Ульяна Соболева

ОСТРОВ «Д». МЕТАморфоза

Книга вторая

Глава 1

Неон

Я смотрел, как она моет волосы, склонившись над чаном с водой, и ощущал яростное сплетение злости и радости. Адский водоворот противоречивых эмоций с самого первого мгновения, как увидел ее здесь на острове.

Маленькая дрянь таки ослушалась меня и вышла из корпуса. Могла жизнью поплатиться. Но это Найса Райс. Чертовски умная сучка, которая прекрасно знает, как нужно себя вести, чтоб окружающие ее не сожрали. Это в ней было еще с детства, когда она манипулировала каждым, кто приближался к ней. И мной, в первую очередь. Самая первая эмоция, которую я испытал к ней, была ненависть, а потом восхищение и снова жгучая ненависть. Я жил с этим долгие годы. Воевал сам с собой, с ней, с окружающими и никак не мог понять, почему могу одновременно любить ее до остервенения и так же сильно ненавидеть. Бывало, одно из чувств начинало преобладать, и тогда я либо с ума сходил от беспредельной нежности, либо зверел от дикой ярости и желал ей смерти. Мне хотелось одновременно раздробить ей все кости и свернуть шею и в тот же момент стоять перед ней на коленях и целовать ее ноги за то, что ходит ими со мной по одной земле и дает мне это невыносимое счастье — быть любимым ею.

Моя маленькая бабочка, ради которой я мог превращаться в святого или в самого порочного и ненасытного дьявола. За годы, проведенные на острове, я думал, что изменился, что выдрал её из своего сердца и выстроил между нами стену. Она там, счастливая, свободная, и я здесь — смертник, приговоренный к пожизненному и не смеющий вернуться обратно, потому что не заслужил. Все, что я мог сделать ради всех тех, кто погиб во имя справедливости — это воевать с системой дальше. Лишить Корпорацию основного дохода от игры, сломать их машину смерти и повернуть против них самих или умереть, как и многие другие игроки. Я все еще надеялся что-то изменить. Заставить людей раскрыть глаза и понять, что им нагло лгут и держат за идиотов.

Мне уже доложили о спасенном ребенке и о мине. Как и том, что она сделала. Вначале я не поверил. Откуда Найсе знать о взрывных устройствах и о том, как их обезвреживать? Но она знала. И теперь я смотрел на нее и думал о том, что именно о ней знаю я.

Когда последний раз видел её, она все еще была испуганной девчонкой, ввязавшейся во взрослую войну и пытавшейся спасти нас всех от ярости Императора. Девчонкой, которая смотрела в глаза нашему отцу и умоляла простить нас за совершенный грех, которая не побоялась сказать ему, что любит меня и никогда не отступится.

Я тогда сделал всё, чтоб её отпустили. Выторговал ей жизнь. Какой ценой? На хрен кому-то об этом знать? Это только на моей совести. И я никогда не разрешал себе вспоминать об этом. Только по ночам слышал проклятия тех, кого казнили на площади. Они мне снились, все те, кого я слил и утянул за собой ради нее следственному комитету. Слил вместе с документами, конспектами, чертежами и видеосъёмками. Отдал все улики и собранный годами материал с именами моих товарищей. Да, я это сделал. Увидел ее за толстым стеклом, стоящую на четвереньках, исторгающую содержимое желудка после того, как один из палачей бил ее ногами по ребрам, и понял, что не выдержу. Еще раз ударит, и я сойду с ума. Словно вся её боль обрушилась камнепадом мне на голову и погребла под собой угрызения совести, принципы, убеждения. Я согласился говорить в обмен на ее свободу. В обмен на бумажку о помиловании, которую подписал сам император, и не я открыл рта, пока Найсу не вывезли за территорию города с новыми документами. Такова была цена за её жизнь, и я заплатил её, не задумываясь.

Тогда я должен был сдохнуть вместе с ними. Меня все устраивало. Я был согласен на что угодно, лишь бы она выжила. Да, я подлый сукин сын и проклятый предатель. А мне плевать. Когда-нибудь на том свете я за все отвечу и позволю полусгнившим Маданам из моего прошлого выпустить мне кишки и обглодать мои кости. Но я поступил бы снова точно так же. Я выбрал бы её. Потому что она — это я сам. Она моя кровь, моя женщина, моя жизнь и проживет ее за нас обоих. Будет счастлива без меня, устроит свою судьбу и умрет в своей постели, будучи старой женщиной, а я дождусь ее там, за чертой и уведу в нашу пещеру, усыпанную цветами Раона. Последнее, о чем я попросил у Советника — это встреча с отцом. Наверное, я остро нуждался в его прощении. Перед смертью это было для меня важно. Сказать ему, что люблю его, горжусь им и буду счастлив умереть вместе с ним. Если бы я мог спасти не только Найсу…но я не мог.

Меня привели в его камеру, и мы с ним долго молча смотрели друг другу в глаза. Избитые, окровавленные и поломанные на части. Он — потому что понял, на кого работал все это время, а я — потому что предал дело всей своей жизни. Отец тогда не сказал мне ни слова. Да и не нужно это было. Нас, наверняка, прослушивали. Лишь напоследок он сделал шаг ко мне и рывком обнял.

— Спасибо.

Я отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза, и не смог, мои затянуло пеленой, которая жгла веки и мешала дышать.

— За Найсу…Ты поступил правильно, сын. Не казни себя. Они все равно мертвецы. И я мертвец.

Никто не знает, что, когда меня тащили по коридорам с завязанными глазами, я думал о ней. Вспоминал её глаза, улыбку, запах волос и кожи…Вот там, где шея, чуть ниже мочки уха. Там особенно сильно всегда пахло ею. У меня перед глазами проносилась вся наша жизнь. От первого дня, когда увидел её, до последнего, когда солдаты запихивали Найсу в крытый грузовик. Я помнил, как пообещал ей, что все будет хорошо. После того, как снял с парапета и отлюбил прямо на крыше, под шипение метов, скрежет их когтей по стеклам и вонь разложившихся тел. Потом я гладил ее по мокрым щекам, целовал глаза, руки, волосы и обещал, что с ней ничего не случится. Что я не позволю. Сдохну сам, но ей не позволю.

Когда понял, что меня оставили в живых, бился о каменные стены и выл, ломал ногти. Я должен был быть сожжен там, вместе с остальными. Рядом с отцом и матерью, рядом с моими товарищами, которых предал. Это было мое личное наказание, моя кара. Но кто-то свыше наказал меня намного изощрённей. Оставил жить со всем этим, чтобы потом я смог узнать, как Найса счастлива с другим, что она вышла замуж за Пирса, покинула пределы города вместе с ним. Да, это и был персональный ад для меня. Я мечтал о смерти. Я жаждал ее и искал с ней встречи. Но эта сука меня предала так же, как и я всех тех, кто мне доверял. Смерть не пришла ни на одно свидание со мной. Костлявая тварь динамила меня раз за разом, зато утащила жизни всех, кого я любил. А потом подсовывала мне по ночам их лица, голоса, чтобы я орал и, скрючившись, катался по полу в приступе панической ненависти к себе.

Первые дни я срывал горло, требуя меня расстрелять. Я умолял охрану вышибить мне мозги и грозился сделать это сам. Бился головой о стены и выломал все пальцы на руках. Меня тогда жестоко избили и посадили на короткую цепь. Кормили с палки, на конец которой нанизывали мясо или хлеб. Никто не решался ко мне приблизиться, потому что я мог порвать зубами или выдрать сердце голыми руками. Последний охранник, который рискнул подойти ко мне, умер от того, что я выгрыз ему кадык, когда он склонился надо мной, решив, что я сдох после недели голодовки. Я никого не подпускал к его трупу и хохотал окровавленным ртом, глядя как остальные охранники блюют на пол. Меня тогда скрутили несколько человек и приковали к стене, как бешеное животное. В наморднике и с кандалами на руках и ногах под воздействием тока.

Мне давали каждый день смотреть на казнь моих друзей и матери с отцом. Я горел там заживо вместе с ними снова и снова. Скрежетал зубами и рыдал от бессилия и ненависти к себе. Но я не жалел. Я точно знал, что поступил бы так же снова.

Меня просто ломали. Крошили и дробили мою психику, но черта с два у них что-то вышло. Я и сам был бы рад слететь с катушек. Но мой разум вцепился в меня мёртвой хваткой так же, как и безумие. Они переплелись в клубок настолько плотный, что я сам не понимал, где мыслю трезво, а где мною руководит адская жажда смерти и крови. Я просто хотел, чтобы меня казнили. Я делал для этого все, но вместо казни, спустя несколько недель меня отправили на Остров. Это и стало их ошибкой. Я думаю, они не раз пожалели об этом с той самой минуты, как все вышло у них из-под контроля. Потому что я превратился в того самого монстра, которого они так боялись, когда держали меня в клетке. Теперь мне было уже нечего терять, и я не боялся смерти.

* * *

Найса не видела меня, она смывала грязь с волос, пока Лола сливала ей на голову воду. А я стоял в дверях барака, сложив руки на груди, и чувствовал, как поднимается изнутри волна подозрений, как отравляет меня ядом, мешая наслаждаться её присутствием. Я больше не тот Мадан, который верил ей безоговорочно. Слишком много опыта, потерь и предательств видел и совершил, чтобы не понимать — Найса мне лжет. Лгала с самого начала. Она — не та, за кого себя выдает, либо она мне много недоговаривает. И я был намерен узнать правду сегодня…Потому что хотел начать дышать снова. И никто, кроме нее, не мог вернуть моим легким кислород. Смотрел, как вода стекает по ее лицу и темным волосам, как намокла майка и прилипла к телу, и меня снова скручивало от дикого голода по ней. От жажды снова получить хотя бы кусочек своего наркотика. Одну дозу. Ощутить ее тело под пальцами, под собой и успокоиться… и снова как ударом под дых — она мне лжет. Моя Найса больше не моя. Она чужая. Она здесь совсем не по той причине, по которой мне бы хотелось.

Я кивнул Лоле на дверь и медленно подошел к ним, ступая неслышно по каменному полу.

— Ну же, лей еще. Я потерплю.

Женщина поставила кувшин на пол, а я поднял и сам вылил воду на темно-каштановые пряди. Наверное, она меня почувствовала. Напряглась, плеснула водой себе в лицо, но я не дал опомниться, схватил за затылок и окунул в чан.

Сука такая. Каждый раз, как думаю о том, что ради неё сделал, о том, что ради нее убил всех, кто был мне дорог, хочется самому свернуть ей шею. За то, что тут оказалась. За то, что не уберегла себя. За то, что смотрит на меня с этой ненавистью. За то, что лжет мне!

Найса пыталась вырваться, схватить меня за рубашку, но я окунул ее почти наполовину и удерживал двумя руками так долго, пока она не перестала барахтаться, а потом рывком вытащил и рванул к себе, глядя как кашляет, как задыхается, хватаясь за горло.

— Значит, случайно тут оказалась? Отвечай?

Быстро кивает, и я снова окунаю её в чан, удерживая под водой и думая о том, что только солдат, который столкнулся с минами лично, мог обезвредить взрывчатку. Солдат специального подразделения…или…или наемник, который сам мог такие изготовить. Снова выдернул ее из чана и теперь, глядя, как она захлёбывается и кашляет, наотмашь ударил по щеке.

— Кто научил?. Говори, Най, иначе утоплю на хрен. Не смей мне лгать. Кто тебя послал сюда?

Молчит, ни слова не говорит и ни о чем не просит. Только задыхается и кашляет, убирает волосы с лица, глядя мне в глаза. Не боится. Нет. Смотрит с вызовом и все той же ненавистью вперемешку с каким-то отчаянным триумфом.

— Никто…сама, — выдавила из себя и, когда снова хотел окунуть в воду, вцепилась руками мне в плечи и, не обращая внимание на мои пальцы, удерживающие ее за волосы, впилась в мои губы губами. От неожиданности замер, и по всему телу прошел заряд электричества, — тебя искала… — продолжает целовать, царапая ногтями мне затылок, — Твоя жизнь — моя жизнь. Помнишь?

— Не помню, — а самого трясет от желания снова губы ее чувствовать.

— Помнишь…по глазам вижу, что помнишь.

— На хрен мне тебя вспоминать?

Замахнулась, а я перехватил руку и вывернул назад.

— Я, бл**ь, и не забывал никогда…Зачем ты здесь, Най, не лги мне…не лги мне, Бабочка.

— Сдохнуть здесь с тобой хочу.

Сукаааа…хитрая, подлая сука. Знает, что сказать…Но как же хочется верить ей. Хочется жадно впитывать каждое признание. А сам уже опьянел от вкуса ее мокрого рта и горячего дыхания. Сам не понимаю, как жадно целую в ответ. Жестоко кусая нижнюю губу, сплетая язык с ее языком, давая почувствовать вкус ее крови вместе с моим прерывистым дыханием, пожирая ее стоны, глотая их и не давая ей вздохнуть. Опустил одну руку на мокрую спину и вдавил Найсу в себя, впиваясь в губы сильнее, жестче, царапая нежные щеки щетиной. Сжимаю ее до хруста в ребрах, приподнимая одной рукой. Целуемся, как бешеные, сбивая чан с водой на пол, врезаясь в стол и полки. Прижал её к стене, задирая майку наверх и обхватывая жадными руками её грудь, чувствуя, как острые соски упираются в ладони и выдыхая ей в рот от нетерпения. Укусила за губу, заставив дернуться, и хрипло простонала:

— Убить тебя пришла, Мадан.

Почувствовал, как в грудь уперлось дуло пистолета. Выхватила у меня из-за пояса. Оторвал её от себя, продолжая смотреть в глаза, чтобы понять, когда сдохну от ее выстрела: до того, как спустит курок, или после. Чтобы по глазам увидеть…А там адское безумие плещется, водоворотом, воронкой смертоносного торнадо. Я этот взгляд помню, у меня от него член болезненно дергается и сжимаются яйца от бешеного физического голода по ней.

Усмехнулся и дернул пуговицу на ее штанах, просовывая ладонь под ткань трусиков, придавливая сильнее к стене, так, что дуло до дикой боли впивается мне под ребро, а мне плевать, меня от другой боли трясет, ломает, скручивает. Рывком двумя пальцами в нее и застонал, когда глаза закатила.

— Так убей… Давай, Бабочка, стреляй.

— Я, — жадно целует меня в шею, прикусывая кожу, оставляя следы, — я выстрелю, — стонет мне в плечо.

— Выстрелишь, — скольжу пальцами внутри нее, видя, как запрокидывает голову, кусая губы, — обязательно выстрелишь… я тебе обещаю.

Подалась вперед, а я чувствую, как меня уносит от этого ощущения снова быть внутри нее. Я дьявольски истосковался по скольжению моих пальцев в ней, по ее стонам, крикам, хаотичному дыханию. По вот этим рваным движениям бедер и закатившимся глазам. По ней до боли истосковался. До смерти, бл**ь. И мне кажется я готов закрыть глаза на все. Пусть только смотрит вот так, пусть льнет ко мне и хрипит мое имя.

Рычу ей в губы и снова вбиваюсь в нее на всю длину пальцев, так глубоко, как только возможно, продолжая смотреть в глаза и понимая, что одно неверное движение — и она проделает у меня в груди дыру. Но мне и на это плевать. Я слишком сильно хочу ее.

— Оглушительно громко выстрелишь для меня.

Ускоряя толчки, растирая клитор и погружаясь в нее еще резче. Так быстро, что у меня сводит запястье от этих яростных движений. Она пульсирует под моими ласками… так быстро и горячо пульсирует, что меня самого начинает трясти от желания почувствовать ее оргазм членом. Найса стонет все быстрее и громче, опустив руку с пистолетом, вздрагивая от каждого толчка, впиваясь другой рукой в мои волосы. Вскрикнула одновременно с выстрелом в пол, и я выбил ствол, завел ее руки назад, все еще продолжая трахать пальцами, чувствуя, как течет мне на руку, извиваясь и хватая губами воздух.

— Не останавливайся, — задыхается, впиваясь в мои губы, — пожалуйста, Мадан…

Наклонил голову, чтобы впиться зубами в ее сосок, не прекращая двигаться, пронзая её жестко и ритмично, пока на замерла и не выгнулась назад, и гортанным стоном мое имя, сокращаясь вокруг моих пальцев, вздрагивая всем телом. Рывком сдираю с нее штаны вниз, стягивая вместе с ботинками. Подхватив одну ногу под колено и лихорадочно сжимая ее грудь другой рукой. Захлебнулся мучительным стоном и тут же ворвался языком в рот. По-звериному зарычал, расстегивая ширинку, скользя голодными пальцами между нашими телами, отодвигая полоску трусиков и ни на секунду не отпуская ее губы. Сначала голод. Мой голод. Потом я буду любить ее, мучить, истязать, а сейчас трахать. Быстро и торопливо, как солдат после воздержания или гребаный заключенный, у которого хрен знает сколько не было женщины. Коснулся головкой члена ее лона и с рыком вошел. На всю длину, пожирая стон и отдавая хриплый рык ей в губы. И бешеными толчками в ней, дрожа от напряжения, сжимая ее за горло и целуя до исступления, кусая губы, язык, ударяясь о ее зубы. Прости, бабочка. Нет сил ждать. Я поиграю с тобой чуть позже. А сейчас ТРАХАТЬ. Я хочу кончить в нее и я близок к тому, чтобы залить ее всю потоками своего голода. Не давая дышать и вламываясь жестко и быстро в ее тело, сжимая грудь, щипая острые соски и снова хватая за горло, продолжая пожирать ее дыхание. Хочу тебя, девочка. Чувствуешь, как дико я тебя хочу? Кричит подо мной, царапая мою спину под рубашкой, сжимает меня сильными спазмами, тянет за собой, срывает все планки, и я толкаюсь в ней быстрее и яростней, под каждую судорогу стону сам, хрипло и низко, вперемешку с рычанием, пока не накрывает острым безумием…сжимая ягодицы обеими руками, изливаться бесконечно долго. Моя одержимость вырывается наружу диким оргазмом, от которого сводит судорогой все тело, и я кричу, широко раскрыв рот, закатив глаза от запредельного кайфа, зарываясь лицом в ее мокрые волосы. Бесконечные минуты нирваны, пока дрожим оба от наслаждения и облегчения.

Отдышался и посмотрел ей в глаза:

— Что ж не убила, а, Бабочка?

Она прислонилась лбом к моему лбу, все еще тяжело дыша.

— Я убью тебя…потом… в другой раз.

И нашла мои губы. Я так и не понял, они соленые от крови или от её слёз.

За поясом затрещала рация:

— У нас прорыв с южной стороны. Люди Фрайя здесь. Обошли мины.

Не отрывая взгляда от ее лица, поднес рацию к губам:

— Сейчас буду.

Глава 2

Неон

Их было около десяти человек: вооружены стволами и легкими стрелами с железными наконечниками, разукрашенные краской, все в зеленом камуфляже. Думали, их не заметят. Но ребята на вышке спалили лазутчиков, едва они появились на нашей территории. Фрай решил с нами справиться отрядом из десятка парней-солдат? Если это так, то он меня разочаровал. Быть мудаком — это не так страшно, чем быть мудаком-идиотом. Я приложил палец к губам и махнул рукой, показывая своим ребятам окружать придурков, которые ползли на животах между минами. Притом, ползли довольно уверенно, словно им кто-то Найсасовал карту минного поля. Я отдал приказ убирать всех. Если бы среди них были игроки, мы бы вели себя иначе, но солдат Фрайя я не собирался жалеть — чем меньше их станет, тем больше шансов у нас взять южную часть Острова под свой контроль.

Мы их перестреляли в два счета, некоторые подорвались, пытаясь сбежать. И в какой-то момент я начал понимать, что здесь что-то не так. Слишком все просто. Если бы это были отбившиеся или сбежавшие игроки, я бы еще мог поверить в неадекватность их поведения, но не солдаты. Когда я все понял, было уже поздно.

Ошибку сделал не Фрай, а я…когда даже мысли не допустил, что мудак окажется настолько мудаком, что подставит десять человек под удар, сделав приманкой для нас и организовав более серьезную западню. Это не мы их окружили, а они нас. Сзади по периметру. И едва наши открыли огонь по мишеням, сзади открыли огонь по нам. Из-за деревьев, прямо в спины. Я слишком поздно это понял, и, когда заорал нашим падать на землю, мы потеряли уже человек пять. Затихли. Твою ж мать… Я лихорадочно думал, что теперь. Если ползти вперед, мои пацаны подорвутся на минах, а если отходить назад, нас изрешетят. Мы у Фраевских как на ладони. Выбирай мишень и мочи. Рик подполз ко мне и пригнул голову, когда просвистела пуля и зарылась где-то в землю позади нас.

— Мы в дерьме, Нео. В полном, мать его, дерьме.

— Вижу…Что наши говорят? Видят их?

— Нет. Там несколько снайперов. Они просто снимают движущиеся мишени, и наши не могут выйти из укрытий. Сука хорошо подготовился. Держит на прицеле все позиции. Я думаю, с восточной вышки было бы видно, но наши не высовываются. Снайперы где-то на деревьях.

— Так. Отдавай приказ выбираться на вышку. Пусть прорываются, иначе мы в этой западне будем лежать сутками. Передай: по цепочке ползти к насыпи у колючки и не высовываться.

— Понял тебя.

Кто-то из ребят поднялся и тут же получил пулю в спину, я грязно выругался, а Рик стиснул челюсти до хруста.

— Вик…чтоб его, придурок. Эй?. Живой?

— В плечо попали. Жив!

— Еще раз встанешь — сам застрелю.

Затрещала рация, и Ияс принял вызов Рика. Я перевернулся на живот, выглядывая из-за насыпи, рассматривая базу и высокий забор. Послышались выстрелы, и мы все затаились, выжидая новостей от Ияса.

— Не дают подступиться, Нео. Снимают каждого, кто появляется в пределе их видимости.

— Твою ж мать.

Я сжал волосы пальцами, лихорадочно думая, как выбраться из западни. Мы увели половину ребят с собой. На базе плохая защита. Если Фрай все же не идиот, он этим воспользуется. Его снайперы уже давно донесли, сколько нас здесь.

— Давай, я отвлеку, а ты попробуй снять снайперов, — тихо сказал Рик.

— Охренел? Да тебя подстрелят, только ты пошевелишься.

— Я на раз-два-три-упал. Давай, как при взятии города, помнишь? Когда мы снайперов императора лупили?

— Помню, мать твою. Тебе тогда бедро прострелили и я, бл**ь, три часа тебя на себе тащил.

— Зато ты снял троих стрелков с крыши, наши прорвались в город, и мы людей спасли.

Тяжело дыша, я снова перевернулся на спину. Да, он прав. У нас нет выбора. Нужно что-то делать. Черт его знает, что происходит в лагере, пока мы тут валяемся. Словно в ответ на мои мысли снова затрещала рация.

— Они подбираются к базе, с другой стороны. Всех наших с вышек сняли. Слышите меня? У нас нападение на базу!

— Слышим, мать твою. Держите ворота. Укрепите грузовиками. Будьте готовы дать жестокий отпор, но не пускайте их. Ценой жизни не пускайте. Если возьмут базу — нам конец.

Посмотрел на Рика.

— Давай. Раз-два-три и упал. Понял? И без геройства.

Он кивнул, а я перезарядил винтовку и подтянулся к насыпи, вглядываясь в густую крону деревьев. Где-то там притаились твари. Мне придется стрелять после того, как выстрелят они. В темноте я увижу вспышку дульного пламени. Как же я так облажался, мать их?

— Ну что, Нео? Как в старые добрые времена? Запевай, брат.

— Да пошел ты. Спою, когда задница твоя уцелеет.

— Да ладно. Давай нашу любимую.

Я выйду против всех.

Армия семи стран не совладает со мной.

Они обдерут до нитки,

Действуя без спешки прямо за моей спиной.

И я говорю сам с собой в ночи,

Я не могу забыть.

Так и вертится в голове,

За сигаретой.

А мои глаза посылают сигнал:

«Оставь эту мысль».

(с) Seven nation army (White stripes)

Он поднялся. Два шага и упал. Между деревьев вспыхнул огонек, и уже через секунду пуля просвистела где-то рядом с нами, и я выстрелил. Понять, попал или нет, не смог. Проверять только на живца. Рик снова встал и не успел пригнуться, как пуля цепанула его, и он с рыком упал на спину.

— Бл**ь!

— Тихо-тихо! — пополз к нему, ощупывая рану на ноге, — Навылет. Жить будешь.

— Быстро-то как, вот суки. Но ты видел, стреляют двое? У них всего два снайпера.

— Это для нас хуже целого отряда. Они не выпустят нас отсюда. А сами тем временем окружают базу. Мать твою. Как же я так…

И я знал, как. Я отвлекся. Я с ее появлением на острове вообще с катушек сорвался. Меня просто уносит и рвет на части. Потому что рядом, и я о ней думаю…о ней гребаные двадцать пять часов в сутки и шестьдесят пять минут в час. Чтоб ее, сучку мелкую. Снова затрещала рация.

— Мад, — вздрогнул от звука её голоса…Она, что, мысли мои читает? Слышит на расстоянии? Откуда взялась сейчас из самого ада моей души? — Мад, ты здесь?

Посмотрел на Рика, а тот усмехнулся и поморщился, когда я ногу его перетянул жгутом чуть выше колена.

— Маааад. Отзовись. Ты цел?

— Здесь, Найса. Я здесь. Цел.

— Я залезла на вышку…через коммуникации под землей. Нас трое женщин. Только мы смогли…

Усмехнулся. Самые худые и мелкие пролезли через трубу. Моя ж ты девочка. Закрыл глаза, словно вживую представляя ее лицо с огромными, испуганными глазами, как рацию сжимает тонкими пальцами. Если б ты знала, как голос твой хотел слышать все эти годы. Как представлял его себе и бился головой о стену, потому что так плохо его запомнил.

— Мы их снимем, Мадан. Продолжайте отвлекать.

— Понял тебя.

— Только умоляю. Не на раз-два-три, слышишь? Это много, Мадан.

И это знает…Кем же ты стала, Найса Райс? В каком дерьме успела побывать? Я вернусь, и мы опять поговорим об этом…только сначала я буду долго ласкать твое тело, так долго, пока пальцы судорогой не сведет. Я устал воевать с тобой, девочка. Я пи***ц как устал. Любить тебя хочу. Прямо в этом пекле любить так, как не мог там…В Раю без войны.

— Слышу.

— Я люблю тебя…

Сам не понял, как улыбаюсь…пекло запахло её волосами и телом.

— Я знаю.

И добавил.

— Не высовывайтесь. После выстрела сразу на живот.

— Скажи!

— Сказал — не высовывайся.

— Не это…

— Зачем? Ты же знаешь. Знаешь?

Помолчала, а потом так же тихо добавила.

— Знаю.

Посмотрел на Рика, но тот, кажется, вырубился. Я тронул его шею пальцами — живой. Ну что начнем представление. Резко поднялся во весь рост и тут же пригнулся к земле. Выстрел последовал сразу. Быстрый взгляд на вышку — яркий огонек, и свист пули прорезал тишину. Следом за ним еще один в обратную сторону. Суки. Оба снайпера в работе. Я не попал, и она не попала.

— Мааад! — крик в рацию.

— Живой.

Снова встал во весь рост… Так не пойдет. Надо дольше. Надо, чтоб несколько выстрелов. Я ж везучий сукин сын, разве нет? Побежал в сторону деревьев. Выстрелы раздавались один за другим. Со смертью мы часто играем в прятки. Похоже, сейчас ее очередь меня искать. А вот он я. Или слишком быстро бегаю для тебя, старая?

Подальше от этого театра навсегда.

Буду работать среди соломы,

Да так, чтобы пот лился ручьём.

Я истекаю, истекаю, истекаю

Кровью перед богом.

Все слова вытекут из меня,

И я закончу петь.

А пятна от моей крови велят:

«Возвращайся домой».

(с) Seven nation army (White stripes)

Послышался треск веток. И что-то с грохотом упало на землю. Молодец, девочка. Сняла одного!

— Маад, — снова ее голос в рации, — Маад! — Уже громко, истерически громко.

— Живооой, Бабочка, живой.

Упал на живот, чтобы отдышаться, глядя на звезды. Еще один рывок вперед, отвлекая снайпера и надеясь, что мелкая попадет в него, как можно быстрее, а то так можно и разозлить старуху. Выстрелы раздавались почти беспрерывно. Я склонялся к земле и снова бежал к дороге, отвлекая огонь на себя и надеясь, что парни ползут в сторону деревьев, а не ждут моего приказа.

Когда все стихло, я все еще стоял в полный рост… а потом рассмеялся.

— Бабочка!

В рации тишина, и по телу поползла ледяная паутина ужаса. Схватил рацию и сжал в пальцах до боли в суставах.

— Найса. Ответь, мать твою?. Живая?

— Живая. Лолу зацепили…Наши открыли огонь. Слышишь? У нас получилось!

Я слышал. Я отчетливо слышал вакханалию у базы и смеялся. Вот так, суки, вы все же облажались. И в этот момент почувствовал, как пуля впилась мне в бок, упал на колени, прижимая руку к ране. Я не понял, откуда стреляли, оглядывался по сторонам…но ведь там наши? Или кто-то из Фраевских солдат выжил?

— Мад…не молчи.

— Все хорошо, маленькая. Все хорошо.

— Лжешь. Я больше тебя не вижу. Где ты?

— Отдыхаю. Скоро пойду дальше.

— Лжешь. Тебя ранили, да?

— Слегка зацепили.

— Куда?

— В бок. Чуть мяса выдрало. Не серьезно.

— Я заберу тебя оттуда!

— Не высовывайся из лагеря. Не выходи, слышишь? Там месилово. Не смей. Это приказ!

— Плевать я хотела на твои приказы, Мадан Райс. Ты мне не командир.

Лег опять на спину, зажимая рану рукой.

— А кто я тебе?

— Мой.

— Твой кто, девочка?

— Мой и все. Какая разница кто. Просто мой.

— Приказ не нарушать. Поняла?. На месте оставайся. Меня Ияс заберет.

Она слегка задыхалась, и я понял, что ползет обратно по трубе, голос доносится в какой-то глухой тишине. Опустил руку с рацией и нащупал пистолет за поясом. Меня подстрелил кто-то из наших. Этот же «кто-то» передал карту Фраю. Набрал на рации комбинацию цифр, связываясь с Иясом.

— Что у вас?

— Они отступают, Мад. У нас раненые и четверо убитых дозорных. Отстреляемся и выйдем за вами. Ваши потери?

— Пока не знаю. Рик ранен. Меня слегка задело. Берегите патроны. Они и так уйдут. Не добивайте.

— Понял тебя. Держитесь. Мы скоро.

Закрыл глаза, зажимая бок и чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. А потом резко распахнул глаза, почувствовав, что кто-то стоит надо мной, направив на меня пушку. Ухмыльнулся, узнав одного из игроков-перебежчиков, которого спасли от казни несколько недель назад.

— Что ж с первого раза промазал, м? Или снайпера своего испугался?

— Так я сейчас не промажу. Ты брата моего убил, сука!

— Мои соболезнования, — я поморщился и достал из-за пазухи флягу, — не дергайся, дай спирту хлебнуть перед смертью. Помянуть братца твоего, хотя я в упор не знаю, кто это был.

— Хлебай. Все равно пристрелю.

Сделал большой глоток алкоголя и выдохнул, когда горло перехватило огнем.

— Так кем был твой брат?

— Тебе какая разница, мразь?. Будь ты проклят и молись — ты сейчас сдохнешь.

— Т-ц-ц. Я не верю в Бога, и я и так проклят.

Вдалеке раздался рокот приближающегося мотоцикла, и в ту же секунду парень взмахнул руками и завалился на спину, мне на лицо брызнула его кровь, и я вытер её тыльной стороной ладони и сделал еще один глоток спирта.

— Упокой, Господи, его душу без молитвы.

Приподнялся, опираясь на локоть, вглядываясь в силуэт на мотоцикле. Узнал, и внутри что-то дернулось. Упрямая ведьма. Таки приехала. Шлем сняла, и волосы веером взметнулись. Бежит ко мне и уже через секунду губами горячими лицо обжигает, стоя на коленях.

— Расстреляю за то, что приказа ослушалась, — а сам отвечаю на ее поцелуи и волосы глажу ладонью окровавленной. — дура мелкая…

— А как же только после тебя? — улыбается и трется щекой о мою щеку, и я млею, бл**ь…плыву на хрен на волнах бешеного кайфа от этой улыбки. Сколько лет она мне не улыбалась?

— Поэтому не сегодня, — улыбаюсь в ответ, а она на ладони мои окровавленные смотрит и лихорадочно футболку задирает, открывая рану.

— И правда, слегка.

— Ну я же сказал, — пока смачивает вату спиртом, глажу ее волосы, пропуская сквозь пальцы, и, когда обжигает дикой болью, продолжаю гладить. Я подыхать от боли буду, но, если она рядом, ни одна анестезия не нужна.

— Ты — лжец.

Заставил посмотреть себе в глаза и сильнее прижал ее пальцы с ватой к своему боку.

— Я никогда не лгал тебе, Бабочка.

— Лгал…

Глава 3

Марана

Я чувствовала, как обнимает меня сзади горячими ладонями и дышит в затылок…прикусывает кожу…под рев мотоцикла, и пальцы мне ребра сжимают все сильнее и сильнее. Под майку забираются, накрывая грудь и заставляя судорожно всхлипнуть.

— На дорогу смотри, Бабочка-а-а.

Вцепилась в руль и смотрю вперед, кусая губы, пока он, едва касаясь, дразнит соски и проводит языком по шее, обжигая горячим дыханием.

— Обожаю, когда они вот так сжимаются и твердеют. Я голодный, Найса. Я такой голодный.

Его откровенность всегда повергала в шок. Он редко говорил двусмысленно. Называл вещи своими именами, заставляя дрожать от возбуждения. Так было всегда. Мадан не играл в игры. Он требовал и брал, и лишь тогда начинал дразнить долго и мучительно, озвучивая каждое прикосновение, рассказывая, что сделает дальше, и вызывая у меня едкий румянец на щеках и пульсацию между ног.

— Ты ранен, — пытаясь сбросить его руку.

— Плевать. Когда смерть так близко, любить хочется втройне. Я валялся там и думал не о том, что могу сдохнуть, а о том, что недолюбил тебя. Все эти годы я мог по пальцам пересчитать, сколько раз тебя брал…Мало. Ничтожно мало. Трахать тебя хочу. Нежно и долго трахать, Наааай. Ты так пахнешь…твою мать, я так голодал по твоему запаху. Я знаю, ты уже влажная для меня.

О нет, не просто влажная, мои колени стиснули мотоцикл, и я прижимаюсь к его груди спиной, чувствуя, как все тело покрывается мурашками от этих мучительно медленных ласк и от его слов. Едва касается ребер, скользит по бокам и снова возвращается к соскам, пока не сжал грудь сильно, заставляя всхлипнуть.

— Я хочу тебя…сейчас хочу. Сворачивай к деревьям, Бабочка.

— Нет, — прибавила газу, и мотор яростно взревел под нами.

— Нет? — все так же кончиками пальцев по животу, заставляя его судорожно сжиматься. Потянул подол застиранного мешковатого платья вверх. Скользя между ног и сжимая плоть через материю трусиков, — Каждую ночь я представлял, как ты извиваешься подо мной и стонешь мое имя. Люди умирали вокруг, воняло мертвецами, кровью, гарью и смертью, а я думал о тебе, — двигает пальцем по материи, то надавливая, то едва касаясь, и я, тяжело дыша закатываю глаза, теряя управление, и тут же открываю, чтобы смотреть вперед. Чокнутый…мы же разобьемся.

Его голос обволакивал, просачивался в каждую пору на теле. Он голодал? Он не представляет, в каком аду жила я сама. И сейчас я в аду, и огненные языки лижут мой позвоночник от копчика к самому затылку. А он дразнит намеренно медленно, намеренно с этим потрясающе-пошлым шепотом мне на ухо, от которого сладко тянет низ живота. Его голос. Он умел им доводить до безумия, до той тонкой, как волосок, грани, когда я могла взорваться лишь от его хриплого приказа сделать это. Проникает в меня пальцем на всю длину, и по моему телу проходит судорога. Мотоцикл виляет на дороге, прыгая по щебенке.

— Какая горячая. Огненная. Бл*****ь, Найса, останавливайся. Иначе мы на хрен разобьемся, когда ты будешь кончать.

— Боишься, — застонать от резкого толчка и от ощущения, как он сильно сжал сосок, посылая по моему телу разряды в пятьсот вольт электричества, одновременно впиваясь зубами мне в затылок, — разбиться?

— Ну что ты, — еще один толчок, и я шиплю сквозь зубы, сжимая его пальцы мышцами изнутри, — я просто тоже хочу кончить, — выскальзывает наружу, размазывая влагу по моему клитору, и снова резко внутрь, — до того, как мы сдохнем, чертовая эгоистка.

Мотоцикл сносит с дороги.

— Тормози, мать твою.

Сильно бью по тормозам и, слегка накренившись, мы останавливаемся возле огромного дерева с длинными тонкими листьями. Тяжело дыша, держусь за руль, чувствуя, как он сжимает меня под грудью двумя руками. Сильно. Так сильно, что мне нечем дышать.

— Сучка ненормальная.

А сам жадно целует мой затылок, прикусывая кожу, сжимает мою грудь и перекатывает соски между пальцами через материю. Его эрекция упирается мне в спину и от одной мысли, что Мадан скоро возьмет меня, хочется взвыть от нетерпения и предвкушения.

— Раздевайся, Найса, хочу тебя голой. Я, бл**ь, задолбался представлять твое тело. Я хочу его видеть.

Взвилась от едкого возбуждения, от его слов и от того, как тяжело дышит мне в затылок, продолжая сжимать мою грудь, мять ладонями.

— Давай, Най, я с ума схожу, так хочу смотреть на тебя…пожалуйста, разденься. — и мне самой нечем дышать от этого шепота, от того, что чувствую его дрожь и затрудненное дыхание, — или я раздеру эти тряпки к е***й матери.

Его «пожалуйста» — совсем не просьба. Это, скорее, наглый нажим. Давление. Сталкивает меня с мотоцикла, и я наконец-то смотрю ему в глаза. Проклятье, какой же он красивый. Секс в чистом виде — это только смотреть на него вот так диким, голодным взглядом, на эротическую маску напряжения, застывшую на его лице. Глаза ядовито-зеленые, такие ослепительно яркие, что дух захватывает и этот убийственно адский взгляд, которым сжигает мне кожу до мяса. Челюсти сжаты с такой силой, что на щеках появились впалости. Дышит рвано и тяжело. Ждет.

Сняла платье через голову и бросила рядом с собой, услышала, как выдохнул с шипением, сквозь стиснутые зубы. Стянула трусики и переступила через них. Осмотрел с ног до головы, впиваясь пальцами в кожаное сидение, отклонившись назад. Сквозь темно зеленую майку на боку выступили пятна крови.

— Сюда иди, — хрипло позвал, и я сделала несколько шагов. Прохладный ночной воздух коснулся тела, и соски сжались еще сильнее, я словно, чувствовала на них его безжалостные пальцы. Хочу и его губы. Везде на своем теле. На сосках и у себя между ног. Хочу от него все.

— Ближе.

Подошла еще ближе и застыла, глядя ему в глаза. Как же я забыла, насколько безумным может быть у него взгляд. Насколько физически осязаемым и тяжелым.

— Поставь ногу, — и я, судорожно сглотнув, уперлась подошвой высокого ботинка в кожаное сидение мотоцикла, вспыхнув от того, как Мад опустил взгляд ниже и как дернулся его кадык.

— Прикоснись к себе.

Дернул пряжку своего ремня и потянул вниз молнию, высвобождая возбужденный член. Теперь уже застонала я. Поняла, чего он хочет. Как раньше. Как когда-то, когда было нельзя. Когда мы сводили друг друга с ума обоюдными ласками и бешеными взглядами, изнывая от похоти и от страсти.

— Медленно, Бабочка, медленно, я хочу видеть, как ты начнешь дрожать и течь.

В горле так пересохло, что я глотала слюну, а там все равно драло до невыносимости, особенно когда увидела, как его ладонь обхватила член и повела вверх. Боже. Он красивый везде. Даже его плоть. Мощная, со вздувшимися венами, со скользящей блестящей кожей то закрывающей, то открывающей напряженную бархатную головку с каплей смазки. От желания прикоснуться к ней языком свело скулы.

Меня начало трясти, как в лихорадке. Пальцы двигались по собственной воспаленной плоти, а глаза следили за его рукой, и я понимала, что сейчас кончу. Так привычно и так грязно кончу у него на глазах, только глядя на то, как он себя ласкает. Резко схватил меня за запястье и сильно сжал.

— Нет.

Дернул к себе и развернул спиной, приподнял, усаживая голой промежностью на кожаное сидение, подтянул за бедра и, впиваясь пальцами в волосы, наклонил к рулю. От прикосновения сосков к холодному железу вздрогнула всем телом и тут же почувствовала, как его язык заскользил вдоль моего позвоночника. Позвонок за позвонком, заставляя корчиться от чувствительности и возбуждения. Контрастом сильные пальцы в волосах и дразнящие касания языка.

— Продолжай, Найса. Я смотрю на тебя.

Надавил на поясницу, заставляя прогнуться, притягивая еще ближе к себе, приподнимая чуть выше за ягодицы.

— М-а-а-а-ад, пожалуйста, прикоснись ко мне. — простонала и сама себя за это возненавидела.

— Позже. Смотреть хочу. Сначала сожрать тебя глазами. Я так долго не видел тебя.

Потянул мою руку вниз, заставляя скользнуть ею между ног, управляя моими пальцами. Слышу трение плоти Мадана о его ладонь, вместе со сбивчивым дыханием и со стоном, закатывая глаза, проникаю в себя пальцами. Сжимает мою ягодицу до синяков.

— Сильнее, Бабочка. Не жалей.

От разочарования хочется выть, но возбуждение уже слишком зашкаливает, выбивает из реальности, и я сама представляю себе, как его пальцы вбиваются в меня на всю длину.

— Ты чувствуешь сейчас меня, да? Чувствуешь? Это ты делала, пока меня не было рядом, Най?

О дааа, и столько раз, сколько ты не можешь себе представить, сукин ты сын.

Хватает за волосы и тянет на себя, заставляя прогнуться, отбрасывая мою руку, скользит подушечками пальцев по напряженному соску, слегка царапая ногтями, а я чувствую спиной его напряженный член и мне хочется заорать, чтоб взял меня. Сейчас, мать его. Как же я ненавижу эти игры. Когда издевается. Как раньше. Когда доводит до слез от неудовлетворенного желания.

Ладонь скользит к моему горлу, и он сжимает её там, где бешено бьется сбоку жилка, а вторая рука опускается между моих ног, и он сам входит в меня пальцами с громким стоном, но не двигает ими и, едва я пытаюсь пошевелиться, сжимает горло так сильно, что мне хочется заорать, а пальцы скользят так медленно сверху вниз и снова наверх, что я всхлипываю невольно, пытаясь тереться об них. Обводит клитор круговыми движениями…недостаточно сильно, чтоб я сорвалась, и все же так мучительно остро, что я громко стону, извиваясь на сидении. Уверенно и так умело ведет к оргазму и бросает, едва чувствует точку невозврата. Останавливается в наносекунде от нее.

— Я истосковался по твоим стонам, Бабочка, по крикам твоим, по тому, как ты течешь для меня.

Ускоряет движения, и я плыву, пьяная от возбуждения и изнеможения, извиваясь в его руках, хватая ртом воздух.

— Ты так близко. Да? Мучительно близко. Напряженная под моими пальцами. Очень напряженная.

Останавливается снова, и я с рыданием посылаю ему проклятия.

— Если нажать сильнее, ты кончишь. Ты помнишь, как громко и жадно умеешь кончать для меня? Отвечай. Помнишь?

— Ненавижууу…Нет!

Остановился и укусил мочку уха так сильно, что на глаза навернулись слезы.

— Еще как помнишь!

Внезапно сжал пальцами клитор, и я сорвалась в оргазм. Быстро, ярко и беспощадно, в ту же секунду он, не переставая ласкать, насадил меня на свой член резким движением на всю глубину.

Зарычал мне в затылок, когда я сжала его яростными спазмами наслаждения, захлебываясь криками, впиваясь ногтями в его запястье, пока он насаживал меня на себя все быстрее и быстрее. Задыхаясь мне в затылок. Со стонами и матами.

— Твою мать, Бабочка, я сейчас кончу. Как же ты течешь и сжимаешься. Бл*****ь!

Наклонил меня вперед к рулю, впиваясь пальцами в мои бедра и двигая вверх и вниз с сильными, глубокими толчками навстречу, пока не закричал сам, мощно двигаясь во мне и дрожа всем телом, снова притягивая к себе, сжимая груди обеими руками, заставляя запрокинуть голову ему на плечо и прижаться к его мокрой от пота футболке.

Мы не вернулись той ночью на базу. Мы провели ее под открытым небом, сбросив всю одежду и устроившись голыми на ней, рядом с мотоциклом. После того, как отдышались и хлебнули спирта с его фляги,

Я все же принялась менять Мадану повязку, пока он водил пальцами по моему позвоночнику, обрисовывая шрамы, выцарапанные им же много лет назад и говорил, что еще никогда его не перевязывали голые женщины. Упоминание о женщинах укололо где-то под ребрами, словно щелкнул во мне выключателем или сорвал с предохранителя всю былую ярость и ненависть.

— Хоть что-то у тебя будет только со мной, Мадан Райс.

Привлек к себе, сжимая под руками и подтягивая наверх. Так, что наши лбы почти соприкасались с друг другом.

— У меня все только с тобой, поняла? Все. Я жил тобой эти годы. Я не мог сдохнуть, пока не увидел бы тебя снова.

И мне захотелось впиться ногтями ему в глаза за то, что лжет. За то, что снова окунает меня в болото моей одержимости им. Заставляет верить. Заставляет опять зависеть от него и корчиться от этой проклятой любви.

Резкий выпад, и я сжала пальцами его горло. Сильно сжала, так, что суставы заболели.

— Жил мною? А как же наша семья? А как же моя казнь, на которую ты меня отправил?

Усмехнулся. Криво. Зло усмехнулся.

— Сама до этого додумалась, или Пирс идею подкинул?

— Я не дура. Никогда не считай меня идиоткой!

Сжала его горло сильнее, прекрасно понимая, что если он захочет, то сломает мне руку и раздробит кости.

— Ты и есть идиотка.

Не удержалась и сунула пальцы ему в рану, а он побледнел от боли и вдруг перевернул меня рывком на спину, подминая под себя.

— Думаешь, я предатель?

Теперь уже он сжал мое горло и тряхнул так, что я ударилась головой о землю, а сама на тело его голое смотрю, и жажда новой волной накатывает. Нечто звериное, первобытное. Хочу, чтоб взял снова. Больно и быстро. Так чтоб пальцы его на себе везде почувствовать.

— Правильно думаешь, — раздвинул мне ноги, пристраиваясь на коленях между ними и сильным толчком вошел в меня, заставляя выгнуться навстречу, — я предал их всех.

Впилась в его спину ногтями, раздирая кожу, а он медленно толкнулся во мне и наклонился, чтобы втянуть в рот напряженный сосок. Вздрогнула со стоном, а он втянул тугой комочек в себя и чуть прикусил самый кончик.

