Он просто хотел, чтобы я успокоился.

Чуть позже ко мне зашла мама и положила на письменный стол письмо в аккурат рядом с сандвичем с арахисовым маслом и фруктовым желе, который она мне соорудила несколько часов назад. Ей вообще-то нельзя разгуливать по дому – врач прописал ей полупостельный режим, – но Пол уехал в магазин за продуктами, так что она быстро вошла, чмокнула меня в лоб и исчезла.

Она знала, что у меня нет настроения говорить. Я в последнее время вообще не в настроении. И читать у меня настроя тоже не было, однако захотелось узнать, что же там в письме.

Писали его несколько месяцев назад, стояла дата: 20 декабря 2012 года. Оно было от Пола архиепископу.

Начнем с того, что мне не нужно бы писать это письмо. Епархия не предоставила ни одного юридического документа, дающего вам право публично разглашать факт умственного расстройства несовершеннолетнего, не имевшего никаких проявлений насилия. Вместо этого вы в подкрепление своей точки зрения сделали ставку на предрассудки и страх. Я бы посоветовал вам быть осторожнее, поскольку подобные аргументы становятся отличительной чертой католической церкви.

Сердце мое скорбит по жителям города Ньютауна, штат Коннектикут. Они суть жертвы бессмысленного преступления, совершенного заблудшей душой. Моя жалость к стрелявшему представляет собой лишь сожаление о том, что он не получил должного медицинского лечения, в котором столь остро нуждался, однако она никоим образом не включает в себя потворствование его действиям или снисхождение к ним.

В предшествующих письмах я уже объяснял, какие меры предприняла моя семья для лечения этого заболевания и для наиболее полного понимания того, в какой именно помощи нуждается Адам. Не существует никакого превратного толкования данного факта. О каждом этапе лечения своевременно сообщалось, и отнюдь не оттого, что это от нас требовал закон, но потому, что в интересах Адама в возможно полной мере информировать имеющих к нему отношение взрослых.

Вы угрожали, да, угрожали исключить Адама из школы, поскольку одно находящееся среди вас лицо уже разгласило конфиденциальную информацию родителю, занимающему высокое положение, некоему лицу, считающему, что факт наличия шизофрении подлежит обращению на него внимания общественности.

Вероятно, они полагают вполне подобающим силой выдавить Адама из школы или же поставить вопрос о его посещении учебного заведения на голосование? Или, возможно, они не успокоятся до тех пор, пока его не оградят решетками от всех остальных, словно зверя в музее-заповеднике.

Я впервые увидел Адама, когда ему было одиннадцать лет. Он мог бы полностью отринуть меня, но он так не поступил. Приняв меня в своей жизни, он научил меня тому, что быть родителем – значит стать тем, в ком дети нуждаются больше всего. Теперь же я нужен своему сыну, чтобы защитить его от недалеких людей, движимых страхом.

Я глубоко верю, что вы обретете искомое вами наставление и вынесете справедливое решение по этому делу.

Храни вас Господь.

Пол Тиволи.

Партнер в «Скиннер, Болтон, Хоррокс и Тиволи».

Прежде чем вы спросите меня, что означает для меня это письмо, я вам скажу: нет ничего особенного в том, что я расплакался, поскольку я сейчас часто плачу. Это новое лекарство, которым меня теперь пичкают, довольно сильное, и среди наиболее распространенных побочных эффектов присутствуют апатичность, эмоциональная неустойчивость и пониженное половое влечение. Так что слезы – это нормально, но я все-таки не ожидал, что письмо на меня так подействует. Раньше он никогда меня так не называл. Своим сыном. Словно я ему принадлежу.

Когда я выбрался из своей комнаты, мама уже спала, но Пол еще не ложился. В последнее время он всегда засиживается допоздна.

Я смотрел, как он сооружал сандвич с арахисовым маслом и фруктовым желе, и понял, что это предел его способностей сделать себе что-нибудь поесть. Он даже не выровнял ломтики хлеба перед тем, как сжать их. Словно оставленный без присмотра младенец.