— Продал мать, — жадно губами по моим ключицам, сжимая грудь и растирая сосок большим пальцем, — Продал отца, — кусает мои скулы, не обращая внимания, что я раздираю ему спину с каждым яростным толчком, — Я продал их жизни в обмен на…

Я замерла, ожидая его последнего слова, тяжело дыша, громко, со свистом.

— Твою.

С каждым резким толчком его мышцы и сильный пресс напрягались. Бархатистая бронзовая кожа в свете фары мотоцикла блестела от капель пота. Я смотрела, как он глубоко двигается во мне. Так мощно. Короткими ударами, заставляя скользить по нашей одежде, запрокидывая голову и обхватывая его торс ногами.

— В обмен на твою…на твою…на твою.

Я не дала ему закричать это снова — нашла его рот и жадно впилась в него поцелуем, сплетая язык с его языком и выдыхая ему в горло свой стон. Целуя его со всей страстью и голодом и чувствуя, как кусает мои губы, прокусывает и посасывает их, проталкиваясь языком еще глубже, захватывая весь мой рот в свой плен, вторя языком движениям его плоти внутри меня.

Резко вышел и схватил меня за скулы, глядя в глаза:

— А ты, сучка такая, сюда попала. Почему, бл**ь?

Сама впилась в его рот снова и притянула за ягодицы к себе, заставляя ворваться в меня снова.

— Потому что узнала, что ты здесь.

Он любил меня всю ночь. Жадно, безжалостно, с каким-то надрывом и остервенением, до полного истощения и дрожи в коленях, до слабости во всем теле и сладкой боли между ног.

Когда мы приехали на базу и за нами захлопнулись ворота, я все еще подрагивала от ощущения его рук на своем теле. Парила где-то в нашем прошлом, где он был так близок ко мне, где еще не было войны, и мы мечтали вместе убежать. Пусть катится к дьяволу и император, и Советник. Я больше не хочу быть Мараной. Я счастья хочу. Хотя бы немножко.

Мадан спрыгнул с мотоцикла, отдавая приказы, чтобы уносили и закапывали тела, расспрашивая о потерях и расходе боеприпасов. Я пожирала его счастливым взглядом, чувствуя, как сжимается сердце от облегчения и восторга. Видела, как он закуривает сигарету и хлопает по плечу Рика, придерживаясь за раненый бок. А потом вдруг повернулся и кивнул своему помощнику на меня:

— Свяжите эту суку и в подвал её до моих дальнейших распоряжений.

— Как это?. Она же сняла снайперов и…

— Ты слышал мой приказ? В подвал её. Никому не приближаться настолько, чтоб могли заговорить. Держать дистанцию. Полная изоляция. Обыскать и забрать все, что можно использовать, как оружие.

Я даже не поверила, что слышу это…Смотрела в удивлении на него, пока меня связывали, и даже не сопротивлялась. Когда мне скрутили руки за спиной и потащили в сторону административного корпуса, мой брат вдруг преградил нам дорогу и, посмотрев мне в глаза, спросил:

— Черная гадюка, верно? Что тебе пообещали за то, чтобы ты убила меня, Марана?. Оно того стоило?!

По телу прошла судорога понимания, и я медленно закрыла глаза.

Глава 4

Я врезался сзади в ее тело и смотрел на тонкий хвост черной гадюки, прорисовывающийся под умело нанесенной стойкой телесной краской. Должен был держаться…но идиоты с материка не учли, что осадки у нас тут с иным химическим составом, они всегда разъедают верхний эпителий кожи. Найса тоже этого не учла… а я смотрел, долбился на дикой скорости и понимал, что убью тварь. Задушу на хрен к такой-то матери или глотку перережу. Рука к ножу потянулась и…не смог. Проклятье. Дьявол ее раздери, но я не смог. Только в горле комок застрял. Булыжником неглотаемым. От наслаждения и горечи нервы рвет, и как вожжами вдоль позвоночника ядовитыми осознание, что предала. Таки предала. А точнее, продала меня. Советник подослал. Больше некому. Знает, сука, что я не успокоюсь, что я и отсюда мразь достану. Боится. Упрятал и все равно трясется от страха. Правильно. Пусть боится, тварь. Очень скоро я ему преподнесу такой подарок, от которого его голова с плеч лететь будет со скоростью света. Мне не так много надо, чтоб взорвать бомбу, которую я для него все годы заточения на Острове своими руками лепил. Хитрая сволочь. Знал, кого подослать. Сделал домашнее задание, подонок.

Я хорошо знал, что означает ее татуировка. Все сложилось в четкую картинку моментально. Её способности, почему сюда попала и почему убить меня хотела. Одно только не сходилось — почему до сих пор не убила. Если имеет татуировку, то она не просто наемница — она машина смерти. Просто так змею не набьют. Джен лично вырисовывал на телах своих учеников знаки отличия. А потом добавлял кольца на теле гадюки. Каждое кольцо — удачно проведенная операция. Сколько ты таких провела, Найса? Я вижу только на хвосте три кольца. Но ведь их больше. Потому что набивают от головы. Что ж ты сделала с собой, девочка, которая плакала, когда на букашку наступали или бродячую кошку машина давила?

Толчками в ее тело, впиваясь в затылок ледяными пальцами. Расслаблена, стонет, извивается сама, как змея. Опасная, смертоносная стерва с ангельским лицом и бездонными глазами, полными фальшивой любви и отчаяния. Сейчас я мог свернуть ей шею одним движением. Мог. И не мог одновременно. Потому что сам без нее сдохну. Пока обратно на базу ехали, думал о том, что карту она слила Фрайю. Да и черт его знает, что еще. Но я узнаю. Позже. Когда буду в состоянии допрашивать её спокойно. Сейчас меня слишком трясло от понимания — это не моя Найса. Это тварь, которая втесалась к нам в доверие. Наемница. Элитная убийца. Так вот кто ты теперь, Бабочка? Вот кем ты стала, пока меня не было рядом. Что тебе пообещали за это? Денег? Свободу?

Обнимал ее под ребрами, прижимая к себе, целуя затылок, вдыхая запах волос, и думал о том, что я пока не готов наказывать и казнить. Но я должен ее изолировать и лишить возможности доносить Фрайю. Потом я разберусь с ней сам, и, если пойму, что и правда продала, это будет наш конец. Её. А я вместе с ней, вначале морально, а потом физически, но только после Советника. Должен он мне. Очень много должен. Похороню ублюдка, и тогда можно и о себе позаботиться.

Смотрел Найсе в глаза, когда ребята уводили в подвал, и все так же видел бездонные колодца, полные боли… и, черт бы ее разодрал, понимания. Знает, за что. Конечно, знает. Я ж не лох. Она понимала, что рано или поздно я догадаюсь. Может, рассчитывала убить меня до этого? Тогда какого хрена спасла сейчас?

Мне крышу рвало. Я ни черта не понимал. Если убийцу она подослала, то почему сама не добила, когда пришла?

Я всю ночь пил беспробудно, спиртом заливался до бессознательного бреда. Мои меня не трогали. Потому что знали, что пьяный я — бешеный. Лучше не лезть под руку.

Ночью все равно к ней пошел. Шатаясь, сжимая бутылку в одной руке, а в другой пистолет. Вниз по лестнице спустился и стал напротив решетчатой двери в секторе для особо опасных преступников. Раньше дверь под током была, а сейчас мы отключили, чтоб генераторы не перегружать. Под потолком пару лампочек потрескивают. От перебоев с напряжением слегка мигают. А у меня внутри все точно так же мигает, дергается, дрожит. Стою на каком-то лезвии и балансирую с раскинутыми в стороны руками. Готов всю обойму выпустить и в то же время не готов даже руку вскинуть.

Найса в угол забилась и себя руками тонкими обхватила. Когда меня увидела, молча голову на острые коленки положила. Невыносимо смотреть на нее. Всегда невыносимо. Что ж за одержимость ею, вязкая, назойливая, бешеная? И с годами не проходит, сильнее становится, прогрессирует с такой мощью, что я гнию от нее живьем. Хочу ненавидеть и не выходит, хочу жестоко и безжалостно бить до кровоподтеков, до сломанных костей, а руку поднимаю и. б***ь, она сама опускается. Как ударить? Это же Бабочка моя. Маленькая, нежная. Бабочка, которая мне цветы раона на ладошке протягивала и еду в кладовку таскала, когда меня наказывали. Бабочка, у которой я был первый. Моя сестра, моя женщина, моя жизнь.

Тварь последняя, которая вышла замуж за Пирса, едва решила, что я мертв. Сука. Но она моя. Когда-нибудь я все же вышибу ей мозги. Доведет, и я убью её, а потом что? А потом себя бензином и зажигалкой щелкнуть… чтоб так, как они все. Чтоб до конца и по-честному. Они давно меня к себе зовут. Каждую гребаную бессонную ночь тянут ко мне обгоревшие, скрюченные пальцы. Только она и держала здесь. Любовь её, в которую я верил и не умирал.

Я сел по другую сторону решетки на пол и бутылку рядом поставил, достал сигарету, сунул в рот. Ей не предложил — перетопчется.

— Сколько? — спросил глухо, чиркая спичкой в полумраке и поднося огонек к сигарете.

— Нисколько.

— Что ж так? Доброволец, да?

— Не льсти мне.

— Подороже продала меня? Не продешевила?

— Не продешевила. Не волнуйся.

Я ухмыльнулся и с горла бутылки спирта хлебнул. Алкоголь даже не шибанул по мозгам. Только горло обжег и сознание чуть подтуманил, но не настолько, чтоб каждое ее слово мне вены не вскрывало.

— Значит накосячила, а, Гадюка? Кого?

— Кандидата в сенаторы.

Откинулся назад, облокотившись о бетонную стену. Говори, девочка. Режь меня. Давай. Когда болит, я живым себя чувствую.

— Как попала туда? Кто вербанул? Джен?

— Сама к нему пришла…

— Кто бы сомневался. В тебе всегда это было…тьма.

Пошевелилась, и я понял, что ползет ко мне.

— На месте сиди, иначе колени прострелю.

Шорох стих, и я переложил ствол к себе на ноги, еще спирта глотнул. Значит, думает и правда прострелю. Дура. Не понимает, что другая на ее месте уже давно бы здесь в кусок мяса превратилась с отбитыми внутренностями, вышибленными зубами и оттраханная во все дыры моими ребятами.

— Карту ты Фраю слила?

— Нет. Я не успела.

— Будешь мне и дальше лгать или все же обойдемся без ненужных физических страданий? А, может, за эти годы боль начала тебя вставлять?

— Я не боюсь боли, Мадан. Давно не боюсь.

Я нервно засмеялся, сильно затягиваясь сигаретой.

— А чего ж ты тогда боишься, Бабочка?

— Уже ничего. Я все потеряла. Чего мне бояться? Смерти?

— Например, да. Смерти. Если так на свободу хотела, значит, и жить хочешь. Есть для чего жить, Найса? Или ради себя любимой?

— Уж точно не ради тебя!

Ударила сука. Как всегда, в самое сердце. Она умела наносить точечные. Метко в цель. Иглы под ногти вгонять.

— А я ради тебя жил, — продолжая улыбаться, пепел на пол сбил, — веришь? Все эти годы думал, что не хочу сдохнуть, не увидев твоего лица перед смертью.

— Как ты его увидеть хотел? Во сне, Мадан? Ты меня на казнь отправил или забыл?

— Ну как же забыть? Прекрасно помню. Как и то, чего мне стоило, чтоб тебе удалось сбежать в последнюю минуту.

Повернул голову, наблюдая за ней боковым зрением. Сидит, не дергается, тоже на меня смотрит. И стук равномерный доносится. Тонкий и дробный. Начинаю понимать, что это Найса зубами стучит. А в подвале духота невыносимая — по мне пот градом катится.

— Не лги мне, — голос дрогнул, а я медленно выдохнул.

— Зачем мне лгать тебе? Это не я у тебя за решеткой сижу, а ты у меня. Не хочешь знать, сколько твоя жизнь стоила?

Молчит тварь, а меня накрывает ядом и ненавистью. Воспоминаниями накрывает, и взвыть хочется, кататься опять по полу и выть.

— Спроси, сука. Давай. Тебе разве не интересно, сколько стоила твоя гребаная, продажная шкура?!

— Сколько?. Удиви меня, Мадан.

Быстро взяла себя в руки. Теперь я знал почему — её этому учили. И не только этому. По идее, боец Джена мог нас всех здесь уложить сам. Но она до сих пор этого не сделала. Либо приказ иной получила, либо…Нет. Вот в это я уже не поверю. Хватит. Достаточно шансов ей давал. Только пусть знает, какой ценой она сейчас стоит здесь передо мной.

— Жизнь отца, жизнь матери, жизнь тридцати двух солдат сопротивления. Я их всех…чтоб тебя дрянь такую отпустили.

Всхлипнула, а я пальцы в кулаки сжал. Сам треск суставов услышал, как и ее тихий стон.

— Поняла, сука?

Опять молчит. С ума меня сводит этим молчанием. Я рывком поднялся и замок на решетке сорвал. Два шага к ней и удар со всей силы по лицу, так, чтоб на пару метров отлетела, за шиворот поднял и к стене прижал. И сердце кровью обливается, потому что сам себя бью. Больно, бл**ь, от каждого удара. Когда убивать буду, сам от боли загнусь. Так всегда было. Всегда, дьявол бы ее разодрал и утащил в ад. Каждую ее царапину видел, и у самого внутри все рвало и щемило так, что хотелось сдохнуть, но не думать о том, что ей больно. Вот почему каждый раз, как кто-то трогал ее в школе, я с цепи срывался. Убивать за нее мог. За слезинку одну сердце голыми руками вырвать… а сейчас сам…и руку скручивает и сердце заходится от понимания, что ударил.

— Поняла, я спрашиваю?

Смотрит на меня, тяжело дыша, и удар по ребрам нанесла, туда, где рана через повязку еще кровоточила. Застонал от боли и тряхнул сучку, ударяя о стену так, что волосы на лицо упали. Извернулась и в челюсть локтем заехала и тут же, присев, ногой в бок снова, в одно и то же место, опрокинула на пол и вскочила сверху, сжала мне горло руками. Оторвал от себя и тут же подмял под себя, выкручивая руки за голову. Извивается подо мной, норовит ударить сзади. Коленом по пояснице. Но я ей бедра ногами сжал с такой силой, что кости захрустели.

— Лжешь. Ты нас всех предал. Ты сначала бросил меня, а потом слил…чтоб выжить. Чтоб свою шкуру спасти. Это ты тварь продажная. Ты. Ты мою жизнь в ад превратил. Ты убил меня, Мадан. Убил, понимаешь?!

Смотрю в глаза её сумасшедшие, полные ненависти и слёз, и у самого дыхание остановилось. От боли не могу глоток воздуха сделать. От каждого слова ее вздрагиваю. Словно лезвие мне под ребрами прокручивает. Достает, вгоняет снова и опять крутит. Заорать захотелось, чтоб заткнулась.

— Заткнись. Заткнись, мать твою. Сама себя слышишь?

— Слышу. Я себя слышу. Ты нас предал. Мы умирали, а тебя рядом не было. Я видела, как Лиона с отцом живьем горели…видела. А ты…ты живой остался. Почему?!

— Ты хотела, чтоб сдох?

— Хотела. Все эти годы я и считала, что сдох… А потом увидела. Здесь. Целый и невредимый. Лучше бы сдох…лучше бы горел там на площади, чем знать, какая ты мразь, Мадан…лучше б умер ты.

— А я и хотел сдохнуть. Только не я это решал. Считаешь, я не думал об этом каждый день? О том, что сделал? Я их крики по ночам слышу…но знаешь, я также думал и о том, что ты жива осталась. Меня это спасало от безумия.

— А меня спасало от безумия то, что я могу тебя найти и убить!

— Когда с Пирсом трахалась, забывала периодически или под ним стонала и мечтала о моей смерти?

Стоило вспомнить о друге-предателе, и ярость зашкаливала с утроенной силой. Хотя и понимаю, что право имела и что ничего сам взамен предложить не мог и не смогу, но ревность-сука ядовитая, она меня жгла, как раскаленным железом, изнутри. Я вонь своей паленой кожи чувствовал и задыхался от нее.

* * *

Пирс. Опять болезненно сердце сжалось. Его жуткая смерть с ума сводит до сих пор. Ради меня. Чтоб спряталась, чтоб бежала…чтоб…Нет. Я не скажу. Не стану вскрывать этот нарыв прямо сейчас. Иначе сама с ума сойду. Не смогу. Не выдержу больше этого груза адского, который ношу с собой уже столько лет. У каждого есть свои мертвецы, которые по ночам приходят. А ко мне не только мертвецы…Я плач слышу. Детский пронзительный плач. И мне головой о стены биться хочется от отчаяния. Что он знает о безумии? Что знает о потерях? Что он знает о том, как больно отказываться от себя самой, выдирать сердце из груди и отдавать кому-то? Отдавать душу свою.

— Что молчишь?

— Не хочу о Пирсе с тобой. Имя его марать. Ты его не достоин, Мадан.

Зеленые глаза вспыхнули ненавистью с такой силой, что меня саму тысячами лезвий исполосовало. Давно он на меня так не смотрел. С юности самой. С того момента как взял первый раз. Пусть ненавидит. Мне так легче будет.

— Имя марать? Святой он, значит, был? — за волосы схватил и о стену лицом припечатал так, что перед глазами потемнело и из носа кровь по губам потекла, — Любила его?

Я расхохоталась. Истерически громко. Господи, о чем мы? Разве это имеет значение здесь, в данный момент, когда один из нас должен умереть?

— Это то, что тебя волнует сейчас? Я убить тебя пришла, Мадан. Вот он — час икс, ты еще не понял? Кто-то из нас обязан здесь сдохнуть: или ты, или я. Потому что я свое задание выполню. Значит, ты должен принять решение — кто?

* * *

Мои пальцы сами разжались. Отпустил ее и медленно назад отходил, а она обернулась и мне в глаза смотрит. Трясется вся. Кровь запястьем вытерла. Зло смотрит исподлобья. В глазах снова тьма та самая. Которую даже я боялся. Потому что ее ненависть была страшнее смерти…Потому что никогда раньше её там не было. Наверное, меня это добило. Что-то хрустнуло внутри, и я понял, что больше нет смысла ни для чего. Война не война, меты проклятые, Советник-падаль. Плевать на всех, если смотрит на меня вот так.

Решать? Я свое решение принял много лет назад. С тех пор ничего не изменилось. Пистолет с пола поднял и ей швырнул.

— Давай, Бабочка. Стреляй и закончим с этим. Выйдешь на свободу.

Щелкнула предохранителем и подняла обе руки, целясь мне в грудь.

— Я об этой минуте мечтала.

— Видишь, я исполняю твои мечты. Я же обещал тебе когда-то.

Ее руки ходуном ходят. Дрожат так, что из стороны в сторону водит. И по лицу пот каплями выступил.

— Выполняй задание, Найса. И все будет кончено, ты разве не этого хотела? Давай, закончим это здесь и сейчас, девочка. Давно пора.

Делает ко мне шаг за шагом, и руки дрожать продолжают. Вплотную подошла. В глаза мне смотрит. Душу наизнанку выкручивает. Секундная стрелка в голове набатом мозги разрывает. Я даже на спусковой крючок не перевожу взгляд. Только в глаза. Вот она — минута истины.

— Сначала ты, потом я?

Голос сорвался, а мне ее дрожь передается, и сердце о ребра бешено, рвано с перебоями. Мне кажется, что я свою кардиограмму рисунком вижу и попискивание приборов в ушах слышу: от ровного прямого к легким импульсам.

— Нет. Сегодня только я.

И она руки медленно опускает и с рыданием голову мне на грудь уронила. Пистолет опять на пол упал. Рывком обнял ее за шею, прижимая к себе. Сильно вжимаясь лицом в ее макушку, морщась как от боли.

— Почему не закончила, Бабочка?

— Ты знаешь, — очень тихо, подняла заплаканное лицо и в глаза мне посмотрела, — знаешь?

Усмехнулся, сжимая ее скулы пальцами.

— Знаю.

Вот теперь знаю точно, как дышу. В глазах твоих синих вижу. Это знание плескается в расширенных зрачках, где рябью расплывается мое отражение. Никто и никогда не умел так смотреть на меня. Сколько женщин было, и ни одна вот так, как она, не умела. Больше чем с любовью. С дикостью отчаянной, с дьявольской одержимостью и тягучей мрачной тоской. Только у моей Найсы такой взгляд, от которого душу в клочья и за который хочется пулю в висок…если больше так никогда не посмотрит. Трусь щекой о ее макушку, сильно втягивая запах волос и крови с адреналином.

— Рассказывай, Бабочка. Все рассказывай.

— Не могу, — подбородок дрожит, и слезы градом по щекам катятся, — мне страшно рассказывать.

— Будем вместе бояться, — жадными поцелуями слезы ее сжираю и снова к себе на грудь, вжать в себя с такой силой, чтоб дух захватило, — помнишь, как в детстве? Когда гроза начиналась?

— Она у меня не кончается, Мад. Мне так жутко было все эти годы. Так темно и жутко без тебя.

— Нееет. Ты у меня отважная девочка. Ты справилась. Она закончилась только что, маленькая. Нет больше никакой грозы. Никто не достанет тебя здесь пока я рядом.

Смешно звучит, наверное, говорить это Черной Гадюке, которая свою кличку не за плохой характер получила. Но она сильнее прижалась ко мне и лицо у меня на груди спрятала.

— Достанет…меня он обязательно достанет. Но это не важно…Но он достанет и тебя, Мадан. Не я, так кто-то другой. Понимаешь? И этот другой здесь. Карту Фрайу я не отдавала. Есть второй наемник.

Это я и без нее понял, когда руки с пистолетом опустила. Только сейчас мне не до этого было.

— Рассказывай, Найса. Я все знать хочу. Правду. О тебе всю правду. Если солжешь мне и в этот раз, я действительно убью тебя.

Глава 5

Найса

Я ждала исполнения приговора. Кто-то скулил и орал за стенами душных камер в центральной тюрьме, а я смотрела на узкое окошко, где было видно квадрат ясного летнего неба, и понимала, что скоро наступит избавление. Я смертельно устала от всего. От войны, от ужасов за стеной, от нашей грязной тайны с Маданом. Я только молила бога, чтобы выжили ОНИ. Чтобы случилось чудо. Пусть оно, пожалуйста, случится с ними. Или пусть я умру первой…только не видеть, как они уходят раньше меня. Только не эта боль. Самая страшная из всех, что приходится пережить человеку — это потеря любимых и родных.

Только не эта разрывающая тоска от мысли, что им причинят страдания, а я буду на это смотреть…Потом я проклинала Бога за то, что не дал мне этого — хотя бы увидеть. Разделить их мучения. Я долгие годы не могла простить себе того, что осталась в живых и потеряла их всех. Мадана, папу и Лиону. И у меня не было даже могилы, на которой я могла бы их оплакать. Только мемориал в глубине души, куда я приносила цветы воспоминаний каждый день и плакала по ним изнутри кровавыми слезами.

Предрассветные часы тишины, когда уснули даже те, кто, обезумев, бились о двери своих камер и раздирали ночную тишину мольбами и молитвами. А я не могла спать…я вспоминала всю свою жизнь. Такую короткую. От первого дня и до последнего. Вспоминала его. Но ведь я успела быть счастливой. До безумия, до сумасшествия счастливой. Я познала такую любовь, о которой можно только мечтать. И я ни о чем не жалею. Я люблю каждую каплю грязи, которой мы с Маданом пачкали друг друга все эти годы, отдаваясь своей запретной страсти. С самой первой секунды и до последней я любила только его. Пусть я за это попаду в ад и буду корчиться на костре дважды, но я бы вернулась с того света, чтобы любить его снова. Как только занялся рассвет, ко мне пришел священник в сутане и с нашивкой благотворительного общества Комитета. Я усмехнулась, увидев, как он брезгливо приподнимает полы сутаны и входит в вонючую камеру, сжимая в руках Библию.

Позже он уходил и молился, крестился и трясся всем телом, потому что я рассказала ему о нас с Мадом. Рассказала обо всем и с такой же усмешкой смотрела, как расширяются от ужаса его глаза. Стало ли мне легче после этого? Нет, не стало. Я так и осталась с грузом своих преступлений против чопорного и лицемерного общества, потому что меня они не тяготили и не вызывали ни малейших угрызений совести или стыда. Я слишком дорожила своими грехами, чтобы о чем-то сожалеть. Перед казнью нас покормили, но я не притронулась к еде. Мне было слишком плохо, чтобы проглотить хотя бы кусок хлеба, не то что тюремной похлебки. А исторгать содержимое желудка во время экзекуции я не хотела. Тюремный врач высказал предположение, что это последствия пребывания в загрязненной вирусом зоне и полная антисанитария. Вода, которую мы пили и мылись ею, была грязной и не очищенной. Я смеялась ему в лицо. О чем он говорит? О какой антисанитарии? Мы спали рядом с трупами и ели просроченные продукты. И даже тогда мне и вполовину не было так плохо, как сейчас. У нас брали кровь на анализы, но никто не торопился огласить смертникам заключение врачей. Нас лишь использовали в своих целях. Все результаты проверок были строго засекречены. Я же думала, что это последствия пыток и жестоких побоев. Первые дни над нами страшно издевались. Нас мучили сутки напролет. Я слышала, как выли от боли в соседних камерах воины сопротивления. Меня почти не тронули. Но в первые два дня жестоко избили. Мне тогда казалось, я умру от дикой боли в животе и под ребрами, но я выкарабкалась. Меня тогда мало волновало собственное физическое состояние. Я думала только о том, как там они? Где их держат? Сможет ли кто-то из них выжить.

Потом я долго вспоминала слова священника. Он говорил о раскаянии, о признании своих ошибок, о том, что я должна вымаливать у Господа прощения за себя, не молить его о грехах Мадана и своих родителей, а я не считала себя виноватой. Я любила. Кто меня осудит за это, пусть сами горят в Аду. Никогда не буду стыдиться ни одного прикосновения моего мужчины, ни одного его поцелуя. За все в жизни нужно платить, и я знала, что мы с ним заплатим по всем счетам рано или поздно. Заплатим так, как никто другой. Я говорила ему об этом, когда лежала у брата на груди и гладила его лицо дрожащими руками.

«— Я буду гореть в Аду, Мадан, за то, что так люблю тебя.

— Моя маленькая Бабочка, мы будем гореть там вместе. Тебе не будет скучно, я обещаю. Ты мне веришь?

— Если вместе, то я согласна гореть бесконечно.

— А я бы предпочел гореть там один…

— Поздно. Я такая же грешница, как и ты. Не отделаешься от меня даже в Преисподней.

Он подминал меня под себя и долго смотрел мне в глаза своими невыносимыми ярко-зелеными глазами, от которых я сходила с ума.

— Если бы я мог… я такой слабый, Най, я такой безвольный. Втянул тебя в это. Не удержался. Не смог.

— Я бы убила тебя, если бы смог.

— Ты убила и сердце себе забрала.

— У тебя мое, а у меня твое?

Кивает и волосы мои перебирает, нежно целуя скулы, губы, глаза.

— У меня твое, а у тебя мое. Запомни, Най, я никогда и никому не позволю тебя обидеть. Никогда не бойся, слышишь? У тебя есть я. Помни об этом. Пока я жив, с тобой ничего не случится.

— А если тебя не станет, я уйду за тобой.

— Если меня не станет, ты мне пообещаешь быть счастливой и жить дальше ради меня. Не то в Преисподней я прикажу выбрать для тебя самый страшный котел.

— Ты собрался и там командовать?

— А то. Им же нужны солдаты.

— Я никогда не буду счастливой без тебя, Мадан. Твоя жизнь-моя жизнь».

И я не боялась. Пока у меня был он, я никого и ничего не боялась.

Перед самой казнью комендант приводил приговоренного к себе в кабинет и спрашивал его о последнем желании. Меня тоже привели. Уже тогда я испытала эту ненависть к чиновникам, которые ставят себя выше простых сметных, а в данном случае — смертников. Он говорил со мной снисходительно грубо, словно это я виновата в том, что вирус ВАМЕТА вырвался из-под контроля или даже сама распространила его. Гораздо позже я узнаю, что именно в этом обвинили мятежников. Чтобы народ не испытывал к ним жалости, чтобы ненавидели их лютой ненавистью и не попробовали освободить никого из нас. Мы не сопротивление — мы и есть убийцы, повинные в миллионах смертей. Ловкий ход. Глупый народ, готовый верить. Но я никого не осуждаю. Убитым горем людям нужны виновные, и им их дали. Более того, над ними свершили правосудие. У меня была всего одна-единственная просьба: я хотела увидеть ЕГО в последний раз. И все. Больше мне ничего не было нужно. Только чтоб дали в глаза посмотреть и попрощаться. Запах его почувствовать. Услышать голос. Один раз. Комендант сухо повторил мои слова, как робот, удостоверился, что это и есть мое последнее желание и записал в реестр просьбу заключенной-смертницы, не поднимая головы, дал указание увести. Потом, спустя год, я точно так же сухо щелкну затвором и выпущу всю обойму ему в голову…Точнее, не я. Меня уже не стало.

Я не была на это способна. Марана казнит Коменданта. После десяти выполненных заданий ей дадут такое право — убрать того, кого она захочет. Кроме императорской семьи, разумеется.

А тогда меня увели обратно в камеру дожидаться исполнения моей просьбы. Когда мне сказали, что Мадан отказался от встречи, я не поверила. Я билась о дверь в истерике, ломала об нее ногти и кричала. Как же я кричала, чтобы они не смели мне лгать. Он не мог отказаться. Не мооог. Только не от меня. Меня облили ледяной водой, чтоб не орала и, не дай Бог, не спровоцировала бунт заключенных. Промерзшая до самых костей, я обессиленно рухнула на пол и смотрела в потолок, надеясь на скорую смерть от холода. Но мне не повезло, было еще слишком рано умирать. Найса еще не прошла все круги своего Ада, чтобы так просто умереть. У нее еще было все впереди.

Нас везли на площадь в бронированном грузовике, разделенном на сектора. У меня уже не осталось слез, я лежала на холодном полу, подобрав ноги под себя, обхватив колени руками и смотрела в одну точку. Мне хотелось, чтобы все это быстрее закончилось. Чтобы не думать, почему он так со мной. Почему отнял право увидеть перед смертью. Но я этого так и не поняла по сей день. Возможно, это было именно то, что так трудно простить — эту безграничную жестокость, на которую мог быть способен только он. Моральную пытку, с которой я так и не справилась тогда. Грузовик остановили где-то возле очередного КПП на досмотр. Именно тогда меня и освободили. Вытянули из машины, якобы на проверку.

Я даже не смотрела по сторонам, послушно шла в небольшое серое здание. Меня завели в одну из комнат, похожую на медкабинет, и закрыли дверь снаружи. Спустя пару минут, туда вошел Пирс. Он сказал мне, что я свободна. Это был апокалипсис. Это была дикая истерика на грани с помешательством. Я не знаю, что со мной тогда творилось. Я била его и царапалась, я орала, как раненый зверь, пойманный в капкан, билась о стены. Я требовала везти меня на площадь, чтобы увидеть их. Чтобы умереть вместе с ними. Пирс стойко держался, схватив меня в охапку и сильно стискивая, не давая дёрнуться, закрыв рот ладонью, пока не отъедет грузовик, в который вместо меня погрузили другую женщину-смертницу. Я его проклинала и грозилась разорвать на части, если не вернет обратно в машину…. Пирс сообщил мне время казни, и я остекленевшим взглядом смотрела на часы, когда стрелка пересекла двенадцать, я выхватила у Пирса пистолет, но ему удалось отобрать его у меня, а потом опять долго держать в железных тисках. Пока выла и кричала, пока срывала горло и, наконец, не затихла.

Позволила увезти себя из города по поддельным документам. Интерес к жизни пропал совершенно. Я пыталась покончить с собой каждый раз, как он оставлял меня одну. Резала вены, вешалась, но каждый раз он возвращал меня обратно и качал как ребенка на руках, умоляя прекратить истязать себя и его. Дать возможность помочь мне, а я сипло шептала, что он не помогает, он мучает меня. Пусть даст уйти или сам пристрелит. Он говорил, что я жить должна, что это чудо, ведь мне удалось спастись. И я понимала, что должна быть ему благодарна, но не могла смириться.

Думать не могла о том, что они все мертвы, а я жива. Что Мадан сгорел там на площади, а я… а я здесь, ем, дышу, сплю. Когда их больше нет. Эти месяцы превратились в кромешный ад. Мы скитались по резервациям, перебивались жалкими крошками еды и воды, жили в перевалочных пунктах для беженцев. Мне было все равно, я не жила — я существовала.

Однажды мне все же удалось стащить у него нож и исполосовать руки, тогда меня и отвезли в больницу. Хотя это сооружение было сложно назвать больницей. Огромная палатка с белыми крестами, врачи в окровавленных халатах, проводившие операции прямо там, при других пациентах. Очередной военный госпиталь возле стены.

Здесь мне и сказали, что я беременна. И срок большой. Удивлялись как я не заметила. А мне смеяться им в лицо хотелось — заметить? У меня месячных с момента прорыва метов не было. Мы голодали, и я исхудала и была похожа на скелет, обтянутый кожей. С таким весом у кого угодно произойдет сбой в организме. Да и меньше всего я думала об этом, ведь рядом умирали люди, и мертвецы по улицам ходили, как в самых жутких кошмарах. Мы выжить пытались. Никого не волновали такие мелочи, как отсутствие менструации.

Но в самом начале, когда Пирс предоставил свои документы, чтобы нам дали пристанище на одной из военных баз после того, как мы покинули пределы столицы, ему отказали, так как по документам я была ему никем, а военным разрешено проводить с собой на территорию полигона только своих жен или близких родственников. Пирс предложил выйти за него, но я отшатнулась от него, как от прокаженного. Лучше сдохнуть, чем предать Мадана. Лучше голодная смерть, чем стать женой Пирса Даваса. Он не настаивал, мы поехали в первый центр помощи беженцам, но и там нас отказались принять вместе. Только по отдельности. Меня вместе с другими беженками-женщинами отвезти в резервацию на юг, а его, как военного, переформировать и отправить ближе к зоне военных действий. Мы снова ушли. Иногда от голода меня шатало, и я теряла сознание и это несмотря на то, что Пирс отдавал мне почти половину своей доли еды.

Я не могла простить ему того, что он вывез меня из столицы, но не спас Мадана и отца. Мне было плевать, почему он этого не сделал, но он не имел права решать за меня, жить мне или умирать. Но постепенно мысли о ребенке начали возвращать меня к жизни, я больше не имела права думать только о себе. Я это поняла, когда чуть не потеряла малыша при переезде из одной резервации в другую, когда людей разогнали, потому что правительство отказалось финансировать этот округ. Людям предложили искать убежище в другом месте.

Именно тогда я и согласилась на брак с Пирсом. Я больше не могла позволить нам голодать. Смотреть, как он отдает мне последние крошки хлеба, а сам жует соломинку и покрывается каплями холодного пота, чтобы удержаться и не съесть свою порцию. Наверное, в те дни я и начала чувствовать к нему нежность, то самое чувство безграничной благодарности за то, что так упорно боролся за меня и за моего еще нерожденного ребенка. Готов был дать нам свою фамилию и при этом ни на что не надеяться. Пирс ни разу не спросил, чей это малыш, а я так и не рассказала ему о нашей с Маданом тайне. Но иногда мне казалось, он и сам все знает. Мы обустроились на военной базе неподалеку от западной стены. Там требовались военные и рабочая сила. Я помогала на кухне с остальными женщинами, а Пирс минировал всю окружающую местность перед стеной на случай прорыва. Нам не платили деньгами, да и кому они были нужны, за них нечего было купить, но, по крайней мере, мы не голодали больше, и я точно знала, что ребенок родится под присмотром врачей, а не где-нибудь в перевалочном пункте. Тогда я еще умела на что-то надеяться.

Стену меты прорвали спустя несколько месяцев. Это не было похоже на то, как произошел прорыв в городе. Это было намного страшнее. Не было сирены, не было никаких предупреждений. На улицах просто вырубился свет, и со всех сторон начали доноситься вопли ужаса и дикой боли. Люди в панике бежали с полигона, а за ними гнались твари и откусывали им на ходу конечности. Там погиб Пирс. Остался навечно на этом полигоне. Он подорвал себя вместе с метами, которых сдерживал у хрупких ворот, пока мы все садились в грузовик, чтобы вырваться из этого ада.

Их было пятеро. Последних солдат, которые пожертвовали своей жизнью ради женщин и детей. Они держались за руки и спинами подпирали ворота, а за ними клацали зубами меты, готовые в любую секунду своей мощью прорвать оборону. Я смотрела в окно грузовика, когда тот наконец-то сорвался с места, взревев старым двигателем, смотрела на то, как вспыхнуло небо ярко-оранжевым пламенем и в воздух полетели осколки бетонных стен, арматура, части человеческих тел, и по щекам катились слезы. Вот и все. Больше у меня никого не осталось. Даже Пирс оставил меня одну. Я шептала ему слова благодарности и стискивала пальцами железную пластину с его именем, которую он надел мне на шею и сказал, что женам военных помогают в первую очередь. Особенно получать гуманитарную помощь и жилье. В самые последние минуты своей жизни он думал обо мне, а я прижимала руки к небольшому животу и думала о своем ребенке и о Мадане. Всегда только о нем.

Потом я часто вспоминала о Пирсе. Очень часто. Наверное, даже жалела, что не дала ему ни малейшего шанса на то, чтобы мы были вместе. Он ведь любил меня…а я… я любила только Мадана Райса и хранила ему верность даже мертвому. Вот только Пирс умер ради нас, а мой брат нас предал. Вот почему я так жаждала его смерти. За каждые мгновения, которые пережила в этом пекле, за каждого, кого похоронила и оплакивала. За каждого, кого потеряла.

Нашу дочь я родила на улице, прямо на земле, посреди полного хаоса смерти и вони канализационных труб, которые разворотило от взрывов снарядов. ДА. Нас не спасали. Едва стало известно, что на западе случился прорыв, сюда отправили группы зачистки. Даже не стали выжидать положенные несколько часов.

Скорей всего, из-за того, что на военных полигонах оставалось оружие. Целые склады под землей. Мы ехали под обстрелом своих же с воздуха. Пытались проскочить по улицам резервации, откуда все же эвакуировали народ, а может, и разогнали, как нас когда-то.

У меня начались роды, а снаряд как раз попал недалеко от машины в невысокий дом, и грузовик остановился, потому что на дорогу упал электрический столб, его снесло взрывной волной. Мы выскочили на улицу, чтобы переждать обстрелы, спрятаться. Среди женщин была врач-акушерка. Нет. Она и не думала мне помогать. Она бросила меня валяться на земле, а сама хотела бежать, как и все остальные…но я наставила на нее пистолет и сказала, что, если хотя бы дернется, я снесу ей голову. Мне было уже нечего терять. Так и рожала, корчась от боли и удерживая женщину под дулом своей пушки, которую мне дал Пирс перед тем, как отправить к грузовику и попрощаться, обещая догнать, как только сможет.

Но мы оба знали, что не догонит. Я видела взрывчатку, которой он обвесился, и пульт в кармане тоже видела.

Мои роды были стремительными, возможно из-за того, что пришлось побегать, а может быть, потому что я терпела схватки несколько часов, пока мы ехали к резервации.

Когда я с диким воплем вытолкнула из себя ребенка, я так и не опустила пистолет.

— Кто? — хрипло спросила, облизывая пересохшие и искусанные до мяса губы.

— Какая разница? Все равно сдохнет в ближайшие пару часов.

— Кто, мать твою?

— Девочка. Пушку опусти, ненормальная.

— Пуповину обрежь и мне помоги, потом опущу. Давай. Работай.

У акушерки даже не было воды, чтобы ее обмыть. Она завернула ее в грязную шторку, едва малышка закричала, и отдала её мне. Никому не было дела ни до чьего-то рождения, ни до чьей-то смерти. Люди потеряли слишком многих, чтобы сочувствовать кому-то и сопереживать. Все те женщины, которые ехали с нами, оставили на полигоне своих мужей, отцов и сыновей. Кто-то смотрел на меня с нескрываемой ненавистью за то, что мой ребёнок родился живым. Война превращает людей в зверей. У нас не было живого противника, против которого можно было сплотиться. Все тряслись только за свою шкуру. Но мне было на них наплевать… я вдруг обрела смысл жизни. Настолько сильный, что мне казалось, именно в день рождения Даны я и сама родилась во второй раз. Мы продолжили ехать в сторону столицы. А я смотрела на крошечное грязное личико и плакала от счастья. Я была уверена, что никогда не расстанусь с ней, я была уверена, что подарю ей всю свою любовь, не потеряю и ее тоже…Но никогда нельзя быть в чем-то уверенной. Никогда нельзя быть слишком счастливой…

Глава 6

Андерс Тейлор

Андерса Тейлора — бывшего командира расформированного подразделения «Черный орел», а ныне генерала СРВСП мучила бессонница уже несколько дней. Не помогало ни снотворное, ни алкоголь, ни любимая женщина.

С тех пор, как он получил первое послание на свою электронную почту от некоего Анонимуса с засекреченными файлами с Острова Д. Сведения о ликвидации игроков с поименным списком и видеосъемкой. Поначалу генерал решил, что это очередной прорыв системы безопасности, и поручил своему человеку определить откуда прислано письмо. Это оказалось не так-то просто, но ответ его ошарашил — электронные послания приходят с самого Острова. Кому-то удалось подключиться к секретному серверу закрытой лаборатории за стеной. Траффик лаборатории не отслеживался с момента вспышки эпидемии. Анонимус писал, что раздобудет доказательства причастности правительства к возникновению вируса, но взамен просил прикрытия со стороны СРВСП. Само осознание, что некто из осужденных-смертников осмелился писать начальнику тайной разведки Свободной Республики внушало странное ощущение какой-то грязной игры, в которую его пытаются втянуть. По протоколу он был обязан созвать совещание и поставить в известность самого императора и Советника, но что-то его остановило в первый раз. Скорей всего, это было просто любопытством, а во второй он получил первые засекреченные файлы с самой лаборатории.

Он сверил отчеты, которые предоставили СРВСП на момент закрытия исследовательского центра на острове, и в них не упоминалось о дополнительных разработках и опытах, проведенных на территории лаборатории. Это говорило о том, что от СРВСП что-то скрывали, и Андерсу стало интересно, что именно. После третьего послания он почувствовал, как на теле выступили капли холодного пота. Это была аудиозапись с просьбой о помощи. В протоколах она не числилась совершенно, а когда сам Тейлор ее услышал, у него волосы встали дыбом: то, что говорил женский голос, захлебывающийся слезами, походило на бред сумасшедшего.

«Если кто-нибудь нас слышит, пожалуйста, спасите. Нас здесь бросили умирать. Нас заперли за стеной. Кто-то блокировал ее извне. Я, Лючия Лоренцо — эпидемиолог, заведую проектом по глубоким исследованиям неживых особей, зараженных вирусом ВАМЕТ. Я со всей ответственностью заявляю — они разумны. Слышите?. Они разумны и поддаются контролю. Ими управляют. Едва я отправила первый отчет, меня лишили должности и перевели в корпус для ожидающих вывоза с острова. Но я не прекратила исследования, мои люди помогали мне до последнего. У нас собраны целые папки материала, доказывающего, что Меты не жертвы спонтанного заражения — это очередная разработка правительства, секретное оружие, полностью поддающееся контролю и распространяемое кем-то совершенно осознанно. После того, как мы отправили последние результаты исследования, у лаборатории прервалась связь с внешним миром, а потом нас начали убивать. Это не прорыв — это убийства. Нас всех превратят в бессловесные машины смерти и закроют нам рты. Вся надежда на Сопротивление, на вас. Надежда, что вы получите это сообщение и сможете его обнародовать. Пусть люди знают, что такое вирус ВАМЕТА.

Спасите нас. Здесь есть дети, старики и раненые. Нас обесточили и оставили без воды. Мы здесь, внизу, в бункере лаборатории. Они наверху. Их много. Улицы кишат ими. За сутки Остров превратился в живое кладбище. Мы все здесь скоро умрем!».

Тейлор запросил списки работников лаборатории, но среди них не оказалось доктора эпидемиолога Лучии Лоренцо. Поначалу Андерс подумал, что это поддельная запись. Несколько дней он прослушивал ее снова и снова, она не давала ему покоя. Потом запросил не списки погибших в лаборатории, а списки отправленных на службу на Остров Д врачей и ученых. Оказалось, что информация стерта из базы СРВСП. Тогда Тейлор дал задание своим программистам восстановить копию архивов и именно там он нашел самые первые списки добровольцев, поехавших проводить исследования в военный городок райского уголка. Среди них была и Лючия — молодая и перспективная с большими амбициями и фанатичным желанием нести добро человечеству. Андерс нашел и ее записи по первым исследованиям, проведенным на материке. Отправил обе записи на экспертизу и получил утвердительный ответ — голос принадлежит одному и тому же человеку на обоих записях. Это было первым самым страшным потрясением для Тейлора. Если все, что говорит эта женщина — правда, то совершено чудовищное преступление, которое пытаются скрыть всеми способами…и преступления продолжатся. Неугодных ссылают на Остров или в закрытые зоны. Тейлору нужно больше доказательств. Ему нужны все протоколы исследований Лоренцо.

Тогда Андерс впервые ответил Анонимусу, что найденного материала недостаточно, и запросил больше доказательств. В обмен Тейлор гарантировал для него освобождение с острова, на что получил ответ, что это не цель. Анонимусу не нужна свобода, он хочет справедливости для всех заключенных — игроков. Он хочет ликвидацию игры и уничтожения ныне действующего органа власти. Лишь получив гарантии от генерала, Анонимус продолжит свое расследование и так же затребует от Тейлора необходимую для этого помощь.

Генерал понимал, что теперь он и сам каким-то образом является сообщником сопротивления на Острове Д, и ему предстоит принять тяжелое решение — поверить игроку и начать содействие или узнать, кто это и ликвидировать его, а затем сделать вид, что ничего не знает и продолжить жить дальше. Анонимус ждал ответа, а Тейлор ходил кругами вокруг ноутбука и не мог сделать первый шаг на пути к началу войны с системой. Можно ли доверять неизвестному заключенному? Ведь это вполне может быть провокацией.

Анонимус написал еще два письма, но генерал на них не ответил. Значит, все же решение было принято. Оставалось узнать, кто мог найти доступ к файлам лаборатории и устранить игрока. Теперь генерал запросил списки заключенных. В частности, тех, кто устроил на Острове мятеж и вышел из-под контроля командора Фрайя. Тейлор листал личное дело каждого, пока не наткнулся на знакомое имя. По телу прошла волна электричества, и генерал впился взглядом в лицо заросшего парня с ярко-зелеными глазами.

Игрок № 1929. Мадан Райс. Осужден за измену Свободной Республике, беспорядки, терроризм и экстремизм, попытку государственного переворота.

Он его помнил. Слишком хорошо помнил, чтобы сейчас не узнать. Его любимый ученик, один из самых лучших солдат расформированного подразделения. Именно среди Черных орлов оказалось больше всего повстанцев. Как указано в личном деле Райса, это он вербовал себе людей и подстрекал на измену Родине. Тогда сам Тейлор чуть не лишился должности и не был арестован вместе с другими, но ему повезло, на момент бунта он находился совершенно в другом месте на секретной операции по зачистке Острова С. Операции, за которую получил медаль и новую должность в самом СРВСП. Его предшественник баллотировался в Конгресс и отказался от занимаемого поста в пользу нового, более выгодного и менее опасного. Впрочем, его убили перед самыми выборами, а потом и обнародовали тайные пристрастия бывшего начальника СРВСП и нынешнего кандидата в Конгресс. Он оказался педофилом и растлителем малолетних. Насколько известно самому Тейлору, убийцу кандидата так же сослали на Остров. В эту ночь генерал понял, кем именно является его Анонимус.

Тейлор долго смотрел на фото игрока № 1929, и перед глазами стоял их последний разговор.

«— Как же привиделось? Вы мне давали указания. Вы говорили, как их убивать. Вы говорили мне застрелить раненых. Как привиделось, черт вас всех дери?. Я этими глазами видел, как они жрали людей. Я этими руками прострелил голову офицеру Регану и убил рядового Шарни!

— Офицер Райс, просто заткнитесь. Закройте рот и слушайте меня внимательно: вы, мать вашу, хотите жить? Так вот, вам все привиделось. Вас контузило при ранении, и вы ничего не помните. Если вы начнете много разговаривать и доказывать, вас просто пристрелят, вам ясно? И не только вас. Вы утянете за собой всю вашу семью.

— Почему… почему я остался в живых? Почему не…

— Мы получили приказ.

— Почему я?. Почему не Дуглас или…

— Потому что, Мадан. Не задавай вопросы, на которые не будет ответов.

— Командир, но…

— Просто забудь. Не было ничего. Понял? Не подписывай себе приговор!

— А если они…Если они оттуда когда-нибудь выберутся?. Вы представляете, ЧТО будет?!

— Я не знаю, о чем ты. Понятия не имею. И еще — запомни, Райс, тебя попытаются все же сбить с толку, заставить признаться. Не всем нужно, чтобы ты вернулся домой. Не всем было нужно, чтобы ты вообще остался в живых.

— Ни черта не соображаю. Вы сказали, что был отдан приказ.

— Был. Но ты ведь понимаешь, что всегда есть оборотная сторона медали? Тебя пытались устранить еще по дороге на Материк. Мы не знаем, кто, и не знаем, почему. Миссия была секретной. Мы знаем только одно — этот кто-то очень могущественен. Это война на войне. Внутренняя война, Райс. Не ввязывайся в нее. Пусть поверят, что ты ничего не помнишь».

Тейлор вдруг сам неожиданно для себя нашел всю документацию по Райсу.

Включая приказ о ликвидации офицера несколько лет назад на том самом задании, после которого сознание солдата поменялось. Он ведь что-то понял. Что-то, чего тогда не понял сам генерал. Но самое интересное, что приказ о ликвидации подписал сам Советник, а вот приказ отменить казнь офицера и отправить его на Остров Д подписан императором. Хотя оно и понятно, почему помиловали — парень сдал всех своих друзей. Подробные протоколы допросов и видеозаписи были прикреплены к личному делу. Для Тейлора это стало полной неожиданностью. Вызвало внутренний диссонанс. Он был всегда отличным психологом, буквально читал мысли своих подопечных, понимал каждого из них, как самого себя. Личные характеристика его солдат всегда были точными и составлены самим Андерсом. Райс не мог сдать своих. Он, скорее, взял бы всю вину на себя. Фанатик. Преданный, чокнутый и повернутый на своем деле. Но. Сам Тейлор разве не обманулся, приняв в свое подразделение террориста-повстанца? Разве тому не удалось умело обвести своего командира вокруг пальца? Кто мог дать гарантию, что сейчас Анонимус не сольет самого генерала правительству? Уже сам факт скрытой переписки с заключенным-смертником является тягчайшим преступлением.

Тейлор копнул глубже, он вытащил все протоколы допросов офицера Райса и просмотрел каждый из них. На самых первых тот все отрицал и утверждал, что не знает ни одного мятежника, что он сам лично стрелял в солдат армии материка при зачистке зараженных зон и это было его решением. Он продолжал это утверждать даже во время жестоких пыток. Что же произошло позже? Почему Мадан вдруг передумал и сдал всех, в том числе, написал донос и на собственного отца с матерью? Тейлор нашел офицера, который тогда допрашивал Райса и руководил расследованием. За год многое изменилось, Эштона перевели в другое подразделение. Теперь он руководил отделом по борьбе с денежными махинациями. Странное назначение, но весьма перспективное. Оттуда открыта дорога в Конгресс. Из инквизитора в чиновники — весьма неплохо. Эштон неохотно пошел на разговор, но лгать самому генералу Секретной службы по расследованию внутренних служебных преступлений все же не стоило. В пятый сектор привозят даже членов императорской семьи, не то что чиновников, и Тейлор не преминул напомнить об этом Эштону. Тогда тот и заговорил. Как интересно, очень часто сами садисты ужасно боятся боли, малейшего намека на нее. Причиняя другим немыслимые страдания, они не допускают даже мысли о насилии по отношению к себе. Когда Тейлор сказал о допросе, Эштона начало трясти как в лихорадке, и он раскрыл все как на духу.

— Как тебе удалось выбить признания из офицера Райса?

— Он заключил с нами сделку.

— Какую? Я хочу знать все подробности.

— Он сдаст всех сообщников в обмен на жизнь своей сестры Найсы Райс.

— Жизнь сводной сестры в обмен на жизнь родного отца и матери? Бред!

— Они были любовниками. У них была кровосмесительная связь.

— Меня не волнуют сплетни, меня волнуют факты.

— Это факт. В протоколах допросов есть его признание в сексуальных контактах с родной сестрой.

Эштон явно гордился собой.

— В чем ее обвиняли?

— Против нее еще не было выдвинуто обвинений. Доказательств ее причастности к движению сопротивления не было.

— Тогда почему по документам она числится в числе казненных?

— Ее помиловали и освободили перед казнью. Вместо нее казнили другую преступницу. Но да, официально по документам Найса Райс была сожжена на площади.

— Но это не все, верно, Эштон? После признаний такого рода Райса-младшего должны были приговорить к смерти. Почему его сослали на Остров?

В этот момент бывший экзекутор замялся и покрылся каплями холодного пота.

— Какая вам разница, почему? Это скрытая информация. Я не имею права ее разглашать и…

— Я могу вас пригласить официально и заставить говорить известными вам методами. Тогда вам больше не видеть должности в Конгрессе как собственных ушей. Как думаете вас ликвидируют еще до первого допроса или после? Ведь сейчас о нашей беседе никто не знает…

— Хорошо. Хорошо, я скажу. Сам император приказал помиловать Райса. Лично отдал распоряжение. Я не знаю, почему. Понятия не имею. Это случилось в самый последний момент.

Теперь Тейлору оставалось только лихорадочно обдумывать полученную информацию. Выбор был тяжелым — поверить Анонимусу или все же уничтожить его. Генерал сам не понял, как ответил на послание игрока № 1929.

— Вам все привиделось. Вас контузило при ранении, и вы ничего не помните.

Несколько секунд ожидания, похожего на бесконечность. И тут же получил ответ:

— Почему я остался в живых?

Идентификация прошла успешно — теперь генерал был уверен, что не ошибся и точно знает, с кем имеет дело. Следующим сообщением он написал:

— На связь выходить по другому адресу электронной почты четко по расписанию. Я тебе приказываю найти доказательства и отправиться домой, Мадан Райс. Понял? Выполнять!

— Есть выполнять!

Усмехнулся уголком рта и понял, что в этот самый момент ввязался в самую крупную игру не на жизнь, а на смерть. Следующим шагом генерал собрался созвать всю верхушку Секретной Службы и вынести на рассмотрение дело об открытии расследования против ныне действующего правительства. Если Райс найдет доказательства, в Свободной Республике будет не просто переворот, а начнется страшная война, в которой может погибнуть все человечество. Но анонимные послания от заключенного нельзя принимать во внимание при столь серьезном решении. Это ведь может быть и обычная месть за полученный приговор, а последствия будут ужасающими вплоть до расформирования СРВСП.

Тейлор долго думал о том, как поступить, и набрал номер, который не набирал уже много лет. Он позвонил адмиралу Сару Салману, с которым когда-то поступил на службу в армию Свободной Республики и стоял бок о бок еще в войне против двух соседних государств, вступивших в альянс и напавших на Материк еще двадцать лет назад. Война, в которой Свободная Республика выиграла. Пути Салмана и Андерса разошлись, когда Тейлор получил в свое распоряжение подразделение Черных орлов, а Салман ушел служить во флот. С тех пор почти не общались. Иногда виделись на приемах у императора или на военных парадах, но общение прекратилось, особенно когда Тейлор начал работать на СРВСП, а Сар занял место адмирала Райса.

Салман согласился встретиться не сразу. Вначале даже замялся. Не каждый обрадуется звонку из сектора пять. Для многих это подобно тому, как получить черную метку и ожидать собственной смерти. Но Тейлор звонил с личного телефона на личный, и встречу назначил сам Сар — он пригласил генерала к себе на загородную виллу, находящуюся вне зоны покрытия интернета и сотовой связи. Генерала обыскали и отобрали оружие. Да, бывший друг не доверял офицеру СРВСП. Впрочем, не напрасно. Тейлор и сам бы себе не доверял и поступил бы точно так же.

* * *

Адмирал повернулся к Андерсу, доставая золотой портсигар.

— После подобного заявления твоя собственная жизнь будет в опасности. Я не готов поручиться за каждого, кто будет присутствовать на данном заседании, Андерс.

— В наше время ни за кого нельзя поручиться. Они все на прослушке.

— Это не гарантирует ровным счетом ничего. Завтра тебя пристрелят из оптической винтовки, пока ты будешь чистить зубы в ванной или сидеть на толчке, Тейлор.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю забыть обо всем, что ты узнал, и жить дальше. Государственные перевороты далеко не всегда приводят к лучшим результатам, иногда случается с точностью наоборот — становится только хуже. Те, кто вчера радели за свободу и равноправие, уже сегодня, получив власть, сажают и убивают тех, кто им эту власть дал, отобрав у предшественников.

— А если это правда? Если чертовые Меты разумны и управляемы? Ты представляешь, что нас ждет дальше, если тот псих, который их контролирует, решит завоевать мир?

— Ты их видел, Тейлор. Они не умнее этой тумбочки, — Салман постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице, — голодное и неуправляемое стадо. До сих пор мы прекрасно справлялись, и их уже долгие годы удается сдерживать.

— Ты видел отчеты о зачистках, Сал?

— Видел. Я лично их получаю, как и ты.

— Я кое-что тебе покажу. Есть выход в интернет?

Салман прищурился, затягиваясь сигарой.

— Конечно есть. Пошли вниз. У меня своя подстанция.

Тейлор ввел код в ноутбуке Салмана и вошел в интернет через защищенный личный сервер адмирала.

— Смотри — это карта контроля над закрытыми территориями за стеной. Интерактивная карта. Светящиеся неоновые синие точки — это меты. Желтые точки — это люди. Фиолетовые точки — это животные и птицы. Внизу стоит количество каждых из них.

Лицо Салмана вытянулось, и глаза расширились, он застыл, вглядываясь в экран.

— Твою ж мать. Засекреченные данные.

— Вот именно, Сал. Вот именно. Отчеты и реальность не просто не совпадают — они в корне отличаются. Нам приходят сведения об уничтожении зараженных, а на самом деле зачистки неэффективны либо намеренно проходят вхолостую. Более того, в зараженных зонах есть люди, и их становится все меньше. Их просто оставили умирать там. Они корм для метов. Как ты думаешь, что будет, когда не останется ни одной желтой точки и твари начнут голодать?

Генерал закрыл карту и открыл графики за предыдущие месяцы.

— Смотри, здесь данные по всем закрытым зонам. Вот эта и эта — зоны прорывов. Обрати внимание, что перед тем, как твари вырывались за стену, у них заканчивался корм.

— Бл**ь, Тейлор. Мы говорим о людях.

— Для них это корм. Так вот, проходило всего несколько недель. Думаешь, они делали это сами?

— Черт. Я ничего не понимаю. Если это правда, то какого дьявола здесь происходит?

— Обрати внимание, где именно образовались зоны заражения. Это западное побережье. На прошлых выборах именно здесь был самый большой процент проголосовавших против нынешней власти. Многие повстанцы — выходцы из этих городов. Теперь смотри на Остров С, перед утечкой вируса здесь произошел переворот, люди требовали автономии и закрытия подводного атомного реактора, отравляющего им воду. А теперь открой самые первые исследования, которые проводились на Остров С. Не те, что лежат в официальных папках, а удаленные архивы. Я их восстановил. Так вот, там говорится о том, что вирус ВАМЕТА был придуман, как усовершенствованное лекарство, способное превратить обычного солдата в машину смерти. Запрещенные эксперименты над заключенными и детьми-инвалидами, от которых отказались родители. Изначально само появление вируса уже было преступлением против человечества. Ты предлагаешь закрыть на это глаза?

Салман выпрямился и посмотрел на Тейлора.

— Я предлагаю тебе иное, Андерс, я предлагаю тебе стать одним из нас.

— Что значит, одним из вас?

— Стать солдатом сопротивления, Андерс. Нас много и нас не истребили. Я руковожу южным движением. Вступай в наши ряды. Эти доказательства должен видеть не СРВСП, а люди. Вот тогда у нас есть шанс свергнуть Императора и действующую власть. Остановить распространение вируса и найти антидот.

Тебе не дадут начать расследование — тебя уничтожат. Ты еще не понял, что происходит? Что скажешь, Андерс, ты с нами? Повоюем, как в старые добрые времена?

Несколько секунд размышлений под включенную запись с голосом Лючии Лоренцо, и генерал протянул руку адмиралу Салману.

— С вами. Вводи в курс дела. Повоюем.

Глава 7

Найса

Мы не доехали в столицу, нас перехватили у самой границы и запретили выезд за пределы зараженной зоны, обосновывая это тем, что нам всем нужно пройти дезинфекцию, потом — время инкубационного периода и, лишь сдав анализы три раза, мы сможем выбраться за пределы закрытой правительством территории. Какой абсурд. Сейчас я понимаю, что нам лгали с самого начала. Правительство не хотело, чтоб мы вырвались оттуда и рассказали все, что видели. Никто отсюда никогда не выйдет, нас всех приговорили. Но до поры до времени не было приказа на уничтожение, и мы сидели в перевалочном пункте — лагере беженцев и ждали неизвестно чего. Врачей к нам не приводили, никакой дезинфекции не проводили и анализов не брали. Можно подумать, какие-то анализы или дезинфекция могли бы воспрепятствовать распространению вируса ВАМЕТ. Есть только два варианта: либо ты — Мет, либо человек. Зараженные перестают быть людьми. Но именно поэтому нас и не выпустят — мы слишком много знаем, мы откроем рты, и тогда начнется второй виток сопротивления. Мы теперь опаснее метов и апокалипсиса. Нас всех нужно уничтожить. Только как это сделать бесшумно и негрязно, правительство еще не придумало. Как только придумают, наши дни будут сочтены. И я молилась, чтобы журналистов с той стороны ограды было как можно больше, и трусливый император боялся отдать приказ об уничтожении беженцев. Хрупкая и сомнительная надежда, потому что и самих журналистов можно убрать так же легко, как и всех нас.

А пока что нам приходилось рассчитывать на милость солдат и на пайки, которые выдавались строго по времени и в очень маленьких порциях. Но я была рада и этому, лишь бы поддерживать в себе силы. Малышку я кормила своим молоком, которое, как ни странно, в этих жутких условиях не пропало, и пока ей его хватало.

Мы разместились в лагере беженцев, предварительно у нас отобрали все огнестрельное и холодное оружие. У меня забрали мой пистолет, а перочинный нож я все же пронесла в пеленке Даны.

В лагере царила полная антисанитария и бардак, но туда все же подавалась вода, работало электричество. Только нас было так много, что мы стояли в длинной очереди, чтобы помыться или набрать бутылку. Спали на матрасах, которые притащили сюда из соседних домов и из полуразрушенной больницы. Для кроватей места не было, мы и так лежали чуть ли не друг на друге, и люди продолжали прибывать из соседних городов. Их размещали уже вокруг здания под открытым небом, а во время дождя они все набивались внутрь, и тогда казалось, мы задохнемся в этой тесноте. Даже со скотом обходятся лучше, чем с нами. Пока что солдатам удавалось сдерживать недовольных, нам говорили, что такова ситуация по всей стране. Мы должны соблюдать порядок и терпеливо ждать…Нам только забывали уточнить, что все мы здесь ждем своей смерти. Но надежда умирает последней, и люди хотели надеяться на лучшее. Они до последнего не верили, что на самом деле все мы здесь уже давно мертвы. Что о нас никто не знает и никаких журналистов за пределами ограды нет, а в нескольких километрах от лагеря воздвигают еще одну стену.

Нас просто сгоняли в одну точку, как на убой. Если б я только могла предположить зачем, я бы успела что-то предпринять…но ведь я была еще Найсой Райс, а не всему обученной Мараной, а Най не умела просчитывать свои ходы наперед, ее заботила только Дана. Весь мой мир замкнулся на ней. Маленькое чудо посреди смерти и страданий. Смотрела на нее, и на душе становилось так тепло, так уютно, что сердце замирало от любви к ней. Абсолютной и настолько щемящей, что я плакала от счастья, трогая ее крошечные пальчики, бровки и носик. Такая красивая. Как же она похожа на Мадана. Такие же яркие зеленые глаза и темные волосы. Упрямая, своевольная. Даже пеленать себя не дает, только свобода действий. Бог послал ее мне, чтоб я не сошла с ума от горя. Но иногда по ночам меня накрывало, и я рыдала, уткнувшись лицом в матрас, чтобы не разбудить Дану. Скулила и выла по нему, обезумевшая, так и не смирившаяся с утратой. И время не лечило, а забывать я себе запрещала, я с маниакальной настойчивостью заставляла себя каждый день вспоминать его лицо, голос, запах. Говорить с ним про себя, повторять беззвучно каждое его слово.

«Бабочка, моя Бабочка…никому не отдам»…и отдал. Всем отдал. А сам ушел от меня. Ушел туда, откуда не возвращаются. Если бы не Дана, я бы ушла за ним, и ничего бы меня не остановило. Обвесилась бы взрывчаткой, как Пирс, и десяток метов с собой утащила. Но я не имела права думать о смерти. Мадан оставил мне невероятный подарок, и я благодарила Бога за каждую секунду, проведенную с дочерью. Потом мне и от этого останутся только воспоминания. Вся моя жизнь — сплошные потери…а себя потерять нельзя. Права не имею. Плачу, просыпаюсь вся в слезах, а моя малышка рядом лежит, укутанная в старую шторку, сопит так сладко, так безумно сладко, что жить ради этого чуда хочется дальше, чтоб защитить от всего и от всех, чтоб собой от бед и ошибок укрывать. «Моя маленькая девочка любимая. Счастье мое курносое. Каждый день Бога молю увидеть тебя снова хотя бы издалека. На все ради тебя пойду».

Но это все потом… потом…А пока мне б для нее какой-то одежды найти и пеленок побольше, а то у меня всего одна, и, когда стираю ее, приходится малышку кутать в свою кофту, юбку, в тряпки, которые люди сердобольные нам отдали. Жуткие условие, невыносимые. Я не знаю, как мы там выживали. Каждый раз в кошмарах вижу этот лагерь с матрасами на холодном полу, чувствую вонь немытых тел и смерть. Как она шныряет в этом проклятом помещении, выискивая, кого бы из нас забрать сегодня. Не нажралась тварь всеми теми, кого уже утянула.

Ночами становилось все холоднее. Приближалась зима. Нам обещали, что будут вывозить из лагеря по десять человек каждый день до наступления холодов. Никто не был уверен, что это обещание исполнят, но нам оставалось только ждать и пытаться не сломаться.

По ночам Дана начала замерзать. Я растирала ее ручки и ножки, прижимала к себе, и сама тряслась, стараясь согреться. Бывало, специально часами ходила вокруг здания, боялась заснуть, боялась, что она замерзнет и я упущу этот момент не смогу ее снова согреть. Постепенно нам начали уменьшать паёк. Люди нервничали и пытались добраться до начальства, но солдаты их не пропускали дальше, чем к ограде из колючей проволоки. Через несколько дней голода мужчины попытались прорваться через заграждение, и тогда по нему пустили ток. Я помню эти жуткие вопли, когда троих убило. Как кричали их жены и дети. Как выли несчастные, которые вдруг поняли, что все мы здесь обречены. Мертвецов даже не подобрали, а на нас наставили дула автоматов и потребовали самим забирать своих мятежников от ограды. Именно тогда я встретила ИХ. Наверное, так было суждено свыше, и я проклинаю Бога и благодарю одновременно за эту встречу. Той ночью я пошла с Даной вещи стирать, и сама помыться, а на улице было темно хоть глаз выколи. ФоНайса стояли только у ограждения, а позади здания — мрак. Наощупь пробралась к душевой, Дану положила на скамейку, а сама быстро ополоснулась, немея от холода, и принялась пеленки стирать. Ночью хотя бы очереди такой нет. Тру материю замерзшими пальцами, а она плачет на улице, кричит и я плачу вместе с ней, разговариваю, прошу подождать.

А потом стихла она, и я, выдохнув с облегчением, продолжила стирать дальше, складывая мокрые вещи в полиэтиленовый пакет, чтобы потом развесить у входа в здание. Когда вышла, вздрогнула и пакет уронила — мою малышку какая-то женщина на руках держала и укачивала. Незнакомая женщина. Я ее раньше никогда не видела.

Тяжело дыша, медленно подходила к ней, готовая вцепиться в нее мертвой хваткой. Жизнь уже научила никому не доверять. И эта женщина…она меня пугала, потому что тихо напевала Дане песню и называла совсем другим именем. Я наклонилась, подняла доску и обхватила двумя ладонями, загоняя занозы под ногти.

— Эй. Вы. Положите мою дочь обратно на скамейку и отойдите от нее на десять шагов, не то я за себя не ручаюсь!

Но она, кажется, меня не слышала, а я от волнения трястись вся начала, думая о том, как ударить эту сумасшедшую и забрать ребенка. Но в этот момент услышала мужской голос у себя за спиной. Очень спокойный голос. Даже приятный.

— Тихо…тихо. Не бойтесь. Она не обидит вашего малыша. Не волнуйтесь.

Резко обернулась к бородатому мужчине, одетому в новую кожаную куртку и потертые джинсы. Не помню, чтоб видела его среди нас. Как и эту ненормальную с растрепанными светлыми волосами и в вязаном платье.

— Пусть отдаст моего ребенка, иначе я ее убью, — процедила сквозь зубы, — вы кто такие вообще?

— Она отдаст… у нас горе случилось — нашу полугодовалую дочь убило осколком от разорвавшейся мины, когда из резервации сюда ехали. С ума она сходит…Плач вашей малышки услышала и пришла. Мы здесь неподалеку разместились в полуразрушенном здании. Чтоб она на детей не смотрела.

Я снова перевела взгляд на женщину, а она Дане улыбается и по голове гладит. Внутри защемило так сильно, что я судорожно выдохнула — не дай Бог такое горе. Пережить можно многое, смириться можно со многим, но смерть ребенка, наверное, пережить невозможно. Мужчина тем временем к жене подошел.

— Лира, милая, девочку надо ее маме отдать. А нам пора. Я воду нагрел — чай пить будем. Отдай малышку…

— Радочка моя, смотри, Фил, она улыбается во сне. Такая красивая наша девочка. Я же говорила тебе, что живая она. Что мы ее обязательно найдем.

— Это не Радочка. Наша Радочка на небесах, и ей там хорошо и спокойно. Отдай девочку матери и пошли, милая. Прохладно здесь, а ты без кофты вышла. Ну же. Отдай малышку.

Женщина дернулась, едва он попытался отнять ребенка, а я снова рвано выдохнула.

— Может, вы с нами пойдете? — он пригладил бороду тонкими пальцами и перевел взгляд с жены на меня, — Это недалеко. У нас тепло, я огонь разжег и воду вскипятил. Может быть, Лира отдаст вам вещи нашей малышки…У нас все после нее осталось. Новое, красивое. — его голос дрогнул, а у меня так же все дрогнуло внутри. Даже думать не хочу, каково это — перебирать вещи своего умершего ребенка и сходить с ума от отчаяния. Я бы этого не пережила.

Я пошла с ними. Не знаю почему. Так было нужно. Все, что с нами происходит, предначертано свыше. Они оказались хорошими людьми. Мне, по крайней мере, так виделось. Лира Торн и Филлип, оба врачи. Жили в нашем городе до прорыва метов, потом бежали в резервацию, работали в полевом госпитале, а оттуда перебрались к границе. Их машину унесло с дороги на минное поле. Они выжили, а ребенка убило на месте. С тех пор Лира ни с кем не разговаривает, никого не лечит. Как детский плач или голоса услышит, у нее истерика начинается. Муж от нее не отходит. Она и со мной не заговорила, только Дану протянула со слезами на глазах, а когда ее муж хотел нам вещи ее дочери отдать, закричала, чтоб убирались к черту. Истошно закричала. Страшно. Я малышку схватила и побежала к нашему лагерю, а она все выла и выла в темноте жутким голосом.

На следующий день они вдвоем пришли к нам и принесли вещи для Даны. Пеленки, одежду, игрушки. Я благодарила ее, а она никого, кроме Даны, не видела. Смотрела на нее застывшим взглядом и улыбалась. Потом все время приходила и издалека наблюдала за нами. Моментами становилось страшно от этого пристального внимания, но я ее понимала…точнее, я никогда бы не хотела ее понимать, но я могла только представить себе, что означает потерять ребенка. Фил был более разговорчивым. Он приносил мне хлеб и тушенку. Потом я уже поняла, что ему платили едой за лекарства. А он отдавал мне. Да и плевать я хотела, каким образом они доставали пайки — главное, что я перестала голодать, и молока прибывало все больше. В такой ситуации думаешь только о себе. Может быть, это неправильно, но кто меня осудит? Мне было всего лишь девятнадцать, и я оказалась совершенно одна с грудным ребенком посреди самой жуткой войны для человечества.

Несмотря на то, что теперь у нас были детские теплые вещи, моя девочка все равно заболела. У нее поднялся жар, а у нас не осталось ни одного лекарства, да и какие лекарства я могу дать трехмесячной малышке? Я пыталась растирать ее спиртом, который мне давали сердобольные беженцы, но и тот скоро закончился. Я пыталась идти сама в город и искать аптеки, привязав к себе Дану платком, но после зачистки там остались только полностью сгоревшие здания и пепел. Я возвращалась ни с чем и рыдала от отчаяния. Ей становилось хуже. Она так кашляла, что у меня сердце сжималось каждый раз от этих приступов. Кто-то из женщин сказал, что это воспаление легких, и нам нужны антибиотики, иначе моя дочь умрет.

Мною овладело какое-то злое отчаяние, и я сама пошла к КПП, прижимая к себе кричащего ребенка. Именно тогда Лира впервые со мной заговорила. Она вышла из темноты и схватила меня за руку.

— Не ходи туда. Они не помогут. Отберут ребенка. У них приказ всех больных умертвлять. У меня есть лекарства. Пойдем.

Я смотрела, как эта хрупкая белокурая женщина прослушивает Дану, как умело колет в маленькую вену антибиотик и чувствовала облегчение…Я уже понимала, что моя девочка выживет. И мне было все равно, что та называет ее Радой…качает и поет ей колыбельные, я от усталости вырубалась на их жёстком матрасе и точно зала, что с моей малышкой ничего не случится.

Через три дня Дана пошла на поправку, спал жар, и я целовала Лире руки и благодарила на коленях за спасение моего ребенка. Я бы хотела отдать ей больше, но у меня ничего не было…Только слова благодарности, только слезы и дикое желание помочь хотя бы чем-то. И все, что я могла тогда сделать, это давать ей общаться с Даной. Когда она брала на руки мою малышку, она словно оживала.

А потом нас начали действительно вывозить из лагеря по десять человек. Люди счастливо вздохнули. Они устраивали праздники на улице и восхваляли Императора, который смилостивился над несчастными беженцами. У всех появилась надежда. И даже это было слишком много для отчаявшихся и измученных горем людей. Я слышала, как матери рассказывают детям о чудесных городах за пределами закрытой зоны, о дорогих игрушках, об озерах и птицах… о бабочках. Они строили планы о будущем, а мною овладевала тоска. Я вдруг осознала, что даже когда мы вырвемся отсюда, я никогда не буду счастлива без него…я никогда не смогу радоваться жизни без моего Мадана. С Лирой мы подружились, насколько вообще можно было подружиться с этой молчаливой и странной женщиной с пустыми глазами, которые начинали светиться, только когда я давала ей подержать Дану. А мне нравилось рядом с ней и молчать. Она была какая-то уютная, внушающая доверие. И муж ее, Филипп, проводил круглые сутки в нашем лагере — лечил больных. Вначале ему не доверяли, когда я первый раз привела его, чтобы осмотрел мальчика с острой болью в животе. Оказалось, что у ребенка острый аппендицит, а мать орала, что не позволит резать своего ребенка этому чистоплюю из богатеньких. Но все же Фил провел операцию и притом успешно. Еще б немного — и мальчик бы умер от перитонита.

Спустя время начали поговаривать, что всех не успеют вывезти до первых морозов. Что многим придется зимовать здесь, и началась паника. Люди понимали, что в таких условиях многие не переживут холода. Они пытались выкупить место в списках у солдат за золото, за оставшиеся сбережения, и эти твари…они реально отбирали у людей последнее за то, чтобы подвинуть их с сотого номера на девяносто пятый. Это посеяло хаос внутри лагеря, люди начали ссориться, драться. Те, кому нечем было откупиться, избивали тех, кто выкупил для себя место поближе, отбирали деньги, вырывали из мочек серьги, убивали за кольцо или цепочку. Все те, кто еще вчера дружили и делились последним, стали врагами. Но меня это не трогало…у меня ничего не было. Мне было нечем оплатить за свою очередь, мне оставалось только ждать и надеяться на чудо.

А потом ко мне пришел Фил. Их вывозили в числе самых первых на вертолете прямиком в столицу. Императору требовались врачи-нейрохирурги. В военный госпиталь. Лире и Филиппу предложили работу в безопасном месте. Всех остальных отправляли на грузовиках и везли через пустыни в неизвестном направлении, а именно за Торнами обещали прислать вертолет. Оказывается, родной брат Фила лечил самого Императора и добился для них такой привилегии. Я была ужасно за них рада, я жала ему руки и искренне желала им с Лирой счастья. Конечно, такие специалисты, как они, нужны Республике. Я тогда еще не поняла, зачем он говорит мне все это…

— Спасибо, Най, спасибо. Мы так ценим твое отношение к нам. Твое доверие…И…мы бы хотели предложить тебе свою помощь. По документам наша девочка …она все еще числится в живых, и на вертолете будет место для нее…Мы подумали, что можем взять с собой Дану. Мы были бы безумно счастливы, если бы ты согласилась.

У меня сердце забилось в горле, и слезы на глаза навернулись.

— О Боже. Я буду вам так благодарна. Так благодарна. Вы не представляете…мы не займем много места, у нас и вещей-то нет и…

Фил молча снял резиновые перчатки и сполоснул руки в тазу, медленно вытер их полотенцем и, не глядя на меня, сказал.

— В вертолете есть место для маленького ребенка. Для нас и нашего ребенка…понимаешь? Мы можем вывезти только Дану…не тебя. Пойми, это было бы спасением для нее. Это…

И я… я расхохоталась ему в лицо. Еще до того, как все в голове сложилось в цельную картинку, как стало понятно, зачем они мне помогали, зачем влезли в доверие. Они хотели отнять у меня дочь. Они знали, что их освободят раньше других и на других условиях. Вот почему эти люди обхаживали меня.

Я посмотрела Филлипу в глаза и тихо, но очень отчетливо процедила:

— Я не отдам вам Дану никогда, понятно? Забирайте ваши вещи, игрушки и не приближайтесь ко мне ни вы, ни ваша жена.

— Найса. Подумай. Не принимай таких скоропалительных решений. Что ты можешь дать девочке? Какое будущее ее ждет с тобой? А мы… мы тебе заплатим. Мы дадим тебе много золота. Ты сможешь купить себе место и в числе первых покинуть лагерь. Мы с Лирой…

— А вы с Лирой катитесь к черту!

Глава 8

Мадан

Мадан вёл машину и старался не смотреть на меня, сдавил руль одной рукой, другая в приоткрытом окне с сигаретой. Окна открыты. ветер треплет его светлые волосы. Я по-хозяйски включила музыку. Потом преклонилась к нему и отобрала сигарету. На секунду взгляды встретились и у меня моментально пересохло в горле. Нагло пустила струйку дыма прямо в его приоткрытые губы. Бросил взгляд на дорогу и снова на меня, в глазах черти.

— Ещё, — усмехнулся уголком рта.

От этого «ещё» у меня от затылка по позвоночнику прошла волна электричества. Затянулась сигаретой и наклонилась к нему едва касаясь губами его губ выпустила дым, он заглотнул, а потом жадно поцеловал и снова взгляд на дорогу. От этой перемены в его поведении меня начало потряхивать. Мне захотелось больше, сейчас, испробовать все границы. Немедленно. Расстегнула пуговицы на его рубашке, прикоснулась к коже, наклонилась к нему втягивая его запах.

— Мне нравится, как ты пахнешь…, твой вкус — прошептала я и провела кончиком языка по его шее, спускаясь ниже. Головокружительно быть с ним настолько близко. Потёрлась об него желая быть ещё ближе и почувствовала, как его правая рука сжала меня крепко за талию. Мне нравилась эта мощь. Он очень сильный, широкий, большой, мускулистый. Я укусила его за мочку уха, и он шумно выдохнул. Я видела, как сильно сжаты его челюсти, как Никитин старается сосредоточенно смотреть на дорогу. Теперь я исследовала его грудь с детским азартом, мне нравилось все что я трогаю, его твёрдый живот, обводя пальцами кубики напряжённого пресса. Его мужской острый запах кружил мне голову, заглушая все тормозные центры.

— У тебя гладкая кожа…когда я прикасаюсь к тебе мне хочется зарычать от удовольствия.

Напрягся ещё больше, дышит очень шумно, через нос. Словно после пробежки в несколько километров. Я прикусила нижнюю губу и скользнула пальчиками ниже к полоске волос под пупком, к пряжке его ремня.

— Я хочу залезть под твои джинсы и касаться тебе везде…

— Ты будешь все озвучивать? — хрипло проворчал он и крутанул руль влево, меня швырнуло на него, и рука невольно соскользнула ниже, легла на его эрекцию. Резко схватил меня за запястье и сдавил.

— Тормози…

Я усмехнулась и дерзко дёрнула пряжку, расстёгивая ремень, с вызовом глядя ему в глаза.

— ТЫ тормози…вот там, на обочине, — прошептала ему в ухо, сильно укусила за мочку, и потянула язычок змейки вниз, — тормози…хочу трогать тебя…всего. Сейчас.

Через минуту съехал в сторону, нажал на «аварийку». Я наклонилась к нему и лизнула его губу, пробуя на вкус, наслаждаясь их мягкостью.

— Ммм вкусно, — прикусила нижнюю, слегка оттянув, и тут же почувствовала, как он отобрал инициативу, зарылся пятерней в мои волосы на затылке, привлекая к себе, погружая язык мне в рот, завладевая мои губами. На несколько минут контроль у него, а я плавлюсь, покрываюсь мурашками. От эротичности всего происходящего сводит скулы. Не с одним объектом не было так. Было что угодно — флирт, соблазнение, да все что хочешь, но не так. Вот это скольжение контроля то к нему, то ко мне, убивало и возбуждало до одури. Потеря моего «я», потеря его «я» и так до бесконечности, отбирая друг у друга, и отдавая. Но больше всего заводила его реакция, она была странной. Да, страсть бешеная и в тот же момент вот это связывание, ограничение, нежность и одновременно желание порвать меня на части. Я чувствовала эту борьбу. «Вкусно» …мммм…как же «вкусно» видеть его эмоции. Я, как вампир, питалась ими, и в тоже время внутри просыпался ответный огонь. Как пламя свечи, зажжённое от другой свечи. Как пожар, который непременно поглотит все что поблизости, и языки пламени лижут нас обоих. Не только его.

— Маленькая…остановись…пока не поздно. Для тебя не так. По-другому, для тебя.

Он задыхался, наши сердца колотились как ненормальные. Прислонились к друг другу лбами в изнеможении закрывая глаза, губы почти соприкасаются, и он дышит мне в рот. Шепчу срываясь на стон:

— Молчи…я решаю, как для меня…не ты. Правила твои, а решения мои.

Перехватил мои руки. Мне хочется большего. Намного больше. Отталкиваю его и перекинув ногу, сажусь к нему на колени. Лицом к лицу. В спину впился руль и Никитин автоматически отодвинул сидение назад. Мне нравится быть сверху, я прижимаюсь к нему, ещё не создавая трения между нашими телами, упираясь руками в его сильные плечи. Поднял на меня глаза, горящие как угли, ноздри трепещут, на скулах играют желваки. От его желания меня саму пронизывает током в двести двадцать, внизу живота уже привычно потягивает. Я приподнимаюсь и пытаюсь одной рукой полностью расстегнуть его ширинку, снова удерживает мои руки, а меня уже не остановить. Я хочу свою игрушку. Я хочу ее сейчас, насладится, помучить, поиграться. И это желание выкручивает мне нервы.

— Найса… Остановись. Все. Это предел.

Ещё чего? Остановится, сейчас? Когда я настолько возбуждена, что меня потряхивает? Ни за что. Я хочу видеть, как он тает в моих руках, растворяется, плавится. Вот этот его взгляд хочу.

Я все же сдёргиваю резинку его боксёров вниз и обхватываю член пальцами. Его глаза непроизвольно закрылись, и он дёрнулся подо мной, сильно сжал мои бедра.

— Дотронься до меня, — попросила я и наклонилась чуть вперёд. Ослабляя сжатие его плоти, но все ещё нежно изучая, заставляя его подрагивать и снова напрягаться. Накрыл мою грудь ладонями, и я закатила в изнеможении глаза. Его прикосновения жалят похлеще ударов. Мне не хочется нежности, а он нежен…слишком нежен. Заставляю изменить правила, сильнее сжимаю его член, скольжу по нему ладонью усиливая его наслаждение. В ответ сиплый стон он уткнулся лицом мне в грудь, прикусил сосок через материю платья.

— Да…вот так…не хочу нежности, мощи твоей хочу. Я же знаю, что внутри тебя цунами…Выпусти.

Нашла его губы и это уже не было поцелуем, Мадан целовал меня по сумасшедшему, кусая, сминая, врываясь языком, беспощадно терзая, сжимая мои бедра, все сильнее. Его ладонь скользнула под моё платье, поднялась по бедру вверх, дёрнул резинку трусиков, и я почувствовала, что сейчас кончу, только от того, что он разорвал мои трусики, от резкого трения промежностью о собственные пальцы, когда он вдавил меня в себя. Сорвал корсаж платья вниз, обнажая грудь, зарычал увидев меня полуобнажённой. Я запустила одну руку в его волосы, продолжая другой двигать по его члену, цепляя себя, возбуждаясь ещё больше, двигая бёдрами быстрее. Чувствуя, как он наливается в моих руках, как пульсирует, как тихо стонет мне в губы, сминая моё тело уже грубо, не нежно. Управляя мною, задавая ритм. Отбирает инициативу снова…ведёт. С ума схожу от его мощи, от скрытой энергии и дикой сексуальности, которую я высвободила. От собственного удовольствия плавится мозг, отключается сознание. На секунду сбрасывает мою руку, задыхаясь.

— Подожди…подожди…

Нееет…нееет. Никаких ожиданий. Мой. Сейчас ты в моей власти ты дал, а я беру и пути назад уже нет.

Но, не тут то было, заводит мне руки за спину, сжимает властно запястья, ограничивая движения. Встречаюсь с ним взглядом — его возбуждение граничит с яростью. Его ломает и меня вместе с ним. Выкручивает. Нас обоих трясёт, как в лихорадке.

— Моя, — выдохнул, — моя очередь…тсс…расслабься.

Смотрю на Никитина сверху вниз из-под опущенных ресниц. Подался вперёд, щекочет губами обнажённую кожу. Бабочки внутри меня порхают как ненормальные. Вдыхает мой запах и в закрывает глаза. Вот этого никогда и ни с кем, выражение кайфа на его лице только от аромата моей плоти. Его эмоции заводят похлеще любых стимуляторов. Кончик языка оставляет влажную дорожку на моей груди, и я покрываюсь мурашками. Мягкие влажные губы обхватили сосок, чувствую приближение взрыва… я на грани. Пытаюсь прижаться к нему, создать трение и кончить…сейчас в его руках. Не даёт. Пальцы жадно скользят по моему телу, вниз и наконец-то касается меня там, где я больше всего его ждала. Слышу собственный стон громкий, жалобный и его тихое рычание. Трусь как кошка о его пальцы, моё тело покрывается бусинками пота. Я балансирую на острие …и вдруг он резко прижимает меня к себе, рванув вниз. Чувствую обнажённой влажной плотью его член и понимаю, чего он хочет. Но от одного прикосновения плоть к плоти меня взрывает от ослепительного оргазма, выгибает назад, я кричу…громко. Выпускает мои руки и на них точно останутся синяки, а мне в кайф, и кладёт на себя. Все ещё подрагивая от невыносимого удовольствия, крепко сжимаю его член.

— Быстрее…, - задыхается он и я послушно двигаю рукой быстрее и ещё быстрее, пока он не сжимает меня за бедра.

— Нет…смотри на меня, — хватаю его за горло, требуя смотреть мне в глаза, и он сокращается у меня в руках. Взгляд стекленеет, с горла рвётся хрип. Чувствую влагу на своей ладони и ментально кончаю ещё раз. Вместе с ним. Вот так, глядя в его расширенные зрачки. Теперь я не знаю кто в чьей власти. Именно в этот момент. Падаю ему на грудь и закрываю глаза. Чувствую, как нежно его ладонь гладит мою голую спину, отбрасывая волосы. Его сердце все бьётся очень громко. Слышу, как он тихо смеётся…

— Последний раз я этим занимался в десятом классе…Охренеть.

— И как? — Спрашиваю я, не шевелясь.

— Круче чем секс, — отвечает он и целует мои волосы.

Мне не нравится его ответ. Он вызывает едкое чувство, что меня сейчас с кем-то сравнили. Я слезла с него, на ходу поправляя лямки платья, собирая волосы на затылке. Краем глаза вижу, как он вытирает салфетками свой живот, бросает их в окно, застёгивает ширинку, потом рубашку. Ментально качусь вниз…мне не нравится. Мне неприятно. Как-то не так.

— Поехали, тут стало холодно.

Потянулся ко мне, поглаживая мою щеку, нижнюю губу, искусанную им и мною. В глазах плавится серебро.

— Не хочу домой. Я включу обогрев. Лучше иди ко мне — я согрею.

— А я хочу в душ…

Смотрю на него и с триумфом вижу, как вот это дурацкое выражение лица типа: «я только что тебя почти трахал и мне охринетельно хорошо» исчезает, и на смену приходит сомнение.

— Что-то не так?

Я смеюсь, нет это и правда весело. Он переживает за моё психическое состояние после петтинга в машине. Охринительно. Сейчас его ещё муки совести одолеют.

— Глупый вопрос. Что не так?

Но его уже ломает.

— Если что-то не так, скажи мне. Может, я сделал или сказал. Поговори со мной.

— Не парься, Никитин. У тебя это был в десятом, у меня в восьмом. Так что я опытная и совесть меня не мучит. Нет, не так…девичья стыдливость пала уже три года назад, осталась только девственность.

Брови сошлись на переносице резко сжал мою руку выше локтя. Не нравится? Да, милый, паршивое чувство, когда тебя сравнивают. Мерзкое. Опустился немного? Отлично.

— Шутишь? Тебе тогда было тринадцать.

Смотрю в его глаза полные яростного недоумения и улыбаюсь, склонив голову чуть на бок.

— Нисколько. Зачем? Мне тринадцать, ему, — многозначительная пауза, серые радужки Лёши становятся темно-сизыми, — …это не имеет значения, тоже заботливый был. Поехали, в душ хочу, и я голодная. Кроме того, Оленька скоро позвонит. Волноваться начнёт.

Разжал пальцы, отбрасывая мою руку, надавил на газ, и машина со свистом вылетела на трассу. Я отвернулась к окну и улыбнулась — видеть его ярость одинаково вкусно, как и возбуждение. А то и другое вместе — крышесносно. Снова вверх…вверх…вверх. Я веду. Опять я.

Россия. 2001 год. Макар.

Глеб Николаевич поправил очки на переносице и внимательно посмотрел на собеседника. Не одной эмоции на гладко выбритом лице. Взгляд спокойный, сосредоточенный. Полное внимание оппоненту. Вызывает доверие и располагает к искренности. Очень участливо спросил:

— И когда это произошло?

И тем не менее под его взглядом молодой агент сильно нервничал, поправлял потными руками край скатерти на круглом столике в кафе. Нездоровый цвет лица, грязная и мятая футболка. Явные признаки затяжной депрессии.

Глеб Николаевич нахмурился. Ему не нравилось, как этот сопляк потеет и голос его не нравился и вообще смутно казалось, что тот или засветился, или нервничает, не тянет задание.

— Всего два дня назад. Самоубийство. Он направил машину с моста и всех похоронить решил. Они оба насмерть, а девчонка ещё живая, но в очень плохом состоянии, в реанимации лежит. Никто не даёт гарантий.

Глеб несколько минут молча покусывал свою щеку изнури, раздумывая. В голове складывались комбинации, композиции, всякие пазлы и картинки. Потом увидел, как паренёк опять нервно колотит сахар в чашке, перехватил его руку.

— Что случилось там? Чего ты дёрганый весь, а?

Тот поджал губы, поправил жидкую русую чёлку. В голубых глазах — усталость и страх.

— «Жучок» нашёл…вчера в своём номере. Не знаю сколько он там находился.

Глеб Николаевич спокойно допил свой чай, откусил овсяное печенье, аккуратно положил на край голубого блюдца.

— Ну и что? Ты из номера никому не звонил, со мной общаешься с улицы. В чем проблема?

— Не знаю. Мне кажется меня ведут.

Глеб Николаевич подозвал официантку заказал себе рюмку армянского конька и дольку лимона. Облокотился на спинку стула. Рано или поздно у каждого из агентов начинается психоз. Мания преследования, страхи, депрессии. От этого никто не застрахован. Пусть они больше роботы, чем люди, но срывы бывают. Иногда лёгкие, а иногда затяжные, как у Олега. Он уже не может работать хладнокровно. С каждым заданием все больше проколов, нытье, выпивка. А ведь хороший парень был. Умный, хваткий, симпатичный. Неплохие дела проворачивал, а потом — опа, и крыша съехала. «Был» …значит, о как. Аллочка Валерьевна непременно сказала бы что это изыски подсознания Макара и на самом деле он принял решение очень давно. Она любит всякие заумные вещи говорить, а он любит ее слушать. Она из пациентов душу вытягивает, эмоции, грязь, смрад, страхи. Сам Макар так не умеет. Официантка принесла коньяк поставила рядом с Глебом Николаевичем, посмотрела на Олега, но тот все ещё колотил сахар в своём холодном чае.

— Ты устал, тебе нужен отдых пару недель. Отправим тебя в санаторий. Отдохнёшь, здоровье поправишь.

Парень кивнул и отпил со своей чашки.

— Скажи мне, та девчонка, сколько ей лет?

— Двадцать.

— Фото есть?