Когда он заметил, что я стою в дверях кухни, то сказал «Привет!», словно я чуть раньше не наорал на него без всякой причины. Словно я просто зашел в кухню, и все. Я тоже произнес «Привет». Потом тишина. Несколько секунд я стоял, полностью отдавая себе отчет в том, насколько безумный у меня вид. Совершенно убитый тем, насколько нормальным выглядел Пол в незаправленной рубашке и с уродским сандвичем в руке.

Он разрезал его по диагонали и протянул мне половинку, положив ее на салфетку. Я взял, и мы начали молча жевать. Закончив с едой, я вытащил из кармана письмо и толкнул его по столу в сторону Пола.

– Прости меня, – произнес я.

Я хотел сказать «Прости, что наорал на тебя», но решил высказать всеобъемлющее «прости». Прости, что я псих. Прости, что сорвался на тебя. Прости, что никто не научил тебя делать сандвичи. Прости, что от этого не легче.

Пол пару секунд разглядывал меня, потом выдохнул и улыбнулся:

– Все нормально, Адам.

И на минуту мне показалось, что так оно и есть. Он по-дружески потряс меня за плечо и отправился спать.

Я понял, что мама оказалась права. Еда должна что-то значить. Даже неуклюжие сандвичи Пола с арахисовым маслом и фруктовым желе.

Глава 41

19 июня 2013 года

Меня не было в палате, когда она родилась. Пол извинился за меня, потому что он нормальный парень, а маме было уж совсем не до того, кто там находится в родильной палате. Какое-то время я сидел в комнате ожидания вместе с этой мегерой, мамашей Пола.

Она говорила всем, кто готов слушать, что ожидает рождения первой внучки, как и положено добропорядочной пожилой даме. Люди улыбались в ответ, приносили свои поздравления, говорили, как все это замечательно, и убирались прочь. Тогда, когда никто на нас не смотрел, она бросала на меня испепеляющие взгляды, от которых я должен был сквозь землю провалиться лишь оттого, что живу. Но ничего у нее не выходило. Я просто ей улыбался.

– Вы слышите их? – прошептал я.

– Слышу кого? – не поняла она, оглядываясь, дабы убедиться, что нас никто не подслушивает.

– Ангелов. Они снова поют. И они такие прекрасные. Разве вы их не видите? – И тут я состроил ей свою лучшую психованную рожу. Как Николас Кейдж почти в каждом своем фильме.

После этого она не произнесла ни слова. Я впервые почувствовал себя счастливым оттого, что я псих.

Кстати говоря, я ошибся. Большинство новорожденных младенцев – это уродливые и бесформенные кусочки плоти. Но только не она.

Пол тотчас же дал мне ее на руки. Прекрасную, крохотную и розовенькую.

Она кричала во все горло, когда Пол передал ее мне, но как только я на нее поглядел, она сразу все поняла. Она догадалась, кто я такой. И совершенно не важно, что в помещении стоял жуткий запах или что мамаша Пола переводила встревоженные взгляды с малышки на своего сына и обратно и одними губами говорила, что кто-то должен отогнать меня от малышки к чертовой матери. Мы были вместе, и в этом присутствовало нечто, приводящее в трепет. В том смысле, что я теперь ее старший брат. Забавно, как быстро можно кого-то полюбить.

Мамаша Пола заявила, что малышка – это вылитый отец, а я пребывал в хорошем настроении, так что не назвал ее идиоткой.

Через несколько часов появилась Майя, чтобы поглядеть на новорожденную. На руки ее взять она не захотела, но и неприязни тоже не выказала. За что ей большая похвала. Она коснулась пальцем крохотного кулачка и улыбнулась.

– Как ее назвали?

– Сабрина, – ответил я. Майе это понравилось. В имени содержалось ровно столько прелести, сколько она обретет, когда подрастет. Вообще-то мне не хотелось думать о том, что Сабрина вырастет, поскольку становилось тревожно при мысли, что она превратится в маленькую девочку. Это означало, что когда-нибудь она станет женщиной. И что-то точно изменится. А я хотел запомнить ее такой и с такими глазенками, какими она смотрела на меня.

Заехал Дуайт и привез Сабрине огромного плюшевого мишку в розовой балетной юбочке. Он держал Сабрину на руках двадцать минут подряд, ни на секунду не умолкая, пока ей не понадобилось сменить подгузник. Это он воспринял без всякого отвращения. Он был в восторге, и я его не виню.