Парень кивнул сунул руку за пазуху и протянул конверт Макару. Пальцы слегка подрагивают под ногтями «траурная» полоска. Макар содрогнулся от брезгливости. Он любил чистоту. Стерильность. Ни пылинки.

Несколько минут Макар внимательно разглядывал снимки. Очень красивая девушка с вьющимися каштановыми волосами и темными влажными глазами. Удачный снимок. Студийный.

Очень аккуратно положил фотографии обратно в конверт и поджал губы, постукивая подушечками пальцев по столу.

— Узнать о ней все: что любит, что читает, чем дышит, с кем спит — все. Чтоб сегодня информация была у меня на столе.

Парень радостно кивнул, вскочил из-за стола.

— Через час все будет.

— Вот и отлично. Закончишь и устроим тебе долгосрочный отдых.

«А точнее вечный».

Проводил Олега взглядом, снова достал фотографии и пробормотал себе под нос:

— Значит лучшие друзья…годы учёбы…совместные пикники…А потом десять лет только звонки и переписка. Вполне можно понять…иммиграция часто ставит барьеры. Особенно в восьмидесятых.

Глеб Николаевич достал сигарету, покрутил ее в тонких холенных пальцах и прикурил от позолоченной зажигалки. Постучал ею по столешнице, слегка прищурив раскосые черные глаза.

— Лучшие друзья…долги…тотализатор. Самоубийство…Дочь жива…Охренеть. Почему не раньше?

Макар встал из-за стола, оставив щедрые чаевые и уверенно, неспешна пошёл к выходу из кафе.

Он прогуливался по центральной улице, щурился от солнца, а следом за ним ехала служебная «волга» с охраной. Не беспокоили. Знали — он любит думать, когда ходит пешком. Макар остановился, и машина тоже остановилась. Он посмотрел на своего водителя и тот, тут же вышел и распахнул перед Макаром заднюю дверь.

— Поехали.

Макар долго смотрел в окно, своего рабочего кабинета, придерживая светло-голубую занавеску, поджав тонкие губы. В другой руке он мял то самое овсяное печенье. Приоткрыл форточку бросил крошки воробьям. Серые птички, быстро вспорхнули на подоконник, склевали неожиданную трапезу. Улетать не торопились — а вдруг ещё перепадёт. Макар отошёл от окна и вернулся к столу, потом снял трубку служебного телефона, набрал номер и тихо сказал:

— Прими заказ на срочную доставку. Адрес и подробности получишь в конверте. Убедись, что доставлена по назначению. Двойной тариф. Когда? Сегодня.

Макар сел за стол, достал фотографии из конверта и положил на столешницу, потом открыл ящик стола, вытащил толстую папку и выудил оттуда ещё одну фотографию.

Положил снимки девушек рядом и долго рассматривал. Едва уловимое сходство было. Скорее типаж. Только девушка из конверта смотрелась старше и менее броско чем девушка, чьё фото он достал из папки.

— Ёшкин кот. Так не бывает. Вот это фартануло так фартануло…Волосы чуть темнее…ресницы…, а так очень даже…десять лет не один день… — он присвистнул, сгрёб фотографии, сунул в картонную папку и закрыл в ящике на ключ.

Глава 9

Найса. Россия. 2001 год.

Никитин сидел в ванной уже полчаса. Зашёл после меня, щёлкнул замком и не выходил. Я примерно догадывалась почему его так выкручивает и ломает. Угрызения совести, чтоб его. А иначе и быть и не могло. Отмывается там, откисает и сожалеет о том, что зашёл со мной так далеко. Оленька, я нимфеточная и куча проблем впереди. Я села на диван, вытирая волосы белым махровым полотенцем. На секунду по телу разлилось приятное тепло. Так бывает, когда чувствуешь аромат, который вызывает волнующие ассоциации.

Мне нравился запах его шампуня и мыла. Как и любой мужчина, Никитин даже не подумал купить мне банные принадлежности для женщин. Разве что приобрёл зубную щётку и расчёску. Так как его гребень повыдирал мне все кудри. Но мне нравилось пахнуть именно его мылом. Странное предпочтение, оно меня не настораживало, но все же смущало. Появлялось много вещей, принадлежавших ему, и которые начинали нравится мне. Это касалось даже музыки. Обычно, я была к ней равнодушна, скорее отдавая предпочтение всему под что можно дёргаться, танцевать и отрываться, а потом забыть. Никитин любил русский рок и блюз, хэви металл. Постепенно и я начинала находить в этой музыке смысл. Когда он уходил я врубала ее на всю громкость и под стук по батарее от возмущённых соседей, танцевала, а иногда и орала в голос. Тихо зазвонил домашний телефон, и я подняла трубку. Скривилась, как только услышала Олин голос, у меня от него оскомина на зубах:

— Алёшенька, это я.

Мы догадались, что это ты. Алёшенька…блин. Круто. Слащаво. Тошно. Мадан Алексеевич и то лучше.

— Это не Алёшенька, это Машенька, — пропела я и ядовито улыбнулась.

Небольшая пауза. Оля так и не привыкла ко мне, и я уверенна, она прикладывает уйму усилий чтобы от меня избавиться. Впрочем, я ещё не задумывалась над тем, чтобы избавиться от неё. А надо бы.

— Найса, а Мадан дома?

— Угу, он в душе. Что передать?

— Скажи, что я утром возвращаюсь. С мамой и папой все хорошо. Их выписали из больницы, они завтра вернутся домой. Я вылетаю ночным рейсом, пусть не встречает, у меня есть ключи, он забыл в моей сумочке, когда провожал. Так что я сразу к вам.

Я несказанно рада. Прыгаю от восторга. Нет, все же нужно быть более жестокой. Например, чего мне стоило попросить не просто «подтолкнуть» их машину на обочину, а сбросить в кювет и так, чтоб их долго отдирали от приборной доски. Макар бы для «дела» не отказал. Но я об этом не подумала. Не подумала, что Оленьке Никитин дороже мамочки с папочкой и что ее тут же понесёт обратно. Наверное, мне не доверяет. Правильно делает.

— Хорошей тебе дороги. Я передам.

И, не дожидаясь ее ответа, повесила трубку. Мадан вышел из душа, царапнул меня взглядом и прямиком пошёл к себе в комнату, захлопнулась дверь.

Я устроилась на диване, поджав ноги. Значит муки совести оказались сильнее порочных желаний. И что теперь?

Вернулись туда откуда начинали, а часики тикают в прямом смысле этого слова.

Я встала с дивана и нервно прошлась по комнате. За окном послышался раскат грома, открыла балкон, вышла на свежий воздух.

Пахло озоном и приближающейся бурей. В детстве я боялась грозы. Всегда бежала к бабушке, и мы вместе смотрели на всполохи молнии за окном. Я научилась прятать свою тоску очень далеко. Но иногда, именно в грозу, вот эти редкие и такие драгоценные воспоминания вдруг высовывались изнутри подсознания и причиняли боль. Вот эту боль я не любила, она была похожа на болезненные уколы яда, пробивала мою защитную броню и колола самую сердцевину, маленькой улитки по имени Машенька. Улиткой быть не хотелось, улиток можно безжалостно раздавить каблуком.

Первые тяжёлые капли упали мне на плечи, и я поёжилась от холода, обхватила себя руками. Почему-то в дождь ощущаешь тоскливое одиночество, особенно, если не с кем разделить свои страхи. Но ведь у Куклы нет страхов. У Куклы нет, а у Маши есть. Я села на табурет и посмотрела на чёрное небо. Вот такая моя жизнь — чёрная, беспросветная, и в ней не бывает рассветов, радуги и солнца.

Жизнь бесцветная. Когда я была маленькой у меня все ассоциировалось с цветами. Мама — это розовый цвет, пастельный и очень прозрачный. Бабушка — оранжевый, тёплый, как солнце. Пятничный вечер — сиреневый. Грусть она серого цвета, а одиночество — чёрное, как это небо. Постепенно исчезали цвета. Розовый исчез самым первым, оранжевый очень долго светлел, стал прозрачным, а потом даже серый цвет испарился и остался чёрный.

Захотелось под одеяло, не одной, а с кем-то, кто прижмёт к себе. Дикое желание. Настолько забытое, что внутри стало пакостно пусто. Словно я и правда пластмассовая Найса, одна оболочка и ничего под ней. Наверное, дождь капает мне на лицо, потому что щеки стали мокрыми.

— Зайди в комнату. Простудишься.

Вздрогнула. Впервые за много лет кто-то подошёл ко мне незаметно. Обернулась и встретилась с ним взглядом. Нахмурился, странно смотрит и взгляд теплеет. Не знаю, как это описать. Именно теплеет.

— Что случилось?

Вдруг понимаю, что это не дождь намочил щеки, а воспоминания предательски потекли из глаз. Ненавижу это. Ненавижу, когда они сами катятся. Я отвернулась и украдкой вытерла слезы.

— Ничего.

Мадан резко развернул меня к себе лицом, и я не смогла контролировать этот процесс. Слезы катились сами собой. И я возненавидела за это нас обоих. Себя за то, что не смогла удержать эмоции, а его за то, что видит меня настоящую.

Улитку. Слабую и жалкую. И вдруг вырвалось само собой, дьявол внутри меня никогда не дремлет. Использовать даже это.

— Я не могу спать одна в грозу. Мне страшно.

И уткнулась лицом ему в грудь. Несколько секунд молчания, а потом он осторожно взял меня на руки и понёс в спальню. Его тело было горячим, живым и…в сознании вспыхнул цвет — красный. Стало жарко. Лёгкая волна паники заставила крепче вцепиться в его сильную шею.

Мадан уложил меня на подушки и лёг рядом.

— А так не страшно?

Я промолчала, отвернулась от него и свернулась калачиком, закрыла глаза. Нет, так не страшно. Я чувствовала его дыхание мне в затылок и была уверенна, что он смотрит на меня. Впервые мне не страшно не потому что я знаю, что могу выпутаться из любой ситуации, а потому что рядом кто-то, кто хочет забрать мой страх. Очень непривычное чувство. Я бы сказала чужое и некомфортное и в то же время, расслабляющее. Моё подсознание боролось с собственной слабостью, а потом слабость все же победила.

Мы оба не спали. Тихо тикали часы на стене, шумел дождь, гремел гром. Неоновые сполохи молний освещали стены и бросали причудливые тени на пол. Мадан тяжело вздохнул, укрыл меня одеялом и обнял за плечи, привлекая к себе. Ничего эротического в его жесте, а меня вдруг словно подбросило, дух захватило и в сердце что-то шевельнулось. Что-то очень горячее. Похожее на нежность. Обо мне никто и никогда не заботился. Вот так. Безвозмездно. Я чувствовала его эрекцию, знала, что для него лежать со мной вот так, прижимаясь ко мне, когда я в одних трусиках и майке, подобно адской пытке, но он не сделал ни одного движения, намекающего на его желание. Наоборот, очень нежно касался кончиками пальцев моих плеч, спины, перебирал мои волосы. Я начала засыпать. Глаза непроизвольно закрывались, а потом резко открывались, когда я понимала, что вырубаюсь и что мне спокойно и хорошо в его руках. Настолько хорошо, что я не просто проваливаюсь в сон, измучанная часами бессонницы, а медленно в него погружаюсь.

Я уснула. Внутренний «будильник» сработал с рассветом. Резко открыла глаза и обнаружила, что лежу на самом краю постели, а он все ещё крепко обнимает меня, уткнувшись лицом мне в затылок.

Я осторожно повернулась к Лёше. Рассматривала его, подперев голову рукой.

Он мне нравился. Мне нравились его светлые, чуть длинноватые волосы, нравилась лёгкая щетина на щеках, нравились резкие черты лица и небольшой шрам на подбородке. Невольно протянула руку и тронула его щеку, прошлась кончиками пальцев. Он лёг на спину, и сама не поняла, как это получилось, но я положила голову ему на грудь, с восторгом почувствовала, как он обнял меня за плечи, прижимая к себе. Сердце гулко забилось. Я никогда не спала с мужчиной. Никогда. И сейчас, слыша биение его сердца под своей ладонью, его спокойное дыхание, вдруг поняла, что мне нравится лежать на нем. Нравится просыпаться в его объятиях. Интересно…если бы я не была Куклой и все было по-другому…я бы могла…?

Послышался щелчок за дверью, и я насторожилась. А потом вдруг улыбнулась уголком рта, спустила лямку с плеча и крепче прижалась к Лёше.

В этот момент дверь в спальню приоткрылась и что-то тяжёлое упало на пол. Мы оба резко подскочили на постели, и я встретилась с разъярённым взглядом Оленьки. Она вначале побледнела, потом кровь прилила к ее щекам. Несколько секунд она переводила взгляд с меня на Лёшу, с него обратно на меня. Видимо оценивая ситуацию. Но что здесь оценивать? Я в майке и трусах, он тоже полуголый. Нужно быть полной идиоткой чтобы решить, что мы просто вместе валялись на кровати и болтали о погоде. Более того, я уверенна, что она успела заметить меня, лежащую у него на груди. Она резко развернулась на каблуках и бросилась к двери. Мадан громко выругался и бросился за ней, на ходу натягивая футболку.

— Оля. Оля, подожди. Оля!

Я засмеялась, но смех получился немного истеричным. Бросился за своей лошадью, аж пятки засверкали. Я встала с постели, юркнула в душ, быстро почистила зубы, потом натянула джинсы и набросила кофту. Босиком пошла на кухню. Ужасно хотелось есть. Сердце билось чуть быстрее чем обычно. Поставила чайник, достала хлеб с сыром.

Дверь отворилась, и я на секунду застыла с чашками, потом поставила их на стол.

Никитин зашёл на кухню. Я слышала, его тяжёлое дыхание, видимо он поднялся пешком, не на лифте.

— Ты специально это сделала да?

Я разлила горячую воду, бросила пакетики с чаем. Обернулась к нему — мокрый, вода стекает ручьями на паркет, а глаза от ярости налились кровью.

— Что специально? — я пожала плечами.

Он вдруг подскочил ко мне и выбил чайник из моих рук, кипяток залил пол и чудом не попал мне на ноги. Схватил меня за плечи и сильно тряхнул:

— Ты знала, что она приедет. Ты знала и ничего мне не сказала. Ты разыграла эту комедию на балконе, а потом лежала и ждала, когда она увидит нас вместе в постели. Что ж ты за сучка, а?

— Отпусти, — отчеканила я, — отпусти, мне больно.

Но он не отпустил, смотрел мне в глаза стиснув челюсти, его пальцы так сильно впились мне в плечи, что начали болеть кости.

— Ты играешься, да? Это для тебя игра, типа в куклы, верно? Ты всех расставляешь по тем местам, где они должны находиться. Так вот, со мной этот номер не пройдет, поняла? Ты поняла меня, дрянь?

Я сильно толкнула его в грудь.

— Отпусти. Мне больно!

Он разжал пальцы, и я пошатнулась.

— Да пошёл ты. Не льсти себе. На хер ты мне не сдался!

Я бросилась к двери и услышала, как он громко выругался матом, а потом послышался звон битой посуды. Я выскочила на лестницу и быстро побежала по ступенькам вниз. Меня не преследовали. Никто. Хоть я остановилась на лестничном пролёте, давая Никитину время меня догнать. Но прошло пять минут, потом десять, а он и не думал идти за мной. Я спустилась по лестнице и вышла на улицу. Босиком. Дождь лил как из ведра. Я шагнула в лужу, поёжилась от холода. Огромным усилием воли удержалась от того чтобы посмотреть на его окна. А потом побежала куда глаза глядят. Похоже это полный провал. Я проиграла. По всем фронтам. Макар меня раздавит за это. Просто уничтожит морально.

Как же холодно, черт возьми, и холодно не снаружи, холодно внутри.

Я забрела на детскую площадку ближе к вечеру. Не знаю сколько я шла. Промокла до нитки, ноги заледенели. Конечно, я могла позвонить Макару, и он бы забрал меня, но не готова сейчас признаваться в своём провале. И не только это, я никого не хотела слышать. Меня добило, что Никитин побежал за лошадью, а за мной нет. Знаю, что это эмоции. Знаю, что он объект и это лишнее, ненужное, а внутри все равно нарастает ярость и мерзкая жалость…к себе. Давно я себя не жалела.

Вот и все. Приоритеты расставлены, а я? Я впервые мордой в грязь. Где бы немного отогреться? Ветер проникает под кожу и леденеют даже кости. Я залезла на горку и спряталась под пластмассовым навесом. От холода зуб на зуб не попадал. Как давно мне не было так паршиво? Около пяти лет. С тех пор как я перестала жить в картонной коробке и питаться помоями. А ведь ничего не изменилось. Тогда я была никем и сейчас никто. Ноль. Меня нет. И у меня ничего нет. Ни дома своего, ни крошки хлеба.

Дождь как назло не прекращался, а меня уже не просто знобило, а подбрасывало.

В животе урчало, в голове стало мутно, но я изо всех сил старалась бороться со сном. Только не здесь. Разве я не давала себе слово, что сделаю все чтобы не оказаться на улице снова. Разве я не рвала задницу, чтобы быть самой лучшей и незаменимой, чтобы никогда не голодать и не быть отбросом общества? Но я снова на улице. Я провалила задание, своё первое и самое серьёзное.

Я настолько замёрзла, что даже не слышала топот ног, громкие крики. Пока кто-то не посветил фоНайсаком, а потом меня схватили чьи-то цепкие руки, я пыталась слабо отбиваться, но меня настолько крепко сжали, что сил сопротивляться не осталось.

— Нашёл. Эй, Никитин, я нашёл твою Куклу — с тебя ящик коньяка!

Найса. 2009 год. Континент.

Ассулин положил передо мной фотографии объекта и ехидно улыбнулся. Он улыбался всегда, когда знал, что мне тошно. Наши отношения походили на замедленный атомный реактор. Рано или поздно рванёт. Точнее рано или поздно кто-то уничтожит второго. Я очень надеялась, что когда-нибудь я лично спущу курок и увижу, как его мозги растекутся по асфальту. Особенно после того как почти каждую ночь он приходил ко мне и молча сопел над моим окаменевшим телом. С ним я не притворялась. Велика честь разыгрывать для него страсть. Хочет меня — его проблемы. Я же с трудом сдерживаюсь чтобы не плюнуть ему в рожу.

— Ну как? Осилишь? — если бы думал, что не осилю не обращался бы ко мне.

Я несколько секунд смотрела на фото. Смутно знакомый тип. Я уже где-то его видела.

— И что в нем особенного?

— В нем? Ничего. Мне поступил заказ на него. Сразу после важной встречи он поедет в паб. При нем будет конверт. Ты должна его взять. Он повезёт тебя в дешёвый отель, как и всех других своих шлюх. Или где-то по дороге тормознёт и захочет минет в машине. Как ты заберёшь конверт твои проблемы. Трахаться с ним или нет тоже твоя головная боль. И да — он любит брюнеток с вьющимися волосами.

Это было четвёртое задание, которое я выполняла для Ассулина. После того как он меня «воспитывал» прошло больше месяца. Он сдержал обещание — больше меня не трогали. Никто, кроме него. Но я не забыла, и он не забыл, а точнее он хорошо знал, что я никогда и ничего не забываю. Я ещё несколько минут молча смотрела на фотографию объекта. Потом положила ее на стол.

— Значит мне нужно обновить гардероб и воспользоваться услугами парикмахера.

Он подошёл ко мне вплотную.

— Если бы ты не была такой строптивой сучкой, мы бы уже давно стали друзьями, Мири, ты бы не получала ни одного задания, а ты несговорчивая.

Он тронул мои волосы, намотал локон на палец.

— Ты могла стать моей женщиной, а не шлюхой. Все могло быть иначе ещё два года назад.

Я отшвырнула его руку и меня передёрнуло от отвращения.

— Твоей женщиной? Я никому не принадлежу, Саар. Никому. Ты особенно не возбуждаешь. У меня на тебя устойчивый рвотный рефлекс с первой встречи. И то что ты по ночам вонзаешь в меня свой вялый отросток этого никогда не изменит. Меня тошнит от тебя ещё больше. Если бы я могла после секса с тобой, как змея, сбрасывать кожу….

Мне нравилось видеть, как он злится, как бледнеет от ярости его физиономия. Наотмашь ударил меня по щеке, а я засмеялась.

— Ты тупоголовая русская шлюха. И ты принадлежишь мне. Я купил тебя.

Я вытерла пальцем кровь с губы и посмотрела ему в глаза:

— Я не принадлежу тебе. Я работаю на тебя, потому что этого требуют обстоятельства, но поверь при первой же возможности я всажу тебе нож в спину. Так что будь бдительным и не поворачивайся ко мне спиной.

На секунду в его взгляде блеснул страх, на долю секунды, но достаточно для того чтобы я заметила. Ассулин прекрасно знал с кем имеет дело и как рискует тоже знал. Поэтому он сольёт меня сам, как только я перестану быть ему нужна. Или я могу стать его любовницей. Лучше пусть уберёт чем снова терпеть прикосновения его толстых пальцев. Хотя, он все равно будет приходить.

— Пошла…давай. Отчитаешься вечером. Утром чтобы конверт был у меня.

Мне не был знаком этот паб. Я конечно изучила само помещение, рассмотрела все входы и выходы, пути к отступлению, даже те несколько дорог к отелю в который мог повезти меня объект. Простое задание. Даже смущала эта простота. Давно я не получала ничего настолько лёгкого — взять конверт и свалить. Зачем для этого понадобилась я тоже интересный вопрос. Уверенна, что у Ассулина есть для таких дел свои пешки, которые выполнили бы его не хуже, чем я. Тогда вопрос в другом — что в том конверте? Впрочем, это не моя забота. Один раз я уже полюбопытствовала об информации на флэшке. Нужно учиться на своих ошибках. Есть ещё один вариант — заказчик попросил, чтобы это была я.

Охранник в дверях осмотрел мою сумочку, скользнул взглядом по моему телу. Он, явно не отказался бы от проведения личного досмотра, но в Израиле с этим строго. Только лапнет — я его по судам затаскаю. А он бы на мне нашёл кое-что очень интересное. Это с виду я без оружия, да и платье в обтяжку не оставляет никаких сомнений, что на мне нет пушки или ножа. Но на мне есть другое. Например, маленькая капсула снотворного и шприц. Они чудесно уместились у меня в лифчике.

— Одна? — спросил охранник по-русски и подмигнул мне.

— Ненадолго, — ответила я и подмигнула в ответ. Он тут же скис. Прекрасно понял, что я ему не по зубам, не по карману и вообще никак. Переключился на другую.

Я вошла в полутёмную залу, в дымовой завесе сигаретного дыма. Скользнула по присутствующим взглядом — чисто.

Прошла к столику, недалеко от барной стойки. Тут же появилась официантка, предложила выпить — я заказала бокал вина. Обернулась и тут же напряглась. А вот и объект. Он как раз заказал себе рюмку скотча и шёл к столикам.

Моя сумочка соскользнула с колен и все ее содержимое вывалилось на пол прямо под ноги объекту. Я тихо выругалась, извинилась, полезла собирать. Естественно когда я наклонилась мужчина вдоволь насладился моим декольте и тем, что в нем с трудом умещалось. Тут же появились джентельменские замашки, он начал собирать все вместе со мной. Помогать складывать в сумочку.

Конечно через пять минут он уже сидел за моим столиком и заказывал мне выпивку. Довольно посредственный тип. Русский язык вперемешку с ивритом, похоже, что он или очень много лет в стране, или родился здесь у родителей иммиНеонов. Я все ещё не понимала почему столь простое задание дали мне. Так как объект на меня клюнул моментально и уже через час после нескольких совместных танцев и обмена любезностями с намёками, мы решили закончить вечер в более интимной обстановке. Меня не покидало ощущение, что здесь что-то не чисто. Эдакое профессиональное шестое чувство.

Мы сели в машину к объекту, он уже во всю обнаглел, трогал меня за коленку, восхищался моим необыкновенными глазами (мужики почему-то думают, что мы на это введёмся, лучше бы сказал, что ему понравилась моя грудь, длинные ноги и что он хочет меня трахнуть). Мы поехали самой ближней дорогой к побережью в недорогую гостиницу для встреч на одну ночь, как я и предполагала. Трахаться с этим типом в мои планы не входило. Я его «сделаю» гораздо быстрее. Потянулась к его ширинке, нащупала уже нехилую эрекцию, многозначительно сжала пальчиками, нашёптывая ему на ухо, чтобы тормозил где-то в укромном местечке чтобы я могла потрогать его не только руками. Естественно он послушался, предвкушая удовольствие.

Когда я впилась в его губы губами, он уже готов был кончить, от тех манипуляций которые я провела руками в его расстёгнутой ширинке. Теперь он лапал меня за задницу, в тот момент как я сунула в рот капсулу с ядом. В следующий момент, как только наши губы снова соприкоснулись я протолкнула капсулу языком ему в рот и тут же мёртвой хваткой сдавила его горло. Испробованный приём, он инстинктивно стиснул зубы, капсула лопнула и яд мгновенно парализовал его тело. Мужчина откинулся на сиденье, конвульсивно подёргиваясь. Ничего, это не смертельно. Оклемается часа через два с сухостью во рту и дикой мигренью. Жить будет точно. Я выудила конверт из внутреннего кармана его пиджака и выскочила из машины. Моя собственная припаркована в нескольких метрах от этого места. Ещё раз удивилась такому заданию, но Ассулин странный тип.

Я юркнула в свой маленький «Пежо», сунула ключ в зажигание. Но любопытство сильнее меня. Все же неимоверно тянуло заглянуть в конверт, который, кстати был не запечатан. Я ловко достала свёрнутый листок бумаги и оторопела — он совершенно чист. Ни одной строчки. В конверте просто чистый блокнотный лист.

В этот момент мою шею сжала чья-то рука в кожаной перчатке.

— Я же говорил, что найду тебя.

От ужаса внутри все похолодело, я мгновенно покрылась каплями холодного пота. Голос узнала. Скрипучий, хрипловатый. У меня пересохло в горле. Но на размышления не осталось времени. Ловко достала шприц и воткнула ему в руку, правда не успела надавить на него, да и не нужно, главное пальцы разжались. Толкнула дверь и выскочила наружу. Побежала что есть силы, сбросила туфли.

Впереди только кусты и песок, стройки, обнесённые высоким забором. Я знала, что он бежит следом. Вопрос времени, когда догонит. Если я не знаю куда бежать, то он прекрасно знает, потому что загоняет меня все дальше вглубь недостроенного торгового центра. Я задыхалась, вокруг темнота. Дальше тупик. Разве что взобраться на забор и прыгнуть вниз, кубарем скатится к закрытому пляжу, но я рискую свернуть шею.

С той стороны где осталась моя машина вдруг донёсся оглушительный взрыв. В тот же момент Мадан сбил меня с ног, и мы упали в песок. Я дралась, сопротивлялась как могла, я царапала ему лицо, колотила по груди. Пока он не скрутил мне руки за спину и не приставил дуло пистолета к моей груди.

— Просто не дёргайся и поживёшь ещё пару часов, поняла?

Я кивнула и зажмурилась. Страшные у него глаза — черные. В темноте не видно зрачков.

Он взвалил меня на плечо и понёс куда-то. Значит заказ сделал сам Мадан, а я глупо попалась. Похоже — это судьба. Он поймал меня и одному дьяволу известно, что он со мной сделает.

Мужчина затолкал меня в багажник и захлопнул крышку, я погрузилась во тьму. Не знаю сколько времени осталось прежде чем он убьёт. Но оно есть, и я должна подумать, хорошо подумать, что именно помешает Мадану свести со мной счёты. В том, что это личное, я не сомневалась уже давно. Именно он подставил меня в 2007 году. Из-за него меня слил Макар. И я должна хорошо подумать о том, кому я настолько насолила. Потому что лично Мадана я точно не знала…разве что за исключением того случая, когда он трахал меня на веранде отеля «Интурист», убив моего заказчика. Тогда и познакомились, если это можно так назвать…Что ж чувство юмора я не утратила, значит моя голова мыслит трезво.

Глава 10

Найса. Россия. 2001 год.

Я ещё слабо пыталась сопротивляться, когда услышала голос Никитина.

— Найса!

Он взял меня из рук своего приятеля и так крепко сжал, что я не смогла вздохнуть, обхватил моё лицо ладонями, всматриваясь мне в глаза:

— Я всю ночь искал.

Я упёрлась руками ему в грудь.

— Отпусти.

Но он уже не смотрел на меня, махнул друзьям:

— Ребята, спасибо. Ящик конька завтра. Созвонимся.

Повернулся ко мне:

— Всю ночь…ты понимаешь, что значит всю ночь искать кого-то? И не находить? Иди ко мне, дура ты мелкая, я чуть с ума не сошёл.

Он понёс меня к машине, но я вцепилась ему в воротник.

— Никитин, я не пойду обратно, ясно?

— А кто тебя спрашивает?

Засунул меня на переднее сидение, пристегнул. Мы ехали молча, меня знобило. Я отвернулась к окну и улыбнулась своему отражению…Похоже я рано себя похоронила, и я себя недооценила. Значит игра продолжается…и правила все ещё мои.

Никитин усадил меня на диван, опустился на колени, растирая мои холодные ноги.

— Я сейчас ванну наполню и в горячую воду бегом, откисать и греться. Воспаление лёгких подхватишь.

Я смотрела как его большие ладони обхватывают мои ступни, как он дышит на них, чтобы согреть и внутри снова появилось то самое…вчерашнее чувство непонятного тепла.

— Мы весь город прочёсывали. Представь, пять машин? Ты всех поставила на ноги.

Взял меня за руки, растирая мои пальцы.

— Ледяная, — прошептал он и прижал мои холодные ладони к колючим щекам. Я не привыкла к ласке, у меня на неё странная реакция всегда, как у бродячей собаки — укусить. Но сейчас кусать не хотелось, мне нравилась его забота. Немного грубоватая, но все же забота.

Мадан отнёс меня в ванну.

— Давай Найса, снимай эти чёртовые мокрые тряпки и полезай в воду, он кивнул на мыльную пену.

— Обслуживание на высшем уровне.

Я не смотрела на него, избегала взгляда. Пусть почувствует себя виноватым, это его любимое состояние.

— Выйди, мне надо раздеться.

Он ещё несколько секунд постоял, переминаясь с ноги на ногу, а потом вышел.

— Когда разденешься, приоткрой дверь я заберу твои вещи. Их надо постирать и высушить.

Я посмотрела на своё отражение и усмехнулась. Заботливый. В этот момент зазвонил телефон. Услышала его быстрые шаги и тихое:

— Алло.

Я выключила воду и подкралась к двери, чуть приоткрыла:

— Да, Оль, я ее нашёл. Нет, ты не виновата, это просто недоразумение. Мы все друг друга не правильно поняли. Да, спасибо. Все хорошо. Нет, не нужно приезжать и извиняться, она в порядке. Сейчас примет душ, попьёт горячего чая с малиной и все будет хорошо. Да, милая, до завтра, не волнуйся.

Твою мать. Сжала руки в кулаки. Несколько секунд смотрела на своё отражение, а потом вышла из ванной и пошла к входной двери.

— Найса!

Я повернула ключ в замке, но в этот момент он яростно придавил дверь.

— Какого черта?

— Пошёл нахрен, Никитин. Ты и твоё сраное благородство. Я не просила меня искать. Я все тебе сказала, когда уходила. Ты мне — никто, а теперь дай пройти.

Я попыталась его оттолкнуть, но он впечатал меня в дверь, сжал челюсти:

— Куда пойти? А? На улицу? К Артисту? Гоше? Куда?

— Не твоего ума дело. Куда надо туда и пойду!

Его взгляд стал тяжёлым, впился мне в лицо.

— Не пойдёшь.

— Неужели? Кто мне помешает? Ты? Ты мне никто, ясно? НИКТО. Так что дай пройти.

Я попыталась дёрнуть ручку двери, но Мадан сжал моё запястье настолько сильно, что у меня от боли потемнело в глазах.

— Гоше позвонишь?

— Да хоть черту лысому, понял?

— Значит быть шлюхой подзаборной лучше, чем жить у меня?

— Да, лучше. Там хоть все честно. Никто не лицемерит и не корчит из себя святого. Если хочет трахать — платит и трахает.

Щека запекла ещё до того, как я поняла, что он дал мне пощёчину. Схватилась за лицо с ненавистью глядя ему в глаза.

— Тон смени. Ты никуда не пойдёшь. Я сказал и точка. Уйдёшь — найду и башку откручу. Поняла?

Я смотрела на него все ещё прижимая ладонь к щеке.

— Я спросил поняла?

— Ты очень доходчиво объяснил.

— А теперь пошла в душ.

Я лежала на диване, накрытая тёплым пледом и смотрела в темноту. Нужно звонить Макару и признавать своё поражение. Ничего не изменилось, кроме моих эмоций. Никитин не прогибается, но он начал прогибать меня. Я не равнодушна к нему, даже хуже — меня влечёт, он мне нравится. Я могу сколько угодно притворяться, но лгать самой себе бесполезно. Я хочу его. Не просто как мужчину, хочу его всего. Ревную. Злюсь. Даже ненавижу. Это эмоции Найса. Это утопия и твой провал. Задание становится чем-то личным и, как учили нас всех, в этот момент нужно уходить. Всегда нужно уходить. Нет ничего паршивей чем начать настоящие отношения с объектом.

Дверь его спальни приоткрылась, и я закрыла глаза. Подошёл ко мне, смотрит. Присел на корточки, и я внутренне напряглась. Сейчас поймёт, что я не сплю и уйдёт. Но Никитин просто смотрел, долго, потом коснулся моей щеки, той самой по которой ударил, провёл костяшками пальцев и внутри меня разлилось тепло.

— Что ж мне делать с тобой, а, Найса? Душу ты мне вымотала, — сказал тихо, видимо сам себе. Потом поправил плед и ушёл. Я снова открыла глаза. Внутри стало как-то паршиво и очень больно. Мне не нравилась эта боль, непривычная она, сосущая всю радость. Между мной и Никитиным что-то происходит и это не просто страсть, не просто желание, это нечто большее. Меня оно пугает и по всем правилам я должна немедленно давать задний ход. Но я привыкла воевать сама с собой и я ненавидела проигрывать. Ведь это игра и я хочу быть победителем.

Мужская ложь…я ещё не сталкивалась с ней настолько близко. Но всегда есть первый раз, не так ли? Мне было интересно. Ведь забавно слушать со стороны как кто-то, так же, как и ты, с кем-то играет. Мадан играл с Олей.

Я прислонилась к косяку двери, пока он разговаривал по телефону, пытаясь убедить её не приезжать. Он был так красноречив, так сладко лгал, что я сама ему позавидовала. Он стоял на кухне, возле открытой форточки, пуская дым, придерживая одной рукой телефон, в другой сигарета. Какое мощное у него тело, большое, мускулистое. Я тихо подкралась сзади и поднырнув под его руку стала возле окна, облокотившись спиной о его грудь.

— Оль…мы все обсудили и решили…да. Я знаю, что сегодня день рождения у Женьки. Да…

Я потёрлась о него ягодицами и почувствовала, как он твердеет под свободными спортивными штанами, одной рукой сжал меня за талию, словно приказывая остановиться. Но мне нравилась эта тройная игра. Я взяла его руку и поднесла ко рту, облизала его пальцы один за другим. Он сжал мой подбородок, не давая продолжить.

— Хорошо…мы поедем вместе…но позже.

В этот момент я направила его руку вниз к своей груди, он непроизвольно сжал пальцы на моем соске, и я сократилась от наслаждения, повернулась к нему и запрыгнула на подоконник, раздвинув ноги. Никитин слегка побледнел, на шее отчётливо запульсировала венка. Мне захотелось прижаться к ней губами, провести языком. Перехватил мой взгляд и нахмурился.

— Я немного задерживаюсь…Я слышу тебя. Все слышу. Ты сказала, что девочки уже купили от себя подарок…а ты нет.

Я заскользила руками по своей груди, спускаясь вниз, лаская себя, запрокинув голову, наблюдая за ним из-под опущенных ресниц. Нагло коснулась ногой его члена, надавила ступней, шевеля пальцами. Его дыхание участилось, схватил за щиколотку и сбросил ногу вниз. Я тихо засмеялась, а он психанул, сжал подоконник с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Взгляд испепелял меня, прожигал насквозь…никогда не видела, чтобы меня пожирали взглядом. Никитин не умел смотреть иначе и меня это заводило. Ярость и желание — дикий коктейль.

— Оля, я все понял. Поговори с Сашей на эту тему. Я сегодня не смогу бегать по магазинам. Продукты купим ближе к вечеру.

Я выгибалась к нему навстречу, видя, как темнеют его глаза, чувствуя, что вот-вот кончу, балансируя на самом краю.

— Оля, я перезвоню тебе, у меня яичница горит…

Я усмехнулась и как только он бросил трубку на рычаг, я спрыгнула с подоконника.

— Бл***ь, Найса…ты что творишь?

— Ничего, просто игралась вместе с тобой. А кончать перехотелось, стало не вкусно. Так где там сегодня вечеринка?

Он сгрёб меня в охапку и посадил обратно на подоконник.

— Больше никаких игр. У нас другие правила поняла?

— Оля непременно поможет тебе вечером избавиться от напряжения. Она же приедет к тебе после вечеринки.

Его зрачки потемнели.

— Я вообще-то не собирался ее приглашать.

Я склонила голову на бок, прицеливаясь…

— Почему? Тебе разве плохо? Мне она не мешает. Я была бы искренне за тебя рада, что есть хоть кто-то кого Никитин не боится трахнуть. Если меня стесняешься — могу погулять пару часиков.

Мадан слегка побледнел, на скулах заиграли желваки.

— Ты это серьёзно сейчас?

— Конечно. Серьёзней не бывает. Не нужно из-за меня ссориться. Между нами ничего нет. Целовались, зажимались…притяжение и ничего более, не стоит таких серьёзных отношений как у тебя с Олей. Так что там насчёт яичницы?

Мадан внимательно смотрел на меня, между бровей пролегла складка, он поджал губы.

— Твой обед готов уже давно. Мы сегодня идём на вечеринку у Жени дома.

— Это я уже поняла. Оля не может выбрать подарок.

Я снова выскользнула из его рук и пошла на кухню.

— Кстати, ты прекрасно лжёшь. Мне понравилось. Но я бы тебе не поверила. Похоже, твоя Оля плохо знает тебя, а лгать не хорошо. Жаль бедняжку. Пожалуй, я ее пожалею вместо тебя.

Мадан смотрел мне в след.

— Что ты хочешь этим сказать?

Крикнул мне в вдогонку.

— А то, что я собираюсь согласится с вашим предложением насчёт школы-интерната. И с твоими новыми правилами тоже.

Мадан зашёл на кухню следом за мной.

— Не понял.

Я повернулась к нему улыбаясь.

— Что ты не понял? Я хочу тебе счастья, Никитин. Я твой должник, я твой друг. Поэтому оставляю тебя в покое. Ты больше не будешь лгать Оленьке и все станет на свои места. Мне уже не вкусно.

Никитин прищурился, глядя на меня, а я тем временем накладывала яичницу нам в тарелки.

— Не вкусно, значит?

— Да, неинтересно если говорить по-русски. Надоело.

Мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза, а потом Никитин сел за стол и придвинул к себе тарелку.

— Понятно.

— Зашибись, я рада что мы друг друга поняли. Начинай снова искать интернат. Оля тебе поможет.

Он вдруг резко отодвинул тарелку и встал из-за стола.

— Ты не поешь? — ехидно спросила я.

— Что-то не хочется. Аппетит пропал. Я все же поеду с Олей за подарками.

— Вот и чудненько, Никитин. Ты очень понятливый. Только когда ее трахать будешь — сделай одолжение не представляй меня на ее месте.

Я услышала, как он шваркнул входной дверью. Я не планировала с ним ссориться, все вышло, само собой. Я ещё не дала определения тому, что я чувствовала сейчас. Меня ломало. Он все же вывел меня на эмоции, скорее вот этот разговор с его лошадью. Она, как кость в горле, и самое паршивое ее он тоже оберегает. Джентльмен сраный. Что-то я все же упускаю, не понимаю Никитина до конца — а должна. Выучить должна как стих в школе, наизусть. Но я неадекватна с ним, у меня к нему чувства. Я поняла это, тогда, когда вспыхнул новый цвет в моем сознании. Никитин мне не безразличен. Самое главное, чтобы Макар это не почувствовал иначе снимет с задания как пить дать, потому что я сама давать задний ход не собиралась.

Мадан вернулся вместе с Олей спустя час, я вышла им навстречу. Они поставили пакеты на пол и одновременно посмотрели на меня. Я вежливо поздоровалась с Олей. Она выглядела смущённой, даже краска к щекам прилила. Считает себя виноватой. Боже, как можно быть такой идиоткой? Или она настолько его любит, что не видит очевидного? Любовь. Я болезненно поморщилась. Кто верит в эту хрень в наши дни. Любить можно вкусно пожрать, выпить, погулять. Деньги можно любить. А человека? Человек достоин только инстинктов. Оля дура. У Никитина все инстинкты на меня направлены. Хотя бы то как он смотрит, как отводит взгляд, эх не учили тебя Оля психологии. Совсем.

— Маш, а мы тебе подарки купили, — весело сказала Оля и посмотрела на Лёшу, он кивнул на пакеты.

— Подарки? — не скажу, что меня это порадовало. Как-то стремно внутри. Мадан вместе с лошадью выбирали для меня подарки.

— Да, — продолжила Оля и схватила один из пакетов, — сегодня вечеринка у Жени, мы решили, что тебе нечего надеть. Примерь, пожалуйста. Мадан сам для тебя выбирал.

Она подала мне пакет, и я взяла, заглянула во внутрь.

— Спасибо за заботу, — мельком посмотрела на Лёшу, но тот понёс остальные пакеты на кухню, и Оля заторопилась следом за ним. Я ещё несколько секунд вертела в руках пакет, а потом пошла в ванную на примерку.

Платье мне понравилось немного не мой стиль, но красиво, придраться не к чему.

У Никитина хороший вкус. Не знаю каким образом, но он угадал что мне нравится красный цвет. Туфли совсем не моё, но как говорится — даренному коню… Примерять я не стала, сунула обратно в пакет и пошла к ним на кухню. Мадан как раз заканчивал есть подогретую Олей яичницу, бросил на меня хмурый взгляд, а Оля тут же предложила приготовить и на мою долю.

— Нет, я уже поела, спасибо.

Меня от ее заботы тошнило, аж оскомина на зубах появлялась.

— Ну как? Платье понравилось? — Оля заглянула мне в глаза, — Я говорила ему, что красный для такой молоденькой девушки не очень, а Мадан настаивал, что тебе к лицу. Мне позволил только туфли выбирать.

Я с трудом удержалась, чтобы не ляпнуть насчёт туфлей, которые тоже нужно было выбирать Никитину.

— Симпатичное, — ответила я и налила себе сок, — я люблю красный цвет. Так, когда вечеринка?

— Начало в десять вечера, — ответила Оля и положила руки к Лёше на плечи.

Меня почему-то дёрнуло когда он накрыл ее руку своей, в глазах потемнело. Физически стало не комфортно. Никитин в этот момент посмотрел на меня и многозначительно приподнял одну бровь. «Ты же сказала, что тебе все равно». Мне не понравилось…похоже игра становится обоюдной и мне только что поставили шах.

— Мадан, папа на следующей неделе зовёт тебя к нам на дачу, у него юбилей. Можно провести там несколько дней.

Никитин все ещё смотрел на меня.

— Конечно, поедем, я как раз собирался с ними поговорить, — не сводит с меня взгляда. Я демонстративно села рядом с ними и глядя прямо в глаза Никитину сладенько пропела:

— Наверное, Мадан сделает тебе предложение руки и сердца, как романтично, — сказала я и улыбнулась, а внутри становилось все паршивей. Меня даже слегка подташнивало.

— Очень даже может быть. Тем более Найса согласилась чтобы мы подыскали для неё хорошую школу-интернат.

В этот момент мне захотелось ударить…Олю. Потому что она не смогла скрыть своей радости, ее полные щеки заполыхали, зрачки заблестели. Если б она могла — то расцеловала бы меня сейчас, а я, если бы могла, то всадила бы ей вилку между глаз. Кстати, вилка очень мощное орудие в руках такой психопатки как я. Жаль Оля и Никитин об этом не знают.

Глава 11

Найса. Россия. 2001 год

Я собиралась нарочито долго, тщательно укладывала волосы, красила лицо. Это я любила всегда. Новая маска. Мой стилист, которого Макар очень часто вызывал, когда нужно было менять имидж, говорил, что у меня очень удобное лицо. На нем можно рисовать как на холсте самые разные образы: от женщины вамп, до Лолиты. И он сам меня учил всем тонкостям мастерства, а я любила эти уроки. Так что применять знания на деле оказалось очень интересным занятием. Особенно сегодня, когда я намеревалась все же взять реванш и поставить мат. Никитин больше не увидит Лолиту, пусть наконец-то поймёт кто я и чего я хочу. Хватит играть по-мелкому, сегодня все ставки завышены, и я или выиграю, или же завтра мне все же придётся «сдаваться» Макару.

Закончив с макияжем я надела платье и долго рассматривала себя с разных сторон. Наверняка Никитин выбирал поскромнее, но я умею носить самые скромные вещи так, что кажусь больше раздетой, чем одетой. Например, вот этот золотистый поясок, если повязать чуть выше, под грудью он подчеркнёт ее пышность и заодно укоротит сам подол, а плечики можно слегка спустить и декольте станет намного ниже.

Я долго крутила в руках туфли, которые они купили, безошибочно угадав мой размер или же просто Никитин заранее посмотрел на моих старых. Каблук не настолько высок, как я люблю, но все равно смотрится очень хорошо. Я бы не отказалась от чулков и кружевных трусиков, но пришлось довольствоваться малым.

Мне понравилась их реакция, притом у обоих. Никитин чуть приоткрыл рот и застыл с сигаретой в руке, а Оля выронила свою сумочку и даже слегка побледнела. Конечно я сейчас уже совсем не похожа на ту маленькую не накрашенную девочку к которой они привыкли. У Никитина нервно дёрнулся кадык, он сглотнул и осмотрел меня с ног до головы. Оля подняла сумочку с пола и бросила тревожный взгляд на Лёшу, потом снова перевела взгляд на меня.

— Потрясающее платье, — выдавила она и, наверное, мысленно нас сравнила. Сравнение ей не понравилось. Оля конечно выглядела намного лучше, чем обычно, нужно отдать ей должное никаких безвкусных розовых туник — красивые брюки в обтяжку чуть расклешённые к низу, скрадывающие полноту ног, и свободная кофточка чёрного цвета с серебристыми вкраплениями. Ее светлые волосы рассыпаны по плечам, она красиво накрашена и выглядит на все сто. Я бы сказала на максимум. Уверенна что здесь работал парикмахер, а вещи шиты на заказ. Никитин откашлялся и сильно затянулся сигаретой.

— Ну что? — задорно спросила я, — поехали?

У Жени было весело, сам хозяин слегка навеселе, радушно встречал гостей. Женька мне понравился ещё тогда, на дискотеке, с ним было просто и весело, а ещё я ему нравилась, и он этого не скрывал. В квартиру набилось не менее двадцати человек. Повсюду мигали неоновые лампочки, гирляндами развешанные под потолком, орала музыка. Кто-то таскал подносы с закусками, кто-то играл на диване в карты. Женька пожал руку Лёше, поцеловал Олю в щёчку, а когда я шагнула к нему — присвистнул:

— Ну ни хрена себе ребёнок.

— А меня целовать? — весело спросила и сама чмокнула Женю в щеку, почувствовала как он напрягся. Помнит наши совместные танцы на дискотеке.

Осмотрела его с ног до головы:

— Красавчик, хотя, вот тот чёрный костюм громилы-охранника был очень тебе к лицу и пушка тоже. Прости, подарок дарит Никитин, а я в виде украшения.

— Охренительное украшение, — глаза Жени заблестели, и я облизав нижнюю губу, подмигнула ему, намекая, что скучно нам точно не будет. Скушала его вкусную реакцию, предвкушая новое развлечение и интересную, но слабенькую жертву. Впрочем, Женя скорее был приманкой, настоящая жертва должна была клюнуть на саму игру.

Никитин подтолкнул меня сзади вглубь комнаты и тут же прошипел:

— Без фокусов, поняла?

Конечно поняла…значит будут фокусы, обязательно самые разные. Например, я собираюсь немного выпить, пофлиртовать с Женей, станцевать на столе, курнуть травки…

После шумных поздравлений и выпитого спиртного, столы подвинули к стене, образовывая танцплощадку, заиграла совсем другая музыка. Гости уже были навеселе, Оля хлопотала на кухне. Никитин тщетно пытался отправить меня помогать, но я успешно игнорировала его попытки, мне было интересно болтать с его друзьями, знакомиться, смаковать их эмоции, голодные взгляды. Особенно тех, кто пришёл не один. Женщины явно меня игнорировали. Так бывает всегда, когда чувствуют опасность, а я и есть та самая неприятность в виде свободной девушки, очень привлекательной наружности и острой на язык. А ещё и моё красное платье, оно ярким пятном мелькало среди других танцующих. Теперь я поняла почему Никитин выбрал именно этот цвет — не потерять меня в толпе.

Мадан то и дело отбирал у меня бокалы со спиртным, я умудрялась найти новые, пока не поймала в коридоре Женю и не заставила плеснуть мне водки в стакан с соком. Теперь с самым невинным видом я потягивала из соломки своеобразный коктейль и танцевала вместе с остальными гостями. Периодически ловила на себе взгляд Никитина — мрачный и тяжёлый. Становилось все вкуснее, особенно танцевать, когда он вот так смотрит, когда жадно следит за всеми теми, кто пристраивается ко мне и пытается поймать ритм. Он злится, по нарастающей. Злится от того что сам не может быть так же раскован со мной, как и они. Периодически прибегает Оля и они даже станцевали пару раз, и я поравнявшись с ним услышала сердитый выговор:

— Хватит за ней присматривать, хоть немного побудь со мной. Ты как цербер стережёшь ее. Ну что может случится? Мадан. Посмотри на меня хоть раз.

В этот момент я запрыгнула на своего партнёра по танцу, и он закружил меня по комнате. Никитин вмешался сразу, отодрал меня от парня и толкнул того в плечо. Оля тщетно пыталась оттащить их друг от друга, но Никитин страшно разозлился. Я стояла в стороне с самым невинным видом, потягивая свой коктейль.

— Я не понял, ты что? Ты ведь с девушкой пришёл? Вот за ней и присматривай.

— А ты за руками своими присматривай, ещё раз облапаешь — останешься без зубов.

— Ты что ревнуешь? — парень захохотал и посмотрел на других ребят, которые обступили их плотным кольцом.

— Данила, угомонись. Машка его родственница и Лёха за неё отвечает.

Женя попытался разрулить нарастающий скандал, но парень уже был сильно навеселе и отступать не собирался.

— Ну родственница, а не девушка. Мы танцевали, расслаблялись. Можно подумать я его телку трахнуть решил. Он вообще с Олей или с этой красавицей? Хрен разберёшься. Если с двумя сразу, так пусть предупреждает. Не, бля…в натуре, я что потанцевать не могу?

Никитин съездил ему в челюсть и парня вынесли на лестничную площадку от греха подальше.

Оля вцепилась Никитину в рукав.

— Мадан, успокойся. Я тебя не понимаю, что ты смотришь за ней все время. Она не ребёнок. Успокойся.

Мадан повёл плечом сбрасывая руку Оли угрюмо, наблюдая как я снова теряюсь в толпе, продолжая танцевать.

— Ещё раз посмотришь на неё, и я уйду!

Не знаю, что он ответил, так как в этот момент я нашла себе нового партнёра по танцам.

Я хожу по рукам, танцуя то с одним, то с другим, иногда смотрю на Никитина и вдруг понимаю, что он напивается. Бокал за бокалом и контроль уплывает ко мне. Он уже не отводит от меня взгляда, следит настойчиво, не пропуская ни жеста, ни движения. Я чувствую пульсацию напряжения. Оли нигде не видно. Или ушла или плачет где-то в углу. Похоже ее угроза Никитина не испугала.

— Эй Найса, станцуй для нас, — кричит пьяный Женька и подсаживает меня на стол.

— А плата? — кокетливо спрашиваю и протягиваю пустой бокал.

— Ща…оформим.

Женя исчезает в толпе, а я кручусь на столе, привлекая внимание пару секунд, и я уже не одна, мне составили компанию ещё несколько девчонок, они сильно навеселе и я продолжаю такую любимую и знакомую мне игру. Одна из девушек обнимает меня за талию.

— Красиво двигаешься, ходила на танцы?

— До сих пор хожу, — пропела я и обняла ее в ответ.

— Ты с Никитиным пришла? Родственники?

Я кивнула и прижала её к себе сильнее. От девушки пахло апельсиновыми духами, водкой и сигаретами.

— Ну что заведём мальчиков? — шепнула ей на ухо, и мы плавно потёрлись друг о друга.

— А то, пусть изойдутся слюнями.

Она весело мне подмигнула и поцеловала в губы.

Нам уже во всю хлопали и свистели, вернулся Женька с бокалом в руках, протянул мне. Я взяла и повернулась к Никитину, отсалютировала ему бокалом и снова поцеловала девушку, уже с языком, зарываясь пальцами в ее волосы. Мадан встал со стула и направился к нам. Осушив бокал до дна я прыгнула на руки к Жене. Тот поймал и крепко прижал к себе:

— Искушаешь?

— Соблазняю, — пропела я

— У тебя получилось.

— Хочешь меня? — спросила провокационно трогая его губы и не давая поймать свои пальцы.

— До одури, — хрипло ответил он, не торопясь выпустить из рук.

— Так укради меня, — адреналин закипал в крови, тем более я знала — Никитин идёт к нам, продирается сквозь толпу.

Женя поставил меня на пол, мы начали танцевать, и я прижалась к нему спиной, кокетливо виляя бёдрами, чувствуя его эрекцию и тяжёлое дыхание мне в затылок. Прислушалась к своим эмоциям — ноль, но вкусно, потому что Мадан скоро нас найдёт. Я схватила Женю за руку и потянула в коридор. Он покорно поплёлся следом, удерживая меня за талию, горячими руками. Прижал меня к стене, ища мои губы, я увернулась.

— Это и все что ты умеешь? — поддразнила Женю

— Я много чего умею — только попроси.

— Тогда давай сбежим отсюда, — громко сказала я и встретилась взглядом с разъярённым Никитиным, который наверняка слышал мои последние слова.

Он опустил руку на плечо Жени.

— Куда? — прорычал так яростно, что у меня на секунду замерло сердце. Я посмотрела на него, но он сверлил взглядом своего друга.

— Остынь, Никитин, ты вроде не один пришёл, — Женя не готов был так легко сдаться как в прошлый раз. Выпитая водка и желание затащить меня в дальний угол, явно способствовали его храбрости.

— Отпусти ее, — Никитин тоже пьян, я видела это по его мутному взгляду.

— С чего бы это? Она достаточно взрослая чтобы принимать решения без тебя.

Мадан дёрнул меня к себе, вырывая бокал из рук, понюхал и сгрёб Женю за шиворот.

— Ты налил ей водки?

— Почему бы и нет?

Мадан толкнул его в плечо, а меня схватил под руку подталкивая к спальне.

— Поговорить надо.

— Ты чего, Леха? Совсем, что ли? Я может серьёзно, она мне нравится, и я ей тоже.

Никитин медленно повернулся к другу.

— Мне это не нравится, понял? Давай, иди лапай кого-то другого.

Я пыталась сопротивляться, но Мадан крепко держал меня за руку.

Женя тихо выругался и, явно не желая ссорится с Никитиным, пошёл к гостям. Несколько секунд мы с Лёшей смотрели друг другу в глаза:

— Не нужно так смотреть, я предупреждал насчёт фокусов, помнишь?

Втолкнул меня в спальню и закрыл за нами дверь на ключ.

— Боишься за мою девственность? — злобно прошипела я и выдернула руку. Никитин не отрываясь смотрел мне в глаза, потом опустил взгляд к моему декольте.

— Боюсь за свои мозги, — хрипло сказал он, — ты бл***ть всю душу мне вывернула. Ведьма малолетняя. Чего ты хочешь, мать твою? Не понимаю тебя, игры твои долбанные не понимаю. Чего ты хочешь, Найса? Что ж ты мне кишки мотаешь?!

Толкнул меня к стене, а я удержалась за воротник его рубашки.

— Тебя хочу, Никитин, разве ты не знаешь?

Схватил меня за горло, испепеляя взглядом. Все его мышцы напряглись, но не отстранился, продолжал удерживать на вытянутой руке за горло.

— Убить тебя хочется, — прошипел он, чуть сжимая пальцы и меня пронизало дикое возбуждение.

— Ты пьяный, — тихо сказала я и провела рукой по его волосам, — не контролируешь себя?

Приблизил ко мне лицо, касаясь лбом моего лба, взгляд смягчился, а пальцы уже гладили мою шею:

— Нет…нахрен никакого контроля, все тормоза отказали.

— Ревнуешь?

— До безумия.

Закрыл глаза вдыхая запах мои волос и моё сердце забилось немного быстрее, ещё быстрее, когда он посмотрел на меня снова, и я увидела, что он сломался. Все. Наигрались.

— Увези меня отсюда, — тихо попросила я и потёрлась щекой о его щеку, — увези и сделай меня своей. Сегодня.

Он нашёл мои губы с каким-то диким остервенением набросился на них, терзая, причиняя боль жестоким и властным поцелуем, удерживая меня за волосы, все сильнее вдавливая в стену.

— С ума схожу от тебя, останови меня…маленькая. Останови. Я же буду себя ненавидеть.

— Ни за что не остановлю…если тормознёшь, то ненавидеть тебя буду я.

Жадно ответила на поцелуй прокусывая его губу до крови, чувствуя солоноватый привкус во рту. Мне нравится даже вкус его крови.

В двери постучали.

— Мадан, я знаю, что вы здесь, — голос Оли срывался на писк, — откройте немедленно.

Никитин тихо выругался, а я усмехнулась. Ну что настал час «икс»? Она или я?

Мадан открыл дверь, и Оля влетела в спальню. Она смотрела на меня, на то как я демонстративно поправляю волосы, потом перевела взгляд на Лёшу, на его прокушенную губу и замахнулась чтобы дать пощёчину, но Никитин перехватил ее руку.

— Без скандалов. Не здесь и не сейчас.

— Без скандалов? Ты…ты сукин сын, Никитин. Ты все это время трахал мне мозги. Ты и эта…эта…сучка. У меня за спиной вы…

Я улыбалась, мне нравился ошарашенный взгляд Никитина и Олины глаза навыкате, которые казалось повылазят из орбит.

— Успокойся, мы просто разговаривали. Приди в себя.

— Да неужели. А за губу тебя кто укусил?

— Я подрался, если ты не помнишь.

Мне начал нравится этот фарс. Если Никитину удастся ее снова убедить я сниму перед ним шляпу. Оля переводила взгляд с меня на него.

— Зачем вы заперли дверь?

— Эта истерика ни к чему. Мы хотели поговорить. Оля, иди к гостям, ты пьяна. Поговорим, когда протрезвеешь. Пусть Женя вызовет тебе такси.

Она вдруг разревелась и повисла у него на шее.

— Мадан…прости меня, пожалуйста.

Я попятилась к двери и наткнулась на Женьку.

— Ну что мелкая попала под раздачу?

Я кивнула, с горечью понимая, что шах и мат не удался. Из-за дуры Оли и Никитина, который упорно цеплялся за их отношения.

— Жень, вызови и мне такси. Домой хочу.

— Давай отвезу, — предложил он, провожая меня к двери.

— От тебя водкой прет за версту, менты загребут, а я без документов. Но спасибо за предложение.

Женя несколько секунд смотрел мне в глаза.

— Вы не родственники, да?

Я усмехнулась и послала ему воздушный поцелуй. В этот момент дверь в спальне с грохотом распахнулась, и я услышала истерический вопль Оли:

— Побежишь за ней больше никогда не приходи, никогда понял? Мадан!

Я как раз выскочила на улицу из подъезда и тормознула такси. Никитин нагнал меня, когда я собиралась залезть на заднее сидение, дёрнул за руку и потащил к своей машине.

— А Оля? — не удержалась я.

Он не ответил, молча открыл передо мной переднюю дверцу, и я села, закусив нижнюю губу. Сердце колотилось, как бешеное. Мадан обернулся ко мне, и я вздрогнула от его взгляда.

— Нет больше Оли — есть ты, и я хочу в этом разобраться. Сейчас.

Так же в полной тишине мы поднялись домой и когда он открыл передо мной дверь я шагнула в квартиру, услышала, как щёлкнул ключ в замке, а потом он повернулся ко мне. Сделал несколько шагов навстречу и вдруг впился в мои губы. Так он меня ещё не целовал, жадно, с какой-то тихой яростью, сдирая с меня одежду, нижнее бельё, отшвыривая всё в сторону, куда попало, пока я не осталась совершенно обнаженной.

— Боже, какая ты красивая.

Я со стоном обхватила его за шею. Меня ослепило желание. Дикое, первобытное. Мадан зарылся обеими руками в мои волосы, все ещё целуя мои губы, терзая их, подчиняя себе. Я сдалась, у меня не осталось сил бороться с собой, каждое прикосновение его губ заставляло моё тело дрожать от страсти. Я никогда и никого не хотела настолько сильно. Стащила с него рубашку, дрожащими руками, и прижалась грудью к его груди. Соски болезненно ныли от трения о его кожу, мы все ещё целовались как ненормальные. Я расстёгивала его джинсы, стягивая их вниз, затем боксёры, хотела, чтобы он был голым, как я, чтобы чувствовать его всей кожей.

Я задыхалась, мне невыносимо нужно было больше. Здесь, сейчас. Я закинула ногу ему на бедро, чувствуя животом его твёрдый член испытывая дикое желание почувствовать эту мощь в себе. Его ладони сжали мою грудь, потом нежно потёрли соски, и я застонала ему в губы.

— Пожалуйста, — как банально и жалко, но у меня все дрожало внутри, болело, меня раздирало от перевозбуждения. Я потёрлась влажной промежностью о его ногу, закатывая глаза в изнеможении.

Мадан подхватив меня за талию, и слегка приподнял, продолжая целовать, сжимать моё тело до боли, но именно так мне сейчас и хотелось. Вот этого звериного желания, животной страсти. Никитин опустил меня на ковёр в прихожей, на нашу сваленную в кучу одежду, на то самое красное платье, которое стало некоей точкой невозврата в наших отношениях.

Мадан склонился надо мной, опираясь на руки.

— Ты этого хотела? Не боишься? Останови меня…ещё не поздно.

— Поздно, — эхом повторила я и обхватила его лицо руками, — я хочу тебя.

Он застонал и впился губами в мою шею, слегка прикусывая кожу, спускаясь все ниже, к груди, обхватывая, по очереди мои, возбуждённые до боли, соски жадным ртом. Я цеплялась за его плечи, утопая в яростном безумии, в первобытном желании отдаваться. Контроль больше не принадлежит мне, он у него и я отдала с каким-то безумным отчаянием, позволяя эмоциям рваться наружу.

— Хочу тебя, — требовала я, стараясь бороться с ним, притягивая к себе.

— Не сейчас, — прошептал мне в губы все ещё сжимая мои волосы пятерней на затылке, — не сейчас…

— Почему? — простонала я уже не выдерживая этого страшного напряжения, — я не могу больше.

Он оторвался от моих губ и посмотрел мне в глаза.

— Не правильно так…

И на меня словно ушат холодной воды вылили, я вцепилась в его плечи.

— А как правильно? Как по-твоему правильно? — на грани истерики закричала я.

Он вдруг скользнул ладонью по моему животу, вниз.

— Тсс…вот так правильно, маленькая…смотри на меня…вот так …да…

Боже, я плавилась под его взглядом, чувствуя, как мужские пальцы безошибочно нашли мой клитор. Я захлебнулась стоном, продолжая смотреть в его серые, бездонные глаза.

— Я не хочу…так…я тебя хочу, во мне…, - прошептала задыхаясь, чувствуя приближение оргазма от ритмичных умелых поглаживаний, от скольжения по влажной плоти, от лёгких проникновений пальцев в воспалённое лоно и снова наружу, чтобы приласкать ещё нежнее, едва касаясь, исторгая из меня хриплые стоны и опять во внутрь, но не на всю длину, лишь дразня и дико возбуждая.

— Нет, ещё рано, — его голос сорвался на хрип, он медленно опустился передо мной на колени, покрывая поцелуями мой живот, положил мою ногу себе на плечо, и я ощутила мягкие касания его языка там внизу где все болело от дикого желания познать его всего. Ощущения были настолько острыми, новыми и моё тело раскалывалось на мелкие осколки безумного. Почувствовала его жадные губы, нежно посасывающие мою плоть и сорвалась на крик, его язык затрепетал на ноющем бугорке и низ моего живота свело судорогой, я вцепилась в его волосы, превращаясь в оголённый нерв. Мадан подхватил меня за бедра не давая отстраниться, когда моё тело непроизвольно забилось в судорогах оргазма, продолжая ласкать, продлевая моё удовольствие. Потом он склонился надо мной целуя мой приоткрытый, в крике наслаждения, рот, поглощая последние стоны и судорожные вздохи, продолжая ласкать пальцем, уже грубее, сильнее, проникая им на всю длину.

Все ещё подрагивая после яркой вспышки, я сжала его член, и он резко выдохнул мне в шею, опираясь руками о пол возле моей головы.

Я сама направила его в себя, чувствуя, как он растягивает мою плоть твёрдой головкой, наверняка ощущая лёгкие сокращения.

— Не торопись, — шепчет мне в ухо, перехватывая мою руку за запястье.

Но я напряжена до предела, то ли от страха перед неизвестностью, то ли от ненормального желания чтобы ворвался до упора.

— Не могу больше, — выдохнул он и рванул вперёд, а я силой вцепилась ему в плечи. Больно. Очень. Но эта боль оживляла, я словно родилась заново. Он замер, вглядываясь мне в лицо, тяжело дыша. Не знаю каким усилием воли ему удавалось так контролировать нас обоих.

— Как ты меня чувствуешь? — спросила целуя его губы, стараясь расслабиться.

— Очень тесно, — прохрипел он, его тело подрагивало от напряжения. Мадан осторожно двинулся внутри меня, и я прислушалась к собственным ощущениям. Боль постепенно стихала, и я видела его бледное от страсти лицо, голодный взгляд, который сводил меня с ума, подалась бёдрами навстречу, впуская глубже. Теперь он двигался во мне быстрее, ускоряя темп, все ещё глядя мне в глаза, пока его собственные не закрылись от наслаждения, я обвела пальцами его губы и почувствовала, как он прикусил их, уже не в силах сдерживаться, двигаясь все быстрее, хаотичней, просунув руку мне под спину и прижимая к себе.

— Твой взгляд, — прошептала я и впилась пальцыми в его волосы, — ты помнишь? Смотри на меня…я хочу твой взгляд.

Распахнул глаза. Мой зверь. Ненасытный, безумный. Я не гналась за оргазмом, знала, что сейчас не кончу, слишком всё новое для меня, я просто хотела видеть, когда он сойдёт с ума и перестанет себя контролировать. Его лицо исказилось, как от боли, на лбу вздулась венка, я почувствовала, как он твердеет внутри ещё больше, если вообще это возможно. Резко вышел из меня и придавил всем телом, громко застонал. Я обхватила его спину, оставляя на ней полосы от моих ногтей, чувствуя влагу на животе и судорожные движения его тела.

Мадан все ещё смотрел мне в глаза, а потом тихо прошептал:

— Я всё же первый.

Пожалуй, это было единственной правдой между нами. Потому что утром, когда Мадан спал мне позвонили. Всего несколько слов: «Простите я не туда попал? Мне нужен магазин игрушек. Я хочу купить куклу», и короткие гудки. Это означало одно — Макар срочно требует встречи. Что-то изменилось и меня снимают с задания. Через пять минут я должна покинуть объект. Это не было больно, это было ударом в солнечное сплетение, когда я сделала вздох, то выдохнуть уже не смогла. Не смогла даже вернуться в спальню, чтобы посмотреть на него в последний раз. Я не любила прощаться с теми, кто хоть что-то значил для меня. Любая боль, только не эта.

Я быстро оделась и выскользнула на улицу, меня уже ждало такси. Я не плакала, только закусила губу до крови, а когда меня привезли по назначенному адресу спокойно поднялась в лифте в гостиничный номер, где меня ждал Макар. С новым заданием. В этот момент в копилку моих личных долгов Макару добавился ещё один — Мадан и мои эмоции которые были разорваны в клочья. Потому что Никитин стал для меня не просто первым мужчиной, он стал тем мужчиной которого я вряд ли смогу забыть, даже если сильно захочу. Когда Макар положил передо мной фото нового объекта, я сжала руки в кулаки и у меня потемнело перед глазами.

— Твой будущий муж, Найса. Что скажешь?

Он усмехнулся, видя моё невменяемое состояние, и погладил меня по голове.

— Да, непросто. Я знаю. Но ведь ты у меня особенная девочка. Не простая. Ты справишься. Гонорар тоже высокий. Ты больше не работаешь бесплатно, за свою свободу ты уже расплатилась. Откроем тебе счёт в Швейцарском банке.

Я долго смотрела Макару в глаза и вдруг поняла, что свой счёт для него я уже открыла, только что. Точнее не счёт, а медленный отсчёт по секундам, когда я начну возвращать долги.

Глава 12

Мадан. Россия. 2001 год.

Я искал её. Как идиот. Искал каждый день. Я объехал этот гребаный город вдоль и поперёк. Я начинал с утра и заканчивал утром, спал по два часа в сутки и снова искал. Я чуть не потерял работу. Тогда мне казалось, что она сбежала потому что я чем-то обидел. Что сделал не так. Маленькая невинная девочка стала женщиной и испугалась или возненавидела меня. Именно так я тогда думал. Ничего другого я не мог предположить. Помню, как проснулся, потянулся рукой, чтобы почувствовать шёлк её кожи, открыл глаза и пустота. Я сразу понял, что она ушла, мне не нужно было ходить по комнатам и искать ее. Это странно объяснить, я до сих пор этого не понимаю, но присутствие Маши чувствовалось всегда. С тех пор как она появилась в моей жизни, в моем доме. Я чувствовал ее интуитивно, слышал шаги, или как она втихаря чиркает зажигалкой на балконе, думая, что я не слышу. Как возится на кухне и ругается себе под нос если у неё что-то пригорело, как поёт в ванной. Да, она поёт в ванной, первый раз, когда услышал, стоял с глупой улыбкой под дверью и понимал, что мне нравится все это. Она нравится. Вся. Волосы ее каштановые, глаза зеленющие, лицо кошачье. Не просто нравилась, постоянно ловил себя на том, что смотреть хочется. До бесконечности.

В то утро я думал, что снова найду ее на той площадке, потом обыскал весь город. К вечеру вернулся домой в надежде, что она тоже вернулась — нет, ее не было. Я не смог уснуть. Больше всего меня убивало, внезапное осознание, что совершенно ничего о ней не знаю. Не имени, ни фамилии. Полный ноль. Она могла быть и не Машей вовсе. Могла быть кем угодно. После недели поисков мне казалось, что я схожу с ума, у меня просто едет крыша. Я напивался до беспамятства, чтобы не думать о том, что с ней что-то могло случится, кто-то мог тронуть, обидеть. Твою мать, я даже не могу пойти в милицию — я ей никто и у неё нет документов. Только тот поддельный паспорт, который я для неё хммм…купил за тысячу баксов. Единственная фотография. Я смотрел на этот снимок часами, пытаясь понять почему я не могу найти и почему нашёл в тот прошлый раз, а сейчас нет, и ответ напрашивался сам собой — тогда она этого хотела. А была ли она вообще? Может быть это плод моего воображения? Нет, была. Диванная подушка пахнет ее духами, мои футболки хранят запах ее тела, а руки помнят прикосновения к коже. Со мной раньше не происходило ничего подобного. Мне нравились женщины, я нравился им. Они менялись, как перчатки, пока я не встретил Олю…Хотя, зачем лгать? Разве отношения с Олей мешали мне развлекаться на стороне? А вот как эту встретил увидел глаза ее зелёные в том баре и все…что-то случилось со мной. Последние мозги отшибло окончательно.

Внезапно я подскочил, хватая ключи от машины со стола, куртку и сигареты. Казино…да, черт подери, то треклятое казино. Там должны быть записи на камерах.

Самое странное во всей этой истории, что как я не пробивал среди своих знакомых шулеров — никто не знал ни Артиста, ни Гошу. Первый раз о них слышали. И Куклу никто не знал. Она говорила, что работала в стриптиз баре — объездил все с ее фотографией, никто такую не видел. Она просто растворилась. Но так не бывает — меня учили есть человек, значит есть следы, которые он оставляет. А если есть следы, то я, как охотник, просто обязан их найти. Только в этот раз я ошибся. Дошёл до того что снял ее отпечатки пальцев с чашки и потащил своему знакомому следаку. И опять ничего. Тот сказал, что ее нет в базе данных. Пару раз Оля приезжала, а меня мутило от неё, как после отравления палёной водкой. Видеть ее не мог. Никого не мог. От бессонницы в глаза, как песок насыпали.

Снова ночь, я с виски в обнимку, выкурив черт знает сколько пачек сигарет раз за разом просматриваю записи на камере. И меня выкручивает, ломает. У меня словно грипп или затяжное осложнение после болезни. Смотрю на неё и что-то дерёт внутри, разъедает как серной кислотой и прихожу к выводу, что просто кинула. Ушла и все. Почему? А хрен ее знает, она так захотела. Она всегда делает и получает то, что хочет. Меня, например.

А потом утопическая мысль, что я сплоховал в постели. Самое паршивое что могло прийти в голову, а приходило все чаще. Найти бы ее и вытрясти всего лишь ответ на один вопрос «Почему?». Могла же поговорить. А я хотел слушать? Может она пыталась. Сколько раз просила отпустить, а я вцепился в неё и никуда. Поначалу щемящее чувство нежности вызывала, заботы. Черт его знает, проникся. А ещё хотел ее до одури, с первого момента, как увидел. Хотел, как ненормальный, животные инстинкты зашкаливали. Запах ее чувствую и встаёт немедленно, она голову набок склонит, локон на палец накрутит, а у меня сердце в печёнки спускается, во рту пересыхает. И ведь девчонка совсем. Я тогда успел перетрахать все что движется разного возраста и формата, а перед ней просто мальчиком себя чувствовал, понимал, что меня соблазняют и устоять не мог. А кто устоит? Дьявол, она меня совращала покруче взрослой женщины, никто и никогда не вытворял того что она себе позволяла и ведь знала, что меня ломает и тащилась от этого, ее персональный кайф видеть, как меня скручивает.

Я ещё раз перемотал плёнку назад. Просмотрел до конца, до последних кадров и взялся за телефон. Других вариантов нет. Только отец может помочь, у него связи в верхах.

Да, я готов унизиться и идти на перемирие чтобы найти девчонку с которой переспал один раз и которая жила в моем доме эдак раз в десять меньше, чем я потратил сейчас на ее поиски. Гребаная одержимость, но я ничего не мог с собой поделать. Я хотел найти, готов был землю носом рыть, но найти и в глаза ее посмотреть. С отцом мы почти не общались после смерти мамы. Последний раз виделись на похоронах, он выразил соболезнования и укатил со своим эскортом у него впереди маячила предвыборная компания. К тому времени они были разведены уже больше пяти лет. Будучи ребёнком я не понимал, как люди, которые были близки почти двадцать лет стали чужими настолько, что им нечего друг другу сказать? Нет, они не ссорились, просто в один день решили разъехаться, а потом развелись. Спустя годы я узнал, что отец изменял. Мать просто ушла от него, а он и не пытался вернуть сразу привёл любовницу в дом. Потом мама заболела, отец конечно и деньгами помогал и врачей находил, но ее не спасли. Потому что она бороться не захотела, не простила его, но и не разлюбила. Доконало ее предательство. После похорон он позвонил мне, предлагал к нему переехать, организовал мне учёбу в университете, а я …я пошёл в армию. Вернулся и его из жизни вычеркнул. Мы общались изредка: то он звонил, то я иногда. Он предлагал к нему идти работать, а я не хотел быть обязанным, доказывал, что и сам проживу и деньги мне его не нужны.

Сейчас сижу и понимаю, что реально помочь может только он. Позвонил. Ответила секретарша, перевела звонок.

— Ну здравствуй Никитин-младший. Какими судьбами?

— Привет, отец. Поговорить надо.

— Приезжай, мне тоже нужно с тобой поговорить. Я завтра звонить собирался.

Возникла неловкая пауза. Он ждал от меня чего-то, а я…я понимал, что мне нечего ему сказать. Все это время я не думал о нем, разве что с презрением.

— Что-то случилось?

— Нет, просто помощь твоя нужна.

— Помогу чем смогу. Когда заедешь? Можешь сегодня, я дома.

Я раздумывал ровно несколько секунд, посмотрел на экран где застыло лицо Куклы и достал из пачки сигарету.

— Сейчас приеду.

Он наверняка удивился и обрадовался. Ещё бы, спустя пять лет я не только позвонил первым, но и попросил о встрече. Где-то в глубине души шевельнулось сожаление… и пропало. Вспомнил гроб, венки, его бегство с кладбища и угрызения совести пропали, едва появившись. Я хорошо помнил, как он смотрел на часы, как угрюмо бросил горсть земли, а потом просто уехал и больше ни разу не приезжал. Даже тогда, когда по его указанию установили шикарный мраморный памятник. Наверное, я не мог простить ему вот этого равнодушия.

Я не бывал дома более пяти лет. Я перестал считать это место домом, потому что когда уезжал отсюда почти четырнадцать лет назад вместе с матерью, я думал, что мой дом там, где меня любят, а любит меня только мать. Моё мнение укрепилось в зале суда, когда отец даже не настаивал на том что бы видится со мной и ещё больше я в этом уверился, когда он познакомил меня со своей любовницей, спустя несколько месяцев после развода. Больше всего меня бесило, что мать никогда не сказала о нем плохого слова, настаивала, чтобы я с ним общался, а я считал это унижением. Зачем общаться с тем, кто вычеркнул нас из своей жизни ради шлюхи. Как-то я высказал ему это глядя в глаза. На что он ответил, что я ещё сопляк, чтобы хоть что-то понимать в этой жизни и решение о разводе принял не он, а моя мать.

Отец всегда казался мне холодным и безразличным, в детстве я боялся его взгляда, потому что ему совсем не обязательно было на меня кричать — он мог посмотреть так, словно я насекомое и я чувствовал, как уменьшаюсь в размерах рядом с ним, исчезаю. Чувствовал себя ничтожеством и слабаком. Он меня подавлял. Всегда.

Я припарковался во дворе и мою машину отогнали в гараж. Посмотрел на окна и вдруг подумал о том, что скучал по этому дому. Ностальгия. Детство.

Переступил порог и почувствовал знакомый запах. Каждый дом пахнет по-своему, родной дом пахнет иначе чем все остальные. Родной дом пахнет воспоминаниями.

Отец встретил меня довольно радушно, он был мне рад. Мы не виделись больше года. Где-то в глубине души я все же скучал по нему. Ненавидел это паршивое чувство, но оно существовало вне зависимости от того хочу ли я этого. Отец отлично выглядел, я бы сказал он помолодел, похудел немного, подтянутый, как всегда. Бывали времена, когда я его за это ненавидел. Мать переставала ухаживать за собой, становилась старухой, а он всегда моложав. Меня это бесило. Отобрал у неё двадцать лет жизни, а потом на помойку за ненадобностью. Наверняка сейчас у него новая пассия, от того он такой цветущий.

Мы прошли в кабинет. В доме ничего не изменилось. Отец истинный консерватор он не любил перемены, такое впечатление что за все годы в доме ни разу не делали перестановку. Отец приказал принести нам по рюмке конька, предложил мне сигару — я не отказался.

— Я рад тебя видеть, сын. Рад что ты позвонил и приехал.

Он указал мне на кресло и сел напротив, закурил.

— Знаю, что ты не просто повидаться пришёл. Если приехал так срочно, значит я в самом деле тебе очень нужен. Говори — я весь во внимании.

Намекнул, что он знает — я явился не потому что соскучился.

— Отец, у меня…

Зазвонил телефон, и он потянулся к аппарату, видимо ждал звонка:

— Прости, секунду, ладно?

Я откинулся на спинку кресла и осмотрелся — ничего не изменилось. Те же картины с цветами, книжный шкаф, светло-коричневые шторы на окнах.

— Конечно, милая. За тобой через час пришлют машину.

Я поморщился, очередная игрушка депутата Никитина. Интересно кто на этот раз. Модель? Актриса? Хотя, в последнее время я не видел в новостях чтобы отец появлялся с новыми женщинами. Я лгу — я никогда не видел его с женщинами. Только из слов матери. Я сам Найсасовал для себя образ кобеля, который кидается на любую маломальски привлекательную особу женского пола.

— Я соскучился, сильно. Девочка моя, конечно. Просто сейчас не могу приехать — закончу на фабрике и сразу к тебе. Нет, не один, — отец засмеялся, — ко мне сын пришёл, срочное дело. Отдыхай. Я присоединюсь к тебе с утра. Да. Ночным рейсом. Конечно разослал. Всё, как ты просила. В прессу не просочилось, я потом всем сообщу на пресс-конференции, в понедельник, когда мы вернёмся домой. Сделаю официальное объявление. Нет. Все должны знать и видеть моё сокровище. Целую тебя, не скучай. Завтра увидимся.

Я никогда раньше не слышал, чтобы он при мне говорил таким тоном. Словно я видел совсем другого человека. Я привык, что он всегда очень чёрствый, сдержанный, иногда циничный. Отец положил трубку на рычаг и повернулся ко мне. Его глаза блестели, а во мне проснулась какая-то тихая ярость. С матерью даже в лучшие времена так не говорил.

— Прости, я ждал этого звонка.

— Я так и понял. Рад за тебя, новая пассия всегда поднимает настроение и жизненный тонус.

Я ожидал, что сейчас он разозлится, но похоже его собственные эмоции занимали гораздо больше.

— Я женюсь, сын. У меня через неделю свадьба. Все никак не решался тебе сказать. Ну раз ты приехал — значит судьба.

Я медленно затушил сигару в пепельнице и залпом осушил бокал с коньяком.

— Даже так? И кому подфартило женить на себе депутата Никитина, будущего мэра города?

Отец перестал улыбаться, слегка прищурился.

— Мне не нравится твой тон.

— Нормальный тон, отец. Совершенно нормальный. Я рад за тебя. Просто спросил кому так несказанно повезло. Вроде раньше ты на своих…не женился.

Отец резко поставил бокал на стол.

— Мадан, я знал, что ты не обрадуешься новости, но твои слова оскорбляют.

— Кого? Ее?

— Меня в первую очередь.

Я усмехнулся.

— Они тебя оскорбляют. Отлично. Прости, не хотел. Просто мне интересно кто так ловко окрутил тебя. Имею право знать.

Отец встал, а я демонстративно остался сидеть, налил себе ещё коньяка.

— Она очень хорошая девушка и если ты намекаешь, что это из-за моих денег — ты ошибаешься.

Я снова усмехнулся, ей Богу мне было весело:

— Я не намекаю, просто говорю, что думаю, наверное, я ошибся — ты ведь у нас второй Ален Делон. Просто влюбилась. Бывает.

Он начинал злиться, чувствовал мой сарказм, я видел, как поджимаются его тонкие губы.

— Интересно, сколько ей лет?

— Двадцать.

Я засмеялся, стоило сдержаться, но меня пробило на истерический смех. Ему полтинник скоро, а ей двадцать. Неужели на старости лет мозги полностью съезжают набекрень? Искренне верить, что двадцатилетняя девочка может полюбить пятидесятилетнего старикана. Это так не похоже на отца. Я бы сказал жалко все это выглядит. И он жалкий сейчас. Первый раз чувствую по отношению к нему сочувствие, но от сарказма не удержался.

— Сейчас ты мне расскажешь, как вы встретились на каком-то приёме, она увидела тебя, ты ее, и между вами вспыхнула любовь с первого взгляда.

Отец медленно сел в кресло и потянул ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха. Он злился. Старался держать себя в руках, но я его достал.

— Ты ошибаешься. Она — дочь Крестовского. Если ты помнишь мы дружили. Ты тогда маленький был, когда они уехали в Штаты. Три месяца назад Андрей и его жена попали в страшную аварию, уцелела только дочка. Она тогда вернулась домой из России. Сложные отношения с родителями, сбежала, жила здесь в нашем городе. Потом видно что-то случилось, и она вернулась. Мне позвонили рано утром, у девочки никого не осталось, нужно было оплатить серьёзную операцию, а Андрей все состояние проиграл в казино.

— И ты помог сиротке, — продолжил я и отсалютировал ему бокалом, — как благородно, что-то раньше не замечал у тебя такого качества.

Отец осушил свой бокал до дна и медленно поставил на стол.

— Ладно. Мне не важно, что ты думаешь по этому поводу. Я решил женится, я счастлив, и я приглашаю тебя на свадьбу. Ты можешь прийти, а можешь отсиживаться в своей норе и дальше, пытаясь меня ненавидеть.

— Ясно, я и не думал, что ты спрашиваешь моего мнения.

— Верно, я его не спрашивал. Ставлю тебя перед фактом. Кстати, я недавно переделал кое-что в завещании. Какие бы изменения в моей жизни не произошли — половина этого дома твоя. Так что если ты волнуешься по этому поводу будь спокоен.

Я психанул, меня колотило от ярости:

— Мне не нужна твоя половина, четвертина. Как ты не понимаешь — мне от тебя ничего не нужно. То, что было нужно — ты не дал.

— Возвращайся домой, Мадан, — сказал отец, — хватит. Прошли годы. Я признаю, что был плохим отцом, но есть шанс все изменить. Давай все забудем, начнём с чистого листа. Люди иногда разводятся. Ты уже не ребёнок и должен это понимать.

Мне стало смешно. Это он мне сейчас говорит? Сейчас?

— Естественно, как прекрасно это повлияет на репутацию нового кандидата в мэры — женился, сын вернулся домой. Это твой имиджмейкер посоветовал?

Я пошёл к двери.

— Сын, ты зачем-то пришёл, ведь так? — это была жалкая попытка меня остановить, — Или решил высказаться за все годы молчания? Я выслушал, надеюсь ты доволен?

В этот момент в кабинет постучали.

— Открыто, — сказал отец не спуская с меня яростного взгляда. Зашла его секретарь — Людочка. Улыбнулась мне и понесла к столу пакет.

— Все фотографии проявила, как вы и просили.

Из конверта выпала один из снимков, и я наклонился чтобы поднять. В этот момент мне показалось, что кто-то сильно ударил меня по голове, нет в солнечное сплетение. Я перестал дышать, глядя на фото. Твою мать…я не верил своим глазам. На снимке была моя Найса. Она улыбалась фотографу, ветер трепал ее длинные волосы, в глазах как всегда тысяча, а то и миллион чертей. Я медленно повернулся и, посмотрев на отца, тихо спросил:

— Кто это?

— Моя будущая жена.

У меня тряслись руки, фото мелко подрагивало в моих, внезапно вспотевших, пальцах.

— Где вы познакомились? — спросил я не узнавая свой собственный голос.

— Я поехал на похороны. Потом забрал ее сюда. Никакой романтики не было. Сын, я знаю, как тебе тяжело принять такую новость, понять. Просто считай меня старым идиотом, но я влюбился. Для меня весна наступила понимаешь? Как вошла она в мою жизнь — птицы запели.

Я поднял на него взгляд и стиснул челюсти.

— Понимаю. А когда это произошло? — меня продолжало трясти.

— В начале сентября.

Я вернулся к столу, налил себе коньяка и залпом осушил бокал, потом посмотрел на фото ещё раз и положил снимок на стол.

— И что ты о ней знаешь?

Отец расслабился, ему видимо нравилось, что я интересуюсь, он не замечал, как меня колотит и выворачивает. А я пребывал в состоянии шока.

— Всё знаю. Я ее маленькой совсем помню. Андрей писал, что у неё проблемы в подростковом возрасте были, она из дома сбегала. Потом захотела уехать, вернутся в Россию. Удрала от них. Чем здесь занималась не знаю, скорей всего юношеский максимализм, что-то доказать хотела себе и им. Потом вроде как одумалась и вернулась, а через пару недель они разбились. Он все проиграл. Всегда азартным был.

Я поперхнулся сигаретным дымом, мне казалось, что комната вертится перед глазами. Протянул руку к пакету.

— Я могу посмотреть?

— Конечно можешь. Мы недавно отдыхали в Химках на моей даче. Это оттуда.

Медленно рассматривал фото за фото, хотелось заорать, взвыть, но я держал себя в руках. Просто смотрел на неё и понимал, что я что-то упускаю. Просто по-идиотски упускаю. На фотографиях это была все та же Найса и в то же время другая. Здесь она казалась старше. Причёска, одежда, макияж. Взрослая женщина. Б***ь это какая-то игра. Это полная дрянь. Какая-то херня, которую я не понимаю. Что это вообще? Что сейчас происходит? Я вижу ту девушку на поиски которой я потратил более двух месяцев. Гребаных два месяца запоев, поисков, взяток. И вот она здесь. Моя будущая мачеха, мать ее. Невеста моего отца. Счастливо улыбается, пускает в небо воздушного змея, бежит по полю с колосьями, ест яблоки из сада на даче, ловит рыбу в резиновых сапогах. Когда у меня ехала крыша, эта сучка была с моим отцом. И хер я поверю, что она не знала об этом.

— Что скажешь, сын?

Я выдохнул со свистом и положил фото на стол.

— Скажу, что у тебя красивая невеста, отец.

— Знаю…моя девочка всех за пояс заткнёт.

Его, бл***ть девочка. Охренеть. У меня сейчас мозги закипят.

— Я сегодня к ней, в Прагу. Она отдыхает на курорте, а у меня пару дел осталось нерешённых перед свадьбой. Кольцо ей выбирал.

Я все ещё смотрел на фотки, мне казалось я просто схожу с ума.

— И как? Выбрал? — автоматически спросил я, а отец видимо обрадовался моему интересу, или в упор не видел, как меня ломает.

— Выбрал. Сегодня отдам. Ты это…ты приходи на свадьбу, сын. Я буду рад если мы попробуем начать все сначала.

Я медленно поднял голову и посмотрел на отца.

— Я тоже…знаешь, думаю ты прав. Я подумаю над твоим предложением, обещаю.

Отец в два шага преодолел расстояние между нами и положил руки мне на плечи:

— Отличное решение, сын. Я рад. Я просто счастлив. Возвращайся домой. Думаю, Найса не будет против если ты поживёшь с нами. Так что за дело у тебя ко мне было?

Я усмехнулся, сунул руку в карман нащупывая прямоугольную паспортную фотографию.

— Ерунда, не важно. Уже не важно.

Когда я вышел из дома отца и сел за руль. Я не смог вести машину. Остановился через несколько метров и ударил кулаком по рулю.

— Твою мать. А. Вот же бл***во. Маленькая сучка. Давай возвращайся, и мы поговорим. Мы так поговорим что этой гребаной свадьбы не будет. Мачеха мать ее!

Глава 13

Найса. Россия. 2001 год.

Когда Мадан Дмитриевич сказал мне что едет с сыном, я почувствовала лёгкое головокружение. Повесила трубку на рычаг и судорожно глотнула воздух. Сердце забилось очень быстро, в горле. Как бы я не готовилась морально к этой встрече, я не могла контролировать себя настолько. Особенно наедине с собой. Мой панцирь уже давно дал трещину. И я пряталась в осколках, пока было время. Я понимала, что встреча неизбежна, но я старалась не думать об этом, надеялась, что все может изменится. Что? Да, например, моя повернутость на объекте вдруг рассосётся или Макар даст «красный» и с задание меня снимут.

Значит…скорей всего Мадан уже все знает. Но пока что ничего не сказал отцу, как и предполагал Макар. Я нервно прошлась по номеру, потом распахнула шкаф с одеждой. Выбирать не пришлось, мой имидж совсем другой, а мой жених просто завалил меня подарками и новыми шмотками. Баловал нереально. Он с пониманием отнёсся к моему решению не брать «мои» старые вещи из дома «родителей». И это хорошо, потому что мой размер был намного меньше чем у Марии Крестовской, и я ниже ростом. Макар сказал, что она умерла в маленькой частной клинике в которую тот приказал ее перевести. Я там побывала, даже пролежала несколько дней. Впервые мне было немного не по себе. Я «примерила» чужую жизнь. Одно дело просто играть, а другое играть чью-то роль. Кого-то, кто уже умер. Я изучала ее биографию как произведение — наизусть. Ее привычки, вкусы, предпочтения. Та Найса была хорошей девушкой образованной, умной. Она уехала от родителей, когда поняла, что отец погряз в долгах. Вернулась обратно спустя несколько месяцев, потому что тот пытался покончить с собой. Тяжёлая у неё была жизнь. Я эту жизнь забрала. Впрочем, она уже ей не нужна.

Я переоделась и спустилась в кафетерий внизу. Заказала себе чашку чёрного кофе. Посмотрела на часы. Они уже точно прилетели. Ещё пару минут, и я встречусь с ними обоими. Главное не выдать себя. Дышать ровнее. Вспоминать все что говорил Макар и все что я выучила.

Но все равно нервничала, курила сигарету за сигаретой. Алексею Дмитриевичу это не понравится, он снисходительно относился к моим вредным привычкам, не взял с меня слово, что я начну уменьшать количество сигарет. Я пообещала. С момента нашего знакомства прошло почти три месяца, все это время я провела с ним. Он не отпускал не на секунду. Между нами все зарождалось очень красиво, очень трепетно, и я ему за это благодарна. Никто и никогда не относился ко мне так, как он. Трудно было менять стиль отношений на романтические, после Леши, с которым все сгорало в пепел, мне Мадан Дмитриевич нравился как человек.