Еще заходили мои галлюцинации, что в общем-то меня раздражало, но появились они без злого умысла. Они просто торчали в ногах маминой кровати и корчили рожицы малышке. Она их не видела, а мне не хотелось портить им веселье. Не то у меня было настроение, чтобы кому-то что-то обламывать. Слишком я для этого устал.

Я думал, после начала приема нового лекарства мои видения изменятся, но этого не произошло. Единственной, кто по-прежнему казался немного другим, была Ребекка. Она сильно дурачилась, а когда кто-то закрывал окно или хлопал дверью, пряталась за ближайшим предметом. Когда же малышка начинала плакать, Ребекка падала на пол и затыкала уши.

Мне хотелось взять ее за руку и что-нибудь ей сказать, может, чтобы она не боялась, но в помещении было полно народу, и чем бы лечебным меня ни пичкали, похоже, препарат срабатывал. Я знал, что мне не надо с ней заговаривать, однако все равно ощущал себя виноватым, глядя, как Ребекка падает на пол. Выглядела она такой одинокой.

* * *

Сегодня ко мне домой заявился Йен.

Я думал, он в конце концов все-таки может зайти. Все знали, что именно Йен запустил видео на балу, поэтому на него, наверное, давили, чтобы он хоть что-то сделал.

Когда я увидел его стоящим у двери, мне захотелось ему врезать. Хотя с того происшествия прошел уже месяц, злоба моя не утихла. Мне хотелось изо всех сил сжать руками его жалкое личико и хорошенько протащить его по крылечным перилам, однако какая-то часть меня думала, что он ненастоящий.

– Да? – сказал я.

– Я пришел извиниться, – ответил Йен, держа в руке бумажный пакетик и смущенно переминаясь с ноги на ногу. Я в первый раз увидел его смущенным, однако интуиция мне подсказывала, что он все же не галлюцинация.

– Ладно, – произнес я.

– Ладно? – переспросил он.

– Я в том смысле, что валяй, – ответил я. Йен скривился. – Ну? – продолжил я.

– Что – ну?

– Извиняйся.

– Какого еще черта мне тут делать?

Я выглянул и увидел стоявшую впритык к тротуару машину, на заднем сиденье которой сидела женщина.

– Это она заставила тебя приехать? – поинтересовался я, показав на даму, которая явно была его матерью.

– Нет, просто у меня пока еще прав нет, – объяснил Йен. Мне не хотелось высказывать удивление от услышанной информации. Я не спросил – почему, поскольку вообще не желал иметь с ним ничего общего.

– Так все-таки зачем ты здесь? – снова спросил я, сделав вид, будто в первый раз его не расслышал.

– Чтобы извиниться, – едва выдавил Йен. Теперь он и вправду выглядел смущенным, и я испытал некоторое удовольствие от зрелища, как он изворачивается.

– Да, только ты этого еще не сделал, – заметил я, прислонившись к косяку и глядя на улицу.

– Послушай, я просто пытался достать тебя, – начал Йен. – Я не знал, что ты принимаешь таблетки. Я вообще ничего об этом не знал.

– Но ты знал, что со мной? О моем «отклонении»?

Он кивнул.

– И ты подумал, что будет прикольно транслировать мой припадок на всю школу? – поинтересовался я. Голос мой звучал на удивление спокойно, если учесть мой первый порыв ему врезать.

– Нет, тут все не так… – начал было он.

– И мой отчим не выдвигает против тебя никаких обвинений. Это я сказал ему бросить это дело. Так что если ты здесь, потому что переживаешь из-за…

– Я здесь не поэтому, – вставил Йен, на этот раз перебив меня, но не глядя мне в глаза.

– Тогда за каким хреном ты здесь, Йен? – удивился я. Он дернулся, а я сдержал улыбку.

– Потому что мне хотелось тебя достать, но вовсе не таким образом. Я и не думал, что кто-то отправится в больницу. Все зашло слишком далеко. И я прошу прощения. – Голос его стал совсем тихим, когда из его рта выдавилось извинение. – Хорошо? – Йен сунул мне в руки бумажный пакетик. Я открыл его.