Сидела тогда вся в слезах, в его объятиях после визита на кладбище. Он жалел, а я ревела. Наверное, в этот момент я реально вошла в свою роль, представила себя на месте той, другой Маши. Я знала, что очень ему нравлюсь, но он бы никогда не решился. Но именно тогда, когда Мадан вытирал мои слезы, я обхватила его лицо руками и поцеловала в губы. Сама. Это было как-то правильно, нежно. Он не ожидал, руки мои перехватил и целовал долго каждый пальчик. Так все и началось. Он забрал меня с собой. Поначалу прятались от прессы, от фотографов. Он возил меня за собой везде, постепенно посвящая в свои планы, свою работу. То, что и требовалось Макару. Вначале я просто присутствовала при его бесконечных разговорах по телефону, потом он работал при мне, а я заглядывала ему через плечо и кормила с ложки ужином, потому что он никогда не успевал нормально поесть. По утрам мы вместе ездили в спортзал. Я привыкла к нему. Как-то незаметно, даже удивительно для самой себя. Мне не нужно было притворятся что я испытываю к Алексею Дмитриевичу тёплые чувства. Конечно в них не было примеси эротизма, но он вызывал во мне глубокую симпатию. А когда пришло время решать возвращаться ли мне в Штаты или остаться с ним, он сделал мне предложение. Нет, не говорил красивых слов о любви, не стал на одно колено. Он просто грустно сказал:

«Я снова начал жить. Не существовать, как чётко отлаженный бюрократический механизм, а именно жить. Когда ты со мной — я дышу полной грудью. Отпущу тебя и снова начну задыхаться. Знаю, что это неправильно, эгоистично, что ты достойна самого лучшего, но я должен это сказать, а решать только тебе. Я просто хочу видеть тебя рядом каждый день, хочу заботиться о тебе, хочу, чтобы ты кормила меня по вечерам фруктовыми салатами. Если ты согласишься — я стану самым счастливым человеком. А если откажешь, я все равно буду счастлив, потому что эти несколько месяцев я жил в сказке»

На следующий день он купил мне колечко, и мы перестали прятаться от журналистов. Назначили день свадьбы. Макар поздравил меня с победой…а мне почему-то казалось, что я проигрываю что-то очень важное, что-то чего никогда не купить за деньги. Первую информацию от меня мой Хозяин уже получил. Теперь терпеливо ждал, когда мой муж начнёт посвящать мне в другие секреты. Макар сказал, что я всего лишь буду собирать сведения. Он скажет какие. Больше от меня ничего не требуется. А мне кажется, что кого-то убить быстро, одним выстрелом в грудь прямо на площади, гораздо легче чем медленно предавать того, кто тебе доверяет. Но я все же научилась засовывать эмоции в дальний угол, справляться с ними. Я не имею право на сочувствие. Я — Найса. В меня играют, а я должна играть свою роль до конца, но самая главная все же впереди, когда Никитин-младший появится снова на горизонте. И он появился…

Обернулась и на секунду перестала дышать. Они шли ко мне вдвоём. В чем-то очень похожие, в чем-то совершенно разные. Оба высокие, решительная походка. Только телосложение иное. Никитин-старший коренастый, чуть шире в кости, а Мадан…он похудел.

Итак…сейчас самое сложное. Только выдержать. Я встала и пошла к ним навстречу. Посмотрела на них отстранено и вдруг поняла, что они замерли. Оба. Всего десять секунд разделяют нас…Делаю шаг…они смотрят на меня…оба с надеждой…неужели я сомневаюсь?…Сердце бьётся все быстрее…я могу выбирать?… Я не принадлежу себе……если бы…

Естественно бросилась на шею к Алексею Дмитриевичу.

— Наконец-то. Я так переживала, у вас была нелётная погода.

Он погладил меня по спине. Стараюсь не смотреть на НЕГО. Я не готова. Да, я черт раздери, не готова.

— Мы чудесно долетели. Машенька, это мой сын. Я много тебе о нем рассказывал — тоже Мадан.

Только держать себя в руках. Улыбайся, Найса, улыбайся.

— Здравствуйте, Мадан, рада с вами познакомиться.

На секунду наши взгляды встретились и мне стало жарко. Он убивал меня, прожигал насквозь.

— Здравствуйте, Найса Андреевна. А как я рад, вы себе не представляете. Мне о вас тоже много рассказывали.

Усмехнулся и я внутренне сжалась. Каждый мускул на теле сократился как будто ожидая ударов. И они будут. Камнепад. Очень скоро.

— Найса, отведи Лёшу к нам в номер, я пока забронирую для него отдельный. Пусть примет душ после поездки. Я буду ждать тебя внизу. Хочу кое-что тебе показать.

Нет, не так скоро. Не сейчас. Я не готова…я…

— Найса, — Мадан Дмитриевич погладил меня по щеке, — ты очень бледная. Ты хорошо себя чувствуешь?

Я кивнула и мысленно приказала себе собраться.

— Все хорошо, просто не выспалась.

— Проводишь Лёшу? Или хочешь я сам проведу, а ты подождёшь внизу?

Я бросила взгляд на Никитина-младшего. Он прищурился и внимательно на меня смотрел.

— Проведите меня, Найса Андреевна, заодно познакомимся, поболтаем. Нам ведь теперь придётся очень много общаться. Давайте начнём прямо сейчас.

Да, он прав, мы должны поговорить. Чем раньше, тем лучше.

— Да, конечно. Дорогой, когда вернёшься закажи мне капучино — мой кофе остыл. Мадан, вы идёте?

Моя решимость пропадала по мере того как мы шли по коридору. Мне становилось реально страшно. Я боялась себя. Чувствовала его взгляд кожей и мне захотелось сбежать.

— Вот наш номер. Вот ключи.

Сказала я и повернулась к нему.

— Открывай, — голос ледяной, не терпит возражений.

— Ты можешь открыть сам, а я пойду к твоему отцу.

— Да что ты? Ты правда так думаешь?

Он схватил меня за руку и втолкнул в номер, щёлкнул замок. Оставшись с ним один на один я почувствовала, как от напряжения завибрировал воздух.

— Ну что, Найса, поговорим?

Я видела, как его зрачки сузились, смотрит на меня с ненавистью. Чтоб ты Макар горел в Аду. Да, я была к этому готова, да я отрепетировала эти разборки в самых разных вариантах. Но блин, разве я могла репетировать свою собственную реакцию на него. Увидела и сердце перестало биться, внутри все замерло, в горле пересохло. Глаза его серые, стальные, щетину на подбородке и тактильно ощутила, как эта щетина царапала мою кожу, когда он меня целовал, когда жадно пожирал моё тело, исступлённо покрывая поцелуями. Его руки, вот эти самые, сильные, которыми он все ещё сжимал меня за плечи. И запах…меня всегда уносило именно от его запаха.

— Поговорим, — смело ответила я.

— Что здесь сейчас происходит? В какую новую игру играешь, Найса? Или продолжаешь играть в старую? Я бл***ть понять хочу. Ты со мной все затеяла из-за отца, да? А потом решила, что лучше сразу с ним?

Пальцы сжимались все сильнее, а радужки его глаз темнели. Он в бешенстве. Что ж я могу его понять. Я ожидала такой реакции.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Ты все понимаешь. Все понимаешь. Это я не понимаю. Но я вытрясу из тебя правду.

Я пожала плечами, пытаясь высвободится от его хватки, но он держал крепко, не оставляя ни малейших шансов к отступлению.

— Нет никакой правды, Мадан. Все гораздо банальней. Я смылась от родителей, ввязалась в плохую компанию, ты выручил. Все. Потом я заскучала и уехала домой.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом вдруг схватил за шиворот и слегка приподнял, так что мне пришлось стать на носочки. От этой близости кровь по венам побежала быстрее и перехватило дыхание.

— Ты лжёшь и я это чувствую, — прошипел мне в лицо, в сантиметре от моих губ, а у меня уже кружится голова, — ты сказала, что твои родители были алкоголиками.

— Да, сказала. Мало ли что я тебе говорила — ты не проверял и не интересовался. Если бы я сказала, что у меня мама с папой в Штатах живут, взял бы к себе ночевать?

Он тяжело дышал, с трудом сдерживаясь чтобы не ударить.

— Значит соврала. А возраст?

— Ты настаивал, что мне шестнадцать, я пыталась переубедить, ты и слушать не хотел. Кроме того, это твоя идея была чтобы я осталась. Ты меня не отпускал. Ты даже решил меня оформить в школу. Это было смешно, но мне понравилась твоя идея.

Он усмехнулся нервно, истерично.

— Значит, я не отпускал, а ты можно подумать хотела уйти. Бред. Ты правда считаешь я поверю в это совпадение?

— Я разве просила мне верить? Я говорю правду и мне плевать веришь ты мне или нет.

Он тряхнул меня ещё раз и волосы упали мне на глаза. Я нервно облизала губы кончиком языка и заметила, как он проследил за моими движениями на секунду взгляд вспыхнул, и он судорожно сглотнул.

— А мой отец? Какого хрена ты пудришь ему мозги, а? Замуж собралась. Нашла богатого идиота?

— Отпусти, синяки останутся — прошипела я, — все что касается меня и Алексея Дмитриевича не твоё дело.

Он усмехнулся и впечатал меня в стену, я ударилась головой и зажмурилась. Нет я не боялась, я зажмурилась потому что чувствовала его дыхание, запах и у меня предательски подгибались колени.

— Не касается? Он бл***ть мой отец. Отец, понимаешь? И не говори, что ты об этом не знала.

Мне становилось все труднее играть, особенно когда он настолько близко, когда его дыхание обжигает мою кожу, а пальцы сжимают мои плечи.

— Не знала. Не льсти себе, Никитин. Можно подумать у тебя редкая фамилия или ты сам что-то рассказывал о своей семье. Ты тоже не был со мной откровенен. Что я знала о тебе? Думаешь твоя квартира тянет на сынка депутата? Или твои шмотки, машина и количество денег?

Его пальцы медленно разжались, но он все ещё сверлил меня взглядом.

— Значит ты хочешь сказать — гребаный мир тесен?

— Вот именно, — я стряхнула его руки, повела плечами.

— Охренительно. Сейчас ты знаешь кто я, кто он, и мы продолжим этот фарс?

Я засмеялась, получилось натурально — истерично.

— Фарс? Что ты называешь фарсом, Мадан?

— Ты и мой отец. Это и есть фарс.

— Неужели? Что ты знаешь обо мне и своём отце? Фарс это наши с тобой отношения, которых и не было вовсе. Секс. Голый секс, Никитин. Все. Очнись. Проехали.

Я увидела, как сжались его челюсти, как пролегла складка между бровями.

— Значит, голый секс? Отлично. Мне нравится ход твоих мыслей. А что скажет мой отец, когда узнает, что мы трахались, а? Что он скажет, когда я красочно опишу ему каждую родинку на твоём теле, как ты стонешь, как кричишь, когда кончаешь под моими пальцами и губами? Расскажу, как лишил тебя девственности и как сильно ты меня об этом просила?

Мгновенно пересохло в горле…но я яростно держалась изо всех сил.

— Давай. Мне нечего скрывать от твоего отца. Я рассказала ему обо всем что со мной происходило, когда я сбежала из дома, обо всех неприятностях в которые влипла и о тебе в том числе. Конечно, не зная кто ты на самом деле. Рассказала о хорошем парне, который меня приютил и с которым у меня был мой первый в жизни случайный секс. Так что твой отец все знает, Никитин.

Я блефовала. Конечно ничего подобного я не рассказывала.

Теперь мы смотрели друг на друга с ненавистью и яростью.

— Круто. Ты молодец. Просто гениально. Так что с моим отцом? Зачем он тебе? Очередная игрушка?

Я набрала в лёгкие побольше воздуха. Вот сейчас без фальши и театральности:

— Я люблю твоего отца. Понятно? Я его люблю. Он прекрасный чуткий человек, который помог мне в трудную минуту. Подставил плечо, нянчился как с ребёнком. И этого его идея жениться — не моя. Я потеряла родителей, если ты помнишь. В то утро, я вышла позвонить им, и мама сказала, что отец пытался застрелится. Поэтому я уехала. Мадан, все это случайность. Просто забудь. Ничего не было. Случайная связь. Совпадение. Думаю, у тебя таких связей было предостаточно и для тебя это ничего не значит. Не нужно сейчас делать больно своему отцу. От этого никому не станет легче. Кроме того — он не откажется от меня.

Мадан отошёл к окну и закурил. Он нервничал. Что скрывать — я тоже. У меня тряслись колени и вспотели руки. Но Макар оказался прав. Эта тактика была самой правильной. Никитин обернулся ко мне и зло усмехнулся.

— Я не верю тебе. Не единому твоему слову. Я чувствую, что ты лжёшь. Но ты права — между нами ничего нет. Но я не стану молчать. Один твой неверный шаг, и я брошу тебя в пропасть, поняла? Уничтожу тебя.

— Уничтожь. Что тебя бесит больше всего? То, что я с твоим отцом? То, что он снова женится и твоё наследство под угрозой? Что тебя так бесит, Никитин?

Он выпустил дым в мою сторону.

— Меня бесит то, что я не могу понять кто ты и что тебе нужно. Я не верю в твою великую любовь к отцу. Это фикция.

Я кивнула, тоже закурила, с трудом сдерживая дрожь во всем теле. Присела на краешек стола.

— Я тебя понимаю. На твоём месте я чувствовала бы точно так же, — да здравствуют уроки психологии, — но твой отец вытащил меня из страшной депрессии. Он был рядом, когда мне было плохо. Он заботился обо мне. Я его полюбила, он полюбил меня. Не знаю, что для тебя выглядит невероятным. Твои отношения с отцом оставляли желать лучшего, ты пытаешься и сейчас выместить на нем злость?

Он оказался возле меня в два шага и схватил за локоть. Сейчас если бы он мог убить меня взглядом, я бы была уже мёртвой.

— Мои отношения с отцом тебя не касаются. Никогда в это не лезь. Никогда.

Я выдернула руку.

— Я и не думала. Просто он рассказывал, как любит тебя и как надеется исправить те ошибки которые совершил, как сожалеет что отпустил твою маму и позволил вам жить отдельно.

Никитин смотрел мне в глаза.

— Вы разговариваете обо мне? — ошарашенно спросил он.

— Мы о многом разговариваем и о тебе в том числе. О том, как ты опустился за эти месяцы, ушёл в запой, уволился с работы, бросил невесту. Или ты думал, что мы только трахаемся?

Я не смогла удержаться, это вырвалось, само собой. Никитин стиснул челюсти. Удар достиг цели.

— Да, именно так я и думал. На что ты ещё можешь годится, а Найса? Только на что бы тебя трахали. Что ещё ты знаешь? — прошипел он.

— То, что ты ко мне неравнодушен и тебя бесит, что я с ним. Ты ревнуешь. Держи свои эмоции при себе, — а вот это потеря контроля, потому что я не сдержалась. Он бил меня по самым чувствительным местам. Привет, улитка. Тебе больно? Или ещё нет?

Теперь он засмеялся мне в лицо.

— Неравнодушен? К тебе? У тебя мания величия. Кто ты такая? Да, я хотел тебя, но ты сама раздвигала ноги и предлагала себя, да и не только мне. Я взял то, что ты дала. Так что не обольщайся. Ты для меня значишь ровно столько, сколько любая другая шлюха, побывавшая в моей постели.

Панцирь треснул, улитка скорчилась от боли. На секунду задержала дыхание приказывая себе успокоится.

— Вот и отлично, очень хорошо. Я рада. Так, что ты решил? Поговорим об этом с твоим отцом?

Мадан шумно выдохнул, сжал переносицу двумя пальцами.

— Нет. Мы не будем говорить об этом с моим отцом. Оно того не стоит. Просто знай, что я слежу за тобой. Очень внимательно. За каждым твоим шагом — один неверный и …

Он ткнул указательным пальцем мне в грудь.

— Один неверный шаг и я тебя закопаю.

Я снова засмеялась.

— Нет никаких шагов, я просто выхожу замуж за чудесного человека, и мы породнимся. Давай ради него просто спрячем свои эмоции.

— Как благородно. Смотрю на тебя и думаю — какую роль ты сейчас играешь? Где сленг и все те словечки, что ты говорила? Где маленькая девочка Найса, которая трахала мне мозги? Вот этого не могу понять — как ты так изменилась?

— А ты уверен что я менялась? Уверен? Ты видел то, что хотел видеть.

— Твоя роль удалась тебе прекрасно, великолепно. Интересно сейчас ты тоже играешь? Чем ты его взяла? Слезами? Вот этим взглядом искренним и ангельским? Чем не пойму?

Тем же что и тебя…чуть не вырвалось, но я прикусила язык.

— Не нужно понимать. Это наше. Просто твой отец заслуживает чтобы его любили.

— Как красиво. Найса была не способна на столь пафосные речи. Браво. Я аплодирую стоя.

— Я могу идти? Или у тебя ко мне вопросы имеются?

Я устала от этого разговора. Морально. Мне ещё никогда не было настолько тяжело держать игру и продолжать в ней вести. Особенно когда он настолько близко. Я недооценила свои чувства, недооценила и не поняла насколько он въелся мне в мозги.

— Иди. Мне больше нечего тебе сказать. Будем считать, что я поверил.

Он отвернулся к окну и распахнул его настежь, а мне почему-то вспомнилось как Мадан держал меня на руках, когда нашёл промокшую до нитки на улице.

Я кивнула, скорее сама себе, чем ему.

— Спасибо, что согласился молчать.

Я вышла из номера и услышала несколько ударов. Никитин испытал стену на прочность.

Мадан Дмитриевич ждал меня внизу, заказал мой любимый капучино с ванилью. Когда увидела его облегчённо выдохнула. С ним все гораздо проще. Он мне нравился. Не как мужчина, как человек. Его ко мне отношение. Это подкупало. Особая нежность. Щемящая. С самой первой секунды. Если с Никитиным младшим моё задание постоянно находилось под угрозой, то с его отцом я успокаивалась, мне было очень просто и легко. Кроме того, его отношение ко мне даже облегчало мою задачу. Поймать его в сети оказалось проще простого. Я даже не ожидала. Ему катастрофически хотелось о ком-то заботиться и когда появилась я с естественной потребностью в утешении и поддержке, он тут же отдал все нерастраченные ресурсы мне. Он влюбился. По-настоящему. Я это чувствовала. С одной стороны, это льстило, а с другой я понимала, что разобью ему сердце. Хотя, Макар обещал, что выведет меня из игры красиво, и никто не пострадает. Я ему не верила. Он не умел действовать тонко и деликатно. Скорей всего он или подстроит мою «смерть» или уберёт объект или…даже не знаю, что именно. Меня устраивал первый вариант. Честно, я тогда просто не представляла в какое дерьмо я лезу. Не представляла в какой ад превратится моя жизнь.

— Моим глазам больно, — тихо сказал Мадан и протянул мне руку, и я вложила в неё дрожащие пальцы.

— Ты долго сидишь на солнце, — ответила и села рядом с ним.

— Нет, мне больно от твоей красоты…ты ослепляешь…Почему дрожишь? Ты замёрзла?

Я отрицательно качнула головой и потянулась за капучино. Мадан Дмитриевич подул на мои пальцы и прижался к ним щекой. У него очень искренне лицо, открытый взгляд. Глаза такие же серые как у сына, волосы седые, ухоженная щетина. Он несомненно красивый мужчина, с необыкновенным шармом.

— Знаешь, когда я вижу тебя у меня словно внутри всходит моё персональное солнце. Мне тепло, у меня весна.

Я улыбнулась и посмотрела ему в глаза.

— Мне тоже очень тепло и надёжно с тобой. Я просто не знаю, как благодарить судьбу за то, что я тебя встретила.

Другой типаж, другая роль, другие слова. И они ему нравились. Для него я не оторванная и развратная Найса, а милая девочка о которой нужно заботиться.

Он привлёк меня к себе и обнял за плечи. Пожалуй, Мадан единственный из объектов (Мадан не в счёт) кто не будил во мне отвращение. С ним было очень спокойно…я даже думала о том, что если бы он был моим отцом…я бы… я бы очень сильно его любила. Он особенный. «Если бы» это теперь мой жизненный слоган?

— Ты дрожишь. Давай я отведу тебя в номер. Что-то случилось?

— Говорила с твоим сыном, — ответила я и отвернулась.

— Он обидел тебя, — голос стал жёстким.

— Нет, просто задал вопросы. Имеет право.

Мадан Дмитриевич тяжело вздохнул, и прижал меня ещё крепче.

— Мадан очень эмоциональный, у него трудный характер. Но я надеюсь, что мы поладим, что наши отношения изменятся, и я все же смогу обеспечить ему нормальное будущее. Спасибо, что ты настолько терпелива. Такая молоденькая и такая умная. В тебе столько приятных сюрпризов, каждый раз все больше убеждаюсь, что мне тебя сам Бог послал.

Я почувствовала, как он поцеловал мою макушку и закрыла глаза. Мы ещё не были близки. Он не хотел, берег меня, очень трепетно красиво ухаживал. Сказал, что никуда не торопится и у нас вся жизнь впереди. Ему не нужен от меня секс, ему нужна я, вся, его девочка. Меня это тронуло. Я даже расплакалась тогда. Натурально, без игры. Понимала конечно, что рано или поздно я лягу с ним в постель, но меня это не страшило. Я не боялась. Мне даже не было противно. Или я как всегда себя недооценивала? Самое трудно впереди.

Глава 14

Найса. Континент. 2009 г.

Мы куда-то приехали, я внутренне сжалась, готовая ко всему. Прежде чем это дьявол меня прикончит я тоже оставлю на нем немало синяков и дырок от моих зубов и ногтей, а если получится — сломаю пару костей. Машина остановилась, но он не торопился открыть багажник, а я уже задыхалась, мне хотелось в туалет. Я знала почему промедление — исследует местность, убеждается, что все безопасно. Он, наверняка, долго и тщательно выбирал это место.

Твою мать, ну почему мне вечно везёт, как утопленнице? Не одно так другое. Послышались шаги и моё дыхание участилось. Открылся капот и адреналин ударил в голову взрывной волной. Мадан схватил меня за шиворот и вытащил наружу, тут же заклеил рот скотчем, я даже пикнуть не успела. Смотрела на него и не видела ни одной эмоции — полное равнодушие. Перекинул меня через плечо, как мешок и понёс к дому. Да, силы немерено, он словно огромная глыба мускулов. Я успела рассмотреть маленькую виллу с черепичной крышей, таких в Израиле много, однотипных, небольших и довольно дешёвых. Хотя, сама ценность не в доме, который можно отстроить и реставрировать, а в земле. Мы в каком-то мошаве*1, и этот чёртов дом на самом отшибе. Я чувствовала запах навоза, вдалеке мычали коровы и блеяли козы. Даже если я буду орать, как резаная, меня не услышит ни одна живая душа. Нет, не буду орать, и он прекрасно об этом знает. Меня ищут все, кому не лень, и полиция в том числе. Рот прикрыл, чтоб молчала пока. Мадан толкнул дверь ногой, занёс меня в узкую прихожую и швырнул на пол. Ударилась больно правым боком и тихо замычала. Мужчина прошёл мимо меня сбросил кожаную куртку на диван. Черт на нем пушек, как на новогодней ёлке игрушек. Сразу три: по бокам, чуть ниже подмышек и ещё одна за поясом сзади. Он вытащил их из кобуры и аккуратно положил на журнальный стол. Опять поразилась его движениям мягким и в то же время чётким. Отлаженная машина для убийств, которая не даёт сбоев в программе. Ассоциация с Терминатором, мать его. Лысый череп блестел от пота, чёрная футболка облепила тело атлета, бугрящееся мышцами. У меня по коже прошёл холодок. Никогда и никого я в своей жизни не боялась, так как его. Он внушал дикий ужас хотя бы тем, что столько лет настойчиво меня преследовал. Мадан сел на диван, достал пачку сигарет, закурил. Дьявол, я тоже хочу, ужасно. За сигарету готова на все…ну, не на все, но на многое. Этот точно не даст. Не из жадности, а из принципа. Мадан вышел куда-то и вернулся через несколько минут, принёс пакет «Ревиона»*2, поставил на стол, распечатал полиэтиленовую упаковку с булкой, на меня ноль внимания. Я воспользовалась моментом и села на полу, попыталась отползти в сторону — реакция последовала мгновенно, и я уже смотрю на дуло пушки с глушителем.

— Не дёргайся. Сиди там, где сидишь, чтоб я тебя видел.

Вот гад, я в туалет хочу. Я замычала.

— Не готов с тобой общаться, так что заткнись и наслаждайся передышкой.

Я тихо застонала от ярости и бессилия. Снова замычала, но он не обращал внимания, я издала очень громкие звуки. Обернулся полоснув колючим взглядом серых глаз. Серых? Почему они казались черными? Или это были линзы?

Да хоть серо-буро-поцарапанные, я сейчас обделаюсь. Я характерно сжала ноги, давая понять, чего хочу.

— Под себя слабо? — усмехнулся он.

Тварь. Издевается и чует моё сердце, что это только начало.

— Потерпишь. Я голоден.

Он осушил пакет кефира, съел всю булку, выкурил ещё одну сигарету. У меня уже слезы текли из глаз, я не могла больше терпеть, мой мочевой пузырь просто разрывался. Мадан подошёл ко мне и рывком поднял за волосы. Взял под локоть и потащил по узкому коридору. Втолкнул в сортир.

— Давай.

Я не верила, что это происходит на самом деле. Сволочь, смотрел на меня, не собираясь даже отвернуться. Я протянула связанные руки.

— Обойдёшься. Я все твои штучки наизусть знаю.

Подошёл ко мне, дёрнул подол платья наверх, стянул с меня трусы.

— Будем считать, что ты сказала спасибо. Давай, у тебя три минуты.

Мы что в армии? Или на войне? Вся кровь бросилась мне в лицо. Сукин сын, гребаный сукин сын. Я прикончу тебя при первой же возможности. Одна твоя ошибка и тебе конец.

— Время пошло, Найса.

Щёлкнул ногтём по часам.

— Две минуты и тринадцать секунд, не опорожнишься — твои проблемы, запачкаешь мне пол — вылижешь. Давай не смущайся, в борделе не стеснялась? Клиентов с особыми пожеланиями обслуживала? Представь, что ты на работе.

Хрен с тобой, козел.

Он опять помог мне одеться и потащил за собой в комнату, толкнул на кресло. Черт, что ему надо? Маньяк. Хренов извращенец. Но что-то подсказывало мне, что его присутствие со мной в сортире скорее способ унизить, чем удовольствие от процесса. Мадан включил телевизор, откинулся на диване. Я прислушалась, а что ещё делать? Не то с ума сойду, гадая что этот чокнутый мне приготовил. Он смотрел какой-то фильм. Я лихорадочно думала о том, как мне быть дальше. Как вести себя с ним? В прошлую нашу встречу он отымел меня. Значит я нравилась ему как женщина, возбуждала его. Можно сыграть на самых примитивных мужских желаниях, у меня всегда прекрасно получалось, но что-то подсказывало мне, что с этим ненормальным все не так просто. Он меня знает, а я его нет. Осмотрелась по сторонам — убого. Плиточный пол с черными разводами, голые стены кофейного цвета. Из мебели пару диванов, которые обычно выбрасывают на свалку, стол, пару стульев и тумба с телевизором периода динозавров. Окна без занавесок, плотно закрыты жалюзями.

Мадан принёс бутылку бренди, плеснул себе в бокал и снова закурил. Меня словно не существует. Все ещё связанные за спиной руки затекли, и я тщетно пыталась ослабить узел верёвки.

Мадан повернулся ко мне и усмехнулся:

— Морской узел. Расслабься, ты здесь надолго. Дом с бронированным стенами, окна пуленепробиваемые, замки с кодами. Ты не выйдешь отсюда, пока я не выпущу.

Успокоил. Ну это мы ещё посмотрим и не такие замки взламывала. Мадан затушил сигарету в пепельнице и встал. Я напряглась, тело покрылось мурашками. Лучше пусть сидит на диване, на расстоянии.

— Тебя ищет полиция, на каждом углу твоё фото. Высунешься — сцапают, если я раньше не найду. Даже не знаю, что для тебя лучше. Ты в федеральном розыске, так что на защиту Континентских законов можешь не рассчитывать, тебя сдадут при первой же возможности. Нелегалка, проститутка, подозреваемая в убийствах. Даже твои мнимые еврейские корни не помогут и теудат зеут*3, который ты сожгла пару лет назад. Им гораздо проще отдать тебя федералам, чем начать разбираться в твоём праве на «возвращение» *4.

Да, он и правда много знает. Что б его. Черт, что мне теперь делать? Чего он хочет этот ублюдок с глазами как у смерти — пустыми и жуткими?

Он вдруг схватил меня снова за волосы:

— Запомни, я знаю наперёд все твои фишки, знаю, как и каким способом ты попытаешься выбраться. Так что не рискуй, если не хочешь сдохнуть.

Я молчала, глядя ему в глаза. Да, они серые. Он надевал раньше линзы. Мадан резко отодрал скотч с моего рта, и я дёрнулась от боли.

— Что тебе надо? — спросила хрипло, откашлялась.

— Пока только это.

Резко надавил мне на плечи и поставил на колени. Я стиснула челюсти.

— Давай, отсоси.

— Пошёл нахрен. Сам себе отсоси, — прошипела я и голова резко склонилась к плечу от удара. Во рту появился вкус крови, потрогала губу языком — разбил гад. Я усмехнулась:

— Это все что ты умеешь?

Он вдруг приставил пистолет к моей голове и взвел курок.

— Я умею размазывать мозги в считанные секунды, есть только одна причина по которой я могу не прикончить тебя сейчас. Угадай какая?

Я не дура, сама знала, только внутри все противилось насилию. Вспомнились те твари, которые раздирали меня на части всего несколько месяцев назад и меня затошнило.

— У нас неравный счёт. В прошлый раз ты кончила, а я нет. Долги надо возвращать. Давай.

Расстегнул одной рукой ширинку, другой вдавливая дуло пистолета мне в макушку. Я нервно сглотнула, когда головка его члена ткнулась мне в губы. Вспомнила, как он яростно вдалбливался в меня пару лет назад на широкой веранде гостиницы и внутри все скрутилось в узел. Но тогда Мадан был в другом настроении, он ласкал меня, ему зачем-то требовалась моя реакция, а сейчас он унижал и удовлетворял свою похоть. Даже хуже, он просто меня ломал. Не на ту нарвался меня ломать — себе же дороже и не такие пытались. Мадан собрал мои волосы в кулак на затылке, сильно сжал, ограничивая движения и толкнулся вперёд, заставляя принять его плоть и я, закрыв глаза, приняла. Если это мой шанс выжить, я выживу. В моей жизни и не такое бывало. Тем более он не был мне противен, от него приятно пахло, но я его боялась. Вот это мне и не нравилось. Страх не знакомое мне чувство, нет я не дура, которая ничего не боится, просто научилась справляться с любыми эмоциями, а со страхом справиться легче чем, например, с отвращением или ненавистью. Я ласкала его отстранённо, но умело, применяя свои немалые познания в мужской физиологии и опыт.

Вскоре, он задышал чаще, пальцы на моих волосах сжались сильнее и Мадан протолкнулся глубже. На секунды контроль ускользнул от него, особенно когда я медленно прошлась языком по основанию внушительного члена и облизала бархатную головку, обхватила ее губами, слегка посасывая. С его губ сорвался тихий стон, и я его услышала. Жалко мои руки связаны, я бы заставила его кричать и рычать, а потом…потом он бы взял меня скорей всего. Маленькая победа мне не помешала бы. И вдруг все изменилось, Мадан стиснул мой затылок железными пальцами и толкнулся глубоко в горло, я поперхнулась от неожиданности, но ему было плевать, теперь он игнорировал мои старания, ломая сопротивление просто имел меня в рот, со всей яростью и жестокостью. Глубже и глубже, пока я не начала задыхаться и по щекам не потекли слезы. Он кончил быстро, словно у него женщины не было очень давно, удерживая моё лицо так, чтобы я была вынуждена все проглотить. От него не услышала больше ни звука, даже стона. Только дыхание тяжёлое и прерывистое. Оттолкнул меня в сторону, застегнул ширинку. Меня тошнило, я свернулась калачиком на холодном полу, обхватив колени руками. Мадан пошёл в ванную, послышался звук льющейся воды. Мне опять было страшно, наверное, сказывается усталость и постоянное напряжение. Я не понимала его, а потому не могла выбрать тактику поведения, он менялся каждую секунду, лишая меня возможности разгадать мотивы поступков. Только в одном уверенна на сто процентов — я ему зачем-то нужна, иначе прикончил бы сразу. Только нужность эта может оказаться до банального простой — играться как с мышкой. Наслаждаться болью и страхом и лишь потом убить. Месть? О, желающих моей смерти в этом мире так много, что пытаться догадаться кому я так насолила — это все равно, что искать иглу в стоге сена. Насолила я многим. Только одно смущало — если его кто-то нанял, то почему прошло так много времени? Ведь шансов убить было предостаточно. Например, на том же балконе в гостинице. Если личное, то почему я его не помню? Ведь у меня профессиональная память запоминать всех и каждого с кем я пересекалась по жизни. Его я не знала. Сто процентов. Таких не забывают. Если только…если этот ненормальный не сменил внешность.

Он вернулся через несколько минут, я все ещё лежала на полу, он пнул меня носком квадратного ботинка. От него пахло мылом и шампунем. Интересный тип, другой бы вышел в полотенце, а этот сразу оделся. Он склонился и вытер мне рот салфеткой, ловко швырнул ее в мусорное ведро у двери. Ничего, я тебе это припомню, обязательно, едва у меня появится шанс.

— Хватит ломать из себя жертву насилия. Одним членом больше одним меньше. Я приготовлю поесть и поговорим.

Приподнялась, чувствуя голодные спазмы. Есть хотелось не смотря не на что. Мадан скрылся за дверью, я услышала, как чиркнула зажигалка, потом шипение масла на сковородке, разбил пару яиц. Заработала микроволновка.

Спустя минут двадцать он вернулся с подносом в руках и поставил его на облупившийся стол без скатерти.

— Иди поешь.

Значит умру не сегодня, зачем кормить, если собираешься убить? Я с трудом поднялась на ноги и прошла к небольшому столику, села на диван. Со связанными руками все-таки трудно есть. Тем более запястья у меня затекли окончательно, пальцы онемели. Мадан взял перочинный нож и разрезал верёвки. Я тут же размяла пальцы, растирая затёкшие ладони.

— Есть будешь ложкой.

Подтолкнул ко мне тарелку с макаронами и яичницей. Я жадно набросилась на еду, а он сел рядом на диван. Невозмутимый, огромный и жуткий.

— Значит так, Найса, ты ешь и слушай. Ты теперь со мной, хочешь или не хочешь. У тебя есть выбор: или ты сдохнешь, или начнём работать вместе по моим правилам. Отсрочка — это тоже хорошо, не так ли?

Он усмехнулся, а я застыла с ложкой у рта. Что значит работать вместе? Взгляд украдкой скользнул к пушке на краю стола, и я тут же уставилась в тарелку.

— Мне нужно наказать одного человека, а ты знаешь его гораздо лучше, чем я. Мне нужны эти знания.

Я усмехнулась, одному убийце потребовалась помощь другого? Поэтому я жива? Смешно, впору впасть в истерику. Разве есть кто-то, кого этот робот не может ликвидировать сам?

— Мне не нужна просто смерть, я хочу знать о нем все, что знаешь ты и не знаю я.

Я усмехнулась, значит есть кто-то до кого Мадан не может добраться? Интересно кому настолько повезло?

— Почему ты решил, что я могу тебе помочь?

Повернулась к нему, с набитым ртом.

— Потому что кроме тебя ни осталось никого, кто знал его лично, — отчеканил Мадан и пристально на меня посмотрел, — он всех убрал и как не прискорбно мне тебе об этом говорить — ты следующая.

— Я следующая и у тебя тоже, так что мне это ни о чем не говорит, — я надкусила хлеб и протянула руку к стакану с колой.

— А кличка Макар, тоже ни о чем не говорит?

Я пролила колу на стол, внутри все похолодело. Мадан сверлил меня взглядом, наверняка заметил, как я вздрогнула.

— Так что скажешь, Найса?

Я судорожно впилась в стакан пальцами и проглотила кусок хлеба, чувствуя, как засаднило в груди.

— Нет, — ответила я. Мадан удивлённо приподнял одну бровь.

— Что значит нет?

— А то и значит. Я ничего не знаю о Макаре, наши пути не пересекались уже более пяти лет. Ты просчитался.

Мадан выбил у меня из руки стакан и осколки разлетелись по полу. Быстрый взгляд на пистолет. Как же умудрится ловко протянуть руку…?

— Ты знаешь очень много, если бы не знала он бы не пытался тебя устранить. Думаешь, это я устроил на тебя охоту?

Конечно не он. Мадан-одиночка, ему не нужна помощь федералов. Снова взгляд на пушку — мой похититель выпил бренди, кончил, у него может быть притуплена реакция. Я должна рискнуть…

— Я ничего не думаю. Макар — это прошлое и мы ничем не связаны, я сделала все что от меня требовалось и вышла из игры. За это меня и преследуют. У тебя ложная информация о моей осведомлённости.

Зрачки Мадана сузились, и он вдруг резко схватил меня за горло.

— Врёшь, сука. Как всегда, врёшь. У тебя на него компромат, нереальный, бомба. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить, что такая змея, как ты, не обезопасила себя, когда решила свалить от своего наставника, который нашёл тебя на помойке.

— У меня ничего нет, — упрямо сказала я, чувствуя, как холодные пальцы впились в моё горло и лишают возможности дышать. С пистолетом не успела, да и кто бы успел?

— Ты сейчас возьмёшь свои слова обратно, иначе я вышибу тебе мозги, не раздумывая.

Я закрыла глаза.

— Нет.

Он явно не привык к отказам, приподнял меня вверх за шею.

— Нет?

— Нет. С Макаром разбирайся сам, — сказала я, чувствуя, как бешено бьётся моё сердце, — так что можешь пристрелить прямо сейчас. Плевать.

Мадан схватил меня за волосы и потащил по комнате в коридор, пнул ногой узкую дверь и толкнул меня в темноту. Я кубарем покатилась по ступеням. Подвал. Могла бы догадаться, что меня это ждёт.

— Для меня не существует слова, «нет», Найса.

Я упала на земляной пол удивляясь, как не свернула себе шею. Ребра нестерпимо болели от ударов о ступени.

— У меня куча времени, никуда не тороплюсь. Я готовился к этому долгие годы. Поэтому я знаю тысячу способов заставить тебя согласиться.

— Да пошёл ты. Чокнутый ублюдок! — Я прижала руку к левому боку. Скотина, неужели сломано ребро?

Послышался надтреснутый смех. Такое впечатление что этот человек когда-то давно сорвал голос. Захлопнулась дверь подвала и меня окутала кромешная темнота. Я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Знал бы он, как я сама мечтаю убить Макара. Выдрать его сердце голыми руками, отковыривать от него мясо чайной ложкой и наслаждаться каждой секундой его агонии. Столкнуть его в пропасть. Мадан прав, у меня есть не просто компромат, а такая ядерная боеголовка после которой сметёт не только моего наставника, а целую организацию. Но я бл***ь не могу ничего сделать. НЕ МОГУ. Я не трону Макара потому что этот проклятый сукин сын имеет защитный панцирь, такую бронь, против которой не поможет ни один компромат. У него есть то, чего нет ни у одного моего врага — он забрал нечто бесценное для меня, намного дороже моей жизни, и знает, что я скорее сдохну, чем посмею пойти против него… знает, что сама сделаю все, чтобы Макару никто и ничем не навредил. Я обхватила себя руками, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы…как давно я не позволяла себе вспоминать…Боль, а вот и ты…давно тебя не было…иди ко мне…улитка заждалась…в этой проклятой темноте я могу снова стать Машей. Ненадолго. Пока этот палач снова не придёт ко мне. Только он просчитался — я привыкла к физической боли. Пусть хоть на ленточки порежет — ничего от меня не добьётся.

* * *

Мадан. Россия. 2001 год

Мне казалось я заболел или мне сломали все кости, проехались по мне семитрейлером. Увидел ее и внутри все перевернулось наизнанку, каждый нерв оголился и начал вибрировать. Она и в то же время другая. Взрослая. Не такой я ее помнил. Словно, прошло не два месяца, а лет пять или десять. Найса выглядела так, словно сошла с обложки журнала. Все изменилось и походка, и манеры, жесты, только глаза такие же пронзительно-зелёные, душу они мне разъели глаза эти. На секунду хотел стиснуть ее в объятиях, сдавить так, чтоб ребра хрустнули, вдохнуть запах волос. Я истосковался.

На землю рухнул быстро и больно — она обняла отца. Ее глаза засияли, а у меня кусок от сердца отвалился. Образовалась ещё одна рана. Скоро оно покроется нарывами и сгниёт. Мне казалось — это розыгрыш, нелепый фарс и скоро все станет на свои места. Но Найса продолжала меня «бить» удар за ударом все больнее и больнее, пока я не поверил. Да, проклятый мир тесен. То, что не получилось у меня, превосходно вышло у моего отца — приручить маленькую ведьму. Только я не вчера родился и в великую любовь не верил. В ее любовь, а вот отца понимал. Мы не далеко друг от друга ушли полюбив одну и ту же женщину. В том, что я ее люблю сомнений не осталось. У меня даже сейчас крышу сносило от ее близости, плевать на все. Я хотел вернуть, услышать хоть какое-то оправдание, понять. Вопросов стало намного больше и ответы меня не устраивали. Точнее, я чувствовал себя идиотом. Совсем ничего о ней не знал. Самоуверенный придурок. Взять бы ее за плечи и тряхнуть как следует Найса в отличии от меня была очень спокойной, слегка бледной, но держала ситуацию под контролем и это бесило больше всего. Ей просто нас***ь на мои чувства, на то, что кинула меня как последнего лоха, на то, что искал ее, спивался, работу потерял. Неужели она такая сука? Или и правда ничего ко мне не чувствовала? Не верю. Я видел взгляды, я ощущал ее тягу и желание. Черт, да что ж я так увяз в ней?

Провёл с ними несколько часов и мне хватило чтобы окончательно потерять контроль. Я видел, как они улыбаются друг другу, как отец заботится о ней, как целует ее руку, шею, как гладит по волосам и преданно смотрит в глаза и во мне закипала ярость. Хотелось устроить скандал — заорать, ударить или его, или ее. От мысли что он с ней спит у меня сводило скулы. Я не хотел об этом думать, я не железный. Это слишком.

Найса невинно спросила почему я не хочу остаться, и склонила голову на плечо к отцу. Меня это доконало окончательно. Я уехал, вылетел первым же рейсом.

В аэропорту поймал такси. Смотрю в окно, капли дождя стекают по стеклу, а перед глазами она. Улыбка эта нежная, взмах ресниц, оплетает меня руками и ногами, целует жадно, льнёт горячим телом, стонет от моих ласк, запрокидывая голову изгибаясь, подставляя острые соски моим жадным губам. Сам не заметил, как приехал к дому Ольги. Охрана меня не впускала, сказали не велено хозяином. Хотел уехать, но Ольга выбежала в слезах и на шею бросилась. Кто бы сомневался.

Через пару минут я уже яростно трахал ее прямо на лестнице, наклонив над перилами и задрав тонкий пеньюар на поясницу. Наматывал длинные светлые пряди на руку и врезался в ее тело, как остервенелый. Она надсадно стонала то ли от боли, то ли от наслаждения, а мне было все равно, у меня глаза словно остекленели видел только Куклу, это ее я сейчас мысленно раздирал на части, ничего не слышал, пока не кончил, придавив девушку к перилам и впиваясь обеими руками ей в плечи, чтобы не увернулась. Она плакала и дрожала, когда я наконец разжал пальцы и автоматически повернул ее к себе.

— Что с тобой, Мадан? Почему ты так? — всхлипнула она и мне стало стыдно. Ее глаза опухли от слез, а губы были искусаны до крови. Впервые я вел себя, как животное. Привлёк Олю к себе, прижал сильно, и прошептал:

— Прости…соскучился очень.

Зачем сказал не знаю. Месть, наверное, или раненное эго, истекая кровью требовало жертву.

Я проснулся от запаха кофе и ванили. Оля, довольная и счастливая принесла мне завтрак в постель.

Я долго смотрел на неё, а потом сказал:

— Мой отец женится, через пару дней свадьба. Пойдёшь со мной?

— Конечно.

Она села на краешек постели и погладила меня по щеке.

— С тобой хоть на край света.

Краем глаза заметил на ее запястье следы от порезов.

— Это что такое? — спросил строго, хотя и сам догадался. Оля отвернулась. Я рывком обнял её за плечи.

— Дура.

Она вдруг снова расплакалась, зарываясь лицом мне в шею.

— Да, дура…я так люблю тебя, Мадан. Я жить без тебя не могу.

Внутренне эго немного ожило, сердце снова забилось, но кусок уже не вернуть. Он не принадлежал мне больше. Я отдал его Кукле, точнее она забрала, выдрала с мясом. Разве я тогда знал, что скоро у меня ничего не останется там, в груди? Ни кусочка, только каменная глыба.

*1 — мошав (типа деревни прим. Автора)

*2 — ревион (кефир. Прим автора. Иврит)

*3 — теудат зеут (паспорт гражданина Израиля. Прим автора)

*4 — Закон о возвращении (все, кто имеют еврейские корни до третьего поколения, имеют право получить гражданство Израиля)

Глава 15

Мадан. Континент 2009 год.

Внутри меня клокотала бешеная первобытная ярость, она драла мне нервы, выматывала душу, вспарывала мозги, превращала меня в безумца. Когда я находился рядом с НЕЙ я не мог нормально думать, не мог быть человеком я превращался в зверя. Моя одержимость этой сукой, этой дрянной и грязной шлюхой вызывала волну едкого презрения к самому себе. Меня колотило и скручивало как после дозы героина. Да, в этом болоте тоже успел побывать. Я покрывался липким потом от ее близости. Я снова чувствовал всепоглощающую боль, ломку, моё сознание трескалось, покрывалось кровавыми шрамами. Жалкий ублюдок, она протаранила тебе сердце, она выдирала из него куски на живую, день за днём, год за годом. Ты, твою мать, клялся, что найдёшь и убьёшь ее и не мог. Раз за разом не мог. У тебя была херова туча возможностей снести ей башку, зарубить, застрелить, задушить, но ты каждый раз истекал кровью, когда представлял, что ее не станет. Она давала стимул жить дальше.

Все эти годы, когда я искал ее, шёл по следу, как пёс, вынюхивал, крался в темноте по следам, заглядывал в окна, собирал чужую жизнь, как пазл, в огромную уродливую картину циничного разврата, где бабки решали все. Я был товаром за который эта маленькая красивая змея получила огромную сумму денег. Сколько стоила моя жизнь? Несколько тысяч? А жизнь моего отца? Сколько эта сука получила за то, что выдрала мне душу? Я представлял себе, как найду и убью ее. Плевать на невыполненное задание, нас***ть на все. Закопать живьём и сесть у могилы, слушая как она подыхает там, под крышкой гроба, как ломает ногти и задыхается.

Бл***ть что ж я так люблю ее? До сих пор люблю, до безумия эту тварь, хочу до одури, до сумасшествия. Не могу нормально трахать ни одну девку. Все не то. Запах не тот, страсть не та, эмоции не те. Вдалбливаюсь в их тела, а в мозгах Найса, они орут от наслаждения, а я хочу выть от боли. До сих пор. Да, спустя гребаных восемь лет я хочу выть от боли и вою иногда, когда понимаю насколько она меня смешала с дерьмом, как жестоко вытерла об меня ноги не побрезговав ничем: ни жизнью моего отца, ни моей жизнью. Красивая до безумия, а внутри черви и гнилая мякоть. Видел ее там, на том гребаном приёме куда я пришёл…да бл**ть пришёл потому что знал — ее там ждёт смерть. А она…она играла свою роль. Увидел и задохнулся, скрутило, вывернуло наизнанку мозги, спина покрылась потом. Задыхался, прислонившись воспалённым лбом к мраморной колоне, стараясь держать себя в руках. Ее профиль, нежный изгиб тонкой шеи, завитки волос на затылке, вырез на груди…Видел, как на неё смотрят голодные самцы, как истекают слюной и мечтают затащить в свою постель и отыметь. Я недалеко от них ушёл, я тоже мечтал, всегда, с первой секунды, как увидел. Женщины с завистью провожали ее взглядами, жалкие и ничтожные рядом с ней. А она сияла как алмаз, затмевала и ослепляла. Какая насмешка судьбы, настолько красивая снаружи и такая прогнившая внутри. Стреляет взглядами, виляет идеальными бёдрами, улыбается, пожимает алебастровыми плечами. Клиент охреневает от ее красоты, он сражён, он растёкся в лужу, у него каменный стояк и недержание спермы, и он уже готов на все, как и я в своё время. А она…она даже не подозревает что всего пару минут назад я прирезал снайпера в соседнем здании. Ублюдок держал ее на мушке с самого начала вечера. В этот день я увидел ее впервые спустя почти пять лет. Меня колотило, я закрывал глаза в изнеможении, внутри, помимо ненависти и ярости, плескалась радость, идиотская, паршивая, жалкая радость ее видеть. Я мог уйти тогда, позволить ей выполнить задание, но клиент повёл Куклу в номер и от ярости перед глазами появилась кровавая пелена. Прикоснётся — выдеру ему сердце голыми руками. Я пошёл за ними. Пристрелил ублюдка, кода он лапал ее за задницу и что-то отдавал ей, а она улыбалась, облизывая порочно красивые губы кончиком языка, явно предлагая в уплату своё тело. Мёртвый клиент свалился мешком к ее ногам и наши взгляды встретились. Вот теперь она боялась меня, а я злорадствовал, смотрел на ее короткое платье, на бешено вздымающуюся грудь и чувствовал, что хочу до озверения. Взять. Здесь и сейчас, на этом балконе, вонзится в ее тело и на пару минут забыть о боли, утолить ее хоть немного.

Касался желанной кожи и понимал, что подыхал без неё, без этого запаха, без прикосновений, меня ломало, я снова поддавался этой дикой зависимости и в то же время с ненавистью и цинизмом понимал, что она просто шлюха, жалкая грязная. Потекла, когда я ее трогал…возбудилась совершенно меня не зная, отдавалась незнакомому мужику прямо на веранде, неподалёку от трупа ее клиента, извивалась в моих руках, а я вдалбливался в неё и беззвучно орал от обуревающих меня диких эмоций. Забылся и…проиграл. В очередной раз. Сбежала, оставила меня задыхаться от ярости, страсти, ненависти. Не узнала. Дикое разочарование, сродни агонии. Где-то там, внутри, я надеялся, что узнает, почувствует.

Ненавижу шлюху и хочу, как конченый маньяк, как идиот, одержимый придурок. Теперь она в моей власти и я не отпущу, я заставлю пожалеть о каждой ране на моем теле и в моем мёртвом сердце. О каждом ожоге, об осколках железа, которые торчат внутри меня и периодически ноют и болят, о платиновых пластинах в моей лысой башке, о каждой дырке на моем теле выжженной плавленым металлом. Но пока мне больно, я помню о том насколько ее ненавижу. Она пожалеет обо всем что сделала со мной и с моей жизнью. Потом, когда даст мне все что я хочу.

Смотрел, как зажимается в машине с тем уродом, которого я к ней подослал и глаза наливались кровью. Я не мог на это смотреть, как она с другим… с другим и тянет мне нервы клещами.

Не узнала и не узнает, а я бы нашёл ее даже если бы ослеп, я бы узнал ее голос, ее запах, каждую родинку на теле. Я бы нашёл даже среди горы разложившихся трупов потому что люблю ее. Эта тварь не знает, что такое любить, не знает, что значит мечтать сдохнуть потому что жизнь превратилась в кровавое месиво. Не знает какого это хрипеть от боли, когда кожа струпьями слазит с обгоревшего тела, когда с тебя срезают одежду, когда твой голос и твоё тело больше не принадлежат тебе. Я орал и думал о ней, стонал и грыз подушку не давая колоть мне морфий потому что боль напоминала о ней, и я не хотел забывать. Тогда не хотел, а потом…потом я мечтал не думать, расплавить свои мозги в хлам. Найду эту гадину и задушу…задушу шлюху и в тот же момент понимал, что сдохну сам если она умрёт. Она смогла отобрать у меня все, что я имел, она лишила меня самых дорогих людей, а я все равно любил ее и это уничтожало меня изнутри, сжигало и превращало в зверя. Теперь она в моей власти.

Толкнул ее на пол, сдыхая от ненависти и дикой жажды обладания, всадил ноющий изголодавшийся член по самые гланды, а внутри ликование, унизительное бл***ое наслаждение ее ртом. Ртом шлюхи, которая ласкала до меня тысячи мужчин, но это в прошлом. Как же невыносимо мне хотелось, погрузить пальцы в ее шелковистые волосы, поднять с колен, целовать до изнеможения, трогать ее, касаться, ласкать как тогда…когда я воровал это гребаное бесценное счастье у своего отца.

Она исступлённо сосала мой член, умело, нагло, впрочем как любому другому мужику в ее жизни, а мне хотелось бросить эту сучку на постель и заставить вспомнить каждое моё прикосновение, заставить вспомнить, как она говорила мне, задыхаясь подо мной: «Люблю тебя…да…люблю тебя…пусть все горит к чертям…забери меня…увези далеко…Маданааа»…Извивалась в моих руках, опрокинутая навзничь в траву, в своём алом платье на голое тело…том самом…моём любимом.

Тварь…а на следующий день убила. Хладнокровно, безжалостно за бабки, за круглую сумму в Швейцарском банке.

Теперь она моя и когда все кончится — я разорву ее, только сначала отымею так как мечтал, отымею в каждое отверстие, оттрахаю ее мозг, выжму ее сердце, возьму все что хотел взять, а она не давала, заставлю рыдать кровавыми слезами. Я готовился к этому дню, я шёл к нему годами, шаг за шагом, мечтая и считая секунды, когда наконец-то она станет моей жертвой, как я когда-то был ее игрушкой, объектом, мать твою. Безликим очередным лохом.

Вспоминал о ней и яростно мастурбировал, глядя на ее фотографии, разложенные на столе, переклеенные на стены, кончал себе на руки, или на глянцевую поверхность снимков и плакал как ребёнок, потому что все ещё любил. До сумасшествия. До смерти бл**ть. Когда я выжму ее как использованную тряпку, когда превращу в грязь, которой она по сути и является, только тогда она узнает кто я и почему с ней это делаю и ср**ть мне на Макара. Его я уничтожу в любом случае, а Найса на десерт, вкусный, долгожданный десерт. Да и компромат плевать. Меня больше взбесило, что она не узнаёт, взбесило, что скрывает ещё что-то или выгораживает своего гребаного кукловода.

Ну что Мири, Света, Таня, Анастасия, Алисия…Машенька? Теперь мы будем играть по моим правилам, в мою игру, в твою я играл и так слишком долго. Вы все начнёте платить мне по счетам. Ты и Макар, все, кто имел к этой дрянной игре хоть малейшее отношение. Все, кто толкнул меня в это вонючее болото. Потому что мне плевать выживу я или нет, мне плевать, чем эта игра закончится, а значит я буду играть до последнего вздоха.

Спустился по узкой лестнице вниз. Как же хотелось нажраться в смерть, но это я проходил, в этом дерьме уже побывал, как и в кокаиновом дурмане. Остановился у обшарпанной двери и прислушался — тихо. Моё собственное сердце пропускало удар за ударом, каждый раз, когда я к ней приближался. Ничего, очень скоро она согласится на мои условия, слишком хочет жить, это мне нечего терять. Свой куш я получу, когда они оба сдохнут, а она испугается и начнёт спасать свою шкуру. Я слишком хорошо ее изучил. У Куклы завидная тяга к выживанию. Эгоистичная, жадная тварь. Знала бы она, что до сих пор жива, только потому что я всегда был рядом. Потому что я ещё не готов с ней расстаться. Потому что хладнокровно уничтожал всех ее врагов. Только я имею право казнить эту дрянь. Только я решу, когда ей умереть. Она моя.

* * *

Найса. Россия 2001 год.

Это была самая шикарная свадьба…маленькие девочки мечтают о такой роскоши, сказке. Машка в детстве тоже мечтала. А я? Я понимала, что моя сказка, типа как у золушки, полночь стукнет обязательно и все эта мишура, сверкая превратится в грязь.

Белоснежное платье блестело в свете тысячи ламп в огромном зале торжеств, как и мои бриллиантовые серьги, колье и изумительное кольцо на пальце. Я ослепительно улыбалась гостям, пила шампанское, смеялась, целовала моего будущего мужа и позировала журналистам. Со стороны казалось, что я безумно счастлива. Конечно я видела и завистливые взгляды, и ухмылки дамочек за сорок, окружавших Никитина старшего, как рой мух. Но я веселилась, потому что настоящей свадьбы у меня никогда, наверное, не будет, щупальца организации вряд ли отпустят меня на волю, разве что в гробу.

Торжественная часть вот-вот начнётся, гости съезжались на дорогих машинах, элита, самые сливки к которым простые люди, вроде Машки Свиридовой, не могли и мечтать приблизиться, а теперь я часть всего этого, ненадолго конечно…до символической полуночи, которая может для меня наступить в любой момент. Кукловод Макар решит, когда. Меня могут даже не поставить в известность.

Повсюду сновали официанты, прислуга, а я нервно оборачивалась к стеклянным дверям. Я ждала. Да, как это не паршиво, я его ждала. Уже успела увязнуть, плохо осознавала тогда, но Мадан крепко въелся мне в мозги.

Пришёл. Не один. С Олей. И что теперь? Что он ей наплёл? Ведь эта лошадь меня точно узнала, лыбится. Счастливая, повисла на нем, как шарфик. Мадан усмехнулся и подмигнул мне, довольный собой. Значит, как всегда навешал Оле такие спагетти, что ни одна вилка не подцепит. Кобель.

Торжественная часть прошла феерично, если не считать, маленького инцидента, когда кольцо Алексея со звоном покатилось по мраморному полу к ногам Лёши. Гадская ирония, я почувствовала, как по телу прошла дрожь, когда мой …впору истерически смеяться…пасынок подал мне кольцо. Наши взгляды на секунду встретились, и я задохнулась, внутри все свернулось в узел, в комок нервов. Он улыбался, презрительно, цинично. Я отобрала кольцо, и церемония банально закончилась красивым поцелуем. Щелкали фотокамеры, лилось шампанское, мой муж целовал мои пальцы, шептал мне на ухо комплименты, а я…я, как конченная дура, бросала взгляды на Никитина младшего, на то как он обнимает свою Олю, как кружит ее в танце, гладит по голой спине, что-то говорит ей на ухо.

— Машенька, — я вздрогнула.

— Да, милый.

— Устала?

— Немного. Туфли жмут.

— Ничего, мы скоро уедем. Маш…я не хотел тебе говорить раньше, но так сложились обстоятельства и у меня нет особо выбора.

Я посмотрела в ласковые глаза моего мужа, провела ладонью по его щеке.

— Что случилось?

— Мадан…он поживёт у нас немного.

Охренеть. Мне только этого гадства не хватало.

— Я понимаю, что должен был предупредить. Просто наши отношения, Маш. Сложные они были очень и если это шанс сблизиться с сыном…

— Я понимаю, — постаралась ответить спокойно, обхватив шею Алексея и прижимаясь к нему в танце.

— Маш, это ненадолго, я думаю. Он вольётся в мой бизнес начнёт сам зарабатывать и съедет.

— Да, милый, я все понимаю. Я не против, знаю, как это важно для тебя.

Далеко за полночь, когда гости дошли до «полной кондиции», как говорит Макар, я, до смерти уставшая, вышла на балкон, чтобы украдкой закурить, пока меня не снимают вездесущие журналисты. На душе было паршиво, мерзко и отвратительно. Периодически мне хотелось сбежать, скрыться с этого маскарада, особенно, когда встречалась взглядом с Лёшей, который не скрывал своего приподнятого настроения и явного желания раздражать меня своим присутствием.

Проклятая зажигалка, как назло закончился газ.

— А мой отец не возражает, что ты куришь? Или даже здесь тебе удалось убедить его в необходимости курения, как и женитьбы на тебе.

Я резко обернулась, мой пасынок прислонился к косяку двери и улыбался, глаза слегка затуманены — он пьян. Насколько? Черт его знает.

— Это не твоё дело.

— Верно, не моё.

Он вдруг чиркнул зажигалкой и поднёс к моей сигарете. Я затянулась и почувствовала лёгкое головокружение. Пару дней не курила, да и усталость сказывалась.

— Я ещё не поздравил мою любимую мачеху, — он ухмыльнулся и тоже закурил.

— Будем считать, что поздравил. Как Оля?

— Он облокотился на перила балкона посмотрел вниз.

— Ты хочешь спросить будет ли она молчать? Будет, конечно. Оля теперь окончательно убеждена что мы почти родственники и я приютил тебя, когда ты сбежала от родителей.

— Искусно, — похвалила я, — мои аплодисменты. Я бы не поверила в такой бред.

— Неужели? Я же верю в то дерьмо, что ты мне скормила, так почему ей не поверить в гораздо более правдоподобные вещи?

Я выбросила окурок с балкона и развернулась чтобы уйти, но он вдруг схватил меня за локоть и резко дёрнул к себе. Фата взметнулась, и прозрачная вуаль упала мне на лицо.

— Зачем ты это делаешь?

Я попыталась вырваться, но он сжал очень сильно.

— Что это?

— Все. Между нами могло быть иначе…

Моё сердце перестало биться на секунду, в горле пересохло и засаднило в груди. Только не сейчас. Пожалуйста, мне и так адски тяжело.

— Между нами ничего не было, Мадан, и не могло быть. Трахнулись один раз. Ради бога не делай из этого трагедию.

— Лжёшь.

Он развернул меня лицом к себе и придавил к стене.

— Ты хотела меня, я это чувствовал, я видел в твоих глазах.

— Отпусти меня.

Он стиснул челюсти.

— Отпусти и не говори со мной об этом. Все в прошлом, ничего не было. Я теперь жена твоего отца. Да, я увлеклась тобой, но это прошло очень быстро и ко мне пришли настоящие чувства.

Мадан сдавливал мою руку, чуть выше локтя, все сильнее, а я не чувствовала боли.

— Значит, сегодня он будет тебя трахать до утра, а потом вы уедите в свадебное путешествие где он продолжит это милое занятие?

— Да, именно так и будет. Отпусти меня. Иди к Оле. Забудь.

Он долго смотрел мне в глаза, и я сходила с ума, мне впервые было больно, я задыхалась, глаза пекло.

— А ты забудешь? Забудешь, как стонала подо мной? Забудешь, как целовала меня? Почему все так, маленькая? Что ты творишь? Посмотри на меня.

— Я забыла и тебе советую. Все, Хватит.

Я выдернула руку и подхватив тяжёлые юбки подвенечного платья выбежала с балкона. Отыскала туалет и заперлась там. Меня колотило, как в приступе лихорадки, как во время жара. От его прикосновения жгло руку. Я коснулась щеки и удивлённо посмотрела на пальцы — влажные. Я плачу.

«А ты забудешь? Почему все так, маленькая? Что ты творишь?»…Нет, не забуду, но я постараюсь. Очень сильно постараюсь. Черт…что ж мне так больно?

Муж поцеловал меня в губы и крепко прижал к себе, а потом вдруг повернулся к гостям:

— Мои дорогие, я хочу поблагодарить всех, кто пришёл и разделил с нами этот самый счастливый день в нашей жизни. Я хочу сказать, что я безумно счастлив, влюблён и у меня открылось второе дыхание, благодаря Машеньке. За что я тоже хочу ее поблагодарить. Прошу внимания. Сегодня мы улетаем в свадебное путешествие в Париж. Я, Найса и…мой любимый сын, который еще не знает об этой новости и несомненно может взять с собой свою прекрасную девушку Ольгу.

Я бросила взгляд на Лёшу, он усмехнулся и прижал к себе сияющую пышнотелую красавицу.

— Спасибо, отец. Это отличный подарок. Я с удовольствием его принимаю.

Ещё бы, чтобы действовать мне там на нервы, сводить с ума. Я выдавила жалкое подобие улыбки.

— Спасибо, любимый, — и поцеловала мужа в щеку, — это чудесный подарок.

На самом деле это было начало конца, начало той самой бездны в которую летели мы все…вчетвером.

Глава 16

Марана

— Что там случилось? Где все? Где Неон?

Я все еще задыхалась, глядя невидящим взглядом перед собой. Меня шатало из стороны в сторону, и, казалось, я не могу стоять на ногах. Я плохо понимала, что происходит, меня оглушило этим взрывом, и я вообще не чувствовала себя живой. Слышала только голоса сквозь гул в голове и визг сирены. Я знала, что это означает, а они нет. Только мне было все равно. Теперь уже все равно. Пусть этот остров взлетит на воздух или полностью сгорит.

— Мертвы. И Неон в том числе. Теперь отрядом буду командовать я.

Голос Рика то громче, то тише доносится сквозь гул и режет по ушам. Я его слышу и даже понимаю, но не могу сконцентрироваться ни на нем, ни на том, что он говорит. Мне хочется, чтоб они все заткнулись.

— Надо голосовать. Командовать будет тот, кого выберут люди.

Рик дернул затвор пистолета и вышиб говорившему мозги. Тот упал к моим ногам, и я застывшим взглядом смотрела, как кровь подбирается к пальцам тонкими ручейками.

— Кто-то еще считает так, как и он?

Парни молча переглянулись, но никто больше не возражал. Рик переступил через тело игрока, закинул руки за голову, словно разминаясь после драки или перед ней.

— Что за дрянь воет по всему острову?

— Сработала сирена. Скорей всего, Фрай придумал новую игру на выживание. Уведите эту к мясу пусть оклемается.

Повернулся ко мне и протянул флягу со спиртом.

— На. Глотни. Станет полегче. Иди отдохни. Мы с тобой потом пообщаемся, куколка. Нам есть о чем поговорить.

Отобрала у него флягу, открутила крышку и сделала несколько больших глотков. Закашлялась и согнулась пополам, задыхаясь от крепости алкоголя. Он хотел отобрать флягу, но я поднесла ее к губам и сделала еще несколько глотков.

— Я оставлю это себе.

— Да на здоровье. Захочешь еще — ты знаешь где меня искать.

Я его даже не слышала. Мне было плевать, что он говорит. Мне вообще было на все наплевать. Я еще не осознала, но я уже перестала быть сама собой. Я перестала быть Найсой. Я была ею только ради НЕГО. Сама не поняла, как пришла в лагерь в барак к женщинам, то и дело поднося к пересохшим губам флягу. Прошла мимо них, столпившихся у самого входа, и упала на грязный матрас, сжимая флягу в руках и чувствуя, как все еще гудит у меня в голове. Слышала, как они шепчутся за моей спиной, как кто-то говорит о смерти Мадана, а я закрыла уши руками и раскачивалась на матрасе, чтобы унять это чувство безысходности внутри, адского бессилия, злости и желания сдохнуть прямо сейчас.

— Что с ней? Она как не в себе. Пьяная что ли?

— Не знаю. Но она в шоковом состоянии. В истерическом. — узнала голос Лолы с нотками сочувствия и недоумения.

— Так, пошли все на хер отсюда. Встали, рты пооткрывали. Давайте все на кухню. Они скоро жрать захотят, наверняка, собрание сегодня будет. Хакер в начальники ломанется, долго ждать не станет. Умер король — да здравствует король. Идите — идите.

Рявкнула Сара и села на край матраса, тронула мое плечо.

— Что случилось, Мара? По Неону убиваешься или кажется мне?

Я плечом повела и в стену невидящим взглядом смотрю. Не хочу ни с кем говорить. Не хочу произносить этого вслух. Как будто промолчу и нет ничего. Ушел он и скоро вернется с отрядом, как и раньше. Пальцы до сих пор в рацию вцепились, а в другой руке фляга. Открутила и залпом несколько глотков.

— Ничего. Время пройдет и все забудется. Мужики — они приходят и уходят. Сегодня один трахает и кормит, завтра другой. С твоей смазливой рожей легко найдешь себе покровителя. Думаю, Рик тебя быстро утешит. Слышала, распорядился ужином с их стола накормить.

Я медленно к ней повернулась и резко села на матрасе. Осушила флягу до дна, а в голове тишина гробовая, не берет спирт, не притупляет боль.

— Он мой брат.

Сказала и не поверила, что произнесла это вслух.

— Кто? — Сара на меня смотрит, и толстые брови медленно сходятся на переносице.

— Неон — мой брат по отцу.

Встала во весь рост и подошла к выходу из барака, схватилась за перекладину вверху, глядя, как хлещет ливень и пенится горячая земля под яростно бурлящей водой.

— Так ты ж с ним…

Отшвырнула пустую флягу и вышла из барака под ливень. Долго стояла под ледяными струями, закрыв глаза. Я не здесь. Меня нет ни в этом лагере, ни в этом измерении. Я осталась там с ним. Я проживаю эти проклятые часы снова и снова. Минута за минутой. Секунда за секундой. Если б не ушла с крыши, он был бы жив. Я бы не дала ему умереть. Я бы его прикрыла. Всего лишь какие-то полчаса изменили мою жизнь и отняли его у меня. Тридцать минут необратимости. Полнота жизни до и отвратительная смерть после. Я сама теперь как мет. Меня ведь нет в живых. Я не знаю, почему я все еще дышу, разговариваю, смотрю и слышу. В этом не осталось никакого смысла. Упала на колени и закрыла голову руками. Заорала. Громко. Как животное. Завалилась на бок прямо в грязь. У меня в ушах звучат его последние слова. Снова и снова. Мне кажется, что я говорила все не то и не так. Я не сказала ему и половины того, что хотела сказать. Я не сказала, что люблю его и буду любить до самой смерти, не сказала, как Дана на него была похожа, и не сказала, что я никогда бы не смога его убить.

Надо мной снова склонилась Сара, обхватила за плечи, помогая подняться и привлекая к себе.

— Ты поплачь. Станет легче. Мертвецов надо оплакивать, не то они душу выжрут и за собой на тот свет утянут. Это я точно знаю. Дочка, когда умерла, я около года мечтала сдохнуть. Вешалась, руки резала, горло и в болоте топилась, и все по хрен. Не берет меня Господь, видать, нагрешила я столько, что он мою душу черную принять не захотел. Ты дай слезам пролиться, а не безумию. Переживешь. Молодая еще.

Но слез не было. Только выть и орать, грызть землю и рвать волосы, но не рыдать. Зачем? Чтобы стало легче? Я не хотела, чтобы мне становилось легче. Ни на секунду. Я хотела, чтобы болело. Беспрерывно и всегда болело. Когда болит, я чувствую его рядом. Если перестанет болеть, то, значит, я сдохла. Третьего не дано. Потому что забыть никогда не смогу.

— Хочешь, спирта еще принесу? Меня только это адское пойло и спасало. Да и сейчас, если плач ее по ночам слышу, напьюсь до беспамятства, и уходит она, не мучает меня.

Я кивнула и села в грязи, закрыв глаза, пытаясь удержать новый крик. Она вернулась очень быстро с новой флягой.

— На. У меня всегда есть запас. Мне выделяют за то, что за бабами присматриваю и в узде держу. За порядок. По крайней мере, раньше выделяли. Что будет, когда хакер к власти придет, одному дьяволу известно. Он себе на уме.

Я флягу за пояс спрятала и, прищурившись, смотрела, как солдаты заходят под навес. Поднялась с земли.

— Эй, ты куда?

Не ответила ей, пошатываясь, пошла туда, где раздавались мужские голоса.

— Не ходи. Могут до смерти забить или по кругу пустят. Не ходи к ним. Нам нельзя. Мы — мясо.

— Я не мясо. Это они все — мясо, — пробормотала, упрямо идя к навесу.

Рик стоял в кругу мужчин, задрав голову и засунув руки в карманы.

— Только я знаю, как управлять всей системой на этом сраном острове. Только я знаю, как вы сможете здесь выжить и не пойти на корм тварям.

— Неон знал это лучше тебя.

— Как видишь, он мертв. Если бы не его затея с посланиями на большую землю, все бы были целы.

В ушах на несколько секунд перестало шуметь, и сердцебиение начало учащаться.

— Я спасу ваши задницы от смерти. Вся эта затея с мятежами, с бунтом и сопротивлением — сплошной фарс и бред фанатика, за которым вы шли все это время.

Пальцы сжались в кулаки, и я впервые за эти несколько часов поняла, что я что-то слышу и что-то чувствую.

— Ты первый за ним пошел. Ты разве не был его другом? Не лизал ему зад?

— Кто это сказал?

— А что? Разве я лгу? Это все видели, Рик.

— Я доверял Неону. Верно. Но его фанатизм привел нас в страшную ловушку. Мы там оставили наших людей и всю надежду на помощь организации извне. Мы здесь сдохнем, и никто за нами не пришлет вертолет, как обещал Нео. Это сказки. Я в это больше не верю. И мы не нашли доказательств, чтобы за нас побеспокоились главы Сопротивления.

— Что ты предлагаешь, Рик?

— Вернуться к Фрайю и сплотить наши ряды.

Раздались вопли возражений, но Рик выстрелил в воздух, и все резко замолчали.

— Тише. Не орите. Мы вернемся на наших условиях. Это наш шанс выжить. Мы не будем играть в его игры, мы просто будем ждать своего часа выйти на свободу. Будем ждать в комфорте и при полном довольствии. Разве вам плохо жилось до мятежа? Разве мы не побеждали в раундах и не имели вкусную жрачку, сочных телок и даже наркоту? А что мы имеем сейчас? Нищету, голод и этих облезлых сучек?

— Мы свободные!

Рик расхохотался.

— Свободные на острове? Не смеши мои яйца. Они свободней, чем все вы вместе взятые. Мы в такой же тюрьме, только еще и в полной заднице.

Мне казалось, я на какое-то время трезвею. Даже не трезвею, а меня наполняет глухая ярость. Она поднимается откуда-то изнутри все выше и выше. Наполняя до краев, до самых граней. Она прочищает мне мозги, и гул стихает, заменяясь пульсацией бешенства и адреналина. И мне было плевать, что они все вооружены, а я нет. Я смотрела на Рика и слышала, как собственное сердце отстукивает в ушах реквием по этому мудаку. Он словно почувствовал мой взгляд и обернулся.

— Мара, я смотрю ты уже оклемалась? Иди сюда. Иди к нам.

Протянул мне руку, а я схватила его за запястье вывернула пальцы и изо всех сил дернула вниз. От неожиданности он завалился на землю. Удар в переносицу, и на меня фонтаном брызнула его кровь.

— Уберите суку бешеную. А-а-а-а! — взвыл он, и на меня накинулись со всех сторон, оттаскивая от ублюдка за волосы и за шкирку.

— А когда ты уже успел спеться с Фрайем, Рик? За спиной Нео? Ты. Подлая тварь. Скажи им, за сколько ты продался?!

Он поднялся с земли и ударил меня в лицо с такой силой, что перед глазами потемнело, и пошли разноцветные круги.

— Заткнись, падаль! — ударил по ребрам, — Заткнись подстилка гребаная. Шлюха драная! — и снова ударил по лицу так, что кровь залила мне левый глаз, — Сука. Я тебе не Неон, я из тебя, твари, всю душу выбью.

Он бил меня ногами в лицо и по ребрам, пока другие держали за руки, а я даже не сопротивлялась. Мне вдруг стало хорошо. Мне вдруг стало не так больно внутри и захотелось, чтоб забил насмерть.

— Сраное никчемное мясо. Унесите ее в подвал и заприте без жрачки и воды. Сука!

Склонился ко мне, поднимая свешенную на грудь голову за волосы, а я изо всех сил харкнула ему кровью в лицо.

— Предатель. Гори в аду.

Ударил еще раз и я почувствовала, как уплываю в никуда. В то самое черное беспамятство, где наступает облегчение и боль отходит на второй план, уступая физической. Ее я умела терпеть. С ней я умела жить.

* * *

Я валялась в той же клетке куда меня посадил Мадан. На грязном тюфяке из соломы, и мне не хотелось открывать глаза. Я слышала, как меня кто-то зовет. Бьет по щекам, подносит воду к губам.

— Мара, давай же. Давай приходи в себя. Пожалуйстаааа.

Разлепила веки, глядя на встревоженное лицо Сары.

— Вот так. Давай, девочка, попей немного. Я ощупала тебя — переломов нет. Пару ссадин и царапин. Ты лекарство прими, и станет легче.

Сунула мне в рот таблетку.

— Ну же. Глотай.

Проглотила, только потому что она залила мне рот водой.

— Вот так. А теперь поешь. Я бульон в столовой украла.

Попыталась подняться, и меня ослепило болью под ребрами. Дааа. Вот так хорошо. Вот так намного лучше, иначе я просто не перенесу ту, другую. Она страшнее в тысячу раз.

Прислонилась к стене, трогая ладонью под грудью, куда ублюдок ударил несколько раз носком ботинка. Ребра не сломаны. Отметила на автомате и, глухо застонав, запрокинула голову, закрывая заплывшие глаза.

— Зачем рискуешь? На хрена тебе это надо? Только о жалости мне не рассказывай.

Я даже на нее не смотрела. Мне было все равно, что она ответит. Я не собиралась что-то для них делать. Я просто хотела сдохнуть. Вот здесь в этой клетке. Закрыть глаза и не открывать больше никогда.

— Ты спасла ребенка Лолы — такое здесь не забывают. Ты теперь сестра нам.

— Никто я вам. Уходи. Не рискуй. Оно того не стоит.

— Я помочь хочу, дура ты упрямая.

— Помочь хочешь?

Я схватила ее за горло, так неожиданно, что ее глаза округлились.

— Яду мне принеси или веревку покрепче.

Так же резко разжала пальцы, и Сара схватилась за горло, с удивлением глядя на меня.

— Не мясо ты…не та ты, кем кажешься.

— Тебе какая разница, кто я? Нет меня больше. Убирайся. Жратву своим забери. Не нужно мне ничего.

— Ну как знаешь. Хочешь дохнуть с горя — дохни. Только никто тебя туда не заберет. Черная душа у тебя. Злая. Грязная. Ты и сама знаешь. Не ищи легкой смерти — ее не будет. Валяйся и оплакивай его…он бы не валялся.

Я расхохоталась как ненормальная, раскачиваясь на матрасе и придерживая руками верх живота, который разрывало после ударов Рика и было больно смеяться.

— Он бы пустил себе пулю в лоб. Что ты понимаешь, Сараааа? Кого ты потеряла? Ребенка? Что ты знаешь о потерях, мать твою, что ты пришла меня учить как оплакивать своих мертвецов7

Встала с матраса и пошла на нее, а она попятилась к выходу из клетки.

— Я потеряла все. Мать, отца, брата, любимого, дочь, свою жизнь, имя.

Ты не знаешь, что такое терять. Ты понятия не имеешь, что это значит.

Я думала, она испугается и убежит, но она даже с места не сдвинулась.

— Это ты ничего не знаешь. Не суди о других. Не меряй, кто и сколько потерял. Каждая потеря болит. Каждая. Только я не сломалась, а ты…

— А я да. Я сломалась. Уходи отсюда. Не носи сюда ничего.

Когда она ушла, я рухнула на тюфяк, и закрыла лицо руками. Слезы так и не появились, глаза еле открывались, ломило ребра, но меня это не беспокоило. Я ощущала только щемящую боль внутри. Непроходящую и настолько острую, что я не выдерживала и начинала выть, ударяясь головой о решетки. А потом вдруг замерла…сползла вниз на пол и затихла. Наступило странное отупение. Мне казалось, что я осталась без кожного покрова. С меня его срезали тонкими аккуратными лоскутками и, вскрыв мое тело на живую, достали все органы, кроме сердца. Его исполосовали и оставили истекать кровью. Только, к сожалению, от этих ран не умирают. С ними живут вечно.

«— Ты теперь принадлежишь мне. Твоя кровь — моя кровь. Твоя боль- моя боль. Твоя жизнь — моя жизнь. Я убью тебя, если ты меня обманешь. Я убью тебя, если ты будешь с кем-то другим, Бабочка.

— А я умру, если ты меня разлюбишь.

— Значит, ты бессмертная, Найса Райс»

Как сквозь вату услышала мужские голоса где-то совсем рядом. Они мешали мне погружаться в мою агонию, они возвращали меня в этот гребаный мир, и, если бы у меня сейчас было в руках оружие, я бы застрелила двух ублюдков.

— Уходим, Сенек, убираемся отсюда на хрен. Они повсюду. Они окружили лагерь и лезут на стены. Рик-сука уже свалил. Забрал своих и ушел через задние ворота на двух машинах. Нас обманули, блядь!

— Ты гонишь. Он не мог нас бросить.

— Бросил, мать его. Нас и баб бросил. Мясо запер в бараке. Не взял с собой. Они орут там, как резаные.

— Что делать будем? Не знаю…не знаю. Ворота пока их сдерживают. Но скоро треснут под натиском. Их там сотни. Я с вышки видел. Сотни, брат. Нам с ними не справиться. Какая-то мразь открыла ворота. Вот почему орала сирена!

Пошевелилась и приподнялась, в голове шум адский, и виски разламывает на куски.

— Давай попробуем через задние ворота, если их там меньше. За полигоном еще одна тачка.

— Она давно не на ходу. Бляяяяя, что делать?

— Я могу завести и прорвемся, а?

— А с мясом что?

— Так куда мы их? В машину не влезут…тут оставим.

— Там же дети.

— И что?

— Парочка точно мои.

— Так и мои тоже там. И этих, что свалили. Тебе больше всех надо?

— Я не мразь, ясно?

— А я мразь, значит?

— Заткнитесь. Оба!

Они замолчали, оборачиваясь ко мне.

— Она живая?

— Вроде живая. Орет там что-то.

— Хочет, чтоб мы заткнулись. Эй ты, мы тебе спать помешали? Так сейчас сюда дохлые ворвутся и живьем тебя схрумтят.

— Давай, ее выпустим. По фиг. Хакер дернул отсюда.

— Да ну ее. Может она в этой клетке целее будет.

— Может, лучше пристрелите, а?

— Еще чего — патронов мало. Да и руки марать на хер надо.

— Тогда валите, не мешайте.

— Ну смотри если передумаешь — вот.

Швырнул мне ключи от камеры, и они ушли. Я допила остатки спирта и откинулась обратно на тюфяк. Наверное, я уснула и провалилась куда-то в черноту. Я видела перед собой просто черный занавес. Он был вязким и насыщенным, как грязь. А потом из него начали доноситься голоса…точнее один голос — детский. Он что-то напевал. Очень знакомое. Я где-то это слышала. Тьма начала рассеиваться, и я увидела полуразрушенный дом, голос доносился из него. Я шла туда. На этот голос. А когда поднялась по ступеням, увидела девочку. Темноволосую зеленоглазую девочку. Она пела какую-то странную песенку, и я вспомнила — это военная песня. Она звучала у нас на полигоне, когда я была беременна, и я пела ее, убирая нашу с Пирсом комнату. У девочки в руках был плюшевый заяц. Она вдруг подняла голову и звонко спросила:

— Мама, ты за мной пришла? Ты долго меня искала? Я так ждала, что ты придешь. Мне говорили, что у меня нет мамы…а я все равно ждала. Ты ведь обещала папе…ты помнишь?

Попятилась от нее назад, обратно во тьму, а она руки ко мне тянет и плачет:

— Ты обещала папе…обещала папе…обещала…обещала. Я жду тебя…забери меня отсюда…мне страшно….ты обещала….не бросай меня…страшно…обещала…папе…папе…папе…

Вскочила на тюфяке, тяжело дыша, и из глаз ручьями потекли слезы. Впервые после смерти Мадана. Но Сара была не права: облегчения они не принесли. Это как сыпать солью на развороченные раны. Становится лишь больнее. Потому что я потеряла не только брата, но и мою девочку. Нелепо…так безобразно потеряла их обоих.

— Не обещала, — прошептала я и обвела клетку затуманенным взглядом, — я не обещала. Это ты просил… а я… я тебе не обещала. Но я буду искать…ты хотел, я буду искать и, если не найду, я вернусь сюда, чтобы остаться здесь с тобой навсегда. Я обещаю.

Бросилась к двери и дернула ее — заперто, упала на колени, отыскивая ключи, которые бросил один из конвоиров, вытирая слезы рукавом, дрожащими руками открыла замок. Рванула по лестнице наверх, выбивая каждую дверь на своем пути — мне нужно оружие. Мне нужен хотя бы нож, с голыми руками я на тварей не пойду. И ни черта. Кабинеты без мебели. Выскочила на улицу — все так же лупит дождь. Взгляд на забор, и дух захватывает от увиденного кошмарного зрелища, словно Преисподняя разверзла свою пасть и изрыгнула сюда самое адское зло, которое можно себе вообразить: твари лезут друг на друга, пытаясь перебраться через колючую проволоку. Кто-то висит на ней и дергает конечностями, а кто-то идет или ползет по земле в сторону бараков, откуда разносятся крики.

Твари. Они не спасли женщин и детей. Осмотрелась по сторонам, взгляд остановился на гаражах, сломя голову бросилась туда. Должен быть инструмент. Хоть какой-то. Он же и оружие. Забежала в помещение. Со стоном увидела голые стены, опустила взгляд и с облегчением выдохнула — прямо посередине гаража, возле старого военного джипа валялась монтировка. Видимо, бросили, когда второпях бежали с лагеря. Схватила и ринулась обратно. Ублюдки закрыли их на замок, который повесили на толстую цепь. Я подцепила замок и несколько раз дернула. Внутри барака истошно закричали.

— Это я. Мара. Я вытащу вас, давите на дверь, давайте все вместе — давите.

Посмотрела на забор и тихо выругалась. Не выходит сбить замок. Чееерт. Бросилась обратно в гараж к джипу. Наверное, это тот самый, который не заводился у Рика. Ключей нет. Выскочила из кабинки и снова по сторонам. Увидела нож — даааа. О да. Вспомним, чему меня учил Джен.

Сомкнула два провода, и машина заурчала.

— Да. Давай, родная. Давай!

Завелась. Я запрыгнула обратно в кабинку и на полной скорости выехала из гаража, оглядываясь на забор и на пошатывающиеся фигуры тварей, приближающиеся к бараку. Бросила заведенный джип и подбежала к запертым дверям.

— Отойдите как можно дальше. Прижмитесь к стенам.

Я снесла эти проклятые двери с первого раза. Когда увидела их испуганные лица, залитые слезами, увидела детей, жмущихся к ногам матерей, я вдруг почувствовала, что мне еще рано умирать. Я потом. Я позже.

В бараке оказалось так же двое мужиков: Штырь и еще один в очках, я даже не знала его имени.

— Времени у нас нет. Твари уже в лагере и идут сюда. Отбиваться от них нечем.

— Есть. Есть пару винтовок я прятала, — Сара вышла вперед.

— Потом попробуем достать. Самое безопасное здание в лагере?

— Лазарет. Там пуленепробиваемые стекла и бронированные двери. Это относительно новое здание из всех. В нем обосновалось начальство.

Я кивнула.

— Мы уходим отсюда к лазарету, забаррикадируемся там, пока они не уйдут. Будем жечь резину, чтобы заглушить для них наш запах. Штырь и ты, в очках, берите покрышки и бежим. У нас нет времени.

Я бежала позади всех, с монтировкой в руках, иногда оглядываясь назад и мысленно просчитывая расстояние от нас до тварей. Когда неживые почуяли нас, они стали более подвижными. Теперь они скачкообразно прорывались вперед.

— Быстрее. Бегите быстрее. Крикнула я, — сжимая сильнее монтировку. И опять внутри поднялась адская ненависть. Я хотела убить каждую тварь, распотрошить ее, вывернуть кишки наизнанку. Двое из них почти настигли нас, и я с наслаждением проломила им череп, пока Штырь взламывал дверь лазарета.

Когда увидела эти хлипкие стеклянные окна-витрины, в отчаянии застонала. Гребаный аквариум. Куда я пошла, зачем повела сюда людей? Неживые раздавят эти окна своим весом, как в лаборатории за стеной. Но искать другое убежище уже поздно. Мы ворвались в здание, и я закричала, чтобы они рассыпались по палатам и баррикадировались изнутри.

— Штырь, Очкарик, тащите столы, стулья, шкафы, заваливайте дверь. Быстрее. Лола, уводи детей вниз на лекарственные склады, там должна быть железная дверь с замком. Закройтесь там. Остальные помогайте им. Сара, жги резину, это может отбить запах.

— У меня нет зажигалки.

Порылась в кармане и швырнула ей зажигалку Мадана. Вместе с парнями и еще тремя женщинами мы таскали к двери все, что попадалось нам на глаза. Потом увидела за противопожарным стеклом баллон и топор. Выдохнула и разбила стекло, схватила топор. Обрушила его на деревянный стол.

— Ты что творишь? — крикнула Сара.

— Делаю вам оружие.

Я рубила ящики на продолговатые щепки с острыми концами, затачивала их посильнее.

— О, Боже. Они уже здесь. Господи….мамочкиии. Мамочкииии!

Я обернулась к окнам, и сама шумно втянула воздух. Меты облепляли стекло, как мухи, жались к нему и скребли когтями.

— Да, твари любят понаблюдать. Разогреть аппетит.

Усмехнулась я и бросила Саре деревянный кол.

— Лови — это твое оружие. Колоть в глаза или в голову. Иначе их не убить.

— Я не смогу, — запричитала самая молодая из девушек, когда я протянула ей кол.

— Жить захочешь — сможешь.

— О …нет…нет…Стекло трещит. Трещит…

Я смотрела, как по одному из окон идет тонкая трещина, и сильнее сжимала свой деревянный штырь, а потом я почувствовала, как у меня отнялись руки и ноги, и в горле застрял нечеловеческий вопль.

Он продрался сквозь толпу и прижался к стеклу раскрытыми ладонями, ярко-зеленые неоновые глаза светились, как две жуткие точки в полумраке.

— Это Неон, — прошептал кто-то хрипло.

А я уронила кол и медленно пошла к окну, задыхаясь и громко всхлипывая. Глядя на эту страшную копию…чувствуя, как клокочет в горле рыдание. Нееет. Пожалуйстааа, неет. О нееет, только не это!

Я подошла к стеклу, рассматривая то, что еще вчера было моим Маданом. Глаза затуманились от слез, когда неживой с таким родным лицом склонил голову к плечу, рассматривая меня жутким мертвым взглядом светящихся смертью глаз.

— Прячься, Мара, стекло скоро треснет.

А я уже не могла уйти. Я трогала его лицо пальцами через стекло — такое страшное и в то же время красивое. Все черты остались прежними, только глаза неживые. Голодные, как у дикого зверя. Повела пальцами вдоль скулы, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

— Стеклоооо трещит, Марааа. Уходи.

Но я их не слышала. Я увидела, как …он прижал руку к окну с другой стороны, как и я. Смотрит мне в глаза, и я не могу дышать. Оскалился, проводя когтями с отвратительным скрипом, и я отпрянула назад, почувствовав, как больно сжалось сердце. Это больше не Мадан. Это нечто, ужасно на него похожее…но это уже не он.

— Маааад, — всхлипнула и провела кончиками пальцев там, где к стеклу была прижата его ладонь.

Мет с зелеными глазами резко выпрямился, его зрачки вспыхнули еще ярче, и он обвел взглядом своих жутких собратьев, а я услышала странный звук, иной, похожий на утробное рычание — в тот же момент все твари отлипли от стекла и попятились назад. Я замерла, тяжело дыша, готовая к атаке. Но Неон развернулся к окну спиной и пошел прочь, прихрамывая и потягивая за собой левую ногу. Я закрыла рот руками, чтобы не закричать, а твари потеряли к нам интерес, они увязались за ним, в сторону бараков и склада, а я уже изо всех сил прижалась к стеклу и смотрела ему вслед. Мне казалось, я, обезумев, ору его имя, а на самом деле я так и не произнесла ни звука.

Глава 17

Марана

Меты ушли из лагеря. Осталось пару тварей, которых мы видели из окон, но запах горелой резины, видимо, все же их отпугивал от лазарета. Хотя не думаю, что их что-то могло напугать. Скорей всего, правильней сказать — вонь горящих покрышек их не привлекала. А еще мы старались не шуметь и разговаривать шепотом. Я не могу сказать, что я не думала обо всем, что произошло несколько часов назад. О том, как меты последовали за НеИм. Я не могла называть его больше Мадан. Он не был моим любимым. Осталась лишь похожая оболочка: ни души, ни сердца. Но все же там что-то произошло у стекла. Нееет, я не была столь наивна, чтобы предположить, что НеОн меня узнал (о да, теперь его кличка приобрела совсем иное значение и звучание), твари не умеют узнавать. Я видела, как дети грызли своих родителей, а родители бросались на детей. Меты не пробуждали во мне никаких сомнений в их отвратительных инстинктах и в том, что их телесная оболочка не носит в себе и десятой доли того, кем они были при жизни. От этого было намного больнее. Словно наблюдаешь акт адского вандализма и должен принимать в нем участие, калеча трупы уже умерших. Я помнила, как мучился Мадан. Я помнила об этом каждую секунду. А я ничем не смогла ему помочь…только смотреть и корчиться в агонии вместе с ним. Это самое страшное — безмолвно наблюдать за чьими-то страданиями и знать, что ты совершенно бессильна что-либо изменить. Смерть жестока в своей внезапности, а в моем мире она жестока втройне.

Скорей всего, он увел толпу от запаха…Но сам факт, что увел, сбивала с толку. Я не думала и не знала, что меты могут кому-то подчиняться. О том, что эта тварь украла тело моего брата, я пока думать не могла. И не хотела. Я сейчас думала о женщинах и о детях, которые верили, что я смогу их спасти. И я надеялась, что смогу, иначе, и правда, все напрасно. Все потери и смерть Мадана ни черта не значат. Когда твари исчезли из поля зрения, мы с Сарой вышли из лазарета и пробрались обратно к баракам. Она показала мне, где закопала несколько винтовок и стрелы с тремя арбалетами. Для нас это было не просто чудом, а даром свыше. Около часа я показывала, как пользоваться оружием и тренировала женщин. Детям мы дали колья, но я искренне надеялась, что им не придется ими воспользоваться, и мы сможем их защитить. Нам так же удалось вынести консервы со склада в столовой и пакеты с сухарями. Этих запасов хватит на несколько дней. Питьевая вода имелась в самом лазарете в двух небольших резервуарах в подвальном помещении. Ее привезли в бочках из колодца, который нашел Саган.

Ближе к вечеру Сара показала мне комнату Мадана. Оказывается, она убирала здесь все здание — это входило в ее обязанности. Нет, я не пришла сюда горевать и рвать на себе волосы. Я не могла сейчас этого позволить. Я приду сюда потом, когда освобожу всех этих несчастных или найду для них безопасное место. Приду и буду ломать ногти о стены и рыдать, уткнувшись лицом в его постель. А может, я свяжу из простыни крепкую веревку и вздерну себя на балке под высоким потолком. Я пока не знаю, что со мной будет, когда я позволю этой боли вырваться наружу и сожрать во мне все человеческое. Но пока что я не могла. Меня ждали эти несчастные женщины и их дети с испуганными глазами, полными отчаяния и веры в меня. Им надо было во что-то верить. Когда-то они точно так же верили Мадану. Они верили и Рику, но эта мразь их бросил. Теперь я знала, кто был вторым наемником. Кому поручили убить Неона, в случае если я не справлюсь. Но справилась не я…справились меты. Хотя, я сто раз прокручивала этот момент на крыше, когда Рик дал Маду свой пистолет, там было всего два патрона. А ведь тот ни разу не стрелял, и должна была остаться целая обойма. Ублюдок сделал это намеренно — оставил всего пару патронов, чтобы шансы брата сравнялись к нулю. И я уверена, что в центральном компьютере в лаборатории он намеренно уничтожил все файлы и перезапустил систему. Знал ли об этом Фрай? Скорей всего, нет, как и не знал, зачем я на острове. Значит, Рика вербовал не он, а само правительство.