– Печенье? – Я широко разинул рот от потрясения. – Ты их сам испек?

Ничто не могло бы подготовить меня к этому моменту. Он действительно испек мне печенюшки, чтобы подкрепить свои извинения. Это стало эквивалентом того, как если бы он рухнул на колени и принялся молить о прощении. Это куда хуже, чем увидеть его голым.

И вот же блин – мне хотелось рассмеяться.

– Твоя подружка велела мне их испечь, – сказал Йен.

– Но… она что? – У меня совсем крышу снесло от этих слов.

И вот тут подкатил Дуйат в маминой «Тойоте», стукнувшись о бордюр, да так, что противно заскрежетали задевшие бетон колпаки. Он вышел из машины и, как только увидел Йена, зашагал прямиком к нам и решительно встал рядом со мной.

– Что он здесь делает? – спросил меня Дуайт, словно Йен здесь вовсе не стоял.

– Он пришел извиниться, – ответил я, открывая коричневый бумажный пакетик, чтобы показать Дуайту выпечку. Он сунул туда руку, вытащил печенюшку и, злобно глядя на Йена, впился в нее зубами.

– Ну, вот и все, – пробормотал Йен и зашагал к машине, выжимая из себя все силы.

– Йен! – крикнул я ему вслед, когда он взялся за ручку двери. – Спасибо.

Он кивнул.

– И братан, – добавил Дуайт, – займись-ка ты лучше плаванием. Печенюшки у тебя просто дерьмовые.

Он попытался изобразить на лице невинное выражение, когда Йен сел в машину.

– А что? Я вернул тебя на землю, чел.

* * *

Чуть позже я отправил Майе сообщение.

Я: Ты сказала Йену, что он должен испечь для меня печенье?

Майя: Вообще-то когда он заявился, чтобы поговорить со мной, я заявила ему, что он должен гнить в аду с выползающими из глазниц червями и присосавшимися к подмышкам пиявками, но все равно он не искупит этим то, что наделал с тобой.

Я: Гм. Похоже, тогда он это не так понял.

Майя: Тогда я сказала, что он должен извиниться, и если в нем осталась хоть капля чего-то человеческого, ему нужно испечь тебе печенье.

Это заявление было потрясающе странным и жутковатым.

Я: ПОЧЕМУ?

Майя: Первое: он издевался над тобой за то, что ты испек мне печенье на День святого Валентина, и говорил, что оно – прикрытие твоего нищебродства.

Это я помнил.

Майя: И второе: он должен думать о тебе, пока занимается выпечкой.

Я: Ну… да. Странно как-то.

Майя: Нет, просто замечательно. Любой может просто съесть печенье. Но если ты делаешь его для кого-то, ты поневоле думаешь об этом человеке, пока этим занимаешься. А Йен должен думать о тебе и испытывать стыд.

Я: Ладно.

Майя: Ты все еще думаешь, что это странно?

Я: Да, но про червей и пиявок – это ты круто загнула.

Глава 42

26 июня 2013 года

Я помню, что, когда вышел «Гарри Поттер и Принц-полукровка», мне пришлось поломать над ним голову. Тогда я был злее некуда. Ну злее некуда в том смысле, что во время чтения книги. Словно Гарри Поттеру еще не по полной досталось.

По крайней мере Дамблдор вернулся ближе к концу последней книжки. Помните? Может, и забыли. Это произошло в месте, напоминающем вокзал «Кингс-Кросс». То видение, когда он сказал Гарри, что у того есть выбор. А потом, когда Гарри спросил, реален ли Дамблдор или же все происходит лишь в его голове, тот ответил:

– Конечно же у тебя в голове, Гарри, но с чего бы это вдруг значило, что все это нереально?

Он прав, да? Вообще-то не имеет значения, что никто не видит того, что вижу я. И от этого все мои видения не становятся менее реальными.

Реальность субъективна. Есть масса вещей, которые по-настоящему реальны не для всех. Вот, например, боль. Она реальна лишь для того, кто ее испытывает. Всем остальным приходится верить тебе на слово.

Как же хорошо осознавать, что Сабрина никогда не задастся вопросом, реально что-то или нет. Она никогда не обнаружит, что сражается с воображаемыми созданиями или говорит с людьми, которых нет рядом. И прежде чем вы спросите меня, откуда я это знаю, я вам скажу. Это потому, что психи друг друга узнают. Словно члены тайного клуба, в который никто не хочет вступать. Мы сразу замечаем, когда рядом кто-то из нас. А Сабрина – не из наших.

Вы, наверное, скажете, что она еще младенец, и нельзя определить это, пока она не подрастет. Я знаю, что она младенец. Но в ней есть что-то такое «основательное». Возможно, то, что она – дочка Пола. У нее уже теперь проявляется его невозмутимый характер. И я надеюсь, что у нее все сложится хорошо. Младенцу слишком многое выпадает. Надеюсь, она этого еще не чувствует. Мне хочется верить, что пока она ощущает лишь любовь. Всех вокруг. Особенно меня.

Остальное придет позже, когда Сабрина станет к этому готова. У нее хватит силенок все вынести.

Они начинают вести себя возбужденно. Знаете, все эти люди, которых никто не видит. Я больше не буду называть их галлюцинациями. Вообще-то это кажется несправедливым. Они просто лишены телесной оболочки. И этому я тоже научился у Гарри Поттера. Джоан Роулинг – просто гений, мать ее. Любой, кто так не думает, – псих.

Если бы наши сеансы по-прежнему продолжались, вы, наверное, спрашивали бы меня, почему люди, которых никто не видит, начинают вести себя возбужденно. Вы всегда хотели узнать о них побольше. По-моему, они ведут себя так потому, что знают: со мной что-то происходит. Они чувствуют это так же, как старики ощущают надвигающийся дождь из-за ломоты в костях.

Руперт и Бэзил сидят, скрестив ноги, и смеются над шутками, которых никто не слышит, а босс-мафиози стоит с пистолетом в руке, глядя на дверь. Только Ребекка, похоже, нервничает. Она умоляюще смотрит на меня полными слез глазами. Но теперь у нее всегда такой вид. И вот тогда я беру ее за руку и говорю, что все будет хорошо, даже если рядом другие люди. Это из-за слов Майи, сказанных мне, когда я поведал ей все о своих воображаемых друзьях.

– Так, значит, Ребекка – это по существу ты, – заметила Майя, поправляя очки и впервые за долгие часы поднимая голову от дисплея моего компьютера. Занятия в школе закончились, но с тех пор, как она все про меня узнала, она изучает результаты клинических испытаний других препаратов.

– Да, похоже, что Ребекка – это по существу я, – признал я.

– Она сейчас здесь? – спросила Майя.

– Да.

Ребекка делала у стены стойку на руках, пока Майя сидела за моим письменным столом.

– Если она боится и тебе надо ее успокоить, то не стесняйся, – произнесла она. Зеленые искорки в ее глазах вспыхнули ярче обычного.

– А если рядом люди? Они же узнают, что со мной не все в порядке, – засомневался я.

– Ты единственный, кто сможет ей помочь, – заявила она, не обратив внимания на мой вопрос.

– Майя, она не настоящая! – возразил я, стараясь не смеяться.

– Ты нужен ей. И она – часть тебя, – просто сказала Майя. – Перестань казнить себя за то, чем ты не можешь управлять.

– В смысле – перестань казнить ее.

– Это же одно и то же, запомнил? – отозвалась Майя. – В любом случае скажи ей, что все будет хорошо. – Она помолчала и добавила: – Потому что я рядом.

Я коснулся кончиков ее пальцев и улыбнулся:

– Похоже, тогда нам повезло.

– Да, – подтвердила Майя, снова поворачиваясь к монитору. – Вам повезло.

Я глядел на нее, давая ее словам проникнуть мне в самое сердце. Потом снова улыбнулся.

– «Я люблю тебя, когда ты замерзаешь при двадцати с лишним градусах тепла на улице, – начал я. – Я люблю тебя, когда тебе нужно полтора часа, чтобы заказать сандвич. Я люблю тебя, когда у тебя на носике появляется морщинка, если ты смотришь на меня, как на придурка…»

Майя оборвала меня поцелуем, не успел я закончить реплику из фильма, и лицо ее подобрело.

– Я тоже тебя люблю, – откликнулась она, коснувшись моего лица. – А теперь заткнись-ка на минутку, мне надо кое-что прочитать.

Я хочу, чтобы вы знали, что я прекрасно понимаю: чтение моих мыслей и понимание их – задача не из легких для других людей. Это, наверное, немного вас изменяет, когда вам каждый день приходится влезать в чужие головы. Я все понимаю и рад тому, что вы оказались здесь, дабы прочесть мою писанину, поскольку быть мною – на самом деле очень одиноко.

Я всегда представлял дело так, чтобы казалось, будто бы наши с вами сеансы – жуткая тягомотина, от которой мне хотелось увильнуть, но это неправда. Не были они занудными. И вы тоже.

Вы – мастер своего дела. И хотя я не выкладывался, как этого все от меня ожидали, вашей вины в этом не было. И ничьей вины. Без вас мне пришлось бы гораздо хуже. Так что спасибо вам.

О, и знаете, о чем я совершенно забыл вам рассказать? Я отослал свою письменную работу «Рыцарям Колумба».

Ха-ха. Да-да, когда я вернулся домой из больницы, вместе с почтой пришел толстый пакет, и хотя я знал, что больше не стану ходить в эту школу, я решил, что выполню это последнее домашнее задание. Чисто для развлечения. Я даже Майе не сообщил о том, что отошлю его.

Так вот, я ответил на их дурацкий вопрос – «В чем состоит истинный посыл католической церкви?» – небольшой мудростью, которую почерпнул в школе святой Агаты.

«ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ.

Не будь гомиком».

Руперт с Бэзилом смеялись до упаду, когда прочитали это. Они с нескрываемой гордостью хлопали меня по спине.

Вот и все, что я написал. Блин. Я бы с превеликим удовольствием полюбовался на их сморщенные и усохшие, как чернослив, старческие физиономии, когда они это читали. Разумеется, даже если бы они и доложили об этом кому-нибудь из учительниц, монахини бы ответили, что я душевнобольной и им нужно за меня молиться. Я предпочитаю «сумасшедшего» «душевнобольному». Звучит как-то горделивее.

Когда я сегодня днем зашел в ваш кабинет, надеюсь, я вас не перепугал. Полагаю, вы не думаете, будто я начал говорить с вами потому, что сдался. Потому что я не сдался. Я просто понял, что у меня нет больше причин противостоять вам. Мне надо делать вид, что вы мне не нужны и что я – слишком запущенный случай.

И к тому же я понимаю, что сегодня сказал вслух лишь вот это:

– Хорошие новости. Я все такой же псих, а у вас по-прежнему есть работа.

Но вы же знаете, что любой путь начинается с первого шага.

Увы, приключения зовут, доктор. Все это было по-настоящему.

А вообще-то мне нужно успеть на поезд.

Так значит, до среды, договорились?

От автора

Я не врач, а «тозапрекс» – несуществующее лекарство. Переживания Адама в значительной степени бессистемно основаны на задокументированных симптомах шизофрении, однако описание его слуховых и зрительных галлюцинаций потребовало изрядной доли творческого воображения. В то время как история Адама – вымысел, шизофрения является серьезным и сложным умственным расстройством, которым страдают миллионы людей по всему миру. Важно отметить, что подавляющее большинство пациентов, борющихся с этим душевным недугом, не являются буйными и не представляют опасности для окружающих. Подобное заболевание проявляется во множестве симптомов, и хотя оно пока неизлечимо, существуют перспективные методики поддерживающей терапии.

Не бойтесь обращаться за помощью, если вы в ней нуждаетесь. Вы не один.

Об авторе

Джулия Уолтон получила степень магистра изящных искусств в Чепменском университете по специализации «беллетристика». Когда она не читает или не печет печенье, она самозабвенно предается привязанности к мармеладкам в форме рыбок, плотным завтракам и коллекционированию механических карандашей. Джулия с мужем и дочерью живет в городе Хантингтон-Бич, штат Калифорния. Следите за ее аккаунтом в «Твиттере» по адресу @JWaltonwrites.

Content

Уолтон Джулия
Слова на стене

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

От автора

Об авторе