Я осмотрелась по сторонам, не понимая, что именно хочу найти, но ведь должно что-то быть. Мадан выходил на связь с внешним миром. Я не верю, что он настолько верил Рику. Должно быть нечто, что мой брат скрывал даже от него. И это нечто здесь. В этой комнате. Я перещупала все стены, и половицы, посмотрела за окном и под подоконником — ничего. Пусто. Ни одной зацепки. Неужели вся связь происходила в присутствии Рика и с его старого планшета? Это так не похоже на Мадана. Он не мог настолько доверять. Я ведь слишком хорошо его знала. Мой брат должен был допускать шанс предательства даже от самых близких людей. Его ведь учил Джен, как и меня.

В бессилии осела на кровать и, закрыв глаза, уткнулась лицом в подушку.

Она все еще пахла им. И я застонала вслух, обхватила ее двумя руками и тихо заскулила, как раненая собака у вещей мертвого хозяина. Очень тихо, чтобы никто не слышал. Если бы я могла, я бы наплевала на всех и погрузилась в это болото безумия. И я сделаю это. Обязательно. Очень и очень скоро я смогу.

Запах…запах его волос и тела. От него ведет, как от полоски самого дорого и чистого наркотика, который скармливал нам Джен, когда хотел, чтобы мы расслабились после задания. Но это другой яд — от него закатываются глаза и трепещут ноздри, от него сердце рвется на куски, потому что это все, что осталось, и даже он не вечен. Он выветрится, его запах. Исчезнет со временем. Внезапно вскочила и бросилась к шкафу. Вытащила несколько футболок брата, стянула с себя грязные тряпки, нижнее белье и ушла под душ с его вещами. Быстро смыла грязь и натянула на себя его футболку и штаны. Закатала внизу, затянула посильнее поясом, чтоб не спадали. Хочу, чтобы его запах впитался в мою кожу. Хочу сдохнуть с его запахом. Вернулась в комнату и аккуратно сложила выпавшие вещи, поглаживая каждую кончиками пальцев, выпадая из реальности и вспоминая, как когда-то входила в его комнату и тоже трогала и нюхала его вещи. Это был любимый ритуал. Мы оба его обожали. Ведь Мадан делал то же самое. А бывало, он заставал меня за этим занятием и наказывал…Это было самое грязное и пошлое наказание в моей жизни, когда, глядя ему в глаза, я должна была растирать себя между ног его футболкой, ни разу не касаясь пальцами, а он жадно смотрел, как я извиваюсь, кончая, и закрывал мне рот ладонью, считывая мое наслаждение из закатившихся глаз, а потом забирал у меня из рук влажную смятую тряпку и подносил ее к лицу, закатывая свои глаза.

«Так пахнет Ад, Бабочка…мой персональный Ад имеет запах твоего оргазма».

А ведь мы были счастливы. Несмотря на все препятствия и стены между нами, мы во всем находили свое счастье. Во взглядах, в прикосновениях, в таких вот бесконтактных актах дикой одержимости. Я зарылась лицом в его вещи и глухо застонала. Как же я буду жить без тебя, любимый? Даже если и найду нашу дочь? Как я смогу открывать каждый день глаза, зная, что тебя нет?

Когда любимые уходят навечно, каждая вещь, принадлежавшая им, вдруг становится бесценной реликвией. Даже самая грязная или невзрачная, самая дешевая и простая вдруг превращается в несметное богатство. Я засунула футболки обратно на полку и замерла. Задняя стенка шкафа слегка была сдвинута в сторону. Тут же запекло в затылке и захватило дух. Отодвинула толстую фанеру и нашла тайник. Планшет, сотовой телефон, флешка, пистолет и портсигар с орлом и символикой подразделения, которого уже давно не существовало.

Я достала его дрожащими руками и приоткрыла крышку, выдохнула, увидев там синие засушенные цветы раона. Несколько секунд поводила над лепестками кончиками пальцев, боясь прикоснуться, а потом сунула портсигар в карман. И не нужны слова. Иногда признания лежат на самых видных местах, а иногда они спрятаны, ждут, чтобы их нашли, и это не письма — в них нет ни единого символа, и все же они кричат так оглушительно, что все несказанное вспыхивает на сердце яркими кровавыми полосами воспоминаний. Я оглянулась на дверь и включила планшет. Тут же замигал запрос ввода пароля. Инстинктивно ввела «Бабочка» и планшет разблокировался. Улыбнулась — как же ты предсказуем, Мадан Райс. Появилось изображение чата и кнопка запуска онлайн трансляции, нажала на нее. Выдохнула и быстро написала.

— Я — Марана и я хочу…

Мне ответили мгновенно.

— Мы знаем, кто вы такая, Найса Райс. Мы ждали, когда вы выйдете на связь. Неон говорил, что, если что-то пойдет не так, вы его замените.

Пальцы дрогнули, и я закусила губу. На экране появилось изображение мужчины лет пятидесяти с седыми волосами на висках.

— Командор Тейлор, заместитель главы Сопротивления и непосредственный начальник Неона.

— Неон мертв, — написала я, потому что сказать этого вслух не могла.

— Не совсем мертв, верно, Найса?

Я кивнула, стискивая челюсти и стараясь дышать ровнее.

— Откуда вы знаете?

— У нас мало времени. Я расскажу вам вкратце о вирусе ВАМЕТА и кое-что покажу. Нам нужна ваша помощь. Без вас операция по уничтожению метов не может завершиться, и виновные так и не будут наказаны.

— Меня не волнуют ваши виновные и ваше сопротивление. Меня волнуют люди на острове и моя дочь.

Тот, кто назвался Тейлором обернулся на кого-то, находящегося внутри помещения. Для меня его собеседник оставался в тени.

— Давайте я вначале расскажу вам то что хотел, а потом я буду готов выслушать ваши условия. Мы были уверены, что они появятся, и готовы выполнить любую вшу просьбу.

Я кивнула и снова оглянулась на дверь, прислушиваясь ко звукам внутри здания.

— Вирус ВАМЕТА разработан самим правительством. Вначале это была весьма безобидная разработка, которая должна была улучшить навыки солдат на уровне изменения генетического кода подопытных. Затем Советник взял опыты и разработки под свой контроль и искусственно создал утечку вируса как раз накануне перевыборов. Он не предполагал, что вирус выйдет из-под контроля. А потом…потом это все стало ему на руку. Он смог взять в свои руки всю власть над нашей Республикой так как меты подчиняются ему. Он может ими управлять. Любой из императорской семьи может управлять метами. В сам вирус внесены молекулы ДНК Советника и его родного брата. Это значит, что на них меты напасть не могут. Теоретически. Проведены опыты и проверки, и все они показали, что меты принимают их за своих и не бросаются, чтобы утолить свой голод.

— К чему мне знать, как подействовал вирус на императорскую семью? Мне по фиг. Мне плевать, кто виноват на самом деле. Мне уже на все плевать. Заканчивайте вашу демагогию и ближе к делу.

— Смотрите.

На экране выскочил скриншот с синими точками по периметру острова с северной стороны за оранжевой чертой.

— Эти точки — это меты. Снимок был сделан со спутника корпорации и перехвачен нашими людьми.

— У вас запоздалые сведения. Все твари уже давно вырвались из-за стены и рассыпались по всему острову.

— Включите сотовый телефон и войдите там в приложение интерактивной карты.

— У меня нет времени на эти игры!

— Войдите в приложение, Найса!

Я со злостью включила телефон. Упрямые сукины дети не понимают, что я не Мадан, и им меня не завербовать. Мне плевать на правительство. Если я выживу и вернусь на большую землю, я лично убью и Императора, и Советника. И плевала я на сопротивление и их задания.

Экран сотового замигал и включился, и я нажала на приложение со значком «ВИ», о котором говорил Тейлор. На секунду нахмурилась и перевела взгляд на скриншот. В приложении в режиме реального времени восемьдесят процентов точек сменили цвет на зеленый.

— И что это означает? — тихо спросила я, а у самой тревожно пульсирует в висках от догадки, в которую невозможно поверить. У меня на глазах все они двигаются за самой яркой, как магниты. Куда она, туда и они. Притом синие точки прямо у меня на глазах меняют цвет.

— Яркая точка — это мет, который был Маданом Райсом. Он управляет ими. Вы понимаете?

— Нет, — так же тихо ответила я, — при чем здесь мой брат? Какое отношение он имеет к императорской семье?

— Он не ваш брат. Мадан Райс — сын императора. И об этом знает лишь сам император и Советник. А теперь и мы с вами.

Я выронила планшет на кровать и со свистом втянула воздух. Еще и еще. Задыхаясь. Вздрагивая всем телом. Твоюююю ж мать. Это не просто жестоко — это настолько жестоко, что мне захотелось выстрелить себе в голову. Выхватить пистолет из-за пояса, дернуть затвор, приставить к виску и вышибить себе мозги. Я узнаю об этом сейчас? Сейчас, когда все закончилось вот так? Когда мы…когда я его потеряла? Когда я не могла себе позволить сказать вслух о своей любви, прикасаться к нему при всех? Когда нас проклинал каждый, кто хотя бы предполагал связь между нами? О Боже. За что? За что ты нас так наказал обоих? В чем мы провинились перед тобой? Лучше бы я этого никогда не знала…

— Найса, я понимаю, что эта новость поразила вас, но выслушайте меня дальше. Сейчас не к месту эмоции и страдания, хотя мы прекрасно их понимаем. У нас мало времени, как вы знаете сами. Нам нужно, чтобы вы отправились в южную часть острова. Там есть еще одна лаборатория. Нам нужны доказательства. Без них мы не сможем свергнуть правительство на законных основаниях, а простой мятеж — это не то, чего хочет новая организация Сопротивления. Нам нужна ваша помощь, Найса.

— Понимаете? Что вы, мать вашу, понимаете? Кто это — мы? Да пошли вы! — швырнула планшет и закрыла лицо руками, — Идите к дьяволу. А мне нужен живой Мадан. Живооой. Это вы понимаете? Живой…Вы можете мне его вернуть?

— Нет. К сожалению, его вернуть уже не сможет никто.

— Тогда оставьте меня в покое. Я не буду вам ни в чем помогать.

— А ваша дочь? Разве она вам не нужна? Дочь, которая родилась не от запретной извращенной связи и имеет полное право носить фамилию своего отца открыто? Отца-героя? Разве вы не хотите ее найти?

— Она пропала без вести. Вы ее не найдете. Это все надежды, с которыми я давно распрощалась. Я не живу розовыми мечтами.

— Мы будем ее искать. У нас больше шансов это сделать, чем у вас.

Закрыла глаза, борясь с едким желанием им поверить, но и Мадан обещал мне, что мы найдем ее вместе, обещал, что никогда меня не оставит. Он обманул. Так же он мог обмануться и в своих предположениях, что Дана жива. Я уже боялась надеяться.

— А люди? Допустим, я сделаю, что вы хотите, но вы не найдете мою дочь. Что будет с людьми на острове? Здесь есть маленькие дети.

— Когда случится переворот, а он случится, как только у нас появятся улики, мы вышлем на остров вертолет, и вас всех заберут оттуда.

— Почему я должна вам верить?

— Потому что у вас нет выбора и потому что только мы можем найти Мадану Райс. Ведь ее полное имя — Мадана, верно?

— Верно, — подтвердила я, — что от меня требуется?

— Возьмите несколько человек и пробирайтесь к южной части острова. Интерактивная карта покажет вам, насколько меты близки к вам. В сотовом телефоне есть маячок. В приложении войдите в настройки и включите его. Вы станете видны на карте. Я буду с вами на связи постоянно. Координировать ваши передвижения. Вам нужно войти в лабораторию на территории базы Фрайя и скачать для нас все файлы с записью трансляций уничтожения игроков за стеной, переводов денег, отправки контрабанды с наркотиками и приказы самого Советника об уничтожении игроков. Это одна из важнейших улик, которые мы предоставим в суде.

— Если со мной что-то случится, найдите мою дочь и позаботьтесь, чтоб она знала, кто ее родители, а еще вывезите отсюда всех, кто останется в живых.

— Мы принимаем все ваши условия. Выключите планшет. И будьте только на сотовом. Вставьте наушник. Он прилеплен клейкой лентой с обратной стороны аппарата. Так вы сможете постоянно быть с нами на связи. Удачи.

* * *

— Мне нужно, чтобы вы закрылись здесь со всех сторон, чтобы продолжали жечь резину и наблюдать за входами и выходами. Если возникнет опасность, идите в подвал и закройтесь там. Запасов должно хватить на несколько дней. Система вентиляции работает превосходно. Я постараюсь вернуться побыстрее.

— Куда ты? — спросила Сара.

— Я должна кое-что сделать, и за это нас вытащат из этого ада. Пришлют за нами вертолет.

— Не ходи одна, — попросила Лола и сжала мои руки прохладными ладонями, — возьми с собой кого-то.

— Одна я справлюсь намного лучше. Поверьте.

И это было правдой. Одна я была способна на многое. Джен обучал меня быть именно одиночкой и рассчитывать только на себя. Любая помощь мне могла помешать.

— Штырь, отвечаешь за девочек головой, ясно? Докажи всем, что ты не мясо. Очкарик, тебя это тоже касается. Когда мы выберемся отсюда, никто не узнает, кем вы здесь были, зато многие узнают, какой подвиг вы совершили и в каких условиях выживали. Помните это.

Штырь быстро кивал, а очкарик сказал, что его зовут Том, и у него есть девушка на материке.

— Вот и хорошо, Том. Ты справишься и вернешься к своей девушке. Она будет тобой гордиться. Как стрелять из лука, помнишь?

— Помню.

— Вот и молодец. А куда стрелять?

— Тварям в голову или в глаза.

— Отлично. Все будет хорошо.

* * *

Из лагеря я выехала на том самом джипе, проверяя по карте, где находятся твари и какой дорогой лучше всего ехать в сторону базы. Судя по точкам, расползающимся по периметру острова, на юге начался апокалипсис. Там сейчас эпицентр хаоса. Все меты рванули именно туда вместе с НеИм. А точнее, он повел их туда. В голове пульсировали мысли о том, что сказал мне Тейлор, но я сейчас не могла осознать. У меня не хватало сил, чтобы переварить эту новость. Потому что она сводила с ума и делала все наши страдания бессмысленными. Она делала их до уродства жалкими и ненужными. И если я начну тонуть в этом адском, отчаянном разочаровании, это будет конец всему. Я помнила, во что превратилась, когда узнала о его смерти в первый раз.

Я заглушила джип в нескольких метрах от заграждения с колючей проволокой и снова глянула на карту. Твари орудуют на самой базе. Увеличила изображение, и на карте замигали обозначения. Лаборатория находилась прямо у кромки леса с левой стороны.

Появилась бегущая строка.

— Желтые точки — это люди. Ваши противники. Будьте осторожны и с ними тоже.

Проследила взглядом за точками и вздрогнула, когда увидела, как несколько зеленых окружили желтую и поглотили ее. Осторожно двинулась в сторону лаборатории, вскинув руку с арбалетом и прижав его к плечу, оборачиваясь по сторонам. Теперь я видела трупы игроков и солдат на земле. Бросала взгляды на карту, чтобы понять, мертвецы ли это или зараженные. Я уже понимала, что меты не обращают кого попало, и заражение случается, если им просто не дали добить жертву. У тех, кто именно был мертв, отсутствует сердце — любимое лакомство неживых. Пока я ехала в джипе, Тейлор рассказывал мне об эксперименте, его последствиях и что именно происходит, когда мет нападает на человека. Почему так же невозможно контролировать обращения, но в то же время многие умирают, а не становятся неживыми.

Нескольких тварей я пристрелила из арбалета и обмазалась их кровью чтобы заглушить собственный запах.

Теперь я стала только Черной Гадюкой. Ни грамма Найсы. Я выполняла задание и четко шла к своей цели, не брезгуя ничем. Я переключила свой мозг на уничтожение. И боль потери отошла пока на второй план — она стала моим союзником. Управляя ею, я могла упиваться смертью противников и впитывать в себя их страдания и набраться сил для того, чтобы выжить. Моральных сил. Физических мне хватало всегда. Моя подготовка была безупречной. Спасибо ублюдку-Джену. Он умел взращивать машины смерти.

Со стороны лагеря доносились дикие крики, раздавались выстрелы, гремели взрывы. Взлетали на воздух бочки с горючим. Я старалась незаметно двигаться к зданию и не привлекать внимание. В такой панике, которая царила здесь, это было совершенно несложно. Люди бежали врассыпную в лес. Им было плевать на меня. Они обезумели от ужаса. И я уже знала почему: ведь от игроков скрывалось существование тварей за стеной. Да и зачем еде сообщать о ее предназначении. Рика я увидела возле склада, он вытягивал оттуда мешки с едой и грузил в кузов машины. Куда он собирался рвануть с ней, мне было неизвестно, но он явно планировал где-то укрыться с парочкой своих плебеев и переждать местный апокалипсис. Умная хитрая тварь, которая умудрялась выживать в любых условиях. Надеется потом выбраться с острова целым и невредимым.

— Эй, падаль, куда собрался? Ничего не забыл?

Он обернулся с полным недоумением на лице, когда стрела проткнула ему одно плечо, потом другое, потом ноги. Пригвоздила его к машине. Его товарищи сбежали, едва я выпустила первую стрелу. Судя по всему, они решили, что своя шкура дороже.

— Стреляйте в нее, ублюдки. Ааааа…стреляйте в нее. Освободите меня.

— Мало патронов, прости, Рик. Ты уже и так не жилец.

— Сука. Не подходи ко мне!

Я заткнула ему рот его же шапкой, запихнув ее так глубоко, что на его глазах выступили слезы.

— Что такое? Тебя предали? — с улыбкой спросила я и погладила его по щеке, — Неприятно, правда? Такие же продажные суки, как и ты. Они даже утащили один мешок с едой, Рик. Еда оказалась намного нужнее, чем твоя вонючая шкура. Зато меты будут рады тебе. Очееень рады.

Я рванула на нем рубашку и сделала несколько надрезов на груди, чтобы запах крови привлек метов. Он мычал и пучил глаза. Я даже дала ему сказать пару слов — Рик предлагал мне поделиться добычей, уверял что может вытащить меня с острова. Я больше не закрывала ему рот, а тащилась от его воплей, постанывая от наслаждения, наблюдая как меты жрут его живьем, отгрызая конечности. Впервые я получила такое удовольствие от чьей-то смерти. Сродни оргазму. Этому Джен меня не учил. Оно пришло само. Сейчас. В эту самую минуту, когда подыхал тот, кого Мадан считал своим другом.

В лабораторию я пробралась почти без приключений. Ее уже никто не охранял. Все либо разбежались, либо были сожраны метами. А я разжилась двумя автоматами и теперь чувствовала себя намного уверенней с лентой патронов на поясе и двумя «дурами» в руках. Я признала, что все же брат был прав, огнестрельное лучше любого арбалета. Жаль, я не могу сказать ему об этом, чтобы увидеть самодовольную улыбку на полных губах. Очутившись в холле лаборатории, я включила чат с Тейлором и поправила мини-наушник в самой раковине уха.

— Я в лаборатории. Где именно находится центральный компьютер?

— Видим вас. Поднимайтесь наверх по лестнице в правый сектор. Вы увидите помещение с герметизированной дверью. Она закодирована. Код на флешке. Вставьте ее в замок и дверь откроется. Информацию сбросите на нее же и всунете ее в телефон. Он мгновенно ее считает. Будьте осторожны, меты повсюду.

— Буду. Вы получите вашу информацию, не беспокойтесь.

— Мы уже начали поиски вашей дочери. Вы можете оставаться с нами на связи онлайн.

Кивнула сама себе, скорее, потому что так чувствовала себя намного уверенней. Мне не помешает пара лишних глаз, готовая подсказать, где «мины» и где «пропасть», особенно когда идешь вслепую. Поднялась по лестнице на второй этаж, свернула за угол, прислоняясь к стене и сканируя коридор.

— Здесь пока чисто. В здании три твари, они на первом этаже. Не думаем, что идут за вами, скорее, учуяли запах трупов или раненых. Продолжайте двигаться в указанном направлении. Лорн, проверь сервер, нет ли отслеживания информации, и наблюдай за всеми тварями.

Я медленно двигалась по коридорам и вспоминала, как проклятый предатель Рик рассказывал, что все лаборатории идентичны, он был прав. У меня возникло дежа вю и от воспоминаний потряхивало, а по спине катился пот градом. Достигла герметизированных дверей и сунула флешку в разъем. Двери отворились, пропуская меня внутрь и тут же закрываясь обратно.

— Что теперь?

— Входите в компьютер. Все коды на флешке. Она сама взломает систему. На ней теперь все данные с лаборатории. Вирус-паразит считал всю инфу.

— Почему вы не сделали то же самое в другой лаборатории?

— У нас не было к ней доступа. Система упала при нашествии тварей. Взять ее под наш контроль было невозможно, и ее перевели на автономный сервер.

Я сунула флешку в компьютер и села в кресло, положив автомат на стол.

— В здании пять метов и два человека. Один из тварей — сам носитель. Они не смогут сейчас войти в лабораторию, но будьте осторожны, мы не знаем, кто из людей пожаловал к вам в гости.

Я схватила сотовый и впилась взглядом в карту. Яркая неоновая точка двигалась по зданию. Как и две желтые. Бросила взгляд на дисплей компьютера — индикатор считывания информации стоял на шестидесяти процентах.

Снова посмотрела на интерактивную карту, наблюдая за той самой точкой, невольно касаясь ее указательным пальцем.

«— Я люблю тебя, ведьма.

— Скажи это еще раз.

— Ведьма.

— Нет, не это.

— Я люблю тебя, Бабочка. Пи***ц как сильно я люблю тебя.

— Тебе бывает больно?

Перестает улыбаться и спрашивает на полном серьезе.

— От чего…?

— Когда я думаю о том, как безумно люблю тебя, мне становится больно вот тут.

— Мне не просто больно, я подыхаю от этой боли.

— Так тебе и надо, Мадан Райс. Люблю, когда тебе больно».

— Какие гости. Ничего себе. А я думал тебя пустили в расход, куколка.

Я резко обернулась и сжала автомат в руках, но мне в лицо уже смотрело дуло пистолета, и сам Фрай прищелкнул языком. Я не слышала, как отворилась дверь. Не слышала, потому что она была бесшумной, а я погрузилась в воспоминания. Тейлор молчал, а я накрыла сотовый рукой, чтобы Фрай его не заметил.

— Автомат опусти или голову отстрелю. Ооооо, да мы тут не просто так. — бросил взгляд на экран компьютера и индикатор с процентами, — Неужели вербанули? — он расхохотался.

— А тебе не все равно? Чего шкуру свою не спасешь?

— Они меня не тронут. Я закодирован.

— Неужели?. Как интересно.

Я бросила взгляд на дисплей, и там оставалось еще двадцать три процента.

— Это не бездумные твари…ты ведь даже не знаешь, что это такое, а это солдаты, детка. Ими тоже кто-то управляет. Пришло время покидать остров и зачистить здесь за собой. Видишь вот эту штуку?

Он указал пальцем себе на шею, и я заметила на ней железную пластину, вживленную прямо под кожу с двух сторон, и бегающие на ней неоново-синие точки.

— Эта штуковина внушает им, что я один из них. Теперь ты понимаешь, что все вы здесь были обречены?

— Я понимала это с первого дня, как сюда попала.

— Какое умное мясо. Как это Неон тебя упустил? Или надоела ему? Давай, поиграем, куколка. Ты вытащишь флешку и отдашь мне, а потом разденешься, и я отымею тебя на этом столе. Если мне понравится — ты останешься в живых, и я даже возьму тебя с собой, а если нет, то твои мозги украсят экран компьютера.

— Соблюдайте спокойствие. — раздался голос Тейлора в наушнике, — К вам приближается носитель и три твари. Будьте на чеку. Возможно, это ваш шанс уйти оттуда живой. Не забудьте флешку.

Глава 18

Марана

Я медленно встала из-за стола, поворачиваясь к нему лицом и спиной к экрану компьютера.

— Любишь грязных и потных женщин, Хен? Не из брезгливых?

— Война, детка. Футболку сними. Хочу на сиськи твои посмотреть. Они меня еще тогда возбудили.

«— Будьте готовы, через минуту меты будут у двери.

— Андерс, носитель меняет цвет, что за…»

Я, тяжело дыша, продолжаю смотреть на Хена, вытаскивая футболку из штанов.

— Ты что мне тут стриптиз собралась устроить? Живее. Мы не в клубе.

Одной рукой продолжает держать меня на прицеле, а другой дергает ремень своих штанов. Если Тейлор слышит Фрайя, то он знает, что твари на него не набросятся — они набросятся на меня. Когда увидела в проеме двери НеЕго, сердце заколотилось в самом горле. Стоит позади Фрайя и смотрит страшными глазами на меня. Как два лазерных луча, поблескивают и меняют тональность: от ярко-зеленой, до бирюзовой. Хен его не видит, он смотрит на меня и тянет змейку ширинки вниз. Мне кажется, это звук настолько громкий, что у меня закладывает уши, и я боюсь сделать вздох, чтобы не спугнуть Фрайя и чтобы он резко не обернулся к тому, кто стоит у него за спиной.

— Давай, сука, снимай майку. Сейчас!

В ту же секунду НеОн набрасывается на командора и вгрызается ему в шею. Раздается дикий вопль, и я в ужасе хватаю автомат, а сама, как заворожённая, смотрю, как жуткие клыки кромсают горло Хена, и тот пытается кричать, а вместо этого у него в горле клокочет кровь и брызгает фонтаном на пол.

«— Убирайте носителя, вытаскивайте флешку и уходите. Быстрее!».

Я дернула затвор автомата, глядя как НеОн отшвырнул еще дергающегося Фрайя на пол и другие меты набросились на него, чтобы «доесть». Мне казалось, в гробовой тишине я слышу только их чавканье и собственное сердцебиение. Мет приближается ко мне этой жуткой походкой неживого, а я хочу закричать и не могу, только дыхание шумно вырывается из приоткрытого рта, а пальцы сильнее сжимают автомат. Именно в эту секунду я поняла, что не смогу в него выстрелить даже теперь, когда он иной. Может быть, в этом и есть свой особенный смысл — быть убитой им или стать такой же, как и он?

«— Носитель сменил цвет на неоново-красный при приближении к ней. Я это записываю. Вы видите? Точка окрасилась в цвет маячка, реагирующего на ее сердцебиение.

— Найса, не шевелитесь. Мы не знаем, что это означает. Нужно было стрелять раньше. Теперь не двигайтесь».

НеОн приближался ко мне, а я перестала дышать, глядя на зеленые стекла глаз. Как будто они обладают силой гипноза, и я не могу оторваться. По его подбородку стекает кровь Фрайя, и ею вымазана его шея, тонкие струйки стекают за ворот рубашки.

— Мадан, — прошептала тихо.

Он остановился и склонил голову к плечу, рассматривая и прислушиваясь.

«— Невероятно, но он кажется реагирует на звук ее голоса. Точка мигает в такт слогам.

— Найса, продолжайте с ним говорить».

— Ты меня слышишь?

Я не вижу никаких эмоций на лице. Оно, как застывшая маска: ни один мускул не двигается, и не моргающий взгляд заставляет холодеть от ужаса. Подошел еще ближе, почти вплотную, и я зажмурилась, затаив дыхание. От него несет падалью, кровью и едва уловимо сквозь этот смрад пробивается его настоящий запах. Он есть. Он все еще остался с ним. Защемило внутри и обожгло глаза с такой силой, что я невольно вздрогнула.

«— Охренеть. Он ее обнюхивает и не трогает. Вашу ж мать. Это вижу только я или вы все?!

— Лорен, не ори. Это видят все. Найса, попробуйте пошевелиться».

Почувствовала, как что-то ледяное тронуло мою щеку, и медленно открыла глаза. От страха дрожали даже мои ресницы. А НеОн поднес прядь волос к своему лицу и обнюхивал ее, как зверь. Он не человек. Не мой Мадан. Я не должна чувствовать внутри трепет надежды. Ее нет. В этой обители дьявола ее даже быть не может.

«— Говорите с ним. Не молчите».

— Мад…чем они пахнут, мои волосы? Помнишь?

Резкий взгляд мне в глаза, и снова дух захватило от страха. Выпустил прядь волос и не шевелится.

— Ты когда-то говорил, что они пахнут дождем.

Осторожно вытащила флешку и сунула в карман. Медленно отошла от него, не делая резких движений, а он разворачивается вместе со мной всем корпусом и склоняет голову снова в характерном движении метов с потрескиванием позвонков. И вдруг утробно зарычал, скаля жуткий окровавленный рот с клыками-лезвиями, а я вскрикнула и обернулась. Задыхаясь от ужаса до слез. И в то же время с удивлением глядя, как другие меты отступают назад. Снова повернулась к нему и нахмурилась, сердце начало биться еще чаще.

— Ты…ты меня защищаешь? Да? Мне ведь не кажется?

«— Меты не разговаривают и не являются разумными. Они, как машины, управляемы. На данный момент носитель полностью контролирует их инстинкты, и он же ведет их к еде и в надежное укрытие. Сам же носитель неуправляем никем», — голос Тейлора слегка вырывает из оцепенения.

Я попятилась к двери, и в этот же момент раздался тот самый мерзкий звук, которого я так боялась, «мммсссмм». И издал его НеОн, наклоняя голову и глядя на меня исподлобья. И я уже знала, что это означает угрозу.

— Он не дает мне уйти.

— Мы видим.

— Что мне делать?

— Пока не знаем. Наши работники наблюдают за вами в режиме онлайн, но у нас нет ни одного ответа.

НеОн вдруг развернулся ко мне спиной и пошел в сторону выхода из помещения. Выдохнув с облегчением, двинулась осторожно следом, но, когда хотела свернуть к лестнице, увидела, как мет пригнулся, словно перед прыжком, и снова зашипел.

Страх смешивался с каким-то отчаянным чувством непонимания, что происходит. Ведь здесь сейчас что-то происходит. Он не трогает меня. И это уже не случайность. Тогда как он может быть неразумным?

«— Вставьте флешку в сотовый, Найса. Нам нужна информация и чем быстрее, тем лучше. Советник грозится открыть стены по всему материку.

— Сначала дайте мне сведения о мой дочери.

— Мы ищем. Но если меты вырвутся на улицы, у нас практически не будет шансов».

Я понимала, что мной манипулируют, притом открыто и даже не скрывают этого, но кроме них, больше никто не мог дать мне не то что надежду, а даже намек на нее. Вставила флешку в сотовый и сунула в карман, продолжая смотреть на мета.

— Твари вернулись в лагерь мятежников, окружили лазарет.

Услышала задним фоном голос того, кого Тейлор называл Лореном, и глаза расширились от понимания, что неживые учуяли женщин и детей, а по стеклам пошли трещины. Они могут ворваться в здание, и я совсем не уверена, что Штырь и Том справятся с нашествием. Сделала шаг в сторону, и мет снова издал жуткий звук, глаза засветились еще ярче. Вскинула автомат, целясь прямо в голову. Несколько секунд немого молчания, и я смотрю в стеклянные глаза, которые застыли на моем лице. Руки опустились. Не могу. Не сейчас…

И я бросилась к лестнице, не обращая внимание на шипение и оскал НеЕго. На улицу, в поисках машины. Несколько раз обернулась и увидела, что НеОн следует за мной теми рывкообразными прыжками, от которых дрожь ужаса проходит судорогами по всему телу. Но если бы он хотел меня убить, разве не сделал бы этого раньше?

— Почему вы не выстрелили?

— Какая разница? Вы получили вашу информацию? Ищите мою дочь и высылайте за людьми вертолет.

Остановилась во дворе, усеянном трупами, стараясь не смотреть на чавкающих тварей, раздирающих своих жертв на куски. Поискала глазами машину и бросилась к военному джипу с пришпиленным моими стрелами Риком. Заскочила в него и повернула ключи, даже не думая снимать труп ублюдка. Машина взревела и дернула с места. Я сильнее надавила на газ и вдруг услышала удар в кузове. Вздрогнула и вдавила педаль газа сильнее, взгляд в зеркало заднего вида и так же шумно выдохнула — НеОн сидел там на четвереньках и не двигался, его не швыряло даже на поворотах.

Машина влетела на территорию лагеря, и я направила ее в сторону лазарета.

Но твари столпились не там, они окружили полувысохшее дерево, на котором сидела Лола — ее развевающиеся светлые волосы я увидела издалека. Меты прыгали с вытянутыми руками, пытаясь схватить ее за ноги, и я слышала, как она кричит. Твою ж мать. Какого дьявола ты вышла из здания? И только потом я заметила, что она там не одна — с ней ребенок.

Я видела, как Лола подтянула ребенка выше, когда меты начали залазить друг на друга, пытаясь ее достать скрюченными пальцами. Ветка под женщиной дернулась, и я в ужасе схватилась за горло.

Твари облепили дерево со всех сторон, как живой и копошащийся разноцветный нарост, и, когда я надавила на тормоза, они все, обернулись ко мне. Ну вот и все. Приехали.

— Марааааа! — закричала несчастная, — Помоги нам. Ветка сейчас сломается!

Я обернулась на двери лазарета и на женщин, которые смотрели в окна на происходящее. Все, что я могу сейчас сделать — попытаться отвлечь тварей на себя. Но вряд ли это что-то даст. Они разделаются со мной и вернутся обратно. У нас есть шанс, если Лола успеет вместе с ребенком добежать обратно до лазарета, пока неживые будут гнаться за мной. Посмотрела в зеркало и вздрогнула, встретившись с неоновыми глазами. Они все так же, не моргая, смотрят на меня или даже сквозь меня. Если он не даст им гнаться за мной, они вернутся к дереву намного быстрее. Я вылезла из машины и, достав нож из-за пояса, полоснула себя по руке. Свежая кровь затруднит ему контроль.

— Эй, уродливые ублюдки, хотите жрать?

Алая капля, как в замедленном кадре, упала на землю, и меты, зашипев, бросились ко мне. Я слышала рычание НеЕго, но в этот раз твари учуяли кровь и рвались вперед с жутким шипением и округлившимися голодными глазами. Они напоминали стадо ополоумевших, одержимых людей из фильма ужасов.

Все произошло как-то неожиданно. Меты вдруг остановились, как в копанные, и с жутким утробным завыванием принялись раздирать себе грудные клетки. От отвращения и шока я застыла на месте. Я видела, как рвется серая плоть, как скрюченные пальцы выдирают сердца и швыряют на землю, а потом сами тела падают замертво. Обернулась на носителя: он стоял, расставив ноги, и, не шевелясь, смотрел на них, его глаза не просто светились, от них исходили яркие лазерные лучи. Они отражались в глазах остальных метов, словно гипнотизируя их. Когда все закончилось и твари с развороченными грудинами попадали у дерева, заливая все темно-зеленой кровью, я посмотрела на открывшиеся двери лазарета и выбежавшего из-за них Штыря с арбалетом. Он прицелился, а я закричала:

— НЕЕЕТ. И вскинула руку с автоматом — Нет. Не стрелять. Не стрелять в него!

— Отойди. Я убью тварь!

— А я убью тебя!

Штырь продолжал целиться, и я выстрелила автоматной очередью у его ног. Взметнулась земля со свистом, и он уронил арбалет. Вот так. Не нужно со мной играть в героя. Обернулась и увидела, как НеОн уходит в сторону бараков, все так же волоча за собой ногу. Подавила дикий порыв броситься следом. Стиснула руки в кулаки и медленно пошла к лазарету, чувствуя, как по спине и по лицу течет холодный пот. Я так и не поняла, что только что произошло. Я бы назвала это чудом…но все было слишком ужасно и омерзительно, чтобы им быть. Скорее, отвратительный и нескончаемый кошмар.

Лола подбежала ко мне и обняла за шею. Они все обнимали меня и целовали, а я стояла у здания лазарета неподалеку от горы мертвых метов и чувствовала себя такой же мертвой, как и они. С той разницей, что им не больно, а я сгораю в адской агонии.

— Получилось? — спросила Сара.

Я кивнула.

— Они скоро пришлют за нами вертолет. Нужно только продержаться несколько дней, — устало сказала я.

— Не пришлют. В подвале…там был телевизор. Штырь его настроил. Больше нет материка. Меты вырвались из-за стен. Они жрут людей в прямом эфире. Нам больше некуда возвращаться, Мара.

— Найса, вы меня слышите? — голос Тейлора врезался в сознание, заставляя вздрогнуть, — Ваша дочь погибла в авиакатастрофе несколько лет назад. Все, что мы нашли, это записи в архиве. Мне очень жаль.

Я перевела взгляд на лицо Лолы и почувствовала, как немеет затылок и темнеет в глазах. Она все еще продолжала говорить о том, что меты заполнили улицы городов и нам больше некуда возвращаться. Они все ждали от меня каких-то ответов, а я свои ответы уже получила, и мне казалось, что я падаю. В какую-то черную пропасть.

— Идите в здание, я скоро приду. Идите в здание и уберите с улицы детей. В любой момент здесь могут появиться твари в еще большем количестве. На базе не осталось живых. Мы — единственная еда.

Когда они скрылись за дверью лазарета, я вернулась к машине и сползла на землю, запрокидывая голову и глядя на звездное небо. Меня одолела смертельная усталость. У меня больше не осталось сил ни на что. Боль начала захлестывать с новой силой, и надежда, умирая, сжигала мне внутренности. Все. Больше я никому и ничего не должна.

— Найса?

— Что вам еще надо? Вы разве не получили, что хотели? Я жду от вас вертолет. Заберите людей, как и обещали.

— Мы не можем.

Я расхохоталась. Громко, истерически и заорала:

— Конечно, не можете. Вы и не могли, да?. Вы мне лгали!

— У нас на улицах ад. Вы понимаете? На наших улицах апокалипсис. Нет больше никаких вертолетов. Нет возможности выйти на улицы. Советник открыл ворота. Император в ловушке, и на улицах полный беспредел. Вся власть может оказаться у больного фанатика.

Я продолжала смеяться.

— Значит, вы все там сдохнете, как и мы здесь. Не будет так обидно.

— Помогите нам, Найса!

— Как? Остановить апокалипсис? Вы там, а я здесь. Я похожа на супергероя?

— Не похожи…но только вы можете попробовать убедить носителя уничтожить всех метов. Вы же видели, как он заставил их…Мадан может запустить процесс самоуничтожения тварей по всему материку.

Они начали называть его Мадан? Неплохой психологический ход. Я оценила.

— Это не Мадан, это такая же тварь, как и они все.

— Тварь, которая два раза спасла вам жизнь?

«Три раза», — подумала про себя, продолжая смотреть на небо.

— Это наш единственный шанс, Найса. Спасите людей. Вы можете сделать что-то для всего человечества сейчас.

Сколько пафоса. Зачем мне все человечество, если в нем нет ни моей малышки, ни моего любимого мужчины. Перевела взгляд на окна лазарета к которым прижались женщины и дети, глядя на меня.

— Где я должна его искать? Он мог вернуться к своим собратьям.

— Он никуда не ушел, он в нескольких метрах от вас. В бараке. Посмотрите на вашу карту в приложении и увидите, где он.

— Разве не вы мне сказали, что они неразумны?

— Неразумны. Но этот…с ним что-то не так. Он реагирует на вас не как на еду. Реагирует на голос, на ваше сердцебиение. Возможно, он поймет и ваши слова. Найса, на улицах гибнут дети, такие же, какой могла бы быть ваша дочь. Гибнут женщины, старики.

— Не давите мне на жалость.

— Мне больше не на что давить. У меня нет ни одного аргумента. Я мог солгать вам и сказать, что ваша дочь жива, чтобы манипулировать вами, но я этого не сделал.

— Спасибо, — прошептала устало и закрыла глаза.

Несколько секунд молчала…вспоминая личико Даны, когда пеленала ее и щекотала маленькие ладошки кончиком пальца, а она морщила нос и улыбалась. А потом увидела, как сын Лолы стоял на мине и плакал от ужаса. Еще раз посмотрела на окна и решительно встала с земли. Отшвырнула автомат, сняла с пояса ленту с патронами.

— На вашем месте я бы оставил оружие.

— Зачем? Если у меня не получится, все погибнут в любом случае, а если получится, оно мне не понадобится.

— Понадобится — уничтожить последнего мета.

Сотовый дрогнул в руке.

— Мне не нужен для этого автомат.

И пошла к бараку, нащупав в кармане портсигар.

Я нашла его быстро, а точнее, не искала совершенно. Он стоял в самом бараке слегка раскачиваясь из стороны в сторону, как обычно делают все твари, когда впадают в подобие спячки. Но едва я переступила порог, он вскинул голову, и меня ослепило от светящихся в полумраке глаз. Заслонилась от них ладонью, и свет стал мягче. Наверное, я должна была бояться, а я не испытывала ничего, кроме какого-то опустошающего сожаления. Я уже его потеряла и похоронила, сейчас я стояла рядом с его телом и могла лишь со скорбью говорить в пустоту, как говорят с мертвецами у могилы. С одной лишь разницей — я собиралась остаться в ней вместе с ним сегодня. Меня больше никто и ничто не держало здесь.

Несколько шагов вперед почти вплотную. Положила руку ему на грудь, но сердце там не бьется. Стучит только мое оглушительно громко. НеОн качает головой плавно, и неоновый свет в глазах становится слабее.

— Я пришла остаться с тобой. Ты ведь хочешь этого? Ты ведь поэтому ходишь за мной?

Эпилог

Я резко подскочила с земли, в ушах зашумело и перед глазами пошли разноцветные круги от слабости. Шатаясь, схватилась за голову и вскрикнула от дикой боли в правом запястье. Перевела взгляд на руку и задохнулась от ужаса — прокушена до самой кости, но кровь свернулась и не течет, и края раны словно слегка шевелятся. Тут же лихорадочно оглянулась по сторонам — в бараке никого нет.

Разве…разве я не должна была стать, такой как он, и потом вырвать себе сердце, как и все остальные? Я не мет. Я точно не мет. Судя по тому, как сильно болит место укуса, я живее всех живых. А где он? Все тело пронизало от ужасной догадки — Мадан меня не тронул, а сам…Я еще не могла думать о том, что ни черта не сходится, и что я сама не должна быть собой. Выскочила, шатаясь из барака и тут же прислонилась к нему спиной, глядя на лежащего на спине Мадана. Он не шевелился, и утренние лучи солнца скользили по его лицу, путались в черных волосах.

Мужчина, привязанный к стулу, плакал навзрыд. Его плечи вздрагивали, а из горла вырывались хриплые всхлипы, перемежавшиеся с мольбами.

— От…отпустиии…Неон…отпусти. Я же всё рассказал. Твою маааааать!

Он заорал и заревел с новой силой, когда Лёха одним чётким движением отсёк ему палец огромным тесаком.

— Сукааа…прошу…отпустииии!

Чижов матерился и слезно умолял, пытаясь вырвать руку, которую крепко удерживал Лёха. Но куда ему после трех дней голодного пребывания на складе у Сафаряна против здоровенного мужика.

Неон поморщился, глядя, как их «палач» снова взмахнул тесаком. Чижов теперь матерился, будто причитал — без остановки, захлёбываясь слезами. Всё же не любил Неон вот такие показательные пытки с отрубанием частей тела. Грязно, и уши закладывает от криков. Поначалу даже где-то сердце от жалости сжималось, но, как сказал однажды его отец, людей жалеть нельзя. Разных там зверушек, птичек, деток — другой дело. А взрослых людей жалеть — это грубый просчет, лучше сразу отдать им в руки пистолет и на колени становиться. Люди по природе своей подлые существа. Только у кого-то эта подлость сразу видна, а у других только со временем наружу вылезает.

Неон, скорее, презирал людей. Не всех, конечно, а таких, как этот Чижов, который был настолько глуп, решив, что сможет избежать наказания за предательство. Придурок сдал ментам, что Сафарян готовился отправить ответную партию товара в Афганистан, хорошо, полицейский из своих был, прикормленных. Но всё равно пришлось временно приостановить экспорт оружия, а это значит, пока об афганских драгметаллах и речи быть не может. Да и с третьей стороной начались разногласия — те требуют полную сумму выплатить за оружие, а Карен с отцом Неона еще сами всей этой суммы не видели: афганцы — не идиоты, перевели только аванс, остальную часть обязались оплатить только по получении товара.

И сейчас с обеих сторон названивают и грозятся отменить договоренности, а это сулит самые серьезные проблемы. А всё из-за ублюдка этого тщедушного, который сейчас визжал на стуле, словно поросенок перед смертью.

Неон со стола, на котором сидел, вскочил и подошел к Чижову, склонился над ним, поддев подбородок лезвием ножа и приподнимая заляпанное кровью лицо предателя. Его зеленые глаза лихорадочно бегали по сторонам, в расширенных от страха зрачках отражались попеременно то тесак в руках Лёхи, то нахмуренное лицо самого Неона.

— А ты, когда ментам на поклон шел, не думал, что отвечать придется? Не думал, что, — Неон размахнулся и нанес удар локтем по лицу пленника, от чего тот громко взвыл, — тебя, суку такую, поймают и заставят собственной кровью харкать?

— Отпустиии… Грааааант, — тот, словно неадекватный, только ныл эти два слова. Неону еще со вчерашнего дня надоело их слышать. Оттолкнул стул назад и набросился на ублюдка. Вздернул его за плечи вверх, удовлетворенно усмехнувшись, когда тот снова заорал благим матом от боли, и бросил его об стену спиной. Пленник сполз вниз на пол, конвульсивно дергаясь всем телом, кашляя кровью, а Неон словно озверел, накинувшись на него. Бил его ногами по почкам, по голове, вымещая всю злость, которая внутри черной змеей жалила последние дни.

Вот это были его методы, мужские — избить, подраться, сливая свою ярость на жертву, а не сидеть и хладнокровно резать её на части.

— Кому, — удар ногой по лицу, пачкая кровью носки кожаных туфель, — ты еще, — по почкам серией пинков, с наслаждением глядя, как ублюдок загибается на полу, пытаясь закрыть голову обкромсанными руками, — слил про оружие, мразь? — наступил ногой на истерзанную кисть, и тот заскулил.

— Хватит…Я всё скажу…Граааант, хватиииит.

— Доброй ночи, господин Император, простите за беспокойство.

— Говорите, Энита. Я ждал вашего звонка.

— Мы получили результат анализа ДНК вашего сына. Несмотря на то, что антидот подействовал и вернул ему человеческий облик, он больше не человек и по-прежнему остается носителем вируса ВАМЕТ. В любой момент вирус может активироваться и сменить его сущность, что повлечет за собой создание себе подобных.

— Спасибо за информацию. Отличная работа.

Подождал, пока она отключится с линии и услышал голос Тейлора:

— Прикажете что-то предпринять?

— Прикажу. Уничтожить каждого, кто об этом знает, и ее в том числе. И если собираетесь сами открыть рот, то можете внести себя в список на уничтожение.

Content

Ульяна Соболева
ОСТРОВ «Д». МЕТАморфоза
Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог