Карина Тихонова

Бриллиантовый пепел, или В моем конце мое начало

Если ее нельзя расстрелять

как шпионку, то нужно сжечь как ведьму.

Из материалов суда над Матой Хари.

Реплика свидетеля.

Гостей, приехавших в дом, встречал портрет хозяйки, выставленный на самом видном месте огромной гостиной.

«Смело, смело, — одобрительно подумал один из них. — Не каждая семидесятилетняя женщина рискнет предъявить для всеобщего обозрения свое великолепие, оставшееся в прошлом».

«Ведьма, — думал другой гость, рассматривая картину. — И глаза какие-то нечеловеческие, зрачок узкий, как у кошки… Да и нравственность у нее была примерно на том же уровне… Хотя почему «была»? Какая была, такая и осталась!»

«Нет, ну почему одним все, а другим ничего? — терзалась завистью гостья. — «Вот ведь как бывает: и внешность, и деньги, и любовников куча, и пожила в свое удовольствие… Никакой ответственности, никаких обязанностей… Мужья на руках носили, любовники подарками заваливали… Черт, неужели нам ничего не оставит? С нее станется! Завещает сувенирчик какой-нибудь, вон хоть этот портрет, и будет смеяться с того света. Она ведь знает, как нам нужны деньги. Хотя кому они не нужны?»

«Интересно, почему у нее не было детей? — думала другая женщина, стоя перед портретом. — Не могла или не хотела? Или просто бог не дал? Несчастная женщина… За все в жизни приходится платить. И за красоту, и за любовь, и за материальное благополучие. Какой у нее грустный взгляд. Сколько здесь ей?

Девушка, разглядывавшая портрет, обернулась к одному из мужчин и негромко спросила:

— Вы не знаете, сколько ей здесь лет?

— По-моему, около сорока, — ответил тот с сомнением в голосе. Подошел к картине и прищурился, разглядывая подпись художника. — Год не указан…

— Да какая разница, — раздраженно вмешалась в беседу его жена. — Тридцать, сорок, пятьдесят… Кого мы ждем? Почему она не выходит?

Муж слегка усмехнулся.

— Красоту наводит, — сказал он с неуловимым сарказмом.

— Господи, да что там уже наводить? — вполголоса спросила другая дама и перелистнула страницу дамского журнала.

Девушка быстро обернулась к ней.

— Мама! — сказала она негромко, словно о чем-то предупреждала.

— Что «мама»?

— Не надо! Мы у нее в гостях.

Женщина усмехнулась, присела на диван и вся ушла в разглядывание осеннего дамского каталога.

— Не волнуйся, Валечка, — сладко успокоила ее еще одна гостья. — Тебя в завещании не обидят. Все знают, что ты ее любимица.

Девушка вспыхнула, но ничего не ответила. Отошла к окну и стала разглядывать унылый октябрьский пейзаж.

Она знала, что хозяйка дома питает к ней слабость. Строго говоря, родственницами они не были: так, седьмая вода на киселе. То, что ее отец приходился хозяйке дома двоюродным племянником, роли не играло. Да и умер отец почти десять лет назад, а до этого с тетушкой практически не общался. Существовало у нею против дальней родственницы определенное предубеждение. Впрочем, все это глупости.

Валя снова повернулась лицом к собравшимся и принялась задумчиво разглядывать их. Господи, как меняет людей жадность!

Ведь ни для кого не секрет, что собрались они здесь только потому, что бабушка пообещала сегодня огласить свое завещание, Интересно, зачем ей понадобился такой странный жест? И еще более странно, почему люди, которых довольно трудно назвать бедными, прибежали сюда по первому мановению капризного старушечьего пальца?

Вот, например, Евгений Павлович. Или дядя Женя. Почти десять лет жизни провел на солнечной Кубе. Руководил советскими строителями, работавшими в Гаване. Что они там строили? Господи, уже и не вспомнить…

А вот и его супруга, бесценная Альбина Яковлевна. Дама она манерная, приторно-сладкая, если не заглядывать в глаза. Глаза у тети Али холодные и жесткие, как орудийное дуло.

Сергея Владимировича, или просто дядю Сережу, тоже трудно отнести к разряду неудачников. Не слишком крупный партократ в недавнем советском прошлом, он не только не потерял должность, но и упрочивал свое положение при каждом новом правителе, поднимаясь все выше по карьерной лестнице. Неудивительно. Он такой…

Валя поискала нужное слово.

Благообразный… Да, пожалуй, что так. И никогда не бросается в крайности. Всегда умеет соблюсти свой интерес где-то посерединке между правыми и левыми, за что и удостаивается поощрения и с одной, и с другой стороны. От него не услышишь ни одной оригинальной или просто смелой мысли, зато дядя Сережа имеет прекрасные зубы и умеет вовремя улыбнуться. Он вообще человек уравновешенный и обаятельный, одинаково приятный любому начальнику при любом режиме. Иногда Вале казалось, что дядя Сережа несколько бесхарактерный человек. Впрочем, при его работе это качество попадает в разряд плюсов, а не минусов.

Вот про его жену, Екатерину Алексеевну, такого не скажешь. Железная женщина. Прекрасно воспитана, прекрасно образованна, очень умна, до сих пор хороша собой. И при всем при этом лишена одной немаловажной для человека способности. Способности любить.

— Нет, это просто невозможно, — раздраженно заявил Евгений Павлович. — Она издевается над нами!

— Помолчи, Женя, оборвала его Екатерина Алексеевна.

— Но я…

— Помолчи, я сказала!

Тот угрюмо смолк. Валя невольно поежилась. Когда ее тетка раскрывала рот, невольно хотелось встать и вытянуться во фрунт, как говорили в царской армии. Странно, что спокойный и бесконфликтный дядя Сережа выбрал себе такую жену. Впрочем, говорят, что противоположности притягиваются.

— Маша, позови домработницу, — коротко приказала тетя Катя.

— Сама и позови, — спокойно ответила Валькина мать, продолжая листать журнал.

— Я не знаю, как ее зовут.

— Ее зовут Нина.

— А по отчеству?

— У домработниц отчеств не бывает, — сухо ответила мама.

«И как она не боится?» — изумилась Валька. Похоже, она единственный человек в семье, который не боится Екатерину Алексеевну. Впрочем, мама никого не боится.

— Нина! — крикнула тетка, повернувшись в сторону двери, ведущей во внутреннюю часть дома.

Дверь распахнулась почти немедленно, и на пороге возникла пожилая женщина в заляпанном жиром переднике. Она молча уставилась на Екатерину Алексеевну, вытирая мокрые руки о грязный фартук.

— Скажите вашей хозяйке, что мы давно ждем, — потребовала тетя Катя очень строгим тоном. Когда она говорила так с Валькой, та чувствовала себя кроликом, сидящим перед удавом. Но на женщину тетушкин гипноз не подействовал.

— Велено ждать, — коротко ответила она и повернулась, собираясь удалиться.

— У нас нет времени! — повысила голос тетя Катя.

Домработница обернулась и одну минуту изучала тетку пристальным и недобрым взглядом.

— Хозяйка велела сказать, что, если кто спешить будет, она не удерживает, — сообщила она наконец. Еще минуту помедлила, ожидая ответа, но собеседница молчала. Нина злорадно хмыкнула, открыла дверь и скрылась в глубине дома.

— Нет, вы слышали, как она разговаривает, — пробормотала Альбина Яковлевна. — Никаких тормозов… А передник какой грязный!

— Да, уж, — брезгливо подтвердила тетя Катя, обретая дар речи, — не мешало бы ей постираться… Впрочем, не наше дело. А вот то, что приходится ждать почти час, безусловно, наше…

— А ты уезжай, — посоветовала ей Валькина мать. — Плюнь и обидься. Чего зря унижаться? Все равно ведь вам вряд ли что-то достанется…

Екатерина Алексеевна резко повернулась к ней.

— А ты бы приберегла советы для дочери, — ответила она очень сухо.

— Валька уже большая, советов не слушает, — беззаботно ответила мать.

— Вот и держи их при себе…

— Дамы! — вмешался в беседу Сергей Владимирович.

— Давайте не будем ссориться, — предложил он дипломатично и сразу приобрел сходство с котом Леопольдом. — Нам пока нечего делить.

Его жена пожала плечами, признавая разумность довода, и отошла к окну.

Некоторое время собравшиеся молчали.

Они вообще встречались очень редко, и родственниками считались лишь формально. Впрочем, Валя дружила с Димкой, сыном Сергея Владимировича и Екатерины Алексеевны. Димка был очень славный. Вообще-то, родители считали, что с ребенком им не повезло. Димка не унаследовал ни мягкой, но настойчивой пробивной силы отца, ни железной воли матери. Был он человеком добрым (слабохарактерным, в родительской интерпретации), равнодушным к деньгам (лишенным амбиций) и абсолютно нерасчетливым в выборе знакомых (недальновидным).

С Валькой они подружились еще в детстве. Во-первых, потому что учились в одной школе (правда, Димка был на два класса старше), а во-вторых, потому что Димка очень любил рассказывать прочитанные книжки, а Валька очень любила его слушать. Димкины родители их дружбу не поощряли, но и не запрещали, скорее всего, им было все равно. А вот Валькиным родителям Дима нравился, и он проводил в их доме гораздо больше времени, чем в собственном.

С детьми Евгения Павловича и Альбины Яковлевны у Вальки отношения не сложились. Дело даже не в том, что они ей не очень нравились (хотя был такой грех), просто познакомились они уже в том возрасте, когда сойтись труднее, чем в детстве.

И Стаська, и Фидель родились в Гаване, когда их родители строили для кубинского народа то ли электростанцию, то ли какой-то другой нужный в хозяйстве объект. Верноподданническое имя Фидель, данное сыну в надежде на некоторые выгоды, принесло только моральные дивиденды. Счастливую мать, прижимающую к груди новорожденного, сфотографировали для центральной кубинской газеты, короткие сообщения мелькнули в телерепортажах. И все. Именитый тезка на заигрывания не среагировал, и интерес к русскому семейству, давшему отпрыску имя вождя кубинской революции, быстро увял.

Так что Федька, как теперь предпочитали называть его родители, расплачивался за родительские грехи в одиночестве.

Стаську назвали странным для женщины именем «Станислава», но и этот родительский поступок имел вполне логичное обоснование. Только не подумайте, что ждали мальчика, приготовились назвать его Стасиком, а когда родилась девочка, то в припадке разочарования нарекли ее тем же именем… Совсем нет. Станиславой звали богатую бабушку тети Али, от которой семейство ожидало некоторых дивидендов. И, надо сказать, в отличие от кубинского лидера старушка не обманула ожиданий. Стаське досталась большая квартира, правда в ближайшем Подмосковье, но дареному коню, как известно, зубы не считают. Сейчас Стаська, отметившая двадцать восьмой день рождения, затеяла обмен квартиры на меньшую в столице, невзирая на родительское сопротивление. Федька завидовал сестре со всей силой, на какую был способен тридцатилетний холостяк, обладающий никому нынче не нужным историческим образованием и не имеющий никаких материальных перспектив, кроме родительского наследства.

«Господи, кто же знал!», — стонала Альбина, нацелившая сына на партийную карьеру, первой ступенькой к которой и являлся истфак. События повернулись совсем не в ту сторону, и Федька, дважды обманутый — судьбой и родителями, превратился в желчного, рыхлого и вечно раздраженного маменькиного сыночка, похожего на кастрированного домашнего кота, и так же боящегося улицы и незнакомых людей. Валька сочувствовала ему и ругала себя за то, что избегала общения с родственником. Спору нет, парня жаль, но уж больно он занудный…

Стаська, в отличие от брата, уродилась на свет особой цепкой, пробивной и упорной, как бультерьер. Уже в детстве она с маниакальной настойчивостью тащила в свою сторону любые приглянувшиеся ей игрушки, не обращая никакого внимания на рев собратьев по песочнице. Повзрослев, Стаська так же упорно прибирала к рукам все, что ей нравилось: фирменные тряпки, симпатичных мальчиков, нужных подружек и их родителей. Практически безо всякой родительской помощи она поступила в финансовую академию, выбрав мало кому знакомую специальность маркетолога, и не ошиблась с оценкой ее перспективности. Сейчас Стаська работала аналитиком в американской компании, занимающейся исследованием загадочного российского рынка, зарабатывала две тысячи долларов в месяц и имела все шансы стать первым русским руководителем московского филиала фирмы. Обычно на этот пост американцы назначали только своих соотечественников, опасаясь русской вороватости, но Стаська, похоже, и их сумела прибрать к рукам. Вальке казалось, что бабушка Стаську не любила. Странно. Из всех отпрысков фамилии та была больше всех похожа на Евдокию Михайловну, если не внешностью, то беспощадной бульдожьей хваткой и твердостью в достижении поставленной цели.

Да-а, интересной персоной была бабушка году, примерно, в шестидесятом. Хотя почему «была»? Она и теперь несильно переменилась. Разве что морщин прибавилось…

А фигура по-прежнему стройная, почти такая же, как была в молодости, когда бабушка, тогда еще молоденькая Дунечка Головина, закончила хореографическое училище при Большом театре и была принята в труппу на вторые роли. Валька видела старые фотографии в ее альбоме. Неправдоподобно молоденькая и хорошенькая бабушка в накрахмаленной юбочке стояла перед фотографом, скрестив гибкие руки и опустив долу лицемерные глаза с узким азиатским разрезом. Это просто фантастика, как нравилась коварная дебютантка обеспеченным, сытым карьеристам! И еще более фантастично то, как хорошо уже в этом невинном нежном возрасте соблюдала Дунечка свой собственный корыстный интерес!

Родственники брезгливо подбирают нижнюю губу, упоминая о многочисленных связях бабушки. Впрочем, Валька уже не маленькая и прекрасно понимает смысл поговорки «зелен виноград…» Тетя Аля полжизни бы отдала за то, чтобы хоть годик пожить так же весело, как жила в молодости бабушка. А тетя Катя, хоть и похожа на Торквемаду в приступе нравственного негодования, не отказалась от возможности урвать кусочек бабушкиного пирога, приехала по первому зову…

Конечно, не Вальке их судить. Ее мать тоже приехала сюда ради дочери, так что они ничем не лучше других. Но мать, в отличие от других, и не скрывает, что ожидает выгод для своего ребенка. И вообще, она так разговаривает с бабушкой… Вальке иногда даже страшно становится от маминой манеры общения…

Но бабушка на нее ни разу не обиделась. Вот интересно, а почему? С тетей Алей, которая перед ней лебезит, бабушка разговаривает грубо, с тетей Катей, которую все боятся, пренебрежительно. А вот с мамой, которая ей откровенно хамит, жалостливо… М-да, ничего непонятно.

Валька легко вздохнула и посмотрела на мать. Все-таки сильно она сдала после смерти отца.

Конечно, мама все еще красивая женщина. Да и какие ее годы? Подумаешь, сорок пять! В сорок лет жизнь у многих людей только начинается, но у мамы она окончилась в неполные тридцать шесть, тем страшным мартовским утром, когда отец, как обычно, ушел на работу.

И дошел только до гаража.

«Сердечный приступ», — как сказал врач «Скорой помощи», которую вызвали совершенно незнакомые посторонние люди, нашедшие отца у открытых ворот гаража. Все произошло мгновенно, он даже не успел ничего понять, — утешали маму ее подруги и знакомые, но утешения растворялись в воздухе. Неделю мать провела в странном душевном столбняке, не реагируя на уговоры и соболезнования, потом забилась в долгой бесслезной истерике.

И только через месяц после похорон замкнулась в упрямом ожесточенном молчании, заставляя окружающих озабоченно поджимать губы и делать друг другу многозначительные нехорошие знаки бровями.

Именно тогда бабушка забрала Вальку к себе, в Барвиху, а мать отправилась в санаторий, как сказали дочери. Но это была неправда.

Мать провела почти полгода в реабилитационном центре, гае лечились очень известные или очень богатые пациенты после нервных срывов. Пребывание в этом недешевом заведении оплатила бабушка, но что-то непохоже, чтобы мать была ей за это благодарна. Слава богу, что полоса отчуждения, начавшаяся с отца, и продолженная матерью, не пролегла между бабушкой и Валькой. Мама не запрещала ей общаться с Евдокией Михайловной, хоть и не скрывала, что ждет от этой дружбы некоторого выгодного финала.

Валькина совесть была чиста. К бабке ее влекло не ожидание финансовых выгод, а любопытство, которое бабушка удовлетворяла безо всяких пуританских отговорок, и восхищение перед огромной женской силой, живым воплощением которой являлась Евдокия Михайловна. «Вот женщина, которой никогда не надоест жить», — завистливо думала Валька, здороваясь и прощаясь с вечно сменявшими друг друга молодыми бабушкиными любовниками.

— Кстати, вы знаете, что у нее новый воздыхатель? — спросила тетя Аля собравшихся.

— Милая, это называется альфонс, — поправил ее муж.

Альбина Михайловна добродетельно потупилась.

— И кто он? — отрывисто спросила Екатерина Алексеевна. Спрашивает, ясное дело, не из простого любопытства. Прикидывает, не перепадет ли мальчишке кое-что из бабушкиного имущества.

— Стриптизер, — вполголоса ответила тетя Аля и нервно прыснула в кружевной платок. — Работает в «Драккаре»…

— А ты откуда знаешь, где он работает? — подала голос Валькина мама, и дядя Сергей опустил голову, скрывая улыбку, а дядя Женя немедленно побагровел.

— Что ты хочешь сказать? — ринулся он на защиту жены.

— Оставь, Женя, — оборвала жена супружеский порыв. Обернулась к маме, прищурила холодные глаза и подчеркнуто вежливо ответила:

— Ходят слухи.

— Ах, слухи…

Мама сделала утвердительный и понимающий жест. Вальку передернуло. Почему она все время напрашивается на скандал?

— Ну и язва ты, Мария, — укорила тетя Катя суровым тоном. И впрямь, язва.

Все присутствующие хорошо знали, что второй слабостью Альбины Яковлевны, после безоглядной любви к сыну, было посещение мужского стрипшоу. Наверное, она могла неплохо заработать, показывая скучающим озабоченным дамочкам постбальзаковского возраста подобные увеселительные заведения.

Мать только усмехнулась и перевернула еще одну страницу дамского каталога.

— Так, я больше ждать не могу, — решительно сказал Сергей Владимирович и сверился с наручными часами. — Катя, ты останешься?

— Останусь, — твердо ответила жена.

— Хорошо. У меня через час важная встреча. Желаю всем удачи, — оглядев родственников, сказал дядя Сережа.

— Спасибо, тебе того же, — вежливо ответила Валькина мать, и даже эта невинная фраза прозвучала в ее устах издевкой.

Екатерина Алексеевна слегка вспыхнула и открыла рот, чтобы дать достойную отповедь бабе, покусившейся на супруга, как вдруг снаружи раздался шум открываемой двери, заговорили два веселых голоса, мужской и женский, и шаги зазвучали громче, приближаясь к гостиной.

Все, кроме Вальки и ее матери вытянули шеи, подались к двери и замерли в напряженном ожидании. Из глубины дома вынырнула неприветливая Нина в грязном переднике и застыла, с беспокойством глядя на закрытую дверь гостиной.

«Прямо, как перед выходом английской королевы», — успела подумать Валька, и дверь распахнулась.

Но на пороге комнаты возникла вовсе не царственная женская фигура, а молодой человек, одетый в рваные голубые джинсы и черную крутую «косуху». Обвел собравшихся веселым и наглым взглядом, чему-то усмехнулся, обернулся назад и спросил:

— Это родственники?

— Родственники, — подтвердил низкий бабушкин голос, все еще полный очарования.

Молодой человек снова оглядел гостей, покачал головой, от всего сердца заметил:

— Обалдеть, ну и зверинец!

И расхохотался им прямо в лицо.

— Молодой человек! — грозно возвысила голос Екатерина Алексеевна.

— Вы мне? — кротко спросил прибывший, расстегивая молнии и кнопки на куртке.

— Кому же еще? — ответила бабушка. Она возникла на пороге комнаты и подталкивала юношу вперед. — Ты здесь еще видишь молодых людей?

Валька с трудом сдержала смех и оглядела бабушку. Давненько они не виделись, давненько… Впрочем, причина уважительная. Валька совсем недавно вернулась из Лиона, где провела четыре месяца, сопровождая состоятельную семью в качестве переводчика. А бабушка, которая прожила во Франции почти половину сознательной жизни, эту страну отчего-то невзлюбила.

— К тебе это не относится, — с неприкрытой нежностью сказала бабушка Вальке и подставила внучке щеку для поцелуя. — Здравствуй, милая. Давно вернулась?

— Позавчера, — ответила Валька. Метнулась к своей сумке и достала сверток с сувенирами.

— Это тебе…

По лицу Евдокии Михайловны пробежала судорога.

— Убери! — велела она жестко.

Валька опешила.

— Ты хотя бы посмотри, — попросила она. — Я старалась, искала…

Евдокия Михайловна опомнилась и взяла себя в руки.

— Чепуха какая… Извини, детка, я просто не люблю все французское.

— Кроме парфюмерии, — уточнил вполголоса дерзкий мальчик и положил небритый подбородок ей на плечо.

Бабушка рассмеялась и оттолкнула его в сторону.

— Паршивец! Давай твои сувениры, — велела она внучке. Взяла сверток, но не развернула его. Немного подержала в руках и протянула Нине.

— Отнеси в мою комнату…

Домработница схватила пакет и рысью побежала по лестнице, ведущей на второй этаж дома.

— Я потом посмотрю, — объяснила бабушка Вальке, удивленной такой невежливостью. Обернулась к собравшимся и громко сказала:

— Всем добрый вечер!

Гости ответили нестройным гулом. Валька оглядела родственников и еще раз подивилась произошедшим переменам. Все недовольство, излучаемое ими несколько минут назад, растворилось в вежливых улыбках. Тетя Аля сияла так, словно дожидалась этой минуты долгие предшествующие годы и наконец дождалась.

— Евдокия Михайловна! — воскликнула она с чувством. — Вы так потрясающе выглядите! Неужели подтяжку сделали?

После минутного замешательства в комнате раздался тихий смех. Смеялась Валькина мать.

«В этом вся тетя Аля, — подумала Валька со стыдом. — Хочет приятное сказать, — и обязательно ляпнет какую-нибудь бестактность. Не нарочно. Она для этого недостаточно тонкая. Вот тетя Катя, пожалуй, сказала бы эту фразу с умыслом».

Но Екатерина Алексеевна промолчала, и только выразительно расширила глаза, посмотрев на родственницу.

Бабушка не обиделась. Пожала плечами и скинула пальто, явно решив не отвечать на подобную глупость.

Но выглядела она и впрямь превосходно.

Валька с безмолвным одобрением оглядела элегантное и простое платье, выставляющее напоказ безукоризненные линии тела почти семидесятилетней женщины. Четкие скульптурные пропорции. Узкая талия. Прямая гордая спина без малейших признаков сутулости. Ровные стройные ноги в изящных сверкающих туфельках. Высокий класс.

Евдокия Михайловна отошла к камину, уселась на диван и, повернув голову в сторону гостей, сделала рукой приглашающий вежливый жест.

— Сядьте, — озвучила она приглашение мягким ровным голосом.

Все потянулись к хозяйке, выбирая места. Одна Валька осталась стоять на месте, завороженная внезапно открывшимся зрелищем.

Часть комнаты возле камина освещалась неярким торшером, Огромный оранжевый абажур был низко опущен, и свет стелился по ковру, оставляя лица в полутьме. Словно услышав Валькин призыв, бабушка снова медленно повернула голову и рассеянно улыбнулась. Морщины растворились, и на девушку смотрело из полумрака изумительно красивое лицо.

Черные пышные волосы слились с темнотой и казались длинными. Наверное, в молодости, когда бабушка заплетала косы, они были чуть ли не самым гибельным оружием в борьбе за мужское поклонение. Два полукруга челки обрамляли все еще четко очерченный выпуклый лоб.

И устало смотрели на девушку длинные темные глаза, в которых, отражаясь, плясали огненные искры. Очень грустные глаза, казавшиеся в ярком дневном свете ехидно прищуренными.

— А ты? — негромко спросила бабушка, и все оглянулись на Вальку.

— Я здесь посижу, — ответила она. — Мне и так слышно.

Евдокия Михайловна обернулась назад, нашла взглядом Валькину мать и окликнула:

— Маша!

Мама подняла взгляд от каталога, и бабушка похлопала ладонью рядом с собой.

— Сядь поближе.

Мама поднялась с места и перешла к камину. Но рядом с хозяйкой не села, выбрала кресло, стоявшее чуть в стороне от огня.

— Ну что ж, — сказала бабушка себе под нос, — как хочешь.

Подумала немного, тряхнула все еще пышными волосами, выкрашенными самой лучшей французской краской.

— Все-таки зря ты девочку Валентиной назвала, — сказала она матери с искренним сожалением. — Не русское имя-то… Что-то из Дюма… Валентина де Вильфор. Глупо.

— Ну, не знаю, — ответила мама подозрительно дружелюбно. — Может, оно и не русское, но вполне общеупотребительное, если ты меня понимаешь…

— Общеупотребительное! — с пренебрежением фыркнула бабушка. — Так в России любое имя употребительное, хоть Валентина, хоть Альбина!.. Ох, прости Аля, все время забываю, как тебя зовут…

Альбина Яковлевна кротко кивнула, но уши и шею начала заливать багровая краска. Да, бабушка по-прежнему в своем репертуаре…

— Хотя, с другой стороны, есть люди, которых вроде и по-русски зовут, а толку-то… Все равно свою страну обворовывают…

Сергей Владимирович на мгновение вскинул глаза на говорившую, но ничего не ответил. Только слегка ослабил узел галстука и переглянулся с женой. «Терпи!» — посоветовал ему жесткий ответный взгляд Екатерины Алексеевны.

— Ну, а теперь, когда ты каждому раздала по подарку, может, расскажешь, зачем звала? — как всегда бесцеремонно спросила мама.

Бабушка тихо рассмеялась.

— Замуж тебе надо, Маша, — сказала она с непонятным сочувствием.

— Умоляю, меня не трогай, — сухо попросила мать, и бабушка ее послушалась. Оглядела остальных родственников, разгладила на коленях и без того безукоризненно отглаженное платье.

— Я очень рада, что вы нашли время и приехали, — заговорила хозяйка суховато и официально. — Визитами вы меня не балуете… Знаю, знаю! — властно прервала она Альбину Яковлевну, подскочившую на месте, — вы очень заняты! Работа, дети… и все остальное, правда, Аля? Поэтому и благодарю. Кроме того, хорошие вы родственники или плохие, других у меня все равно нет.

Бабушка помолчала, оглядела гостей и добавила сокрушительное слово:

— Пока…

Минуту длилась изумленная тишина. Потом Сергей Владимирович, забывший о том, что у него нет времени, откашлялся и осторожно уточнил:

— Что значит «пока»?

— Это значит, — невозмутимо ответила бабушка, — что я снова выхожу замуж.

Молчание, воцарившееся вслед за сказанным, казалось, можно было пощупать, такое напряжение сгустилось в воздухе.

— Извини, конечно, за любопытство — начала мама. — Я правильно подозреваю за кого?

И бросила короткий взгляд куда-то за спину дочери.

Валька обернулась. Молодой человек, пришедший с бабушкой, освободился от куртки и остался в облегающей водолазке, демонстрируя рельефные мышцы красивого тела. Поймал взгляд, брошенный на него, насмешливо скрестил руки на груди и подмигнул девушке. Ну и тип! Валька в негодовании отвернулась.

— Правильно, — подтвердила бабушка. — Познакомьтесь. Это Андрей.

Тот встал, вышел вперед и отвесил гостям низкий шутовской поклон. После чего вернулся на прежнее место за Валькиной спиной, по дороге попытавшись снова поймать ее взгляд.

Но Валька смотрела не на него, а на потрясенных родственников.

«Только не скандал! — заклинала она мысленно. Только не сейчас!»

— Боже! — простонала Екатерина Алексеевна, с трудом обретая прежний цвет лица. — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

— Отчего же, Катя? — кротко спросила бабушка. — Ты считаешь, я уже списана в архив?

По лицу тети Кати было заметно, что именно так она и считает, но гостья шумно выдохнула воздух сквозь стиснутые зубы и промолчала.

— А ты, Маша, почему молчишь? — спросила бабушка Валькину мать.

— Потому, что чужие личные дела меня не касаются, — сухо ответила та. Слава богу, достойно ответила. Показалось Вальке, или бабушка действительно покраснела?

— Нет, что же это? — вступила в беседу Альбина Яковлевна, до сих пор растерянно озиравшая лица родственников. — Как это, не касаются? А зачем ты тогда сюда приехала?

— Аля! — попытался остановить жену Евгений Павлович.

— Ты, что, не рассчитывала отхватить кусок для доченьки? — уже срываясь на визг, перешла в атаку тетя Аля, не обратив на мужа ни малейшего внимания. — Все благородную изображаешь?!

Мама чуть заметно сморщила нос и отвернулась.

— А вы что молчите? — обращаясь к остальным, страстно вопрошала Альбина Яковлевна. — Сергей! Катя! Нельзя же так! Ее же нужно освидетельствовать в психушке! Она же ненормальная!

— А ну, хватит орать! — прикрикнула бабушка так сурово, что тетя Аля подавилась собственной злостью. — Еще раз голос повысишь — Андрей тебя отсюда пинками вытолкает!

— С удовольствием, — подал голос жених из-за Валькиного плеча. Она не смотрела в его сторону, но могла поклясться, что он наслаждается представлением.

Тетя Аля вскочила с кресла.

— Это кто говорит? — закричала она, уже не владея собой. Такой Валька видела ее впервые, и зрелище было страшненьким. — Дешевка! Стриптизер поганый!

— Ну, не такой уж и поганый, если ты мне каждый раз по сотне баксов за резинку суешь, — спокойно ответил тот, ничуть не испугавшись и не повышая голоса.

— Ах, ты, сволочь!

Теперь на ноги вскочил Евгений Павлович. Впрочем, в драку вступать не спешил, обозрев рост и габариты противника. Так и остался стоять, набычившись и сжимая кулаки. На его лице замерцали красные лихорадочные пятна.

— Как ты смеешь ей тыкать, подонок?! Ты что не видишь, что моя жена тебе в матери годится?!

— Господи, ну конечно, вижу, — немного удивился Андрей, — вы думаете, это можно скрыть? Я хотел ей приятное сделать…

Валька в отчаянии закрыла глаза. Действительность превосходила самые неприятные ее ожидания. Скандал выходил не просто гнусным, нет. Это было зрелище обманутых корыстолюбивых надежд, вдвойне отвратительное оттого, что его разыгрывали ее родные. Хорошо, что мама не участвует в шоу. Хотя и так умереть от стыда хочется.

Бабушка негромко хлопнула в ладоши и рассмеялась.

— Браво, — сказала она, повернувшись к Андрею.

— Спасибо, Дока, — ответил тот, и присутствующие содрогнулись. Евгения Павлович быстро обернулся к тетке. Седые волосы, прикрывающие лысину, растрепались, и от бывшего благообразия не осталось и следа.

— Дока? — переспросил он, словно не веря своим ушам. — Это ты?

— Я, — с вызовом подтвердила бабушка.

— Дока, — повторил дядя Женя, болезненно закатив глаза. Потом взял жену под руку и сказал:

— Я стыжусь того, что ты моя тетка.

— Просто удивительно, какими взаимными иногда бывают чувства, — не осталась в долгу бабушка.

Евгений Павлович поволок супругу к двери.

— Нет, ну почему Дока? — спросил он, обернувшись перед тем, как выйти.

— Потому, что Дока на все руки Фока, — закричала его жена, мгновенно сотворив пошлый каламбур. — А что ей еще остается?!

— Хватит!

Валька вскочила с места, чувствуя, что больше не может выносить этот позор.

— Как вам не стыдно! — выкрикнула она смешное детское предложение. Альбина засмеялась, не разжимая губ, и Евгений Павлович быстро вытолкнул жену в коридор. С силой хлопнула закрытая дверь, и в комнате наконец стало тихо.

— Ну? — спросила бабушка как ни в чем ни бывало. — Кто еще желает высказаться?

Сергей Владимирович отчетливо хрустнул пальцами.

— Умоляю, только не это! — попросила бабушка. — Лучше уж выругайся, если хочешь.

— Отговаривать тебя, как я понимаю, бесполезно? — деловито спросила Екатерина Алексеевна.

— Бесполезно.

— И рассказывать о молодых проходимцах, нацелившихся на богатое наследство, тоже?

Бабушка окинула собеседницу отважным молодым взглядом.

— Видишь ли, Катя, — объяснила она мягко, — проходимцы, нацелившиеся на наследство, бывают молодые и не очень молодые. Лично я предпочитаю молодых.

Позади Вальки громко фыркнул Андрей и, в свою очередь, зааплодировал невесте.

— Ай, браво!

Бабушка слегка кивнула головой. Не говоря ни слова, дядя с теткой одновременно поднялись с места и молча удалились.

— Дверью не хлопайте! — крикнул Андрей им вслед и получил в ответ сокрушительный удар по косяку.

— Ай!

Валька оглянулась. Проходимец съежился в кресле, прикрывая ладонями уши.

— Господи, какие все нервные, — пробормотал он себе под нос и снова подмигнул Вальке. Шут гороховый.

— Подойди сюда, — позвала бабушка, и Валька послушно встала с мягкого пуфика. Приблизилась к ней и опустилась на пол. Бабушка взяла ее руки, стиснула их между своими ладонями и тихо спросила, заглядывая внучке в глаза:

— Ты тоже сердишься?

— Нет-нет, — быстро ответила Валька.

— Я не так спросила. Ты тоже разочарована?

— Мне плевать на твои деньги, — честно ответила внучка. — У меня зарплата хорошая, нам хватает.

Из глубины комнаты вновь донеслось насмешливое фырканье.

— Помолчи! — прикрикнула бабушка бешеным голосом, и фырканье смолкло.

Евдокия Михайловна повернулась к Валькиной матери, не принимавшей никакого участия в происходящем.

— Странно, что ты молчишь, — сказала она. И мягко пригласила: — Ну, давай, обматери меня…

— С какой стати? — ответила мать, пожимая плечами, — каждый развлекается, как ему нравится… Имеешь право.

— Да? — удивилась бабушка. — Как интересно… Обычно ты со мной нахальней всех разговариваешь.

— Это потому, что мне лично от тебя ничего не надо, — объяснила мама. — Хотя ты, наверное, не поверишь.

— Отчего же, поверю. Тебе поверю, — ответила бабушка, подчеркнув слово «тебе». И снова посмотрела на Вальку ласково и грустно.

— Бросишь меня теперь? — спросила она внучку.

— Ни за что! — твердо ответила та.

Бабушка на мгновение закрыла глаза, потом открыла их и оттолкнула Вальку.

— Идите, — сказала она отрывисто, не глядя на женщин. — Потом договорим.

— Будь осторожна, — предупредила мама, поднимаясь с кресла. И сказала это без обычной небрежной издевки. — Береги себя.

Бабушка кивнула и откинулась на спинку дивана, глядя в огонь.

— Я провожу, — вызвался альфонс, вытекая из кресла в глубине комнаты.

— Обойдемся, — ответила мама, но он словно не услышал. Учтиво распахнул дверь, пропустил дам и двинулся следом.

В холодной прихожей мать, не обращая внимания на попытки проходимца быть галантным, достала из шкафа свое пальто и набросила его на плечи. Открыла дверь и побежала по слякотной земле к машине, скромной старой «Ниве», купленной Валькой по случаю очень дешево. Валька завозилась с молнией на сапогах, проклиная заедающий замок и стараясь не смотреть вправо от себя, где стоял проходимец, держа наготове ее распахнутую куртку. Наконец справилась с замком, распрямилась и сделала безуспешную попытку отобрать одежду.

— Я не кусаюсь, — сказал проходимец с усмешкой. Глаза его мягко мерцали в полутьме прихожей, улыбка из ехидной трансформировалась в нежную и завлекательную. Хорош, ничего не скажешь.

Валька молча влезла в рукава и запахнула полы, затягивая пояс.

— Может, встретимся? — предложил женишок без зазрения совести. — Пообщаемся? А то у тебя, как мне кажется, сложилось обо мне превратное впечатление.

— Я с альфонсами не общаюсь, — грубо ответила Валька.

— А ты попробуй, — посоветовал собеседник. — Вдруг понравится…

Валька не нашлась, что ответить, схватила сумку и быстро выскочила на улицу. Хлопнула дверью, и только после этого спохватилась, что в точности повторила завершающие действия родственников, покинувших дом несколько раньше нее.

Утро следующего дня началось с неприятности: у Вальки вырубился компьютерный монитор. В принципе, ничего неожиданного, он честно отпахал восемь лет без отпусков и профилактики. Впрочем, учитывая то, что гонорар за четыре месяца пребывания в Лионе еще не успел раствориться в вихре хозяйственных нужд, неприятность выглядела мелкой. Всего-то и дел, что пойти в ближайший к дому магазин и выбрать замену. Валька немного поколебалась, прикидывая, стоит ли разоряться на плоский плазменный монитор, и со вздохом решила, что не стоит. Красивая игрушка, но всего лишь игрушка. Дорогая, к тому же. Минимум — четыреста-пятьсот долларов.

Валька быстро оделась, скрутила волосы на затылке в банальный «кукиш» и запечатала его красивой французской заколкой. Конечно, такая заколка требовала некоторой изысканности в прическе, но одним из женских качеств, которое Валька считала положительным, а бабушка отрицательным, было умение мгновенно собраться на выход. Вот и сейчас она потратила на себя неприлично мало времени: никакой косметики на лице, «кукиш» на затылке, старые джинсы, старый свитер и дутая китайская куртка. Не на бал ехать.

А по бабушкиной теории, девушка должна в любой момент выглядеть так, как будто она едет именно в этом направлении. Поэтому Евдокия Михайловна крайне неодобрительно воспринимала пионерскую манеру внучки быть всегда готовой. Валька с ней не спорила. В конце концов, они — женщины разных поколений.

Валька выскочила из квартиры и захлопнула дверь. Повернула в замке ключ и, не вызывая лифт, понеслась вниз.

Улица встретила ее неприветливо. Мелкий холодный дождь, уже второй день отравляющий настроение самым оптимистичным горожанам, уколол щеку. Валька набросила на голову капюшон и устремилась к автобусной остановке. Машину забрала мама, ей она сегодня нужней.

Магазин находился всего в двух остановках от дома. Маленький, но не очень нахальный — сделала вывод Валька, посетив его неделей раньше. Цены не слишком крутые, но и ассортимент не слишком богатый… Впрочем, ей нужен всего лишь компьютерный монитор, так что нечего отвлекаться.

Валька толкнула стеклянную дверь от себя, и негромко звякнул серебряным звуком колокольчик, оповещая о ее приходе. «Какая безвкусица, — подумала Валька, слегка поморщившись. — Колокольчик в магазине оргтехники! Нелепица…»

— Добрый день, — возникая у локтя, пропел молодой человек в белой рубашке, воротник которой мертвой петлей затягивал серый галстук. — Чем могу помочь?

— Мне нужен монитор, — рассеянно ответила девушка и окинула взглядом небольшое пространство. — Кстати, где они у вас? Неделю назад были в том углу…

— Мы расширяемся, — со скромным достоинством ответил юноша. — Мониторы на втором этаже.

— Спасибо, — быстро сказала Валька и, не дожидаясь провожатого, бегом рванула вверх по узенькой лестнице. Расширяются, значит… Что ж, отрадно слышать. Благосостояние народа растет, как и уверяет правительство устами своего тяжелоглазого и тяжелоголосого премьера.

Уже почти одолев пролет, Валька чуть не столкнулась с человеком, который нес вниз кучу папок. Папки образовывали в его руках настолько высокую гору, что лицо человека, предположительно мужского пола, было скрыто за ними совершенно. На секунду девушка замедлила шаг, прикидывая, предложить помощь или нет.

— Черт!

Верхняя часть сооружения, пребывавшая в шатком равновесии, соскользнула с нетвердой опоры, и кипа бумаги обрушилась на лестницу. Валька и неудачливый разносчик одновременно нагнулись, подбирая разлетевшиеся листы.

— Надо было в два приема переносить, — не глядя, на своего визави, сказала девушка.

— Спасибо, я уже понял, пробурчал тот. Валька поднялась, протягивая незнакомцу собранную часть документации.

На мгновение они остановились, рассматривая друг друга, и Валька невольно поежилась, представив, как она выглядит. Обидно, что именно в такие неудачные моменты на женском пути возникают симпатичные молодые люди, а что поделаешь? Закон подлости! Права бабушка, говоря, что девушка всегда должна выглядеть так, словно отправляется на бал.

— Спасибо, — поблагодарил молодой человек, становясь вдруг весьма любезным.

— Не за что, — ответила Валька. Развернулась и почти бегом рванулась в торговый зал.

Наметанный женский глаз мгновенно, как рентген, определил в незнакомце холостяка. Синий ворот рубашки, выглядывавший из под коричневого с ромбиками джемпера, совершенно не гармонировал с последним. Ни одна уважающая себя женщина не допустит, чтобы ее муж нацепил на себя такое термоядерное цветовое сочетание. А может, они поссорились? Или дама страдает дальтонизмом? Хотя нет, это исключительно мужская болезнь.

«Симпатичный парень, — думала Валька, расхаживая между двумя полками с образцами мониторов. — Жаль, что темноволосый. Как это в цыганских присказках говорится? Ходи веселей, чернявенький!»

Она негромко прыснула в кулак и огляделась, но зал был пуст. Только за барьером кассы листала журнал девица лет двадцати. Уловив посторонний звук, она оторвала глаза от глянцевой картинки и изумленно уставилась на единственную посетительницу. Валька торопливо пошла вдоль стеллажей с небогатым ассортиментом.

— Вам помочь? — спросил у нее под ухом приятный мужской голос. И Валька, не оборачиваясь, почувствовала, как уши у нее начинают краснеть и плавиться.

— Мне нужен монитор, — отрывисто сказала она, не глядя на свитер с ромбиками.

— Какой именно? — спросил незнакомец, минуту назад тащивший вниз папки. Впрочем, сейчас он был от них избавлен. — Обычный? Плазменный?

Наверное, именно ощущение неполноценности своего внешнего вида и толкнуло Вальку на высокомерный незапланированный ответ.

— Плазменный, разумеется! — ответила она, окидывая незнакомца удивленным взглядом и, одновременно с ужасом припоминая, есть ли у нее с собой нужная сумма. Но тот вдруг вздохнул и покачал головой.

— Не советую, — сказал он с сожалением. — Вы, что, не видите, что у нас один Китай?

— А что, есть разница? — фальшиво удивилась Валька.

— И еще какая! — убедительно ответил собеседник. — Особенно, в сравнении с японскими.

«Господи, какой странный продавец», — подумала Валька, недоверчиво глядя на молодого человека.

— Понимаете, в Китае народу много, — начал объяснять тот, по своему восприняв ее взгляд. — Им там невыгодно автоматизировать процессы, иначе рабочие места сокращаются… А производство подобной техники требует почти полной автоматизации: процессы точнее идут, дешевле стоят и не зависят от человеческого фактора… Нет, послушайте меня, не берите плазменный, возьмите обычный. Он у нас южнокорейский, это понадежней будет.

— Тише, — прошипела Валька, толкнув собеседника в бок.

— А что такое? — не понял тот и оглянулся.

— Сейчас барышня за кассой вас услышит, доложит, куда надо, и вы останетесь без работы, — тихо и внушительно объяснила девушка.

— А-а-а…

Молодой человек почесал затылок и повернул голову, прикидывая, действительно ли его слова долетают до ушей кассира.

— Не подумал, — признался он. — Спасибо за заботу.

Валька ничего не ответила. Хотя в тоне чернявого не было иронии, ей почему-то показалось, что он улыбается.

— Странный у вас метод продажи, — отвлеченно заметила девушка. — Разорите хозяев такими откровениями.

— А я не продавец, — охотно объяснился молодой человек. — Я бухгалтер.

— Все равно держите язык за зубами, а то всех покупателей распугаете, — посоветовала Валька, повернулась спиной к собеседнику и обозрела предложенный корейский монитор. Обычный монитор с длинным тяжелым задом. Плазменный вроде посимпатичней… Все-таки интересно, кто этот чернявый по национальности? Кавказец? Может, даже чеченец, не к ночи будет помянут? Она покосилась в сторону собеседника, проверяя, ушел, или нет. Не ушел, топчется в двух шагах от нее, Неужели запал?

— Ладно, беру корейский, — с тяжелым вздохом решила Валька, но в душе все ликовало. Ура! Никаких непроизводительных расходов в качестве компенсации за растрепанные волосы и жуткую куртку! И, главное, как пристойно все получилось: она была готова потратиться, а молодой человек эту готовность отмел. Нет, он, действительно, симпатичный, даже если и чеченец.

— Правильно делаете, — ответил предмет ее тайной благодарности, опять-таки не понижая голос. — Внизу у нас отдел доставки, я вас провожу…

— И сколько… — начала было Валька, но собеседник перебил.

— Нисколько. Доставка входит в цену товара. Пойдемте, я вам покажу, к кому обратиться.

Они миновали полупустые полки с несколькими образцами мониторов и направились к лестнице. Девица за кассой проводила их скучающим взглядом.

— А расплатиться? — спохватилась девушка, судорожно дергая молнию на сумке.

— Внизу, — коротко успокоил молодой человек. — Все внизу. Здесь платят только за мелочи, которые в доставке не нуждаются. Как насчет мелочей? Ничего не забыли? Дискеты, мыши, шнуры? В наличии имеются?

— Имеются, — ответила Валька, делая первый шаг по ступеньке вниз. — Кстати!

И она резко остановилась, чуть не столкнувшись с молодым человеком. Тот ловко и деликатно вильнул в сторону, обдав девушку легким запахом хорошего мужского парфюма. «Ишь ты, какой тактичный», — удивилась Валька. Положительно, он нравился ей все больше.

— Я подумываю об оптической мыши, — соврала она не моргнув глазом сама не зная зачем. Уходить ей не хотелось. Может потому, что на улице лил дождь, а в маленьком магазине было тепло и уютно, а может потому, что молодой человек, пахнувший ненавязчиво-дорогим запахом, не сделал никакой попытки случайно к ней прикоснуться.

— Ну, не знаю, не знаю, — в задумчивости пробормотал молодой человек и оглянулся.

— Что, мыши тоже китайские? — догадалась Валька о причине затруднения.

— Китайские, — сознался собеседник убитым голосом.

— А чего ж хорошие не покупаете?

— Дорого очень.

— А-а-а…

— Подождите, посмотрю, — неожиданно попросил ее незнакомец и бегом ринулся вниз. Валька проводила его взглядом и, как только топот кроссовок растворился в отдалении, судорожно рванула молнию в сумке, выхватывая расческу. Сорвала с головы заколку и быстро провела расческой сверху вниз. Потрясла головой, чтобы волосы немного распушились, тщательно скрутила их и уложила более кокетливо, чем в прошлый раз. Прихватила прическу заколкой, погляделась в маленькое зеркало. Осталась почти довольна. Жаль, конечно, что она не одела свою выходную курточку с лисьим воротником, но кто ж знал, что ей сегодня подвернется столь приятный молодой человек…

Если говорить честно, то Валька питала смутную подсознательную неприязнь к жгучим брюнетам восточного типа. Героем ее романа был белокурый парень скандинавского типа, высокого роста, широкоплечий, с холодными светлыми глазами. Таких молодцев в ее небогатой событиями личной жизни было двое, и оба они уже почти растворились в недрах короткой девичьей памяти.

В десятом классе в нее вдруг без памяти влюбился тихий прибалтийский мальчик Янис. Все предшествующие годы Валька слышала его голос только тогда, когда Яна вызывали к доске. Как сказали бы сейчас разборчивые и многоопытные девицы, он относился к категории ботаников. Запоем читал книги, закончил музыкальную школу по классу скрипки и коллекционировал открытки с видами городов. Причем Валька сильно подозревала, что лично посещать города, запечатленные на открытках, у Яниса не было ни малейшего желания. Он был слишком робок для роли путешественника. Даже для роли современного путешественника, снабженного визой, туристическим маршрутом, гостевой картой отеля и обратным билетом с фиксированной датой. Ян не любил перемещаться по миру физически, он предпочитал это делать с помощью воображения.

Валька встречалась с ним не очень долго. Вначале ей польстило, что и у нее есть воздыхатель, и она милостиво потратила на тихого Яна какую-то небольшую часть своего свободного времени. Но очень скоро поняла, что ей с ним скучно, и решительно прекратила их дружбу.

Сейчас Ян работает редактором в крупном издательстве, где его весьма ценят за грамотность, обязательность, отвращение к алкоголю и отсутствие каких-либо амбиций. Что ж, вот вам пример абсолютно счастливого человека, нашедшего свою гавань в неполные двадцать пять. То, что Ян останется на этом месте всю свою жизнь, у Вальки сомнений не вызывало. Он будет добросовестно вычитывать чужие тексты с описаниями путешествий, не подвергая себя опасностям, связанными с ними, будет пересекать моря и океаны на добротных лайнерах, выдуманных другими людьми, будет опускаться под воду к полуразрушенным античным городам и бродить по растрескавшимся камням Атлантиды, поднимая со дна золотые украшения ее храмов… В общем, он будет самой добросовестной и безотказной фото и телекамерой, фиксируя достоинства и поправляя ошибки чужого взгляда на мир.

Второй, а если говорить точней, первый мужчина в ее жизни представлял собой полную противоположность тихому Янису.

С Костиком они познакомились в пединституте, где Валька училась на факультете иностранных языков, а Костик преподавал на историческом.

Собственно, разница в возрасте у них была небольшой: шесть лет. Костя пришел в институт сразу после аспирантуры, и отличить его внешне от студента не было никакой возможности. Поэтому в студенческих междусобойчиках его и называли просто Костиком, а не Греком, как можно было ожидать, исходя из непривычной на слух фамилии Делоглан.

Надо сказать, что Костик, хотя и был наполовину эллином, внешне пошел в русскую мамочку, унаследовав от греческих предков только жгучие темные глаза, страстный темперамент и жестокую авторитарность, главное качество характера, которое в конечном итоге оттолкнуло Вальку.

Костик методично определял ее быт, образ мыслей, ее поступки и сумму ежемесячных трат, хотя деньги Валька получала не от него, а от бабки и матери. Долгое время она пыталась подчиниться режиму порядка и дисциплины, насаждаемому Костей, но в конечном итоге просто написала любимому письмо, где расставила все точки над i. На компромиссы идти готова, слепо подчиняться — нет, таков был главный смысл ее послания. Разговаривать с Костей лично Валька побоялась, не без оснований опасаясь вспыльчивости его характера. Но опасалась она, как выяснилось, напрасно.

Выяснять отношения Костик не стал и написал ей ответное длинное, бешеное, спотыкающееся письмо безо всяких знаков препинания, лишь в конце поставив большую жирную точку.

Точно такую же точку он поставил и на их отношениях, прекратив здороваться с Валькой даже тогда, когда они встречались в институтских коридорах.

Такому облегченному варианту расставания Валька, с одной стороны была, рада, а с другой — не очень, усматривая в легкости, с которой закончились их отношения, элемент несерьезности со стороны кавалера. Впрочем, переживала она недолго. Курс был выпускной, близились госэкзамены, и было не до любовей. Валька тянула на красный диплом, поэтому заниматься приходилось много. Попыток испортить ей диплом Костик не сделал, надо отдать ему должное, но после выпуска не позвонил ни разу.

Недавно Валька встретила его на улице. Костик был не один. Рядом с ним вышагивала молоденькая симпатичная девочка с большим животом. Костик что-то говорил ей, оживленно жестикулируя, девочка смотрела ему в рот с ужасом и восторгом. «Интересно, кто у него родился», — мимоходом подумала Валька и тихо прыснула, представив себе, как Костик провожает жену в роддом, снабжая ее по дороге ценными указаниями, как правильно рожать и кормить ребенка грудью.

Последующие годы особенного разнообразия в ее личную жизнь не внесли. Конечно, множество клиентов мужского пола делало попытку вступить с симпатичной и молодой переводчицей в неформальные отношения. И как-то раз Валька, не выдержав однообразия своих маршрутов, дала согласие на культпоход в ресторан с одним из них. Вспоминать этот вечер она не любила. Мучительное ощущение неловкости оттого, что не можешь найти общую тему для разговора, сменялось неудовольствием по поводу неумеренного потребления кавалером горячительных напитков, Окончилось все тривиальной воробьяниновской фразой «поедем в номера» и короткой ответной пощечиной на выходе из ресторана. Все по сценарию классиков.

«Ты не умеешь выбирать мужчин», — резюмировала бабушка, выслушав сбивчивый отчет Вальки, прерываемый обиженными всхлипываниями. Что ж, возможно. Вероятно, это умение в роду принадлежит исключительно Евдокии Михайловне. Чего стоил только ее последний муж, небрежно подцепленный в дешевом артистическом кафе на Монмартре! (И что там мог позабыть солидный господин, владеющий несколькими молочными заводиками и пакетом акций неплохого автоконцерна «Рено»?!)

Но факт оставался фактом. В 1974 году Евдокия Михайловна, имевшая за плечами тридцать восемь прожитых лет, четырех мужей и бессчетное количество любовников, сошлась с господином Жаком Девиллье, богатым и нестарым еще человеком, который впоследствии и стал ее пятым мужем.

Не последним, как показала жизнь.

— Вот, пожалуйста!

Валька вздрогнула от неожиданности и повернула голову вправо. Молодой человек подкрался бесшумно, как рысь, и стоял рядом, протягивая ей ярко оформленную коробку.

— Что это?

— Мышь…

— А-а-а…

Валька вскрыла упаковку и вытащила симпатичную оптическую мышку. Дернул ее черт! Оптические мыши довольно дорогие.

— Она не новая, — предупреждая вопрос, быстро отрапортовал новый знакомый. Впрочем, какой он знакомый, если до сих пор Валька даже имени его не знает. Неужели и правда, чеченец?..

— Почему не новая?

— Потому, что моя, — пояснил молодой человек. И добавил:

— Я ею недолго пользовался. Примерно полтора месяца. Потом на другую поменял. Но эта хорошо работает, вы не думайте…

— А я и не думаю, — немного разочарованно ответила девушка. Не такой уж он и симпатичный, как показалось вначале. Вот, пожалуйста: взял и сбагрил барышне свою старую мышь. Может, отказаться?

— И сколько мне это будет стоить? — неловко спросила Валька, пытаясь запихнуть в упаковку матовую полупрозрачную мышку.

Молодой человек отобрал у нее и то, и другое, ловко запечатал коробку и вернул девушке. После чего сунул руки в задние карманы джинсов и задумчиво скривил рот.

«Черт, сейчас загнет», — уже с неприязнью подумала Валька, отводя взгляд. Впрочем, сама виновата. Нечего было глупости говорить.

— Она мне дорога как память, — задумчиво поделился собеседник. — Даже не знаю, имею ли я право…

Цену набивает — поняла Валька и сделала попытку отбиться:

— В таком случае, пускай остается у вас…

— Да нет, не стоит зацикливаться на прожитом, — отмел молодой человек ее робкий рывок, и капкан защелкнулся. — Просто я хотел вам объяснить, что для меня эта вещь дорога не в материальном отношении.

Он сделал паузу.

— И?..

— И не согласитесь ли вы со мной пообедать. Сегодня.

Валька с изумлением воззрилась на собеседника. Предложение поужинать встречались в ее практике намного чаще, и она слегка растерялась.

— А почему пообедать? — задала она довольно глупый вопрос.

— Потому что через пять минут в магазине начинается перерыв, — ответил молодой человек, совершенно не удивившись. — И мне очень хочется есть. А вам?

Валька немного прищурилась, изучая незнакомца циничным взглядом.

— Учтите, я после совместного обеда в постель не ложусь, — предупредила она грубо.

Молодой человек положил руку на грудь и шумно выдохнул воздух, изображая преувеличенное облегчение.

— Ну, слава богу! А то я не знал, как бы вам сказать то ж самое, только потактичней…

— А монитор? — с досадой перебила Валька, чувствуя, что инициатива переходит к противнику.

— А вот монитор вам придется оплатить. Я всего лишь бухгалтер и не могу себе позволить…

— Я спрашиваю, как мне его забрать, — почти закричала Валька, чуть не плача от обиды. Это ж надо! Выставил ее полной дурой!

— Сейчас и заберем! — успокоил новый знакомый. — Если, конечно, вы не возражаете. Я на машине.

— Да, бухгалтеры всегда в цене, — ядовито и не смешно уколола Валька.

— Всегда, — согласился молодой человек. И добавил:

— Кстати, простите, что не представился. Арсен.

— Вы чеченец? — сорвалось с Валькиных губ испуганное восклицание, и она начала медленно пятиться по лестнице вниз.

— Ну что вы! Все не настолько плохо, — начал успокаивать ее собеседник. И после небольшой паузы: «успокоил» окончательно:

— Я — цыган.

Цыган в своей жизни Валька представляла в трех ипостасях, Во-первых, по репортажам криминальной хроники, где говорилось о национальном наркотическом бизнесе. Во-вторых, визуально, базируясь на опыте личного общения с разбитными цыганками в районе Киевского вокзала. Цыганки хватали Вальку за рукав, называли «счастливой» и «красавицей» и проверяли на крепость ремень сумки, перекинутой через плечо. Это был фактор негативный.

Что касается фактора позитивного, то Валька, конечно, знала о существовании цыганского театра «Роман», испытывала осторожную симпатию к Николаю Сличенко и догадывалась о богатом культурном цыганском наследии в области вокала и хореографии.

На этом опыт общения с национальными меньшинствами у Вальки исчерпывался. Поэтому она с некоторым опасением поглядывала на молодого человека, сидевшего напротив.

Симпатичный, признавала Валька, почти против воли. Но это, на ее взгляд, все же не оправдывало его нежелательного происхождения.

Отвертеться от приглашения у нее не получилось. Валька была девушкой интеллигентной, поэтому не считала постыдным иметь расовые предрассудки. Она считала постыдным их проявлять. Отсюда и вынужденная лояльность в отношении симпатичного чернявого представителя цыганского племени.

— Вы не любите мясо? — спросил Арсен после того, как они сделали заказ.

— Нет, отчего, люблю, когда это мясо, — немного высокомерно ответила девушка, разглядывая бесформенный плоский кусок на тарелке своего визави.

— А! — коротко ответил тот и прекратил выяснения.

Валька вяло ковыряла креветочный салат, не испытывая никаких желаний, кроме одного: поскорее уйти. Наблюдая за цыганом, она невольно отметила ловкость, с которой тот управлялся со столовыми приборами.

— Удивлены? — коротко спросил Арсен, не поднимая взгляда от неопределенного продукта, выдававшегося здесь за отбивную.

Валька приподняла брови.

— Чем?

— Тем, что я умею с ножом обращаться?

Валька слегка поперхнулась минералкой и откашлялась в бумажную салфетку.

— Да нет, почему это я должна удивляться…

— Я еще и рыбным ножом умею пользоваться, — похвастал новый знакомый, окинув ее насмешливым взглядом хрестоматийных черных глаз.

— Серьезно?

Цыган пожал плечами, аккуратно отложил в сторону приборы и поискал взглядом официантку.

— Девушка!

Он приподнял руку, как школьник на уроке, и Валька в панике перехватила его призывный жест.

— Вы с ума сошли! Верю я, верю!

— Ну, как знаете, — не стал настаивать новый знакомый. — А то могу продемонстрировать…

Секунду Валька молчала, испытывая пренеприятное ощущение школьной отличницы, выяснившей, что в ее класс поступил ученик поспособней. Симпатичный цыганский парень, сидевший напротив, обладал странной способностью выставлять ее дурой в своих собственных глазах, и это ощущение было новым и прежде не испытанным. Не сказать, чтоб очень приятным.

— Мне хотелось произвести на вас хорошее впечатление, — признался Арсен, и Валька испытующе уставилась на него. Снова подножка?

— Чем обязана? — спросила она надменно, напоминая собеседнику о мифической дистанции, существующей между ними.

Минуту цыган передвигал по столу солонку, потом мягко ответил:

— Нужно говорить, не «чем обязана», а «чему обязана». То есть какой именно приятной причине. Понимаете?

— Слушайте! — вскипела девушка и демонстративно отставила в сторону свою тарелку, — прекратите меня учить! Я в эта не нуждаюсь!

— Жаль, — коротко ответил тот и снова поднял руку, призывая официантку.

— Счет, пожалуйста, — все так же коротко попросил он, не глядя на спутницу.

Валька запаниковала. Дело было даже не в том, что она чувствовала себя немного виноватой. Гораздо обидней, что она ощущала некоторый моральный перевес собеседника, хотя, в чем именно он ее победил, Валька объяснить себе не могла.

— А кофе? — спросила она капризно.

— Кофе девушке принесите, пожалуйста, — распорядился Арсен, принимая папку с вложенным в нее счетом. Достал из заднего кармана джинсов пачку крупных купюр, отделил несколько и вложил в папку. Захлопнул и протянул официантке:

— Без сдачи.

— Спасибо, — расцвела та.

— И вам, — вежливо ответил цыган. Приподнялся с места и вполголоса проинформировал спутницу:

— Жду в машине.

— Как это? — запаниковала девушка. — Почему в машине?

— Чтобы аппетит вам не портить, — вежливо ответил Арсен, скользнув по Вальке колючим взглядом.

И вышел наружу прежде, чем Валька нашлась, что ответить.

Оставшись одна, Валька поставила локти на стол и, наплевав на приличия, опустила лицо в ладони. Почему-то совесть грызла ее так отчаянно, словно она и в самом деле совершила нечто недостойное. А что она такого сделала, в конце концов?

Валька не сводила свои антипатии к инородцам к короткому московскому словечку «понаехали!». Более того. В своем снисходительном демократизме она даже допускала мысль, что этнический цыган (армянин, грузин, молдаванин, украинец и т. д.), вполне может быть коренным москвичом. Просто она, как и большинство ее знакомых, не ощущала национальные меньшинства равными себе.

Тем более каких-то цыган.

Валька с досадой выдохнула воздух сквозь сложенные лодочкой ладони. В конце концов, ничего оскорбительного для национальных чувств этого молодого человека она не сказала. И не сделала. Ну да… Возможно, она смотрела на него немного снисходительно. И что? Это повод для обид?

— Ваш кофе!

Официантка осторожно ставила рядом с ее локтем маленькую белую чашечку, над которой струился резкий и упоительный запах. Валька убрала со стола руки и потянулась к сумке.

— Сколько я должна?

Официантка с удивлением воззрилась на нее.

— А молодой человек за все заплатил, — сказала она после минутного замешательства. Валька отложила сумку.

Пить кофе ей не хотелось. Она надеялась потянуть время и немного загладить неровности и шероховатости, начавшиеся сразу после того, как новый знакомый признался в своей национальности. Хотя, надо сказать откровенно, сделать это она собиралась совсем не для него, а для себя: почему-то на душе осело премерзкое ощущение нечистоты, причину которого Валька объяснить себе не могла, но от которого очень хотелось избавиться.

Девушка обвела задумчивым взглядом недорогое кафе, в котором они обедали. Конечно, не может простой бухгалтер позволить себе пригласить даму в стильное заведение.

«Что ж ему теперь, с дамами не встречаться?» — решительно парировала совесть.

Валька поправила волосы. Пойти к нему, что ли? Или еще немного посидеть для приличия, а то догадается, что кофе был только предлогом для продления совместного пребывания. Пожалуй, стоит еще немного посидеть. В конце концов, он, мужчина, должен быть терпимым и снисходительным к маленьким женским шалостям. Хотя кто его знает, как принято поступать в таких случаях в их цыганской среде…

А вдруг уехал?

Мысль иглой впилась в мозг, и Валька стремительно вскочила с места, схватив с соседнего стула свою куртку. «Господи, у него в машине новый монитор», — соображала она, не попадая в рукав. Ну конечно! Оскорбленный в своих лучших национальных чувствах, новый знакомец, как его, Арсен, что ли, выкинул коробку на улицу и уехал, бросив монитор и его владелицу на произвол судьбы. Как же она дотащит одна громоздкую неподъемную коробку? Если она вообще еще стоит на тротуаре…

Валька стремительно ускоряла шаги, подгоняя себя самыми неприятными предположениями. На улицу она вылетела как пуля, готовая увидеть грязную коробку, мокнущую под дождем. Это в самом лучшем случае. А в худшем готовая не увидеть ничего.

Но синяя новенькая «Нива-Шевроле» ждала ее у входа.

Валька с облегчением перевела дух и замедлила шаг. Слава богу, он оказался не таким уж мерзавцем… Хотя очень и очень странно, что у скромного служащего такой относительно дорога автомобиль.

Нетрудовые доходы. «Может, даже наркота», — решила Валька, вспомнив криминальную хронику на одном из московских каналов, где преступники почти всегда имели ярко выраженную кавказскую окраску. Или, для объективности, немного разбавлялись цыганами и узбеками.

Она подошла к передней пассажирской дверце и взялась за ручку, стараясь придать себе невозмутимо-уверенный вид. Арсен потянулся через сиденье и открыл ей дверь. Валька скользнула по его лицу быстрым взглядом, но определить настроение цыгана не смогла. Лицо было корректно непроницаемым.

— Зря вы от кофе отказались, — миролюбиво заметила девушка.

— Приличный был?

— Просто отличный! — бодро соврала Валька, даже не покраснев.

Собеседник вежливо кивнул, показывая, что рад за спутницу, но вслух ничего не сказал. Только когда они миновали заграждения стоянки и выехали на дорогу, он, не поворачивая головы, коротко спросил:

— Куда вас отвезти?

— Господи, конечно домой! Куда же еще с такой тяжестью?!

— Я понимаю, что домой, — после минутной паузы ответил цыган все так же подчеркнуто вежливо. — Я не знаю, где вы живете.

Валька задохнулась от отчаяния. Ну почему у нее все так неловко получается?! Какой ужасный, тусклый день послали ей сегодня рассерженные боги!

— В двух остановках от вашего магазина, — сухо ответила. — Рядом с немецкой кондитерской. Каменный дом с кучей подъездов. Знаете?

Арсен равнодушно кивнул. Не похоже, чтобы он сильно обрадовался, узнав адрес дамы. Интересно, он ей поможет коробку поднять или придется просить кого-нибудь из соседей? Должен помочь, в принципе, он производит впечатление хорошо воспитанного человека, с трудом признала Валька странное достоинство цыгана. Хотя хорошо воспитанный человек не поправляет собеседника, сделавшего речевую ошибку. И потом, кто сказал, что он прав? Все ее знакомые говорят так же, как и она: «чем обязаны», а не «чему обязаны». В конце концов, они этнические русские, им, наверное, лучше знать… Надо спросить у бабушки, она точно знает, какой вариант грамотный.

— Направо, налево? — прервал ее мысли голос сбоку.

— Направо, — автоматически подсказала Валька.

Машина немного попетляла в соседних дворах и выехала к ее дому.

— Какой подъезд? — спросил Арсен все также равнодушно, не поворачивая головы.

— Пятый, — ответила Валька и слегка поежилась. Сейчас начнется самое неприятное. Он выгрузит коробку, если, конечно, вообще соблаговолит оторвать свою задницу от сидения, поставит ее на мокрый асфальт, развернется и уедет. А Валька останется стоять под дождем наедине со своими растрепанными чувствами и неподъемным монитором. Ну и денек!

— Вы идите подъезд откройте, — распорядился Арсен, вытаскивая ключ зажигания.

— А вы?

— А я коробку возьму.

Валька вылезла из теплого салона с некоторым сожалением, Что ж, нельзя не признать, что спутник повел себя порядочно. Сожаление было вызвано типично женскими доводами. Если бы цыган попытался дорогой навести мосты и обеспечить себе некоторые шансы на продолжение знакомства, она, скорее всего, прониклась бы к нему снисходительным пренебрежением. Но он явно отшивал ее, и это было оскорбительно. Подумать только!

Он! Отшивал!! Ее!!

Валька открыла дверь подъезда и посторонилась, пропуская Арсена с неудобной широкой коробкой, которую он держал на весу, подхватив снизу двумя руками, чтобы не порвалось дно.

— Проходит? — озабоченно спросила Валька, словно ее это интересовало больше всего на свете.

Цыган не ответил, пытаясь втиснуться в пространство между дверными рамами, неожиданно ставшее узким.

— Помочь? — спросила Валька чуть настойчивей.

— Не надо, — с некоторым раздражением ответил Арсен и ухитрился протиснуться вовнутрь.

«Сейчас он погрузит в лифт коробку, — принялась привычно фантазировать Валька, — развернется и уедет. А я останусь со своими растрепа…»

— Лифт вызовите, — с усталым вздохом напомнил спутник о том, что его руки заняты.

— Ах, да! — спохватилась Валька и нажала на клавишу, мгновенно прилипшую к стене. В шахте раздался ровный гул, кабина поехала вниз с верхнего этажа.

Как он вздохнул! Так, словно знаком с ней всю сознательную жизнь и она ему успела смертельно надоесть. Небось, ждет не дождется, как бы поскорее слинять…

Двери распахнулись, и цыган посторонился, пропуская девушку. Интересно, она успеет сказать ему «до свидания»? Хотя, правильней будет сказать «прощай»…

Валька вошла в кабину лифта, обернулась и раскрыла рот, чтобы вежливо распрощаться. Но, к своему изумлению, увидела, что Арсен шагнул вслед за ней, не выпуская из рук коробку с монитором. Валька нажала на кнопку нужного этажа, лихорадочно размышляя: предложить чашку чая или это уже явное самонавязывание?

— Вам не тяжело? — неловко спросила она, так ничего и не решив.

— Мне не тяжело, — ответил спутник. Понятно, старается отвечать фразой подлиней, чтобы неловкость так сильно в нос не била.

Лифт остановился, двери открылись, и Арсен, осторожно пятясь и оглядываясь через плечо, вышел на лестничную клетку. Валька выскочила следом, торопливо и яростно терзая молнию на сумке. Вот глупая! Не могла ключи раньше достать, пока ехали!

От волнения она несколько раз теряла связку, уже поймав ее на дне. Наконец извлекла наружу и принялась совать круглый с зазубринами ключ в отверстие. Как назло, нужная сторона ключа, обычно находившаяся с первой попытки, сейчас упрямо не желала попадать в пазу. С каждой сделанной попыткой напряжение, висевшее в подъездном воздухе, все возрастало. Интересно, цыган не подумает, что она тянет время? Валька покосилась на спутника. Стоит как ни в чем ни бывало, держит на весу тяжелую коробку… Кстати, а чего он стоит? Мог бы уже с чистой совестью поставить монитор перед дверью и смыться на свободу, оставив девушку наедине с растрепанными чувствами. Неужели ждет приглашения на чай?

— Вам помочь? — спросил цыган безо всякого раздражения.

— Не нужно, у нас замок капризный… Да вы поставьте на пол, тяжело ведь, — брякнула Валька и вдруг прикусила язык, испугавшись, что спутник воспримет ее фразу буквально и откланяется.

Но цыган сделал неловкий жест плечами и остался стоять на месте, ожидая, когда откроется дверь. «Да, придется пригласить», — тревожно подумала Валька. Хотя бы из благодарности. Интересно, это не опасно? Ей пока не доводилось приглашать в гости цыган.

Наконец ключ снизошел к ее страданиям, нехотя вошел в разъем, и Валька потянула дверь на себя, пропуская Арсена в квартиру. Тот вошел в полутемный коридор, осторожно опустил коробку на пол, потряс затекшими руками и сразу шагнул назад, на площадку, чуть не столкнувшись лбом с девушкой, шедшей следом.

— Ой!

— Извините!

Цыган быстро посторонился, как давеча в магазине, и Валька с разочарованием поняла, что приглашать его на чай не имеет смысла.

— Дальше, я думаю, справитесь сами, — полувопросительно, полуутвердительно сказал он девушке.

— Наверное, да, — ответила Валька, отчетливо понимая, что рандеву окончено.

— Всего доброго.

И цыган протянул руку к кнопке вызова лифта.

— Может, чашку чая? — быстро спросила Валька. Слишком быстро, чтобы вопрос прозвучал не заинтересованно.

— Спасибо. Я машину не закрыл, — отказался Арсен.

И тут Вальку охватил гнев бессилия. Дурацкая ситуация, которую она честно старалась исправить, никак не давалась в руки, а собеседник не делал ни одного движения, чтобы ей помочь!

— Подождите! — велела Валька, уже ни о чем не думая, а только бешено желая его уязвить.

Она быстро порылась в сумке, достала коробку с мышью и протянула Арсену. Тот даже не взглянул на возвращаемый подарок, только вопросительно и холодно приподнял брови.

— Я подумала, и решила, что не могу принять ваш подарок, — объяснила Валька, чувствуя недостойное удовлетворение от сделанной мелкой гадости. Сейчас он ее обматерит, и она наконец успокоится.

— Тогда, если вас не затруднит, выбросите его в мусоропровод, — ответил цыган, не повышая голоса. — Я подарки назад не беру.

И, не добавив ни слова, вошел в кабину лифта. Двери закрылись, и кабина поехала вниз с тем же равнодушным гулом, что и пять минут назад, когда у Вальки еще был шанс исправить положение. Теперь шанс остался в пятиминутном невозвратном прошлом.

А, плевать…

Девушка вошла в квартиру, сняла куртку и, не закрывая дверь, присела на низкий пуфик вешалки.

«Спокойно, спокойно, — уговаривала она себя. — Ничего не произошло. Сейчас я распакую монитор, отнесу его в свою комнату, подсоединю к блоку и начну работать. Нет, сначала выпью чашку чая. Или нет. Сначала позвоню приятельнице Лизке и расскажу про испоганенный день. Вот посмеемся!»

Наметив программу действий, Валька немного успокоилась Поднялась, закрыла дверь, повесила куртку в шкаф и запрыгала то на одной, то на другой ноге, стаскивая сапоги. В задумчивости оглядела покупку и с неожиданной злостью рванула на себя верхнюю картонную планку, закрывающую содержимое. Та издала противный скрежет и выскочила наружу. Валька аккуратно подняла остальные бумажные перегородки и загнула их, чтобы не мешали вынимать монитор. Наклонилась над коробкой и вдруг почувствовала предательскую слабость в коленях. Уцепилась пальцами за картонный край, села прямо на пол, прижалась виском к холодной стене и заплакала самыми искренними неподдельными слезами.

Какими не плакала уже много лет.

— Мама!

— Что?

Альбина Яковлевна оторвалась от своих невеселых мыслей и оглянулась. В дверях кухни появилась ее дочь с распахнутой сумкой в руках.

— Ты не брала у меня деньги? — спросила Стася.

— Конечно, нет! — возмутилась мать. — Когда это я к тебе в сумку лазила?

— Вот подонок!

Дочь еще раз пересчитала пачку долларовых купюр и вернулась в коридор.

Альбина Яковлевна обреченно вздохнула, предчувствуя неприятный разговор, и отхлебнула холодный кофе.

Бог ты мой! Как ужасно складывались обстоятельства последние полгода! Феденька категорически не желал устраиваться на работу. Отработав в архиве каких-нибудь два года, он окончательно потерял интерес к неперспективной специальности историка, а разговоры о смене профессии воспринимал просто как личное оскорбление. Конечно, мальчик не виноват. В этой ненормальной стране, где каждый последующий день страшнее предыдущего, предугадать поворот событий так же реально, как выиграть Джек-пот в «Русском лото». Феденька травмирован. Еще бы! Проучиться пять лет, чтобы зарабатывать в месяц ровно столько, сколько стоит единый проездной билет! Такое возможно только в России!

«Конечно, — с неохотой признала Альбина Яковлевна, — сыну не помешала бы часть напористой энергетики дочери. Вот кто в жизни не пропадет!»

Хотя и железная Стаська в последнее время огорчала. Чего стоит только ее безумное желание жить отдельно! В то самое время, когда у родителей такие крупные неприятности! Все же она ужасная эгоистка.

Хуже всего, конечно, ситуация, в которую попал Женя. Предупреждала она мужа, что этот его… партнер… ненадежен. Так нет! Кто же ее слушал? Зато потом, когда все худшее уже произошло, прибежал к жене: выручай, милая!

А как?

Вся надежда была на старуху. Теперь и этот вариант невозможен. Старая гадина! Все никак остановиться не может в коллекционировании молоденьких любовников!

Альбина Яковлевна стиснула кулак и бесшумно стукнула по столу. Что делать, что делать, что делать…

— Мам, этот гад опять у меня деньги украл, — проинформировала дочь, бесшумно возникая на пороге кухни.

— Кто? — оттягивая время, спросила мать.

— «Кто», — передразнила дочь и уселась за стол напротив нее. — Твой Фиделио, кто ж еще.

— Много взял? — безнадежно спросила Альбина Яковлевна.

— Много! Двести баксов! Ты когда-нибудь объяснишь этому козлу, что воровать некрасиво?!

Альбина Яковлевна молчала, наблюдая, как ухоженные руки дочери ловко делают аккуратный бутерброд.

Да, Стаська у них уродилась не в мать, не в отца… Хотя и не в проезжего молодца, это точно.

Стаська хороша! Яркая платиновая блондинка с красивой фигурой, стервозным упрямым характером и крепкой бульдожьей хваткой. Честно говоря, они с мужем немного побаивались своей успешной деловой дочери. А в последнее время просто-напросто зависели от нее финансово. Если Стаська переберется в отдельную квартиру… Даже страшно подумать, что с ними тогда будет!

Впрочем, есть небольшая надежда. Если Стаська согласится поговорить со старухой и попросить у нее денег… И если та даст… Тогда все образуется. Хотя надежды и на то, и на другое очень мало.

— Урод! Он когда-нибудь на работу устроится? — не повышая голоса, бушевала Стаська, наливая себе кофе.

— Доченька! Ну что для тебя, в конце концов, двести долларов? — заискивающе спросила мать, подвигая дочери сахарницу. Стаська вернула ее на место и поискала глазами упаковку с заменителем сахара. Выдавила в чашку три белые таблетки поболтала ложкой, размешивая.

— Это работа! — веско ответила она, упершись в мать жестким взглядом холодных голубых глаз.

— Упорная многочасовая работа! Это то, о чем твой недоношенный сынок понятия не имеет!

— Пойми его! — умоляюще сказала мать. — Ему трудно!

— Что трудно? Спать до обеда? Видак смотреть? Хныкать про неудавшуюся жизнь? Называться «Фиделем»? Так пускай пойдет в ЗАГС и поменяет имя на нормальное! Так ему и такую ерунду сделать лень! Козел!

— Вот взяла бы и устроила его в свою фирму, — ненавязчиво подсказала мать. Дочь от неожиданности остановила бутерброд на полпути ко рту и изумленно воззрилась на Альбину Яковлевну:

— Кем?!

— Ну, не знаю, — замельтешила мать, придвигая и отодвигая от себя предметы сервировки. — Подумай немного… В конце концов, у Феденьки высшее образование…

— Мам!

Стаська отложила бутерброд и перегнулась через стол, глядя матери прямо в глаза.

— Посмотри наконец в глаза правде! — сказала она жестко. — Твой сын — ленивое, никчемное млекопитающее, не способное себя прокормить. И хватит рассказывать сказки о том, что у нас безработица. Где-то на периферии — возможно. Но не в Москве!

Стаська подняла вверх указательный палец и медленно покачала им в разные стороны.

— Не в Москве! Хочешь работать — приподними задницу и покрутись! Вон, на каждом магазине объявления висят: требуются, требуются, требуются…

— Там оклад маленький! — неловко отбивалась мать. — Шесть-семь тысяч максимум!

— Он пока и этого не стоит! — убежденно ответила дочь. — Он ничего не стоит! Если б стоил, давно уже б себя проявил!

— Он твой брат! — застонала мать. — Вот умрем мы с отцом, вы вдвоем останетесь…

— На меня пускай не рассчитывает, — отрезала дочь. — Я его содержать не собираюсь.

И оторвала большой кусок бутерброда крепкими белыми зубами.

Альбина Яковлевна исподлобья следила за тем, с каким аппетитом завтракала ее дочь. Она все делала с аппетитом. Карабкалась верх по карьерной лестнице, отбивала симпатичных и перспективных мальчиков у неподходящих для них девочек, подбирала хорошие фирменные тряпки в свой обширный гардероб… В общем, жила с аппетитом. Господи, вот хоть бы часть его да Феденьке!

— И ты еще спрашиваешь, почему я хочу жить отдельно! — продолжила дочь, активно пережевывая семгу. — Да хоть для того, чтоб деньги не пропадали!

— Кстати о деньгах…

Мать быстро перевела разговор на другую тему:

— Ты не подумала, о чем я просила?

Стася медленно водила серебряной ложечкой по краю чашки. Альбина Яковлевна затаила дыхание, ожидая ответа.

— Думала, — наконец ответила дочь.

— И?

Стаська вздохнула и вытащила ложку из чашки. Без стука положила ее на край стола и тихо, но твердо заявила:

— Кредит под мою зарплату я брать не буду.

И воинственно выпятила вперед челюсть, ожидая скандала, Но Альбина Яковлевна лишь подняла руки и уперлась лбом в стиснутые кулаки. Воцарилось тяжелое молчание.

Так она и думала. При том эгоизме, который источался дочерью ежеминутно, трудно было даже предположить, чтобы ее всерьез озаботили отцовские проблемы. И в кого она такая уродилась, прости господи…

— Тебе на нас наплевать, — глухо сказала мать, устав от молчания. — Всего и просили, что формальности взять на себя! Отец бы сам расплачивался…

— Это вам на меня наплевать, — возразила Стаська. — Сама посуди: вдруг с отцом что-то случится? Не дай бог, конечно! — торопливо уточнила она, уловив возмущенное движение матери. — И что тогда? Я должна годами расплачиваться за его неудавшуюся аферу?

— Он пытался обеспечить вас с Федей! — начала было Альбина Яковлевна.

— Мерси, за такое обеспечение!

Стаська приподнялась и долила в чашку немного кипятка.

— Нет, ну нельзя же в его возрасте быть таким идиотом!..

— Прекрати! — перебила мать гневным тоном.

— Перевести корпоративные деньги на счет чужой липовой фирмы! Под честное слово владельца! И где он теперь, с его честным словом?!

Альбина Яковлевна застонала, словно от зубной боли. Прошло уже несколько месяцев с того дня, как муж признался ей в неудачной попытке обворовать свою фирму. И в том, что его партнер по афере смылся со всеми деньгами, оставив Евгения Павловича расхлебывать последствия. Но боль при напоминания оставалось такой сильной, словно все произошло только вчера.

— И это в его возрасте! — продолжала возмущаться дочь. — Старый кретин!

— Заткнись! — потеряв самообладание, закричала мать.

Стаська споткнулась на полуслове и застыла, вопросительно приподняв бровь. Затем поднялась из-за стола, переложила на тарелку оставшийся кусочек бутерброда и продела палец в ручку чашки.

— Подожди! — устало попросила мать.

Стася, не обращая на нее внимания, двинулась прочь из кухни, унося с собой остатки завтрака. Минуту спустя, из ее комнаты понеслась негромкая джазовая музыка.

Альбина Яковлевна еще раз бесшумно ударила кулаком по поверхности стола.

Не удержалась… Теперь придется идти за дочерью и долго унижаться. Ничего не поделаешь: только Стаська может им помочь. Конечно, если пожелает.

Альбина Яковлевна поднялась со стула и, минуту поколебавшись, двинулась на звук популярной песни Бенсона. Дошла до закрытой двери в комнату дочери и осторожно поскреблась в нее. Ответа, как и ожидалось, не получила.

Альбина Яковлевна постучала еще раз, чуть громче и приоткрыла дверь.

— Можно? — спросила она почти заискивающе.

Стаська сидела на диване, подобрав босые ноги в узких голубых джинсах. Перед ней лежал развернутая газета. И не какая-нибудь желтая глупость, а заумный «Файненшнл Таймс». Рядом на полу стояла пустая чашка, угнездившаяся в тарелке с хлебными крошками. При виде матери Стася немного нахмурилась и холодно сказала:

— Мне хотелось бы позавтракать спокойно.

— Прости меня, — покаялась мать. — Не сдержалась.

Дочь молча пожала плечами и снова опустила голову, углубившись в чтение. Господи, и в кого она такая?!

— Помоги мне, пожалуйста…

Альбина Яковлевна презирала себя за плаксивые интонации, но выхода не было. И она, женщина на изломе сорока с лишним лет, должна унижаться перед собственной сопливой дочерью! Нет на свете справедливости.

— Я же сказала, кредит оформлять не буду, — заявила Стаська, не поднимая головы от журнала.

— Да ты хоть выслушай меня! Я тебя об этом уже не прошу!

Дочь подняла голову и уставилась на мать проницательными холодными глазами.

— У старухи деньги просить тоже не буду, — сказала она, предупреждая мать.

— Почему? — опешила Альбина Яковлевна.

— Потому, что не даст, — коротко ответила дочь. Сложила газету, отшвырнула ее в сторону, поднялась на ноги и отошла к окну. Сунула руки в карманы брюк и принялась разглядывать унылую слякоть за окном.

— Нам — не даст, — тихо сказала мать, — а тебе…

— Ну да!

Стаська на секунду повернула голову и окинула мать неприязненным взглядом.

— Вы с отцом ее дерьмом облили, а я теперь должна идти его вылизывать! Имей совесть!

— Стася, отца посадят, — жестко сказала мать, разом теряя все слезливые интонации. — Если тебе безразлична его судьба, подумай о своей. Неужели ты всерьез считаешь, что сможешь продвинуться по работе с таким пятном на семейной репутации?!

Это был единственный припрятанный в рукаве козырь, но козырь крупный. Стася открыла было рот, но тут же отвернулась назад к окну и не сказала ни слова.

Вот и подумай, милая.

Альбина Яковлевна с некоторым злорадством рассматривала стройную спину дочери и белые сверкающие волосы, небрежно закинутые за плечи. Да, она нашла убедительный довод и привела его вовремя.

— Мам, это бесполезно, — сказала Стася с некоторым сожалением, очевидно просчитав ситуацию.

— Почему ты так считаешь?

Стаська развернулась и прижалась аккуратной попкой к теплой батарее под окном.

— Осторожно, не сломай батарею! — предупредила мать машинально.

— Не волнуйся. Я не твой слоноподобный Фиделио, — насмешливо ответила дочь, и Альбина Яковлевна незаметно сжала руки. Нужно молчать.

— Так почему бесполезно? — повторила она вопрос.

— Смотри на вещи реально. Бабка тебя с отцом терпеть не может. Ей на ваши проблемы насрать. Тем более, если вспомнить, как вы пошалили в свой последний визит.

— Поэтому я и прошу тебя поехать к старухе, — внушительно и тихо сказала мать. — В конце концов, ты единственная женщина в семье, похожая на эту старую стерву… То есть такая же деловая и удачливая, — испуганно поправилась она, увидев, как дочь выразительно и насмешливо расширила глаза. — Вполне возможно, что тебе она не откажет…

Стаська скрестила руки на груди и уставилась в пол. Брови сошлись у переносицы, лоб поделила надвое длинная морщина.

— А деньги-то у бабки еще остались? — спросила она недоверчиво.

— А как же!

Альбина Яковлевна вскочила со стула и даже руками всплеснула, так поразил ее этот вопрос.

— Она вполне могла все профукать, — хмуро и грубо сказала дочь. — Сколько лет назад она вернулась? Почти пятнадцать? Ну, что ж ты хочешь? Домик за городом, квартирка в городе, машинка, мальчики с регулярной сменой караула… Может, у нее и нет ничего. Так, остатки проживает…

— Стася! Ее последний муж был не просто богатым человеком, а очень богатым! — напомнила мать. — Таким богатым, что даже ей всего не профукать за пятнадцать лет!

— Так у него, по-моему, детишки имелись? — все так же хмуро спросила дочь. Альбина Яковлевна снова махнула рукой.

— Сын. Но он все оставил старухе. Обошел французские законы, запрещающие лишать детей наследства, продал заводы и акции, обналичил денежки и — адью…

Альбина Яковлевна сделала рукой прощальный жест.

— Вот гад, — пробормотала Стася. И спросила чуть громче:

— Чем же ему сынок не угодил?

Альбина Яковлевна нетерпеливо передернула плечами.

— По-моему, женился неудачно. Да какая разница?

— Не скажи, — задумчиво ответила дочь. — Очень даже интересно, что там у них произошло. А сын еще жив? Он с ней судиться не пытался?

— Понятия не имею. Так как, съездишь к бабке? Умоляю тебя! Только ты можешь это сделать! Хочешь, на колени встану?

— Не хочу, — отказалась дочь. — Лучше верни деньги, которые этот урод у меня украл.

— Доченька!

И мать сделала попытку ее поцеловать. Впрочем, неудачную, так как Стаська ловко увернулась.

— Я не про сегодняшние двести долларов говорю, — предупредила она. — Я про общий счет.

— А сколько там на счету? — с некоторой тревогой спросила мать.

— Тысяча восемьсот.

Альбина Яковлевна еле слышно вздохнула.

— Обещаю тебе, — сказала она твердо.

— Ладно.

Стаська задумчиво прошлась по комнате. Мать следила за ней безумными от внезапной надежды глазами, едва сдерживая нетерпение.

— Ты сегодня поедешь? — не удержалась она от вопроса.

— Не вдруг, — быстро ответила дочь. Еще раз прошлась по комнате и села на диван.

— Мам, а где работает этот новый старухин альфонс?

Альбина Яковлевна сухо прокашлялась.

— Кажется, в «Драккаре», — сказала она сдержанно. И поинтересовалась:

— Зачем он тебе?

— Да так, — неопределенно ответила дочь, улыбаясь каким-то своим мыслям.

— Даже не пытайся, — предупредила мать. — Вот это действительно бесполезно. Мальчишечка молодой, да ранний. Ушлый. Ему на все наплевать, кроме бабкиных денег. На тебя не клюнет.

— Да? — вежливо спросила дочь, не переставая улыбаться.

— Господи, да ты бы его видела! — уже совсем раздраженно воскликнула мать.

— Вот сегодня и погляжу, — сказала Стася и перевела взгляд из пространства на мать. И под этим изучающим взглядом Альбине Яковлевне стало ох как неуютно.

— Мам, — сказала она после короткой паузы. — Можно тебя спросить?

— Что ты хочешь знать? — устало пробормотала Альбина Яковлевна, садясь напротив дочери. — Почему я езжу в такие места?

— Да нет, тут все понятно. Отец, как я полагаю, давно уже в тираж вышел?

Альбина Яковлевна резко выпрямилась и застыла, глядя на дочь широко распахнутыми глазами. На ее щеках начал медленно расцветать багровый румянец гнева и стыда.

Единственным ответом на подобный вопрос могла служить только хорошая смачная пощечина. Но ударить сейчас Стаську так же немыслимо, как отказаться от наследства. Господи, ну почему всю жизнь она вынуждена терпеть и унижаться?!

— Я к тому, что ты вполне могла бы завести себе нормального, а не виртуального любовника, и не светиться в этих заведениях… Нет?

Альбина Яковлевна опустила глаза в пол, чувствуя, как шею и уши обдает горячая кровавая волна. Сцепила зубы и застыла в напряженном молчании. Нужно сдержаться. Чего бы это ни стоило.

— А лечить отца ты не пробовала? — продолжала дочь, не подозревая, как она близка к тому, чтобы получить оплеуху. — Хотя, наверное, нет смысла. Достаточно посмотреть на Федьку, чтоб понять, какая плохая наследственность ему досталась от папаши. Тоже беспомощный, как кастрированный кот…

Стася снова встала, подошла к окну и отодвинула занавеску в сторону. Унылый октябрьский день глянул в комнату, не приукрашенный никакими завесами.

— Ты заметила, в какой странной мы ситуации? — задумчиво спросила Стася. — Вроде и есть мужчины в доме, а вроде их и нет…

Она задернула непрозрачную штору и предупредила, не глядя на мать:

— Вечером уйду. Буду поздно.

И добавила, заканчивая аудиенцию:

— Чайник подогрей.

Альбина Яковлевна молча поднялась с места и вышла из комнаты. Плотно прикрыла за собой дверь и в изнеможении прислонилась к ней. Сегодня ей удалось себя сдержать. А в следующий раз, возможно, не удастся.

И что тогда будет?

Несколько дней, прошедших после того неудачного обеда, Валька провела в странном душевном ступоре. Работа шла вяло, с подругами общаться не тянуло. Несколько раз, блуждая бессмысленным взглядом по какому-нибудь дамскому журналу, Валька ловила себя на том, что не понимает ни слова из прочитанного, Тогда она отбрасывала журнал в сторону и натыкалась на внимательный и проницательный взгляд матери. Впрочем, спасибо ей за такт, вопросов задано не было, а откровенничать самой Вальке не хотелось.

В полном расстройстве чувств, она как-то раз, не удержавшись, набрала номер своего бывшего ухажера. Вообще-то, их роман протекал платонически и к серьезным последствиям не привел. Кавалер, уловив запах отказа, витавший в воздухе, их детскую дружбу решительно прекратил и перенес свое внимание на другую, не столь упорную персону.

— Чем обязан? — спросил он сухо, узнав Валькин голос.

Честно говоря, Валька и сама не знала, зачем позвонила. Но холодный тон молодого человека, некогда ужом вившегося вокруг нее, зацепил за живое. И после секундной паузы Валька назидательно заметила:

— Нужно говорить, не «чем обязан», а «чему обязан». То есть какой именно приятной причине. Понимаешь?

Ответом ей послужили короткие гудки отбоя, раздавшиеся в трубке.

Наконец, когда тоска стала невыносимой, Валька решилась на отчаянный шаг. Вырядилась в мамину куртку с большим капюшоном, нависавшим надо лбом, и отправилась к знакомому маленькому магазинчику. Внутрь войти, однако, не осмелилась, Постояла немного под проливным дождем, разглядывая синюю «Ниву-Шевроле», терпеливо ждущую хозяина. Вернулась домой злая, понурая. Расшвыряла в разные стороны тапочки и решительно набрала телефонный номер личной Службы Спасения.

— Да, — спокойно ответил низкий бабушкин голос.

— Это я.

— Валентина!

Бабушка действительно обрадовалась. Слава богу, есть хоть один человек, на которого Валька может положиться в любой мерзкой ситуации. Такой, как сейчас, к примеру.

— Ба, можно я к тебе приеду? — без околичностей спросила Валька. И получила столь же прямой ответ:

— Жду.

Валька быстро влезла в собственную старую куртку, схватила сумку и, прыгая через две ступеньки, понеслась вниз. Конечно, собираясь к бабушке, нужно одеться соответствующим образом, чтобы не наткнуться на осуждающе поджатые губы и короткий хлесткий выговор, но сейчас ей было, ей-богу, не до того.

Добраться до бабушкиного дома удалось быстро: в это время суток пробки еще не закупоривали дорогу. Перед въездом на территорию поселка Валька посигналила охранникам, сидевшим в будке. Один из них встал наклонился к окошку, всматриваясь в номер ее машины, поднял со стола список и сверился с ним. Протянул руку к пульту, и тяжелые металлические ворота с неохотой поехали в сторону.

Старенькая «Нива» медленно ползла по хорошо заасфальтированной дороге. Дворники совершали безостановочные реверансы то вправо, то влево, смывая с лобового стекла мелкие брызги.

Наконец справа над кирпичным забором показался знакомый купол дома, украшенный флюгером в виде Купидона, натягивающего тетиву. И оттого, что участки возле домов были небольшими, казалось, что хулиганистый мальчишка, кудрявый, как Ленин в детстве, целится то в один, то в другой соседский дом.

«Безобразие, конечно, — вяло рассуждала Валька, — доверять серьезное оружие ребенку. Что он может смыслить в таких вещах? Стреляет, как из рогатки, не разбирая, подходят два человека друг другу, не подходят… А им потом мучиться приходится».

Валька въехала в открытые ворота и припарковала машину на небольшой асфальтовой дорожке перед домом. Вышла из салона, хлопнула дверцей и бегом взлетела вверх лестнице. Нажала на кнопку звонка и затанцевала на месте, пытаясь согреться.

Дверь открыла бабушкина протеже, Нина. Неизвестно, за какие заслуги бабушка держала ее в доме на правах горничной, поварихи и экономки, но из всех перечисленных обязанностей Нина не справлялась ни с одной.

Готовила она из рук вон плохо, пыль вытирала, руководствуясь вдохновением, а, когда Валька поинтересовалась, сколько примерно тратится в месяц на стол, Нина, возведя очи к небу, пробормотала, что точно не помнит. В общем, полный обвал.

Но если бабушка держала ее в доме, значит, на это имелись серьезные причины. Какие, Валька не спрашивала.

— Добрый день, — вежливо сказала Валька, глядя в каменное квадратное лицо прислуги.

— В библиотеке она, — не отвечая на приветствие, хмуро сказала женщина. — Велела вам сразу к ней идти.

— Одна?

— Одна, слава богу, — как всегда вольно выразила Нина свое отношение к предмету.

Что ж, это Вальку устраивало на все сто. Больше всего она боялась наткнуться на альфонса, прочно прибравшего бабушку к рукам. Тогда никакой откровенный разговор, конечно, не состоялся бы, а Валька сильно измучилась, таская внутри груз недовольства собой.

Евдокия Михайловна встретила внучку приветливой улыбкой. Скользнула коротким взглядом по ее потертым джинсам, но ничего не сказала, только вздохнула. «И впрямь, безнадежное дело», — подумала Валька, целуя бабушку в щеку.

— Как ты? — спросила она.

— По-прежнему не молодею, — ответила Евдокия Михайловна.

— Брось!

И Валька взяла ее за руки, помогая встать с кресла.

Сегодня бабушка была одета в элегантные черные брюки, подпоясанные чудным плетеным ремнем ручной работы, и легкий бледно-лимонный свитер. Это цветовое сочетание шло ей бесподобно, оттеняя темно-фиалковые глаза и выгодно подчеркивая стройную талию. Как всегда, от Евдокии Михайловны упоительно пахло дорогим парфюмом, а макияж был настолько умелым, что почти не бросался в глаза.

— Сколько тебе сегодня лет? — с улыбкой спросила Валька.

Был у них такой совместный ритуал. Каждый день Евдокия Михайловна вставала с ощущением разного возраста, и одевалась соответственно ему. Но классические брючки вкупе со свитером не позволяли угадать, на сколько лет ощущает себя сегодня их обладательница.

— Я сегодня старая, — без улыбки ответила бабушка. Отняла руки, закинула их за шею и потянулась.

— Совсем старая, — уточнила она. — Как в жизни.

— Почему? — спросила Валька. Она уселась на кожаный диван и привычно подобрала под себя ноги.

— С Андреем поссорилась?

Бабушка остро глянула на нее, словно проверяла, с подтекстом задан вопрос или нет. Убедилась, что подтекста нет, и немного успокоилась.

— Милая, я уже не в том возрасте, чтобы позволить какому-то сопляку испортить себе настроение. Просто читаю грустную книжку.

И подняла со стола бумажный томик, показывая его внучке.

— Платова? — спросила Валька, немного сощурив глаза. — Кто это?

— Одна современная писательница, — ответила бабушка, бережно возвращая томик на место. — Очень талантливая девочка. Просто невероятно талантливая.

— Не читала. Если она такая талантливая, чего ж ты расстроилась? — спросила Валька, устраиваясь на диване поудобней. Разговоры с бабушкой она обожала, хотя их точки зрения на литературу, театр и жизнь чаще расходились, чем совпадали.

— Не знаю. Книги вроде бодрые, а в конце почему-то плакать хочется.

— Отсутствует хэппи-энд?

— Отсутствует, — сказала бабушка без тени улыбки. — Как в жизни.

— Почитай Донцову, — предложила Валька неуверенно.

Евдокия Михайловна усмехнулась и ничего не ответила. Валька облокотилась на спинку дивана и спросила:

— И в каком жанре она творит?

— В кассовом, — ответила бабушка. — Хотя мне кажется, что она способна на большее. На гораздо большее.

— Не пойму, что ты ищешь в этой современной макулатуре? — пожав плечами, сказала Валька. — Есть же непреходящие ценности, проверенные временем…

— Ищу женщину, — пояснила бабушка. — Пытаюсь понять, какая она, современная героиня.

— И что получается? — с интересом спросила внучка.

Евдокия Михайловна в свою очередь пожала плечами и опустилась в кресло, красиво скрестив стройные ноги.

— Чушь какая-то получается. Противоестественная помесь Анжелики с Терминатором.

— А у нее? — спросила Валька, указав глазами на книжный томик, положенный на стол.

— И у нее тоже, — признала бабушка. — Но у нее эта особь, для правдоподобия, выведена лабораторным путем.

— То есть? — не поняла Валька.

— Симбиоз достижений пластической хирургии и патронажа спецслужб. Эдакая российская Никита. Наш ответ Люку Бессону.

— А-а-а…

— Знаешь, — не обратив внимания на разочарованный тон внучки, продолжала Евдокия Михайловна, — мне кажется, что основным достоинством женщины на сегодняшний день является умение жестко давать сдачи и противостоять окружающему миру. И чем лучше она это делает, тем успешней, с точки зрения окружающих, складывается ее жизнь. Хук справа, хук слева, и дорога к счастью свободна.

— Время такое, — философски заметила Валька. — Либо ты сожрешь, либо тебя сожрут. Третьего не дано.

— Дело не во времени, — в задумчивости произнесла бабушка. — Вот назови мне хотя бы одну героиню в русской классической литературе, у которой в конце действия счастливо складывается жизнь. Ну?

Валька напряглась, быстро перебирая в уме прочитанных отечественных классиков. Анна Каренина? Зинаида Афанасьевна? Катерина? Лиза Калитина? Сонечка Мармеладова? Настасья Филипповна? Господи, неужели нет ни одной?

— Я так сразу и не вспомню, — ответила девушка в некоторой растерянности.

— И потом тоже не вспомнишь, — сказала бабушка. — Нет в русской литературе такой героини. То есть, возможно, есть какая-то эпизодическая, на вторых ролях… Не самая главная, если ты меня понимаешь. Женское счастье не составляло предмет заботы наших классиков.

— Почему?

— Потому что оно никогда не составляло предмет заботы нашего общества, — спокойно ответила бабушка. — И писатели просто зафиксировали эту грустную реальность. Что ж это за героиня, если она не страдает? Впрочем, Чернышевский сделал попытку пофантазировать на тему освобожденной женщины России с апофеозом в виде швейной мастерской. По-моему, получилось довольно убого. Наверное, поэтому у меня нет ни одной любимой женщины-героини в русской литературе.

— А Татьяна? — поинтересовалась Валька, вспомнив уроки литературы в школе и сочинение на тему «Образ идеальной женщины в романе «Евгений Онегин».

— Это из Пушкина, что ли? — уточнила бабушка и насмешливо фыркнула в ответ на утвердительный кивок внучки. — Господи! Да я терпеть не могу эту ограниченную мещанку!

— Как это? — возмутилась Валька. — Она же такая правильная, положительная… Мужу изменять не стала, отказалась от любимого человека…

— Зачем? — спросила бабушка в упор.

— Зачем отказалась? Разве непонятно?

— Я спрашиваю, зачем она вышла замуж за нелюбимого человека?

— Ну, — неуверенно протянула Валька, — затем, что Онегин не ответил на ее чувство…

— Господи, ты до сих пор разговариваешь так, будто урок отвечаешь, — раздраженно сказала бабушка. — Отвлекись на минутку от того, что тебе вдолбили в голову в школе! Подумай сама: почему она вышла не за кого-нибудь, а именно за генерала? То есть за обеспеченного человека, занимающего видное положение в свете?

— Потому что он первым к ней посватался, — неуверенно ответила Валька.

Бабушка укоризненно покачала головой.

— Позор какой! Ты совершенно не помнишь Пушкина. Между прочим, ее мать в разговоре с соседом жаловалась:

Буянов сватался: отказ,

Ивану Петушкову — тоже,

Гусар Пыхтин гостил у нас;

Уж как он Танею прельщался!

Как мелким бесом рассыпался!

Я думала: пойдет, авось;

Куда! И снова дело врозь…

— То есть, — продолжала бабушка, — к ней сватались и другие мужчины. А отказала она им по той простой причине, что они были абсолютно неинтересными партиями. Какой-то гусар, какой-то Буянов, соседский помещик, вероятнее всего… А вот генералу не отказала. Понимаешь? В чем же ее героизм?

— Возможно, он ей понравился…

— Два тебе по литературе! Вспомни, что она сказала, увидев впервые своего будущего мужа: «Кто? Толстый этот генерал?»

— Как видишь, никаких любовных иллюзий. И это несмотря на то, что барышня у себя в деревне зачитывалась любовными романами. Как повела бы себя их героиня, если бы ее отверг любимый мужчина? Либо отравилась, либо зачахла, либо удалилась от света в монастырь. А идеальная Татьяна ничего подобного не сделала, а вступила в высшей степени почтенный и выгодный брак. Потому что понимала: романы — это одно, а жизнь — совсем другое.

— Вот тебе и позитивный конец, — попробовала отшутиться Валька. — Сама же негодовала, что в нашей литературе отсутствует возможность хэппи-энда для женщины…

— Конечно, в том, что барышня заключила удачный брак, нет ничего постыдного, — согласилась бабушка. — Я бы даже сказала, что уважаю такую женскую позицию. Если бы не безобразная сцена в конце романа, где она объясняется с Онегиным.

— Что ж там безобразного? — озадаченно спросила Валька, немного порывшись в скудном школьном багаже. Но, кроме того, что «я другому отдана, я буду век ему верна», в памяти ничего не осталось.

— Ну, как же! Ты вспомни, что она ему инкриминирует, как сказали бы в современном детективе.

И бабушка быстро процитировала:

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна?

Что я богата и знатна?

Что муж в сраженьях изувечен,

Что нас за то ласкает двор…

— И так далее. То есть она упрекает Онегина, потомственного дворянина, небедного человека в элементарной меркантильности! Понимаешь? Даже сейчас есть мужчины, которые на такое обижаются. А представляешь, как оскорбительно это звучало в те времена?

— Но он действительно влюбился в нее только тогда, когда увидел светскую даму вместо деревенской барышни!

— И что? — напористо спросила бабушка. — В чем он виноват? В том, что это его тип женщины? Львица, а не деревенская замарашка? Принцесса, а не Золушка? Да разве можно упрекать мужчину только за то, что ему нравятся сильные, уверенные в себе и самодостаточные женщины, а не сентиментальные дурочки, млеющие от любовных романов? И потом, подумай и скажи мне: разве мужские вкусы с того времени сильно переменились?!

— И кстати, — продолжила бабушка, — сама Татьяна, как выяснилось, тоже предпочитала светских молодых людей деревенским увальням. Не влюбилась ведь она в Ленского? Или в того же Буянова, который к ней впоследствии посватался? Или в гусара Пыхтина? Не влюбилась! А влюбилась в молодца со светскими замашками, не особенно умного, не особенно образованного, но имеющего лоск! Причем влюбилась вовсе не потому, что он для нее единственный на свете, а потому, что готова была влюбиться. Не появись в ее доме Онегин, появись какой-нибудь другой светский молодой человек, она с такой же готовностью влюбилась бы в него. Вспомни:

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь

Душа ждала… кого-нибудь…

— Понимаешь? — спросила бабушка. — Кого-нибудь! Неважно кого! Онегин просто оказался в неудачное время в неудачном месте! Ему просто не повезло!

— Но он ее так отчитал за это письмо, — возразила Валька. — Какой женщине будет приятно в ответ на признание в любви получить нотацию!

— А что он должен был, по-твоему, сделать? — со злостью отпарировала бабушка. — Жениться на дурочке, которая в него скоропостижно влюбилась, начитавшись дамских романов? Или немножко поиграть в любовь, а после удрать назад в Петербург, оставив барышню разбираться с последствиями? Именно так поступило бы большинство мужчин. А он ее честно предостерег от подобного развития событий. То есть повел себя достойно, как настоящий мужик. Кстати, Пушкин тоже так считал.

И процитировала:

Не в первый раз он тут явил

Души прямое благородство.

Хотя друзей недоброхотство

В нем не щадило ничего.

Враги его, друзья его

(что, может быть, одно и то же)

Его честили так и сяк.

Врагов имеет в мире всяк,

Но от друзей — избави боже!

— Так в чем же его вина? — спросила бабушка.

Валька промолчала. Текст она помнила очень плохо, точнее говоря, совсем не помнила, а спорить с Евдокией Михайловной, не имея весомых аргументов, было безнадежным делом.

— Гениальность Пушкина в том, — продолжила Евдокия Михайловна, глядя куда-то мимо внучки, — что он создал замечательно интересный роман с довольно обыкновенными, я бы даже сказала, тривиальными персонажами. Никаких тебе романтических разбойников, влюбленных корсаров, плененных принцесс и тому подобной дребедени. Обыкновенная история: деревенская барышня созрела и влюбилась в заезжего светского денди. Тот, неожиданно проявив благородство, не захотел пользоваться ее наивностью. И поскольку свежесть чувства его по-человечески тронула, честно предостерег барышню от других, не столь щепетильных мужчин. Барышня отказ пережила. Более того: сумела сделать удачную партию и очень быстро научилась соответствовать образу светской женщины. Когда же ей представился шанс отомстить мужчине, унизившему ее в юности, она сделала это. И подозреваю, что сделала с удовольствием, не удержавшись от мелких бабьих гадостей и подковырок. Ответила нотацией на нотацию, так сказать… После чего удалилась с чувством выполненного долга.

Бабушка пожала плечами и сказала:

— Если Татьяна и есть самая положительная героиня российской литературы, то это очень грустно.

— Но ведь сам Пушкин считал ее идеалом женщины! — выложила Валька свой последний и единственный козырь.

— Ну и что? — спросила Евдокия Михайловна, вновь пожимая плечами. — Да разве может автор беспристрастно судить о своих героях? Вспомни Маргарет Митчелл! Она ведь просто из себя вышла, когда кто-то из журналистов, желая польстить даме, спросил, не с себя ли она писала Скарлетт? Митчелл вскипела и ответила, что Скарлетт — проститутка, а она, Митчелл, — нет… Понимаешь? Она изначально писала антигероиню, а создала национальный символ Америки. Сама того не желая. Так что никогда не обращай внимания на то, что автор хотел сделать. Смотри на то, что получилось в итоге.

— Кстати! — заметила Валька, выкладывая мысль только что пришедшую ей на ум. — В русской классической литературе нет ни одного героя-мужчины со счастливо сложившейся судьбой.

— Естественно! — высоко подняв брови, сказала бабушка, как о нечто само собой разумеющемся. — Как может быть счастлив мужчина, если женщина несчастлива! Где возможность позитива, если любовь мужчины и женщины заранее обречена на неудачу? Мы ведь говорим о романе? Тогда, значит, любовь — одна из самых главных его составляющих. А в нашей классической литературе так и не появился автор, способный придумать любовную интригу со счастливым финалом. Подозреваю, что подобный финал воспринимался и писателями, и обществом как моветон, пошлость. В России всегда существовали проблемы поважней простого человеческого счастья. Поэтому мы так и живем.

И Евдокия Михайловна, показывая, что литературный спор окончен, поднялась с кресла и пошла к дверям библиотеки.

— Нина! — крикнула она громко.

Послышалось торопливое чавканье, какое издают на ходу тапки, с отваливающимися задниками, и конфидентка возникла на пороге.

— Чаю нам принеси, — велела хозяйка.

Домработница наклонила голову и исчезла из комнаты.

— Прости, не спросила, — спохватилась Евдокия Михайловна, — может, пообедаешь?

— Да нет, я не голодная, — ответила Валька, рассматривая стены с хорошими копиями импрессионистов. Вот и еще одна деталь французского прошлого бабушки, которую та не отвергает. Любовь к Ренуару и Моне.

— Ну хорошо, с героиней нашего времени пока не разобрались… А какая была героиня твоего времени?

Евдокия Михайловна усмехнулась и потрепала внучку по голове.

— Спортсменка, комсомолка, отличница и красавица.

— Ба, я серьезно…

Евдокия Михайловна остановилась у письменного стола, перебирая на нем какие-то бумажки.

— Серьезно? — переспросила она рассеянно. — Ну, наверное, успешная женщина. Как и в любые другие времена.

Чего же ты ищешь во всех этих современных романах? — удивилась Валька. — Сама же говоришь: кто добился успеха, тот и герой. Или героиня.

— Я пытаюсь понять, какие способы для достижения успеха приветствуются в наши времена, — терпеливо пояснила бабушка. — И еще мне очень хочется знать, существуют ли для нынешних героинь какие-то табу на пути к цели.

— А разве произошла смена человеческих ценностей? — спросила Валька.

— А разве ты этого не заметила? — удивилась бабушка. — Хотя ты еще такая молодая, — добавила она, понизив голос.

— Понимаешь, человеческие взаимоотношения не сводятся к математическим формулам, — продолжала Евдокия Михайловна. — Как было сказано в одном очень хорошем фильме: математика не помогает в жизни, потому что эта наука имеет дело с идеальными величинами, а люди далеки от идеала. И кодекс чести в разные времена разный. А иногда вообще отсутствует. И я сильно подозреваю, что мы живем именно в такое время. Ты читала Переса-Реверте?

— Кто это? — спросила Валька, стыдясь своего убожества.

— Современный испанский писатель, — пояснила бабушка. — Замечательный писатель. Он пишет в одной своей книге, что когда умрет последний учитель фехтования, то исчезнет все благородное и святое, что таит в себе поединок человека с человеком и останутся только убийства из-за угла и поножовщина. Так вот, в нашей стране последний учитель фехтования уже умер. Вместе с кодексом чести. К сожалению.

— Ба, когда ты успеваешь столько читать? — спросила Валька с восхищением.

— А что мне еще делать? — ответила Евдокия Михайловна вопросом на вопрос. — Не забывай, что мне шестьдесят восемь лет… Знаешь, что такое шестьдесят восемь? Что такое старость?

Валька сделала неловкий жест, боясь показаться бестактной.

— Старость — это когда перестаешь замечать смену времен года, — заговорила Евдокия Михайловна, глядя куда-то сквозь Вальку. — Это когда прошлая зима ничем не отличается от настоящей. Это когда ты видишь в магазине на вешалке пестренькое платьице, о котором мечтала в двадцать лет, но понимаешь, что купить его не можешь, потому что там сильное декольте, а выставлять напоказ морщинистую шею и грудь в пигментных пятнах как-то некрасиво… Старость — это когда красивые мужчины начинают беседовать с тобой исключительно о погоде и вежливо интересоваться тем, как ты переносишь смену часовых поясов… Старость — это когда ты утром видишь в зеркале человека, которого не узнаешь. Потому что душа, к сожалению, стареет гораздо позже тела. Старость — это когда ты смотришь на какую-нибудь старуху, сидящую напротив, и понимаешь, что старость не эстетична. Старость — это когда ты не можешь выскочить из дома на улицу, не предприняв некоторых косметических предосторожностей… Старость — это наказание за прожитую жизнь.

— Ба, — торопливо заговорила Валька, стремясь отвлечь бабушку от грустной темы. — Может, сейчас время такое, когда нет героев? Безвременье?

— Да нет, — ответила Евдокия Михайловна после секундного раздумья, — герои есть и сейчас… Понимаешь, нет спроса на героев. Помнишь, как сказано у Булгакова: самым страшным человеческим пороком является трусость. Так вот, позволю себе не согласиться с уважаемым и любимым мною Михаилом Афанасьевичем. Что такое трусость? Это страх, оборотная сторона вполне природного человеческого качества — инстинкта самосохранения. Но иногда человек способен преодолеть этот природный барьер во имя каких-то высших целей и пожертвовать всем без остатка, даже своей жизнью. Разве не было страшно тому польскому учителю из фашистского концлагеря идти в газовую камеру? Думаю, еще как страшно. Но он пошел туда вместе со своим классом и по дороге рассказывал детям какие-то сказочные истории, отвлекая их от того, что должно произойти через несколько минут. Разве не было страшно солдатам, защищающим родину, подниматься с последней гранатой в руках против вражеского танка? Разве они не понимали, что через минуту погибнут? Разве те самые мальчики из псковской дивизии, погибшие почти в полном составе, не понимали, что их ждет? Разве не понимал чеченский милиционер, накрывший собой гранату и спасший всех остальных, что через секунду его тело превратится в клочки неопознаваемой плоти? Все они знали и понимали. И позволю себе предположить, что им было страшно. Возможно, очень страшно. Но они превозмогли страх, и поэтому остались людьми. И мне страшно не оттого, что они погибли, а оттого, что их подвиг остался где-то в теневой стороне нашей истории, который люди вспоминают, в лучшем случае, в годовщину их смерти. Мне страшно, что в стране, победившей фашизм, сегодня расцветает неофашизм. При том, что еще живы ветераны, воевавшие против фашизма.

— Но есть ведь статья в Уголовном Кодексе, — начала Валька, но бабушка с жаром перебила ее:

— Что такое эта статья? Разве, отсидев в тюрьме какой-то срок, они поймут, что такое фашизм? Нет, таких ублюдков нужно наказывать совсем по-другому.

— Как? — тихо спросила Валька, против воли заражаясь гневом и болью.

— А так! Помещать их в те самые концлагеря, в которых мучили людей! В которых производили опыты над людьми! Возможно, не отправлять этих молодчиков в газовые камеры, раз уж у нас нынче демократическое общество, а заставлять их работать так, как это делали фашисты! Кормить их по той норме, по которой кормили их бабушек и дедушек! И оценивать по той градусной шкале, по которой оценивали фашисты! Славянин? Неполноценная раса! Кавказец, цыган — недочеловек! Уверяю тебя, тогда и длительное заключение не понадобится. Они очень быстро поймут, что такое их идеология на практике. И все эти неофашистские организации увянут на корню. Ведь человек так подло устроен, что способен понять, что такое хорошо и что такое плохо, лишь испытав это на собственной шкуре. Знаешь, каким должно быть наказание будущего?

— Каким? — испуганно спросила Валька.

— Оно должно быть для человека, совершившего преступление, собственным адом. Убил? — Пожалуйста. Человека погружают в сон, в котором он оказывается в той же ситуации, но на месте жертвы. Украл? — Ради бога! Он проживает жизнь, в которой его дети лишаются возможности получить образование и найти работу, потому что какая-то беспринципная сволочь украла деньги, выделенные их на образование. И так далее…

— Ба, тебе нужно баллотироваться в Думу, — поощрила ее Валька.

Евдокия Михайловна запрокинула голову и звонко расхохоталась.

— Избави боже! Наших депутатов я бы приговорила ко сну, в котором они и их семьи обязаны были бы существовать в мире их собственных законов! Вот уж самый страшный вариант личного ада!

Отсмеялась и помрачнела.

— Такого ада я не пожелаю даже самой себе.

— Тогда какой личный ад ждал бы тебя? — спросила Валька. И осеклась, наткнувшись на мрачный взгляд бабушки.

— Не скажу, — ответила Евдокия Михайловна. Подумала и добавила: — Я только хотела тебе объяснить, что считаю самым страшным человеческим пороком вовсе не трусость, а то, к чему она ведет — способность к предательству. Причем тогда, когда речь не идет о жизни. Предать можно любовь, дружбу, чужое доверие… И так далее. Предательство — вот худший человеческий порок.

— Понятно, — сказала Валька. Разговор неожиданно принял слишком серьезный оборот, чтобы она могла пожаловаться бабушке на нелепую ситуацию, в которой оказалась. Слишком мелкими выглядели ее проблемы на фоне тех, о которых говорила Евдокия Михайловна. Но бабушка неожиданно пришла ей на помощь.

— У тебя неприятности?

— Ничего такого глобального, — быстро ответила Валька, соображая, удобно ли сейчас делиться собственными мелкими проблемами.

— Для меня все твои проблемы — глобальные, — мягко сказала бабушка. И напомнила:

— Ты моя любимая родственница. Ты в курсе?

Валька слезла с дивана, подошла к столу, за которым сидела Евдокия Михайловна, и обняла ее за шею.

— Ну, давай рассказывай, — поощрила бабушка, погладив ее руки.

— Понимаешь, — начала Валька, — я познакомилась с одним молодым человеком…

— Ну, слава богу!

— Не перебивай. Так вот, он цыган.

— И что? — не поняла бабушка.

Валька оторвалась от нее и отошла к окну.

— А-а-а! — протянула Евдокия Михайловна. — Понятно. Ты обдала презрением его неполноценное происхождение…

— Ба! — с отчаяньем сказала Валька, — я сама не знаю, почему это получилось!

— Что же здесь непонятного? — пожимая плечами, сказала бабушка. — Бедная моя девочка… Ты не виновата. И газеты, и телевидение тебе ежедневно вбивают в голову чувство расового превосходства. Оно у тебя в подкорке отложилось.

— Но ты ведь тоже смотришь телевизор и читаешь газеты? Почему у тебя не отложилось?

— Я — старая женщина, — внушительно ответила Евдокия Михайловна. — Мной уже нельзя манипулировать с такой же легкостью, как тобой. Но хорошо, что ты чувствуешь, как это глупо. А молодой человек симпатичный?

— Симпатичный, — признала Валька с неохотой.

— Умненький?

— Даже слишком, — раздраженно ответила Валька. — Он раз десять сумел меня выставить полной дурой.

— И тебя это злит?

— Безумно! — честно ответила внучка. И, не переводя дыхания, спросила:

— Что мне делать?

— Все очень просто, — успокоила бабушка. — Пойди к нему и скажи, что чувствуешь себя полной дурой. И попытайся объяснить почему. Только очень честно. Не играй в прятки с самой собой.

— Ты думаешь?

Валька нерешительно преступила с ноги на ногу.

— Понимаешь, я его почти не знаю. А вдруг он не стоит такой откровенности?

— Тогда сделай это не для него, а для себя, — строго ответила Евдокия Михайловна. — Тебе ведь это мешает? Чувство вины, я имею в виду?

— Мешает…

— Вот и избавься от него. А избавляться от молодого человека или нет — решишь позже. Поняла?

— Поняла, — ответила Валька, ощущая странное облегчение. В принципе, она и сама хотела сделать тоже самое, но, вооруженная одобрением бабушки, почувствовала себя уверенней.

— Вот и умница, — спокойно сказала Евдокия Михайловна.

Дверь библиотеки распахнулась, и Нина вкатила в комнату сервировочный столик с чайными чашками.

— А теперь давай пить чай, — пригласила бабушка, и Валька послушно вернулась к дивану.

— Кстати, ба, как правильно говорить: «чем обязана» или «чему обязана»?

— Здравствуйте! — с нажимом сказала Евдокия Михайловна, отвесив внучке иронический полупоклон.

— Я думаю, «чему обязана», — заторопилась Валька. — То есть какой приятной причине… Правильно?

— Зачем же тогда спрашиваешь?

— Да так, просто, — неопределенно ответила Валька и начала разливать по чашкам горячий чай.

Длинный плакат, висевший на борту «Драккара», гласил: «Мужское стрипшоу!»

И буквы поменьше интимно обещали: «Дамам вход бесплатный».

Высокая светловолосая девушка с хорошей модельной фигурой остановилась перед плакатом. Насмешливо сощурилась, читая призывный текст устроителей, усмехнулась, огляделась по сторонам и уверенно двинулась на борт деревянной посудины. Небрежно отмела по дороге нескольких молодых людей, пытающихся с ней познакомиться, и вошла в небольшой душный зал, где в предвкушении зрелища томилось множество дам постбальзаковского возраста. То есть от сорока и выше. Так же, не торопясь, оглядела публику, нашла взглядом свободное место и двинулась к нему, не обращая внимания на ревнивые взгляды матрон. Села, закинула ногу на ногу и принялась неторопливо изучать убранство помещения.

Ничего вызывающего в ее манерах не нашел бы даже самый строгий критик. Девушка источала спокойную уверенность в себе, которая с лихвой окупала отсутствие спутника и странный для ее возраста и внешности интерес к обнаженному мужскому телу.

«Захотела, и пришла, — было написано в ее глазах, осматривающих, впрочем без особого интереса, и зал, и его сегодняшних посетительниц. — Надоест — уйду. Ничего особенного».

Наконец медленно померкли лампы, и откуда-то издалека раздались, нарастая, аккорды вступления. Достигнув пика, они растворились в тишине замершего зала, и вдруг, перечеркивая эту тишину, четко и ровно зазвучали ударные.

С двух сторон из-за кулис на сцену выскочили два скудно одетых молодых человека. На них ловко сидели черные кожаные брюки, облегавшие стройные длинные ноги. На рельефно выточенных торсах болтались короткие кожаные жилеты, шею опоясывал кокетливый галстук бабочка.

Пластика танца была резкой, немного рваной, но очень мужественной. Мускулы полуобнаженных тел переливались в свете ярких сценических софитов, и казалось, что под загорелой юношеской кожей извивается в танце опасный змеиный клубок.

«Разогревают», — подумала девушка, уловив за спиной сдавленный женский возглас восхищения.

Красиво работают.

Ритм движения стал учащаться, а вместе с ним начал учащаться пульс зрительного зала. Женщины, не отрываясь, следили за жесткими энергичными движениями красивых тел, и дыхание их начало сбиваться так, словно они, а не двое юношей исполняли на сцене сексуальные па. Ритм танца становился бешеным. Танцоры, прочно завладев залом, поднимали его вместе с собой все выше, доводили ожидание до невыносимого напряжения, и девушка не заметила того, что сама подалась вперед, впившись зачарованными глазами в ухоженные молодые тела с проступившими на них каплями прозрачного пота.

Сильный удар барабана, и танец оборвался на самом высоком пике напряжения. Разом погасли все софиты, и по залу пронесся разочарованный стон.

«Когда же раздеваться начнут?» — успела цинично удивиться девушка, но тут в темноте снова глухо и размеренно зазвучал ударник, имитируя биение сердца.

Та-там, та-там, та-там, та-там…

Ударение падало на первый звук, второй отскакивал рикошетом и проваливался куда-то в бездну, между залом и сценой. В душной темноте невозможно было разглядеть даже ближайшую соседку, и только тяжелое женское дыхание напоминало о том, что представление идет с аншлагом.

Внезапно над серединой сцены скрестились два зелено-синих луча и зашарили по пустому пространству. Над полом заструился дым, водопадом низвергаясь с помоста в зал. И из-под рваных серых клочьев показалась обнаженная мужская спина. Человек медленно выпрямился, не вставая на ноги, и скрестил руки на обнаженном торсе.

Дым, валивший со сцены плотной завесой, понемногу рассеялся, и стало видно, что танцор сидит на шпагате лицом к залу. Он сделал неуловимое движение, оперся на ступни и начал медленно сводить ноги вместе, поднимаясь во весь рост.

«Не может быть! — подумала девушка, не отрывая глаз от сцены. — Это какие же надо иметь мускулы, чтобы подняться вот так со шпагата! Безо всякой опоры! Господи, да за шкирку себя вытащить, и то проще!»

Кожаные брюки, плотно облегавшие ноги танцора, вырисовывали сильные бедра, напрягшиеся в мощном усилии. Ноги медленно придвигались друг к другу, и танцор плавно вырастал из остатка дымовых шутих, стелившихся у самого покрытия сцены. Наконец босые ступни соединились, и человек выпрямился во весь рост. По залу пролетел легкий вздох.

«Хорош, — подумала девушка, ощущая, как по коже побежали быстрые мурашки. — А у бабульки губа не дура…»

Молодой человек был не просто хорош. Он был красив наглой, вызывающей красотой, которую невозможно пропустить мимо себя. Почти совершенное тело притягивало взгляд еще сильней, чем худое лицо с высокими скулами и яркими пятнами синих глаз. Он метнул в зал короткий взгляд, полный тайного пренебрежения, и танец начался.

Описать его очень трудно. Это была странная смесь гибкой пластики, акробатических трюков и почти непристойной фривольности движений и поз. Ритм танца был медленным, вкрадчивые переливы гитары удивительно гармонировали с движениями, плавно перетекавшими друг в друга. Танцор не рвал зал на части, нет! Он обволакивал женщин, как змея, и медленно пожирал: сантиметр за сантиметром…

В какой-то момент танцор сделал короткое резкое движение, и кожаные брюки, очевидно, крепившиеся по бокам липучками, полетели в сторону. Молодой человек остался в узких плавках. Развернулся лицом к распаленному залу и на минуту застыл, давая возможность рассмотреть себя.

Изумительно красивое тело рождало в головах непристойно-сладкие мысли, и откуда-то из заднего ряда полетел вперед короткий стон. Молодой человек надменно усмехнулся.

«Да он нас презирает», — с удивлением поняла девушка, на мгновение возвращаясь в реальность из чувственной полудремы.

Да. Фигляр, шут, стриптизер, обязанный развлекать публику, держался так, словно был султаном в многочисленном серале, а они, женщины, глазевшие на него из спасительной темноты зала, — его рабынями.

И он принялся по-хозяйски неторопливо мучить их, доводя нетерпеливое ожидание почти до физической боли. Девушка увидела краем глаза, как одна не справившаяся с собой дама, словно сомнамбула, двинулась к боковым ступенькам, ведущим на сцену. Дорогу ей преградил секьюрити, материализовавшись откуда-то из боковой стены. Дама застыла у подножия сцены, глядя на танцора безумными и счастливыми глазами.

И наконец, когда зал почти выл в полный голос, доведенный до экстаза сладострастностью откровенных поз и движений, молодой человек повернулся к нему спиной и медленно стащил с себя узкие плавки, провоцируя женщин покачиваньем крепких сильных бедер. Оглянулся, и вдруг швырнул через голову плавки, как бросает свой букет невеста. В передних рядах, куда они упали, возникла короткая возня. Остальные женщины, привстав, ждали, когда обнаженный танцор повернется к ним лицом.

Он еще немного пококетничал, доводя женщин до кипения, и наконец сделал короткий точный разворот, послушный последнему аккорду гитары. И не успел он отзвучать, как в зале, перекрывая музыкальный инструмент, пронесся стон разочарования.

Под плавками на танцоре оказался почти невидимый пояс, прикрывший причинное место навесом в виде фигового листика. Молодой человек снова скрестил руки на груди и откровенно рассмеялся, явно издеваясь над разочарованием, постигнувшим женщин.

«Нет, но до чего хорош! — одобрительно думала девушка, любуясь невозможной статью. — Это же надо уметь: довести баб до оргазма, и при этом не показать ничего особенного. Фантастика! Как красиво, оказывается, можно раздеться!»

Загремели аплодисменты, и молодой человек, не кланяясь, высоко поднял правую руку. В мертвенном сине-зеленом свете его тело выглядело почти нереальным, похожим на скульптуру античного божества. Коротко простучал ударник, и с последним звуком сценический свет вновь обрушился в темноту. Впрочем, через секунду замерцали, медленно разогреваясь, лампы на боковых стенах зала, осветив бледные лица женщин и пустую сцену.

Танцор исчез.

— Браво! — крикнула девушка и зааплодировала в полном одиночестве. Женщины, не торопясь, поднимались с мест.

— Не трудись, — посоветовала ей женщина, проходившая мимо. — Он на поклон никогда не выходит.

— Почему? — удивилась девушка.

Женщина пожала плечами и ничего не ответила. Еще одну минуту девушка в задумчивости постояла на месте, прикидывая, не пройти ли за сцену.

Но по бокам сцены, перекрывая дорогу, застыли безлично-вежливые секьюрити, и девушка двинулась к открытой двери.

Вышла на палубу и глубоко вдохнула холодный ночной воздух. Накинула на плечи куртку и присела за деревянный столик.

— Понравилось?

Девушка повернула голову. За соседним столиком сидела женщина с бокалом какого-то напитка в руке.

— Красиво работают, — сдержанно ответила девушка.

Женщина кивнула, взболтала бокал и залпом опрокинула в себя его содержимое. Встала с места и перешла к столику девушки.

— Можно?..

Девушка неуверенно пожала плечами, окинув взглядом почти пустую палубу.

— Да ты не суетись, я не лесбиянка, — насмешливо сказала женщина. — Просто пообщаться хочется. Немного.

— Тогда садись, — пригласила девушка.

— Спасибо.

Женщина неловко упала на отодвинутый стул. Кажется, она уже была сильно пьяна.

— Черт!

Она с трудом удержала равновесие и осторожно подвинулась ближе к столу. Уселась поудобней, положила руки поверх стола и уставилась на собеседницу пристальным тяжелым взглядом.

— Ты здесь в первый раз?

Девушка спокойно кивнула.

— Прости, конечно, но зачем тебе это? Барышни твоего возраста подобные места редко посещают…

— Да просто так! — ответила девушка, пожимая плечами… — Дело было вечером, делать было нечего…

— Понятно.

Дама щелкнула пальцами, призывая официанта. Тот мгновенно подлетел и заботливо склонился над ее макушкой.

— Повтори, — коротко велела дама, и тот улетучился без единого вопроса.

— А ты, я смотрю, здесь постоянная клиентка, — заметила девушка.

— И не только здесь, — ответила женщина. Повозила по столу руками без перчаток, на которых ярко переливались многочисленные кольца, и спросила:

— Тебе сколько?

— Что сколько? — не поняла девушка. — А-а-а, ясно. Почти двадцать девять.

Женщина повернула голову в сторону и уставилась на размытую дождем вечернюю набережную.

— Почти двадцать девять, — повторила она тихо и усмехнулась. — Только в молодости можно так сказать… Значит, тебе двадцать восемь?

— Ну, пока да, — безмятежно согласилась девушка.

Вернулся официант и поставил на стол бокал с коктейлем.

— Прости, не спросила. Может, тебя чем-нибудь угостить? — спохватилась женщина.

— Спасибо, у меня есть деньги, — ответила девушка и попросила: — Что-нибудь безалкогольное. Если есть сок, принесите. Или минералку.

Официант растворился в полутьме палубы, и девушка повернулась к своей собеседнице, пытаясь разглядеть ее лицо в слабом свете уличных фонарей.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросила женщина. Она вытащила и выбросила на пол соломинку из бокала и пила крупными глубокими глотками.

— Жду, — ответила девушка. — А ты?

— А я уже давно не жду, — не очень понятно ответила женщина. И снова спросила:

— Вильского?

— Кто это?

— Это тот самый молодой негодяй, который сейчас довел меня до белого каления. И не только меня.

— Я не знала, что он Вильский, — сказала девушка. И с интересом спросила:

— А ты его лично знаешь?

— Нет, — с усмешкой ответила женщина. — Его тут мало кто лично знает.

— Недотрога?

— Что-то вроде того.

Девушка высоко задрала брови, демонстрируя вежливый сарказм.

— Говорят, его уже абонировала какая-то пожилая и богатая тетенька, — пояснила женщина и допила остатки из бокала. — Да и вообще, он почти ни с кем не знакомится.

— Может, гомик? — предположила девушка.

— Может, гомик. Не знаю. Хотя какого черта тогда эта бабка его подцепила? Тебя как зовут? — спросила она неожиданно.

— Стася.

— Анастасия, что ли?

— Нет, Станислава, — ответила девушка, принимая у официанта из рук высокий запотевший бокал с соком. Достала из внутреннего кармана куртки пачку долларов и спросила:

— Сколько?

— Доллары не берем, — отчеканил официант, становясь неприветливым.

— Запиши на мой счет, — велела ему женщина, и тот, почтительно поклонившись, растворился в темноте.

— Спасибо, — невозмутимо поблагодарила девушка и спрятала деньги назад в карман.

— Пустяки, — отмахнулась собеседница. — Ты мне лучше скажи, чего тебя так по-дурацки назвали? Мальчика ждали, что ли?

Девушка сделала глоток и отрицательно помотала головой.

— Мальчика не ждали. Ждали наследства от одной родственницы с таким же именем.

— Дождались?

— А как же!

— Молодец, — пробормотала женщина в задумчивости. — Хотя такое имя, данное девочке, конечно, обязывает к определенной благодарности.

И испуганно добавила, спохватившись:

— Ох, прости… Мысли вслух…

— Да ради бога! — разрешила девушка. — Я не обидчивая.

— У тебя парень есть? — спросила женщина, очевидно решив поменять тему.

— Есть.

— И, наверное, не один…

— Наверное.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— А ты? — отпарировала девушка. Допила сок и поставила бокал на стол. — Муж не ругается?

— Муж умер, — ответила женщина после короткой паузы.

— Давно? — деловито спросила девушка.

— Полгода назад.

— От чего?

Женщина поводила своим бокалом по столу.

— От денатурата, — ответила она наконец, когда собеседница перестала ждать ответа. — Он, видишь ли, был алкоголиком. Деньги в голову ударили. Приняли на работу младшего кассира — обмыли… Уволили вице-президента — обмыли…

— И что, он не мог купить водку в нормальном магазине? — удивилась Стася.

— А ты, случайно, не из милиции? — спросила женщина раздраженно. — Они меня тоже этим вопросом доставали. Где купил паленую водку, да почему он ее купил… А я откуда знаю! — почти выкрикнула женщина, очевидно, наболевшую фразу и резко отвернулась к набережной. Через минуту снова повернулась, хотела что-то сказать и вдруг застыла с открытым ртом, глядя в темноту за спиной девушки.

— Слушай, ты там ничего не видишь? — со страхом спросила она.

Стася развернулась назад.

— Пусто, — ответила она с удивлением. — А что?

— Ничего, — отрубила женщина, быстро взяв себя в руки. — Померещилось…

«О-о-о, милая моя, а совесть-то у тебя не кристальная, — подумала девушка, рассматривая ее мрачные глаза, освещенные неярким уличным фонарем, под которыми бессонница давно поставила свою полукруглую черную печать. — Наверное, что ни ночь то мальчики кровавые в глазах. Или еще что-нибудь похуже…»

— Ну ладно, будь здорова, — неожиданно заявила женщина и поднялась с места.

— Уже уходишь?

— Да, съезжу еще куда-нибудь… Не хочешь компанию составить? Ах, да, — спохватилась женщина, — ты же при своем интересе… Ну, желаю успеха.

— Будь здорова, — ответила девушка.

Женщина повернулась к ней спиной и сбежала по лестнице на набережную. Замедлила шаги, порылась в сумочке, что-то достала из нее. Протянула руку вперед, и фиолетовый «Мерседес», стоявший у дороги, с готовностью мигнул фарами. Женщина открыла дверь и села в машину. Заурчал мотор, и «Мерседес» осторожно попятился назад. Развернулся и с визгом сорвался с места.

«Дура, — подумала девушка, провожая машину глазами. — Убьется, ведь… Хотя, если ей так хочется…»

Но додумать не успела. Из полуосвещенного внутреннего зала на палубу шагнула высокая мужская фигура, и девушка подалась вперед, пытаясь разглядеть лицо.

Он!

Молодой человек неторопливо затрусил вниз по лестнице, направляясь к скромной серой «десятке», мокнувшей под дождем.

— Андрей!

Молодой человек обернулся безо всякого удивления.

— Добрый вечер, — нерешительно проговорила девушка, приближаясь к нему. Да, тон правильный. Наверняка, ему осточертели наглые нахрапистые бабы послепризывного возраста.

— Добрый, — отрывисто ответил тот, и Стася с удивлением увидела, что у рокового красавца печальные глаза и понуро опущенные плечи.

— Я хотела вас поблагодарить, — все так же робко пробормотала она. — Вы замечательно работаете!

Молодой человек бесшумно вздохнул, и обвел корабль неприязненным взглядом.

— Я рад, что тебе понравилось, — ответил он одновременно вежливо и безразлично.

— Вы не выпьете со мной кофе? — быстро спросила девушка, уловив короткий прощальный жест, сделанный Андреем кому-то на корабле.

Молодой человек снова вздохнул и вдруг улыбнулся девушке. Улыбка была хорошей, настоящей, словно вся сценическая наглость парня осталась в его гримерке.

— Как тебя зовут? — спросил он мягко.

— Стася…

— Стася? — удивился Андрей. Но тут же справился с удивлением.

— Видишь ли, детка, мне не хочется тебя обижать, но сегодня у меня нет времени. В другой раз, ладно?

Он снова улыбнулся девушке и пошел к машине, доставая из кармана ключи.

— Торопишься к больной бабушке? — насмешливо спросил за спиной голос, в котором не осталось и тени прежней робости.

Молодой человек застыл на месте. Стася ощутила, как напряглась его спина под черной кожаной курткой.

Наконец Андрей неторопливо, как на сцене, развернулся к ней. Стася увидела цинично прищуренные глаза и наглый раздевающий взгляд. Совсем другой человек. Очень неприятный.

— Как ты сказала, тебя зовут? — медленно переспросил он.

— Я сказала, что меня зовут Стася, — напомнила она, скрестив с его взглядом свой взгляд. Как шпагу.

Молодой человек, не отводя от нее глаз, понимающе кивнул головой. С лица его слетело прежнее выражение мягкости.

— Дурацкое имя для женщины, — заявил он нагло.

— А пять минут назад говорил, что не хочешь меня обижать — напомнила девушка, ничуть не смутившись.

— Это было пять минут назад. Как я понимаю, у нас одна бабушка на двоих?

— Не я создала эту ситуацию…

Молодой человек хмыкнул, не спуская с девушки бесцеремонного взгляда.

— Садись в машину, — велел он наконец и открыл свою дверь, не делая никаких попыток поухаживать за дамой. Та, не чинясь, подошла к переднему сидению, подергала ручку и узкой змей скользнула в салон. Негромко хлопнула пассажирская дверца, и машина, описав полукруг, растворилась в темноте ночного города.

— Нет, я этого не понимаю, — ответил Димка. — Идти извиняться перед совершенно незнакомым парнем! С какой стати?!

— Я очень некрасиво себя вела, — в третий раз принялась объяснять Валька. — Это было недостойно.

— Ну и что?! Может, ты его больше ни разу в жизни не увидишь! С какой стати унижаться?

«А ведь верно, — подумала вдруг Валька. — Может, и не увижу».

И почему-то эта мысль царапнула сердце.

— Дело не в нем, а во мне, — все так же терпеливо сказала девушка. — Мне неприятно, что я взяла и просто так обидела человека, который мне не сделал ничего плохого. Даже наоборот, сделал хорошее…

— Это что? — удивился Димка.

— Мышку подарил…

— О! Благодетель! Хочешь, я тебе тоже мышку подарю?

— Не нужно, у меня их уже две… Дим, зачем ты придуриваешься? Ведь отлично понимаешь, что я права… То есть была не права… То есть…

Валька споткнулась под насмешливым взглядом своего родственника и с шутливым негодованием стукнула его по плечу.

— Черт! Запутал!

— Ну, ладно, ты решила пойти покаяться, хотя, на мой взгляд, это совершенно ненужное баловство постороннего мужчины… Все-все, молчу! Я только не понимаю, при чем тут я?

Валька умостилась на край стола и просительно заглянула в глаза родственнику, сидевшему в кресле перед ней.

— Дим, пойдем со мной…

— Зачем?

— Господи, понятия не имею! — внезапно озлилась Валька и спрыгнула на пол. — Боюсь я одна идти, понял?

— Что, джентльмен прибить может? — заинтересовался Димка.

— Да не в этом дело… Ну, что, тебе трудно, что ли?

Димка обречено вздохнул.

— Валь, мне не трудно, — ответил он неожиданно серьезно. — Просто я не люблю глупо выглядеть… Ты будешь извиняться, а мне что делать прикажешь? Рядом стоять с глупой улыбкой?

— Можешь стоять без улыбки…

— Еще лучше! Витрина таксидермиста… А знаешь, что…

Димка вдруг оживился и задвигался в кресле.

— Давай я сам схожу извинюсь за тебя… А что? Очень благородно! Так и скажу: моя кузина, с которой вы пообедали в такой-то забегаловке, просит вам передать свои искренние сожаления. А? Как ты это находишь?

Но Вальку заинтересовала другая сторона вопроса.

— Почему кузина? Разве я тебе кузина?

Димка удивился не меньше. Оттопырил нижнюю губу и уставился на девушку озадаченным взглядом.

— Слушай, а я как-то не задумывался, кем мы друг другу приходимся. Кузены и кузины, насколько я помню из русской литературы, это двоюродные, троюродные и сколько угодно «юродные» братья и сестры. А мы…

— Смотри!

Валька подскочила к столу, схватила листок бумаги с карандашом и принялась чертить схему.

— У бабушки было две сестры. Так?

— Так. Как в пьесе.

— Дядя Женя и дядя Сережа их дети. То есть племянники бабушки. Так?

— Так.

— Получается, что друг другу они приходятся двоюродными братьями, то есть кузенами.

— Ага! — внес Димка свежую струю.

— А Федька и Стаська твои троюродные брат и сестра.

— Гешвистер, — вспомнил Димка школьный курс немецкого языка.

— Троюродные гешвистер, — уточнила Валька. — То есть троюродные кузены.

— Это я понял, — сказал Димка. — Я не понял, с какого бока ты к нам припека.

— Так…

Валька почесала голову кончиком карандаша и продолжила построение генеалогического древа.

— У бабушки помимо двух родных сестер был один двоюродный брат. Мой отец — его сын. Бабушке мой отец приходился двоюродным племянником. То есть троюродным братом твоему отцу и дяде Жене, а мы с тобой…

Валька сделала паузу и наморщила лоб.

— Получается, что мы с тобой четверо-юродные, — почти по складам выговорила Валька и брякнула карандаш на стол. — Ух!

— Ничего себе! — поразился Димка. — А наши дети будут пятиюродные…

— Ладно, остановись, — приказала Валька. — Ну, что, пойдешь со мной, четвероюродный кузен?

Димка засмеялся и поднялся с кресла.

Валька с удовольствием разглядывала родственника. Конечно, Димка не то чтобы красив, но, как было сказано в одном хорошем фильме, чертовски обаятелен. Унаследовав от матери с отцом внешнее благообразие, он, к счастью, оказался совершенно незаряженным семейным вирусом: холодным себялюбием. С четвероюродным кузеном Валька могла трепаться о чем угодно, не опасаясь, что ее поймут неправильно, или, не дай бог, что их междусобойчик вдруг сделается родительским достоянием. Хотя у Вальки с родителями отношения складывались не в пример лучше, чем у брата, все же существовало множество вещей, обсуждать которые было удобней с Димкой. Особенно тогда, когда у обоих появилось какое-то подобие личной жизни.

Димка пользовался стабильным успехом у девчонок. Правда, он почти не умел драться, не особенно дружил со спортом и читал множество заумных книжек, на которые любил ссылаться в разговоре, к неудовольствию дам, но вместе с перечисленными недостатками имел и некоторые достоинства. Во-первых, он считался мальчиком из хорошей семьи, о чем выросшим девушкам не уставали напоминать их родители. Так сказать, sotto voce. (Вполголоса).

Во-вторых, Димка не был снобом. Узкокастовые отношения, построенные по принципу «какой у тебя компьютер», «какая у твоего отца машина» и «какие у тебя шмотки», оказались в их школьные времена весьма обычными и распространенными. Но Димка на такое социальное сито плевать хотел и общался только с теми, кто был ему интересен.

Екатерина Дмитриевна вместе с мужем потратили немало сил и такта, пытаясь объяснить сыну, когда он достаточно подрос, почему на одних людей нужно тратить меньше времени, даже если с ними интересно общаться, чем на других. Димка никогда не возражал, но все делал по-своему, сводя родительские усилия к нулю. Дружбу с Валькой Димкины родители не то чтобы одобряли, но терпели, признавая, что пускай уж лучше в дом ходит родственница, чем девочка с улицы. Впрочем, несколько лет назад Екатерина Дмитриевна вдруг начала встречать Вальку с распростертыми объятиями, отчего та очень робела, пока Димка наконец не объяснил ей причину такого родственного экстаза.

— Мать планирует нас поженить, — сообщил он так безмятежно, словно речь шла о совместном культпоходе в театр.

— Зачем? — не сообразила Валька.

— Тебя бабка любит, — объяснил Димка. — Родители считают, что она может тебе все оставить…

Более того. Екатерина Дмитриевна даже обсудила этот проект с Валькиной матерью. Неизвестно, как протекал разговор, но результат был налицо: теперь тетя Катя здоровалась с Валькой очень сухо, а встреч с ее матерью вообще старалась избегать. Насколько это было возможно.

Впрочем, попыток выгодно женить сына она не оставляла, пока не случился в прошлом году страшнейший, незабываемый конфуз.

— Представляешь, — каялся Димка, — решила меня мать познакомить с какой-то высокопоставленной дочкой.

Валька прыснула в кулак.

— Зря смеешься! Скорей всего, у отца будут крупные неприятности по службе.

— Почему?

— Потому что ее папаша непосредственный начальник моего… Так вот, прихожу в гости, все чин-чином… Стол накрытый, разговор необременительный… А я целый день по городу промотался, голодный — как волк. К тому же холодно было, минус пятнадцать, замерз, как цуцик…

Димка замолчал.

— Ну-ну, — поторопила Валька.

— Даже не знаю, как сказать… В общем, налопался от пуза, а кофе пить позвали в библиотеку. Переместились туда всем кагалом, а там камин пылает, диванчики удобные…

Димка удрученно покачал головой.

— В общем, сам не знаю, как это получилось, но я присел и заснул.

— Да ты что! — ужаснулась Валька.

— А что ты хочешь?! Целый день по холоду носился, не жравши… Разморило меня…

Димка отчаянно махнул рукой.

— Мне даже страшно спрашивать, что тебе сказала твоя мама, — заметила Валька.

— А ничего она мне не сказала! Она со мной с тех пор почти не разговаривает. Поставила крест.

— Девочку жалко…

— Чего это вдруг? — удивился Димка.

— Ну, как… Она ждала, готовилась…

— Еще скажи, на стол накрывала, — язвительно дополнил родственник. — Господи! Ты бы ее видела! Вся такая исполненная сознания собственного величия… Вся такая с голубой кровью, как в песне… «Голубая, голубая, не бывает голубей…» А маникюр! Боже! Да если бы она мне передала кусок хлеба через стол, наколов его на ноготь, то руку протягивать ни мне, ни ей просто не понадобилось бы! Но это даже не главное.

— А что главное?

— Понимаешь, — задумчиво рассудил Димка, — если ее папашка начальник моего, то получается, что его дочка — мой начальник. То есть начальница. А я страшно не люблю эту породу: мадам-начальница… Да и вообще, женитьба не входит в мои планы. Я другого хочу.

— Чего ты хочешь? — спросила Валька с любопытством.

— Нарыть денег побольше, и сбежать от моих родителей подальше, — ответил Димка с каменным лицом. — Только сначала посмотреть, какие у них будут морды, когда они поймут, что я способен нарыть много-много денег.

И спросил безо всякого перехода:

— Знаешь, что я ненавижу больше всего?

— Что?

— Наш ритуал совместного семейного завтрака. Маман настояла, что эта процедура должна быть всеобщей.

— Ну и что? — не поняла Валька.

— А ничего! Поприсутствовала бы ты при этом! Сидят напротив друг друга с каменными рожами и молча пережевывают пищу! Без звука, представляешь?

— Да? — удивилась Валька. — А мне казалось, что твои родители друг друга прекрасно понимают…

— Настолько прекрасно, что в словах не нуждаются, — подтвердил Димка. — Они уже давно на телепатическом уровне общаются.

— Ну, и чем ты не доволен?

Димка вздохнул.

— Я не могу, как они, на телепатическом, — тихо и тоскливо ответил он. — Мне неуютно…

Валька на мгновенье представила, как тетя Катя и дядя Сережа сидят по бокам стола, молчаливые, благообразные, и сосредоточенно жуют, уставившись неподвижным взглядом в одну точку. А между ними сидит несчастный Димка, которому не дано приобщиться к их неслышному диалогу. Неудачный сын таких удачливых родителей. Неудивительно, что ему хочется сбежать подальше…

— Ну что, ты со мной поедешь? — еще раз спросила Валька, хотя и так все уже было понятно.

Димка рассматривал корешки книг на полках.

— Подумать надо, — ответил он рассеянно. — А ты на машине?

— На машине.

— Тогда поеду.

Валька укоризненно качнула головой. Хорош кузен, ничего не скажешь!

— Да ты в окно посмотри! — оправдываясь, пробурчал родственник. — Скоро нам не машины, а лодки понадобятся.

Раздался стук в дверь, и почти тут же в комнату вошла Екатерина Дмитриевна.

— Дмитрий, мы уходим, — заговорила она, как всегда холодно и официально. — Сиди дома, должен прийти мастер.

— Какой мастер?

— Барахлит стиральная машина, — сухо уточнила Екатерина Дмитриевна.

Повернулась назад, к двери, но тут в спину ей полетел непочтительный возглас сына:

— Я тоже ухожу!

— Куда это? — спросила мать, разворачиваясь.

— У меня дела в городе, — независимо ответил Димка.

— Какие дела?

— Разные, — объяснил сын. Скрестил руки и присел на край стола, с интересом наблюдая за реакцией матери.

Екатерина Дмитриевна перевела взгляд с сына на гостью, и Валька почувствовала легкую вибрацию в коленных чашечках. Вообще-то, ей не раз приходилось бывать свидетельницей таких бескровных дуэлей, но каждый раз она чувствовала себя раненой. Наверное, потому, что до смерти боялась свою красивую, властную и холодную тетку.

— Валентина, это может подождать? — спросила тетя Катя, безошибочным нюхом угадав, где находится центр мишени. Слово «это» тетка произнесла с некоторым брезгливым подтекстом.

— А?.. Что?.. Да, наверное, может, — запаниковала Валька, презирая себя за тон восьмилетней девочки, пойманной на краже варенья.

— Валька тут ни при чем, — спокойно оборвал кузен ее беспомощное блеянье. — У нее свои дела, у меня — свои.

Секунду Екатерина Дмитриевна деловито размышляла.

— Что ж, прекрасно! Стирать твои вещи ни я, ни домработница больше не будем. Даже если придется купить новую машину. Хорошо запомнил?

— Хорошо запомнил, — согласился Димка, и тетка вышла из комнаты. Валька поежилась. Господи, какой кошмарный дом! Бедный Димка.

— Ну, что, поехали? — спросил кузен, как ни в чем ни бывало.

— Дим, если такое дело, может, лучше отложить? — спросила Валька. — Не горит, в конце концов!

— Нет уж, теперь мы ничего откладывать не будем, — ответил родственник.

И улыбнулся такой жуткой улыбкой, что Валька не стала спорить. Быстро подхватила свою сумку и бегом ринулась в прихожую, в подъезд, на улицу, прочь из этого дома.

Ехали долго. В машине почти все время молчали, так как Димка упорно не раскрывал рта, а Валька все никак не могла забыть его жуткую гримасу, которая, очевидно, изображала улыбку.

Наконец, преодолев ранние пятничные пробки, доехали до знакомого магазинчика. Валька осторожно припарковала машину рядом с синей «Нивой-Шевроле», которую заприметила издали, и повернула ключ зажигания.

— Приехали, — проинформировала она родственника.

— Вижу, — отозвался Димка. Слава богу, обычным тоном. — Что дальше?

— Теперь я пойду в магазин и найду Арсена.

— Так.

— И попробую с ним поговорить.

— Боишься, что не сможешь из себя выдавить никаких извинений? — поинтересовался кузен.

— Боюсь, что он не захочет их слушать, — уныло ответила Валька.

— А-а-а! — догадался Димка. — И в этом случае на сцене появляюсь я. Легонько бью придурка по голове зонтиком, приковываю к батарее, и ты извиняешься до тех пор, пока тебе не полегчает. Толковый план.

— Хватит ерничать! — сердито оборвала его Валька. — Сиди пока здесь и не высовывайся.

— Ты сама не знаешь, чего хочешь, — заметил Димка, наблюдая за тем, как она быстро приводит в порядок волосы и достает из сумки косметичку.

— Угу, — согласилась Валька, подкрашивая губы. Повозила верхней губкой по нижней, размазывая помаду, сложила тюбик и кинула назад в сумку. Повертела головой, рассматривая себя в маленьком зеркале. Вздохнула.

— Ты — моя группа поддержки, — сказала она Димке. — Пока просто посиди в машине, а потом посмотрим. Я буду себя уверенней чувствовать, зная, что ты тут. Понял?

И, не дожидаясь ответа, вышла из машины.

Дождь моросил с тихим занудным упорством, как марафонец, бегущий длинную дистанцию. Вот уже несколько дней сквозь рваное серое небо ни разу не выглянуло холодное осеннее солнце, и такая погода вызывала определенный душевный декаданс. Валька быстро засеменила между лужами к прозрачной стеклянной двери, за которой уютно горели яркие лампы.

Заскочила вовнутрь, и тут же звякнул за спиной серебряный колокольчик. И Валька, не дожидаясь появления молодого человека с серым галстуком на шее, взлетела по лестнице вверх.

Знакомый зал, который в прошлый раз был практически пуст, наполнился людьми. Валька, оробев, пошла вдоль стеллажей с мониторами и ноутбуками. Не так она себе все представляла. Совсем не так.

Через несколько минут Валька спустилась по лестнице вниз. Для приличия постояла перед стеллажом с системными блоками, краем глаза высматривала консультанта. Наконец поняла, что просто так не дождется. Решительно подошла к входной двери, потянула ее на себя, чтоб звякнул серебряный язычок. После чего сразу закрыла дверь и принялась отряхиваться, словно только-только вошла из-под дождя.

Молодой человек возник рядом буквально через минуту. И не успел он открыть рот, как Валька, испугавшись, что у нее не хватит храбрости, быстро выпалила:

— Здравствуйте. Мне нужен ваш бухгалтер.

И уточнила, глядя в лицо консультанта.

— Ну, Арсен…

— Арсен? — переспросил молодой человек задумчиво, и Валька испугалась, что он успел уволиться. Хотя почему тогда во дворе стоит его машина?

— Вот его машина, — залепетала Валька, тыча пальцем в окно, — Синяя «Нива»…

— А-а-а, — протянул юноша, неожиданно становясь очень приветливым. — Вы к Арсену? Он наверху, у себя в кабинете.

И уставился на посетительницу с откровенным интересом. Валька покраснела. Что ему еще нужно?

— Может, я вас задерживаю? — спросила она, как можно мягче.

— Олег! — крикнул юноша куда-то в сторону служебного коридора. Оттуда показался второй молодой человек, выглядевший точной копией первого, благодаря такой же белой рубашке и серому галстуку, завязанному мертвой петлей. Консультант подошел к нему и принялся вполголоса что-то говорить, искоса поглядывая в сторону Вальки. Второй собеседник внезапно быстро дернул бровями и тоже уставился на посетительницу.

— Господи, какая же я невезучая! — уныло рассуждала про себя девушка. — Ничего толком сделать не могу ни плохое дело, ни хорошее… Даже извиниться не получается, потому что попасть на прием к бухгалтеру магазина для меня так же просто, как к Биллу Гейтсу. Вот голову даю на отсечение: любой другой человек уже десять раз бы нашел этого цыгана, поговорил с ним по душам и ушел окрыленный. Может, мне тоже уйти? Надоело… Чего они на меня пялятся?

Но тут ее первый собеседник вернулся назад и попросил:

— Подождите здесь, пожалуйста…

И бегом брызнул вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Второй остался стоять в зале, не сводя с посетительницы пристального взгляда. Чтобы придать себе хоть немного независимости, Валька отвернулась и с преувеличенным вниманием начала разглядывать совершенно ненужные компьютерные блоки.

— Первый за Арсеном побежал, — соображала она. — А второй меня караулит, чтобы блок не сперла… Что ж, они так и будут тут стоять? Господи, да я при них ни слова не скажу! Хотя, может, и не понадобится напрягаться, — мрачнея все больше, пугала она себя. — Сейчас явится этот Арсен, решит, что я за ним таскаюсь, вышвырнет меня на улицу, вот и все извинения. Коротко и внятно. Нет, прав был Димка, глупое дело я затеяла…

Но додумать она не успела, так как на лестнице послышались чьи-то шаги. И по лицу второго консультанта, Валька поняла, что идут свои. То есть для него свои. Она быстро повернулась лицом к лестнице и застыла, пытаясь придать себе уверенный вид.

Сначала она увидела ноги. Одни, в серых форменных брюках, ее абсолютно не заинтересовали. Зато вторые, в черных джинсах…

Арсен спускался вниз, вытягивая вперед голову с выражением веселого любопытства на смуглом ярком лице.

— Неужели он мне так обрадовался? — успела удивиться Валька, но тут они встретились взглядом, и веселое удивление на лице цыгана немедленно исчезло.

— Вот, — делая жест в ее сторону, наябедничал консультант. — Это она.

И застыл рядом со своим двойником, наблюдая за происходящим, как показалось девушке, с некоторым затаенным злорадством.

— Сейчас он ко мне подойдет, — привычно начала фантазировать Валька, — возьмет за шкирку, выведет наружу и даст пинка под зад…

Цыган приближался к ней, и на лице у него теперь было написано выражение холодной неприязни. Подошел совсем близко, остановился, сложил руки на груди и застыл молча, не пытаясь даже поздороваться.

— А я к вам, — пролепетала Валька и покосилась за спину цыгана, где ликовало двое юношей в ожидании незапланированного бенефиса.

Арсен по-прежнему молча кивнул головой и вопросительно приподнял бровь. И тут наконец Валька рассердилась.

— Здравствуйте! — рявкнула она злобно.

Цыган немного растерялся, впрочем, тут же взял себя в руки, кашлянул и ответил вполне вежливо:

— Здравствуйте.

— Мне нужно с вами поговорить, — так же злобно отчеканила девушка. Уперлась взглядом в благодарных зрителей, и с нажимом произнесла:

— Без свидетелей.

Юноши и не подумали двинуться с места. Цыган оглянулся на них, словно в некотором раздумье.

— Может, в вашем кабинете? — спросила Валька, устав от многозначительного молчания.

— Там народу много, — быстро ответил Арсен. Подумал еще минуту и предложил:

— Давайте в машине. Ничего?

— Ничего, — ответила Валька, мучительно переживая взгляды публики. Интересно, что они про нее подумали? Впрочем, и так понятно, лучше обойтись без уточнений.

— Я за ключом схожу, — сказал цыган и двинулся вверх по лестнице. Валька тут же ринулась вон из зала. Пусть на улице холодно, пусть там мокро, только бы не стояли над душой эти мерзопакостные мальчики!

Подошла к своей машине, открыла дверцу со стороны пассажира. Димка мирно читал дамский журнал, обнаруженный в захламленном бардачке.

— Операция закончена? — обрадовался он. — Домой?

— Да нет, все только начинается, — ответила Валька. — Ты сиди тут и не высовывайся. Понял?

— Не понял, — ответил родственник. — Какого черта ты меня с собой брала?

— Уже сама не рада, — хмуро ответила Валька и попросила. — Не трави душу, и без тебя тошно.

— Трусишь? — позлорадствовал кузен.

Валька прислушалась к себе. Что и говорить, состояние не из приятных. Примерно такое, как в приемной у дантиста.

— Трушу, — призналась она.

— Я говорил, не надо баловать постороннего мужика, — начал было родственник, но тут на пороге магазина появился цыган, и Валька, шепнув: «Сиди тихо!», захлопнула дверцу.

Арсен, не глядя на нее, подошел к своей машине и уселся на водительское место. Попытки открыть дверь даме не последовало, и Валька, сгорая от унижения, сама распахнула дверцу и уселась рядом с ним. Цыган даже головы не повернул. Молча рассматривал унылый пейзаж за лобовым стеклом. Помощи не будет — поняла девушка.

— Я пришла, чтобы извиниться, — начала она ровным голосом, так же глядя прямо перед собой, на разрисованное мокрыми дорожками стекло. Цыган не пошевелился.

— Я очень некрасиво вела себя в прошлый раз, — с усилием добавила Валька. Черт, почему он молчит?

— Да нет, это я ошибся, — наконец ответил цыган, чуть ли не в первый раз за четверть часа открыв рот.

— В чем? — удивилась Валька.

Арсен равнодушно пожал плечами.

— Мне не нужно было приглашать вас на этот дурацкий обед, — сказал он с сожалением. — Но, понимаете, вы мне показались…

Он поискал слова и неуверенно договорил:

— …нормальным человеком…

И умолк.

Вальку передернуло. И это в благодарность за ее готовность унижаться и просить извинения у совершенно постороннего, не нужного ей мужика! Гад!

Первое побуждение было нервическое. Выпрыгнуть из машины и хлопнуть дверцей.

Но тут она вспомнила, сколько колкостей пришлось вынести молодому человеку за тем отвратительным обедом. И подавила свое желание. Проглотила неприятный комок в горле, порылась в сумке и вытащила оттуда маленькую коробочку, в которой обычно лежат мужские запонки. Поколебалась и протянула коробочку цыгану.

— Это вам, — сказала она просто.

— Что это? — спросил тот с подозрением, не принимая подарок.

— Это сувенир. Я купила его в Лондоне, год назад. Сама не знаю зачем. Вообще-то, это булавка для галстука… По-моему, красивая.

Валька не соврала. Она действительно купила эту безделушку для себя, а не для какого-нибудь знакомого. Просто ей ужасно понравилась серебряная фигурка коня, распростертая на черном бархате витрины. В разлетевшейся гриве запутался ветер, задние ноги отталкиваются от земли, передние выпрямляются, чтобы на нее опереться… В маленькой непритязательной безделушке странно удержалось обаяние настоящей жизни, движения, радости.

«Это будет мой талисман», — решила Валька и отложила серебряного коня в секретер со своими любимыми сувенирами, привезенными из других городов.

И вот теперь она решила сделать свой талисман своеобразным символом примирения. В конце концов, не деньги же парню совать за ту оптическую мышку, что он ей подарил!

Арсен по-прежнему не дотрагивался до коробочки, и Валька торопливо раскрыла ее, наблюдая за его лицом. Серебряная фигурка приветливо и радостно сверкнула перед глазами, словно здоровалась.

Губы цыгана дрогнули в нерешительной улыбке. Он осторожно достал из коробочки смешную растрепанную лошадку и положил на ладонь. Поднес к свету и принялся разглядывать, уже не сдерживая радостного одобрения.

— Чудо какое, — пробормотал он.

Валька молча торжествовала. Попала! Не может цыган, даже городского разлива, оказаться равнодушным к лошади. Пускай даже такой маленькой. Не настоящую же ему дарить!

Но тут цыган опомнился. Стер с лица улыбку, вернул серебряную фигурку на место, закрыл коробку и протянул ее Вальке.

— У меня нет ни одного галстука, — сказал он вежливо и холодно. Подумал и добавил: — Хотя спасибо, конечно.

— Тогда, — сказала Валька, понимая, что больше не в силах сдерживаться, — выбросите ее в мусоропровод. Если вас не затруднит.

Повернула к собеседнику голову и отчеканила:

— Я подарки обратно не беру.

Дернула на себя ручку, яростно толкнула наружу дверцу и совсем было собралась спрыгнуть на землю с высокого сидения, как вдруг почувствовала, что ее запястье перехватила горячая и сильная рука. В негодовании отдернула руку, тут не поняв, что ее уже никто не держит. Оглянулась на цыгана и увидела, что тот смотрит на нее, но уже по-другому. Не холодно и неприязненно, как раньше, а задумчиво.

— Подождите, — сказал Арсен примирительно.

Помолчал и добавил:

— Будем считать, что мы в расчете. Ладно?

Валька посмотрела в хрестоматийные черные глаза, немного подумала и улыбнулась.

И согласно кивнула головой.

— Дмитрий просто неуправляем, — вполголоса заявила Екатерина Дмитриевна, усаживаясь в машину рядом с мужем. — Я не знаю, что с ним делать.

Сергей Владимирович молчал и смотрел на дорогу прямо перед собой. Жена осторожно покосилась на него.

Среди их знакомых бытовало мнение, что именно она является главой и движущей силой их семейства. И только они вдвоем знали, насколько ошибочно это мнение. Просто Сергей страшно не любил светиться. Такая теневая позиция давало множество преимуществ. Екатерина Дмитриевна, после нескольких неудачных попыток вытолкнуть мужа на первый план, совершенных в начале брака, поняла и признала их ненужность. Однако она нимало не обманывалась по поводу своего мнимого лидерства и всегда ждала немногословных ответов мужа с некоторым замиранием сердца.

— Я не представляю, как он будет жить без нас, — продолжила она, не дождавшись ответа. — Все растратит, промотает, раздарит и останется с голым задом. Господи, за что нам такой сын? Сережа, может попробуем его женить еще раз?

Сергей Владимирович сделал досадливую гримасу.

— Да, я помню, — тут же ответила его жена. — Мерзавец, не мог выбрать для сна другое место… Но, в конце концов, это не единственный вариант… Можно поискать, подумать… Главное, чтоб девочка была решительной и твердой.

— Как твоя дура Валька, — насмешливо сказал муж. — Тоже нашла партию для этого идиота.

— Ты же знаешь, — оправдываясь, горячо заговорила жена, — старуха могла сделать ее своей наследницей… Хотя не понимаю, за что такая любовь?

— Вот они вдвоем с нашим идиотом и развернулись бы, — сквозь зубы сказал Сергей Владимирович и слегка передернулся. — Даже страшно подумать, куда бы они все посеяли с их-то мозгами…

— Я надеялась, что Маша за ними присмотрит, — убитым голосом ответила Екатерина Дмитриевна и виновато посмотрела на мужа. Тот слегка пожал плечами и ничего не ответил.

— Послушай, — решила поменять тему Екатерина Дмитриевна, — ты уверен, что мы поступаем правильно? Может, все же нужно собрать сведения об этом мальчике? Как его… Андрее?

— Господи, Катя, да что это даст? — нетерпеливо ответил ее муж. — Ты помнишь, сколько у нее было таких мальчиков? Ну нароем на него что-нибудь грязненькое, ну, выпрет его старуха. И что? Другой появится! Что ж теперь, до конца дней на мальчиков досье заводить? Много чести!

Подумал и добавил:

— Не-ет, нужно чем-то прижать старуху. Что дерьма в ее жизни было полно, я не сомневаюсь…

— Я тоже, — вставила жена.

— …но нужно все точно разузнать. Чтобы понять, куда бить. Понимаешь?

— А этот твой человек…

И Екатерина Дмитриевна замолчала.

— Катя, он работает в таком месте, где очень многое про многих знают. По долгу службы. Правда, чин у него пока не велик, но может, это и к лучшему. Иначе я бы ему не понадобился и просьбу мою он бы выполнять и не подумал.

Екатерина Дмитриевна ненадолго задумалась.

— А что мы будем делать потом, когда все выясним? — спросила она у мужа.

— Господи, Катя, ну откуда я знаю! Смотря что мы выясним… Но ясно одно: сделаем так, чтоб ее мерзкий рот в моем присутствии больше не открывался. Это как минимум. А максимум…

Тут Сергей Владимирович оборвал полет своей фантазии и умолк.

До нужного дома доехали молча. Екатерина Дмитриевна думала о том, как им не повезло с сыном. Господи, и в кого он такой уродился? Назвали Димку в честь ее отца, выдающегося человека. Сколько же в нем было энергии, сколько изобретательности, как он семью содержал! По-королевски! И за что его расстреляли? Ведь сейчас и статьи такой в Уголовном Кодексе нет… Проклятая страна.

— Пошли, — сказал муж, и она вздрогнула, очнувшись от невеселых мыслей.

Мужа она очень любила. И еще была ему благодарна. Ведь женился он тогда на ней, дочке валютного спекулянта, приговоренного к высшей мере, не побоялся… Правда, Екатерина Дмитриевна ни разу не дала ему повода пожалеть об этом. Была твердой скалой, поддерживая мужа на пути к успеху. Никогда не жаловалась. Никогда ни о чем не просила.

И не спрашивала.

Она искоса посмотрела на мужа, нажимавшего кнопку вызова лифта.

Да, ту страшную историю они пережили. Екатерина Дмитриевна твердо тогда решила: удерживать Сергея не будет, если он захочет уйти. Но и жить без него не станет.

Купила несколько упаковок димедрола, спрятала в домашнем тайнике…

Не пригодились.

Лежала ночами без сна, прислушиваясь к шагам на лестнице: вернется, не вернется?

Вернулся.

Екатерина Дмитриевна не винила женщину, дружба с которой чуть не стоила ей мужа. В конце концов, влюбиться в Сергея могла любая здравомыслящая особа. Она винила сына за то, что он никогда не был цементом, привязывающим отца к дому. Гадкий утенок.

«Не буду вспоминать, — торопливо открестилась она от страшных мыслей. — Прошло — и слава богу. Пережили».

Но подруг после этой истории от дома отвадила. Всех до единой.

Сергей Владимирович нажал на кнопку звонка. Дверь распахнулась, и на пороге возник приятный человек среднего возраста. Длинные, как у запорожца, седые усы, спокойный взгляд cepo-голубых глаз, крепкая приземистая фигура. Даже странно, неужели он в самом деле работает там?

— Добрый вечер! — приветливо сказал человек. Голос у него оказался густым и мягким, как расплавленное масло.

— Знакомьтесь, — ответил муж, пожимая руку хозяину. — Моя жена.

— Катя, — улыбнувшись, представилась та.

— Просто Катя? — спросил человек с веселой готовностью.

— Просто Катя.

— Ну, а меня тогда называйте просто Семен.

— Очень приятно.

Человек ловко приложился к ее протянутой руке и сделал это по всем правилам. То есть не задрал ее запястье вверх, к своим губам, а низко склонил голову к дамской ручке.

«Грамотно», — подумала Екатерина Дмитриевна и отняла руку.

— Что ж, прошу в комнату. За тапочки извините, здесь других нет.

«Да это же не жилая квартира», — сообразила Екатерина Дмитриевна. Она окинула коротким оценивающим взглядом старые выцветшие обои, полуразвалившуюся вешалку времен развитого социализма и полинявший линолеум на полу. «Такого ужаса сейчас, кажется, и не производят», — подумала Екатерина Дмитриевна и брезгливо отодвинула кончиком пальца старые тапки.

— Спасибо, я дома всегда босиком хожу, — сказала она и сделала мужу выразительный знак глазами. Но тот словно не понял, нацепил антисанитарную потрепанную обувь без малейшего неудовольствия.

— Как хотите, — не стал настаивать хозяин и открыл дверь в единственную комнату, пропуская гостей вперед.

Комната была огромной, наверное, метров в тридцать с лишним. Только в старых домах, подобно этому, могут еще существовать такие габариты. Потолки уходили ввысь метра на четыре, и Екатерина Дмитриевна с любопытством подумала, как живущие здесь вкручивают перегоревшую лампочку?

Впрочем, люди здесь бывают редко. Об этом прямолинейно заявляли давно немытые полы, толстый слой пыли на доперестроечной мебели и грязные подоконники со старыми двойными рамами.

— Извините за обстановку, — сказал хозяин, который правильно оценил выражение лица женщины. — Здесь уже давно никто не живет.

— Ерунда, — ответил Сергей Владимирович. — Обстановка как обстановка.

— Тогда прошу садиться, — пригласил хозяин, и подвинул к столу старинный венский стул с облезлым сидением.

Гости расселись вокруг стола. Екатерина Дмитриевна не рискнула оглядеться, столкнувшись с недовольным взглядом мужа. Нужно вести себя проще, поняла она.

И поставила локти прямо на стол, уложив подбородок на раскрытые ладони.

— Что ж, — начал Семен, поглядывая то на нее, то на ее мужа, — должен вас поблагодарить. Тетушка ваша оказалась преинтересной особой! И материалов на нее собралось не мало. Прямо хоть роман пиши.

Он раскрыл на столе перед собой плотную кожаную папку черного цвета.

— Ученические годы я пропускаю. Училась она хорошо, но не блестяще. Так, балетное училище, первое замужество… Интересует вас? — вскинул голову хозяин, безошибочно выбрав взглядом Сергея Владимировича.

То немного поколебался.

— Думаю, нет…

— Правильно думаете, ничего интересного там нет. Собрат по цеху, распределился в театр оперетты, спился, умер… Так-так…

И хозяин низко нагнулся к какой-то бумажке.

— …в шестидесятом. В возрасте неполных тридцати лет. Так, увеличенная печень, понятно… Награды: медаль «За отвагу»…

— За что же медаль? — удивился Сергей Владимирович.

— А он с артистами училища во время войны выезжал с концертами в армейские части, — охотно пояснил хозяин. — Наверное, выезжал регулярно, за это и был награжден… Хотите, уточню?

— Нет-нет, — быстро ответил Сергей Владимирович. — Это лишнее… Что дальше?

— Умер в шестидесятом от цирроза печени… Господи, сколько же он успел этой дряни наглотаться? В театре ничего интересно, всю жизнь проплясал на фоне задника… Так, второе замужество в возрасте двадцати лет… Интересует?

— Интересует, — ответила за мужа Екатерина Дмитриевна, поддаваясь чисто женскому любопытству.

— Тоже ничего выдающегося… Артиллерист, майор, заместитель начальника части… Ерунда, в общем. Жив по сей день, даже адрес имеется. Разошелся с вашей тетушкой через год после вступления в брак, основание — несовместимость характеров.

Сергей Владимирович негромко фыркнул.

— Так-так, что у нас дальше… Третье замужество поинтересней предыдущих.

И Семен сделал многозначительную паузу.

— Радковский.

— Тот самый? — ахнул Сергей Владимирович.

— Тот самый, — подтвердил хозяин, от удовольствия потирая руки.

— Господи!

И Сергей Владимирович быстро обернулся к жене.

— Представляешь? Она была замужем за Радковским!

— Кто это? — спросила Екатерина Дмитриевна, изумленная такой реакцией.

— Ну, неужели ты не знаешь? Директор «Арбатского» ресторана! Помнишь? Миллионное хищение! Боже! Она была замужем за Радковским!

И Сергей Владимирович схватился за голову.

— Я смотрю, вы не очень хорошо знаете свою тетушку, — заметил Семен.

Екатерина Дмитриевна вдруг глухо вскрикнула и сразу испуганно прижала к губам пальцы.

Вспомнила.

Илья Радковский был знаменит на всю Москву. Можно даже сказать, на всю Россию. В начале пятидесятых его назначили директором ресторана, в котором любили гулять известные и влиятельные люди. Радковский умел принять дорогих гостей с размахом, напоминавшем царские пиры во времена Владимира Красное Солнышко. Ели на серебре, в худшем случае, на трофейном мейсенском фарфоре. Среди гостей и друзей Радковского были видные советские партократы, и даже любимый сын вождя всех времен и народов, Василий.

Правда, через четыре года после смерти Сталина ресторан на некоторое время закрыли. Вдруг выяснилось, что под гостеприимной крышей процветал самый настоящий бордель, воровство приняло неконтролируемый размах, а некоторые советские чиновники совершенно забыли о нормах Морального Кодекса строителя коммунизма. Суд над Радковским был коротким и закрытым, бывшего директора скоренько расстреляли, а на его место был назначен фаворит нового руководства.

— Вы, правда, ничего не знали? — переспросил хозяин дома, — Да-а, интересная особа ваша тетушка…

— Насколько я помню, — заговорил Сергей Владимирович после короткого мучительно размышления, — у него дома денег почти не нашли…

— И не только денег, — подтвердил хозяин. — Не нашли вообще никаких ценностей. А по слухам Илья Сергеевич увлекался драгоценностями. Причем не абы какими, а старинными, с родословной, так сказать…

— Неужели ваши спецы с ним не поработали? — с недоверчивой улыбкой спросил гость.

— Наши… спецы, — голос хозяина стал строг, — с ним поработали.

И уставился на гостя пристальным немигающим взглядом.

— Я не хотел вас обидеть, — быстро извинился Сергей Владимирович. Человек, назвавшийся просто Семеном, кивнул головой, принимая извинение.

— Так вот, где тайник он, конечно, сказал. И его, конечно, проверили. Но тайник оказался пустым.

— Тетушка, наверняка…

— Дело в том, что тайник был в другом городе, — оборвал гостя хозяин. — А тетушка ваша никуда из Москвы не выезжала. Более того: все время, пока шло следствие, за ней наблюдали. Можно сказать, глаз не спускали. Она забрать ценности не могла просто физически.

— Значит, она отправила за ними человека, которому доверяла…

— Сергей Владимирович!

Семен прикрыл папку и уставился на гостя тем же тяжелым немигающим взглядом. И произошла с гостеприимным обаятельным хозяином такая перемена, что Екатерина Дмитриевна вдруг отвела глаза в сторону, почувствовав дрожь, пробежавшую по коже.

— Я надеюсь, вы не считаете себя умнее наших… спецов? — спросил хозяин, не повышая голоса.

— Извините, — очень быстро сказал Сергей.

— Тогда больше меня не перебивайте, — предупредил хозяин.

— И вы тоже, — повернув голову к даме, дополнил он. Екатерина Дмитриевна молча кивнула.

— Хорошо. Так вот, все эти варианты, разумеется, прорабатывались. Беда в том, что ни с кем она не встречалась до самого конца следствия. Сидела дома за закрытой дверью почти двадцать четыре часа в сутки. Из театра ее, разумеется, уволили… Телефон, конечно, контролировали… Только она никому не звонила. И ей никто. Вот так.

Хозяин сделал паузу.

— Конечно, — заговорил он снова, — вполне вероятно, что существовал какой-то условный знак. Только Радковский о нем ничего не сказал, как ни… допытывались. Так что возможно все. Возможно, что ценности в конце концов оказались у вашей тетушки, а возможно, что их забрали другие люди, которые о тайнике знали… Хотели, конечно, потолковать с вашей тетей, но следователю велели ее не трогать.

— Кто? — не сдержался гость.

— Не знаю, — ответил хозяин с непроницаемым выражением лица. — Людей такого уровня в досье обозначали кодовыми номерами, и ключа к ним у меня нет. Ясно одно: уровень был нешуточный. Я допускаю, что ваша тетя сумела этих людей заинтересовать не только собой. Понимаете?

— Поделилась? — быстро спросил гость.

— Или все отдала, — безмятежно подсказал хозяин. — В конце концов, речь шла о ее жизни. Но, если драгоценности попали к вашей тетушке и что-то от них осталось впоследствии, то я просто снимаю перед ней шляпу.

— Почему?

— Потому что они на свет божий так и не выплыли. Исчезли. Растворились. А драгоценности были такие, что просто в горле пересыхает. Вот, посмотрите…

И протянул гостю лист бумаги.

— Записали со слов Радковского.

Сергей Владимирович изумленно приподнял брови, бегая глазами по строчкам.

— Боже мой! — тихо проговорил он, споткнувшись глазами о написанное. — Неужели?!

И показал что-то хозяину. Тот нагнул голову, вчитался, пожал плечами?..

— Так сказал Радковский.

Екатерина Дмитриевна сгорала от любопытства, но муж ей бумагу не передал.

— Это просто невероятно, — коротко резюмировал Сергей Владимирович и возвратил документ хозяину.

— Ну, не знаю, не знаю… Поскольку ничего из перечисленного коллеги не нашли, то не смогли алгеброй гармонию поверить… Пришлось поверить на слово.

Семен соединил листочки, постучал ими по столу и аккуратно собрал бумаги в единую стопку.

— Продолжать? — осведомился он. Как показалось Екатерине Дмитриевне, с некоторой издевкой.

— Конечно!

— Так вот. Дальше у нас идет четвертое замужество.

Семен сделал паузу и внимательно прочитал что-то в своем досье.

— Антисоциальный элемент, — сказал он без перехода. — Никогда нигде не работал. Игрок. Бега, рестораны, красивые женщины… Кстати, что примечательно: обычно его женщины содержали, а не он их…

— Значит, у тетушки водились деньги, — начал было гость, но хозяин совершенно бесцеремонно его перебил.

— Слушайте, ну какой же вы тугодум! Говорю вам, мои коллеги только и ждали, когда ваша тетушка ради этого красавчика в чулок полезет! Не удивлюсь, если он вообще на них работал… Виданное ли дело: авантюрист, тунеядец, игрок, безработный, и ни одной отсидки! Дело пахнет сотрудничеством… Так вот, ни копейки из вашей тетушки он не выжал. Ни единой!

И Семен с торжеством посмотрел на гостей.

— Говорю вам, перед вашей родственницей я просто снимаю шляпу! Она настолько ни разу не засветилась, что, в конце концов, с нее сняли наблюдение! Представляете? Более того: позволили вернуться на работу в Большой театр! Более того: в шестьдесят шестом выпустили с театром на гастроли в Париж!

— Фантастика! — пробормотал Сергей Владимирович.

— Ну, в общем, да… Хотя подозреваю, что не все так просто.

И хозяин задумчиво пожевал губами.

— Сотрудничество? — повторил Сергей Владимирович нейтральное корректное слово.

— Ни одной подписанной бумажки, — быстро ответил хозяин. — Возможно, такие бумаги хранятся отдельно… Не знаю. Но посудите сами: ваша тетушка сбежала за границу самым наглым и откровенным образом. Попросила политического убежища в капиталистической стране. Дала скандальное интервью четырем крупным парижским газетам. Выступила по телевидению с разоблачением социалистического строя. И что?

— Что? — спросил гость.

— А ничего! Ваш батюшка, царствие ему небесное, как работал по партийной линии, так и продолжал работать. Не сняли, не понизили, не посадили… И маменька ваша… если не ошибаюсь, директор Москниготорга? Да? Хорошая должность… Так вот, не потеряла ваша маменька своего хлебного места. Равно как и остальные родственники Евдокии Михайловны. Все остались при делах. Разве это нормально?

— Да, но зачем она понадобилась вашим коллегам? — поразилась Екатерина Дмитриевна — Кто она была? Второсортная балерина на заднем плане, в массовке, на пороге пенсии… У них ведь в тридцать на пенсию идут?

— Все верно, — спокойно подтвердил хозяин. — Но вы забываете, что она попала в гущу французской богемы. А мои коллеги очень много внимания уделяли тогда работникам искусства. В первую очередь, конечно, отечественного искусства, но люди этой категории были тесно связаны… И наши диссиденты плотно общались с зарубежными собратьями по цеху. В общем, нужен был глаз да глаз в борьбе за идейные ценности. Но, повторяю, ни одной бумажки с подписью вашей тетушки я не обнаружил. Хотя не сомневаюсь в их существовании.

— Фантастика! — снова сказал Сергей Владимирович, но уже отвечая каким-то своим, не произнесенным вслух мыслям.

«Действительно, хоть роман пиши», — подумала Екатерина Дмитриевна. И поинтересовалась:

— Есть еще что-то… необычное?

— Самое необычное только начинается! — подогрел их интерес хозяин. Переложил лист лицом вниз и открыл следующую страничку.

— Замужество номер пять.

— Он был очень богат? — спросила гостья с любопытством.

— Мягко сказано, — ответил хозяин с легкой улыбкой. — В пересчете на понятную нам валюту, он имел на момент смерти примерно пятнадцать миллионов долларов. Причем уже не в ценных бумагах. И не в производстве. Наличными.

— Боже мой! — произнесла Екатерина Дмитриевна, потрясенная величиной суммы.

— Вот именно. Перед смертью он обратил все имущество в деньги, по всей вероятности, для того, чтобы лишить сына законных прав на часть состояния.

И пояснил.

— По французским законам, родители не имеют права полностью лишать детей наследства. Существует часть, которую дети получают автоматически, несмотря на волеизъявление батюшки с матушкой. Но в данном случае папаша принял жесткие меры: продал почти все свое имущество вместе с ценными бумагами и зачастил в казино. Сколько он там проигрывал — неизвестно, только свидетелей того, что он, как безумный, просиживал в игорных заведениях ночи напролет, тьма.

— За что же он так поступил с сыном? — вырвалось у Екатерины Дмитриевны.

— А он считал того тюфяком и придурком, — с усмешкой пояснил хозяин. — Не способным сохранить нажитое.

Гости молча обменялись взглядами.

— К тому же, сын очень неудачно женился, — продолжал хозяин, словно не замечая, как покраснела Екатерина Дмитриевна. — Девица была полькой по происхождению, бесприданницей и такой же рохлей, как сынок. В общем, папаша разгневался.

Сергей Владимирович отчетливо хрустнул пальцами.

— Что с вами? — удивился Семен, заметив странную бледность гостя.

— Ничего, — ответил тот и разнял руки.

— Так вот. Состояние он, как было заявлено, просадил в казино.

— Кто это заявил? — спросил Сергей Владимирович.

— Жена, — с усмешкой уточнил хозяин. — Сразу после его смерти. А умер он очень интересно.

И снова уткнулся носом в бумажки, развернутые перед ним.

— М-да, — резюмировал хозяин, отрываясь от написанного. — Потрясающе.

— Мы знаем, что после смерти ее последнего мужа возбудили дело, — нерешительно сказала Екатерина Дмитриевна, поглядывая на своего господина и повелителя. — Но суд ее оправдал…

— Тогда вы ничего не знаете, — жестко отрубил Семен. — Обстоятельства смерти Жана Девиллье были таковы, что вывод напрашивается сам. Ну, подумайте: он окончательно разругался с сыном, обратил свое движимое и недвижимое имущество в деньги, просидел несколько месяцев в казино, якобы проматывая состояние. И только после всего вышеперечисленного последовал тот роковой укол.

— Укол? — удивился Сергей Владимирович. — Разве он не был отравлен?

— Да нет… Все было совсем не так. Господин Девиллье болел сахарным диабетом. Время от времени ему требовались инъекции инсулина. А у вашей тетушки имеется очень редкое заболевание, следствием которого является плохая свертываемость крови… Не гемофилия, нет, — сразу уточнил хозяин, уловив движение, сделанное Екатериной Дмитриевной. — Но кровь сворачивается очень плохо. Поэтому ей требовались инъекции своего препарата, который усиливал плотность крови. А называется этот препарат «инулен». Улавливаете? «Инсулин», «Инулен»… Похоже даже в произношении, правда? А в написании тем более, если не читать внимательно.

— Так вот, — продолжал Семен. — И ваша тетушка, и ее муж уже давно делали себе уколы сами, без помощи медсестер. И в один день господин Девиллье взял шприц, выудил из аптечки ампулу и сделал себе укол. Сам. Через полчаса почувствовал себя очень плохо. Ваша тетушка вызвала семейного врача, но к его приезду пациент уже успел преставиться. Врач потребовал показать ему ампулу, содержимое которой вколол себе пациент. И что же? Ампула оказалась не инсулиновая, а инуленовая… Понимаете? Он ошибся, не прочитал внимательно… Сахарный диабет, если вы помните, это такая болезнь, которая сопровождается сильным загустением крови… А болезнь вашей тетушки связана с обратным явлением — ее разжижением. И инулен вызывает у людей с сахарным диабетом образование тромбов, что может привести к смертельному исходу. Как и получилось в данном случае. В крови господина Девиллье образовался тромб и закупорил сердечный сосуд. И все.

Сергей Владимирович молча ждал продолжения. Екатерина Дмитриевна тихо ахнула, уловив намек, витавший в воздухе.

— Конечно, началось полицейское расследование, — продолжил рассказ хозяин. — Сын господина Девиллье подал на мачеху в суд, обвинив ее в убийстве. Но!

И хозяин развел руками.

— Ей снова помогли? — спросил гость безо всякого выражения.

— Я в этом просто уверен, — ответил хозяин убежденным тоном. — Посудите сами: на кону стояли интересы какой-то сомнительной авантюристки без роду и племени, к тому же иностранки, к тому же, русской, и интересы законного наследника огромного состояния, француза по крови, потомка уважаемой фамилии. Да французский суд и колебаться бы не стал: стер бы вашу родственницу в порошок, даже не имея для этого такого множества улик… Пускай даже косвенных, а не прямых.

— Да, на одноразовом шприце и на ампуле остались отпечатки только одного человека: Жана Девиллье, — продолжал рассуждать хозяин. — Ну и что? Жена могла сама набрать содержимое шприца из ампулы и подать его мужу, а после протереть и шприц, и ампулу, и поставить на них отпечатки пальцев мертвого супруга. Ведь к приезду врача он был уже мертв, не забывайте… Так что возможность у нее была. А заинтересованность была еще большая: она одна знала, осталось ли что-то после культпоходов мужа в казино… Улавливаете аналогию? Все, как в предпоследний раз: большие деньги, пропавшие после смерти мужа. И никаких следов. Не удивлюсь, если план по их сокрытию ваша тетушка придумала еще при жизни мужа, а тот только осуществил задуманное… В общем, при желании ей преспокойно могли дать пожизненное заключение. А что вышло?

Хозяин наклонился вперед и с нажимом произнес.

— Дело закрыто за недостаточностью улик. Понимаете? Причем вопрос стоял так: закрывать за недостаточностью улик или за отсутствием состава преступления? Перевесом в один голос, решили записать первое определение. В один голос! Представляете, какую работу проделал кто-то из моих неизвестных коллег?! Причем я уверен, что такое определение в нашем ведомстве вряд ли восприняли с удовлетворением, и кто-то не получил внеочередное звание. А кто-то, возможно, вообще лишился работы. Но главное сделали: ваша родственница осталась на свободе. Правда, без средств к существованию, как официально считалось, но я в это не верю.

— Ее последний муж умер в восемьдесят седьмом? — откашлявшись, спросил Сергей Владимирович.

— Именно. А в восемьдесят восьмом ваша тетушка попросила вернуть ей российское гражданство. И получила его беспрепятственно. А в восемьдесят девятом вернулась в Москву.

— Где сразу купила квартиру на Ленинском проспекте, — договорила Екатерина Дмитриевна.

— Вот именно, — подтвердил хозяин. — А еще через полтора года построила неплохой домик в закрытом элитном поселке. Вопросы есть?

Гости шумно выдохнули воздух.

— Ну, по-моему, все понятно, — завершил беседу хозяин и захлопнул папку.

— Вы думаете, она его убила? — спросила Екатерина Дмитриевна, боязливо понизив голос на последнем слове.

— Уверен в этом, — коротко ответил хозяин. — И знаете, почему? Все ее предыдущие браки продержались ровно один год, словно ваша тетушка зарок такой дала.

— Просто ни один мужчина не мог выдержать ее больше года, — резко сказала Екатерина Дмитриевна.

— Минуточку!

Хозяин поднял ладонь и насмешливо оглядел уязвленную гостью.

— На развод подавала она, всегда она. Судя по всему, мужчины ей надоедали быстро, а с альтернативой проблем не было. Мужья, кстати говоря, отпускать ее не хотели… Второй муж ей просто не желал развод давать, судились почти год… Ну, Радковского расстреляли, но и с ним она чуть меньше года прожила… А с последним мужем — двенадцать лет! Вы понимаете, двенадцать лет!

И это притом, что характер у господина Девиллье был ой какой не сахарный! Кстати, это еще одна косвенная улика против вашей тетушки… В общем, я не сомневаюсь, что мужа она снарядила на тот свет. Как и в том, что оправдаться ей помогли. Как и в том, что деньги она сохранила, вот только пришлось поделиться при возвращении на родину, иначе, кто бы ей стал помогать в суде… Вот такая у вас родственница. Прямо скажем, незаурядная фигура. Дай вам бог оказаться единственным наследником.

И хозяин вежливо, но решительно поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена.

В прихожую вышли молча. Пока гости одевались, Семен не проронил ни слова. И лишь когда гости застегнулись на все пуговицы, он деликатно коснулся обшлага рукава Сергея Владимировича.

— Вы узнали все, что вас интересовало? — спросил он со значением.

— Почти все, — отрывисто ответил гость.

— Это все, что я могу сделать, — коротко сказал Семен. — Дальше — другой уровень допуска.

— Я понимаю.

Сергей Владимирович еще немного подумал и спросил:

— А сын его еще жив?

— В смысле, покойного мужа? Да. Если не ошибаюсь, живет в Лионе.

— Выпишите мне его адрес, пожалуйста, — попросил гость, и хозяин послушно кивнул.

— Теперь вы узнали все, что хотели? — повторил он со странной настойчивостью.

— Благодарю вас.

Сергей Владимирович протянул Семену руку. Тот с удивлением осмотрел ее, но протянул навстречу свою, не отрывая глаз от лица гостя.

— Все будет подписано в среду, — тихо сказал Сергей Владимирович. — Максимум — в пятницу.

Хозяин благодарно наклонил голову и отпустил гостей с миром.

— Мам! — закричала Валька, едва ворвавшись в квартиру. — Мне никто не звонил?

Мама вышла в коридор и внимательно осмотрела дочь с головы до ног.

— Звонил кое-кто, — наконец ответила она, и Валька бурно возликовала.

— Кто?

— Как будто не знаешь! Твой молодой человек. Арсен, кажется. Кстати, он очень хорошо воспитан, в отличие от большинства твоих друзей…

— Мам, что он сказал? — перебила Валька нетерпеливо.

Мама засмеялась.

— Просил тебя перезвонить, как только появишься, — сказала она мягко.

Валька расшвыряла в разные стороны тапки и ринулась в свою комнату.

— Ужинать будешь? — вдогонку спросила мама.

— Потом!

Уселась в кресле с телефонной трубкой в руках. Начала лихорадочно соображать, по какому номеру звонить: домашнему, рабочему или на мобильник? Посмотрела на часы. Что ж, вполне рабочее время, половина шестого. Набрала номер и застыла в ожидании. Но на другом конце провода трубку сняли сразу после первого сигнала, словно человек дежурил возле аппарата в ожидании звонка.

— Да!

— Привет, — сказала Валька, чувствуя, как в груди обрушивается безымянная гора. — Это я.

— Привет! — обрадовался цыган. — Я звонил полчаса назад.

— Знаю.

— Как ты?

— Нормально. А ты?

— Тоже.

— Не проторговались еще?

— Да нет, пока на плаву…

— Рада за вас.

— Спасибо.

Наступило короткое молчание. Так бывало всегда, стоило им дорваться до телефона. Казалось, столько всего нужно сказать друг другу, но… Наступал решающий момент, и речи сводились к вежливым банальностям.

— Какие у тебя планы на завтра? — осторожно поинтересовался Арсен, и Валька чуть не расплакалась от разочарования. Значит, сегодня они не увидятся! А она так старалась прибежать домой пораньше!

— Никаких, — ответила она уныло.

Цыган снова проявил свою фантастическую интуицию.

— Я, вообще-то, рассчитывал сегодня пригласить тебя прогуляться, — сказал он виновато, и Валька немного воспрянула духом. — Но приехал мой приятель из Керчи. Он в Москве проездом по дороге в Питер… Мне кажется, неудобно бросать его одного…

— Конечно! — с жаром поддержала Валька, мысленно посылая приятеля к черту. — Развлекай его!

— Он уедет в одиннадцать вечера, — отчитался цыган. — По-моему, будет уже слишком поздно, чтобы приглашать тебя на выход…

— Да ты что! — сказала Валька и засмеялась. — Меня мама в такое время из дома не выпустит.

— А завтра? — с надеждой спросил Арсен. — Выпустит?

— Завтра выпустит.

Они замолчали.

— Есть предложения? — спросил Арсен. — Или пожелания?

— Может, сходим в цирк? — спросила Валька. А куда еще идти? В театр? Избито! В ресторан? Дорого! А тут — дешево и сердито. Но собеседник отрубил неожиданно категоричным тоном:

— В цирк не пойду!

— Почему? — изумилась Валька. — Не любишь?

— Ненавижу! — горячо ответил цыган.

Валька удивленно промолчала. Конечно, они не настолько близко знакомы, чтобы она была в курсе всех его пристрастий и антипатий, но так явно выраженная нелюбовь ее немного удивила.

— Понимаешь, — виновато объяснил Арсен, — мои родители всю жизнь проработали там.

— В цирке?!

— В цирке. У них был номер.

— Какой?

— Какой, какой… Что, и так не ясно? — раздраженно спросил цыган. Вздохнул и пояснил тоном ниже: — Конный, разумеется. Джигитовка пополам с дрессурой и цыганскими танцами.

Он замолчал.

— Значит, — спросила Валька, — ты — закулисный мальчик.

— Значит, так, — подтвердил Арсен.

— Слушай, а твои родители живы?

— Мать жива, — ответил цыган. — Отец умер год назад.

— А мой отец умер девять лет назад.

Они замолчали, объединенные чувством общей утраты.

— А почему ты не любишь цирк? — полюбопытствовала Валька. — Ведь это такое честное искусство… Можешь сделать двойное сальто под куполом, значит, сделаешь… А не можешь, так никакие связи, никакие деньги не помогут…

— Вот именно, — поддержал цыган горячо. — Это такой профессионализм, просто уму непостижимо! Знаешь, как люди номер готовят?! Знаешь, как они репетируют?! На износ! И ради чего это все? Ради чего они делают двойное сальто на высоте сорока метров без страховки? Ради того, чтобы жующая и чавкающая толпа в зале на одну минуту перестала жевать! Разве это цена человеческой жизни?

— Но разве их заставляют? — попробовала поспорить Валька. — Они ведь сами согласились на такую цену…

— Это меня и бесит! — со злостью оборвал цыган ее острожный подголосок. — Почему умные, сильные, бесстрашные люди так дешево оценивают свою жизнь?

Валька промолчала.

— Потому что сцена — это наркотик. Если подсел — все, не соскочишь. Знаешь, какой самый страшный момент для любого артиста?

— Не знаю, — тихо ответила Валька, хотя уже поняла, что он хочет сказать.

— Момент, когда он лишается номера. Момент, когда окружающие, отводя глаза, начинают интересоваться его здоровьем. Это сигнал, понимаешь? Время на исходе… Я один раз видел, как плакал один взрослый мужчина, которого отправили на пенсию. Не старый еще по обычным меркам… Если б ты только знала, как это страшно! Наверное, именно тогда я понял, что никогда не буду циркачом. Хотя это профессия наследственная.

— Я тебя понимаю, — поддержала Валька. — Честно говоря, меня в цирке привлекают только номера с животными…

— Какими? — прервал ее Арсен.

— Что «какими»?

— Какими животными? Домашними или хищными?

— Все равно, — беззаботно ответила Валька, но цыган злобно рассмеялся в ответ.

— Ничего себе, «все равно»!

— А в чем разница? — удивилась Валька. — Конечно, дрессировать тигров опасней, чем собачек…

— Да не в этом дело!

Цыган захлебнулся собственным негодованием, но справился с собой и продолжал тоном ниже:

— Не в этом дело… Понимаешь, домашние животные подчиняются человеку с радостью. Они готовы все сделать для того, чтобы доставить нам удовольствие. Но хищники — совсем другое дело. Их приходится ломать. Все время ломать: и на репетициях, и на представлении… Поэтому никто никогда не знает, чем номер кончится.

— Нужно большое мужество… — начала Валька.

— Да, конечно, — нетерпеливо оборвал Арсен. — Это само собой. Но ты подумай о другом. За что этим несчастным животным такая каторга? Одно дело, когда убийцу приговаривают к пожизненному заключению в тюрьме. Но животным-то это за что? Ведь для них существование в клетке — это хуже, в сто раз хуже, чем тюрьма для человека! А хищники в нее попадают еще в младенчестве, не успев нагрешить… И всю жизнь проводят на территории два метра на два метра. Ради чего? Можешь объяснить? Тебе доставляет удовольствие смотреть, как тигр, огрызаясь, прыгает с тумбы на тумбу? А?

— Не знаю, — растерялась Валька. — Не задумывалась…

— А ты задумайся! Зачем заставлять хищника действовать против его природы? Ради того, чтобы доказать, что человек сильнее? Это и так понятно! Ради того, чтобы на десять минут потешить толпу? Только ради этого. А стоит ли толпа таких усилий? Вот большой вопрос…

— Ладно, не хочешь в цирк — не надо, — перебила Валька, утомленная горячим негодованием собеседника.

— Прости, я тебя загрузил, — спохватился Арсен.

— Ничуть. Мне с тобой интересно.

— Правда? — спросил цыган с надеждой.

— Правда.

Они снова замолчали.

— У меня альтернативное предложение, — сказала Валька.

— Принято, — поспешно ответил цыган.

— Ты же еще не знаешь…

— Все равно принято. Прости, что я так на тебя набросился. Просто я все детство провел за кулисами, а это малоприятное место, уверяю тебя. Никакого праздника…

— Поехали к моей бабушке, — предложила Валька.

— Поехали, — согласился цыган. — А в каком городе она живет?

— Она живет в Барвихе.

— А!

И цыган умолк.

— Она очень хочет с тобой познакомится, — добавила соблазна Валька.

— Правда?

— Правда.

— Тогда, тем более, поехали.

Помолчали еще немного.

— Можно я тебе попозже позвоню? — робко спросил Арсен. — Часов в одиннадцать?

— Когда приятеля проводишь? — догадалась Валька. — Можно.

— Тогда не прощаюсь.

— И я.

Снова пауза.

— Ну, давай клади трубку, — потребовала Валька.

— Ты первая.

— Ладно.

И она нехотя опустила трубку на рычаг.

Да, их отношения прогрессировали на удивление быстро. Не успели они примириться, как тут же начался второй тур их сближения, включающий в себя долгие телефонные переговоры ни о чем, внезапные приезды Арсена к ее подъезду и незапланированные встречи в салоне его джипа неопределенной национальности. Впрочем, вполне целомудренные, даже смешные для их возраста встречи. Почему-то цыган страшно стеснялся сделать первый шаг к сближению, а Валька, хотя и досадовала на него за затяжную робость, тем не менее, наслаждалась этой фазой их отношений, как наслаждаются последними днями весны перед наступлением жаркого испепеляющего лета.

Бабушка действительно жаждала взглянуть на нового Валькиного знакомого столь экзотической национальности.

— Дашкенти? — переспросила она фамилию Арсена, которую Валька успела подглядеть на правах. — Дашкенти, Дашкенти, — повторила она нараспев. — Красиво. Если будешь умненькой и не проговоришься, что он цыган, можно выдать фамилию за итальянскую. Дашкенти, Висконти… Чувствуешь? Есть некая общность. Не зря все-таки тебя мать назвала Валентиной.

И бабушка медленно проговорила, словно пробуя на вкус:

— Валентина Дашкенти…

— Ба, — смеясь, запротестовала Валька, — я пока за него замуж не собираюсь.

— Ну и правильно, — поддержала бабушка. — Кто ж собирается замуж через три недели после знакомства? Вот через месяц — другое дело…

Валька отставила в сторону телефонный аппарат, дошла до своего диванчика и, не переодеваясь, упала на него. Мысли кружили в голове сладкие, обволакивающие… Завтра они поедут к бабушке. Арсен заедет за ней, Валька привычно заберется на высокое сиденье радом с ним и всю дорогу будет вздрагивать от случайного прикосновения горячих пальцев к ее ноге. Она специально подвигала ногу близко-близко к рычагу переключателя скоростей, и время от времени пальцы цыгана легко задевали ее бедро. Дальше этих случайных прикосновений их близость пока не продвинулась, но у Вальки сладко замирало сердце от таких пустяков.

В дверь негромко постучали, и Валька невольно вздрогнула.

— Мамуля, я еще не проголодалась! — крикнула она.

Дверь отворилась, и на пороге возник темный силуэт.

— Можно к тебе?

— Конечно!

Валька поднялась и села на диване, втайне досадуя на вторжение. Ей хотелось помечтать в темноте до того, как раздастся второй звонок Арсена. Вообще-то, он ничего такого ей по телефону не скажет, просто пожелает спокойной ночи…

— Детка, у тебя все хорошо? — спросила мама.

— Все нормально, мамочка, — бодро сказала Валька. — А почему ты спрашиваешь?

— Я в последнее время так редко тебя вижу…

Валька покраснела, благословляя темноту комнаты. Мать протянула руку и провела теплыми пальцами по ее лицу. Валька поймала щекой ласковую ладонь и благодарно поцеловала ее.

— Мамуля, я очень тебя люблю, — сказала она. — Ты прости меня, я закрутилась в последнее время…

— Валюша, ты не закрутилась, а влюбилась в последнее время, — поправила ее мать. Глупо было думать, что она ничего не заметит.

— Наверное, ты права, — призналась Валька. — Но я пока не хочу об этом говорить. Я ни в чем не уверена. Понимаешь?

— Понимаю, — серьезно ответила мама и оперлась согнутым локтем на спинку дивана.

— Расскажи мне о нем, — попросила она Вальку. — Какой он?

— Мам, я понятия не имею. И знаешь что самое странное?

— Знаю, — ответила мама без малейшей паузы. — Тебе неважно, какой он. Тебя просто тянет к нему. Так?

— Так, — призналась Валька. — Это очень плохо, да?

— Да нет, — ответила мама после короткой паузы. — Это вполне естественно. А вот хорошо это или плохо, зависит от того, что он за человек. Впрочем, это выяснится позднее.

Они замолчали.

— Мама, — спросила Валька, осторожно касаясь полузапретной темы, ты отца очень любила, правда?

Настала мучительная пауза. Мама молчала, и Валька начала жалеть, что заговорила на эту, все еще больную для нее тему.

— Правда, — ответила мать таким холодным тоном, что Валька придвинулась ближе к ней, пытаясь разглядеть ее лицо.

Но мама вдруг встала и все таким же отстранено холодным тоном спросила:

— Так ты не будешь ужинать?

— Нет, — ответила Валька изумленно, так внезапен был переход от близости к ледяному барьеру между ними. Темная фигура матери почти бесшумно переместилась к двери, на мгновение сверкнул яркий прямоугольник света в коридоре, и дверь закрылась, отсекая темноту ее комнаты.

Валька снова улеглась на диван, но приятные мысли разлетелись в стороны, как перепуганные бабочки. Мать никогда не вспоминает об отце. Во всяком случае, никогда не говорит о нем с Валькой. Почему?

Валька порылась в памяти, пытаясь найти объяснение такому странному поведению матери. Нет, насколько она помнит, родители никогда не ссорились. Полное единство взглядов, профессий, увлечений… И мама и отец — оба музыканты, только отец был скрипачом, а мама — пианистка… Дома никогда не закрывались двери: постоянным косяком шли друзья, ученики, коллеги по работе… Пока была жива бабушка, мамина мать, стол в гостиной постоянно стоял накрытым к чаю. Бабушка пекла изумительно вкусные пироги, и в квартире всегда витал запах свежей сдобы. Вальку от общения с гостями не отстраняли, только внушали, чтобы не мешала взрослым и не лезла к ним с разговорами. И Валька с улыбкой вспомнила, как она, семилетняя девочка, сидела под роялем с куском хлеба, намазанным баклажанной икрой. Сидела тихо, как мышка, потому что очень хотела послушать музыку, а отец сердился на ученика и ругал его. Впрочем, ругался отец совсем не страшно.

— Доходяга! — кричал он. — У тебя же инструмент в руках не держится! Завтракал? Нет? Девочки, накормите его чем-нибудь!

Здесь вступала бабушка. Являлась из кухни и уводила доходягу в свое царство, царство вкусных запахов и потрясающих пирогов.

В соседней комнате еще трое учеников сидели вокруг старенького проигрывателя «Мелодия» и слушали, как Коган играет «Каприсы» Паганини. Отец являлся на пороге комнаты и требовал следующей жертвы вместо изгнанного на кухню доходяги. И все начиналось сначала.

Отца ученики любили и не боялись, это Валька прекрасно чувствовала.

Мама занималась совсем иначе.

Никогда не повышала голоса, но ученицы частенько ревели на ее уроках.

— Полотенце с собой носи, — говорила мама ровным тоном. — Успокоилась? Еще раз… Начни после ферматы.

Маму боялись. Любили ли? Этого Валька не понимала. На уроках обычно веселая и немного хулиганистая мама, вечно придумывавшая домашние розыгрыши, становилась сухой и жесткой, как застарелая хлебная корка, и начинала напоминать Вальке тетушку, Екатерину Дмитриевну. Поэтому на маминых уроках Валька присутствовать не любила.

Конечно, как это обычно бывает, сапожники оказались без сапог. Музыкальную школу Валька с грехом пополам закончила, и ни разу за семь лет ни мать, ни отец не позанимались с дочерью сами. Торопливо проверяли записи педагога в ее тетради, на ходу спрашивали, как дела, и убегали к своим ученикам. И, кажется, не очень расстроились, когда Валька наотрез отказалась поступать в музыкальное училище.

Если говорить честно, то Валькиной успеваемостью в обычной школе они тоже особенно не интересовались. Может, потому что училась она хорошо безо всяких понуканий? Возможно. Давно известно, что беспроблемные дети не получают и десятой доли того родительского внимания и заботы, какими бывают окружены хулиганы и двоечники. Впрочем, один раз Вальке почти удалось привлечь внимание отца к своей персоне.

Как-то раз, придя из школы, она достала дневник и направилась прямо к отцу.

— Распишись, — попросила она хмуро и раскрыла дневник.

— Детка, отдай маме, — откликнулся отец, занятый чтением газеты.

— Вероника велела, чтоб расписался отец, — впервые в жизни не послушалась Валька.

Отец оторвался от газеты и с некоторым усилием сфокусировался на дочери. Молча взял дневник.

Поперек страницы прыгали кроваво-красные негодующие буквы: «Хулигански вела себя на уроке литературы! Требую подписи отца!»

— Так, — озадаченно сказал отец и почесал кончик носа. — Прости, конечно, но в чем выражалось твое хулиганское поведение?

— А я одному мальчишке дала книгой по башке, — с деланным безразличием ответила дочь, с упоением предвкушая долгий и обстоятельный разбор полетов. Но отец только приподнял бровь и сказал:

— Да? Правильно сделала!

И размашисто расписался внизу. После чего сразу уткнулся в газету.

И Валька, как Бобик, пошла на место. Никто даже не поинтересовался, почему она совершила этот возмутительный поступок. А получил мальчишка по башке сдвоенным учебником литературы за пятый и шестой класс вполне заслуженно. Спрятавшись за Валькиной спиной и пригнувшись к парте, он исподтишка, когда Вероника отворачивалась, колол Вальку в спину острием циркуля. Было ужасно больно, но Валька не заплакала. Один раз повернулась, попросила: «Не надо». Ноль эмоций. Второй раз повернулась, предупредила: не надо! Никакой реакции. В третий раз схватила с края парты толстенный учебник, развернулась и дала однокласснику по голове. Тот стукнулся подбородком о край стола и прикусил язык.

Конечно, он немедленно захныкал, привлекая к себе учительское внимание. Конечно, Вероника, не знающая предыстории, страшно разгневалась, исписала почти всю страницу Валькиного дневника неровными, прыгающими от возмущения буквами и повела страдальца в медпункт. И конечно, Валька не стала ябедничать, рассказывать училке, как было дело. Вот родителям бы рассказала.

Но они не поинтересовались.

На следующий день, придя в школу, Валька мечтала только об одном: чтобы у Артурчика распух язык, он не мог разговаривать и в школу бы вызвали ее родителей. Но Артурчик разговаривать мог, хотя и не очень внятно. Показал Вальке красный язык, а на перемене облил водой из пакета. Родителей в школу не вызвали, и привлечь к себе внимание ей не удалось.

Валька закинула руки за голову и уставилась в темный потолок.

Вот спросите у нее: что за человек был твой отец? Что в нем было хорошего и что плохого? И что она сможет ответить? Почти ничего! Отец был спокойный, уравновешенный и не страшный. Никогда не ругался. Никогда не спрашивал ни о чем, кроме учебы.

Все.

Конечно, она была еще слишком маленькой, чтобы входить с родителями в доверительные отношения. Когда умер отец, ей только-только шестнадцать стукнуло. Может быть, дело в этом?

Да, родители не слишком сильно опекали единственную дочку. Своим ученикам они, во всяком случае, уделяли внимания в сто раз больше. Валькой занималась бабушка с материнской стороны: водила ее в музыкальную школу, приходила на отчетные концерты, переживала за внучку, когда та сдавала экзамены… Родители спрашивали, как дела. Но и только.

Зато после смерти отца мама очень переменилась. Стала циничной и язвительной с окружающими и очень мягкой и доброй с дочерью. Они сблизились. Можно сказать, почти подружились.

Правда, некоторая привычка к обособленности, оставшаяся у Вальки с детства, мешала ей быть с матерью такой же откровенной, как, например, с бабушкой…

Интересно, как там Евдокия Михайловна?

Они виделись несколько раз после того памятного разговора в библиотеке. Но всякий раз их свидания были отравлены присутствием альфонса. Валька при нем разговаривать с бабушкой почти не могла, ограничивалась невразумительными междометьями. Альфонс, развалившись в кресле или на диване, не спускал с девушки насмешливых глаз, усиливая ее смущение. Валька старалась не показывать водевильному женишку своей слабости: мерила его презрительным взглядом, а проходя мимо, брезгливо подбирала юбку, как бы для того, чтобы не испачкаться. Альфонс, впрочем, на ее презрение реагировал хорошим здоровым смехом и ничуть не смущался. Остановить его мог только короткий окрик бабушки.

Но одергивала она своего разлюбезного крайне редко.

Их отношения совсем не походили на любовные. Остроты, похожие на издевательства, которыми сыпал Андрей, бабушка выслушивала морщась, но почти никогда не делала тому замечаний. Альфонс, в свою очередь, нисколько не смущаясь присутствием невесты, заигрывал с ее внучкой. И опять-таки, неудовольствия по этому поводу бабушка не выражала никогда. Валька не знала, что и думать. Предстоящий брак все откровенней походил на фарс, но какие цели преследовали два актера, разыгрывающие его, Валька не понимала.

Ей очень хотелось поговорить с бабушкой откровенно, но что-то постоянно удерживало от такого разговора. Бабушка превосходно умела очертить вокруг себя магический круг, невидимый глазу, переступить который, тем не менее, решались не многие. И только ее странному женишку на все эти ведьмины уловки было в высшей степени наплевать. Андрей вел себя так, словно не он был альфонсом на содержании у богатой старухи, а напротив, она полностью зависела от его хорошего настроения.

Никто и никогда не имел над бабушкой такой власти, это Валька знала точно.

И поэтому очень боялась угрозы, которую несло в себе развитие столь непредсказуемых и непонятных ей отношений.

Альбина Яковлевна молча наблюдала за тем, как завтракает муж. Его руки, отрезавшие кусок сыра, заметно дрожали, и влажная свежая брынза ломалась на доске толстыми ломтями. Наконец она не выдержала и отобрала у мужа нож.

— Давай я помогу.

Евгений Павлович не стал возражать. Сел на место, подпер висок кулаком, начал апатично помешивать остывший кофе.

«Сдал, сильно сдал», — подумала Альбина Яковлевна, подавая мужу готовые бутерброды. Господи, каким он был в молодости! А сейчас?.. Побитая собака. И давно уже никакой добычи домой не приносит. Живут на Стаськины деньги.

— Аля, — хрипло спросил муж, — Стася ничего не говорила?

— Нет, — коротко ответила та.

— Может, спросить еще раз?

— Не надо. Не трогай ее.

— Но она хоть что-то делает? — с отчаяньем спросил Евгения Павлович.

— Женя! Мы несколько месяцев живем на ее деньги! Этого мало?

Муж бросил на стол ложечку и спрятал лицо в ладонях.

— Господи, какой стыд, — невнятно пробормотал он.

Альбина Яковлевна тяжело вздохнула и потянула руки мужа на себя.

— Хватит, Женя, — сказала она устало. — Уже ничего не вернешь.

Тот позволил жене отнять его руки от лица, но в глаза ей посмотреть так и не осмелился: уперся взглядом в стену справа от себя.

— Стаська — умница, — продолжала жена. — Она понимает, что время дорого.

— А она понимает, насколько оно дорого? — спросил муж, по-прежнему не поворачивая головы.

— То есть?

Евгения Павлович поднялся из-за стола, подошел к кухонной двери и ответил, не глядя на жену:

— Если через два месяца я не верну все до копейки, дело передадут в суд. Проценты в виде моей зарплаты больше никого не устраивают. Они заберут нашу квартиру, Аля.

И вышел. А Альбина Яковлевна осталась сидеть на месте, превратившись в соляной столб.

Заберут их квартиру! Их великолепную четырехкомнатную квартиру, которую они с Женей заработали потом и кровью, пропахав на Кубе больше десяти лет! Квартиру, которую два года назад отремонтировали, вложив почти все, что у них было в этот дорогостоящий и ненужный евроремонт! Решили побаловать себя на старости лет… А новая мебель? Ее тоже заберут?

Альбина Яковлевна тихо застонала и укусила стиснутые костяшки пальцев.

Два месяца…

Через два месяца, если не произойдет чудо, она, ее муж и ее сын окажутся бомжами. У Стаськи есть собственная квартира. Интересно, пустит ли она их туда из жалости? Жалость и Стаська — две вещи несовместные. К тому же, она все-таки обменяла отличную квартиру в Звенигороде на небольшую двухкомнатную в Москве. Жить Стаська в таких некомфортабельных условиях, конечно, не собиралась. Собиралась она поднакопить денег, обменять эту непрезентабельную двушку на нечто более элегантное, сделать там ремонт и помахать родителям ручкой на прощание. Но вот уже четыре месяца подряд отдает им почти половину своей зарплаты, иначе бы им просто нечего было есть… Правда, отдает не просто так, а под расписку… Деньги Стаське придется возвращать. Как?

Альбина Яковлевна встала со стула, подошла к окну, отдернула занавеску и уперлась лбом в холодное стекло.

Когда закончится этот дождь? Может, именно из-за него так болит по ночам сердце? И будущее кажется таким непроглядным?

А может, потому, что Феденька упорно не желает устраиваться на работу? Все ходит на какие-то собеседования… Ей уже надоело делать вид, что она в них верит.

Женя медленно, но верно опускается, превращаясь в жалкое подобие человека. И это ее защита от окружающего мира! Только Стаська уродилась бойцом, но дочь настолько беспощадна в своей жизненной хватке, что родителей, от которых нет никакого прока, воспринимает как ненужный балласт.

Поторопить Стаську? Все последнее время, что они жили на деньги дочери, Альбина Яковлевна заставляла себя говорить с ней подобострастно-униженным тоном. Никто не догадывается, чего это ей стоит. Внутри начала завиваться кольцами стальная пружина, и каждое новое унижение означало еще одно кольцо в этой опасной спирали. Вот только места в душе может не хватить. Тогда пружина выйдет из под контроля, распрямится, разорвет ее грудь и вырвется наружу. И что тогда произойдет — одному богу ведомо.

Два месяца…

Надо сказать. Стаська будет недовольна, но она должна знать. В конце концов, она — единственный человек, который может сотворить чудо и исправить ситуацию. Вот только как она это сделает, лучше не спрашивать.

Альбина Яковлевна решительно развернулась, задернула занавеску и направилась в комнату дочери. Постояла у двери, прислушиваясь. Тихо. Она осторожно поскреблась в дверь и приоткрыла ее.

Стаська лежала на диване, закрыв глаза. На голове — наушники, под рукой аудиоплеер. Альбина Яковлевна почти на цыпочках подошла к дивану, раздумывая, как бы не напугать дочь.

Тень упала на лицо девушки, и та немедленно открыла глаза, в которых не было никакого страха. Только спокойное любопытство.

«Напугаешь такую», — подумала мать и знаками попросила: сними наушники.

Стаська с неохотой присела на диване и поднесла руки к голове. Стащила наушники, повертела их в руках…

— Ну? — спросила она недовольно.

Альбина Яковлевна стиснула пальцы, ощутив, как в спирали прибавилось еще одно кольцо, и в груди стало совсем тесно. Места почти нет.

— Отец просил передать, что через два месяца дело пойдет в суд, и у нас заберут квартиру. Если деньги не вернем, — уточнила она бесстрастным тоном. В принципе, ей так все надоело, что отчаяние начало сменяться тупым безразличием.

И пошла к двери, не дожидаясь ответа.

— Мама!

Альбина Яковлевна обернулась.

— А этой квартиры достаточно, чтобы погасить долг? — быстро спросила Стаська.

— Не знаю, — ответила мать безразлично.

— Значит, если не хватит, они заберут мою тоже? — уточнила Стаська с тихим бешенством.

Вот, что ее волнует! Конечно, можно было догадаться…

— Все возможно, Стася, — ответила Альбина Яковлевна. А ведь и правда, могут забрать! Значит, ты с нами в одной лодке, девочка моя…

— Черт бы его побрал, козла старого, — отчетливо выругалась дочь, снова нацепила наушники и упала на диван. Аудиенция окончена.

Альбина Яковлевна тихо вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Что ж, вполне вероятно, что теперь, когда затронуты не абстрактно-родственные, а прямые личные интересы дочери, она начнет двигаться активней. Иначе и сама без крыши над головой останется.

Альбина Яковлевна вернулась на кухню и начала убирать со стола. Привычные домашние хлопоты успокоили натянутые нервы и, ставя на место вымытую посуду, она даже подумала: не пойти ли переговорить с Феденькой по поводу работы? Конечно, такие разговоры ей дорого стоят, но сын должен понимать, что его ждет, если родители больше не смогут его содержать.

— Мама!

— Ой!

Альбина Яковлевна чуть не выронила из рук чашку, так бесшумно подкралась к ней дочь.

— Да не пугайся ты заранее! — поморщившись, сказала Стаська. И велела:

— Отца позови. Я хочу с вами поговорить.

— А Федя? — испуганно спросила мать.

— А Федя пускай посидит в детской. Потом сама ему все растолкуешь. В перерывах между агуканьем.

И дочь уселась за стол. Разложила на нем красивые холеные руки и холодно уставилась на мать.

— Я жду, — напомнила она.

Альбина Яковлевна метнулась в глубину просторной квартиры. Без стука влетела в спальню, затрясла мужа, лежавшего на кровати.

— Быстрей! Иди на кухню!

— Зачем? — спросил тот, не вставая.

— Стаська велела! Быстрее, она ждет!

И так же бегом вернулась обратно. Села напротив дочери и впилась взглядом ей в лицо, пытаясь понять, что же их ждет… Казнить, нельзя помиловать… Или казнить нельзя, помиловать?

Торопливо вошел муж, как всегда прячущий глаза. Сел на стул и замер, ожидая, что скажет дочь.

— Значит, так, — сразу взяла быка за рога Стаська. — Я хочу, чтобы мы совершили родственный обмен. Завтра принесу договор, вы его подпишите. Мою квартиру в Медведково меняем на вашу. Я прописываюсь здесь, вы втроем — там. Жить пока будете здесь. Потом посмотрим.

— Это ничего не даст, — сразу ответил Евгений Павлович. — Та квартира не покроет и третьей части долга.

— Неважно, — нетерпеливо ответила Стаська. — Забрать мою квартиру твои кредиторы не смогут по закону.

— Заберут не по закону, — ответил отец и пожал плечами. — Не будь наивной…

— Я договорюсь об отсрочке, — быстро сказала Стаська. — Это не твои проблемы… Я хочу, чтобы эта квартира была моей, Взамен я решу твои проблемы. Но только в том случае, если вы поступите так, как я говорю.

— Что ты собираешься делать? — спросил Евгений Павлович, переглянувшись с женой.

— Неважно. Ваше дело — подписать бумаги, которые я принесу. И сделать так, чтобы ваш ущербный сынок их подписал. Все остальное вас не касается.

— Как это «нас не касается»? — попробовал возмутиться отец. — Речь идет о нашей жизни! Как же я могу не интересоваться…

— А ты поинтересовался моим мнением, прежде чем удариться в свои авантюры? — спросила Стаська, сузив красивые глаза.

— Стася! Ты же моя дочь!

— Хватит! — отрубила дочь. — Времени нет, так что кончай свои игры в короля Лира. Я тебе ничем не обязана. Полцарства ты мне не дарил…

— Господи… Ты моя дочь? — повторил отец, но уже с вопросительной интонацией.

— Сама поражаюсь. Впрочем, отцовство вообще родство сомнительное. Не дергайся, мама, я шучу… Короче: вы передаете мне права на эту квартиру, я взамен отдаю вам мою и делаю так, чтобы ее у вас не отобрали.

— Две смежные комнаты взамен четырех раздельных…

— Предпочитаешь остаться вообще безо всего? — поинтересовалась дочь, вставая из-за стола. — Ради бога! Тебе крыша головой обеспечена годика на четыре-пять, а вот где будут жить твоя жена с сыном, видимо, уже не важно. На мою двушку можешь не рассчитывать: я ее завтра же продам. Итак?..

— Женя, делай так, как она говорит, — впервые подала голос Альбина Яковлевна.

— Но, Аля…

— Делай, как она говорит! — металлическим голосом отрубила жена и повернулась к дочери:

— Я все подпишу. И отец тоже.

— И Федька, — напомнила Стася.

— И Федька, — согласилась мать. — Я сама с ним поговорю! — успокоила она мужа, сделавшего нервное движение.

— Тогда считайте, что вы со мной расплатились за все, — помедлив, сказала дочь. — И за то, что жили на мои деньги… И будете на них жить еще неизвестно сколько… Расписки я вам верну после того, как вы подпишите бумаги. Все, мне нужно бежать.

И направилась к двери.

— Я поговорю с Федей? — спросила мать.

— Не сейчас. Вечером. Сейчас он мне нужен, — ответила дочь и вышла в коридор.

Минуту на кухне царило молчание. Потом Евгений Павлович поднялся с места и с пафосом спросил:

— Аля! Моя ли это дочь?!

Альбина Яковлевна попыталась отложить новое кольцо в спираль, стиснувшую грудь, но у нее не получилось.

Все, поняла она. Больше не могу.

Подошла к шкафу, достала фарфоровую чашку из парадного сервиза и изо всех сил метнула ее в стену. Чашка расколотилась с тонким жалобным треском.

Стаська шла в комнату брата. Без стука открыла дверь, оглядела пустое пространство. В задумчивости постояла несколько минут и на цыпочках направилась в ванную. Сильным толчком распахнула дверь и уставилась на брата, скрючившегося на полу.

— Деньги ищешь? — поинтересовалась Стася ровным голосом. — Я их в сумке больше не держу…

Федька распрямился, и стало видно, что он прикрывал неуклюжим рыхлым телом изящную дамскую сумочку, содержимое которой валялось на утепленной кафельной плитке пола.

— Заработать хочешь? — так же спокойно спросила сестра, присаживаясь на край ванной-джакузи.

— Ну? — осторожно ответил брат.

— Сейчас поедешь следом за мной. На моей машине.

— А ты на чем?

— На такси. У меня встреча с одним человеком. Он приедет на серой «девятке». Я сяду к нему в машину, и мы немного поговорим. Потом я уйду, а ты проследишь, куда он поедет. И с кем он будет общаться после нашего разговора. Понял?

— Понял, — ответил брат и поднялся с пола. — Сколько?

— Сто баксов.

— У-у-у, — разочарованно протянул брат.

— И дам мою машину на весь день.

— У-у-у…

— Не хочешь, не надо, — пожав плечами, заключила Стаська. Поднялась с ванной и пошла в коридор. Набрала номер телефона и заговорила веселым голосом:

— Олежек! Привет, солнышко! Извини, закрутилась… Слушай, у меня к тебе просьба…

Трубку вырвали у нее из рук. Стаська, не сопротивляясь, смотрела на брата, который разъединил ее с абонентом.

— Я согласен, — сказала он угрюмо.

— Умница, Филя! Дело-то семейное, — одобрила сестра.

— Не смей меня так называть!

— Ладно, буду называть Фиделем. Нравится? Тоже нет? Тогда молчи и слушай меня внимательно. Деньги получишь только в том случае, если разузнаешь все, что меня интересует.

Стаська поманила брата за собой в свою комнату и плотно прикрыла дверь.

Утро субботнего дня началось для Вальки с приятного предвкушения встречи. Проснулась она поздно, но еще несколько минут уютно лежала под одеялом, прикрыв глаза. Наконец откинула одеяло, села на диванчике, потянулась. И, как была в пижаме, отправилась на кухню, откуда уже несся вкусный запах утреннего кофе.

Мама встретила ее приветливо. Вчерашнего холодного отчуждения как ни бывало. Чмокнула дочь в щеку и сразу поставила перед ней чашку с дымящимся кофе.

— Выспалась?

— Угу…

Валька покрутила в руках маленькую ложечку. Странно. В детстве ей запрещалось садиться за стол неумытой и неодетой. Зато, чем старше она становилась, тем демократичней становился характер требований, предъявлявшийся к ней. Оказывается, только дети обязаны быть хорошо воспитанными людьми.

— Какие планы на сегодня? — спросила мама и подвинула к дочери тарелку с блинчиками.

— Мы с Арсеном к бабушке едем, — ответила Валька.

— А!

И мама сразу же замолчала.

— Ты обиделась? — спросила Валька.

— Да нет, — ответила мама. — Просто могла бы его хоть раз домой пригласить. Со мной познакомить, к примеру…

— Мам, у нас пока все не настолько официально.

— А я и не жду от него сватовства. Мне интересно, что за человек этот твой… цыган.

Валька сложила блинчик вчетверо и осторожно надкусила аппетитный краешек.

— Если хочешь, я тебя с ним познакомлю, — пообещала она.

— Спасибо.

Несколько минут в кухне стояла тишина. Валька с аппетитом уничтожала блины, а мама бегло просматривала газету.

— Мам, а тебя не смущает его национальность? — спросила Валька.

— Конечно, нет! — ответила мама, складывая газетный лист. — Меня гораздо больше интересуют другие вещи.

— Например?

— Ну, например, много ли у него родственников.

— А какая разница? — удивилась Валька.

Мама усмехнулась и погладила ее по щеке.

— Если это у вас так и останется… не официальным… тогда никакой. А вот если ты за него замуж соберешься… Тогда чем меньше, тем лучше.

— Да? — спросила Валька с набитым ртом.

— Да. Жуй тщательно, не глотай такие огромные куски, желудок испортишь…

— Я опаздываю.

— Ничего, подождет.

И мама снова раздернула газету.

Внезапно со двора донесся короткий деликатный сигнал.

— Приехал! — ахнула Валька. — Уже десять?!

— Без пяти, — уточнила мама.

Валька открыла окно и высунулась наружу. Знакомый синий джип стоял возле подъезда. Увидев, что открылось окно, цыган выпрыгнул наружу и махнул ей рукой. Валька радостно махнула ему в ответ.

— Подожди! — крикнула она так громко, как могла. — Я быстро! Только оденусь!

— Конечно, эту подробность должен знать весь двор, — заметила мама, не отрываясь от газеты.

Но Валька не стала вступать в полемику и бегом ринулась в свою комнату.

«Интересно, — натягивая джинсы, рассуждала Валька, — у меня когда-нибудь получится одеться так, как одеваются нормальные женщины, собираясь на свидание? Наверное, нет. Все на что я способна, — это по-солдатски быстро влезть в дежурные штаны и закрутить «кукиш» на затылке. А ведь если приодеться, то я могу быть очень даже ничего… Хотя, с другой стороны, как гласит эта циничная поговорка, «полюбите нас черненькими, а беленькими всякий полюбит»… Фу, какая пошлость! Хотя это сказано скорее про Арсена, чем про меня. Кто тут у нас черненький?

На этом месте мысли испуганно споткнулись, и Валька воровато оглянулась, словно проверяла, не услышал ли кто.

Натягивая по дороге свитер, метнулась в ванную. Быстро умылась, долго и тщательно чистила зубы, разглядывала себя в зеркало. Да, конечно, с косметикой она выглядит намного лучше. Но и без косметики никого сильно не напугает. Кожа, слава богу, очень даже здоровая. Никаких тебе пятен, прыщей, бородавок и лопнувших сосудиков. Рот… Тут Валька вытащила из него зубную щетку и принялась изучать в зеркале отражение белой пены под носом и на подбородке.

Обыкновенный рот. Не особенно большой, но и не маленький. Средней припухлости, скажем прямо. Вот зубы удались на славу. Лучшие зубы в семье. Ровные, очень белые… И улыбка у нее очаровательная, это все говорят, даже женщины.

Глазки подкачали. Ей всегда хотелось иметь синие глаза. А еще лучше темно-фиалковые, как у бабушки… А у нее самые обычные голубые. Тривиально как-то получилось. Ну да ладно. Если немного подкрасить, то и такие сойдут.

Брови и лоб вполне удачные. Лоб высокий, выпуклый, говорящий о хорошем интеллекте. И брови не слишком лохматые… Правда, за этим она следит.

Волосы просто отличные. Густые, длинные, пышные… Грива, одним словом. Вот только цвет немного неопределенный; то ли русые, то ли пегие… Она все никак не решится привести их к какому-то одному знаменателю.

Мама постучала в дверь.

— Ты там не заснула? — спросила она громко.

— Иду! — ответила Валька и прополоскала рот.

Выскочила из ванной и снова побежала в свою комнату. Постояла минуту перед большим, в полный рост зеркалом, потеребила волосы и решила заплести косу. Простенько и со вкусом. Разделила волосы на длинные густые пряди и аккуратно перевила их друг с другом. Откинула косу за спину, полюбовалась. Да, хорошо.

Быстренько брызнула на свитер дежурной туалетной водой, схватила сумку и побежала в прихожую.

— Ты уже готова? — спросила мама, появляясь из кухни.

— Ага.

Валька быстро натянула сапоги.

— Может, одеть норку? — спросила она нерешительно.

— С этими джинсами? — изумилась мама. — Не смеши! И потом, норка — зимняя одежда. Потерпи немного, рано еще.

Валька вздохнула, признавая ее правоту, и влезла в старую кожаную курточку с теплой подстежкой и большим рыжим воротником из лисы. В принципе, не такая уж она и старая, всего третий сезон носится… Да и сидит она на ней очень ловко…

— Все в порядке? — спросила Валька.

— Все в порядке.

Валька потянулась за прощальным поцелуем, чмокнула маму в ответ и понеслась вниз по лестнице.

— Когда вернешься? — крикнула мама вслед.

— Не знаю! — откликнулась Валька на бегу. — Я позвоню!

Выскочила на улицу, напугав дворовую собаку, и устремилась к передней дверце синей машины. Арсен успел дотянуться до замка раньше нее и распахнул дверь.

— Привет! — шумно вваливаясь в салон, сказала Валька.

— Привет, — тихо ответил Арсен. После чего вдруг нагнулся и поцеловал ее в щеку.

Валька замерла. Оп-ля! Это был их первый поцелуй. Довольно пионерский поцелуй, надо признаться. Тогда почему у нее так бешено забилось сердце и закружилась голова?

Она повернула голову и уставилась на соседа. Но цыган сделал вид, что занят сложным разворотом машины, вот только покрасневшие щеки выдавали его волнение.

«Мы ведем себя как дети, — подумала Валька. — Почему? Ведь у меня это не в первый раз. И у него, конечно, не в первый… Откуда такая глупая застенчивость?»

— Ты хорошо спала? — нарушил молчанье цыган, и Валька обрадовалась нейтральной теме.

— Очень хорошо. Даже проспала. Ты не очень долго ждал?

— Не очень, — ответил Арсен, бросив короткий взгляд на приборную доску. — Всего десять минут.

— Я всегда быстро собираюсь, — похвасталась Валька.

— А я вечно копаюсь, — признался Арсен. — То одно забуду, то другое… И вечно назад возвращаюсь: то ключи от машины дома оставлю, то зонтик… В общем, безголовый. Я тебе завидую.

— Да ну? — поразилась Валька. — Так ты считаешь это моим женским плюсом?

— Конечно! — не раздумывая, ответил Арсен. — Разве могут быть два мнения?

— Могут, — мрачно ответила Валька. — Моя бабушка считает это самым кошмарным дамским минусом. Я имею в виду, умение моментально собраться.

— Почему?

— Да потому, что когда женщина быстро собирается, она не может нормально накраситься, — терпеливо пояснила Валька, — сделать нормальную прическу, и все такое прочее. Ты что, не видишь, как я одета?

Цыган повернул голову и скользнул по Вальке озадаченным взглядом.

— По-моему, прекрасно одета…

— Да? А ты сам-то какой стиль одежды предпочитаешь?

— Удобный, — сразу ответил Арсен. — Чтобы сразу встал, оделся и побежал… Спортивный, короче говоря.

Валька с облегчением откинулась на спинку сиденья. Именно то, что предпочитает и она. Пара дежурных джинсов, пара дежурных свитеров, осенью — кроссовки, зимой сапоги на невысоком каблуке… Слава богу, что в этом вопросе их вкусы неожиданно совпали.

— Представляешь, мне на работе приходится носить строгие костюмы, — пожаловалась она.

— Да ты что!

— Угу. И, что хуже всего, туфли на высоком каблуке. Ужас.

— А я галстуки ненавижу, — излил душу собеседник.

— У тебя же их нет! — ехидно напомнила Валька.

— Что? А-а-а, — вспомнил цыган и слегка покраснел. — Один есть. Пасхальный.

— В каком смысле? — не поняла Валька.

— Ну, в том смысле, что одеваю его по великим праздникам.

— Понятно.

Они замолчали, сосредоточенно рассматривая дорогу впереди. Молчать после неожиданного поцелуя Вальке было неловко, и она, откашлявшись, нарушила паузу.

— Только бы этого мерзавчика там не было…

— Какого мерзавчика? — откликнулся Арсен.

— Есть у бабушки один воздыхатель, — мрачно сказала Валька. — Альфонс, короче говоря.

Она краем глаза покосилась на спутника, ожидая реакции, но лицо цыгана осталось непроницаемым.

— Представляешь, парню еще и тридцати нет, а он уже у богатых бабушек на содержании живет.

— А твоя бабушка богатая? — сделал Арсен неожиданный акцент на совсем другом предмете.

— Ну, не знаю… Думаю, что да.

После этих слов лицо цыгана заметно омрачилось.

— Но она совершенно лишена снобизма, — поторопилась исправить Валька свой возможный промах. — Бабушка — хулиганка в самом лучшем смысле слова. Не прощает никому надутости, чванливости, глупого высокомерия… Я ее очень люблю.

— Зачем же ей понадобился такой поклонник? — снова удивил ее Арсен неожиданным поворотом разговора.

— Понимаешь, она очень жизнелюбивый человек. Во всяком случае, мне так кажется. Поэтому с молодыми людьми ей гораздо интересней, чем с ровесниками. Бабушка еще очень красивая. Ты удивишься, когда ее увидишь. Так что ее я понимаю. А таких мерзавчиков, как этот альфонс, — нет.

Она посмотрела на собеседника, ожидая поддержки, но цыган снова промолчал.

— Он стриптизер, — подлила масла в огонь Валька. — Хорошенькая профессия для мужчины, правда?

Молчание.

— Арсен! — позвала Валька.

— Я слышу тебя, — откликнулся спутник.

— Тогда почему ты мне не отвечаешь?

— Что ты хочешь услышать? — терпеливо спросил Арсен.

— Ты сам знаешь…

— Знаю. Но не могу сказать того, что ты ждешь. Я не люблю априорно осуждать незнакомых мне людей. Да, честно говоря, я вообще не люблю никого осуждать.

— Не судите и не судимы будете? — ехидно подколола Валька.

— Хотя бы поэтому, — согласился собеседник.

— А как быть с насильниками, маньяками, педофилами? Их ты тоже не осуждаешь?

— Валь, я говорю о людях, — напомнил Арсен. — Все перечисленные тобой преступники под эту категорию не попадают, потому что это — против человеческой природы. Так что о них речь не идет.

— А если человек убийца?

— Убийцы бывают разные. Как и причины, по которым человек становится убийцей. Я даже вдаваться в подобные рассуждения не хочу. Валь, когда я был маленьким, я еще не знал, кем я хочу быть. Но твердо знал, что никогда не стану работать в цирке. А сейчас я твердо знаю, что впридачу к этому, не хочу быть судьей.

— Особенно в нашем судопроизводстве…

— В любом судопроизводстве.

— Что ж теперь, отказаться от соблюдения законов? — удивилась Валька. — Ты представляешь, во что выльется такая твоя позиция?

— Да нет, ты не поняла… Я совсем не призываю отказаться от правовых институтов. Конечно, общество должно поддерживать какое-то подобие порядка, иначе начнется хаос… Просто сам я не хочу никого судить ни по юридическим, ни по моральным критериям. Особенно по моральным. Мне вообще кажется, что люди осуждают ближних только для того, чтобы самоутвердиться за их счет. Это же так легко: чувствовать себя лучше, благородней, умнее только потому, что рядом есть человек, которого можно обвинить в отсутствии этих качеств. Мне такой способ самоутверждения всегда был глубоко неприятен. Представь: ничего не нужно делать, ничего не нужно доказывать, опираясь на собственные силы и собственный труд… Достаточно просто ткнуть пальцем в ближнего и с негодованием заявить: он — альфонс! Подтекст — а я нет. Следовательно, я лучше него.

— Ты считаешь, что я самоутверждаюсь за счет Андрея? — тихо спросила Валька.

— Ни в коем случае! Ты судишь этого человека потому, что таковы правила, которым тебя научили. Ты просто не задумывалась, правильные эти правила или неправильные, прости за плоский каламбур. И еще ты, наверное, ни разу в жизни не оказывалась на месте подсудимого.

— А ты? — испуганно спросила Валька.

Цыган оценил ее испуг и расхохотался.

— Да уж… Представляю твой ужас: мало того, что он цыган, так еще и уголовник!

— Арсен, я же извинилась, — быстро перебила его Валька.

— Да, я помню твой личный подвиг… Успокойся. Не был, не состоял и не участвовал. Я о другом суде говорил.

— Понятно.

Они помолчали еще несколько минут.

— Знаешь, — нарушил молчание цыган, — я у Акунина прочел одну удивительно правильную фразу. Он пишет, что нужно уважать человека по мере сил до тех пор, пока он не докажет, что уважения твоего не стоит. Вот это, по-моему, единственно правильная позиция. Но, даже если человек уважения, на мой взгляд, не заслуживает, я не стану его обсуждать и осуждать в разговоре с другими людьми. Просто прекращу с ним общаться.

— По-твоему, этого достаточно?

— По-моему — вполне, — спокойно подтвердил цыган.

— А если тебе дадут по носу? — язвительно поинтересовалась Валька. — Подставишь другой нос?

— Боюсь, что я не настолько хороший христианин, — покаялся Арсен. — Дам сдачи. В адекватной форме.

— Ты христианин? — удивилась Валька.

— Я — крещеный, — коротко ответил цыган. — Вообще-то, христианин я липовый. Молитв почти не знаю, в церкви бываю редко, постов не держу… Мои убеждения — это плод моего собственного жизненного опыта, религиозным нормам меня не учили. «Новый Завет» я прочел недавно, по собственной инициативе. И скажу тебе, прочел с огромным интересом Что-то я понимаю, что-то еще нет, с чем-то согласился, что-то для себя не принял… пока. Возможно, я не настолько мудр. Может, поумнею со временем.

— Значит, — язвительно спросила Валька, — ты мне предлагаешь принять этого… мальчика… с христианской кротостью и раскрыть ему объятия? В переносном смысле, конечно, — быстро поправилась она, почувствовав двусмысленность фразы.

— Да бог с тобой! Ничего подобного я не предлагаю! Ты имеешь полное право на собственное мнение, на симпатию и антипатию. Не нравится тебе этот человек — не общайся с ним, кто тебя заставляет? Но судить его предоставь все-таки богу. Я думаю, так будет правильней.

Валька поджала губы и уставилась в боковое окно. Разговор сильно походил на выволочку, и ей это не нравилось.

— Ты из меня просто сплетницу какую-то сделал, — проворчала она себе под нос, но цыган услышал.

— Не спрашивай чужого мнения, если тебе не нравятся люди думающие иначе, — сказал он спокойно.

Валька обиделась окончательно, надулась и за оставшуюся дорогу не произнесла больше ни слова.

* * *

Альфонса, слава богу, в Барвихе не оказалось. Бабушка ждала их приезда с таким нетерпением, что вышла к гостям в прихожей. Поцеловала внучку, бросила быстрый пытливый взгляд на ее спутника.

— Знакомься, ба, — начала церемонию Валька. Она еще не отошла от обиды на цыгана, поэтому не смотрела в его сторону. — Это Арсен.

— Рада вас видеть, — сказала бабушка и протянула цыгану руку. Валька чуть отстранилась, давая спутнику возможность галантно приложиться к дамской ручке и выказать некоторую светскость, но Арсен вежливо принял бабушкину ладонь, немного подержал ее и почти сразу выпустил.

В глазах бабушки мелькнуло легкое изумление. Удивилась и Валька. Почему-то она подсознательно ждала, что цыган всеми возможными способами постарается произвести на ее родственницу хорошее впечатление. А Арсен был всего-навсего вежлив.

Впрочем, бабушка, похоже, ничуть не обиделась. Только посмотрела на гостя немного дольше и пристальней, чем это полагается при первой встрече двух незнакомых людей, и взгляд ее из удивленного стал веселым.

— Евдокия Михайловна, — представилась бабушка, заполняя образовавшуюся паузу.

— Мы не очень рано приехали? — спросил Арсен вместо того, чтобы сказать шаблонное «очень приятно».

И снова бабушка посмотрела на цыгана с веселым интересом. «Не хочет заискивать и подлизываться», — подумала Валька. Поэтому и не лезет вон из кожи со стандартным набором любезностей, которые ничего не значат и которым никто не верит. Что ж, сам того не желая, он попал в десятку. Именно такое поведение должно понравиться бабушке больше всего.

— Вы приехали как раз вовремя, — ответила бабушка. Повернулась и пошла в комнату. Гости потянулись за ней.

— Вы успели позавтракать? — спросила бабушка и уселась в любимое кресло напротив камина.

— Я успела, — сказала Валька.

— А я, честно говоря, не успел, — сказал цыган.

Валька не удержалась и зыркнула в сторону спутника удивленными глазами. Впрочем, такая естественность в поведении, наверное, достойна похвалы. Арсен-то, оказывается, враг шаблонов и стандартов!

— И я не успела, — поддержала гостя бабушка. — Не откажетесь со мной поесть за компанию?

— Не откажусь.

— Вот и прекрасно.

Бабушка поднялась с кресла и направилась в сторону коридора, ведущего на кухню. Дошла до двери, обернулась и предупредила:

— Должна сказать, что моя домработница очень плохо готовит. Поэтому на качество еды не обижайтесь.

— Ничего страшного, главное, чтобы присутствовало нужное количество, — ответил Арсен. И пояснил:

— Я завтракаю довольно плотно.

— Понятно, — ответила бабушка. Снова бросила на цыгана веселый и одобрительный взгляд, подмигнула Вальке и вышла из комнаты.

Оставшись одни, молодые люди замолчали. Наконец Арсен обвел оценивающим взглядом комнату и резюмировал:

— Хороший дом у твоей бабушки.

— Хороший, — грустно согласилась Валька. — Жаль, что альфонсу достанется…

— И слава богу, — неожиданно сказал цыган очень тихо.

Валька захлопала ресницами, переваривая странный ответ, но тут вернулась Евдокия Михайловна.

— Придется немного подождать, — сказала она, снова усаживаясь в кресло. — Я сказала Нине, что у нас в гостях очаровательный молодой человек, перед которым мне не хочется ударить в грязь лицом. Нина готовит свое фирменное блюдо: омлет с грибами.

— Грибы, надеюсь, консервированные? — уточнила Валька.

— Конечно!

— Ну, тогда еще ничего, — пробормотала Валька. — А вот если она сама их собирала, то я бы не рискнула…

— Валентина у меня немного зануда, — объяснила бабушка гостю. — А вы, Арсен? Рисковать любите?

— Смотря, ради чего рисковать, — ответил тот философски. — Иногда это стоит делать.

— Например?

Арсен немного поерзал в кресле и сосредоточенно нахмурился.

— Ну, например, ради любимого человека…

— Вы говорите об экстремальной ситуации, — перебила его Евдокия Михайловна. — А я спрашиваю о более приземленных вещах. Вы игрок?

— Вот к чему я абсолютно равнодушен, — заявил гость. — Никогда не мог понять людей, просаживающих за вечер то, что они зарабатывали не один месяц. А иногда не один год.

— Значит, в казино вы не ходите?

— Почему? Хожу, иногда… С друзьями. Надо же, чтоб кто-то хладнокровный их удерживал от соблазна.

— Вы против соблазна?

— Против глупого соблазна, — уточнил цыган. — Ради чего люди играют? Ради сильных ощущений. А сильные ощущения — это выброс адреналина в кровь. Хочешь наадреналиниться — прыгни с парашютом. И тонус поднимешь, и близких без штанов не оставишь…

— А если этого не достаточно? — спросила бабушка с интересом.

— Тогда прыгни без парашюта, — немного непочтительно ответил цыган и тут же сменил тему:

— У вас красивый дом.

— Хотите его посмотреть? — предложила бабушка.

— Лучше после завтрака, — поспешно отказался гость. — Я, пока не наемся, ужасно не люблю двигаться.

— А когда наешься — любишь, — вполголоса съязвила Валька. Независимость спутника начала граничить с дерзостью, и это ей категорически не нравилось. Но Евдокия Михайловна вдруг подалась вперед и с интересом спросила, неожиданно переходя на «ты».

— Ты боишься, что я смотрю на тебя, как на экзотическую зверюшку? Или что сейчас тебя попросят погадать или станцевать? Или спеть? Да?

Валька быстро оглянулась на Арсена. Его смуглое лицо от неожиданности побледнело. Он несколько секунд молча смотрел в глаза Евдокии Михайловны, потом поднес руку к виску и в замешательстве провел пальцем по лбу.

— А это так заметно? — спросил Арсен.

«Господи, да он действительно страшно закомплексован! — с изумлением поняла Валька. — Так закомплексован, что начинает выпускать колючки!»

Бабушка потянулась вперед и похлопала молодого человека по колену. '

— Да ты расслабься, — сказала она насмешливо и мягко. — Ничего подобного здесь не будет.

Арсен нервно закинул ногу на ногу.

— Понимаете, просто мне не раз приходилось с этим сталкиваться, — бормотал он в замешательстве, а руки его блуждали вдоль тела, не находя себе места. — Когда на тебя смотрят с таким изумлением… Или с разочарованием: чего это он в джинсах, а не в широких штанах и не в красной рубашке…

— И без наркотиков, — подсказала бабушка.

— И без наркотиков, — медленно повторил Арсен. Он смотрел на хозяйку широко раскрытыми глазами, и в его взгляде странно сочеталась недоверчивость и готовность поверить.

— Вот что, — не обращая внимания на его взгляд, заговорила бабушка властно и решительно. — Давай-ка сразу расставим точки над i. Насчет своей национальности ты сильно ошибаешься. Уж не знаю, чего тут больше: бравады или оскорбленного самолюбия, но ничего особенно экзотического в твоем цыганском происхождении нет. Во всяком случае, для меня. Что, я за семьдесят лет цыган мало видела?! Допускаю, что тебе попадались люди, считающие иначе. Возможно, не очень приятные люди. Но будь справедлив! Ни я, ни Валька за таких недорослей не отвечаем! Так что не ощетинивайся в нашем присутствии. Ладно?

— Теперь второе. Социальным снобизмом я тоже не страдаю. Я вообще разбогатела не так давно и очень неожиданно… А до этого всякое было. Бывало, что неделями сидела на одном кефире, и не потому, что диету соблюдала. Поэтому до сих пор кефир видеть не могу… Ну, неважно.

Бабушка откинулась на спинку кресла и провела рукой по пышным сверкающим волосам. В комнате стояла абсолютная тишина.

— Ты здесь находишься потому, что мне небезразлично, с кем встречается моя внучка.

— Бабушка!

— Помолчи, Валентина. Я хочу знать, что ты за человек. Чего ждешь от жизни, каким способом деньги зарабатываешь, часто ли врешь, много ли пьешь, способен ли ты на предательство… Это совсем не значит, что я жду от тебя непременного предложения руки и сердца моей внучке…

— Бабушка!

— Помолчи, Валентина. Как будут развиваться ваши отношения, я не знаю. Но если они будут развиваться, а я пойму, что ты не тот человек, которого нужно иметь рядом в трудную минуту, — не обессудь… Разведу вас в разные стороны, и пикнуть не успеете… Я сказала, помолчи, Валентина! И твоя национальность здесь будет абсолютно ни при чем. О, трагедия! — с иронией выдохнула воздух бабушка. — Цыган! Вот у меня есть знакомая поэкзотичней тебя. Отец — еврей, мать — палестинка. Ничего сочетание? По еврейским законам, она — лицо арабской национальности, а по палестинским — еврейка. И теперь ее ни там, ни там замуж не берут. Вот это трагедия, я понимаю… А ты себе, дружок, что-то не то нафантазировал. Кстати, — перебила бабушка сама себя, — ничего, что я на «ты»?

— Ничего, — ответил Арсен, смеясь. К удивлению Вальки, он был весь облит густым багровым румянцем. Внезапно цыган встал, подошел к Евдокии Михайловне, взял с колена ее руку и, почтительно нагнув голову, поцеловал ее.

— Вы меня так отделали, — сказал он и накрыл бабушкину ладонь своей. Покачал головой и снова рассмеялся. — Впрочем, так мне и надо. Спасибо.

Еще раз наклонил голову и снова поцеловал бабушкино запястье.

— Ну, вот и молодец, — энергично одобрила бабушка. — Хватит мне руки целовать, я не сержусь. Иди, сядь, не возвышайся, как монумент. Кстати, если я тебя иногда буду ругать, ты как? Не обидишься?

— Ни в коем случае, — отозвался цыган.

— Я любя, по-стариковски. Кстати, молодой человек, как ты думаешь, я очень старая?

И Евдокия Михайловна кокетливо повела головой, прищурив и без того длинные узкие глаза. «Как выпутываться будете, юноша?» — читалось в ехидном взгляде.

Арсен отнесся к вопросу серьезно. Оглядел стройную фигуру хозяйки, затянутую в облегающие брючки и длинный свитер-лапшу. Внимательно всмотрелся во все еще красивое, умело подкрашенное лицо.

— Я вам скажу, как это определить, а вы решайте сами, — предложил он.

— Очень интересно, — поощрила бабушка с некоторой иронией.

— Отец моего приятеля сделал предложение… одной женщине. У обоих умерли супруги, они остались одни… Дети выросли, у них своя жизнь… В общем, все благоприятствовало. Но женщина ему отказала. Она сказала: «Я старая. Я все еще могу влюбиться в мужчину, но уже не могу его любить».

Арсен пожал плечами и улыбнулся.

— Вот так. Думайте сами, решайте сами…

— Странный критерий, — сказала Валька.

— Да нет, не такой уж и странный, — ответила бабушка. Улыбка сползла с ее губ.

— Она была цыганка?

— Это была моя мать, — просто ответил Арсен. — И ей было всего пятьдесят лет.

Вошла Нина и, по обыкновению непочтительно, доложила.

— Готово все. В столовую, что ли, подавать?

— Я бы предпочел поесть на кухне, — поспешно сказал Арсен. — Если можно. Там не так официально.

— Ну и хорошо, — одобрила домработница, — а то таскай посуду туда-сюда…

Повернулась и пошла на кухню, шаркая задниками тапочек.

Валька вспыхнула и негодующе посмотрела на бабушку. До каких пор она будет спускать это хамство? Но Евдокия Михайловна сидела, как каменная, не поднимая глаз с яркого пятна коврового орнамента под ногами.

И Валька поняла, что она просто ничего не слышала.

— Ты все запомнил? — спросила Стася брата во второй раз.

— Все, все, — подтвердил тот нетерпеливо. — Гони задаток.

— Шиш тебе, а не задаток, — осадила его сестра. — Получишь все сразу, и только в том случае, если я останусь довольна…

— Можно подумать, ты когда-нибудь бываешь довольна, — уныло протянул брат.

— А ты постарайся… Удиви меня.

Стася вышла из комнаты и направилась в коридор. Федька потопал за ней и остановился, прислонившись к стене. Сестра снимала с вешалки свое пальто.

— Чего стоишь? — накинулась она на Федьку. — Собирайся!

Тот неуклюже опустился на низенькую банкетку и запыхтел, натягивая обувь. Стаська минуту наблюдала за ним с презрительной гримасой на лице.

— Господи, тебя скоро кондрашка хватит, — заметила брюзгливо. — Хотя бы из себялюбия сбрось кило восемь…

— Не твое дело! — огрызнулся Федька.

— Не мое, так не мое… Иди вперед и сядь в машину. А то потом такси не догонишь…

На звук их голосов из кухни вышла Альбина Яковлевна.

— Уходите?

— Уходим. Слушай, что там за шум был на кухне? — спросила Стася, натягивая на лоб вязаную шапочку.

— Я чашку разбила, — ответила мать безо всяких эмоций.

— А-а-а… Ну ладно, пока.

И Стаська посторонилась, пропуская брата вперед. Тот запыхтел и двинулся в дверь. Сестра дала ему хорошего леща пониже спины.

— Иди быстрей, застрянешь!

Федька беспомощно огрызнулся через плечо. Альбина Яковлевна молча постояла в коридоре, наблюдая за уходящими детьми, потом вернулась на кухню, где сидел, вжавшись в стену, ее муж.

— Стася пошла на охоту, — проинформировала она его бесстрастно. — Все будет хорошо, Женя.

— Ты думаешь? — почти прошептал он в ответ.

— Я не думаю, я знаю… У Стаськи теперь есть мощный стимул.

И она обвела горьким взглядом высокий потолок, просторную кухню, огромное окно с эркером… Все, что они заработали с мужем, уместилось на территории ста пятнадцати квадратных метров общей площади… Раньше ей казалось, что это немного. Теперь она понимает, что сюда вложены две жизни.

— А с нами что теперь будет? — спросил Евгений Павлович.

— Не знаю, — равнодушно ответила жена. — Переедем в Стасину квартиру, наверное…

— Втроем, в две смежные комнаты…

Евгений Павлович опустил локоть на стол и взялся рукой за голову.

— Женя, это лучше, чем ничего, — сказала Альбина Яковлевна. — Стаська права.

— А ты уверена, что ей удастся сохранить обе квартиры и… рассчитаться с долгом? — робко спросил муж.

— Я уверена.

— Каким образом? — вдруг выкрикнул Евгений Павлович. Поймал пустой стеклянный взгляд жены и сразу вжался в стену.

— Прости меня, Аля, — сказал он тихо.

— Женя, нам лучше ничего об этом не знать. Я пойду прилягу. Не трогай меня, ладно?

Она повернулась и вышла из кухни. Добрела до спальни и упала на кровать. Пружина, намертво засевшая в груди, наконец добралась до сердца. Оно стучало с таким трудом, словно ему было тесно в железной клетке. Альбина Яковлевна легла на спину и попыталась вздохнуть полной грудью. Сильно укололо где-то внутри левой груди, и вздохнуть не получилось.

Она присела на кровати и снова сделала попытку вздоха. Сердце ответило резкой жгучей болью. В глазах потемнело. Она начала задыхаться.

— Женя! — слабо позвала Альбина Яковлевна, но муж ее не услышал.

Из последних сил женщина поднялась на ватные ноги и, держась за стену, добралась до коридора. Здесь она сделала попытку снова позвать мужа, но воздуха не хватило даже для самого тихого шепота. Руки скользнули вниз, ноги перестали держать тело, и Альбина Яковлевна тяжелым кулем повалилась на пол. Последнее, что она помнила, были ноги мужа в старых домашних тапочках. «Их давно пора выбросить», — успела подумать Альбина Яковлевна, и ее накрыло блаженное долгожданное беспамятство.

Федька с трудом разместился в удобном кресле «Фольксвагена-Пассат». Да, у Стаськи губа не дура. Хорошая машинка. Не часто сестра выдавала ему ключи от машины, да еще и на весь день. Планы, один радужней другого, засверкали в разгоряченном воображении.

Поехать к Светке? Покрасоваться немного? Пусть знает, стерва, что не такой он голяк, как она думала… Хотя нет, к ней лучше не ездить. Этот ее новый придурок из крутых, кажется. Нет уж, спокойствие дороже…

Значит, остается Ленка.

Федька оттопырил губу с некоторым пренебрежением.

Лимита, конечно. Все надеется, дура, за москвича замуж выйти. А у самой ноги кривые. Но ему выбирать не из чего. Пока. Вот, когда он разбогатеет, они будут за ним бегать стаями, как собачонки. Вот тогда он и отыграется… Гадины корыстные, только в карман и смотрят. Виноват он, что родители запихали его на этот вонючий истфак?

Тут он прервал течение своих мыслей и насторожился. Сестра остановила машину и наклонилась к открытому окошку. Быстро улыбнулась водителю, что-то сказала, кивнула и прыгнула в машину.

Стрекоза. Доска гладильная. И что в ней мужики находят?

Федька тронулся следом за красной девяткой, в которую села сестра. Конечно, он знает, где назначена встреча, но Стаська велела ехать за ней и не выпускать ее из виду. Она, видите ли, не знает, где припаркует машину альфонс, и сильно сомневается в способности братца ее отыскать. Нарочно издевается над ним, крыса. А ведь и правда, в детстве Стаська была похожа на крысу. Узкая мордочка с вытянутым вперед носом, огрызок хвоста на макушке… Но уже тогда она была Стаськой: отнимала у него игрушки и конфеты, а если он пытался сопротивляться кидалась на него и беспощадно царапала щеки. Ему быстро надоело ходить располосованным на самом видном месте, и он, как щенок, разжимал пасть и покорно отдавал хозяйке все, что там лежит. После первого же окрика.

Впрочем, один козырь у него все же был. И чувство тайного превосходства, которым он упивался в мечтах, было связано с родительской квартирой.

Стаську прописали в Звенигороде, в той самой квартире, которую ей завещала бабка. Вот прикол, у сестры до последнего месяца даже прописки московской не было, умора! А значит, и прав на родительскую квартиру у этой крысы никаких. И останется она в своей смежной двушке, а Федька, когда родители умрут…

Умрут же они когда-нибудь!

И тогда Федька станет полноправным хозяином в роскошной четырехкомнатной хате. Ее можно будет сдать за пару тысяч в месяц… А самому придется пожить где-нибудь у черта на рогах. Или нет! Лучше найти себе какую-нибудь дуру и кормить ее обещаниями. (А взамен дура будет кормить его чем-нибудь более насущным.)

Потом, когда он соберет энную сумму (тысяч двадцать выходит только за первый год!), он вложит ее в дело. Или вступит в строительный кооператив и купит еще одну квартиру. И ее тоже сдаст. Да, так будет правильно. Это и будет его работой. Не пахать же в институте археологии за единый проездной в месяц!

Красная «девятка» остановилась у края тротуара. Сестра выскочила из машины, протянула водителю деньги и захлопнула дверцу. Медленно пошла вперед, оглядываясь по сторонам. Альфонса ищет.

Налетевший порыв ветра подхватил длинные волосы Стаськи, и они заструились за сестрой как победоносный золотой флаг. Она поплотнее надвинула на лоб вязаную шапочку и подняла воротник пальто. Остановилась, мельком оглянулась. Федька сделал приветственный незаметный жест: тут я, тут, успокойся.

Сестра сразу же отвела взгляд. Приподнялась на цыпочки и высоко задрала правую руку, привлекая чье-то внимание. Федька вытянул шею, оглядывая прохожих. И увидел ответную, высоко задранную мужскую руку.

Он.

Альфонса в лицо Федька не знал, поэтому наблюдал за его появлением с любопытством. Вот мальчик с хваткой: нашел себе беспроблемный кусок хлеба с икоркой. И как он его отыскал? За счет мозгов? Как бы не так! Мозгами там, наверное, и не пахнет! Сподобила природа красивеньким родиться… Вопрос: чем этот кретин лучше любой проститутки? Уж не сравнивая его с Федькой, которого все-таки родители кормят, а не какая-то посторонняя старая баба в обмен на постель… Господи, неужели его бабке это все еще нужно? Потеха!

Альфонс перебежал через дорогу и оказался в пределах видимости. Федька угрюмо разглядывал рокового красавца.

Да… Вот, значит, каким нужно уродиться, чтобы горя в жизни не знать… Высоким, под метр девяносто. Широкоплечим. Со светлыми волосами. С медальным, четко вырезанным профилем. С роскошным поджарым телом. Везунчик.

Альфонс, не спеша, подошел к сестре. Та приподнялась на носочках (даром, что сама высокая) и потянулась к мужской щеке. Но тот сделал едва уловимое движение, и Стаська поцеловала пустоту.

Федька даже засмеялся от удовольствия, глядя на растерянное лицо сестры. Не часто, ох как нечасто, бывало у нее на лице такое выражение! Альфонс, насмешливо глядя на Стаську сверху вниз, бросил несколько слов, и сестра пожала плечами. Затем он развернулся и двинулся вверх по тротуару. Стаська засеменила следом.

Федька осторожно тронул машину с места. Альфонс начинал ему нравиться. Нравилось то, что уклонился от поцелуя Стаськи с некоторой брезгливостью, словно от змеиного укуса. Нравилось то, что сестра почти бежала за ним следом, не поспевала на каблуках за широкой размашистой походкой, а тому было наплевать. И понравилось то, что, дойдя до машины, альфонс сразу же уселся на водительское место, не делая никаких попыток распахнуть дверь перед дамой.

Впрочем, эмоции в сторону, нельзя забывать о деле. Стаська заплатит деньги только в том случае, если он не провалит работу. Нужно найти место и припарковаться. Но не рядом с ними. Светиться не нужно.

Федька выбрал место у тротуара напротив. Серую «девятку» альфонса он наблюдал теперь в зеркальце заднего вида. Чтобы не скучать, включил радио, нашел любимую станцию и приготовился ждать.

Интересно, о чем они говорят? Стаська, ясное дело, попытается охмурить мальчика. Только мальчик, как видно, не промах: Федька не помнил ни одного кавалера сестры, который посмел бы себя вести с ней так. Как с болонкой, путающейся под ногами. Молодец. Странно только, что, имея богатых баб в прямом и переносном смысле, альфонс ездит на такой раздолбайке.

Он прищурил глаза, разглядывая отражение «девятки». Ярко-красная шапка сестры маленьким цветовым пятном светилась в зеркальце. Пятно перемещалось из стороны в сторону, словно сестра энергично жестикулировала, помогая себе головой, чтоб она у нее отвалилась… Альфонс обозначился в зеркале синим цветом. Куртка у него такая, типа спортивная, с капюшоном. Вот синее пятно, в отличие от красного, пребывает в неподвижности. Сидит, значит, альфонс на своем месте и слушает. И никаких попыток приобнять девицу не делает.

Вот красное пятно легло на синее. Синее пятно пошевелилось и красное снова оказалось в стороне. Значит, сестра сделала попытку доверчиво прильнуть к кавалеру, а тот ее отодвинул.

Ай, молодец! Наш человек!

Федька злорадно засмеялся сквозь стиснутые зубы. Поднес к глазам руку, быстро глянул на циферблат часов. Прошло всего пятнадцать минут после встречи Стаськи с альфонсом, но сколько тот успел сделать хорошего за это короткое время! Нет, обязательно познакомлюсь с этим парнем — решил Федька. Потом как-нибудь… И пожму ему руку в благодарность. Не часто тому, наверное, порядочные люди руку пожимают.

Тут дверь «девятки» распахнулась. Сестра вышла из машины и аккуратно прикрыла дверь. Прикрыла, а не захлопнула. Значит, обиды не демонстрирует. Впрочем, какие могут быть обиды там, где речь идет о деле? За Стаськой таких глупых выходок отродясь не водилось!

Сестра вышла на дорогу и подняла руку. Сразу остановилось несколько машин. Стаська подошла к первой и после коротких переговоров уселась в салон.

Так, теперь начинается главное.

Федька повернул ключ зажигания, и мотор ответил ровным приглушенным гулом.

Стаська велела висеть на хвосте у альфонса вплоть до того момента, как он поедет на работу, в клуб. Значит, примерно до семи вечера.

Альфонс, впрочем, не торопился трогаться с места. Синее пятно пребывало в неподвижности еще несколько минут. Заснул, что ли?

Наконец синяя куртка внутри серой «девятки» зашевелилась, и Федька перевел дух. Слава богу, живой. А то уж он подумал, что Стаська его пришила. Она способна.

«Девятка» выехала из длинного ряда машин. Федька пропустил вперед красные «Жигули» и двинулся следом.

Альфонс вел машину на небольшой скорости, словно мысли его были заняты чем-то другим, а не дорогой. Все-таки ужасно интересно, о чем они там говорили?

Ехали недолго, минут десять. Альфонс остановился напротив небольшого кафе, втиснул машину в узкое пространство между огромным, как линкор, джипом и ярко-красным «Опелем». Федька из осторожности проехал подальше, свернул за угол и нашел место для своего красавчика — «Фольксвагена». Вышел из машины и двинулся на разведку.

В машине альфонса не было. Федька запаниковал, оглядываясь вокруг. Впрочем, тут же увидел того, кого искал, и немного успокоился. Альфонс стоял под козырьком таксофона и набирал номер.

«Господи, у него, что, даже мобильника нет?» — поразился Федька.

Альфонс говорил недолго. Положил трубку, снова снял и набрал другой номер. Подойти, что ли, послушать? Нет, не нужно светиться. Фигура слишком… заметная.

Федька вошел в кафе. Машина альфонса хорошо просматривалась в окно напротив, и Федька занял наблюдательный пост. Заказал себе только кофе, хотя был страшно голоден. Впрочем, денег все равно нет. Крыса-сестра не выдала аванс.

Расплатился сразу, вдруг придется срочно сняться с места… Занятая позиция позволяла оглядеть небольшой зальчик, в котором сейчас было довольно много народу. Обеденный перерыв, наверное. Местные клерки сгрудились за столиками, поглощая так называемый бизнес-ланч за двести пятьдесят рублей, как сообщало большое объявление, выставленное пред входом. Господи, что ж это за еда за двести пятьдесят рублей? И все равно, как есть хочется!

Внезапно Федька чуть не подавился. В кафе вошел альфонс собственной персоной и оглядел зал, выискивая свободный столик. Черт!

Альфонс скользнул по Федьке равнодушным взглядом, и тот невольно пригнулся к столу, словно пытался спрятаться. Впрочем, какого черта?! В лицо-то он его не знает!

Альфонс нашел свободный столик, стоявший довольно далеко от Федькиного и уселся боком к наблюдателю. Федька поднес ко рту почти пустую чашку и принялся разглядывать поверх нее мальчика-мерзавчика.

Лицо у мерзавчика было хмурым и усталым. Федька даже поразился: с чего бы это? Живет себе в ус не дуя, платят за него по жизни богатые старухи… Конечно, противно, наверное, со старухами в постель ложиться, но у всякого своя работа… Тем более, что никто ему ее не навязывал, сам выбрал.

Подошла официантка и положила перед альфонсом меню. Тот, не заглядывая в папку, сказал что-то женщине, и она, кивнув головой, отошла.

Ясно, дожидается кого-то.

Федька напрягся. Интересно, кого он ждет? Стаська велела принести в зубах адрес человека, с которым будет встречаться альфонс. Значит, следить теперь придется не за альфонсом, а за его спутником.

Дверь кафе распахнулась, и в зал вошла девушка. Откинула назад мокрый капюшон, поискала кого-то взглядом и двинулась прямиком к столику альфонса. Тот вскочил со стула, повернулся к девице и замер в напряженно-выжидательной позе.

«Не понял, — озадачился Федька. У альфонса, оказывается, свидание с дамой… Это, что ли, Стаську интересовало? Чушь какая…»

Альфонс сделал несколько шагов навстречу девице.

Его лица теперь не было видно, но на спине буквально нарисовалось такое радостное собачье нетерпение, что Федька брезгливо передернул плечами. И этот туда же! Галантный кавалер потянулся к куртке девицы, но та отстранилась и сняла куртку сама, без мужской помощи. Поспешно отодвинула стул и уселась на него, оказавшись лицом к Федьке.

Красивая, сволочь…

Федька с интересом разглядывал девушку. Это Гейне, кажется, сказал, что любовь — зубная боль в сердце. Что ж, оказывается и с альфонсами такой медицинский казус случается. Чтобы поставить правильный диагноз, достаточно посмотреть на его понуро опущенные плечи и тоскливые, как у собаки, глаза. Кажется, это называется «поджать хвост».

Альфонс немного постоял на месте, потом сунул руки в карманы куртки и сел на стул. Подошла официантка, и девушка, не заглядывая в меню, что-то коротко сказала ей. Та кивнула годовой и удалилась.

Девушка подняла руки и начала поправлять длинные каштановые волосы, распущенные по плечам. Что там поправлять? Химия… Впрочем, дорогая и удачная химия: длинные крупные локоны выглядят вполне естественно… Можно даже сказать, красиво выглядят. И дама в курсе, поэтому лишний раз привлекает к ним внимание.

Альфонс следил за ее движениями жадными голодными глазами. Федька почувствовал легкое разочарование. Слабак! Тоже на крючке сидит, как большинство мужиков-лопухов. А сначала показался молодцом.

Девушка опустила руки и посмотрела на альфонса холодным строгим взглядом. Тот поспешно отвел глаза и начал крутить в пальцах бумажную салфетку. Что-то нерешительно спросил у девушки, та ответила напористо и зло. Альфонс бросил салфетку и уперся взглядом в стенку справа от себя.

Теперь Федька видел его очень хорошо. Так сказать, анфас. Лицо альфонса слегка подергивалось, словно он изо всех сил сдерживал слезы. «У-тю-тю, маленький, — мысленно поиздевался Федька. — Давай, поплачь, оттого, что красивая сучка тебе не дает… Мужик, называется. Тряпка».

Девушка беспокойно повозила по столу руками и что-то коротко сказала. Но уже не с прежним холодным выражением лица, а как-то мягче, сердечней, что ли… Альфонс медленно повернул к ней голову, сунул руку во внутренний карман куртки и что-то достал оттуда. Федька вытянул шею вперед и пригляделся.

Деньги. Естественно.

Девушка взяла пачку купюр и небрежно, не считая, сунула ее в сумку. После чего сразу же встала и подхватила свою куртку. Само собой, что ей еще здесь делать? Сердечная ты наша…

Альфонс попытался перехватить ее запястье, но девушка резко выдернула руку и сказала только одно слово. И от этого короткого слова щеки альфонса стали белыми.

Девица поспешно накинула на плечи куртку и быстрым шагом направилась к выходу. Альфонс смотрел ей вслед.

Федька поднялся с места и зашагал следом за барышней. Его терзали сомнения. Не похоже, что это тот самый человек, которым интересуется Стаська. Да они почти не разговаривали! Она пришла только для того, чтоб получить деньги, все остальное ей до фени.

Тем не менее, Федька вышел и зашагал следом за дамой, стараясь не потерять ее из виду. Но далеко шагать не пришлось. Девица подошла к подъезду того же дома, где располагалось кафе, набрала код и юркнула в дверь. Федька застыл на месте.

Идти за ней? Рискованно.

Пока он размышлял, подъездная дверь медленно закрылась. А значит, и вопрос закрыт. В конце концов, узнать номер квартиры, где живет такая куколка, проблемы не представляет. Нужно будет — узнают.

Федька отступил на шаг и поднял голову, выискивая табличку с номером дома. Дошел до машины, уселся в нее и записал адрес на всякий случай.

Что теперь?

Конечно, ужасно хочется плюнуть на альфонса, тем более, что оказался он вовсе не крутым мужиком, а обыкновенной тряпкой. Но Федька хорошо понимал, что денег ему не видать, если все добытые сведения сведутся к адресу этой девочки. Не может быть, чтобы Стаська затевала сыр-бор ради такой ерунды. Значит, нужно возвращаться к альфонсу и следить за ним дальше.

Федька со вздохом посмотрел на часы. Половина третьего. Умереть можно.

Решил сняться с места и припарковаться поближе к машине альфонса. В кафе больше заходить не стоит: альфонс его видел и мог запомнить.

Тронулся с места и свернул за угол. Вовремя свернул, как оказалось.

Альфонс уже вышел из кафе и садился в свою неказистую тачку.

«Звонил из автомата он два раза, — соображал Федька. — Один раз, понятное дело, этой стерве. А второй раз?»

Конечно, она могла бросить трубку и он перезвонил ей снова… Нет, ерунда. Она бы не бросила трубку до того, как получила деньги. Значит, он звонил двум разным людям. И, возможно, назначил две встречи. Только почему в разных местах? Впрочем, погодим, там видно будет.

И Федька, не таясь, пристроился за машиной альфонса. Тому, похоже, на все наплевать, кроме своей девки. Впечатлительный мерзавчик, оказывается…

На этот раз ехали долго. Немного постояли в пробке, немного проплелись в потоке машин со скоростью три километра в час. Тоска какая! Столько мучений ради жалких ста баксов!

Наконец подъехали к новому дому, построенному совсем недавно. Недалеко от него альфонс остановился, но из машины не вышел. Федька насторожился и зашарил взглядом по окрестностям. Куда бы спрятаться так, чтоб не потерять альфонса из виду! Этот дом Федька хорошо знал. И в доме жили люди, которые знают Федьку. Встречаться сейчас с ними совершенно ни к чему.

Наконец Федька сообразил, что делать. Если поставить машину в арку старого длинного дома напротив, можно пронаблюдать за альфонсом издали. Или даже выйти из машины и спрятаться в беседке, стоящей недалеко от серой «девятки».

Так и сделал. Приткнул «Фольксваген» в арку, вышел из машины и неторопливо побрел к беседке, наблюдая за альфонсом краем скошенного глаза.

Альфонс по сторонам ни разу не взглянул. Сидит в машине, оперевшись локтем на край открытого окна, курит… Ждет, значит.

Федька дошел до беседки и сразу плюхнулся на скамейку, тянувшуюся вдоль боковой перегородки. Пригнулся и уложил подбородок на мокрое дерево невысокой стенки. Сидеть так было неудобно, зато машина альфонса просматривалась прекрасно, а самого Федьку, вернее его голову, почти не видно. Придется потерпеть. Только бы не принесла нелегкая его знакомых.

И сразу же, подтверждая все существующие законы подлости, раскрылась дверь подъезда нового дома, и по ступенькам сбежал этот самый знакомый. Черт бы его побрал!

Федька улегся на скамейку, спрятав голову. Нужно подождать пару минут. Интересно, почему бутерброд всегда падает маслом вниз?

Выждал немного и осторожно, как из окопа, выглянул наружу. Пусто. Интересно, куда он успел деться? Место открытое, просматривается хорошо…

Взглянул в сторону альфонса и замер. Человек, от которого он прятался, подошел к машине и уселся рядом с мерзавчиком.

Не может быть!

Федька снова улегся на скамейку, тяжело дыша. Не фига себе ситуация прорисовывается! Выходит, они знакомы? Вернее, они заодно?! Фантастика!

Так и пролежал на скамейке, иногда рискуя приподнимать голову и бросать короткий вороватый взгляд в сторону серой «девятки». Двое, сидевшие в ней, разговаривали долго, почти час. «Вот это, я понимаю, совещание», — думал Федька в очередной раз выглядывая наружу и убеждаясь, что разговор продолжается. Сестрица в осадок выпадет!

Наконец услышал, как хлопнула дверца машины. Выждал две минуты и поднял голову. Увидел, как знакомая фигура медленно удаляется в сторону подъезда. Заурчал мотор тем неповторимым хлябающим звуком, какой издают машины отечественного разлива, и «девятка» начала разворачиваться. Знакомый обернулся и коротко махнул водителю рукой.

Тот мигнул фарами в ответ и выкатил на трассу. Знакомый человек в задумчивости постоял на месте, провожая машину глазами. Затем он опустил взгляд под ноги и поддел носком ботинка железную банку из-под пива, валявшуюся на земле. Банка откатилась в сторону с легким металлическим стуком. Человек сделал шаг следом и наступил на нее. Банка с хрустом расплющилась, и знакомый почему-то рассмеялся. После чего поднялся по ступенькам к двери, открыл ее и скрылся из глаз.

Федька вскочил со скамейки. Куртка промокла от долгого лежания на влажном дереве, но ему сейчас было не до того. С неожиданной для его комплекции скоростью он преодолел расстояние между беседкой и своей машиной, плюхнулся на сиденье и еще минуту пытался отдышаться. Серая «девятка» успела скрыться из виду, но она его больше не интересовала.

Задание выполнено. Пора получать деньги.

* * *

— Сережа, Аля в больнице, — сказала мужу Екатерина Дмитриевна, положив телефонную трубку.

— Кто-кто? — не понял Сергей Владимирович.

— Альбина!

— Что с ней? — равнодушно спросил муж и продолжил упаковывать чемодан. Эту процедуру он всегда выполнял сам.

— Женя говорит — инфаркт. Может, съездим к ней?

— Какой смысл? Если у нее инфаркт, посетителей не допустят.

— Да, верно, — пробормотала Екатерина Дмитриевна.

— Знаешь, что было бы неплохо сделать? — небрежно подсказал муж.

Екатерина Дмитриевна быстро повернулась к нему.

— Позвони старухе, — сказал муж, не глядя на нее. — Передай новость. И вообще… наведи мосты. Зря мы тогда дверью хлопнули. Нужно держать руку на пульсе. Понимаешь?

— Понимаю, — медленно ответила жена.

— Ну, вот и умница. Потом, когда разрешат посещения, позвони старухе еще раз, предложи навестить болящую… Вместе… Понимаешь?

— Понимаю, — повторила Екатерина Дмитриевна и слегка прищурилась.

— Сережа, а ты уверен, что тебе нужно ехать?

— Уверен, — ответил муж коротко.

— В конце концов, даже если это правда, и она его… убила. Есть же срок давности! И потом, два раза за одно и то же преступление не судят.

— Катя!

Сергей Владимирович взял жену за руку и усадил на кровать.

— Я хочу знать все! Абсолютно все! Чем больше мы промоем песка, тем больше намоем золота… Не найдем то, что ищем, в одном месте, найдем в другом. И еще мне очень интересно, что произошло с драгоценностями Радковского. А поговорить с сыном Жана Девиллье просто необходимо. Я уверен, что он про старуху много чего интересного знает. Возможно, знает, но доказать не может. А я смогу. В общем, ехать нужно. Капитал у бабки такой, что мороз по коже… И что, все оставить этому смазливому сопляку?

— Ты прав, — сдалась Екатерина Дмитриевна, как сдавалась всегда. Поднялась с кровати, подошла к двери и спросила, не оборачиваясь:

— Сережа, я никогда у тебя не спрашивала, но сейчас спрошу. Ты едешь…

Она помедлила.

— …один?

Сергей Владимирович вскинул глаза на жену и ответил ей не менее твердым голосом:

— Один, Катя. Все позади.

— Слава богу, — сказала жена и вышла из комнаты.

Сергей Владимирович попытался было сложить рубашку так, чтобы она не слишком помялась в чемодане, но вдруг бросил ее на кровать и отошел к окну. Отодвинул занавеску и оперся обеими руками на подоконник. Его благообразное лицо с правильными, можно даже сказать, красивыми чертами, внезапно постарело, и кожа, минуту назад твердо натянутая, опустилась вниз. От этой внезапной метаморфозы лицо Сергея Владимировича стало напоминать маску трагедии с плачущими уголками губ.

Он думал… Впрочем, прошу прощения. Как можно сказать, о чем думает государственный чиновник не самого высокого, но и не маленького ранга, исчисляющий свой рабочий стаж несколькими десятками лет? Чиновник, переживший и пересидевший развитой социализм, перестройку, реставрацию и пятерых начальников? Чиновник, добившийся того, что его подпись стала оцениваться немалой суммой в твердой валюте?

Так что постоим почтительно и постараемся смотреть в сторону до тех пор, пока слабость, случающаяся даже с государственными чиновниками, не пройдет сама собой, и лицо Сергея Владимировича вновь не превратится в хорошую копию портрета Дориана Грэя.

Это произошло сразу же вслед за тем, как Екатерина Дмитриевна вернулась в спальню.

— Сережа, а что сказать Дмитрию, если он спросит, куда ты уехал? — спросила она.

Лицо Сергея Владимировича немедленно приняло прежнее выражение спокойной благожелательности, которое он носил и дома, и на работе, справедливо полагая, что чем крепче такое выражение прирастет к лицу, тем будет лучше для всех.

— Не надо сообщать ему, куда я уехал, — ответил он негромко.

— Ну, давай договоримся…

— Давай. Скажем, я поехал в командировку… В Бельгию. Я туда, кстати, загляну перед возвращением. Куплю парочку сувениров.

— Хорошо, — согласилась жена. — Когда тебя ждать?

— Катя, я не знаю, это не от меня зависит… Я позвоню, хорошо?

И Сергей Владимирович снова взялся за отложенную рубашку.

— Альбина в больнице, — поделилась с Валькой мама за ужином.

— Тетя Аля? Что с ней?

— Инфаркт, — лаконично ответила мама и передала дочери бутерброд.

— Инфаркт? Господи, почему?

— Валька, это риторический вопрос.

Валька впилась зубами в край свежего черного хлеба с сыром и сделала глоток из своей чашки.

У Альбины Яковлевны инфаркт… Неужели у такой женщины может болеть сердце?

— Бабушка знает? — спросила она.

— Знает. Катя звонила и ей, и мне.

— Когда поедем к ней?

— Когда разрешат посещения, — ответила мама. И добавила после короткой паузы, — хотя…

— Что «хотя»?

— Катя мне сказала… Смотри, это секрет! Катя сказала, что разговаривала с лечащим врачом…

Мама немного поколебалась, но договорила:

— Он сомневается в выздоровлении.

Валька без слов отложила недоеденный бутерброд и уставилась на мать испуганными глазами.

Не может быть!

Не может умереть тетя Аля, которая настолько жизнелюбива, что обожает мужской стриптиз! Не может умереть женщина, родившая дочь Стаську! (Вот уж кто точно бессмертен!). Не может умереть мать сыночка, по имени Фиделио, до сих пор не пристроенного в этом мире!

— Какой ужас, — проговорила Валька, едва шевеля неповинующимися губами. — Не может быть!

— На этом свете все может быть, — горько ответила мама.

Встала и сказала, сознательно меняя тему:

— Со стола убери…

Вышла из кухни и прикрыла дверь, оставляя дочь наедине с ее мыслями. Валька откинулась на спинку жесткого кухонного дивана и отодвинула подальше недопитую чашку и недожеванный бутерброд. Есть после того, как она узнала, что при смерти тетя Аля, ей казалось кощунством.

«Будем честны, — призвала Валька сама себя. — Тетку я недолюбливаю. Недолюбливаю вообще всех родственников, кроме бабушки и Димки. Но от этого новость не становится менее драматичной».

Неужели тетя Аля умрет?

Стаська эту потерю перенесет достаточно легко. Ей вообще на всех наплевать, кроме самой себя, конечно… Федька, наверное, больше расстроится. Уж не говоря о том, что Альбина Яковлевна единственный человек на свете, который любит его без памяти, со смертью матери он потеряет единственный источник беспроблемного существования. И что с ним будет дальше? А Евгений Павлович? Что будет с ним?

Стоп!

Валька нахмурилась. Свинство какое, тетка-то еще жива, а она уже акценты расставляет… Посмертные, так сказать… Нельзя этого делать.

Зазвонил телефон. Валька вздрогнула и оторвалась от своих мыслей. Впрочем, к телефону не побежала, маме ближе. Та сняла трубку в гостиной и через секунду крикнула:

— Валюша! Это тебя.

Валька нехотя потянулась к аппарату. Разговаривать сейчас ей не хотелось ни с кем.

— Да, — сказала она хмуро.

— Привет.

У нее немного отлегло от сердца.

— Привет. Не ожидала, что ты позвонишь.

— Почему?

— Мы же только что распрощались…

— Ну, давай снова поздороваемся, — предложил Арсен. — Привет.

— Привет.

— Как дела?

— Не очень.

— Что такое? — встревожился цыган.

Валька вздохнула.

— У моей тетки инфаркт, — сказала она сдержанно. — Есть мнение, что она не выкарабкается.

— Чье мнение? — уточнил Цыган.

— Врача.

Арсен коротко свистнул.

— Наплюй! — посоветовал он убедительно. — В таких вещах врачи смыслят не больше нас с тобой. Решают не они.

Валька промолчала из вежливости.

— Ты, что, очень ее любишь? — спросил цыган сочувственно.

— Да не сказать, чтоб очень, — медленно ответила Валька. — Просто у нее сейчас масса проблем… Сын безработный, например…

— Понятно.

Они немного помолчали.

— Валь, — неожиданно предложил цыган. — Давай встретимся.

— Прямо сейчас?!

— А что такого? Время-то детское, всего половина девятого…

— Ну, не знаю, — нерешительно проговорила Валька и посмотрела на стенку, разделяющую кухню и гостиную, в которой сидела мама.

— Мама не разрешит, наверное.

— А ты попробуй.

— Ну, давай попробую…

— Я подожду.

— Ладно.

Валька положила трубку на стол и отправилась в комнату. Мама сидела перед включенным телевизором и на дочь не оглянулась.

— Мам, — нерешительно начала Валька.

— Только недолго, — ответила мама, не отрываясь от экрана. — И пускай он тебя до самой двери доведет, а то у нас ночью в подъезде бомжи ночуют…

Валька без слов чмокнула маму в щеку и убежала на кухню.

— Отпустила, — радостно доложила она.

— Ура!

— Ты где? — спросила Валька.

— В окно выгляни, — насмешливо посоветовал ей собеседник. Валька приподнялась на диванчике и прильнула носом к оконному стеклу.

Синий джип почти сливался с темнотой за окном, но Арсен пару раз мигнул фарами, и Валька его увидела.

— Иду, — сказала она в трубку лаконично.

— Жду, — отозвался цыган так же коротко.

Валька быстро прополоскала чашку, поставила ее на место и запихала в рот остатки бутерброда. Куда делось возвышенное чувство, отбившее аппетит?

Забежала в ванную и быстро почистила зубы, непонятно для чего. Все равно они еще ни разу не поцеловались по-настоящему… Кроме того пионерского поцелуя в щеку ей и вспомнить-то нечего! Ну почему он такой робкий, черт его возьми?

Валька стеснялась признаться самой себе, что хочет его до безумия. Что называется, выпрыгивая из штанов. Хочет поцеловать твердые губы, умеющие так обольстительно и насмешливо улыбаться, хочет почувствовать его горячие руки на своей коже, хочет обхватить его шею и крепко-крепко прижаться к нему всем телом. Но цыган медлил со сближением, а ей не позволяла сделать первый шаг странная смесь гордости и самолюбия. В конце концов, возможно, он медлит потому, что просто не хочет ее так сильно, как она его?

Валька быстро влезла в рукава старой куртки, очередной раз прокляла себя за способность собраться по-солдатски споро, крикнула маме: «Я закрою!» и скатилась по ступенькам вниз.

— А вот и я! — возвестила она, забираясь на сиденье возле водителя.

Арсен промолчал, ожидая, когда она усядется поудобней. Потом наклонился к ней, решительно взял в руки ее лицо и прижался губами к ее рту.

Валька обмерла.

Она целовалась с мужчинами не так часто, чтобы воспринимать поцелуи в губы, как нечто скучно-бытовое, но достаточно, чтобы знать, как это делается. И она сильно подозревала, что и у Арсена не было недостатка в подобного рода опыте. (Достаточно было посмотреть на радостно-готовное выражение лица кассирши в магазине тогда, когда она здоровалась с цыганом!)

Но этот поцелуй совершенно не походил на все ее предыдущие поцелуи.

Твердые и упругие губы цыгана прижались к ее губам, не делая никакой попытки их приоткрыть. Жесткое прикосновение сменилось нежным, ласкающим. Цыган ослабил нажим, словно пытался понять, нравится ли ей то, что он делает.

Нравится!

Валька обеими руками удержала его голову, готовую отпрянуть в сторону при малейшем знаке ее неудовольствия.

И он понял. Губы его снова стали настойчиво нежными, и вдруг приоткрылись, пуская Вальку внутрь.

Она чуть не потеряла сознание.

Дыхание Арсена пахло еле уловимым запахом сигарет и ментоловой резинки, и это было так восхитительно интимно, что Валька послушно приоткрыла рот, давая ему возможность вдохнуть свое дыхание и краем уходящего сознания благословляя себя за то, что мудро почистила зубы после ужина.

А дальше в сознании начался провал. Она ощущала его язык у себя во рту и подставляла ему свой, а время летело мимо них со скоростью железнодорожного экспресса. Вспыхивали и гасли в мозгу мысли о том, что их могут увидеть соседи, но они все равно не отрывались друг от друга, захваченные в плен древним, как Вселенная, инстинктом, заставляющим не разжимать объятия.

«Я сейчас умру», — подумала Валька. И решительно оттолкнула цыгана в сторону.

К ее неудовольствию, он повиновался почти мгновенно. Отодвинулся на сиденье и замер.

— Не знала, что ты куришь, — сказала Валька, чувствуя, что говорит глупости.

— Я редко… За компанию, — отрывисто ответил Арсен, и она скорее почувствовала, чем увидела, что он дрожит.

— Поехали ко мне, — предложил цыган изменившимся голосом. Наверное, ей нужно было возмутиться, как того требовало приличие и женская гордость, но всех собранных сил хватило лишь на то, чтобы пискнуть:

— Что мы там будем делать?

Цыган сдавленно вздохнул. «Господи, какую чушь я несу, — мельком подумала Валька. — Я ведь хочу этого не меньше, чем он! Какого черта я ломаюсь!»

— Мы не будем делать ничего такого, чего ты не захочешь сама, — витиевато ответил Арсен, и Валька поразилась тому, как хорошо он держит себя в руках. Кровь ударила ей в голову, и она спросила безо всяких реверансов:

— Ты меня хочешь?

— Господи… Да! — ответил цыган, не раздумывая. — А ты меня?

— Ужасно! — ответила Валька, теряя остатки самоконтроля и молясь только о том, чтобы не найти их как можно дольше.

И не успела она собраться с мыслями, как машина взвизгнула колесами и рванулась с места. Валька приоткрыла оконное стекло, но холодный воздух не отрезвлял ее, а только помогал выдержать новую отсрочку. Она повернула голову и посмотрела на цыгана. Его лицо было таким жестким и напряженным, что на минуту Валька испугалась. Но тут он повернулся к ней, и она увидела в его глазах то же бездумное нетерпение, которое обуяло ее. И успокоилась.

Она не поняла, куда они приехали. Она вообще не следила за дорогой. Не помнила, как выглядел его дом и на какой этаж они поднялись. Все это были только досадные помехи по пути к широкой кровати, на которую они рухнули прямо в верхней одежде.

Она утратила всю свою самостоятельность и независимость, которую дают хорошее образование, прочитанные книги и образ жизни цивилизованной современной семьи. Валька покорно помогала цыгану стаскивать с себя одежду, стискивала зубы, наступая на остатки стыдливости, возникающие совершенно ни к месту, и стонала от нетерпеливого желания соприкоснуться с горячей мужской кожей. И он торопился не меньше. Срывал с нее и себя одежду вместе со всеми вбитыми в них представлениями о приличиях и цивилизованности, отвечал ей короткими стонами и почти закричал от счастья, прижавшись к ее свободному от одежды телу своим — горячим, сильным и нетерпеливым. И не осталось времени ни на нежность, ни на демонстрацию хорошей техники и опыта. Все произошло мгновенно, по-сумасшедшему нетерпеливо, бездумно и правильно. Потому что они слишком долго подавляли свои желания и обманывали друг друга сильной выдержкой.

Сознание, однако, вернулось намного позже. Уже потом, обнимая двумя руками горячее и влажное тело цыгана, Валька подумала: «Неужели?»

И засмеялась от облегчения и радости.

Она не поняла, понравилось или нет ей это безумно быстрое сближение. Она даже не поняла, испытала ли она оргазм. Но чувство, пришедшее вслед за близостью, было таким спокойным, сильным и теплым, что не осталось места никаким сомнениям. Она поступила правильно.

Арсен пошевелился, услышав ее смех. Сделал движение, чтобы скатиться с ее тела на кровать, но Валька обеими руками крепко обняла его и удержала. Не позволила.

— Привет, — шепнула она прямо в твердые мужские губы.

— Привет, — раскрывшись, шепнули они в ответ, и Вальку снова обдало запахом табака и жевательной резинки. И слабым запахом пота и наслаждения.

Они одновременно рассмеялись и обнялись крепче. «Господи, какое счастье», — мелькнуло в Валькиной пьяной голове, и она подставила Арсену губы для поцелуя.

Поцелуй был ласковым, долгим, совсем не похожим на предыдущий. Но Валька упивалась этой нежной усталостью, сбывшимися желаниями и чувством странного покоя, снизошедшим на них. Они одновременно глубоко вздохнули и снова рассмеялись.

— Не может быть! — сказала Валька.

Арсен ничего не ответил и принялся блуждать по ее лицу легкими, почти невесомыми поцелуями. Валька закрыла глаза, благодарно подставляя себя под его губы, как подставляют тело ласковому летнему солнцу.

— Я думала, ты никогда не решишься, — призналась она.

— А я думал, ты не хочешь, — ответил цыган.

Они захохотали в полный голос, и Арсен скатился с нее на помятую простыню. Валька не стала его удерживать, потому что безошибочным женским инстинктом угадала: он остался в плену и никуда больше не денется.

Еще несколько минут они лежали рядом и молчали. Валька смотрела невидящими глазами в темноту потолка, не ощущая собственного тела, легкого и свободного. Арсен поднял руку и прижал ее к кровати, не давая улететь.

— Останься, — попросил цыган.

Валька промолчала. Но не потому, что хотела пококетничать Сил на любое кокетство у нее сейчас не было. Просто язык стал тяжелым и говорить не хотелось.

— Останешься?

— Надо маме позвонить, — нехотя разомкнув губы, ответила Валька. И добавила с веселым безразличием:

— Она меня убьет…

— Не убьет, — сказал цыган. Повернулся набок и просунул руку под ее голову.

— Что мне сделать? Хочешь, я сам с ней поговорю?

— О чем?

— Ну, например, о том, что я прошу твоей руки…

Они снова рассмеялись, стукнувшись носами.

— Ты серьезно?

— Как никогда в жизни.

— Не худо было бы сначала у меня спросить…

— Спрашиваю.

— Ну?

Цыган приподнялся на локте, пошарил где-то в стороне, и в комнате вспыхнул неяркий свет ночника. Валька повернула голову и увидела очень близко его лицо с капельками пота на лбу.

— Ты выйдешь за меня?

— Не знаю, — сказала она кокетливо.

Цыган нахмурился.

— Не надо сейчас об этом говорить, — попросила Валька.

— Почему?

— Потому, что я не хочу думать ни о чем серьезном.

— А утром можно будет?

— Не знаю, — снова ответила Валька. И спросила:

— Ты предлагаешь потому, что ты такой порядочный?

Цыган рассмеялся и упал на спину. Теперь приподнялась на локте Валька и впилась в него взглядом.

— Дурочка ты моя… Ты, что, думаешь, я каждой девушке такое предлагаю?

Он взял ее лицо в ладони и замер. Вальку обуяло ревнивое негодование.

— И много у тебя было девушек?

— Не знаю, не считал… Валь, какая разница? Какая разница, что у меня было до тебя? У тебя ведь тоже кто-то был?

— Был, — призналась Валька, стыдясь уточнить, что был всего один мужчина. И это в ее двадцать пять лет!

— Ты, что, не ревнивый?

— Я ужасно ревнивый, — признался Арсен. — Просто стараюсь себя контролировать… Мозгами.

— У тебя получается.

— Это плохо?

— Конечно, плохо! Я уже надежду потеряла…

Она смешалась и замолчала. Арсен отвернулся и сказал, не глядя на нее.

— Я боялся. Боялся, что сделаю шаг, а ты меня оттолкнешь… Я бы этого не пережил.

— Дурак!

Он повернулся к ней и попросил:

— Скажи еще раз!

— Дурак!!

Они обнялись и рассмеялись.

— Ты останешься? — снова настойчиво попросил цыган.

— Где у тебя телефон?

Он поднялся с кровати и ушел в коридор. Валька проводила его взглядом. Господи, какой же он красивый! Какое у него чудесное тело: смуглое, сильное, фантастически желанное!..

Арсен вернулся через минуту. Передал ей трубку и лег рядом, не делая ни малейшей попытки прикрыть наготу.

— Ты, правда, не хочешь, чтобы я сам поговорил с твоей мамой? — спросил он со спокойной уверенностью, и Валька благословила его за это. У них все серьезно. Какое же это счастье!

— Пока не надо, — ответила она небрежно, наслаждаясь тем, что является хозяйкой положения.

— Но утром я обязательно поговорю с ней, — пригрозил цыган, и Валька коротко хмыкнула.

Мама сняла трубку не сразу. Валька покосилась на часы, светившиеся на прикроватной тумбочке. Одиннадцать! Господи! Как незаметно летит иногда время!

— Мамуля, — сказала она нежно, услышав сонный голос, — это я…

— Ты где? — спросила мама.

— Я сегодня не приду, — ответила Валька и замерла, ожидая негодующего возгласа. Но мама немного помолчала и очень тихо сказала:

— Хорошо, доченька.

Валька сразу же нажала на кнопку отбоя.

— Ну? — спросил Арсен.

— Она сказала «хорошо» — ответила Валька.

Цыган отобрал у нее трубку и сказал:

— Очень мудро с ее стороны.

— Поцелуй меня, — попросила Валька.

Ночник не выключался всю ночь. И, просыпаясь, время от времени, и он, и она заботливо натягивали друг на друга одеяло.

Утро следующего дня началось восхитительно. Арсен принес ей в постель чашку крепкого горячего чая и с улыбкой наблюдал, как она, торопясь и обжигаясь, поглощает ароматную влагу. Потом… Впрочем, то, что произошло потом, было вовсе не для постороннего наблюдателя.

Затем они долго толкались в маленькой ванной комнате, разбрызгивали воду, обливали друг друга и дурачились.

Потом по-настоящему плотно позавтракали в маленькой опрятной кухне. Валька взглянула на часы и ахнула.

— Десять!

Собирались, как безумные. Вылетели на улицу, запрыгнули в машину.

— Куда? — спросил Арсен.

— Домой, — коротко ответила Валька и пояснила:

— У меня сегодня свободный день.

Доехали быстро. Арсен остановил машину у подъезда и с беспокойством спросил:

— Ты уверена, что мне не нужно подняться вместе с тобой?

— Уверена, — ответила Валька.

— Но твоя мама подумает…

— Тебе не все равно, что подумает моя мама? — насмешливо перебила его Валька.

— Мне не все равно, что подумает твоя мама, — твердо отпарировал цыган, сделав ударение на слове «твоя», и Валька порозовела от радостного смущения. У них все серьезно, вот что он имеет в виду. Как же это здорово!

— Позже, — ласково попросила она. Цыган поколебался и неохотно пожал плечами.

— Позвонишь? — спросил он коротко.

— Обязательно.

Он наклонился к ней, поцеловал в губы долгим поцелуем, все еще не ставшим привычным. Валька выскользнула из машины и побежала к подъезду. Уже у самой двери обернулась и махнула рукой в сторону синей «Нивы». Машина медленно тронулась с места.

Не чуя ног, Валька взлетела на шестой этаж. Сунула в замок бороздку ключа, но дверь, не дожидаясь ее усилий, распахнулась почти сразу же.

— Бабушка заболела, — сказала мама.

— Как?

— Она звонила полчаса назад. Просила тебя приехать, если есть время.

Валька вошла в коридор и в растерянности оглядела мать, стоявшую напротив.

Мама была одета, собрана и готова на выход.

— Ты на работу? — спросила Валька.

— Куда же еще?

Мама внимательно посмотрела на нее и провела ладонью по ее щеке.

— Все в порядке? — спросила она тихо.

— Да, — коротко ответила Валька. — У меня — да. Ты заберешь машину?

— Если ты не против, — сказала мама. — У меня сегодня три частника в разных концах города.

— Бери, конечно, — разрешила Валька.

— А ты?

— Я позвоню Арсену, — ответила дочь.

Мама нерешительно переступила с ноги на ногу, плотно прикрыла дверь и очень тихо и внушительно сказала дочери:

— Валюша, я очень рада, что у тебя все хорошо, я все понимаю…

Щеки дочери залил густой румянец.

— Но я надеюсь, что у тебя хватит ума побеспокоиться о… нежелательных последствиях.

Беременность — поняла Валька. Она имеет в виду беременность.

— Арсен рвался прийти вместе со мной, чтобы сделать мне предложение, — отчеканила она с вызовом, глядя матери прямо в глаза. — В твоем присутствии.

Мама медленно присела на край низкого пуфика и замерла, глядя на дочь.

— У нас все серьезно, мама, — сказала Валька тоном пониже.

— Ты собираешься замуж? — спросила мама почти шепотом.

— Пока нет. Но если соберусь, за ним остановки не будет. Понимаешь? Он меня любит.

— Слава богу, — в раздумье проговорила мама. Поднялась: места и попросила:

— Не торопитесь. То время, которое вы сейчас переживаете, самое лучшее в жизни. Я очень рада, что он такой порядочный человек, но все равно. Не торопитесь. Пускай это будет брак по любви, а не… по вынужденным обстоятельствам. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Валька и поцеловала мать. — Я тоже так считаю.

Мама кивнула и деловито спросила.

— Так что? Ты поедешь к Евдокии Михайловне?

— Конечно!

Мама снова кивнула, открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Вызвала лифт и сказала:

— Передавай ей привет.

— Обязательно. А что с ней? — спохватилась Валька, ругая себя за свою невнимательность.

— По-моему, она просто хандрит, — ответила мама. — Во всяком случае, врача вызывать не собирается.

— Ясно.

Подъехал лифт. Мама помахала рукой на прощание, шагнула в кабину. Валька закрыла дверь и схватила телефон.

— Арсен!

— Любимая!

Он обрадовался так неприкрыто, что Валька сама возликовала, забыв, по какому поводу звонит.

— У тебя все нормально? — спросил цыган с беспокойством.

— Все нормально, уйми свой брачный зуд… Мама советует нам не торопиться.

— Ну и зря, — недовольно заявил цыган.

— У меня другая проблема.

— Так скоро? — спросил Арсен с некоторым подтекстом, и у Вальки запылали уши.

— Пошляк!

— Сама такая.

— Испугался?

— Я только счастлив буду, — ответил он серьезно.

— Так вот, не радуйся раньше времени, — охладила его Валька, — Звонила бабушка. Она болеет, просит меня приехать. Ты не подбросишь? Мама машину забрала.

— Конечно! — ответил Арсен, не раздумывая. — Молодец, что сразу позвонила. Я тут недалеко.

— А тебя с работы не уволят? — нерешительно спросила Валька.

— Не уволят, — успокоил цыган. — Я незаменимый.

Валька спустилась во двор и присела на скамейку возле подъезда. Тут же возле нее материализовалась соседка с первого этажа.

— Валюша, здравствуй.

— Добрый день, — сухо поздоровалась Валька. Нина Ивановна никогда не пропускала мимо себя новостей о личной жизни соседей, за что именовалась в подъезде «ходячей газетой».

«Интересно, о ком пойдет разговор на этот раз?» — подумала Валька. Оказалось, о ней.

— Гуляешь, Валюша? — спросила Нина Ивановна с доброй улыбкой.

— Человека жду, — коротко ответила Валька.

— А-а-а… Не в синем джипе, случайно?

Валька промолчала. Глупо думать, что можно что-то скрыть от вечно бдящего ока Нины Ивановны.

— Что-то, я смотрю, вы никак расстаться не можете, — с милым лукавством продолжила соседка. — Вчера, когда он тебя привез, я начала ужин готовить… Не успела поесть, смотрю — снова он под окнами стоит… Сегодня с утра в магазин вышла — снова стоит… Сейчас вот…

— Нина Ивановна, как здоровье Петра Николаевича? — перебила Валька, в упор глядя на соседку.

Петром Николаевичем звали пожилого военного в отставке из соседнего подъезда. По агентурным сведениям, он с Ниной Ивановной, что называется, дружил, несмотря на наличие жены, дочери и двух внуков школьного возраста.

Соседка кашлянула и насупилась. «Ага, — злорадно подумала Валька, — не нравится, когда тебя твоими же кушаньями кормят…»

— А что такое? — спросила соседка почти злобно. Куда только девалась доброта и милое лукавство?

— Да я смотрю, он к вам совсем захаживать перестал, — душевно пропела Валька. И спросила с сочувствием:

— Бросил, что ли?

Нина Ивановна резко повернулась и скрылась в подъезде. Валька с облегчением перевела дух. Один-один.

Через несколько минут она уже сидела в машине рядом с цыганом и с упоением целовалась с ним, наплевав на то, что Нина Ивановна, скорее всего, контролирует происходящее из-за занавески.

— Тебя, правда, не уволят?

— Правда. А тебя, правда, дома не ругали?

— Правда.

— Тогда поехали?

— Поехали.

Они выехали на дорогу.

— Что с Евдокией Михайловной? — спросил Арсен.

— Мама говорит, что у бабушки обычная хандра. У нее иногда бывает…

— Давай ей цветов купим, — предложил цыган. — Какие она любит?

— Бабушка любит только сирень, — ответила Валька.

— Сирень? — изумился цыган. — Вообще-то, сирень — это, скорее, кусты, а не цветы…

— Знаю я, знаю, — нетерпеливо перебила Валька. — Но что же делать? Бабушка ненавидит оранжерейную дрянь без запаха…

Особенно розы. Евдокия Михайловна ненавидела оранжерейные розы на длинных негнущихся стеблях, всех мыслимых и немыслимых цветов, лишенные запаха и жизни. Зато сирень вовремя цветения заполняла весь дом. И во дворе Евдокия Михайловна посадила исключительно сирень: белую и фиолетовую, обычную и махровую… Запах от нее шел и впрямь упоительный, вот только срезанная сирень, увядая, начинала сильно осыпаться, и бабушкина домработница без конца ворчала, неаккуратно вытирая столы, засыпанные маленькими сморщенными звездочками.

— Тогда я не знаю, что ей купить, — сказал Арсен. — Чему она обрадуется?

— И я не знаю, — ответила Валька. — У бабушки уже все есть.

— Это я заметил, — откликнулся цыган, но как-то невесело. Сделал погромче звук магнитолы и всю последующую дорогу не раскрывал рта.

Неприятности начались сразу же по приезде. Во дворе бабушкиного дома Валька заметила грязную серую «девятку». Достаточно было сопоставить очевидные факты, чтобы прийти к дедуктивному выводу: альфонс навещает болящую. А возможно, уже живет здесь? Валька стиснула зубы.

— Мы не первые, — обратил Арсен внимание на постороннюю машину.

— Вижу, — ответила Валька. Настроение, с утра бывшее безоблачным, начало неудержимо портиться. — Это альфонс.

— Понятно, — невозмутимо ответил Арсен. Валька мрачно покосилась на него. Ничего, сейчас они познакомятся, и тогда посмотрим, что останется от всех этих прекрасных теорий насчет того, что нельзя осуждать ближнего. А если, вдобавок к прочим своим прелестям, альфонс продолжит свои заигрывания с ней на глазах у Арсена, то дело закончится дракой. Только этого не хватало!

Нина открыла дверь сразу после звонка. Причина такой оперативности стала понятной, когда они вошли в прихожую. Посредине развалился шланг моющего пылесоса, по полу разбросаны какие-то тряпки…

— Обувь здесь снимайте, — угрюмо потребовала Нина, как всегда, не здороваясь. — У меня сегодня генеральная уборка…

— Что, другого времени для генеральной уборки не нашлось? — раздраженно спросила Валька. Она балансировала на одной ноге перед дверью и тщетно пыталась расстегнуть молнию на сапоге. Арсен подхватил ее под локоть.

— Время как время, — огрызнулась Нина. — Не хуже всякого другого…

— Когда ждут гостей, уборку не затевают, — назидательно сказала Валька. Ей удалось снять сапоги, она взяла их в руки, шагнула туда, где, по мнению Нины, было уже убрано. Оптимистка!

— Как велели, так и делаю, — снова огрызнулась домработница. — Не нравится — не приезжайте.

Валька захлебнулась негодованием и быстро оглянулась на Арсена. Но тот сохранил каменное выражение лица и в ссору не ввязался. Молча вылез из обуви и пошел вслед за Валькой.

— Туфли заберите, — одернула его домработница с некоторым злорадством.

— Поставьте их туда, где они вам не помешают, — ответил Арсен, не повышая голоса. Отобрал у Вальки сапоги и поставил их на пол. Нина открыла было рот, но тут цыган обернулся и уставился на нее немигающим взглядом. Он не произнес ни слова, но Валька увидела, как шея и лицо домработницы начали наливаться краснотой.

«Ну, сейчас заверещит», — подумала Валька, и даже глаза прикрыла от страха.

Однако тишина не нарушилась ни единым звуком.

— Пойдем, — сказал цыган и помог ей снять куртку. Передал куртку Нине с рук на руки, туда же небрежно перебросил собственное пальто с шарфом и обронил через плечо:

— На плечики повесьте…

Нина безмолвствовала с ворохом верхней одежды в руках. Валька с изумлением посмотрела на Арсена. Кто бы мог подумать!

— Кто бы мог подумать, что ты умеешь ставить на место! — выразила она вслух обуревавшие ее чувства.

— Ненавижу хамство, — коротко ответил цыган.

— Она наши вещи на пол побросает…

— Не побросает, — уверенно ответил цыган.

— Почему ты так думаешь?

— Потому, что она поняла, что ей это даром не пройдет.

— Ты знаешь, как обращаться с прислугой.

— Дело совсем не в том, что она прислуга, — объяснил цыган, пока она прихорашивалась перед зеркалом. — Дело в том, что она переступает границы элементарных приличий. Уж не знаю, почему твоя бабушка ей это позволяет, наверное, имеет свои причины… Но у меня таких причин нет, поэтому я так с собой разговаривать не позволю. И с тобой тоже.

Валька удовлетворенно вздохнула. Победа над Ниной, возможно, небольшое событие, но если вспомнить, что никому на ее памяти таких побед одерживать не удавалось, тогда можно сказать, что день прожит не зря. По крайней мере, в следующий раз Нина, возможно, воздержится от своего обычного хамства.

— Спроси у нее, где бабушка, — шепнула она Арсену и подтолкнула его в сторону коридорчика, откуда доносился вой пылесоса.

— Валь, прекрати трусить, — строго ответил он. — Иди и спроси сама.

— Только ты рядом постой.

Цыган сделал нетерпеливую гримасу. В принципе, найти бабушку особого труда не составляло, но Вальке хотелось проверить, не рассеялось ли волшебство. С замиранием сердца она переступила порог и позвала:

— Нина!

Домработница не услышала, а может, просто сделала вид. И тогда Валька, ощущая за спиной дыхание цыгана, сделала то, на что никогда бы не осмелилась днем раньше. Подошла к пылесосу и выключила его.

Нина подняла голову и уставилась на девушку.

— Где бабушка? — спросила Валька очень холодным тоном.

Нина скользнула взглядом за ее спину и после минутного колебания ответила вполне вежливо:

— В библиотеке была.

— Врача вызывали? — продолжала Валька, упиваясь безнаказанностью.

— Не велела, — хмуро ответила домработница.

Валька постояла еще минуту и даже слегка ущипнула себя за руку. Но сон не развеялся: Нина по-прежнему стояла перед ней и не делала никаких попыток самовольно прекратить разговор.

— Ладно, продолжай уборку, — милостиво разрешила Валька. Медленно считая в уме, чтобы не побежать, развернулась и сделала несколько плавных шагов в направлении гостиной.

Арсен ждал ее там.

— Порядок? — спросил он.

— Вы маг и чародей, профессор, — ответила Валька булгаковской фразой. — Чтоб вынудить Нину вменяемо себя вести… Фантастика! Поделись секретом!

— Пустяки, — скромно отмахнулся цыган. — Просто есть такая категория женщин, которая начинает уважать ближнего только после того, как он ей в морду даст.

— Ты бы дал Нине в морду?! — ужаснулась Валька.

Цыган взял ее под локоть и наклонился к самому уху.

— Боюсь, что нет, — тихо признался он. — Но она об этом не догадывается. Не проговорись.

И они тихо прыснули, стукнувшись носами.

Бабушка была в библиотеке. Естественно, не одна. Альфонс развалился в кресле в дальнем углу комнаты и неторопливо дымил сигаретой, подонок. Бабушка терпеливо сносила это безобразие, хотя курить в доме не разрешалось никому из приходящих.

— Ба!

Валька поцеловала Евдокию Михайловну в щеку и демонстративно помахала ладонью перед носом, разгоняя дым. Альфонс ухмыльнулся и выпустил еще одно вонючее облако.

— Вот молодец, что приехала, — сказала бабушка.

— Я не одна.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Арсен, входя в комнату вслед за ней.

— Здравствуй, Арсен, — оживилась бабушка. — Очень рада тебя видеть. Хотела сказать, чтоб Валька тебя с собой взяла, но потом подумала, что Маша, может, не в курсе…

— Мама в курсе, — заверила ее Валька. — С тобой-то что случилось?

— Хандра, — ответила бабушка коротко.

— По какому поводу?

— По поводу семидесяти лет, — ответила бабушка, усмехаясь. — Прости меня, старую…

— Не преувеличивай, — строго сказала Валька и еще раз покосилась на альфонса: не бросит ли курить… Но тот на ее взгляд не отреагировал, только немного подобрал ноги и впился в цыгана недоверчивым взглядом. Очень хорошо, пускай знает, паразит, что у нее есть кто-то за спиной.

— Тебе нет семидесяти…

— Вот именно, — подал голос альфонс из своего угла. — Я ей то же самое твержу с утра до вечера. Тебе пока не семьдесят, Дока, а только шестьдесят восемь.

Валька дернулась, но бабушка по обыкновению снесла выпад. Что происходит в этом доме?

— Можно сесть? — спокойно спросил Арсен.

— Конечно, мальчик, садись. Кстати, ты позавтракал?

— Позавтракал, — откликнулся цыган.

— Может, чаю?

— Спасибо, позже, — лаконично отозвался Арсен.

Бабушка вновь повернулась к Вальке. Сегодня она выглядела измученной и невыспавшейся: темные круги под глазами, покрасневшие веки… Может, плакала? Да нет… Бабушка и слезы — вещи несовместные.

— Скажите что-нибудь приятное, — попросила бабушка. — Может, мне легче станет.

Валька неопределенно пожала плечами, лихорадочно соображая, чем бы порадовать родственницу.

— Есть одна новость, — вдруг подал голос Арсен. — Я сделал вашей внучке предложение.

— Оп-па, — немедленно отреагировал альфонс.

Бабушка широко раскрыла глаза и оглядела Вальку с головы до ног.

— Правда?

— Правда, — подтвердила Валька со смешанным чувством неловкости и удовлетворения. Говорить об этом в присутствии альфонса ей, с одной стороны, было неприятно, но с другой… Может, оно и к лучшему.

— И что ты ответила?

— Ну…

Валька немного замялась. Пускаться в подробности при альфонсе ей не хотелось.

— Валька решила не форсировать события, — ответил Арсен невозмутимо.

— То есть отказала? — уточнил альфонс.

— Ничего подобного! — ринулась Валька в атаку. — Не отказала, а согласилась…

И тут же осознала, что ляпнула лишнее. Но не могла же она отдать Арсена на растерзание какому-то альфонсу!

— Оперативно, — пробормотала бабушка в раздумье. — Вот уж, действительно, новость так новость…

— Я так и думал, что вам это будет интересно, — сказал цыган.

— И не только ей, — вклинился альфонс. — Нам, родственникам, — кривляясь, пояснил он, — небезразлична судьба нашей девочки…

— Пошел ты! — сказала Валька в полный голос. — Шут гороховый…

— Ай-яй-яй, — укорил собеседник. И даже языком поцокал от огорчения. — Как невежливо…

— Выйди вон, — велела бабушка. Альфонс мгновение поколебался, затем усмехнулся, встал и, не торопясь, пошел к дверям. Все проводили его глазами. Бабушка смотрела мрачно и нетерпеливо, Валька — яростно, а Арсен… С любопытством, что ли…

У двери альфонс поклонился собравшимся и с преувеличенной осторожностью прикрыл ее за собой.

— Не обижайся, — быстро сказала Арсену Евдокия Михайловна.

— И не думал, — ответил цыган. — Он, что, тоже с комплексами?

— Неважно. Ты мне вот что скажи, — обратилась бабушка к Вальке. — Есть у тебя причина для такой… оперативности?

Валька только задохнулась от возмущения. Помешались они, что ли? Сначала мама с ее намеками на внеплановую беременность теперь бабушка…

— У меня есть причина, — пришел ей на выручку Арсен. Бабушка быстро перевела взгляд на гостя.

— И какая? — спросила она, подозрительно сощуриваясь.

— Я люблю вашу внучку, — просто ответил цыган, и Валька порозовела от смущения и удовольствия.

— А-а-а…

Бабушка немного оттаяла. Откинулась на спинку кресла и подвела итог:

— Уважительная причина.

— Я тоже так считаю.

— А чем ты на жизнь зарабатываешь? — спросила бабушка.

— Ба!

— Валентина, сиди молча, или я тебя тоже отправлю прогуляться, — нетерпеливо сказала Евдокия Михайловна. — Я серьезный вопрос задаю…

— Арсен — экономист, — попыталась Валька перехватить инициативу.

— Это обтекаемо, — отрубила бабушка. — Поконкретней, пожалуйста.

— Валь, дай я сам отвечу, — мягко попросил цыган. Повернулся к хозяйке дома, миролюбиво пояснил:

— Я работаю в магазине. Оргтехникой торгуем.

— А ты там бухгалтер, что ли? — недоверчиво спросила бабушка.

— Бухгалтер, — безмятежно подтвердил Арсен.

Бабушка продолжала сверлить его недоверчивым взглядом.

— По тебе не скажешь, — не поверила она.

— Приезжайте, и убедитесь.

— Приеду! — пообещала бабушка. — Напиши адрес.

— Ба!

— Помолчи, Валентина! Бумага и ручка на столе.

Арсен покорно поднялся с места и направился к столу. Валька кипела от возмущения.

— Нет, ну какое вам дело, где и кем он работает? — взорвалась она. — Это касается только нас двоих! Нужно будет мне что-то знать, я сама спрошу! Это бесцеремонность, наконец!..

— Валя, Евдокия Михайловна совершенно права, — спокойно прервал ее Арсен. — Ты напрасно считаешь, что я обижаюсь.

— Рада, что ты так воспринимаешь, — ответила бабушка.

— Нормально воспринимаю. Если бы моя дочь собралась замуж, неужели бы я справок не навел?

— Вот именно, — подтвердила бабушка. — Написал? Давай сюда.

Арсен молча протянул ей отрывной листик блокнота. Евдокия Михайловна прищурилась, прочитала. Кивнула головой и спрятала лист в кармане.

— Ну, а теперь, раз такое дело, выпьем чаю, — решила она. — Арсен, пойди попроси Нину чай подать… хотя нет, я сама, она тебя не послушает…

— Послушает, — заверил цыган и удержал хозяйку на месте. — Я схожу. Вам ведь поговорить надо? Я пока прогуляюсь… до кухни. Позовете потом, ладно?

И скрылся за дверью.

— Правильный мальчик, — одобрила бабушка, проводив его насмешливым взглядом. — Выходи за него.

— Я в твои личные дела не вмешиваюсь, — угрюмо сказала внучка.

— Мне — семьдесят. А тебе — двадцать пять.

— Спасибо, что вспомнила, — язвительно поблагодарила Валька. — А то я уж испугалась, что ты меня все еще за несовершеннолетнюю держишь.

— Валентина, что позволено Юпитеру, то не позволено… теленку. Да-да, обижайся, сколько хочешь! Вот будут у тебя свои внучки, тогда меня поймешь.

— Кстати, что это за намеки на причины для поспешности? — продолжала бушевать Валька. — В какое положение ты меня ставишь?!

— В какое? — удивилась бабушка. — Нормальное положение, рожай, пока не поздно! Я только рада буду…

— Значит, против внебрачного ребенка ты ничего не имеешь?

Бабушка немного помолчала и терпеливо сказала:

— Ты меня поражаешь… Кому из нас семьдесят лет?! Двадцать первый век на дворе, скоро по улицам клонированные дети бегать начнут, а ты какие-то викторианские глупости несешь… Брачный, внебрачный, законный, незаконный… Все эти категории в прошлом остались, и слава богу!

— Фантастика! — пробормотала Валька.

— Кстати, страху на мальчика я сознательно нагнала. Просто интересно было, испугается или нет? Молодец, не испугался…

— Фантастика!!

— Он мне нравится. Выходи за него.

— Я его пока недостаточно хорошо знаю.

— И как ты собираешься его узнавать? — удивилась бабушка. — Вариант-то один: замуж выйти, других нет…

— А если он не тот человек, который мне нужен?

— А что, института разводов больше не существует? Разойдешься, и другого найдешь!

— Ага, а потом и с ним разойдусь, и так до бесконечности, да?

— Зачем же до бесконечности? Пока не найдешь нужного! На нем и остановишься!

— Фантастика!!

— Вот уж не думала, что у тебя такие средневековые взгляды на вещи, — сказала бабушка.

— Замуж нужно выходить тогда, когда ты более или менее уверена в том, что это твой человек. Чтоб по пять раз за разводом не бегать. Что в этом средневекового?!

— Да сказки все это! — убежденно ответила бабушка. — Невозможно узнать человека, пока не поживешь с ним под одной крышей хотя бы год-другой… Не бегай за разводом, если не уверена, что это твой человек. Просто живите вместе, и все…

— Ты меня поражаешь, — изумилась Валька. — Такая демократичность…

— Никакая не демократичность, а самое элементарное знание жизни. Попытки нужно начинать делать вовремя, лет в двадцать, чтобы поскорее получить некоторый бытовой опыт и найти нужного человека хотя бы годам к тридцати. А то потом начнешь пробовать, лет в тридцать пять, да поздно будет… Кто на тебя польстится, если есть молодые и длинноногие? Только такие же неудачники… Рефлексирующие интеллигенты, которые все никак решить не могут, тот человек им попался или не тот… Тебе такого хочется?

— Не хочется…

— Правильно! Разве это мужчины? Еще раз тебе говорю, начинай вовремя, чтобы потом локти не кусать. А дети и замужество вполне могут существовать параллельно, не пересекаясь… Что, мы ребенка не поднимем? Глупости! Ребенка я на себя беру, только роди!

Валька не выдержала и расхохоталась.

— Смейся-смейся, только подумай серьезно о том, что я сказала. Мужчин у тебя в жизни может быть сколько угодно, а вот дети…

Тут бабушка запнулась и вздохнула. Валька тоже молчала, чувствуя себя неловко.

— Ладно, прекратим этот разговор, — решила бабушка и встала с кресла. — А к мальчику в магазин я съезжу. И даже не для того, чтобы выяснить его социальный статус. Единственное, на мой взгляд, что его портит, — это комплекс неполноценности. И он это знает. Я его сегодня задирала, задирала, а он не поддался. Умница. Так что я ему еще немного на мозоли понаступаю, для профилактики. Меньше проблем в совместной жизни будет. Ладно, идем к мужчинам, а то как бы они не подрались.

Мужчины не подрались.

Они мирно сидели в креслах гостиной, занятые разговором, Бабушка на мгновение задержалась в дверях и Валька с любопытством заглянула ей через плечо.

Парочка выглядела эффектно: светловолосый альфонс с сильным безупречным телом, расчерченным выступающими мускулами, как картинка в анатомическом атласе, и темноволосый цыган, сухощавый и подтянутый.

Альфонс злобно кусал губы. На его лице последовательно сменяли друг друга выражения удивления, недовольства и привычного язвительного цинизма. Арсен держался так, как всегда: корректно и невозмутимо. В нем чувствовалась спокойная уверенность в себе, которой так не хватало собеседнику.

— Красиво говоришь, — сказал альфонс, не замечая женщин. Валька хотела двинуться вперед, но бабушка удержала ее и с интересом прислушалась к разговору.

— Говорю, как думаю.

— Ну, хорошо. Тогда объясни, почему, если бог действительно существует, человечество живет в таком дерьме? Почему бог это допускает? Почему он не заставляет всех без исключения быть добрыми и порядочными?

— Потому, что бог признает за нами свободу выбора, — ответил Арсен. — Потому, что он смотрит на нас, как на равных. А если бы он заставлял человечество ходить по струнке, то это было бы уже не человечество с собственным разумом, а стадо овец, для которых хозяин устроил комфортабельный загончик с качественной травой. Это было бы стадо, все рефлексы которого замыкаются на поглощении и переваривании пищи. И разум таким созданиям был бы ни к чему.

— Но разве такой загончик не в тысячу раз лучше мира, где ежеминутно кто-то кого-то убивает?

— Ты занимаешься софистикой, — терпеливо сказал Арсен, а альфонс злобно рассмеялся сквозь стиснутые зубы. — Этот довод всегда приводился людьми, оспаривающими существование бога. Каждый человек должен сам решать, к кому примкнуть: к богу или к дьяволу, и жить в соответствии с этим выбором. И каждый должен понимать, что за сделанный выбор ему придется впоследствии расплачиваться.

— Ну да, конечно, — насмешливо сказал альфонс, не сводя с собеседника мрачно горящих глаз. — На том свете за все воздастся…

— Почему на том? — удивился Арсен. — И на этом тоже… И не только нам, но и нашим близким.

— Чушь.

— Ты спросил, я ответил.

Альфонс сделал досадливый жест и уставился в огонь камина, что-то мрачно обдумывая.

— А почему тебя так раздражает чужая вера? — спросил Арсен, в свою очередь. — Не хочешь — не верь, но не мешай другим иметь свои убеждения… По-моему, это вопрос элементарной терпимости.

— Да меня не вера раздражает, — нетерпеливо ответил альфонс, — а то, что люди не хотят думать о том, во что они верят. К примеру, к нам в подъезд зачастили две бабки из какой-то секты… Адвентистки седьмого дня, хочешь — стой, хочешь — падай… Я один раз для прикола впустил их побеседовать, начал вопросы задавать. И что ты думаешь? Как только я задавал вопрос, на который они не могли ответить, бабки в унисон запевали: «Спрашивать не надо. Надо верить. Верить, и все. Безоговорочно». И морды у обеих — как из кирпича, не пробьешься. А я не могу безоговорочно! Я должен понимать…

— А зачем же ты спрашиваешь у других? — удивился Арсен. — Я тоже не все понимаю и принимаю, но я стараюсь дойти своим умом, без помощи бабок.

— Да? Ну, тогда объясни мне, раз ты такой умный: почему основной догмат христианства строится на идее самопожертвования? Это, по-твоему, не порочный принцип? Зачем мне, к примеру, вести приличный образ жизни, если рано или поздно найдется идиот, который расплатится за мои грехи собственной кровью? Две тысячи лет назад Христос взошел на Голгофу и искупил все грехи человечества мученической смертью. И бог сказал: «Вот вам шанс. Начинайте, дети, с чистого листа». Начали. И что? Человечеству это пошло на пользу? Люди стали лучше с того времени? У меня такое ощущение, что если бы сейчас понадобилось подобное жертвоприношение, то одним только божьим сыном не обошлись бы. Понадобилось бы как минимум два — столько человечество успело напакостить за две тысячи лет! Люди довольно подло устроены: чужие жертвы их не учат уму-разуму, а только развращают. Они начинают воспринимать их как должное. Это все равно, что постоянно ходить в ресторан за чужой счет. И потом ты к этому так привыкаешь, что даже перестаешь задаваться вопросом: хорошо это или плохо? Какая разница, если все равно кто-то платит за тебя? И со временем человек начинает думать, что это хорошо. В самом деле: и наелся на халяву, и денег сэкономил!

Альфонс глубоко вздохнул и снова уставился в огонь мрачным взглядом. Валька поразилась, так как никогда еще не видела у него такого выражения лица и не считала его способным на подобные размышления.

Альфонс перемешал угли в камине, бросил щипцы на пол и снова заговорил с яростным напором:

— Распяли Спасителя, и сами же молятся на этот фетиш: фигурку с перебитыми руками и ногами! И не стесняются чего-то клянчить для себя: благ, здоровья, денег, удовольствий… Я даже не знаю, что я испытываю, когда смотрю на это религиозное стадо: гнев или стыд. Молятся на напоминание о собственной подлости!

— Вот ты сам и ответил, — сказал Арсен.

Альфонс споткнулся на полуслове и удивленно посмотрел на собеседника.

— Что ты имеешь в виду? — медленно спросил он, видимо перебирая в уме сказанное и не находя ответа.

— Про напоминание о собственной… Ты называешь это подлостью. Я думаю, что в той истории с распятием переплелось гораздо больше человеческих пороков. Была подлость, была трусость, было предательство, была жадность, было равнодушие, было тупое скотское любопытство толпы, которая желала зрелищ, было умывание рук… Поэтому символом веры и избран Христос на Кресте, а не Христос в момент воскресения, к примеру… Чтобы мы смотрели на него и помнили о собственных грехах. Чтобы никогда не повторяли того, что произошло две тысячи лет назад. Чтобы давили в себе все то, что привело человека на крест. Чтобы не совершали таких же страшных ошибок.

— Ты хочешь сказать, что вся эта полоумная молящаяся братия думает о таких вещах?

— Не знаю, вся ли. Но кто-то обязательно думает. Я ведь думаю, — ответил Арсен. — А я не один такой умный. Кто-то обязательно до того же додумается, а это не так уж и мало.

— Чушь, — снова мрачно сказал альфонс. Поднял с пола каминные щипцы и бездумно покрутил их в руках, уставясь взглядом в одну огненную точку.

— Маразм… Принести в жертву собственного сына! Я про бога-отца, — пояснил он. Арсен кивнул, показывая, что понимает, о чем речь. — Объясни мне, как можно приносить в жертву своего ребенка? И ради кого? Ради толпы жующе-чавкающих прохвостов, на девяносто процентов состоящих из пороков? Из лени, жадности, подлости, тупого любопытства… Это не я сказал, это ты сказал! Подумай сам: разве не справедливей было бы обратное? Принести такую толпу в жертву для того, чтобы выжил Христос?

— И кому бы он был нужен? — спросил Арсен.

— То есть?..

— Ты предлагаешь уничтожить несовершенное человечество, чтобы оставить существовать голый принцип нравственного совершенства. Так?

— Ну, наверное… Один Христос стоит человечества.

— Но без человечества не было бы Христа, как ты не понимаешь! Не могут принципы, хорошие или плохие, существовать без своего носителя, то есть без человека! Пожертвовал бы бог человечеством, и остались на земле только Христос и дьявол. И кому бы они тогда были нужны? Ради кого им вести борьбу? Не я существую для бога и дьявола, а бог и дьявол существуют для меня.

— Ты меня запутал, — сказал альфонс после минутного замешательства. Арсен тихо рассмеялся.

— Об этом я не думал. Но я подумаю, — пообещал альфонс.

— И хорошо сделаешь. С тобой интересно общаться.

— Но ты меня не убедил, — предупредил альфонс.

— А я и не пытался. Ты спрашивал, я отвечал.

— Блаженный ты какой-то…

— Вот уж нет! — возразил цыган. — Я такой же человек, как и ты.

— Значит, великий грешник.

— Конечно. Но я стараюсь исправиться.

— Знаешь, — заметил альфонс, разваливаясь в кресле и вытягивая длинные ноги к камину, — я начинаю думать, что прав был Распутин. Богу угодны кающиеся. А для того, чтобы каяться, сначала нужно нагрешить. Следовательно — греши и кайся. И будешь праведником.

— Это был его выбор, — спокойно ответил Арсен. — Ему за него и расплачиваться.

Альфонс подскочил на месте.

— Нет, ну неужели тебя омерзение не берет, когда ты по телевизору смотришь на наших партократов со свечечками в правой руке? А? Не противно? Уж не знаю, от кого там больше: от Иуды или от фарисеев…

— Знаешь, почему многие выступали против канонизации матери Терезы? — вопросом ответил ему цыган.

— Почему?

— Потому что она брала деньги на свои добрые дела у всех, кто их предлагал. В том числе, у мафиозных кланов. На этом основании римская курия возражала против причисления ее клику святых.

— И чем дело кончилось? — спросил альфонс с интересом.

— Тем, что папа настоял на канонизации.

— По-твоему, он был прав?

— Абсолютно! Очень мудрый поступок. Не может человек судить о том, чьи деньги угодны богу, а чьи нет. Так же, как не может судить, от чистого сердца они даются или нет. Это вопрос личных взаимоотношений человека и бога. Если человек пытается таким способом дать богу взятку, то я ему не завидую. То же самое и с нашей партократией. Если они в церкви время отбывают, как на собрании, то ничего, кроме неприятностей, от своего поступка не получат. Но это решать не нам, а богу. И церковь должна быть открыта для всех, без разбора. Даже для партократов со свечкой в правой руке.

— Вот именно, — сказала вдруг бабушка.

При виде женщин альфонс подобрался в кресле. Лицо его из гневного и открытого вновь превратилось в непроницаемую маску.

Арсен поднялся с кресла, альфонс и не подумал проявить хорошее воспитание.

— Мы тут о религии рассуждаем, — пояснил альфонс. — Знаешь, Дока, Арсен меня почти завербовал.

— Я не пытался.

— Знаю, знаю… Но я почти примкнул к пастырскому стаду. Кстати, почему добродетельных христиан величают стадом? Потому что у них нет собственного разума? Ладно, не злись, шучу. Еще немного — и я начну регулярно исповедываться. Дока, ты представляешь эту картину?

Но бабушка смотрела на альфонса со странным смешанным выражением надежды и радости. Она подошла к нему очень близко, подняла руки и сняла с шеи нательный крестик.

— Возьми, Андрей, — попросила она тихо. — Он освященный. Возьми… Пожалуйста, — повторила она настойчиво.

Тот медленно поднялся с кресла и, не обращая внимания на протянутую руку, пристально посмотрел в глаза женщины, стоящей напротив. Бабушка ответила ему прямым твердым взглядом, но альфонс глаз не опустил. Немая дуэль продолжалась несколько мучительных мгновений, потом в лице альфонса что-то дрогнуло, и он отступил на один шаг.

— Ты же знаешь, Дока, я не крещеный, — сказал он насмешливо, и рука бабушки бессильно опустилась.

— Кстати, а чего это ты крест нацепила? — привычно кривляясь, спросил альфонс, — ты тоже некрещеная!

Он спародировал акцент Урмаса Отта:

— Как это будет по-русски… О! Нехристь!

И злорадно сверкнул глазами.

— Я недавно покрестилась, — серьезно ответила бабушка, не обращая внимания на издевательский тон собеседника.

Альфонс отбросил шутовской акцент, спросил язвительно и жестко:

— Думаешь, поможет?

— А вдруг? — совсем тихо ответила Евдокия Михайловна, скорее самой себе, чем ему.

— Ну-ну, — насмешливо поощрил альфонс и широко потянулся, хрустнув косточками.

— Ладно, вы пейте чай, а я пойду, отдохну перед выступлением, — сказал он, и Вальку передернуло при упоминании о выступлении.

Альфонс это заметил и тут же развил тему.

— Я в ночном клубе работаю, — заботливо объяснил он Арсену. И с удовольствием уточнил: — Стриптизером.

— Ну, и чего ты выпендриваешься? — спросил Арсен все так же спокойно. — Твоя жизнь, живи, как хочешь.

Альфонс на мгновение вспыхнул, впился взглядом в лицо собеседника, выискивая оскорбительный подтекст, но ничего такого не нашел. Смягчился и проворчал:

— Это было бы замечательно, если б получалось жить, как хочешь.

— Ну, так возьми и измени то, что тебе не нравится.

— Легко сказать…

— Сказать легко, — согласился Арсен. — Но сделать можно.

— С божьей помощью, — ханжеским голоском начал альфонс, глядя в сторону.

— Не надо! — жестко оборвал цыган. Альфонс взглянул в его мгновенно окаменевшее лицо и примирительно сказал:

— Да ладно… Не буду.

Перевел взгляд на Вальку и пожал плечами.

— По-моему, вы идеальная парочка. Оба какие-то…

Он поискал слово.

— …незамутненные, что ли. Как дети. Дай вам бог…

Он протянул Арсену руку и сказал.

— Если не свидимся… Желаю счастья.

Арсен без колебаний принял его руку и ответил молчаливым пожатием. Альфонс исподлобья взглянул на Вальку и пошевелил пальцами в воздухе, изображая прощальный жест. Валька вздернула нос и не ответила. Альфонс рассмеялся и, играя мускулами, легко взбежал по лестнице вверх.

— Нет, ну ты его видел? — бушевала Валька по дороге домой. — И ты по-прежнему считаешь, что нельзя осуждать такого человека?!

— Слушай, — перебил Арсен ее возмущенный монолог, — ты не знаешь, кто он по образованию?

— Понятия не имею! — язвительно ответила Валька. — Да какое образование может быть при его профессии? Кружок бальных танцев в Доме культуры…

— Не скажи, он парень умный. И явно образованный. Я бы даже сказал, гуманитарий.

— Ну да! — опешила Валька.

— Точно тебе говорю! — с убежденностью ответил Арсен. — У него не просто грамотная речь, у него довольно большой литературный кругозор. Он много читает.

— В промежутках между брачными аферами, — себе под нос пробурчала Валька, недовольная выводами Арсена. — Ты защищаешь его из принципа.

— Кстати, о брачных аферах, — продолжал Арсен, не обращая внимания на ее надутые губы. — Ты уверена, что они с твоей бабушкой собираются пожениться?

— Она так сказала…

Арсен молча кивнул головой.

— Понимаешь, — начал он после паузы, осторожно подбирая слова, — мне их отношения показались… странными.

— Ах, как это удивительно!

— Да нет, я имею в виду… Не похоже, что он от твоей бабушки ждет только материальных выгод. Не ведут так себя с… дойной коровой. Он вообще не похож на альфонса.

Валька потеряла дар речи и только грозно сопела как закипающий самовар.

— Он парень… с идеей. Я бы даже сказал, с навязчивой идеей. И мне это очень не нравится. Мне кажется…

Арсен заколебался, нахмурился и умолк.

— …В общем, не мое это дело. Я только боюсь за них обоих. Сам не знаю почему. Ладно, закрыли тему. Тебя домой отвезти?

— Домой, — ответила Валька и примирительно спросила:

— А ты куда?

— На работу заеду, — ответил цыган и взглянул на часы. — Половина четвертого… Еще успею показаться. Чем будешь вечером заниматься?

— Пока не знаю. Есть идеи?

— Есть, — ответил цыган. — Пригласи меня домой и познакомь с мамой. Слабо?

— Не слабо, — ответила Валька с удовольствием. — Когда тебя ждать?

— Я позвоню.

Но знакомство не состоялось.

— Валя, — сказала мама в телефонную трубку, — быстро поезжай в больницу.

— Зачем? — не поняла Валька. Она стояла посреди кухни и размышляла о том, стоит ли готовить парадный ужин, или это уж слишком отдает официальным сватовством. — Ты где?

— Я у Альбины в больнице, — ответила мама и настойчиво повторила: — Приезжай. Возможно…

Она немного помолчала и договорила твердым голосом, но очень тихо:

— Возможно, ты успеешь.

Валька так и села на узкий кухонный диванчик. По коже поползли ледяные мурашки.

— А бабушке позвонили? — растерянно спросила она.

— Давно уже. Все здесь, кроме тебя, Димы и Сергея. Бабушка едет. Давай скорей.

— Я бегу, — прошептала Валька. Губы вдруг онемели и отказывались повиноваться. Дрожащими руками она положила трубку на место. Встала и, ускоряя шаги, пошла в коридор. Быстро оделась и выскочила на площадку. Вызвала лифт. Вспомнила, что забыла сумку с деньгами. Вернулась. Схватила сумочку, выскочила из квартиры и спустилась на лифте вниз. Вспомнила, что забыла перчатки, плюнула на них и побежала к дороге.

— В кардиологический центр, — наклонившись к окошку, сказала она водителю.

— Нет, — отказался тот. — Мне в другую сторону.

— Я вас очень прошу, — сказала Валька и проглотила комок в горле. — У меня мало времени. Очень прошу.

Водитель внимательно посмотрел на нее. Что-то изменилось в его лице, он отвел глаза в сторону и неловко пробормотал:

— Поехали…

Ехали быстро и молча. Думать о том, что может произойти с минуты на минуту, Валька не могла. Мозг парализовало ледяное оцепенение.

Машина остановилась у центрального входа.

— Сколько? — спросила Валька и торопливо открыла сумочку.

— Идите, — ответил водитель. — Не нужно ничего.

— Спасибо.

Валька выскочила из автомобиля и побежала в вестибюль огромного здания. Охранник на входе попытался перехватить ее, но Валька, не останавливаясь, отчаянно махнула рукой, и он затормозил на полпути, глядя ей вслед. Такое выражение лица ему случалось видеть не раз, и он хорошо знал, что оно означает.

— К Русановой, — коротко бросила она, остановившись на посту возле дежурной медсестры. Та на секунду опустила глаза в регистрационный журнал, но тут же что-то вспомнила и искать фамилию не стала.

— Сто пятая. Бегите, — тихо ответила она посетительнице. И торопливо добавила вслед метнувшейся к палате Вальке:

— Халат, халат!

Но Валька ничего не слышала. Открыла дверь большой одноместной палаты и застыла, пораженная количеством собравшихся.

В сборе было все семейство. Даже бабушка успела приехать раньше нее и держала за руку Евгения Павловича. Дядя Женя с того времени, как Валька видела его в последний раз, успел подурнеть и состариться. Не зачесанные длинные волосы, которые обычно аккуратно прикрывали лысину, свисали с висков. Под глазами набрякли густые фиолетовые мешки. Одет дядя Женя был без обычной щеголеватости в старую рубашку-поло с коротким рукавом, вывернутую наизнанку, и не глаженые брюки, замызганные сзади маленькими бурыми кляксами. Он не обращал внимания ни на кого в палате, кроме женщины-врача, стоявшей над узкой жесткой койкой.

Женщина склонилась над телом тети Али. Круглым металлическим предметом она водила по ее груди, наушники, торчавшие из ушей врача, наводили на глупые мысли об аудиоплейере. Вот врач разогнулась, осторожно сняла наушники и медленно повернулась к ним. И тут же раздался ровный вой прибора, до этого испускавшего короткий писк через неравные, все удлиняющиеся промежутки времени.

— Все, — сказала женщина-врач.

Кто-то взял Вальку под руку. Она вздрогнула, повернула голову и увидела маму, отделившуюся от остальных родственников. Никто не шевелился, только сверлил виски ровный вой, по сравнению с которым звук старой советской бормашины казался пением ангелов. Врач поморщилась и отключила прибор. Теперь тишина стала еще страшнее.

— Что вы стоите? — вдруг закричал Евгений Павлович и рванулся из бабушкиных рук.

— Что вы стоите! — орал он на врача. — Несите фибриллятор! Быстрее!

— Женя! — сказала бабушка ломким неубедительным голосом.

— Да шевелитесь же!

Врач нахмурилась и внимательно заглянула в полубезумные дяди Женины глаза.

— Укол? — сказала она, обращаясь почему-то к бабушке.

— Да, пожалуйста.

Врач быстро прошла через расступившихся перед ней людей и скрылась за дверью. Евгений Павлович вырвался на свободу, оттолкнул бабушку и бросился к койке, застеленной ослепительно-белой простыней.

— Потерпи, Аля, — бормотал он и с силой нажимал скрещенными руками туда, где минуту назад еще билось ее сердце, — я сейчас…

Он припал губами ко рту жены и с силой выдохнул воздух.

— Дыши! Ну!

И принялся яростно и методично терзать неподвижную грудную клетку. Валька отвернулась к стене. По ее щекам непрерывным и обильным потоком бежали слезы.

— Папа!

— Не мешай мне, — быстро ответил дочери Евгений Павлович. Жидкие и длинные волосы разметались вокруг полубезумного лица, он непрерывно наклонялся к жене, чтобы с силой выдохнуть воздух в ее мертвые легкие.

— Лучше помоги, — продолжал он, с каким-то жутким нетерпением всматриваясь в белое лицо, лежавшее на подушке, — Иди, помассируй сердце, а я буду дышать за нее. Быстро!

— Я не могу на это смотреть, — шепнула мама и быстро вышла из палаты, чуть не столкнувшись в дверях с возвратившейся женщиной-врачом. Вслед за ней в палату вошла молоденькая девочка в белом халатике и белом колпаке, то ли медсестра, то ли практикантка. На ее лице был написан неподдельный ужас человека, еще не выработавшего иммунитета на подобные зрелища.

— Что он делает? — спросила врач.

— Искусственное дыхание, — ответила бабушка и вдруг заплакала. — Ради бога, остановите его!

Врач подошла к Евгению Павловичу, дотронулась до его руки и попросила:

— Отойдите.

— Вы же не хотите ничего делать, — ответил тот, не прекращая свои безумные манипуляции с мертвым телом.

— Хорошо, я попробую, — кротко ответила врач, и Евгений Павлович бросил на нее короткий недоверчивый взгляд.

— Сами?

— Сама. Только отойдите.

— Нужно быстро…

— Да, я понимаю… Лиза!

Девочка торопливо приблизилась к ней и подала шприц. Врач обхватила мужскую руку цепким кольцом сильных пальцев.

— Мне? — не поверил Евгений Павлович. — Зачем?! Ей сделайте!

— Сейчас, сейчас, — забормотала женщина, выпуская жидкость из шприца ему под кожу. Смазала укол ваткой, смоченной в спирте, поискала взглядом мусорную корзину, не нашла и вернула пустой шприц медсестре. После чего взяла ладонь Евгения Павловича, накрыла ее двумя своими, заговорила негромко, с заученным сочувствием человека, делающего это не в первый раз.

— Обширное поражение, — разбирала Валька отдельные слова, — почти вся задняя часть стенки… практически отошла…

Евгений Павлович слушал монотонное бормотание врача, глядя на нее недоверчиво и нетерпеливо. Несколько раз оглянулся на тело жены и вдруг спросил:

— Вы хотите сказать, что Аля умерла?

— Она умерла, — ответила врач и отпустила его ладонь.

— Ерунда, — не поверил Евгений Павлович. — Она не могла умереть… сейчас… Проверьте!

— Я проверила, — ответила женщина.

Тетя Катя подошла к Стасе, безошибочно выбрав ее как самого здравомыслящего члена семьи и заговорила вполголоса, сухо и твердо, как обычно:

— Нужно забрать свидетельство о смерти. И договориться насчет машины. Будем из дома хоронить?

Стася ответила не сразу. К своему изумлению, Валька заметила, что глаза у нее красные. Не может быть!

— Наверное, из дома, — начала она, но договорить не успела. Евгений Павлович, словно очнувшись от сна, бросился назад, к узкой койке, на которой, вытянувшись, лежало тело жены, схватил ее за плечи и принялся трясти изо всех сил.

— Аля, вставай! Вставай немедленно! Слышишь? Не смей оставлять меня одного! Черт, мы почти справились! Вставай!

Голова Альбины Яковлевны безвольно болталась в воздухе, короткие волосы ощетинились на голове, как иглы дикообраза, а Евгений Павлович все тряс и тряс податливое послушное тело.

«Все еще податливое», — уточнила про себя Валька, содрогнувшись.

Федька, Екатерина Дмитриевна и Стася бросились оттаскивать его в сторону. Валька медленно съехала по стенке на пол, чувствуя, что еще немного — и ее стошнит. Услышав крики, в палату заглянула мама. Минуту она растерянно смотрела на родственников, потом ее лицо скривила болезненная судорога, и мама снова исчезла в коридоре. Бабушка отошла к окну и уставилась неподвижным взглядом в безрадостный серый день. Врач безучастно наблюдала за происходящим, ожидая, когда все закончится и она сможет заняться оформлением официальных бумаг. Медсестра вжалась в стену, не выпуская из судорожно сжатых пальцев пустой шприц.

Наконец Евгения Павловича оторвали от тела и оттащили в сторону. Он яростно сопротивлялся, время от времени громко вскрикивая:

— Аля! Ты слышишь меня! Аля!!

Валька перевела слепые от слез глаза на тело тетки, лежавшее на кровати. Слезы превращали реальность в мутное, размытое дождем стекло, и ей показалось, что тетя Аля шевельнулась.

Валька всхлипнула и вытерла глаза ладонью.

— Аля! Вставай немедленно!

«Я сейчас сойду с ума, — подумала Валька. — Если он не замолчит, я сойду с ума, сойду с ума, сойду с ума…»

— Он скоро успокоится? — с раздражением спросила у врача тетя Катя.

— Должен уже, — ответила женщина с усталым безразличием.

— Тогда почему?

— Сильное возбуждение, — вяло предположила врач. — Шок…

— Аля! Вставай, тебе говорят!! — снова выкрикнул Евгений Петрович с яростью.

И то, что произошло потом, оказалось страшнее любых сюрреалистических ужасов Дали. Альбина Яковлевна вдруг резко села на кровати, открыла глаза и обвела родственников испуганным взглядом.

— Что случилось? — спросила она совершенно внятным трезвым голосом.

Наступила тишина, в которой слышалось только хриплое рваное дыхание Евгения Павловича. Тихо ахнула тетя Катя и тут же прикрыла рот рукой.

— Женя, почему ты кричишь? — снова спросила Альбина Яковлевна.

— Ма-ма, — сказала девочка-медсестра очень ровным голосом, но почему-то по складам. Шприц с глухим стуком выпал из ее ослабевших пальцев и покатился по полу. Девочка попятилась к двери, не спуская безумных глаз с воскресшей. Нащупала дверную ручку, повернула ее и выскочила в коридор с тихим стоном.

— Аля!

Евгений Павлович бросился к ней. Упал на край узкой койки, крепко обхватил жену за плечи. Федька икнул, свалился в единственное кресло, стоявшее в палате, и оно издало короткий полузадушенный писк. У женщины-врача медленно отвалилась нижняя челюсть.

— Ну, и что это значит? — спросила ее тетя Катя таким тоном, словно была страшно недовольна.

— Господи! — прошептала та и вдруг испуганно перекрестилась. — Не может быть!

— Значит, у нас общая галлюцинация? — спросила Стаська злобно. — Одна на всех? Мы за ценой не постоим?

Подошла к матери и осторожно погладила ее по голове.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Слабость какая-то, — ответила Альбина Яковлевна, мягко отстраняя мужа. — Я давно в больнице? Почему вы все здесь?

Родственники замялись, переглядываясь.

Что тут ответить? «Ничего страшного, дорогая, просто ты ненадолго умерла. Не волнуйся, Аля, всего на восемь минут, есть, о чем говорить! Вы знаете, я читала, что некоторые йоги могут останавливать сердце и не дышать почти целый час, представляете?»… Валька вдруг увидела тетю Алю, сидящей в позе лотоса и зажала рукой рот, сдерживая рвущийся наружу истерический смех.

Тут пришла в себя женщина-врач. Твердым шагом подошла к воскреснувшему трупу, согнала с койки посторонних и властно уложила Альбину Яковлевну на спину.

— Не вставайте! — велела она отрывисто.

— Не трогайте ее, — попытался вмешаться Евгений Павлович, но врач, устав деликатничать, выкрикнула коротко и бешено:

— Молчать! Всем молчать!

Достала из кармана металлический кругляш, надела наушники и принялась осторожно водить блестящим металлическим предметом по груди женщины. Бабушка оторвалась от окна и сделала несколько нетвердых шагов в сторону Альбины Яковлевны. Лицо и губы Евдокии Михайловны были совершенно белыми.

— Это невозможно, — твердо сказала врач, вынимая наушники и складывая прибор в карман халата. — Это просто невозможно.

— Что невозможно? — спросила Альбина Яковлевна, не отрывая голову от подушки. — Да что произошло? Господи, вы меня до инфаркта доведете!

И тут Валька начала тихо смеяться. Она понимала, что это не что иное, как истерика, как понимала и то, что не надо бы здесь такие номера откалывать. Поэтому кое-как поднялась на ноги и, не переставая смеяться, добралась до двери.

Вывалилась наружу и, уже не сдерживая себя, визгливо захохотала, всхлипывая через ровные правильные промежутки времени. А с другого конца коридора уже неслась ей навстречу команда врачей-реаниматоров в развевающихся белых халатах.

Все, происходившее потом, Валька воспринимала сквозь призму тупого усталого равнодушия. Медсестра, подскочившая к ней, дала ей хорошую, аккуратную пощечину (вот спасибо!) после которой Валька наконец перестала хохотать. Бригада врачей вытолкала наружу всех родственников, и они столпились в коридоре, выражая свое негодование всеми возможными способами. Тетя Катя звонила мужу, пребывавшему в командировке за рубежом, и громко обещала разобраться со всем этим безобразием. Что она имела в виду под «всем этим безобразием», было не очень понятно: то ли тети Алину смерть, то ли ее воскрешение.

Негодование Стаськи было беспредельным и совершенно четко выраженным. Какого черта она платит сто баксов в день за услуги врачей, не способных отличить обморок от летального исхода?!

И потом, в кабинете главного врача, она с ожесточением повторила этот довод.

Врач, немолодой человек с дипломатичными манерами, выставил перед собой ухоженные крупные руки, не то успокаивая клиентов, не то защищаясь от них.

— Всему есть разумное объяснение, — сказал он им. — Мы же взрослые люди, давайте говорить спокойно. И вообще, зачем столько нервов, никто ведь не умер, верно?

Дождался тишины, полистал историю болезни. Его брови изумленно взлетели под самую линию волос на лбу.

— Не может быть, — повторил он слова женщины-врача, сказанные ею полчаса назад. Впрочем, тут же спохватился, захлопнул папку и начал смотреть на Стаську так, словно она была рождественской елкой, а он — мальчиком, в ожидании подарков.

— Мы разберемся, — пообещал он осторожно. — Случай… м-м-м… интересный, просто трудно вспомнить нечто подобное, ха-ха.

— Что вы имеете в виду, — спросила тетя Катя с тихим презрением.

— Мы имеем в виду тщательное и полное обследование, — ответил врач.

— Как же, оставлю я вам мать еще раз, дожидайтесь, — сказала Стаська. И негромко добавила: — За сто долларов в день.

— Мы оставим ее здесь совершенно бесплатно, — быстро сообщил врач, и глаза его за стеклами очков вдруг стали умоляющими. Вальке показалось, что, если Стаська откажется, тот начнет набавлять цену, обещая приплачивать семье клиентки энную сумму в день. Возможно, даже в твердой валюте.

Но Стаська заколебалась, услышав его предложение. Тетя Катя обняла ее за плечи и принялась что-то шептать на ухо, игнорируя правила хорошего тона. И, в конце концов, Стаська сказала:

— Ладно. Черт с вами всеми, — сказала она. Только смените врача.

Конечно, именно в эту минуту, соблюдая закон подлости, в кабинет вошла та самая женщина-врач, о которой шла речь. «Чем-это-я-вам-не-угодила?» — осведомилась она, язвительно чеканя слова, и Стаська повторила свой довод о безграмотных специалистах, не умеющих отличить обморок от смерти. И женщина, слегка тронувшаяся от всех сегодняшних событий, окончательно утратила тормоза.

— Твоя мать была мертва восемь минут, понятно? — орала она, брызгая слюной. — Мозг остался без притока крови, понятно? Через четыре минуты кислородного голодания в нем начинаются необратимые процессы распада, понятно? Все цепочки рушатся, понятно? Я уж не говорю о том, что у пациентки практически отвалилась задняя часть сердечной стенки. Любой врач, посмотрев на такие показатели, скажет, что ее смерть — вопрос времени. Весьма непродолжительного времени, понятно?

— Уж куда понятней, — заорала в ответ Стаська, и главврач заткнул уши, предварительно нажав на кнопку, утонувшую в столе. — Перепутали мамину кардиограмму с чьей-то другой, понятно?! Знаем, как это бывает; читали, видели, слышали, понятно?! За это в тюрьму сажают, понятно?! А как у нее цепочки в мозгу распались, мы только что сами видели!

Тут в кабинет вбежала медсестра и увела женщину-врача с собой. В кармане халата у нее оттопыривался некий предмет, напоминавший по очертаниям одноразовый шприц. «Все ясно», — подумала Валька. Через десять минут к Евгению Павловичу, мирно храпевшему в свободной палате, присоединят женщину-врача. И оба, проснувшись, решат, что видели очень плохой сон.

Впрочем, главврача такая позиция Стаськи неожиданно устроила. Валька сильно подозревала, что через некоторое время количество медицинских диссертаций или статей в медицинских изданиях, пополнится еще одной, за подписью холеного немолодого человека с дипломатичными манерами. Возможно, он получит какую-нибудь награду или премию, описав аномальный случай, не имеющий прецедента в отечественной медицине. Для того чтобы описать эту аномалию, ему нужна была тетя Аля, наплевавшая на все медицинские прецеденты, хотя, собственно, все комментарии врачей по поводу ее воскресения можно было бы свести к одной короткой фразе, сказанной Вальке цыганом:

«Решают не они». — Ладно, пускай Альбина пока побудет здесь, — посоветовала тетя Катя племяннице. — Но учтите, — пригрозила она, обращаясь к главврачу, — что мы этого такие оставим. Завтра же соберу консилиум во главе с профессором Штерном…

— Ну, уж нет, — прервал ее врач очень решительно. — Если вас не устраивает мое профессорское звание, можете забрать вашу родственницу и положить ее к Штерну. И, кстати, бояться нам нечего: в истории болезни ничего не перепутано. Так что хотите писать на нас заявление — ради бога! Только на этом основании я допущу в центр профессора Штерна. Но о бесплатном обследовании и бесплатном лечении можете забыть.

Подумал и добавил: «Понятно?»

Валька сидела в дальнем конце комнате у самой двери и никакого участия в происходящем не принимала. У нее дико разболелась голова. Сначала она вяло думала о том, что надо бы позвонить Арсену и предупредить, что все их договоренности на сегодня отменяются, потом начались эти непрерывные свары и переругивания, и позвонить не было никакой возможности. Приходилось сидеть рядом с родственниками и изображать очень молчаливую группу поддержки. Бабушка уехала домой, сославшись на плохое самочувствие, мама отправилась договариваться насчет машины с носилками, потому что Стаська решила немедленно забрать тетю Алю из этого шалмана, а Федька просто испарился в воздухе. Слинял, скорее всего. Ну и свин.

Собственно, из боеспособных родичей осталась только тетя Катя. От Вальки толку чуть, от мамы ненамного больше, Евгений Павлович спит и видит сны… Должен же кто-то помочь Стаське!

Наконец договаривающиеся стороны пришли к консенсусу. Стаська согласилась оставить Альбину Яковлевну в больнице на одну неделю… «Пока на одну неделю, а там посмотрим», — перебил ее главврач.

«Вот именно, посмотрим», — со значением подтвердила Стаська. Врач сделал вид, что не понял скрытой угрозы.

Потом они вышли в коридор и попытались проникнуть в палату Альбины Яковлевны, но их не пустили. Пустили только Стаську. Она на цыпочках вошла в комнату и через пять минут вернулась обратно.

— Мама спит, — сообщила Стаська шепотом. — Все нормально. Отца тут оставить или с собой забрать?

— Оставь, — велела тетя Катя. — Проснется, проведает Алю, а потом сам до дома доберется.

— Точно, — согласилась Стаська и попросила Вальку:

— Дождись свою мать сама, ладно? Машина не нужна. Мы поедем, а то сил никаких нет.

— Ладно, — покладисто согласилась Валька.

— Не обижаешься?

— Ничуть! — заверила Валька, со стыдом чувствуя, что это единственная реальная помощь, которую она смогла оказать. И запоздало спросила:

— А где Димка?

— Не дозвонилась, — сухо ответила тетя Катя. — Дома его нет, а мобильник отключен. Да ладно, в конце концов, все обошлось.

В ее тоне сквозило непроизнесенное: успеет в следующий раз. Валька поежилась, представив, что может быть еще и следующий раз. Стаська не обратила на слова тетки никакого внимания.

— Поеду домой, — сказала она. — Тетя Катя, куда подвезти?

— Я на машине. Завтра приедешь?

— Только после работы. И так день прогуляла, у нас этого не любят…

— Тогда я заеду утром. Проведаю, посмотрю обстановку и сразу тебе перезвоню…

— Спасибо.

Их голоса растворялись в длинном коридоре, доносились все слабее и глуше, пока окончательно не потерялись где-то на лестнице.

А вечером в палате аномальной пациентки состоялся короткий разговор.

— Так что со мной произошло? — допытывалась Альбина Яковлевна у главврача, симпатичного, внушительного мужчины, державшего перед глазами лист с ее кардиограммой.

Тот свернул бумагу в аккуратную трубочку и передал ее медсестре.

Подошел к пациентке и присел на стул возле жесткой койки.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, избегая ответа.

— Нормально, — ответила та нетерпеливо. — Вы мне скажете или нет?

Врач и медсестра переглянулись. Странный взгляд у обоих. — У вас был глубокий обморок, — ответил врач, и глаза его трусливо зашарили по стене.

— А почему все собрались в палате?

— Ну-у… просто совпадение. Они пришли вас навестить.

— Господи…

Альбина Яковлевна приложила руку ко лбу.

— Вы меня с ума сведете, — сказала она после минутной паузы. — Я же чувствую, что это неправда! Почему Женя кричал?

— Он за вас испугался, — пришла на помощь врачу медсестра и осторожно дотронулась до ее руки, — да вы не волнуйтесь…

— Послушайте, — сказала Альбина Яковлевна, стараясь говорить спокойно. — Мне будет гораздо легче, если я узнаю правду. У меня был сердечный приступ, так?

Врач и медсестра снова переглянулись. Глаза у обоих затравленные.

— Ну, так, — неуверенно подтвердил врач.

— Я была без сознания, так?

— Так.

— Долго?

Тишина.

— Я спрашиваю, долго?!

— Пять дней, — ответил врач, и снова наступила тишина. — Пять дней…

Альбина Яковлевна уставилась на него испуганными глазами.

— Тогда… Это был не просто приступ, правда?

Врач наклонился и приподнял ей верхнее веко, изучая что-то с весьма озабоченным видом.

— Ответьте мне, — попросила Альбина Яковлевна и расплакалась. — Не могу больше…

Врач вздохнул и откинулся на спинку стула.

— У вас был инфаркт, — сказал он мягко.

— А-а-а!

— Да. Довольно… обширный.

— Понятно.

Как это ни парадоксально, но, узнав правду, она успокоилась. Ситуация немного прояснилась и на душе стало легче. Хотя, конечно, инфаркт — не повод для спокойствия.

— Но сейчас мне лучше?

Врач снова посмотрел на медсестру. Та отчего-то побледнела.

— Что-то не так? — встревожилась Альбина Яковлевна. — Я не поправлюсь?

— Вы почти здоровы, — ответил врач.

— Так не бывает, — не поверила Альбина Яковлевна. — За пять дней? Это невозможно!

— Невозможно, — подтвердил врач. — Именно поэтому вы остаетесь в больнице. Мы пытаемся понять, как это произошло. И, честно говоря, ничего не понимаем.

Альбина Яковлевна напряглась. Мелькнуло в глубине смутное воспоминание о чем-то очень важном, но она не успела его ухватить.

— Я что-то забыла, — сказала она вслух. — Что-то важное.

— Не думайте, — посоветовал врач. — Так легче вспомнить будет.

Она кивнула и ненадолго замолчала.

— Когда мне можно будет вернуться домой?

— Не будем торопиться, — мягко уклонился врач от прямого ответа.

— Но я же почти здорова, как вы говорите…

— Почти. Но мы бы хотели за вами понаблюдать.

— Для чего?

— Хотя бы для того, чтобы подобное не повторилось, — ответил он и поднялся со стула. — Я ухожу, а вы отдыхайте. Завтра договорим, хорошо?

— Хорошо, — покорно прошептала она и вдруг схватила его за руку.

— Доктор, пожалуйста, скажите мне правду! — горячо попросила Альбина Яковлевна. — Мне обязательно надо знать… Дома такая ситуация… В общем… я не умру?

Тот свободной рукой подергал себя за мочку уха и нерешительно сказал.

— Знаете, я, конечно, не должен вам этого говорить… Как врач. Но я скажу. Вы должны были умереть…

Альбина Яковлевна побледнела.

— …но вы не умерли. А раз так, то я совершенно уверен, что второй раз вас туда не позовут. Сейчас, по крайней мере. Это вся правда, которую вы хотели знать. И если после такой моей откровенности вам станет хуже…

Врач наклонился, озабоченно всматриваясь в лицо пациентки. Альбина Яковлевна быстро затрясла головой.

— …то это будет с вашей стороны просто свинством, — закончил врач и с удовлетворением выпрямился.

— А теперь спите, — властно сказал он и по-отечески заботливо натянул на пациентку одеяло.

Они с медсестрой вышли из палаты и погасили свет. Темнота обволокла комнату липким жирным пятном, и женщина испуганно вздрогнула. Подобное ощущение она испытала совсем недавно. Что-то черное, непроглядное, окружало ее со всех сторон, давило и мешало дышать, стягивалось вокруг, как будто она попала в змеиный желудок, пытавшийся переварить еще живую добычу, И она мяла руками дышащую черноту, а та пульсировала вокруг упругим скользким теплом и все сжималась, сжималась, сжималась…

Дверь в палату приоткрылась, и на пол легло узкое пятно коридорного света.

Свет!

Альбина Яковлевна откинулась на подушку, крепко зажмурила глаза и глубоко задышала, пытаясь не упустить воспоминание. Память начала возвращаться рваными деталями, которые постепенно дополняли друг друга, образуя картинку.

Она увидела узкую щель где-то впереди, и оттуда просочился маленький кусочек яркого света. Словно змея, пожравшая ее, приоткрыла пасть, и жертва в последний раз увидела теплое сияние солнца.

Она отчаянно заработала руками и ногами, пытаясь дотянуться до ясного маленького пятнышка, сиявшего перед глазами. Черная слизь вокруг не поддавалась, тормозила движение, засасывала ее в свою мерзкую глубину, но она не сдавалась; всхлипывая и замирая от отвращения, отталкивалась двумя руками от сжимающихся живых стен, рвалась вперед, к свету, теплу, жизни…

И пятнышко стало расширяться. Живая чернота вокруг еще пульсировала горячо и отвратительно, но она уже почувствовала, что побеждает. Рванулась из последних сил и вывалилась из змеиного желудка прямо в сияние летнего дня, в благоухание цветов, омытых теплым дождем.

Минуту она лежала на траве, пытаясь отдышаться. Затем медленно повернула голову и со страхом заглянула через плечо, туда, где ей удалось найти маленький проход на стыке темноты и света.

Но везде вокруг, насколько доставал взгляд, простирался океан дня. Она лежала посреди луга, покрытого пестрыми цветами. Цветы были странными; ни одного знакомого найти не удалось, но пахли они упоительно. Она поднялась на ноги и еще раз огляделась вокруг.

Пусто.

Сделала несколько неуверенных шагов, и вдруг поняла, что ноги плывут над землей, не касаясь ее. Ей стало страшно. И, как только она испугалась, тело немедленно опустилось вниз, и ноги ощутили мягкую бархатную траву. Минуту гостья стояла на месте, не решаясь повторить опыт. Потом снова неуверенно оттолкнулась от земли, и тело легко поднялось в воздух.

Не может быть!

Ощущение было невозможно сладким и ликующим, как во сне. Когда-то она умела летать, и всегда удивлялась (во Сне), отчего не делала этого раньше. Ведь это так просто! Легкий толчок — и земля мягко уходит из-под ног. Легкое усилие — и она снова под ногами. Приземлиться было труднее, чем взлететь, наверное, потому что приземляться не хотелось.

Она снова опустилась на землю и только теперь заметила, что на ней белое платье с широкой развевающейся юбкой. Такого платья в ее гардеробе не было даже в юности, и гостья слегка удивилась. Впрочем, это было настолько несущественной деталью, что удивление сразу покинуло ее. И вообще, ничего, кроме ощущения свободы и радости, невозможно было испытать в этом летнем, благоухающем цветами мире.

Гостья снова оттолкнулась от земли и начала подниматься выше, пытаясь достать взглядом до границ горизонта. Веселая разноцветная поляна все увеличивалась в размерах, превращалась в размытое акварельное пятно.

Гостья взглянула себе под ноги и вдруг испугалась, осознав, на какую высоту ей удалось подняться. И не успела она отдать себе отчет в своем страхе, как тело мягко спружинило (само!), и она снова оказалась стоящей на земле.

Она даже засмеялась от удовольствия — так невозможно безопасен был мир, окружавший ее теперь.

Да, но куда же идти?

Гостья огляделась, и вдруг увидела в трех шагах от себя единственный знакомый ей цветок. Огромная оранжевая лилия выглядела неуместно и странно посреди этого луга, а черные тигровые полосы на длинных лепестках казались даже… угрожающими.

Гостья нахмурилась.

Почему-то цветок ей не понравился.

«Нужно убрать его отсюда», — решила она.

Подошла, протянула руку и наклонилась над длинным стеблем. Сомкнула пальцы вокруг него, но лилия исчезла, а в кулаке осталась только пустота.

Недоумевая, гостья выпрямилась.

Лилия качалась в трех шагах от нее, и она снова сделала шаг к оранжевому тигровому цветку.

Наклонилась, сомкнула пальцы и тут же разжала их.

Снова пустота.

Она распрямилась, удивленная, немного обиженная. Подняла глаза. И заморгала, ослепленная.

Сначала ей показалось, что кусочек солнца опустился с небес, и остановился прямо перед ней, заливая немыслимым золотым светом все вокруг. Но она не испугалась. В этом мире не было страха.

Гостья закрыла рукой глаза и опустила голову.

«Если бы это было солнце, — рассудительно подумала она, — то я бы сгорела. А мне даже не жарко».

Отняла руки от лица и снова взглянула на золотое сияние перед собой. Сияние тихо струилось над цветами, и почему-то смотреть на него было так невозможно радостно, что она застонала. Колени вдруг подогнулись, она упала на траву, и из глаз хлынули слезы.

Слезы? Такие черные?

Слезы вымывали из нее что-то темное, похожее на копоть, чернота падала на теплую землю и с легким шипением испарялась на ней, как испаряется дождевая вода на прогретом солнцем подоконнике. Она подставила руки, чтобы темная влага, текущая из глаз, не испачкала чистый цветущий мир вокруг. И с удивлением увидела, что слезы становятся все светлей, чище, пока, наконец, не превратились в хрустальную родниковую воду, омывающую душу изнутри. Тогда она подняла голову и с выражением тихой бесконечной радости протянула руки навстречу сиянию.

«Бедная ты моя…»

Голоса она не услышала. Наверное, потому что услышать его было нельзя. Его не было, и в то же время, он был везде: и внутри нее, и снаружи нее. Этот голос невозможно было услышать, его можно было только принять, как принимают родившегося ребенка, с нежностью, счастливым страхом и благодарностью. Она вспомнила, как первый раз взяла на руки своих детей, как всматривалась в безмятежные, незамутненные никакими черными потоками лица…

И все, что было потом, тоже вспомнила.

И снова заплакала тихо и искренне, пытаясь объяснить, рассказать, покаяться…

Но тут же поняла, что ничего объяснять не надо. Потому что никакие слова не нужны в этом мире доброты, тепла и жалости, где все сущее принимает и понимает друг друга.

Сияние тихо надвинулось на нее, гостья на секунду закрыла глаза, и сияние ласково приняло ее, как принимает в свои объятия теплое чистое море, с которым остаешься наедине.

«Что же делать?.. Ты должна», — разобрала гостья. И, не спрашивая, что она должна, сразу поняла это. Поникла головой, стараясь впитать в себя беспредельную теплоту мира, который пока был для нее закрыт.

И тут же увидела тигровую лилию.

Лилия дрожала на границе сияющего облака и обычного света. («Если в этом мире свет может быть обычным», — подумала гостья). И поняла, что пришла пора ее сорвать.

Потянулась к оранжевому цветку, и на этот раз он оказался в руке гораздо раньше, чем пальцы успели нащупать жесткий стебель. Гостья поднесла цветок к лицу, вдохнула резкий запах. Голова закружилась, и она медленно легла на теплую землю. Веки закрылись, темнота снова обступила ее со всех сторон. Но уже не та, что прежде, живая и пугающая, а обычная безразличная пустота, страшная только своим безразличием.

«Вставай», — мягко подтолкнул ее чей-то голос.

Но она упрямо не разжимала веки, не желая возвращаться.

Голос стал строже и обрел смутно знакомый тембр.

«Вставай, Аля!»

«Нет!» — заупрямилась она, как ребенок.

«Вставай!» — закричал муж прямо в ухо, и она резко присела на кровати. Открыла глаза и обвела мир вокруг испуганным взглядом. Еще одну секунду она все помнила и не могла сообразить, где же реальность, потом память отступила, и она спросила внятно и испуганно:

— Что случилось?

Альбина Яковлевна закрыла глаза руками, чувствуя, как слезы текут между пальцев.

— Вспомнила, — прошептала она. Еще минуту тихо поплакала, горюя об утраченном ласковом мире. Потом решительно вытерла глаза и зашарила по тумбочке, нащупывая кнопку вызова медсестры. И, когда она вбежала в палату и включила яркий верхний свет, пациентка сказала, опережая испуганные вопросы:

— Я должна поговорить с дочерью. Позвоните ко мне домой. У вас есть мой телефон?

— Есть…

— Позвоните сейчас же!

— Десять часов, — попробовала вразумить невероятную пациентку медсестра, но та мотала головой и твердила, как заезженная пластинка:

— Сейчас же, сейчас же, сейчас же…

— Хорошо, хорошо, — спасовала медсестра, решив для начала позвонить главврачу. — Сейчас, так сейчас… Позвоню, не волнуйтесь.

— Вы знаете, который час?

— Иван Алексеевич, извините, я не хотела вас беспокоить. У нас проблема.

— Что случилось?

— Русанова требует, чтобы к ней немедленно приехала ее дочь.

— Ей хуже? — встревожился врач.

— Да нет, все показатели в норме. Вы знаете, мне кажется, что у нее не все в порядке с головой. Очень уж она возбуждена…

— Энцефалограмма ничего не показала.

— Восемь минут! — напомнила медсестра с благоговейным ужасом.

— М-да…

— Так что мне делать?

— Ну, позвоните дочери, — раздраженно заявил врач. — Верочка, мне нужно выспаться. У меня уже третий день четырехчасовой сон. Я просто не имею права прийти завтра на работу в таком состоянии.

— Извините меня…

— Ладно, ладно… Звоните, пускай приезжает. И ради бога, до утра больше меня не беспокойте, хорошо?

— Я все поняла.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Медсестра положила трубку на рычаг, достала регистрационный журнал и сверилась с записями. Вздохнула и набрала нужный номер. Разговаривать с этой стервозной девицей ей совершенно не хотелось.

— Да, — раздраженно сказал в трубку молодой мужской голос.

— Простите, что поздно беспокою, — начала медсестра, — мне нужно поговорить с дочерью Альбины Русановой.

— Кто ее спрашивает?

— Это из больницы звонят, — ответила она осторожно. Как бы не запаниковали.

Но молодой мужчина на другом конце провода не испугался.

Только спросил:

— Ей, что, хуже?

И Верочке показалось, что в его голосе прозвучала непонятная надежда.

— Нет-нет, наоборот, она поправляется, — торопливо заверила Верочка собеседника. — Просто чудо какое-то… Она хочет немедленно увидеться с дочерью.

— А-а-а, — с некоторым разочарованием протянул голос. — Подождите немного…

Послышались отдаленные шумы: чьи-то тяжелые шаги, стук в дверь, невнятный возглас и негромкие пояснения. Трубка зашипела, и женский голос недовольно спросил:

— Ну, что еще стряслось?

— Извините за поздний звонок, — начала Верочка.

— Давайте без увертюры. Мама снова в обмороке?

— Нет, — холодно ответила медсестра, оскорбленная пренебрежительным тоном девицы. — Ваша мама хочет немедленно с вами увидеться.

— Зачем?

— Она мне не сообщила.

— Ну, скажите, что я приеду завтра после работы.

— Она просит вас приехать немедленно.

— Господи! Скажите ей, что сейчас начало одиннадцатого!

— Я ей говорила, — ответила Верочка с тайным злорадством. — Она настаивает.

— Да что же это такое, — пробормотала девица себе под нос плачущим голосом. Подумала, глубоко вздохнула и с надеждой спросила:

— А разве меня в такое время охрана пустит?

— Я позабочусь о пропуске, — сладко пообещала Верочка.

— Вот спасибо, — буркнула девица безо всякого энтузиазма. Сказала с тяжелым вздохом:

— Приеду…

И бросила трубку. Верочка аккуратно отставила аппарат на край стола, достала из ящика чистый бланк экстренного пропуска и принялась заполнять его. Именно сейчас она поняла смысл словосочетания, дежурным штампом сопровождавшего жизнь советских людей: «С чувством глубокого удовлетворения»…

Вот именно.

Заполнила бланк и спустилась вниз. Передала в руки охранникам и объяснила ситуацию. Те покивали: дело-то житейское. Нужно значит нужно. Главное, чтоб инструкции соблюдались.

Через сорок минут во двор центра въехала симпатичная импортная машинка. Из нее вышла красивая девушка и, не торопясь, направилась к посту охраны.

— К Русановой, — сказала она, сдерживая зевок.

— Паспорт, пожалуйста.

Посетительница порылась в сумке, брякнула на перегородку красную книжицу и прикрыла рот ладонью.

— Идите, — сказал пожилой охранник, изучив документ. Вернул паспорт и с сочувствием добавил:

— Плохо родственнице?

— Родственнице хорошо, — с раздражением ответила девушка. — Это мне плохо.

И пошла к лифту, оставив остолбеневшего охранника позади себя.

Верочка ждала гостью на входе, открыв дверь, которая по инструкции всегда запиралась на ночь.

— Как доехали? — заботливо спросила она, надеясь увидеть перекошенное лицо хамки. Увидела, и снова испытала чувство глубокого удовлетворения.

Стася, не отвечая, пошла по коридору в палату. Без стука открыла дверь и вошла в комнату.

— До утра подождать, конечно, было нельзя? — сухо спросила она.

— Нельзя.

Альбина Яковлевна сидела на койке, облокотившись спиной о подложенную подушку. Стаська внимательно оглядела мать и поразилось тому, насколько хорошо она выглядит. Исчезли нездоровые мешки под глазами, даже морщины странным образом разгладились и разошлись на помолодевшем лице. И это выражение глаз…

Стаська нахмурилась.

Она не помнила, чтобы мать смотрела на нее с такой спокойной уверенностью. И почему-то ей это не понравилось.

— Садись, — сказала мать.

— Ты хорошо выглядишь, — заметила дочь, усаживаясь рядом с ней..

— Я знаю.

— Тогда зачем такая спешка?

Альбина Яковлевна мучительно свела брови, обдумывая ответ.

— Боюсь не успеть, — сказала она наконец.

— Что не успеть? — не поняла дочь.

— Сделать то, зачем меня вернули. Стася, ты в бога веришь?

Стаська закинула ногу на ногу и принялась рассматривать носки своих полусапожек.

Скука какая! Вытащить дочь посреди ночи, чтобы разговоры разговаривать! Что, неужели нельзя было обойтись обществом дежурной медсестры? Ей за это деньги платят! К тому же, эта паразитка, кажется, сильно злорадствует…

— Стася!

— А?

Дочь очнулась и посмотрела на нее пустым равнодушным взглядом.

— Я тебя спросила, веришь ли ты в бога? — повторила мать настойчиво.

Стася вздохнула.

— Как говорил Вольтер, «я не нуждаюсь в этой доктрине», — терпеливо ответила она.

— Вольтер так сказал? — поразилась мать.

— Именно.

Альбина Яковлевна медленно и удивленно покачала головой, Стася пристально рассматривала новое, почти незнакомое лицо матери. Чем-то оно ей определенно не нравилось.

— Вольтер был философом? — спросила мать.

— Помимо всего прочего.

— Философ — это человек, который много думает? — настаивала мать.

— Ну, можно и так сказать, — пожав плечами, ответила дочь.

Альбина Яковлевна улыбнулась. Улыбка вышла грустная и сострадательная. Новая улыбка на новом лице.

— Бедный он, бедный, — сказала она с жалостью. — Столько думал, а до самой простой вещи так и не додумался.

Стася потеряла терпение.

— Мам, ты меня подняла среди ночи, чтобы поговорить о Вольтере? — резко спросила она.

— Ну что ты! — ответила мать, совершенно не испугавшись. — Вольтер давно умер, поздно о нем говорить. Мне нужно поговорить о тебе.

— Так, — сказала Стаська озадаченно.

«Может, у матери и впрямь цепочки в мозгу разрушились? — подумала она опасливо. Не все, конечно! Но некоторые…»

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила она осторожно.

— Я хотела тебе рассказать… кое-что, — ответила мать, тщательно подбирая слова, — но, боюсь, ты мне не поверишь.

— Мам! Полдвенадцатого! Мне завтра на работу! — плачущим голосом напомнила дочь.

— Хорошо, буду краткой.

Альбина Яковлевна наклонилась к дочери и, отчеканивая каждое слово, сказала тихо и внятно:

— Не делай этого!

— Чего?

— Твой план — плохой, — продолжала мать. Она не сводила глаз с лица дочери, и Стаська на минуту запаниковала, такое глубокое понимание светилось в ее взгляде. Словно, и вправду все знала.

— Ты о чем? — спросила она, ощущая, что удивление выглядит фальшиво.

— Ты знаешь. Он записал ваш разговор.

— Не поняла, — холодея, сказала Стаська. Холодея именно потому, что все поняла.

— Не притворяйся. Все ты поняла. Тот разговор у него на диктофоне. Если ты действительно это сделаешь (хотя я надеюсь, что ты не такая дура), то сядешь в тюрьму.

— Откуда ты знаешь? — шепотом спросила дочь. Впервые в жизни ей стало страшно.

— Неважно. Ты мне не поверишь.

Мать откинулась на подушку и замерла, глядя в потолок. Стаська смотрела на нее, кусая губы.

— Это Андрей тебе сказал? — спросила она шепотом.

— Его здесь не было, — ответила мать безучастно.

— Не верю! Иначе откуда…

— Стася, — быстро перебила ее мать, — подумай сама. Пять дней я была без сознания, так?

— Ну…

— Сегодня я умерла.

— Чушь!

— Хорошо, впала в кому, — терпеливо согласилась мать. — Ненадолго. Так?

— Предположим…

— Значит, он мог здесь побывать только в промежутке между твоим уходом и приходом. А у меня в это время никого не было. Даже Женю не пустили, чтобы меня не переволновать. И потом, меня опять протащили по всем кабинетам: кардиограмма, рентген, снимок черепа, забыла, как он называется, кровь, моча, давление… В общем, я никого кроме вас сегодня не видела.

Стаська прикусила губу сильнее, почти до крови, мрачно разглядывая мать.

— Объясни мне, откуда ты знаешь? — попросила она. — Только без фокусов вроде озарения, ладно? Честно расскажи, и я подумаю, бросить мне все или нет.

Альбина Яковлевна перевела на дочь спокойные, удивительно спокойные глаза.

— Стася, мне не хочется тебя огорчать, — мягко ответила она, — но, видно, нет другого способа тебя остановить… Я не подпишу документы на обмен квартирами.

— Ты обещала! — тихо сказала дочь.

— Я была дурой. Никакого обмена не будет. Завтра я поговорю с отцом и Федей.

— Значит, так? — спросила дочь, сдерживая бешенство.

— Так.

— Ты хорошо подумала?

— Ты даже не знаешь, о чем спрашиваешь, — ответила мать по-прежнему твердо и спокойно.

— Значит, пускай отец садится в тюрьму?

— Он не сядет в тюрьму, — пообещала Альбина Яковлевна.

— Отдадите квартиру чужим дяденькам? Да? Лишь бы не дочери?

— В крайнем случае — отдадим, — решительно ответила мать, И добавила:

— Но, думаю, до этого не дойдет.

Минуту Стаська сверлила ее пристальным, почти ненавидящим взглядом. Разомкнула искусанные губы и спросила:

— У тебя есть собственный план?

— Есть.

— Ты решила меня кинуть?

Альбина Яковлевна тихо рассмеялась, с нежностью глядя на дочь.

— Я решила тебя спасти, — сказала она просто.

Стаська вскочила со стула, и он с грохотом свалился на пол. Не прощаясь, быстро пошла в сторону двери, но обернулась, услышав голос матери, сказавший:

— Я завтра же поговорю с Евдокией Михайловной.

Несколько минут дочь стояла, не шевелясь, и разглядывала мать недобрыми прищуренными глазами. На подбородок капнула красная капля, и Альбина Яковлевна вздрогнула. Ей вдруг показалось, что Стаська плачет красными слезами, как она сама плакала черными.

Но Стаська подняла ладонь, тщательно вытерла подбородок, и мать увидела, что то, что она приняла за слезы, было кровью, сочившейся из прокушенной нижней губы. Дочь минуту разглядывала ладонь, на которой пролегла кровавая полоска, потом подняла ее и зачем-то показала матери. Постояла еще минуту, давая возможность хорошо все рассмотреть, повернулась и молча вышла в коридор. Через секунду дверь снова приоткрылась, и ладонь Стаськи, размазывая кровь по стене, нащупала выключатель. Раздался щелчок, и мир погрузился в темноту.

«Теперь не страшно», — вдруг подумала Альбина Яковлевна. Сползла вниз, закрыла глаза и попыталась хотя бы в воображении вернуться в покинутый летний мир.

Сон нежно коснулся ее лица, и у нее все получилось.

Все прошедшие дни Валька мучилась вопросом: что же произошло в одноместной палате кардиологического центра, где неожиданно собралась почти вся их семья?

Чудо или врачебный ляп?

В пользу второго говорил негативный личный опыт друзей, знакомых и многочисленные публикации в прессе, повествующие о некоторых «достижениях» отечественной медицины, от которых у любого нормального человека холодела кровь.

Так что Валька, немного посовещавшись с матерью, склонялась к врачебному ляпу.

Действительно, разве есть человек, способный опровергнуть на личном опыте старую добрую присказку: «Оттуда еще никто не возвращался»?

Но Вальке не давало покоя одно воспоминание: ну, никак не могла она забыть пронзительного звука, который издавал прибор, подключенный к сердцу тети Али. Долго издавал, пока не выключили. А на зеленом экране тянулась идеально ровная прямая. Такая прямая, которую не могут искривить никакие земные печали и радости. Прямая, которая не пересекается с житейской суетой, а идет параллельно с ней.

В другом мире.

Эти доводы вступали между собой в неразрешимое противоречие: с одной стороны, Валька как человек, взращенный на идеях научного материализма, не принимала ничего, что выходило за рамки строгой логики.

Но с другой…

Это были даже не доводы рассудка, а интуитивное ощущение страха, возникшее оттого, что рассудок столкнулся с неким феноменом, который не может объяснить и переварить, опираясь на привычные законы природы.

Промучившись несколько дней, Валька запретила себе размышлять на эту тему. В конце концов, — как мудро выразился тот врач с большими ухоженными руками, — никто не умер.

А это самое главное. На остальное — плевать.

Как сказал один французский философ, «жестокость жизни прежде всего в том, что она продолжается, несмотря ни на что».

Вот именно.

Даже если бы события повернулись… не столь благоприятно…

Даже в этом случае, никто из них не ушел бы вслед за Альбиной Яковлевной: ни ее муж, ни ее дети.

Стаська по-прежнему хватала бы с большого банкетного стола Жизни самые вкусные и полезные кусочки. Федька по-прежнему ныл бы о несправедливости судьбы и не ударял палец о палец, чтобы эту несправедливость немного поправить. А дядя Женя…

Трудно сказать, что было бы с ним. Валька не ожидала, что болезнь жены, словно в зеркале отразится на прагматичном и прижимистом Евгении Павловиче и за несколько дней превратит его в больного, не совсем адекватного старика. Впрочем, это открытие, скорее, из области приятного. Страдает — значит любит.

Жизнь Вальки с того памятного вечера сильно переменилась. Она перебралась в квартиру Арсена.

Мама воспринимала происходящие перемены мужественно. Не ругала дочь, не жаловалась на одиночество, не давала советов и не спрашивал а больше того, что сама Валька считала нужными поведать.

Но Валька не рвала с домом окончательно: там хранились многие ее вещи, книги, любимые игрушки и многочисленные сувениры, привезенные из командировок. Она старалась забегать домой так часто, как только могла, и выбирала для этого время, когда точно знала, что мама дома. Наверное, Вальку терзало чувство вины.

Она была бы только рада, если бы мама как-то устроила свою личную жизнь, и несколько раз намекала ей на это.

Но мама упорно отмалчивалась и не сходила с четко проторенной после смерти отца колеи. Дом — работа, дом — могила, как неодобрительно выразилась бабушка о мамином образе жизни. В точку.

Вот и сегодня, Валька забежала домой, чтобы повидаться, но нашла только записку, сообщавшую о появлении нового ученика.

Валька покрутила в руках клочок бумаги, обвела взглядом комнату, которая теперь казалась странно чужой, рассеянно прошлась по пустой квартире и решила выпить чашку чая.

Включила чайник, уселась за кухонный стол. И тут же затрезвонил телефон.

«Наверное, Арсен», — решила Валька. Телефон на кухне был без определителя номера, и она торопливо схватила трубку.

— Да!

Но трубка ответила посторонним мужским голосом:

— Добрый день. Валю, если можно, попросите к телефону.

— Это я, — сказала она, настораживаясь. Кто бы это мог быть? Собеседник на другом конце провода немного помолчал и произнес со странно знакомой интонацией:

— Ну, тогда привет.

— Здравствуйте, — не поддалась на провокацию Валька.

Трубку засмеялась отрывистым колючим смехом.

— Вот и я сподобился, — сказал мужчина. — Кто бы мог подумать, что ты такая вежливая?

И по этой язвительной ухмылке она узнала говорившего.

— Что тебе нужно? — холодно спросила Валька у альфонса.

— Увидеться, — коротко ответил тот.

— Ну, ты наглый! — начала было Валька, но тот с досадой перебил ее.

— Да не нужны мне твои прелести! Я по делу звоню…

— Что-то с бабушкой?

— Н-нет, — немного поколебавшись, сказал альфонс. — Хотя ее это тоже касается.

— Я Арсена жду, — не то пригрозила, не то предупредила Валька, но альфонс странным образом возрадовался.

— Да? Ну и здорово! Я, вообще-то, хотел с ним поговорить, но координат не знаю. А скоро он приедет?

— Скоро, — ответила Валька, окончательно растерявшись.

— Можно я его у тебя подожду? — спросил собеседник почти заискивающе.

Валька побарабанила пальцами по столу. Звать, не звать?

— Это важно, — напомнил альфонс.

— Точно?

— Точно.

— Ладно, — сдалась Валька. — Приезжай… Только учти…

— Да не нужна ты мне, вот самомнение… Я другую женщину люблю, — вдруг злобно выкрикнул альфонс и бросил трубку.

Валька вздрогнула и с недоумением поднесла ее к глазам. И как это понимать?

Повесила трубку на рычаг и двинулась к закипевшему чайнику. Налила в свою любимую кружку немного кипятка, бросила в него пакетик заварки. Вернулась с чашкой за стол и уселась на узкий угловой диванчик.

«Я другую женщину люблю!»

Фраза крутилась в голове как горное эхо, перелетающее с одной вершины на другую, и Валька сосредоточенно свела брови, болтая пакетиком в чашке.

Нет, кто бы сомневался… То, что бабушку альфонс в грош не ставит, было понятно даже идиоту. Но то, что он любит другую женщину… То, что он, оказывается, вообще способен кого-то любить…

Валька вытащила из чашки набухший пакетик, подставила под него руку, чтобы не закапать пол, пошла к мойке. Выбросила заварку в мусорное ведро, вернулась за стол и отпила немного чая.

Конечно, это звучит глупо, но она почувствовала себя уязвленной. Нет, никогда не приходила ей в голову глупая мысль, что на альфонса можно смотреть как на нормального, настоящего мужчину, но его грубое, шутовское ухаживание, оказывается, льстило ее самолюбию!

Гадость какая!

Валька сжала руку в кулак и слегка стукнула по столу.

Когда она изживет из себя это невыносимое себялюбие, заставляющее ее постоянно оказываться в глупом положении!

Она сделала еще один глоток из большой фарфоровой кружки с изображением ее зодиакального знака: Близнецов.

Она — Близнец. Одна из двух. Этот знак, как никакой другой нуждается в своей половинке, уравновешивающей его. Свою половину она, кажется, нашла.

Так почему она удивляется, что и у другого человека существует потребность в любви и равновесии?!

Прав Арсен: ни о ком нельзя судить наверняка. Казалось, чего очевидней: альфонс есть альфонс, и все его человеческие качества вытекают из этого простого факта. Как сказано в романе у Кинга: «Узнай, чего хочет человек, и ты узнаешь, кто он такой».

«А чего хочет альфонс?» — спросила Валька у самой себя.

И не смогла ответить.

Раздался звонок в дверь, и она вздрогнула так сильно, что пролила чай. Быстрым шагом пошла в прихожую, не спрашивая, кто там, не заглядывая в глазок, распахнула дверь.

Альфонс возвышался в маленьком пространстве лестничной клетки, как роскошный иностранный линкор в узкой, не приспособленной для него гавани. Лицо альфонса было обращено в сторону, к прямоугольному окну между лестничными пролетами, и тусклое осеннее солнце безжалостно освещало впавшие щеки и темноту провалов под яркими синими глазами. При звуке открывающейся двери, он медленно повернул голову и встретился взглядом с Валькиным, удивленным и недоверчивым.

Минуту они молчали, не зная, что сказать. Валька от того, что увидела другого, не знакомого прежде человека, а альфонс от того… Впрочем, кто его знает?

Наконец он разомкнул твердо стиснутые губы и спросил с усталым безразличием:

— Мне здесь подождать или в квартиру пустишь?

И Валька молча посторонилась.

Андрей вошел в маленькую прихожую, заполнив ее своим сильным безукоризненным телом, смешанным запахом коньяка и незнакомого Вальке мужского парфюма. Запахи были какими-то залежалыми, несвежими. Похоже, вчерашними.

— Можно раздеться? — спросил он почти смиренно.

Валька кивнула, по-прежнему не раскрывая рта. Этот человек был ей незнаком, и отчего-то при взгляде на него завертелась в голове короткая исчерпывающая фраза: «Он болен. Он тяжко болен».

Андрей стащил с себя тяжелые грязные ботинки и аккуратно пристроил их на старую газету в углу. Поискал взглядом тапочки.

— У нас нет твоего размера, — сказала Валька извиняющимся тоном.

— Пустяки, — ответил Андрей. Кстати, она, совершенно незаметно для себя, вдруг стала называть его по имени. С чего бы это?

— Я люблю босиком ходить.

Он снял спортивную темно-синюю куртку с капюшоном, подбитым клетчатой фланелью, повесил ее на вешалку. Развернулся к Вальке и выпрямился. Наверное, ожидал специального приглашения.

— Чаю хочешь? — спросила Валька.

— И бутерброд, если можно, — попросил Андрей неожиданно. — Я со вчерашнего дня не ел.

— Ты на диете? — спросила Валька и сделала ему знак следовать за ней.

— Если бы, — не очень понятно отозвался Андрей.

Вошел в их небольшую уютную кухоньку и сразу же уселся на тот край диванчика, который упирался в горячую батарею под окном. Прижался к ней руками и коленями, сгорбился и застыл, не глядя по сторонам.

Валька открыла дверцу холодильника. Вообще-то, мама для себя почти ничего не готовит, но сегодня, в ожидании ее визита, сварила Валькину любимую куриную лапшу. Валька пообедала вместе с Арсеном, поэтому в холодильник даже не заглянула. Слава богу, есть чем накормить гостя.

— Ты лапшу ешь? — спросила она.

— Я все ем, — ответил он, не поворачивая головы.

— А как же фигура? — удивилась Валька.

— А фигуре это не мешает, — ответил гость. И лениво пояснил:

— Пара часов на тренажерах — и фигура забыла, чем ее сегодня кормили.

— А-а-а…

Валька поставила кастрюлю на огонь и уселась на табуретку напротив гостя. Тот еще немного помешкал, с сожалением оторвался от горячей батареи и повернулся к ней. Весь такой подозрительно вежливый.

— Замерз? — спросила Валька просто для того, чтобы поддержать разговор.

— Да нет, — ответил тот неохотно. — Наверное, у меня температура… Небольшая.

— Грипп? — встревожилась Валька.

— Не грипп, я привит… Ангина, скорей всего. Не бойся, я буду в сторону дышать…

Но Валька его уже не слушала. Снова закопошилась в холодильнике, перебирая пакетики с лекарствами. Достала парацетамол, упаковку «Колдрекса», подумала, и поменяла его на «Фервекс-Упса» со смородиной. Метнулась в комнату и вернулась с градусником. Встряхнула его на ходу, передала Андрею и велела:

— Меряй!

Тот послушно вытащил из-под ремня край черного несвежего свитера и сунул градусник под мышку. Зажал руки между коленями и снова нахохлился: печальная огромная птица с тоскливыми ярко-синими глазами. «Экзотическая, залетная птица», — вдруг подумала Валька. Птица, которая сбилась со своего пути.

Суп закипел под прозрачной крышкой кастрюли, и Валька торопливо выключила газ. Достала тарелку, покрошила туда свежей зелени и аккуратно налила пару больших половников.

— Если понравится — дам добавки, — пообещала она и поставила тарелку перед гостем. Тот вскинул на нее глаза, тихо поблагодарил:

— Спасибо.

Валька подала ему ложку, поставила на стол тарелку с кусочками вареной курицы. Она не любила курицу, плавающую в супе, а предпочитала есть белое мясо, что называется, «вприкуску».

Андрей начал есть медленно, застревал на каждой ложке, словно заставляя себя сделать еще глоток. Наверное, ему и впрямь было больно пропускать горячий суп через больное горло. Но через пару минут он разохотился, набрал скорость, и ложка засновала быстрей.

— Извини, — спохватился он вдруг, виновато посмотрев на лее. — Я, наверное, очень жадно ем…

— Нормально ешь, — успокоила его Валька.

— А ты?

— Я с Арсеном недавно пообедала.

Андрей наклонил от себя тарелку, поддел ложкой остатки супа. Доел, без звука положил ложку в пустую тарелку и замер.

— Еще? — спросила Валька.

Он немного поколебался.

— Мне не жалко…

— Совсем чуть-чуть.

Валька налила добавки.

— Градусник достань, — потребовала она.

Андрей полез под свитер, и почему-то это движение заставило ее на секунду отвернуться. Ханжа несчастная!

Валька выхватила термометр у него из рук и наклонила, высвечивая ртутный столбик.

— Ничего себе!

Она испуганно посмотрела на гостя.

— Много? — спросил тот равнодушно и потянулся за курицей.

— Ну… Как сказать…

— Скажи прямо.

— Тридцать восемь, — ответила Валька, утаив пару градусов. Андрей пренебрежительно махнул рукой.

— Ерунда!

— Ничего не ерунда! Дома лежать надо с такой температурой, а не по улице разгуливать.

— Все равно пришлось бы выйти, — сказал Андрей и отодвинул пустую тарелку. — Дома есть нечего… Вот спасибо тебе, милая девушка, век не забуду твоей доброты…

Валька сунула ему таблетки и разбавила кипятком порошок «Фервекса». По кухне сразу же пополз едкий больничный запах, замаскированный под ягодный.

— Пей! — велела Валька безапелляционно.

Андрей усмехнулся с выражением слабой иронии, словно на обычный язвительный сарказм не осталось сил. Молча сгреб со стола таблетки, даже не поинтересовавшись, что это, по одной закинул в рот, как конфеты. Проглотил, запил теплой водой, предусмотрительно приготовленной Валькой, и потянул к себе стакан с дымящимся «Фервексом».

Валька снова села напротив него и принялась внимательно разглядывать лицо, которое привыкла видеть в кривом зеркале.

«Красивый парень, — размышляла она, задумчиво подперев щеку рукой. — Только красота какая-то… нерусская, что ли. Хотя и светловолосый. Черт знает, на кого он похож. На прибалта? Да нет, он для них слишком изысканный. На скандинава? Вряд ли. Кого-то он мне напоминает. Вот только кого?!»

Тут Андрей взъерошил волосы, убрал их со лба и Валька вспомнила.

Зигфрид. Он похож на героя германского эпоса.

Когда Валька была в Германии, она увидела афишу, висевшую возле Вагнеровского театра. И почему-то картинка осталась в памяти.

Высокий светловолосый герой с мощным и одновременно легким телом стоял лицом к зрителям, опираясь на рукоять огромного меча. Его лоб обхватывала узкая золотая лента, завязанная на затылке, синие глаза под темными бровями смотрели на любопытствующих угрюмо и неприветливо.

Такой вот идеал мужественной немецкой красоты. Одновременно холодный и яростный.

Андрей взглянул на нее исподлобья, и Валька даже вздрогнула от того, насколько похож был этот взгляд на взгляд нарисованного красавца с афиши.

— У тебя в роду немцев не было? — спросила Валька невольно.

Андрей пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Ты русский? — зачем-то уточнила Валька. Гость засмеялся и ответил:

— А как же!

И тут же процитировал:

«Да, скифы мы. Да, азиаты мы.

С раскосыми монгольскими глазами…»

— Похож? — спросил он кротко.

— Вылитый русский, — сердито ответила Валька. И с удивлением отметила:

— Читаешь Блока?

— Читал, — уточнил Андрей. — Когда-то.

Он откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди и стал смотреть на нее своим обычным насмешливым взглядом, не позволяющим проникнуть в душу.

«Оклемался, — подумала Валька с неприязнью. — Откормила на свою голову…»

— Дока говорила, ты сейчас живешь… не здесь, — сказал он с неожиданной деликатностью.

— Не здесь, — коротко подтвердила Валька.

Андрей кивнул.

— Он отличный парень.

— Да.

— Думаю, у вас все сложится.

— Постараемся.

Гость сунул руки в карманы и обвел взглядом кухню.

— А ты живешь… один? — вдруг спросила Валька.

— Один, — ответил Андрей, продолжая разглядывать стены.

— А родители? Живы?

— Отец жив, — ответил гость коротко.

— Он живет в Москве?

— Он живет в другом городе.

— А кто он?

— Неудачник.

— Почему? — спросила Валька, удивившись неприязни, прозвучавшей в его голосе.

— Потому что всегда ставит не на ту лошадь, — сухо ответил Андрей.

— Он игрок? — спросила Валька наивно.

Андрей молча усмехнулся и отпил из чашки, стоявшей перед ним.

Валька почувствовала, что на семейную тему гость распространяется неохотно, и, как ни мучило ее любопытство, сделала поворот на сто восемьдесят градусов.

— У тебя есть образование? — спросила она.

— Высшее? Есть.

— Какое?

— Бесполезное.

— Это какое?

— Такое. За которое денег не платят.

Она кивнула, вновь демонстрируя такт и сдержанность, хотя просто сгорала от любопытства. Прав оказался Арсен: не такой уж и недоучка этот синеглазый парнишка. Вот, только говорить о себе не хочет, скромник.

— Скоро приедет твой… цыган? — вдруг спросил Андрей с некоторым нетерпением в голосе.

— Его зовут Арсен.

— Прости, я забыл, — искренне покаялся гость.

— Честно говоря, не скоро. Мы договорились, что он заедет за мной после работы.

— Да? — спросил Андрей. На его лице проступила гримаса разочарования, слегка покоробившая Вальку.

— Ты можешь все передать через меня, — сказала она немного свысока.

Пауза.

— Ты знаешь, я так и сделаю, — неожиданно ответил гость и попросил:

— Принеси скотч.

— Скотч?..

— Ну да. Лента такая клеящая. Знаешь?

Валька в недоумении поднялась со стула, пошла в свою комнату и немного порылась в столе. Это он шутит, или как?

Нашла остаток скотча и вернулась на кухню. Протянула катушку Андрею через стол.

— Спасибо.

Гость достал из заднего кармана черных джинсов обычный запечатанный почтовый конверт. Аккуратно подцепил край клеящей ленты и потянул ее на себя. Сложил конверт пополам и лентой перетянул его крест-накрест. Проверил на прочность, убедился, что вскрыть конверт незаметно теперь нельзя, поискал глазами нож и отрезал скотч.

Протянул через стол конверт.

— Возьми, — сказал он отрывисто.

— Что это? — не поняла Валька.

— Отдай своему парню. Скажи, я просил, чтобы это пока полежало у него. Только не открывайте. Хорошо?

— А что там такое? — спросила Валька и покрутила конверт в руках, не в силах совладать с любопытством.

— А ты сказку про Синюю бороду читала? — вопросом ответил Андрей, и она оскорбленно поджала губы. — Вот и умница.

Встал и пошел в коридор. Валька двинулась за ним на автопилоте.

— Подожди, — сказала она, растерянно наблюдая, как он натягивает обувь. — Долго нам держать это у себя?

— Пока назад не попрошу, — ответил Андрей. Поколебался и договорил:

— Можете открыть, если… Если со мной что-то случится. Поняла?

— Ничего я не поняла, — ответила Валька не то гневно, не то испуганно. — Что с тобой может случиться? Кирпич на голову упадет?

— «Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не падает», — процитировал Андрей, и Валька снова удивилась.

Булгаков? Этот тип читает Булгакова?

— «Вам он ни в коем случае не угрожает», — невольно вовлекаясь в игру, продолжила она цитату. — «Вы умрете совершенно другой смертью».

Андрей застыл напротив нее с курткой в руках.

— «Может, вы знаете, какой именно, и скажете мне?», — спросил он тихо.

Валька очнулась. Игра перестала казаться забавной.

— Господи, что мы несем!

Она с досадой ткнула Андрея кулаком в плечо.

— Идиот! Разве можно такое говорить? Живи долго и счастливо!

— Я смотрю, общение с Арсеном сказывается на тебе положительно, — ответил он, даже не заметив толчка. — Совсем недавно ты спала и видела меня в гробу в белых тапочках. А еще лучше босиком. Как и все остальные родственнички.

Валька не нашлась, что ответить, но тут лицо гостя неожиданно смягчилось и стало мирным.

— Спасибо, что накормила, — сказал он. — И полечила.

— На здоровье.

— Привет Арсену.

— Обязательно.

Андрей повернулся к ней спиной, открыл дверь и вышел на площадку.

— Так я не поняла, что ты хотел сказать? — спросила вдруг Валька. — Что-то, касающееся бабушки?

Гость обернулся и несколько раз в нерешительности переступил с ноги на ногу. Но тут раскрылись двери лифта, и на площадку высыпали соседские дети в сопровождении своих родителей. Андрей посторонился, пропуская. И, пока Валька здоровалась с бодрой соседской командой, он под шумок шагнул в кабину.

Двери закрылись, лифт поехал вниз, и разговор остался незавершенным.

А жаль.

— Повтори, не слышу! — взывала Екатерина Дмитриевна к мужу в телефонную трубку.

— Я говорю, через неделю буду дома! — закричал тот в ответ, но голос звучал не раздраженно, а весело. — Заеду в Брюссель, куплю сувениры… Что тебе привезти, Катя?

— Себя, — тихо ответила жена.

— Не слышу! Громче!

Екатерина Дмитриевна откашлялась.

— Привези мне пару альбомов для работы, — громко ответила она, прижав губы к звуковой мембране.

— Каких?

— Поновее. Для дома, квартиры и офиса. Желательно, в разных стилях.

— Хорошо. Как Дмитрий?

— Я его почти не вижу.

— Почему?

— Он теперь в своей школе почти круглосуточно пропадает, — с досадой ответила Екатерина Дмитриевна. — Организовал там какой-то дискуссионный клуб… Ученики в восторге.

— Ясно, — сказал муж безо всякого энтузиазма в голосе.

— А как у тебя дела? — спросила Екатерина Дмитриевна с подтекстом.

— Великолепно!

— Что-о? — не поверила она.

— Я говорю, великолепно! — весело заорал муж, неправильно истолковав ее удивление. — Дома расскажу! Все, Катя, время вышло… До встречи!

— До встречи.

Екатерина Дмитриевна медленно положила трубку на место и застыла над телефоном в раздумье.

У нее были серьезные сомнения относительно успеха предприятия, затеянного мужем. Она даже считала это авантюрой, но благоразумно удержала свое мнение при себе. Правильно сделала. Потому что муж в очередной раз доказал ей, что он «лучше знает».

Это была удобная и обтекаемая формула, с помощью которой легко оправдывалось нерациональное, иногда мучительное чувство любви, все еще терзавшее ее, несмотря на почти тридцать лет брака. Любви, которой она втайне стыдилась, которую тщательно скрывала от всех: окружающих, сына, мужа и даже самой себя. Поэтому и потребовалось ей это удобное оправдание вечной готовности подчиняться мужчине, который подчинения вовсе не требовал. Сергею казалось, что они вполне гармонично обходятся разумными доводами. И только Екатерина Дмитриевна знала, что муж обязательно выиграет любой спор с ней еще до того, как откроет рот.

Она подозревала, что подобную зависимость муж воспримет не иначе, как глупую слабость, и проникнется к ней только легким презрением, которым проникаются к собаке, падающей на спину, задрав лапы, и с готовностью подставляющей под удар беззащитный живот. Поэтому она позволяла себе спорить с мужем, приводить собственные резоны, прекрасно понимая, насколько они формальны. И, озабоченно сдвинув брови, выслушивала контрдоводы. С легким нежеланием признавала их более разумными и принимала как программу действий.

Потому что Сергей «лучше знает».

Вот и сейчас муж доказал ей правоту этого нехитрого постулата. Если он говорит «великолепно», значит, дела обстоят еще лучше, потому что есть у Сергея осторожная привычка преуменьшать хорошие новости и преувеличивать дурные.

Екатерина Дмитриевна подняла глаза и внимательно осмотрела свое отражение в зеркале, висящем над телефоном. Свет мой, зеркальце, скажи…

«Хороша», — откликнулась бесстрастная глубина зазеркалья.

Из-за рамы на нее пристально смотрела моложавая женщина неопределенного возраста от тридцати пяти до пятидесяти. Высокая, подтянутая фигура, сохранять которую с каждым годом становилось все сложней. «Падение мышечного тонуса», — бестактно объявил ей инструктор в тренажерном зале. После тридцати пяти — это необратимое явление.

Она наплевала на необратимость. Загоняла себя до полусмерти, стараясь сохранить стройную привлекательность ног, узость талии, высокий подъем груди, плоский живот… Самой ей это было совершенно ни к чему, разве что окинуть себя в большом зеркале быстрым и требовательным взглядом, сурово отметить недостатки и скупо одобрить некоторые достоинства.

Пышные каштаново-медные волосы, обузданные хорошей стрижкой. Сама она втайне тяготилась рыжиной своих волос, воспринимая ее как нечто вульгарное, но ни разу не сделала ни единой попытки изменить их богом данный цвет. Даже седину не закрашивала, только изредка позволяла себе замаскировать серебряные ниточки каким-нибудь подходящим по цвету тоником, смывающимся после третьего раза.

Широкий умный лоб. Разлетающиеся длинные брови, всегда аккуратной формы. А под ними спокойные зеленые глаза, предмет особой тайной гордости.

«Вы носите линзы?»

«Бог с вами, милочка, это мой естественный цвет…»

Никаких косметологических кабинетов: от частых визитов вянет и слабеет кожа. Ее кожа пока в полном порядке: гладкая, нежная, чуть тронутая бледными веснушками, почти без морщин. Зато целая батарея хороших кремов, пилингов и масок, выстроившаяся на полочке в ванной, давала представление о том, как беспощадно ведется борьба с возрастом.

Екатерина Дмитриевна поправила волосы, и без того бывшие в полном порядке.

Десять лет назад она, с мягкой подачи мужа, решила сменить профессию инженера-технолога на перспективную профессию дизайнера. И не только потому, что профессия обещала стать высокооплачиваемой (тут она с мужем была вполне согласна, даже разумные доводы не потребовались), а потому, что обладала врожденным хорошим вкусом.

Холодноватым, строгим вкусом, но очень скоро иметь дом (квартиру, офис), обставленный и оформленный Екатериной Дмитриевной, стало своего рода знаком качества. Признаком бон тона.

Сначала клиентов ей подбрасывал муж. Екатерина Дмитриевна была ему страшно благодарна и так же страшно боялась не угодить заказчикам и тем самым подставить под удар Сережу.

Но все сложилось — лучше не бывает.

Клиенты, поначалу немного удивленные холодным лаконизмом дизайнерских решений, впадали в легкую депрессию, однако партнеры, прибывавшие из стран цивилизованного мира, восхищенным оханьем наталкивали их на мысль о том, что все сделано правильно.

И Екатерина Дмитриевна сделалась модным дизайнером.

Она работала в стиле модерн и поп-арт, оставляя как можно больше места огромным окнам и свободному пространству, используя мебельный минимализм и светлые холодные оттенки обивки.

Но в глубине души тяготела к суровому стройному классицизму.

Поэтому их новую квартиру в новом доме она оформила и обставила в своем любимом стиле.

Изящные кресла с гнутыми ножками, обитые полосатой материей, на которых можно сидеть, только выпрямив спину.

Изящные диванчики с невысокой выгнутой спинкой, на которые невозможно забраться с ногами.

Никаких жалюзи, только тяжелые гардины из натурального бархата.

Маленькие секретеры с многочисленными отделениями, явными и потайными.

И зеркала, зеркала, зеркала, зрительно увеличивающие и без того большое пространство.

Конечно, никаких грубых подделок под старину, вроде жуткой аляпистой белой мебели с золочеными завитушками на всех приличных и неприличных местах.

Только настоящий, хорошо отреставрированный антик.

Екатерина Дмитриевна терпеть не могла клиентов, требующих таких вот современных изысков под хорошую старину.

С некоторым содроганием она вспомнила одного из своих бывших клиентов. Мужчина, пожелавший нанять дизайнера для оформления недавно построенного дома, привез Екатерину Дмитриевну в закрытый дачный поселок, где обитали депутаты разного уровня.

Дом, построенный по уменьшенному эскизу австрийского замка, оказался снаружи наименьшей из бед. Главный кошмар царил внутри.

Владелец обставил несколько комнат особняка, чтобы дать дизайнеру представление о том, чего он ждет от его работы.

Екатерина Дмитриевна поднялась по большой парадной лестнице на второй этаж и оказалась в пространстве огромного зала, вполне сопоставимого по размерам с Малым залом Консерватории.

«Камин», — подумала она, окидывая взглядом бескрайний простор с огромным французским окном, выходящим на террасу.

Камин и рояль.

— Здесь можно выложить хороший камин в готическом стиле, — обращаясь к владельцу, закинула она удочку.

— Камин я уже выложил, — отмахнулся тот от предложения.

— Где он? — не поняла Екатерина Дмитриевна и еще раз обвела взглядом простор бальной залы.

Владелец дома указал ей рукой на дверь, ведущую из зала в смежную комнату. Они вошли и оказались на территории четырнадцати метров. Ровно половину стены занимал огромный современный камин итальянского мрамора. В комнату удалось каким-то чудом втиснуть два кресла. Больше места не было. Даже для вошедших.

— Вот, — с гордостью сказал хозяин. — Это каминный зал.

Екатерина Дмитриевна внимательно посмотрела на него, но многолетняя привычка сдерживать свои эмоции помогла ей и на этот раз.

Она смолчала.

Вторым ударом для нее стала огромная арка без дверей в правой стене бального зала. Здесь, безо всякого прикрытия, выставлялась напоказ современная, хорошо оборудованная кухня, сверкающая пластиком, забитая хорошей техникой, которая в сочетании с французским окном и представительскими просторами зала выглядела так же органично, как напудренный парик в паре с рваными джинсами.

— Удобно! — пояснил хозяин дома потрясенной Екатерине Дмитриевне. — Если гостей много, то стол можно в зале поставить, а еду прямо из кухни подавать. Нормально, да?

Каким-то чудом ей удалось сохранить невозмутимость, хотя в кухонном шкафу нагло переливался всеми цветами радуги сервиз «Мадонна», синоним дорогой и глупой безвкусицы.

Но самый главный удар ждал впереди.

Они поднялись на третий этаж, в царство хозяйской спальни и будуара. Хозяин дома жестом фокусника отворил стеклянно-матовую дверь, Екатерина Дмитриевна, с трудом удерживая на губах вежливую улыбку, вошла в нее…

…и остолбенела.

Огромную комнату украшала громоздкая черная мебель. Впереди, очень далеко от входа, виднелась черная готическая кровать таких чудовищных, противоестественных размеров, что у Екатерины Дмитриевны, которой хозяин дома едва доставал до груди, возникло два вопроса.

Вопрос первый: со сколькими бабами одновременно он собирается здесь спать?

Вопрос второй: запасся ли он компасом, чтобы найти дорогу от кровати до двери?

Автоматически переставляя негнущиеся ноги, она подошла поближе к жуткому черному гробу, выдававшемуся за шифоньер. Он тянулся вдоль стены на четыре метра, а ширина его, пожалуй, превышала полтора. На всей поверхности черного мореного дуба были вырезаны жирные ангелочки, виноградные лозы и кисти того же фрукта.

— Ручная работа, — с мнимой небрежностью подсказал хозяин, удовлетворенно сопевший у нее за плечом.

— Я вижу, — прошептала в ответ Екатерина Дмитриевна, надеясь только на то, что этот сюрприз — последний.

Как бы не так!

Хозяин дома распахнул створки шифоньера. На всех выдвигающихся ящиках для белья царили те же ангелочки, перевитые теми же лозами и кистями!

— Ну? — спросил хозяин нетерпеливо.

Только потрясающая преданность интересам мужа могла подвигнуть Екатерину Дмитриевну на столь деликатный ответ.

— Наверное, это страшно дорого? — спросила она почти одобрительно, и хозяин дома расцвел, как майская роза.

— Двадцать пять тысяч долларов, — ответил он, безуспешно пытаясь скрыть ликование. — На заказ делали в Италии. Серийно такую мебель не производят.

«Еще бы! — подумала Екатерина Дмитриевна. — Разве можно производить такую мебель серийно в стране, которая является музеем под открытым небом? В стране, где на площадях выставлены скульптуры знаменитых мастеров, которым цены нет? В стране, где дети уже рождаются с вполне определенным представлением о прекрасном и безвкусном?! Господи, как же, наверное, тошнило этих несчастных мастеров, вынужденных исполнять подобный заказ!»

— Сережа, я не могу взяться за этот дом, — сказала она вечером мужу. И рассказала, взахлеб, чуть не плача, о том, что ей пришлось увидеть.

Муж спокойно допил чай, отставил чашку и мягко объяснил:

— Видишь ли, Катюша, этот человек нам может быть очень полезен. Конечно, я понимаю твое… затруднение. Но, с другой стороны, чего ты ждала от мальчика, выросшего в бакинском детдоме?

И попросил:

— Сделай все так, как он хочет. Ради меня. Хорошо?

Конечно, она сдалась, как сдавалась всегда. Потому, что Сережа «лучше знает». Потому, что хотела сдаться.

Поехала в крупнейшее представительство итальянских мебельных фабрик. Просмотрела бессчетное количество каталогов и слайдов. Задавала только один вопрос, от которого поначалу сладко замирало сердце производителя:

— Дороже есть?

И начинала диктовать свои условия, от которых лица итальянцев вытягивались, как у персонажей на картинах Эль Греко. Стоически переживала косые полупрезрительные взгляды, которые чувствовала затылком и никогда не видела глазами. Училась у продавцов, как ведут себя с денежным клиентом.

— Прекрасно! — говорили они ей, почти незаметно справляясь с первым приступом естественной брезгливости. — Ручная работа — это всегда дорого, но это на века.

— О да! — отвечала она с энтузиазмом. Выходила на улицу и падала на ближайшую скамейку, сгорая от стыда и унижения. Представляла, что говорят о ней сейчас в покинутом офисе.

Справилась.

Обставила дом так, как не обставил бы и сам хозяин. Тот пришел в неистовый восторг от затраченных ею усилий, затраченных им денег и полученного результата.

Изнутри дом напоминал скорлупу грецкого ореха, весь изукрашенный рельефами, завитушками, ручной резьбой… Хозяин выписал ей щедрые премиальные и созвал гостей на новоселье, не забыв пригласить ее и мужа. Вернее, мужа и ее.

— Я не смогу этого вынести, — сказала она Сергею со слезами. — Пожалуйста, избавь меня от унижения.

— Катюша, нужно пойти, — мягко ответил он.

Она пошла. И весь вечер мастерски делала вид, что работа исполнена безукоризненно.

Хозяин водил гостей по комнатам, называя стоимость каждого гарнитура. Иногда ее притворно забывал и звал на помощь Екатерину Дмитриевну. Она являлась с веселой готовностью, озвучивала цену и удалялась куда-нибудь в туалет, потихоньку поскрежетать зубами. Одним словом, не вечер, а ужастик Босха.

Самое главное, что Сергей был ей искренне, бесконечно благодарен. И то, что произошло между ними той ночью после возвращения домой, доказывало это лучше всего.

Подобное происходило редко. Но совсем не потому, что у Сергея были проблемы с потенцией. Просто подобный… жест он считал слишком парадным и торжественным, чтобы трепать ежедневным употреблением. Это был знак признательности, награда, медаль, орден, выражение одобрения, признание заслуг… Это было все самое торжественное и значительное, что скрывают в себе официальные мероприятия на высоком уровне.

Но почему-то все время крутилась в голове Екатерины Дмитриевны провокационная фраза: «Интересно, а с ней было так же?»

Хотя она скорей умерла бы, чем задала мужу этот мучительный для себя вопрос.

Екатерина Дмитриевна тихонько вздохнула, пошла в гостиную и ловко умостилась на узком диванчике с изящно вырезанными деревянными подлокотниками.

Муж, увидев результат ее домашней работы, сказал что-то безразлично-любезное. Она огорчилась, но только на одну минуту. Потому что поняла: если бы она обставила квартиру в футуристическом стиле и устроила посреди зала фонтан с кубической скульптурой, реакция была бы та же.

Зато сын, хотя его мнением она не интересовалась, не преминул высказаться.

— Все замечательно, — сказал он, осмотревшись, — только рядом с этой мебелью жить не уютно.

Екатерина Дмитриевна, пожала плечами.

Ей с этой мебелью было уютно. Сергею безразлично. А Дмитрий мог с ней и не жить, если уж испытывал такой дискомфорт.

«Ты не будешь любить своего ребенка, — сказала однажды ей мать. — Ты слишком любишь мужа».

Чушь.

Она бы любила сына, будь он другим, оправдавшим родительские надежды.

— Готовься не спать до двух лет, — с печальным юмором предупреждали ее знакомые, когда время приблизилось к родам.

Она приготовилась. Приготовилась именно к такому сроку, дав себе слово честно оттерпеть два года.

Но пришлось терпеть гораздо больше.

Димка родился на удивление хилым и болезненным мальчиком. Сначала она недоуменно рассматривала дистрофика, которого ей принесли на первое кормление, потом немного наивно спросила у медсестры:

— Вы уверены, что не перепутали номерки?

И та расхохоталась так громко, что некрасивый краснокожий пупс немедленно расхныкался.

И это хныканье отныне сопровождало ее жизнь.

Ясли. Хныканье.

Детский сад. Хныканье.

Школа. Хныканье до восьмого класса включительно.

Болячки. Простуды. Плохой иммунитет. Малокровие.

Потом, правда, хныканье прекратилось. Ему на смену пришло молчаливое упрямство, перегнуть которое не удалось ни ей, ни мужу. Сын выслушивал родительские советы, запреты и пожелания, кивал головой и делал так, как ему хотелось.

Чего стоил хотя бы этот жуткий филфак, куда он поступил, конечно же, назло родителям, проложившим для него дорогу совсем в другой вуз!

Впрочем, была в этой бочке дегтя одна-единственная ложка меда. На одном курсе с Димкой училась дочь ректора. Такой шанс упускать не следовало. И Екатерина Дмитриевна с мягкой настойчивостью стала подталкивать сына в нужном направлении.

Несколько раз обронила, как было бы хорошо познакомиться с девочкой поближе. Димка слушал и ухом не вел. Наконец мать напрямик объявила, что он должен пригласить девочку к ним в гости и попытаться подружиться с ней.

И в ответ услышала, что второй такой клизмы с перцем, как Машура, не то что на курсе, во всем университете нет.

И если он, Димка, обязан страдать от ее присутствия в университете, то не понимает, почему его обязывают страдать от того же еще и дома. Адью.

Вот такого сынка послал им господь, неизвестно за какие грехи. Они с Сергеем давно сошлись на мысли, что деньги ему доверять ни в коем случае нельзя. Димку нужно удачно женить и передать в твердые руки все нажитое имущество. Может, с внуками им повезет больше, чем с сыном.

И Екатерина Дмитриевна поджала губы с твердой решимостью перетерпеть все «номера» сына, все его «заходы» и «выходы» во имя одного: во имя того, чтобы муж, оставляя нажитое имущество, мог умереть спокойно.

Также, как и она.

— Как ты думаешь, я должна рассказать бабушке, что Андрей ко мне приходил? — спросила Валька у Арсена.

Тот молча перебирал на кухонном столе какие-то бумажки, принесенные с работы. Перед ним стоял открытый ноутбук.

Когда Валька перебралась в квартиру Арсена, она, естественно, перетащила туда свой компьютер, громоздкий пожилой «Пентиум». Арсен предложил ей поменять машину на более современную, но Валька настолько привыкла к своей старенькой лошадке, что отказалась наотрез. Поэтому Арсен освободил для нее свой компьютерный стол в зале, а сам перебрался с ноутбуком на кухню.

Сначала Вальку слегка мучила совесть оттого, что ее присутствие становится источником мелких бытовых неудобств для хозяина дома. И как-то в разговоре с бабушкой, она упомянула об этом. Бабушка немного помолчала, потом с беспокойством спросила:

— Надеюсь, у тебя хватило ума не говорить этого Арсену?

Валька удивилась.

— Я не говорила в такой откровенной форме. Просто предложила пользоваться столом по очереди…

— Валентина, — прервала ее бабушка. — Ты или полная дура, прости меня господи, или все еще пребываешь в пионерском возрасте, когда с мальчиками дружат, а не спят. Запомни, или запиши для верности: жертвы, большие и маленькие, должен приносить мужчина женщине, а не наоборот. И если у тебя есть хоть капля здравомыслия, то ты задавишь в себе эти нездоровые настроения и поймешь, что такие мужские поступки совершенно в норме вещей. Ты меня поняла?

— Нет, — честно ответила Валька.

— Поймешь со временем, — ответила бабушка. — А пока затолкай свои реверансы поглубже и не порть парня. Он все делает правильно.

Валька положила трубку не убежденная, но поколебленная в своих представлениях о семейном равноправии. В самом деле, разве не честно делить все домашние трудности пополам?

Посуду они мыли по очереди. В магазин выбирались раз в неделю: загружали холодильник продуктами, не требующими особой возни, и управлялись с готовкой безо всяких проблем.

Стирка была Валькиной обязанностью, зато уборка квартиры — обязанностью Арсена. Функционировало их маленькое хозяйство без перебоев, и никаких выяснений отношений на бытовой почве пока не происходило.

Поэтому Валька не понимала, что плохого в том, что она хочет так же честно разделить неудобства, которые вызвало ее появление в квартире Арсена. Но впрочем, немного поразмыслив отказалась от своих попыток. Потому что доверяла богатому жизненному опыту бабушки.

Единственное, что мучило ее, было связано со вчерашним визитом Андрея к ней домой. Валька не сомневалась, что он не поставил невесту в известность об этом событии. Хотя сказал, что дело, по которому им нужно увидеться, имеет отношение к Евдокии Михайловне.

И этот пакет…

Там лежало что-то маленькое и прямоугольное, похожее на пачку старых советских лезвий «Нева». Валька тщательно прощупала конверт, пытаясь угадать его содержимое. Вариантов было несколько, и каждый из них еще больше разжигал ее любопытство.

Вероятнее всего, предмет, запечатанный в конверте, был кассетой. Возможно аудио, возможно видео. Что же там могло быть записано такого интересного, что Андрей передал ее на хранение в другие руки? И связано ли это с бабушкой?

Тогда она была просто обязана сказать об этом Евдокии Михайловне. В конце концов, ее интересы значили для Вальки гораздо больше, чем интересы недавнего знакомца, к которому она, кстати, особого уважения не питала.

Но имеет ли она право предавать человека, который ей доверился?

Валька вздохнула. Что делать?

— Так что ты думаешь? — спросила она еще раз.

Арсен отодвинул в сторону ноутбук.

— Я думаю, нам надо его навестить, — сказал он задумчиво и погладил Валькину руку, лежащую на столе. — Тем более, ты говоришь, что он болен.

— Болен-то болен, но я тебя не о том спрашиваю. Меня совесть мучает, понимаешь? Я скрываю от бабушки, что ко мне приходил ее… жених, пускай и водевильный… Скрываю, что он оставил у меня какой-то конверт… А вдруг он интригует против нее? Я ведь ничего не понимаю в их отношениях. Тогда получается, что я ему помогаю…

— Поэтому я и говорю: мы должны навестить Андрея, — повторил Арсен очень терпеливо. — Во-первых, узнать, не нужна ли ему помощь. А во-вторых, я тоже хочу задать ему пару вопросов. Мне, как и тебе, не нравится, что меня используют вслепую.

— А-а-а, — протянула Валька с облегчением. Действительно, вполне разумная программа действий.

— Когда поедем?

— Давай прямо сейчас, — предложил Арсен.

— А твоя работа?

А Валька глазами указала на стопку бумаг, разложенных на столе.

— Посижу сегодня подольше, только и всего… Проблема в другом. Ты адрес его знаешь?

Валька помотала головой.

— И номер телефона тоже, — сказал она, не ожидая вопроса.

— Понятно.

Арсен вылез из-за стола и притащил из комнаты телефон. Валька снова механически отметила, что привычка все делать самому, не изменяет ему даже после нескольких месяцев совместного существования. Утром, встав пораньше, чтобы честно исполнить долг хорошей жены и отгладить мужу вещи перед выходом на работу, Валька обнаруживала, что цыган успел все сделать раньше нее. И глядя на результат его трудов, Валька со вздохом признавала, что делает он это не только раньше, но и лучше нее.

Сначала она вздрагивала, когда Арсен мимоходом спрашивал, не нужно ли ей что-то погладить. Или, не спрашивая, снимал с веревки постиранные вещи и ловко проходил по ним утюгом. Юбка, отгладить которую Валька считала каторжной работой, принимала идеальную форму после пяти-шести движений, сделанных ловкими руками цыгана. Пододеяльник, весь состоящий из трещин и мелких морщин, выглядел после глажки как разлитое молоко. Валька мужественно наступала на горло своей нечистой совести и не препятствовала Арсену приносить маленькие жертвы на алтарь семейного благополучия. Она хорошо представляла, что могла бы сказать бабушка.

«Нужно, чтобы хорошие привычки мальчика перешли в безусловный рефлекс».

Или что-нибудь в этом роде.

Коко Шанель, талантливейшая и мудрая женщина, как-то обронила:

— Если женщина знает, что мужчина остается ребенком до самой смерти, то она знает о мужчине все.

А детей нужно приучать к аккуратности. Они должны уметь убирать свои игрушки.

И еще они должны помогать женщине во всех ее домашних делах и во всех ее собственных начинаниях. То есть не быть эгоистами.

Валька постепенно усваивала эту нехитрую истину. Не препятствовала Арсену в его хорошем стремлении облегчить ее жизнь. Мягко поощряла правильные действия: словом, взглядом, поцелуем… Но не перебарщивала. Как бы сказала бабушка, «мужчина должен быть уверен, что другого варианта поведения просто не существует».

«Нелегкая это работа, — воспитывать правильного мужа», — подумала Валька.

Но нужная.

Арсен набрал чей-то номер и замер, прижав трубку к уху. Мельком взглянул на Вальку, ожидая ответа, улыбнулся и снова погладил ее руку.

Вдруг отдернул руку и быстро нажал кнопку интеркома.

— Да, — сказала бабушка очень усталым голосом.

— Евдокия Михайловна, добрый вечер.

— Арсен! — оживилась бабушка, как оживлялась всегда при виде цыгана или при звуке его голоса. Арсен ей нравился, это Валька ощущала с особым горделивым удовольствием собственницы.

— Как у вас дела? Валька дома?

— Она рядом сидит, — ответил Арсен. — Я ей сейчас передам трубку. Евдокия Михайловна, у меня проблема.

— Что такое?

— Я обещал Андрею кое-какую литературу, но потерял его координаты. Вы мне не подскажете?

Минуту бабушка молчала, и они переглянулись, охваченные тревожным предчувствием, что она раскусила их нехитрую хитрость. Но Евдокия Михайловна после минутного размышления сухо обронила:

— Он болен… Кажется…

— Да, я знаю, — ответил Арсен. — Я заезжал к нему в клуб, мне сказали, что он простужен. Только адреса не дали.

— Ты все пытаешься обратить его в истинную веру? — грустно спросила бабушка. И добавила: — Не трудись. Это бесполезно.

— Я не собираюсь так глупо тратить время, — ответил Арсен. — Просто пообещал ему, и все. Да и просто хотел бы его навестить… Вдруг помощь нужна.

— Не нужна ему ничья помощь, — ответила бабушка невыразительным тусклым голосом, — а впрочем… Это твое дело. Пиши.

И продиктовала номер телефона.

— Спасибо, — начал Арсен, но Евдокия Михайловна перебила его.

— Адрес тоже запиши. Есть у него такая привычка — телефон выключать, когда он болеет. Так что можешь не дозвониться. А литературу, насколько я понимаю, необходимо передать очень срочно…

Арсен вздохнул и тихо рассмеялся. Легкий сарказм в голосе собеседницы все расставил по местам. Кого они думали обмануть?

— Извините меня, — сказал он искренне.

— Да ладно…

— Я пока не могу вам ничего объяснить.

— А я и не прошу. Ты пишешь?

— Да.

Евдокия Михайловна продиктовала адрес, Арсен попрощался и, поблагодарив, передал трубку Вальке.

— Ба, — сказала она виновато, — не сердись на нас.

— Вот еще! Нашла пацанку! Кстати, я завтра еду к Альбине в больницу.

— Разве к ней пускают? — удивилась Валька.

— Меня пустят. Она срочно хочет меня видеть.

— Зачем?

— Понятия не имею.

— Потом расскажешь?

— Не знаю, — ответила бабушка, поколебавшись.

— Ну, в гости-то зайдешь?

Бабушка рассмеялась.

— Зайду, если приглашаете.

— Мы приглашаем, — подтвердила Валька. — То есть Арсена дома не будет, а я целый день за компьютером просижу. Приезжай.

— Хорошо, я позвоню, — ответила бабушка и попрощалась.

Валька положила трубку на стол и оглянулась. Арсен, уже полностью одетый, ждал ее в коридоре.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — таких женщин, как твоя бабушка, раньше сжигали на городских площадях. По-моему, она умеет читать мысли. Мои, во всяком случае, умеет.

— Она такая, — гордо подтвердила Валька, усмотрев в сказанном своеобразный комплимент.

— Вот только не знаю, нравится ли это ей, — закончил Арсен вполголоса и заторопил ее.

— Одевайся, малыш, время позднее…

Валька быстро влезла в старые сапоги без застежек, которые так удобно снимать и надевать. Арсен подал ей куртку, безошибочно выбрав старую, уютную, с большим капюшоном.

Валька нырнула в подставленные рукава, лихо чиркнула снизу вверх застежкой длинной молнии, и они торопливо выскочили на лестничную клетку.

— Мы не позвонили Андрею! — вспомнила Валька, когда они уже сидели в машине.

— Я звонил, — ответил Арсен. — С мобильника, пока ты с бабушкой разговаривала.

— И?

— Не отвечает.

Валька немного подумала.

— А вдруг его дома нет?

— С температурой под сорок?

— Мало ли… Может, он не дома болеет.

— А где?

— Ну, не знаю, — не охотно сказала Валька. — Может у той женщины, которую он любит…

— Все может быть, — ответил Арсен, — Но поехать все равно нужно. Не по телефону же об этом говорить…

Он замолчал, глядя на дорогу. Валька откинула сиденье назад, поерзала, устроилась поудобней и совсем было собралась вздремнуть…

— Ты веришь в интуицию? — спросил вдруг Арсен. Валька приподняла голову и удивленно посмотрела на него.

— Конечно!

И с улыбкой добавила:

— Особенно в цыганскую интуицию.

Но цыган не улыбнулся в ответ. Сидел, смотрел прямо перед собой, и лицо у него было сосредоточенное и напряженное.

— Я чувствую, что этот парень таскает в себе какой-то опасный вирус.

— Да? — спросила Валька без особого интереса. Какая разница, что он там в себе таскает?

— Да. Поэтому мне не понравилась его просьба. Он саморазрушитель.

Валька пожала плечами.

— Имеет право! — заявила она. — Его жизнь, как хочет, так и живет… По-моему, это твоя теория.

— Не подтасовывай.

— Но ты же сам говорил…

— Я о жизни говорил, а не об ее разрушении, — нетерпеливо объяснил Арсен. — Неужели, глядя на человека, обвязанного взрывчаткой, можно сказать: «Имеет право?»

— Ну, не знаю…

— А если он террорист и стоит рядом с заложником? Тоже «имеет право?»

— Андрей не такой, — пренебрежительно отмела Валька.

— Не обвязан взрывчаткой, ты хочешь сказать. Ну, взрывчатка, это так, фигура речи… Можно рвануть и без нее. И очень многое разрушить вокруг себя.

— Ты так о нем печешься, — съязвила Валька.

— Не только о нем. Хотя, скажу тебе честно, птичку жалко. Парень он неглупый, одаренный… Только вот жутко озлобленный.

— На кого?

— На жизнь. Не пойму, за что, но это так.

— Возможно, у него есть на это свои причины, — осторожно предположила Валька.

— Возможно, есть, — согласился Арсен. — Но мне кажется несправедливым, если за эти причины будешь расплачиваться ты. Или Евдокия Михайловна. Поэтому я и хочу понять, что происходит…

— В конце концов, как можно быть довольным жизнью, имел такую работу? — задала Валька риторический вопрос и вдруг получила ответ.

— Очень даже можно. Непыльная работенка, и неплохо оплачивается. А что касается стыда, то сейчас большая часть населения живет по принципу, что стыд не кислота, глаза не выест. Но он не из этих людей. Понимаешь, мне кажется, что для него эта работа своего рода плевок в чье-то лицо. Или своеобразная форма морального шантажа.

— Зачем?

— Тоже не знаю. Говорю тебе, я очень опасаюсь всей этой непредсказуемости. И в первую очередь потому, что она каким-то краем касается тебя.

— И бабушки.

— Да, и Евдокии Михайловны, — согласился Арсен.

— Кстати, ты был прав. У него имеется высшее образование, — сказала Валька, вспомнив их разговор.

— Да? Не сомневаюсь. А какое?

— Бесполезное, — ответила Валька. — За которое денег не платят.

— Это он сказал?

— Дословно.

— Я же говорил, скорей всего, он — гуманитарий…

— Блока цитировал. И Булгакова.

Арсен мрачно кивнул.

— А еще он активно почитывает труды по философии, — сказал он после небольшой паузы. — Причем интересует его прикладная часть предмета. Так сказать, философия морали и этики.

— Да-а? — поразилась Валька. — Фантастика!

Арсен не отрывал глаз от дороги. Тени и свет ночного города переливались на лобовом стекле машины.

— Жалко парня, — сказал он вдруг. — Столько ему добра природа отвесила… И все это сгниет без употребления. Жаль.

Валька задумалась. Саморазрушение, самоубийство… Жуть какая. Интересно, почему разные народы так по-разному относятся к самоубийству? Вот, например, японцы очень даже уважают самоубийц. И в Индии был такой распространенный ритуал самосожжения. О древних и говорить нечего: для них было самое обычное дело приносить себя в жертву своему богу. Например, Дидона. Взяла, глупая, и добровольно взошла на костер. Извращенка, а не царица.

— Арсен, как ты думаешь, почему христианство запрещает самоубийство? — спросила она.

— Валь, я же не теолог. Наверное, есть какое-то официальное объяснение.

— А ты как считаешь? Имеет человек право сознательно лишить себя жизни?

— Нет, — сразу ответил Арсен.

— Почему? — удивилась Валька. — Это же его жизнь! Его выбор!

— Ничего подобного. Наша жизнь связана с судьбами множества других встреченных и не встреченных пока людей. И, лишая себя жизни, человек перечеркивает не только свою судьбу, но и судьбы других людей, которых должен был повстречать на своем пути. Убивая себя, он других лишает предначертанной им судьбы, понимаешь? Уничтожает их жизнь. Не физически, конечно, но иногда неизвестно, что страшней… Поэтому в данном случае это не только его дело и не только его выбор. Получается, что самоубийца решает за других, хотя не имеет на это никакого права.

— А если он должен был стать для кого-то самым страшным наказанием в жизни?

— А если ее смыслом?

— Но он же этого не знает! Никто не знает, кроме господа бога!

— Вот именно, — ответил Арсен. Валька споткнулась на полуслове и не сразу осознала, что он имеет в виду.

Все в жизни взаимосвязано, вот что он хотел сказать. Человеческие судьбы плетут гигантский кармический ковер, рисунок которого виден только богу. И, выдергивая из ковра свою нить, человек наносит удар по Жизни. Потому что ослабляет ее прочность. Потому, что вместе с одной нитью рвутся другие, вольно или невольно связанные с ней.

Это неправильно.

Получается, что нет одной, отдельно взятой человеческой жизни. Есть сплетение множества судеб в единое целое, которое называется Жизнью. И, чтобы не разрушить его, человек не имеет права выдернуть даже одну-единственную нить из нескольких миллиардов.

Свою собственную нить, уж не говоря о других.

И никакой демократии.

Валька не успела понять, нравится или не нравится ей этот только что открытый постулат. Потому что Арсен наклонил голову, высматривая в окне номер дома, и неуверенно сказал:

— Кажется, приехали…

Валька прилипла носом к оконному стеклу.

— Олимпийская деревня? — спросила она удивленно.

— Она самая.

Они остановились возле высотного одноподъездного дома. Впереди светился огромный стеклянный вестибюль.

— Как ты думаешь, консьержка здесь есть? — спросила Валька.

— Сейчас все узнаем, — ответил Арсен и выпрыгнул наружу.

Они закрыли машину и двинулись к непривычно широкому подъезду с огромным навесным козырьком над входом. Строились дома в Олимпийской деревне по весьма средним с точки зрения западного человека стандартам. Но для советских людей, не приученных к самым элементарным нормам комфорта, они стали символом недоступной процветающей жизни. После закрытия Олимпиады квартиры в новых домах распределялись среди элитной публики: известных актеров, певцов, журналистов, дипломатических работников… Вполне возможно, что какой-то мизерный процент жилья кинули и очередникам, что называется, для отчетности. Среди них могли оказаться и родители Андрея.

Вблизи подъезд выглядел не столь внушительно. Старая деревянная дверь с неработающим кодовым замком выглядела незащищенной, как пенсионерка. Одно огромное стекло справа от входа оказалось разбитым и угрюмо щерилось на них острыми кольями зубцов, торчавших из проржавевшей рамы.

— Как все запущено, — сказала Валька, озираясь.

— И консьержки, наверняка, здесь не водятся, — пробормотал Арсен себе под нос.

И оказался прав.

Огромный вестибюль поражал зрителей разве что остатками прежней роскоши. Прямо перед ними тускло отражало свет огромное пыльное зеркало, каким-то чудом уцелевшее на прежнем месте. Частично раскрошенный мозаичный пол под ногами все еще сохранял память об узорах, выложенных разноцветными кусочками кафеля. И только лифт вносил диссонансную ноту в это напоминание о былом великолепии. Лифт был новый, аккуратный, с яркими, вмонтированными в потолок светильниками и светлыми, пока не исписанными стенами.

— Какой этаж? — спросила Валька, на которую заброшенный вид некогда великолепного дома подействовал угнетающе.

— Восьмой.

Они поднялись на восьмой этаж, вышли на лестничную клетку и огляделись в поисках нужной двери.

Квартир на этаже было всего три. Нужная им дверь пряталась в самом темном углу, в закутке с выкрученной лампочкой.

Арсен зашарил по стене, пытаясь нащупать кнопку звонка.

— Постучи, — посоветовала Валька.

И он деликатно стукнул костяшками пальцев в холодную железную окантовку дверного косяка.

Они замерли, прислушиваясь. Никакого движения по ту сторону реальности.

Арсен снова поднял руку и постучал жестче, требовательней.

Показалось им, или на самом деле скрипнул деревянный пол под чьими-то ногами?

— Андрей, это я, Арсен! — громко сказал цыган и стукнул еще раз. — Открой, пожалуйста.

Никакого сомнения. За дверью кто-то был. И этот кто-то позвякивал связкой ключей, пытаясь попасть в отверстие замка.

— Что он, свет в коридоре зажечь не может? — сказал Арсен с досадой.

— Ты один? — глухо спросил простуженный голос из-за двери.

— Я с Валькой.

— Господи, она-то что тут забыла, — пробормотал голос, и оскорбленная Валька подалась вперед.

— Я тебе таких вопросов не задавала, когда ты ко мне приперся, — ответила она громко и грубо. И после этих волшебных слов дверь немедленно распахнулась.

На пороге неосвещенного коридора стояла высокая мужская фигура в халате. Далеко за спиной хозяина светился проем комнатной двери, давая представление о размерах прихожей.

— Очень вежливо…

Человек говорил тусклым, больным голосом, но сарказм, звучавший в нем, невозможно было не узнать.

— …напоминать о своих благодеяниях.

— Ты на это сам нарываешься, — начала было Валька, но Арсен перебил ее:

— Свет в коридоре включи.

— У меня здесь лампочка перегорела, — ответил Андрей и посторонился.

— Входите, что ли. Только предупреждаю: у меня не убрано.

И, не дожидаясь, пока гости разденутся, поплелся в комнату.

У Вальки рвалось с языка несколько ядовитых фраз, но Арсен начал молча стаскивать ботинки, и она усилием воли заставила себя сдержаться.

Они пошли следом за хозяином и оказались в огромном полупустом зале, где стоял разложенный диван старого «книжного» образца, два потертых кресла, того же пенсионного возраста потрепанный журнальный столик и старый книжный шкаф. В сочетании с этой советской архаикой огромный телевизор «Самсунг» с плоским экраном, белой панелью и современным дизайном, выглядел примерно так, как выглядит роскошный «Конкорд» рядом с облезлым «кукурузником».

Старенькие деревянные планки паркета ходуном ходили под ногами, а некоторые просто и откровенно вываливались со своих мест, оставляя без прикрытия темно-бурое основание пола.

Сказать, что в комнате было неубрано, значило сильно покривить душой. «Интересно, в каком году здесь в последний раз было убрано?» — мрачно подумала Валька, оглядев жуткие занавески в грязных разводах, пахнувшие плесенью, и паутину, висевшую во всех четырех углах.

Андрей сидел на разложенном диване, покрытом серым несвежим бельем. Он привалился спиной к стене, вытянул длинные ноги поперек пуфика, и они смешно висели над полом, неуклюжие, как у подростка.

Он встретил вошедших мрачным взглядом. На осунувшемся лице цвели лихорадочные красные кляксы, волосы потускнели и свалялись. И только синие глаза сверкали ярким больным блеском, а губы привычно кривились в знакомой ироничной ухмылке.

— Ну? — спросил он неприязненно.

«Скотина», — подумала Валька.

— Можно присесть?

Арсен говорил так спокойно, словно не замечал оскорбительного тона хозяина дома. Заподозрить его в трусости Валька не могла, поэтому мудро решила не вмешиваться, пока не поймет, что происходит.

— Садитесь.

Они уселись в кресла, причем Валька, осмотрев сиденье, решила сесть на подлокотник.

— Прошу прощения, угостить вас нечем, — снова заговорил хозяин. — Впрочем, водки не желаете?

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Арсен, все тем же благожелательно отстраненным тоном.

— А фиг его знает, — ответил Андрей с усмешкой. — Вчера, когда наелся, почти поправился. Даже на работу пошел. Ну а там, видимо, еще больше прихватило.

— А ты как думал? — сухо спросила Валька. — С температурой тридцать восемь голым по сцене не бегают! Надо же хоть немного соображать!

Удивление быстро промелькнуло в злорадно сверкающих синих глазах, и Валька могла поклясться, что сменилось оно разочарованием. Любимая провокационная тема перестала действовать, как красная демонстрационная тряпка на быка, и Андрей это почувствовал.

— Так чему обязан? — спросил он, отбрасывая вкрадчивый издевательский тон. — Хотя и так понятно. Решили продемонстрировать мне, убогому, как настоящие христиане поступают с сирыми и больными? Премного благодарен за посещение…

— Да нужен ты нам, — перебил его Арсен, по-прежнему не повышая голоса и без злости. С какой-то веселой презрительной бесшабашностью.

— Будем мы на твою простуду время терять… Не маленький, сам справишься.

Андрей поперхнулся несказанными словами, и Валька даже засмеялась от удовольствия, глядя на его вытянувшееся лицо.

— Ты просил меня об услуге, так? — круто перешел к делу Арсен.

— Просил, — ответил Андрей. Его глаза буравили лицо гостя.

— Так вот, я не могу тебе ее оказать. Валюша, достань конверт, пожалуйста.

Валька вскочила с подлокотника замызганного кресла, метнулась в коридор и достала из внутреннего кармана куртки обмотанный скотчем сверток. Вернулась в комнату и отдала его Арсену.

Тот, не вставая с места, перебросил сверток на диван. Андрей сделал неловкое рефлекторное движение, но не поймал конверт, хотя упал он рядом с его рукой.

Лицо альфонса стала заливать равномерная багровая краска то ли гнева, то ли стыда. Он, не отрываясь, следил за лицом гостя.

— Вот и все, — сказал Арсен жестко и поднялся с кресла.

— А теперь, если хочешь, можешь приподнять свою задницу и закрыть за нами дверь. А не хочешь — живи с открытой. Пока.

— Подожди! — быстро сказал альфонс, и Арсен оглянулся на него через плечо.

Тот в замешательстве покрутил конверт в длинных пальцах и нерешительно спросил:

— Я не понял… Тебе, что, трудно подержать это у себя?

— Трудно, — коротко ответил Арсен. — Все?

— Не все. Ты не сказал, почему тебе это трудно.

— А ты мне сказал, почему ты меня просишь о таком одолжении? Что в этом конверте? В какие игры ты играешь? Против кого они направлены?

Короткая пауза.

— Ну, хорошо, — пытаясь говорить рассудительно, начал Андрей. — Если бы к тебе пришел твой друг и попросил о подобном одолжении, ты бы у него стал выяснять, что, зачем и почему?

— А ты мне не друг, — спокойно отбрил Арсен, и глаза у альфонса расширились.

— Но ты прав. У друга я бы выяснять ничего не стал. По той простой причине, что друзьям своим я доверяю. И знаю, что они не подставят ни меня, ни моих близких. А вот кто ты такой, я понятия не имею. И, честно говоря, не сильно интересуюсь. Это не я тебя, а ты меня попросил об услуге. И мало того, что не посчитал нужным объясниться, так еще сидишь тут передо мной и выделываешься, как вша на гребешке…

— Я не выношу жалости, — начал было альфонс, но Арсен перебил его.

— Да мне насрать, чего ты не выносишь. Можешь взять свои комплексы и запихать их себе…

Арсен мельком взглянул на испуганную Вальку и смягчил продолжение:

— …в одно место. Если бы не она…

Цыган кивнул в сторону спутницы.

— …я бы тебе конкретней сказал. Вопросы есть?

И, не дожидаясь ответа, двинулся в прихожую, а испуганная Валька почти побежала следом. Таким злым она его никогда не видела.

Сзади послышалось скрипение дивана, и в прихожую вслед за ними торопливо вывалился альфонс.

— Извини меня, — сказал он так торопливо, словно боялся передумать.

— Да ради бога! — ответил Арсен, влезая в ботинки.

— Я был не прав.

— Рад, что ты прозрел.

— Задержитесь, — попросил альфонс. И вдруг добавил:

— Пожалуйста…

Арсен на мгновение замер с курткой в руках. Таких интонаций в голосе обычно наглого Андрея, Валька прежде не слышала.

— Я не слышал, чтоб ты извинился перед Валькой, — хмуро сказал цыган, и хозяин с готовностью развернулся в ее сторону.

— Прости меня, пожалуйста, — покаялся он. — Я был не прав.

И даже самый придирчивый наблюдатель не уловил бы в его голосе ничего, кроме искренности.

Арсен немного поколебался и повесил куртку на место.

— Мы ненадолго, — предупредил он все так же хмуро. — Хорошо…

— И дыши в сторону, — сделал выпад цыган. — Нам твои бациллы на фиг не нужны.

Андрей не ответил, но Валька могла поклясться, что он слегка усмехнулся, довольный тем, что гость не удержался от маленькой слабой мести.

Они вернулись в комнату. Андрей снова сел на диван, но уже не забрался на него с ногами, а умостился с краю, сложив руки на коленях.

Арсен сел на прежнее место, а Валька, гордая тем, как хорошо умеет ее мужчина ставить на место нахалов, уселась на подлокотник его кресла. Арсен обнял ее за талию, и в полукольце теплой руки она почувствовала себя удивительно защищенной.

Андрей исподлобья рассматривал их. Но прежней наглости в его взгляде больше не было. Он словно пытался и все никак не мог начать откровенный разговор.

— Это очень сложно объяснить, — сказал он наконец.

Арсен пожал плечами. Как хочешь, говорил этот жест. Твои проблемы.

— Я не могу сказать всего… А как выделить часть, понятия не имею.

— Ты ничего не обязан мне объяснять, — ответил Арсен и прислонился головой к Валькиной руке чуть ниже локтя. — Держи свои тайны при себе. Но в этом случае я не буду тебе помотать.

Андрей кивнул. Поднес к губам пояс махрового халата и принялся с ожесточением грызть его, что-то обдумывая.

— Ты ел сегодня? — спросила Валька, у которой этот жест вызвал прямую ассоциацию.

— Что? Н-не помню, — соврал альфонс.

— Кухня где? — спросила Валька.

— Не напрягайся, — запротестовал альфонс, но она поднялась с места и пошла назад, в коридор. В конце концов, возможно, мужчинам удобней говорить без нее.

Слева и справа вдоль длинных стен огромного коридора располагались закрытые двери, очевидно, ведущие в другие комнаты. Конечно, было бы интересно заглянуть туда, но Валька сильно подозревала, что все там выглядит так же уныло и непривлекательно, как и то, что она уже увидела.

Кухня, к ее великому удивлению, смотрелась вполне пристойно. Правда, мебель такая же старая, как в комнате: допотопная советская архаика. Но зато никаких липких жирных пятен, никаких крошек на столе и никакой грязной посуды в раковине.

В углу радовал глаз солидный огромный холодильник «Бош» с объемной морозильной камерой внизу. Валька подошла к нему и потянула на себя ослепительно белую дверцу. Приветливо мигнула яркая лампочка, и холодильник с готовностью обнажил свою внутренность.

— Боже мой! — невольно прошептала Валька.

Холодильник был абсолютно, первозданно пуст. Если не считать полупустой бутылки «Царской» водки, сиротливо притулившейся сбоку.

Валька захлопнула дверцу и принялась методично обшаривать кухонные шкафы.

Тарелки. Чашки. Пустая хлебница. Какие-то банки, в которых, очевидно, хранились специи. Очень давно хранились, потому что и запаха от них почти не осталось.

Пустая банка из-под муки. Большая жестяная банка, с надписью: «Цейлонский чай». Пустая, разумеется.

Пустая стеклянная банка из-под растворимого «Нескафе». Кастрюли, сковородки, формы для торта. Все старое, пыльное, давно забывшее, как пахнут жареные и вареные продукты.

Валька отступила на шаг и растерянно оглядела раскрытые внутренности шкафов. Представить, что здесь обитает живой человек, нуждающийся в пище и питье, было попросту невозможно.

Она развернулась и быстрым шагом пошла назад в комнату. Голосов не слышно, из чего не трудно было сделать вывод: хозяин дома так и не отелился, а Арсен ему ничем не помог.

Валька вошла в комнату и убедилась, что она права. Мужчины сидели в прежних позах. Андрей грыз пояс халата, Арсен смотрел в выключенный экран телевизора.

— Как ты можешь так жить? — спросила Валька у Андрея.

— Что? — не понял он, отрываясь от своего занятия.

— Я говорю, что у тебя совершенно есть нечего!

— Я здесь редко бываю, — вяло защищался альфонс. — Только ночую, и все…

— Лекарства где? — спросила Валька сухо.

— Там, — ответил альфонс и кивнул подбородком на выдвигающуюся полку книжного шкафа.

Валька потянула на себя ящик. Пыли здесь было не много, видимо, ящик открывался регулярно, но она испугалась, увидев множество каких-то ампул и одноразовых шприцов.

— Господи! Ты наркоман!

Арсен быстро повернул голову, бросил на хозяина дома короткий любопытный взгляд. Потом встал и подошел к Вальке. Перебрал ампулы и негромко спросил:

— Диабет?

— Причем наследственный. Это в сто раз хуже…

— Понятно, — сказал Арсен безо всякого сочувствия, вернулся на место и снова замкнулся в молчании.

— Это все? — спросила Валька, указывая на ряды ампул.

— Все, — затравленно ответил Андрей.

— Градусник есть?

— Разбился.

— Давно?

Молчание.

— Кошмар какой-то, — сказала Валька, ни к кому конкретно не обращаясь. Тишина становилась невыносимой.

— Арсен, — позвала Валька.

Тот повернул голову и вопросительно приподнял одну бровь.

— У него холодильник пустой. Абсолютно.

Цыган перебросил ногу на ногу и смахнул с колена невидимую пылинку.

— И лекарств никаких…

Арсен поднес к глазам левую руку и принялся внимательно изучать свои ногти.

— Ну ладно, он, конечно, свинья. Но если мы уедем и все вот так оставим… Я не знаю… Я заснуть спокойно не смогу.

Арсен вздохнул и посмотрел на Андрея.

— Напиши мне список, — попросил он хмуро.

— Ручка есть? — спросила Валька у альфонса.

Тот приподнялся с дивана и вышел в коридор. Скрипнула дверь другой комнаты, и альфонс закопошился в темноте, роняя что-то на пол.

— Не сердись, — попросила Валька умоляюще. — Сделай это не для него, а для меня…

— Я на тебя не сержусь, солнышко, — ответил Арсен, не меняя хмурого выражения лица. И поправился. — Вернее, сержусь не на тебя…

«Что, и тебя достал, наконец?» — подумала Валька, но тут же одернула себя за неуместное злорадство.

Альфонс вернулся в комнату с вырванным листом школьной тетради и несколькими дешевыми авторучками.

— Я не знаю, какая пишет, — объяснил он виновато.

Валька забрала все и уселась за стол, составлять список продуктов и лекарств.

— Аптека поблизости есть? — хмуро спросил Арсен у хозяина дома.

— Два квартала по улице вверх, — ответил тот очень смирно.

— Круглосуточная?

— По-моему, да…

— А магазин?

— Тоже рядом. Через дорогу от аптеки.

Валька закончила писать и отдала список цыгану. Тот бегло просмотрел написанное, встал с кресла и вышел в коридор. Андрей пошел следом.

— Вот, — сказал он и вытащил из кармана халата что-то небольшое, свернутое трубочкой.

— Что это?

— Деньги, — кротко ответил альфонс. И тихо добавил:

— Спасибо тебе.

— Вальку благодари, — ответил Арсен неприязненно, влезая в ботинки. — Если бы она не попросила, хрен бы поехал… Мне твои игры уже осточертели.

Он нащупал ключ, торчавший в двери, повернул его, распахнул дверь и вышел в коридор. С лестницы пахнуло гнилым смрадом плохо прочищенного мусоропровода. Дверь захлопнулась.

— Иди ложись, — сказала Валька альфонсу.

К ее удивлению, он послушался. Вернулся на диван, но не лег, а сел, забравшись на постель с ногами.

— Слушай, нельзя же жить так по-свински, — сказала Валька укоризненно. — Ты, что, не можешь дома порядок навести?

— Забавный он у тебя, — не слушая, ответил Андрей. — Из него бы получился классный священник с оригинальной методикой. «Или ты узришь свет, или я дам тебе в нос». Наверное, действенный метод.

— Да плевать ему на твое стопроцентное зрение, — спокойно ответила Валька. — И не смей обсуждать Арсена за его спиной.

— Ты права, — ответил альфонс и разлегся на диване. Натянул на себя покрывало и замер. Вальке показалось, что его знобит. Подошла поближе, положила ладонь на горячий влажный лоб.

— Холодная, класс, — пробормотал альфонс. И попросил: — Подержи еще немного.

— А где она? — спросила Валька нерешительно.

— Кто?

— Ну… Та женщина, которую ты любишь…

— Не знаю, — ответил Андрей после паузы. — Дома, наверное…

— Она тебя не навещает?

— Нет, — сухо сказал Андрей и закрыл глаза.

— Почему?

— Потому, что дочка может заразиться, — ответил Андрей, по-прежнему не открывая глаз. Наверное, говорить с закрытыми глазами ему было намного легче. Во всяком случае, паузы между вопросом и ответом он не сделал.

— У нее есть дочка? — спросила Валька.

— Есть.

— А-а-а…

Валька отняла руку.

— А как ее зовут?

— Дочку?

— Нет, маму…

— Ее зовут Жанна, — ответил Андрей все так же поразительно терпеливо и вежливо.

Валька задумалась.

Жанна… Как бы сказала бабушка, не русское имя какое-то… Под стать Валькиному. Валентина де Вильфор, Жанна де ла Мотт де Валуа… Откуда это? Кажется, тоже из Дюма.

— Она красивая? — спросила Валька.

— Фантастически красивая, — ответил Андрей без всякого выражения.

— А-а-а, — снова протянула Валька.

— Слушай, — начала она, усаживаясь на полюбившийся подлокотник, — только не обижайся… А почему ты не хочешь на ней жениться?

— Кто тебя сказал, что я этого не хочу?

Валька запнулась.

— А зачем тебе тогда нужна моя бабушка? — спросила она прямо в лоб.

Андрей медленно повернул голову в ее сторону и открыл глаза.

— А кто тебе сказал, что это она мне нужна, а не наоборот? А?

Валька бегала глазами по его лицу, искала ответ то в правом, то в левом синем зрачке. Но так и не поняла, что он имел ввиду.

— Слушай!

Валька вздрогнула от громкого возгласа. Андрей приподнялся на кровати и смотрел на нее.

— Помоги мне! Пожалуйста!

Он наклонился вперед и схватил ее за руку горячими цепкими пальцами. Валька дернулась, но он не отпустил ее, продолжая уговаривать.

— Пожалуйста, возьми конверт… Ну, что тебе стоит?

— Да не могу я за спиной у Арсена! Ты, что, не понимаешь?

— Пойми, не могу я пока ничего объяснить, — отчаянно убеждал Андрей, и глаза у него были совершенно безумные. — Арсен не хочет ввязываться потому, что боится. Он думает, что я интригую против… твоих родственников.

— А это не так?

— Не так! Ну, в данном случае, не так, — поправился он и кивнул на конверт. — Как раз наоборот. Один человек интригует против твоей бабки… Я не знаю, как объяснить.

— А бабушка знает? — спросила Валька, которой наконец удалось выдернуть руку из горячих больных пальцев.

— Не знает.

— Почему?

— Черт! «Почему, почему»…

Андрей обхватил голову руками и взъерошил волосы. Взгляд у него был несчастный и затравленный.

— Так запуталось все… Я и себе-то не все объяснить могу, не то что тебе… Или твоему цыгану.

— Его зовут Арсен!

— Да помню я!

Альфонс взметнулся с дивана вверх и отошел к окну. Повернулся к Вальке спиной, сказал почти ровным голосом:

— В конверте помимо кассеты с записью одного разговора, бумажка с адресом. Там живет моя дочь с ее матерью. Если со мной что-то случится, я бы хотел, чтобы именно ты сообщила им об этом.

— Твоя дочь? — переспросила Валька. И даже с кресла поднялась. — У тебя есть дочь?.. Это Жанна, да? В смысле, ее мать? А сколько ей лет? И как ее зовут? Бабушка знает?

Из всех вопросов он ответил только на последний.

— Я ей не говорил, но думаю, что она знает…

— Значит, не секрет, — уточнила Валька.

— Скажем, так: секрет Полишинеля. Так что? Возьмешь? Пожалуйста!

— Да не могу я! — ответила Валька. Но уже не так убедительно.

У Андрея есть дочь! Мама дорогая!

— Этот конверт — моя гарантия, понимаешь?

Он подошел к Вальке, усадил ее в кресло и присел перед ней на корточки. Она почувствовала, какой сильный жар источает его кожа. И невольно сделала попытку податься назад.

— У тебя, что, друзей нет? — спросила она в смятении.

— Нет у меня друзей, — тихо ответил Андрей.

— Бабушке отдай…

— Я не хочу ее посвящать.

— Но почему я?!

— Потому, что в этом родственном зверинце ты, — единственный порядочный человек.

— Неправда!

— Правда.

— Моя мама — порядочный человек.

— Я с ней не знаком, — ответил Андрей коротко.

— Бабушка! Бабушка — порядочный человек!

— Пас, — сказал Андрей, глядя в сторону.

— Что «пас»?

— Эта реплика остается без ответа.

— Слушай!

Валька оживилась и наклонилась к альфонсу.

— Давай я брата попрошу, Димку… Вообще-то, он у меня четвероюродный…

— Нет! — резко сказал Андрей.

— Какая тебе разница?

— Нет!! — повторил он почти яростно и поднялся на ноги. Вернулся к дивану и улегся поверх покрывала. Его заметно трясло.

Минуту Валька разглядывала лицо с закрытыми глазами, стиснутыми губами и впавшими щеками. «Похоже на посмертную маску», — подумала она вдруг, и сама испугалась своих мыслей.

— Давай.

Андрей приоткрыл глаза и уставился в потолок, словно не поверил в серьезность ее намерений.

— Я говорю, давай быстрее, пока Арсен не пришел! — повторила Валька нетерпеливо.

Андрей пошарил рукой по постели. Нашел смятый сверток, резким движением выдернул себя из положения «лежа» в положение «сидя». Протянул конверт так нерешительно, словно боялся получить удар в лицо.

— Вот, — сказал он.

Валька взяла, чувствуя себя предательницей.

— Надолго? — спросила она очень сердито.

— Нет, — шепотом ответил он.

— Если не заберешь через месяц, я его выкину, — пообещала Валька, пытаясь оправдать свое малодушие.

— Хорошо.

— А предварительно — прослушаю.

— Хорошо.

— И узнаю все твои тайны.

— Хорошо, — повторил Андрей, но уже улыбаясь. И добавил себе под нос:

— Хотя для этого у тебя есть способ попроще.

— Чтоб ты сгорел со своими недомолвками, — от всей души пожелала Валька.

И спрятала конверт в карман.

* * *

— Господи, Катя, какой же я голодный!

Екатерина Дмитриевна внесла в комнату и поставила перед мужем тарелку с густым ярко-красным борщом.

— Блаженство, — пробормотал Сергей Владимирович, размешивая в аппетитной гуще белый островок жирной сметаны. — Как же мне надоели эти благородные изыски из морепродуктов… Катюша, попроси Дашу сделать пельмени. Только настоящие, ладно? С двумя сортами мяса, как полагается…

Екатерина Дмитриевна скупо улыбнулась и кивнула головой. Уселась напротив мужа, сложила руки на коленях и принялась терпеливо ждать рассказа.

Да, в таком приподнятом настроении она Сергея видела только тогда, когда он получал очередное повышение. Расспрашивать не торопилась, знала, что ожидание рассказа муж любит гораздо больше, чем сам рассказ.

Она чуть придвинулась к столу, положила правую руку на белоснежную скатерть, принялась крутить в пальцах серебряный нож. Следила за мужем тактично и ненавязчиво, готовая в любой момент подать хлебницу, налить вина, поменять тарелку, предложить добавки… И больше всего на свете хотела обхватить красивую голову с ранней сединой в густых темных волосах и прижать к себе так крепко, чтобы он вскрикнул от боли.

— А сама? — спросил муж, указывая, на ее пустую тарелку.

— Разгружаюсь, — ответила она коротко.

— А!

И больше ни слова.

Никогда Сергей не ставил под сомнение ее желание похудеть, поправиться, сменить прическу, обновить гардероб… В принципе, в основе его бесконфликтности, наверное, лежало чувство доверия к жене. Доверия к безупречности ее вкуса. Но иногда ей мучительно хотелось услышать от мужа хотя бы что-то, говорящее о том, что она ему не безразлична.

Хотелось, например, чтобы он сказал так:

— Брось, какие разгрузки? Ты в прекрасной форме!

Или так:

— Фиолетовый?.. Не твой цвет.

Но он подчеркнуто уважительно уклонялся от подобных комментариев, и она понимала, что напрашиваться на внимание в этом вопросе не стоит.

— Как Дмитрий? — спросил муж и отодвинул пустую тарелку.

— У него все как обычно.

— Дома появляется?

— Очень редко. Горит на работе. Зато весь педагогический персонал школы его обожает.

— Персонал, разумеется, женский, — уточнил Сергей Владимирович.

— Разумеется.

— Жениться еще не собрался?

— Ты знаешь, я думаю, ему и так неплохо, — дипломатично ответила жена.

Сергей Владимирович на одно мгновение вскинул на нее глаза.

— У него появилась девица?

— Возможно.

— Кто такая?

— Понятия не имею. Звонит по телефону, просит Диму… Часто звонит.

— Долго болтают?

— Да нет… После ее звонка он сразу же уходит. Видимо, где-то встречаются.

— Ясно.

Сергей Владимирович принял из рук жены чашку крепкого свежего чая, бросил на стол скомканную льняную салфетку и удовлетворенно вздохнул:

— Хорошо…

— Да, кстати, — внезапно оживился он, — что там за история с Альбиной?

Екатерина Дмитриевна недовольно пожала плечами.

— Бог его знает… Вызвали всех попрощаться…

— Даже так?

— Представь себе! Врач сказала, что ей осталось не больше часа…

— Ну? — поразился муж.

— Даже не знаю, что тебе сказать. Балаган какой-то… В общем, врачи заявляют, что она умерла на восемь минут, а потом снова воскресла.

— Чушь, — коротко резюмировал муж.

— Конечно, чушь! И такое произошло в Кардиологическом центре! Ты представляешь, что творится на периферии?

— Женя не думает в суд подавать?

— Женя сейчас вообще не способен думать, — сухо ответила Екатерина Дмитриевна. — Он так раскис, что на него смотреть неприятно. Главная в доме — Стаська.

— Вот бы на ком женить нашего охламона.

— Да ты что! Он ее терпеть не может!

— Думаю, она его тоже.

— Да, Стася — девушка разумная, — признала Екатерина Дмитриевна с некоторым сожалением. — Жаль, что это невозможно. Во-первых, близкое родство, а во-вторых… Она бы за Димку в любом случае не вышла, зачем ей такой муж?

— Ну и не будем зря расстраиваться, — подвел итоги муж и отодвинул пустую чашку, показывая, что готов приступить к рассказу.

Екатерина Дмитриевна сделала все так, как он любит. Встала со своего места на противоположном конце стола и пересела ближе к Сергею. Изобразила на лице радостное нетерпение:

— Ну, что ты там раскопал?

— Держись, а то упадешь, — предупредил муж. Почесал кончиком пальца утолок рта и нехотя признал:

— Конечно, пришлось потратить денежки…

— Много? — озабоченно спросила Екатерина Дмитриевна, хотя на это ей было в высшей степени наплевать.

— Все относительно, Катюша. Относительно ценности добытой информации — не очень. В общем…

Он немного поколебался и признался:

— Пришлось закрыть наш маленький счет.

— Полностью? — ахнула Екатерина Дмитриевна, на этот раз испуганная всерьез.

— Полностью.

— Боже мой! Пятьдесят тысяч евро!

— Катя, они вернутся удесятеренными, — пообещал муж твердо.

— Но как же… Сережа, столько не стоит ни одно частное расследование! Куда же…

— Послушай спокойно, — оборвал муж ее причитания. — Ты все поймешь.

Екатерина Дмитриевна устроилась поудобней и впилась в мужа встревоженным взглядом. Она хорошо знала, что его нельзя было отнести ни к категории транжир, ни к категории жмотов. Сергей хорошо знал цену деньгам и практически ни разу не ошибся в оценке перспектив собственных вложений.

— Ну вот, — начал Сергей Владимирович, как обычно издалека. — Честно говоря, я понятия не имел о том, что хочу услышать от Девиллье-сына. Но нюхом чувствовал, что меня там ждут сюрпризы. И не ошибся.

— Ты сразу его нашел? — спросила жена.

— Сразу. Живет он в Лионе, как и говорил Семен, адрес тот же, что и пять лет назад.

— А до этого где жил?

— Подожди, не торопись, — осадил ее муж. Его лицо превратилось в маску сытого, хорошо пообедавшего кота, предвкушающего на десерт пузырек валерьянки.

— Так вот. Нашел я его сразу. Пренеприятный тип, скажу я тебе, Катя. Во-первых, он явно спивается. А во-вторых, он какой-то ужасно неопрятный, опустившийся… В общем, такие запахи я даже в родном колхозе не припомню. Разговаривать со мной ему явно не хотелось, пришлось денег дать.

— Чем он занимается? — спросила Екатерина Дмитриевна, которую немного злила манера мужа неторопливо излагать события. — На что живет?

— Я же сказал: потерпи. Так вот. Прихожу к нему, представляюсь российским журналистом, пишущем о быте среднестатистического француза, прошу уделить мне полчаса. И вдруг он на чистом русском языке отвечает: «Вам, что, еще не надоело обо мне писать?»

И Сергей Владимирович торжествующе посмотрел на жену.

— На русском языке? — переспросила она растерянно.

— На чистом русском языке! Я бы сказал, с московским прононсом. Акает господин Девиллье-младший! Не очень сильно, но вполне узнаваемо!

— Не томи! — взмолилась Екатерина Дмитриевна. Муж, действительно, раздразнил ее не на шутку.

Сергей Владимирович потянулся к вазе, в которой лежали красиво уложенные фрукты, выбрал яблоко, придвинул к себе чистую десертную тарелку и принялся неторопливо очищать кожуру. Екатерина Дмитриевна стиснула руки под скатертью.

— Ты помнишь дело французов-перебежчиков? — наконец спросил муж, отрезая кусочек бело-розовой яблочной плоти.

— Нет.

— Вспомни. Сразу после Олимпиады, в восемьдесят первом году… Ну? Еще телемост был организован по этому поводу между Москвой и Парижем!

— А-а-а…

— Да, да… Французская семья попросила в СССР политического убежища, мотивируя просьбу тем, что во Франции их преследуют за коммунистические убеждения. Вспомнила?

— Да-да, — заинтересованно ответила жена. — Я припоминаю…

И она действительно вспомнила нашумевшее скандальное дело. Вспомнила и обрывки того самого телемоста. Немудрено, что его с интересом смотрел весь мир. Слишком мало случаев имело советское правительство похвастать иммигрантами из стран цивилизованного мира. Поэтому шоу задумали пышное.

И шоу с треском провалилось.

Во-первых, потому что на вопросы, которые задавали западные журналисты, французы отвечали маловразумительно.

Кто-то звонит по телефону и молчит. Кто-то стучит в дверь и убегает. Кто-то подбросил в их садик дохлую мышь. Систематически пропадают газеты, которые почтальон оставляет возле дверей. И так далее, и тому подобное.

Почему из этих тривиальных бытовых мелочей был сделан глобальный вывод о политическом преследовании, французы объяснить так и не смогли.

Ведущий с нашей стороны, известный и талантливый журналист, разве что наизнанку не вывернулся, помогая «подопечным». Но выглядел при этом так же жалко, как и они.

Западные студии были полны народу. В основном, там собрались иммигранты из стран Восточного блока: Болгарии, Румынии, Венгрии, Польши… Самым удивительным было то, что они не казались агрессивными. Не клеймили французских перебежчиков, не повышали в негодовании голос, не обрушивались с пропагандистскими лозунгами на советских зрителей.

Они их жалели.

Наверное, именно поэтому поражение выглядело так сокрушительно. Екатерина Дмитриевна вспомнила, как внимательно выслушал ведущий с французской стороны жалкое блеянье бывших соотечественников. А потом грустно спросил:

— Где ваш сын? Нельзя ли привести его в студию? Я хотел бы с ним попрощаться…

И поник головой, услышав неубедительную отговорку о том, что ребенку уже пора спать.

Выглядело это в высшей степени эффектно и убедительно, и идея торжества коммунистической идеологии на примере двух французских ласточек провалилась с ужасающим треском.

Или вот еще один фрагмент, запавший в память.

— Им же дали квартиру! — оповестил французский ведущий свою аудиторию неподражаемо-серьезным тоном, и расхохотавшиеся зрители бурно зааплодировали. Смысл словосочетания «получить квартиру» был ясен только им, перебежчикам из соцлагеря.

— Я помню этот позорный телемост, — сказала Екатерина Дмитриевна. — Значит, это был он… Сын Жана Девиллье.

— Это был он, — подтвердил муж, откладывая нож на тарелку. — Они с женой и пятилетним сыном попросили политического убежища в 1981 году, и получили его с неприличной поспешностью: через месяц.

— А почему он оказался сейчас в Лионе?..

— Катюша, вспомни развитие событий… Через десять лет Советский Союз перестал существовать. Доказывать преимущества одной системы над другой на примере французов было больше не нужно, и ценность их личного подвига свелась к нулю. Да, с ними немножко повозились, лет, эдак, пять-шесть. Дали квартиру, устроили на работу, немножко скрасили жизнь продовольственными льготами, чтобы не так страшно было на первых порах… Но, честно говоря, в отце семейства разочаровались очень быстро. Какой-то он был непрезентабельный. Говорить с напором не умел, бездарно импровизировал, провалил телемост, плохо выглядел на других интервью… И про французов просто тихо забыли. А потом и вовсе стало не до них.

— Значит, пять лет назад он вернулся на родину?

— Это называется «репатриант», милая.

— А жена?

— Жена у него была полячка. Красивая женщина, кстати. Да и сам он в молодости был весьма недурен собой. Знаешь, такой галльский тип: черные волосы, синие глаза, высокий, стройный. А жена его (ее, кстати, Анитой звали) была красавицей в славянском духе: блондинка, голубоглазая, белокожая, очень тихая, почти бессловесная. Она была из бедной польской семьи, батрачила с отцом и матерью на французских курортах… Родители чуть с ума не сошли, узнав, что дочка возвращается назад, в коммунистическую зону. Но Анита, судя по всему, оказалась послушной женой. Муж сделал ставку, рассудив, что им будет выгодно поступить так, как они поступили. Анита его поддержала. И зря.

— Кто же мог предугадать такой поворот событий? — пробормотала Екатерина Дмитриевна.

— Они, конечно, не могли. Но я сейчас не о развале Союза говорю. Умерла бедная Анечка в Москве. Всего через три года после переезда.

— Бедняжка, — сказала Екатерина Дмитриевна с формальным сочувствием. — От чего?

— От пневмонии. Зимы, видишь ли, в Москве холодные. Отличается наш климат от климата французской Ривьеры.

— Бедняжка, — повторила Екатерина Дмитриевна с чуть большей теплотой.

Они немного помолчали.

— Значит, — заговорила она после паузы, — Девиллье-старший был недоволен женитьбой сына?

— Не просто недоволен! Он перестал выплачивать тому содержание! А оно было для сыночка единственным источником дохода: ни дня нигде не работал.

— А в Союзе?

— Числился в каком-то институте истории и литературы. Но ты же понимаешь: русского языка он тогда не знал, образования нужного не имел… А самой главное — был фантастически ленив и безынициативен. Что с такого взять?

— На что же он живет теперь?

— Вот! — сказал муж, подняв указательный палец. — Это первый интересный камешек, о который я споткнулся. Живет господин Девиллье на пособие, которое ему выплачивает одна почтенная, хотя и не очень крупная адвокатская контора. Кто распорядился насчет содержания — тайна. Сам он убежден, что эти деньги ему оставил отец. Но я, зная предысторию с наследством, позволю себе усомниться. Не для того папаша делал вид, что проматывает деньги в игорных заведениях, чтобы устраивать безбедную старость непутевому сыну. Так что это вряд ли.

— Может, ему помогает сын? Я имею в виду, внук Девиллье-старшего? Он ведь тоже вернулся во Францию?

— С чего ты так решила? — небрежно спросил муж.

— По-моему, это вполне логичное развитие событий.

— Ошибаешься, милая, — отрезал муж. — Дети очень часто не хотят покидать страну, в которой выросли. Хорошая или плохая, но это для них привычная среда обитания. Самый младший Девиллье предпочел Россию Франции.

— Как интересно! — сказала Екатерина Дмитриевна, насторожившись. Тон мужа обещал сенсацию.

— Ты даже не знаешь, насколько все это интересно! Вот и я заинтересовался и попросил господина Клода Девиллье (его зовут папаша-Клод, представляешь?) показать мне семейные фотографии. Он к тому моменту уже слегка выпил, расчувствовался, притащил огромный альбом, который я просмотрел самым внимательным образом. А кое-что даже прикарманил.

И муж торжественно положил на стол небольшую фотографию. Лицом вниз.

Екатерина Дмитриевна, взглядом испросив позволения, взяла глянцевый квадратик и медленно перевернула его. Несколько минут разглядывала молодого человека, чинно сидящего перед объективом фотоаппарата. Вернула фото на стол, в смятении посмотрела на мужа.

— Узнала? — спросил он хладнокровно.

— Не может быть!

— Вот-вот… Это второй камешек, о который я споткнулся.

— Это же…

— Да. Именно он. Когда ребенок пошел в школу, ему поменяли имя и фамилию на более привычные. Родители боялись, что мальчика будут дразнить русские одноклассники. И еще, что он будет слишком привлекать к себе внимание. Хотя в Союзе они прожили тогда только год, но уже сумели понять, что этого делать не рекомендуется.

Сергей подвинул к себе фотографию и с улыбкой полюбовался на нее.

— Вот так Анри Девиллье стал Андреем Вильским.

— Не может быть! — повторила Екатерина Дмитриевна.

— В этой жизни, Катя, все может быть.

— А Евдокия? Она знает?

— Катя, ты прямо в корень зришь, — сказал муж, одобрительно. — Меня сейчас этот вопрос больше всего интересует. Знает старуха, за кого она замуж собралась (не к столу будет сказано) или не знает?

— А что про нее говорит этот, как его…

— Папаша-Клод? Ну, милая, то, что он про нее говорит, не для твоих интеллигентных ушей. Но в транскрипции его речь выглядит примерно так: второй такой двуличной и лживой шлюхи, как его мачеха, не было даже в анналах далекой от пуританства Римской империи.

— Это чистые эмоции? — заинтересовалась Екатерина Дмитриевна? — Или имеются какие-то факты?

— Доказательства, милая, доказательства… И эти доказательства мне стоили закрытия счета.

— Пятьдесят тысяч евро! — с болью повторила жена.

— Вот именно. Дешевле письмо не продавалось.

— Какое письмо? — насторожилась Екатерина Дмитриевна и придвинулась к столу. Что и говорить, новости, нарытые мужем, были атомной бомбой, и она жадно ловила каждое его слово.

— Серия вторая.

Сергей Владимирович несколько раз активно свел лопатки, устав от долгого сидения на стуле с неудобной спинкой. Встал и принялся размеренно шагать по комнате, как лектор перед аудиторией.

— Я, естественно, цепляюсь к последним словам, и говорю, что пока еще не встречал человека, которому нравится его мачеха. Папаша-Клод немного поплевался и сказал, что мачеху он бы как-нибудь переварил. Но шлюху!

И рассказывает мне, что был у нее любовник. Да не простой, а золотой. Денег она на него тратила больше, чем на себя. Жан Девиллье был далеко не дурак, за расходами следил строго, но она умудрилась его обвести вокруг пальца. Папаша-Клод, тогда еще совсем молодой человек, клянется, что несколько раз выслеживал мачеху в маленьких гостиницах, где сдаются комнаты с почасовой оплатой. Два раза пытался привести отца, чтобы тот полюбовался собственными глазами. Но тете Дуне, как ты знаешь, сам дьявол ворожит… Не получилось у Клода поймать мачеху с поличным. Отец рассердился на сына еще больше. Решил, что тот просто ревнует его к мачехе и трясется за наследство. Я, кстати, сильно подозреваю, что на нищей полячке этот дурачок женился назло папаше, так сказать, дал ему полюбоваться на собственное отражение. Только одного не учел идиот: в чьих руках находятся семейные финансы…

И Сергей Владимирович выразительно покрутил пальцем у виска.

— Так вот. Папаша-Клод мне рассказал, что однажды стащил у мачехи кольцо, подаренное его отцом. А колечко оказалось имитацией. То есть когда-то было из золота, с настоящим камнем, а сейчас оказалось бижутерией, которой грош цена. Хотел он сгоряча заложить мачеху, но потом опомнился, понял, что она может снова выкрутиться. Скажет, к примеру, что он специально умыкнул кольцо для того, чтобы сделать копию и подставить ее под удар. Поэтому Клод поступил хитрее. Незаметно вернул кольцо на место и стал таскать ювелирам на оценку другие украшения, подаренные мачехе отцом. И что же? Третья их часть оказалась муляжами! Любовник-то денег стоил!

— И? — спросила Екатерина Дмитриевна, которая слушала мужа, затаив дыхание.

Сергей Владимирович начал негромко смеяться себе под нос.

— Я понимаю, что она снова выкрутилась, — нетерпеливо сказала жена. — Я не могу догадаться, как ей это удалось?! Сережа, прошу тебя, не тяни!

— Я всегда знал, что она ведьма, — ответил муж. — Но что она такая ведьма! Короче, сынок прибежал к папаше и сообщил ему о своем открытии. Естественно, разразился страшный скандал. Девиллье-старший потребовал отчета, топал ногами, обещал засудить жену и тому подобное. Тетушка все это молча выслушала, после чего на минуту удалилась и принесла все подлинники! И разложила их перед мужем в гордом молчании.

— Господи! Как ей это удалось?

— Не знаю. Возможно, тетушка поняла, что пасынок потихоньку таскает ее украшения на оценку. Поэтому она подготовилась к скандалу: выкупила свои настоящие драгоценности, или взяла их в аренду, или просто договорилась с теми, кому их продала… Я не знаю! Но факт есть факт: к моменту разборки все подлинники были налицо.

— А муж не спросил, зачем она сделала с них копии?

— Милая, ну это же так просто! Чтобы не подвергать себя риску быть ограбленной на улице! Даже у нас состоятельные персоны теперь так поступают. Но папаша-Клод имеет свою версию событий. Мне она кажется не очень убедительной, но вполне вероятной. Уж слишком хорошо я знаю тетю Дуню.

— Ну-ну! — поторопила мужа Екатерина Дмитриевна.

— Он уверен, что после истории с исчезновением кольца тетушка догадалась, что затевает ее пасынок. Она специально сделала муляжи своих непроданных драгоценностей и буквально подсунула их пасынку. Клод говорит, что все время поражался тому, как легко ему удавалось уводить украшения. То шкатулка на видном месте окажется, то шкафчик в туалетном столике не заперт… В общем, режим наибольшего благоприятствования любому вору. Сначала он решил, что мачеха так беспечна потому, что хорошо знает: цена этим драгоценностям сто франков в базарный день. Но потом, после всего случившегося, он передумал и сделал другой вывод: она знала, что пасынок пытается ее подставить, и подставила его. Сознательно подпихнула ему муляжи, а оригиналы преспокойно лежали в сейфе. Она знала, что Клод все расскажет своему отцу. Знала, что муж устроит скандал. Знала, что оправдается в любой момент и с легкостью. И, конечно, рассчитала самое главное: реакцию мужа на второй прокол сына. И не ошиблась.

Сергей Владимирович на мгновение остановился посреди комнаты.

— Его выгнали из дома.

— Вот как!

— Именно после этого начался процесс превращения имущества в наличные. Жан Девиллье обратил все в деньги и устроил спектакль для свидетелей. Сидел ночами в казино, создавал видимость крупных проигрышей… Хотя на самом деле, деньги, скорее всего, спокойненько переехали куда-нибудь в Швейцарию. В спортивной сумке или чемодане…

— Через границу? — ужаснулась Екатерина Дмитриевна. — Но это невозможно! Вспомни, как нас проверяли на французской таможне…

— Милая, нас проверяли потому, что мы граждане такой нецивилизованной страны, как Россия, — перебил ее муж. — Для нормальных людей из нормальных стран у них другая система досмотра. Знаешь, как проходят франко-швейцарскую таможню их граждане? Подъезжают, к примеру, на машине к хлипкому шлагбауму, который символизирует границу. Из будочки выходит пограничник, вооруженный значком патрульного Шенгенской зоны, наклоняется к окошечку водителя и просит предъявить паспорт. Получает нормальный документ нормальной страны, козыряет, возвращает паспорт и поднимает шлагбаум. Иногда, правда, спрашивает, не везет ли господин что-то запрещенное, типа наркотиков. А иногда когда обстановка требует особой бдительности, даже проверяет багажник у каждой десятой машины!

— А если бы у него проверили? — спросила Екатерина Дмитриевна.

— Ну и что?

— Деньги бы нашли…

— Чьи деньги, Катя? Он, что, банк ограбил? Это его собственность, понимаешь! Его! Святая! Конституционная! Частная! Собственность! Проверили бы и извинились. А возможно, выплатили бы моральную компенсацию. Так что… Он ничем не рисковал. Абсолютно.

— Ну, как же? А налоги?

— Какие налоги? Милая, все, что ему полагалось, французское государство законно скушало при продаже господином Девиллье своих акций и своих заводиков. Так что никаких долгов перед Родиной он не имел. И переводить ему деньги за рубеж через банк или везти наличными в чемоданчике — это его частный выбор. Конечно, полицию бы немного удивила такая экзотика: путешественник с чемоданами денег. Возможно ведь случайное ограбление… Но не более того.

— Понятно.

— Да. Но мы отвлеклись. В общем, после того, как сын дважды попытался подставить его жену, Девиллье-старший сына сильно невзлюбил. Думаю, тетушка этой нелюбви талантливо поспособствовала. Возможно, немного поплакала потихоньку: так, муж услышал. Возможно, улеглась в больницу с малоизученным нервным заболеванием… Наверное, она кротко уговаривала мужа все простить сыну: и его отвратительный характер, и глупую женитьбу на польской прислуге, и склонность к вранью… В общем, зная свою тетушку, я не сомневаюсь, что все было сделано по высшему разряду. Она стравила отца и сына так незаметно, что они и сами не поняли, как оказались смертельными врагами. А она оказалась третьим-умным, а не третьим-лишним. Как это у «ABBA» поется? «Победитель получает все».

Сергей Владимирович подошел к столу, налил себе минералки. Залпом выпил воду, с громким стуком впечатал стакан в скатерть и продолжал:

— Это все мусор. Не понимаю одного: как она могла влюбиться настолько, что совершенно потеряла голову? Ты можешь мне объяснить?

— Нет, — тихо ответила Екатерина Дмитриевна, мощным усилием воли подавив первый искренний порыв.

— И я не могу. Как могла умная, стервозная тетка сорока с лишним лет от роду сойти с ума от мужчины настолько, чтобы убить ради него?

— Ради него?

— Да, — жестко ответил муж. — Я знаю, что говорю. И могу это доказать.

— А кто этот роковой мужчина? — спросила Екатерина Дмитриевна, не поднимая глаз от скатерти.

— Ты сильно посмеешься. Сын российских иммигрантов первой волны. Родитель — купчина второй гильдии. Перед отъездом во Францию успели схватить за хвост остатки своего благосостояния; имели кое-какие денежки в «Кредит-Лионе», домик с садиком, даже прислугу… В общем, что называется, средний класс. И сынок оказался не промах. Скрутил тетушку так, что она все мозги порастеряла. Чем взял, Катя? Не сказать, чтоб он был очень красив или очень умен… Скорее, весьма пронырлив.

— Ты и с ним познакомился? — спросила Екатерина Дмитриевна.

— Не успел, — с сожалением ответил муж. — Помер, дружочек, три года назад. Зато познакомился с его сыном. Посмотрел альбом семейных фотографий. Почитал семейные архивы.

— Даже так?

— Вот именно. И наткнулся там вот на это письмо. Прочти.

Сергей Владимирович протянул жене письмо на пожелтевшей бумаге, сложенное треугольником.

Екатерина Дмитриевна приняла письмо, не спуская с мужа настороженных глаз.

— Оно написано по-русски, — сказал муж, неправильно истолковав ее взгляд. Сел на прежнее место и налил себе вина.

Екатерина Дмитриевна медленно развернула письмо и поднесла его к лицу. Близоруко прищурилась и начала читать.

— «Любимый! Не знаю, правильно ли я делаю. Наверное, я не должна посвящать…»

— Читай про себя, — перебил ее муж и слегка поморщился. — Я эту слюнявую дребедень наизусть выучил.

Екатерина Дмитриевна послушно замолчала и забегала глазами по строчкам, написанным летящим женским почерком. Сергей Владимирович, отпивая вино, внимательно следил за ее реакцией. Несколько раз она удивленно подняла бровь, несколько раз остановилась и озадаченно посмотрела на мужа, некоторые места перечитала, чуть шевеля губами. Наконец закончила чтение и опустила руку с письмом на колени.

— Что скажешь? — спросил Сергей Владимирович.

Екатерина Дмитриевна молча смотрела на него во все глаза, потрясенная прочитанным.

— Ты понимаешь, что было бы с тетушкой на суде, попади это письмо в руки обвинителя?

Жена коротко кивнула головой, все еще не в силах говорить.

— Почему он сохранил такую явную улику? — спросила она через силу.

— Угадай! — ответил муж с усмешкой. — Почему он исчез сразу же после того, как его любовницу арестовали за убийство мужа? Почему он сменил место жительства? И почему потом, когда любовницу фактически оправдали, он не уничтожил документ, способный ее уличить?

— Не знаю, не знаю, — лепетала Екатерина Дмитриевна, охваченная гадливым ужасом от внезапно мелькнувшей догадки.

— Еще подсказка. Откуда у добропорядочного среднего буржуа симпатичная вилла в Ницце?

— Не может быть!

— Может! Шантажировал он свою любимую! И делал это с размахом!

— Подонок!

— Катя, это эмоции, — строго осадил ее муж. — Держи себя в руках.

— Да, извини, — пробормотала Екатерина Дмитриевна. — Я погорячилась. Но почему его сын продал тебе это письмо? Он ведь продал его?

— Продал, — с улыбкой ответил муж. — А почему… Все просто: по французским законам дела об убийстве имеют срок давности. Десять лет. Так что письмо потеряло силу примерно в девяносто седьмом году. Вот так.

— Да, но почему оно так дорого тебе стоило? — спросила Екатерина Дмитриевна с недоумением.

— А потому, что по российским законам дела по убийствам срока давности не имеют! А тетушка сейчас российская гражданка. И Андрей Вильский — тоже. Понимаешь?

— Нет, — растерянно ответила жена. Сергей Владимирович нетерпеливо нахмурился.

— Катя, это же элементарно… Он может подать на нее в суд за убийство своего деда! И вполне может суд выиграть! Вполне! С таким-то письмецом на руках!

Екатерина Дмитриевна молча взялась рукой за пылающий лоб.

— Неужели это возможно? — спросила она тихо.

— Еще как возможно! Ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Она у нас — вот где!

И муж сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев.

— Но, Сережа, этот парень может и не захотеть судиться… Ему это невыгодно. Если Евдокию Михайловну осудят, денег-то он не получит…

— Речь не о нем, а о тетке, — отрезал Сергей Владимирович очень сухо. — Не знаю, что там выгодно, а что не выгодно внуку убитого Жана Девиллье. Но тетушке это разбирательство абсолютно ни к чему. Так что…

И он, не договорив, с силой опустил кулак на стол. Подскочила и звякнула посуда. Екатерина Дмитриевна вздрогнула.

Внезапно Сергей Владимирович рассмеялся. Жена вопросительно посмотрела на него.

— Ты знаешь, — объяснил муж, — когда папаша-Клод сделался богатым наследником, его вызвали наши соответствующие органы. Поставили в известность о том, что его родитель скончался при весьма подозрительных обстоятельствах и посоветовали подать в суд на мачеху. Тот, естественно, воспарил к небесам. Написал исковое заявление, подписал доверенность на ведение дела каким-то незнакомым адвокатам… В общем, благодаря предпринятым им усилиям, тетушку арестовали. Понимаешь, почему?

— Нет.

— Потому, что иначе она бы не поделилась. И на тетушку надавили пасынком. Сначала посадили с его помощью, потом помогли выпутаться. За деньги, само собой. Нет, все-таки наши компетентные органы — самые компетентные в мире…

— Но почему не договорились с ним? С Клодом?

— Зачем он был нужен? — ответил муж, пожимая плечами. — Клод понятия не имел, где деньги лежат. А тетушка имела. И чтобы она потрясла кошельком, ее следовало напугать.

— Как ты думаешь, много она отдала? — шепотом спросила Екатерина Дмитриевна.

— Уверен, что не все, — коротко ответил муж. — И самое лучшее тому подтверждение — пенсия папаши-Клода.

— Ты думаешь?

— Она, — утвердительно кивнув головой, сказал муж. — Грехи замаливает.

Помолчал и добавил:

— Вот только не пойму: в какие игры они играют с внуком покойного Жана Девиллье? А, Катя?

Но Екатерина Дмитриевна, раздавленная ворохом неслыханных разоблачений, только молча развела руками.

— Сидит? — спросила молоденькая практикантка дежурную медсестру, кивнув головой на закрытую дверь одноместной палаты.

— Сидит, — ответила та односложно.

— Два часа прошло, — изумилась практикантка. — И о чем они столько болтают?

Медсестра молча пожала плечами. Удивляться чему-либо после того, что случилось с обитательницей сто пятой палаты, было просто глупо.

— Слушай, а ты видела ее балахончик? — с завистью спросила практикантка и, не дожидаясь ответа, вынесла вердикт:

— Стильная вещичка. Даже не представляю, сколько такая стоит.

— Угу, — ответила собеседница, страстно мечтая только об одном: чтобы болтливая девица шла дальше своей дорогой.

— А сапожки! А сумка! Слушай, зачем бабке такие вещи? Она же уже на ладан дышит…

— Что-то не похоже, чтобы она умирать собралась, — рассудительно ответила ей немолодая медсестра, задетая пренебрежительным тоном молоденькой дурочки. — Или ты думаешь, что только в двадцать лет люди хотят хорошо выглядеть?

— Да нет, — ответила та немного свысока, — не только в двадцать. Лет до сорока, наверное…

Медсестра молча достала из ящика стола журнал вязаниям демонстративно отгородилась от бестактной девчонки. Та пренебрежительно пожала плечами и двинулась дальше по коридору.

— Лекарства не забудь ей дать, — насмешливо бросила она через плечо, — а то зачитаешься…

Медсестра ничего не ответила. Дождалась, пока нахалка скроется за поворотом и быстро поднялась со стула. Действительно, чуть не опоздала.

Поставила на поднос стакан, налила туда дистиллированной воды, высыпала в маленькое пластиковое блюдечко несколько таблеток. Пора нести лекарства в сто пятую. Хотя какие там лекарства, прости господи… Смесь валерьянки с пустырником, для солидности облеченные в форму таблеток. И вообще, что делает в больнице эта женщина? Да еще в отдельной одноместной палате, за которую не платит? Носятся с ней, как с писаной торбой, а толку-то… Ежедневная кардиограмма пишет ровненькие, отличные сердечные импульсы. Почему-то у главврача, лично просматривающего все показатели, при этом разочарованно вытягивается лицо. И чего переживает человек? То, что больная выздоровела?

Врачи с медсестрами особо не откровенничали, но иногда и до них долетали обрывки вполне понятных фраз.

«Даже рубца не осталось», — уныло констатировал кардиолог в разговоре с главным.

Ну, понятное дело. Был у человека инфаркт, человека спасли, а рубца на сердце не осталось потому, что у человека хорошая система регенерации. Значит, человек из породы тех, про которых говорят: заживает как на собаке. Чему же тут огорчаться?

«И ничем теперь не докажем», — так же уныло ответил кардиологу главврач.

«Ничем», — подтвердил тот. Потом заметил медсестру, стоявшую неподалеку, и спросил совсем другим, сухо-деловым тоном: «Вы что-то хотели»?

Пришлось удалиться.

Странно, что больную почти никто не навещает. Сын за прошедшую неделю пришел только раз: слоноподобный такой, раскормленный. Посидел минут пять и растворился в воздухе, как галлюцинация. И это при его габаритах! Больше ни разу не появлялся.

Говорят, у нее еще дочь есть… Верочка рассказывает про нее всякие страсти: красивая, говорит, а уж какая сволочь! Вечно всем и всеми недовольна.

Что ж, может, и так, только дочку она ни разу не увидела. Не навещает мамашу. Такие вот нынче дети.

Зато муж приходит каждый день, дай бог ему здоровья. Хороший мужчина попался их пациентке. Сидит возле жены по часу, держит за руку, в глазах слезы… Можно, значит, любить человека и после стольких лет совместной жизни.

Эту сегодняшнюю посетительницу она видит впервые. Сразу видно, женщина из породы барынь. Как одета, как держится! Манто на ней и впрямь невероятной красоты. Почти до пола, все отделано серебряной чернобуркой… А сапожки сверкают таким первозданным блеском, что становится понятно: с грешной землей их обладательница не соприкасается. Да и выглядит дама просто превосходно, можно сказать, красавица. Что ж, наверное, вовремя вышла замуж за солидного преуспевающего человека, дай бог ему здоровья. Есть же на свете женщины, которые смеются над возрастом. Например, Татьяна Шмыга. Она с годами только лучше становится, как хорошее вино. Слава богу, что есть такие женщины. Они, по крайней мере, дают надежду всем остальным: можно, значит, в любом возрасте оставаться привлекательной и желанной. И совершенно незачем плеваться ядом, как эта маленькая профурсетка. Казалось бы, живи да радуйся своим двадцати годам, так нет: она завистливым глазом провожает каждую хорошо одетую женщину. А уж если дама в возрасте, то просто воспринимает ее элегантный внешний вид как личное оскорбление. Ей все кажется, что никто, кроме двадцатилетних, не имеет право носить такие тряпки и хорошо выглядеть. Портит сама себе кровь, глупая, не понимая, что пройдут эти двадцать лет, как сон. И вспомнить-то ей будет нечего, кроме бесконечной зависти.

Медсестра осторожно постучала в дверь одноместной палаты.

— Да! — ответила загадочная пациентка совершенно ясным здоровым голосом.

— Лекарство пора принимать, — сказала медсестра, вплывая в комнату. Подошла к койке, осторожно поставила поднос на тумбочку, подала пациентке блюдечко с таблетками.

— Чем вы ее лечите? — спросила посетительница красивым низким голосом.

Медсестра покосилась на нее. Сказать правду или прилгнуть для внушительности?

— Да какая разница, — ответила пациентка и спокойно проглотила три беленькие таблетки. Запила их водой из заботливо поданного стакана, вытерла губы салфеткой, которую медсестра не забыла положить на поднос, и ласково поблагодарила:

— Спасибо вам. Всегда у вас салфетка наготове лежит. Никто, кроме вас, этого не делает.

Медсестра слегка покраснела от удовольствия. Что правда, то правда. Салфетки по инструкции класть положено, только медсестры их домой таскают. Что ж, невелик убыток, конечно… И все же приятно, что больные иногда замечают и благодарят ее за эту маленькую заботу.

А улыбка у пациентки необыкновенная. Просто хочется все время делать ей что-то приятное и смотреть, как она улыбается в ответ.

— Не за что, — ответила медсестра. Забрала пустое блюдечко, поставила его на поднос и спросила:

— Вы не проголодались?

По инструкции, больные в их отделении ели только тогда, когда хотели. Никакого тебе общего распорядка: все как дома. Ну, честно говоря, люди, которые платят по сто долларов в день, наверное, имеют право на такие вот маленькие удобства.

— Попозже, хорошо? — ответила пациентка.

И снова улыбнулась. Просто мурашки по коже, до чего ясная, добрая улыбка.

— Хорошо, — покладисто согласилась медсестра. — Вы мне позвоните, когда поесть захотите.

И вышла из палаты. Пора разносить лекарства всем остальным.

— Приятная женщина, — одобрила Евдокия Михайловна, проводив ее взглядом.

— Она очень хороший человек, — подтвердила Альбина Яковлевна. — Только очень одинокий.

— Не замужем?

— Нет. Прожила всю жизнь рядом с больной матерью в однокомнатной квартире… Какие тут женихи? Мать год назад умерла.

— Радуется, наверное, что такая гора с плеч упала? — горько спросила посетительница.

Альбина посмотрела на нее все понимающими спокойными глазами.

— Наоборот, Евдокия. Она никак места себе найти не может. Понимаешь, раньше ее жизнь была расписана, как график занятий в школе. Она точно знала, что в девять нужно кормить маму завтраком. Потом нужно сделать с ней упражнения… У матери был о инсульт, плохо слушалась правая рука. Потом шла на работу. Потом возвращалась домой и выводила мать на прогулку. Сон, упражнения, прогулка, визит к врачу, ужин… В общем, все было настолько заполнено правильными хлопотами, что времени на размышления не оставалось. А сейчас — дома тишина и пустота. Занять себя ей почти нечем, вот и остается в клинике по два дежурства подряд. Да еще и подменяет всех, кто попросит. Но за нее волноваться не надо: она справится. Она вообще очень хороший и сильный человек.

— Это она тебе про себя рассказала? — спросила Евдокия Михайловна после маленькой паузы.

— Да нет. Она мне ничего не рассказывала.

— Аля, откуда же ты знаешь?

— Откуда я вообще все знаю? — вопросом на вопрос ответила та. — Просто знаю, и все. Да ты не пугайся, Дуня, я иногда знаю, но не понимаю, о чем речь идет. Вот, скажем, знаю, что ты постоянно думаешь о каком-то внуке. Но понятия не имею, чей это внук почему он тебя так беспокоит. Наверное, если бы я захотела, то могла бы узнать. Но я не хочу.

Евдокия Михайловна откашлялась.

— А почему ты врачам не расскажешь об этой своей способности? — спросила она официальным тоном.

— Да ну, зачем? Представь, во что превратится моя жизнь: отбоя не будет от посетителей, желающих все про себя узнать. А я не гадалка, Дуня. Говорю же тебе: иногда сама не понимаю, о чем речь. Например: есть тут одна медсестра. Она постоянно боится какого-то срыва. Понятия не имею, что за срыв. И не знаю, у кого он может произойти: у ее мужа, отца, брата, сына или у нее самой… Но недавно она принесла мне лекарства, и я вдруг поняла, что боится она не зря: срыв будет… Понимаешь? Как ей такое сказать? Она ведь заранее с ума сойдет. Поэтому иногда лучше не знать. Если все равно не в силах ничего изменить.

— Да, — ровно сказала Евдокия Михайловна, глядя перед собой остановившимся пустым взглядом. — Есть люди, которым суждено умереть, и замки, которым суждено быть разрушенными.

— Но некоторым дается шанс изменить свою судьбу.

— Некоторым дается… А почему только некоторым?

— Не знаю, Дуня. Не понимаю. Стаське — дали, а тебе — нет.

— Что-о? — прошептала Евдокия Михайловна. — Что ты сказала?

— Да все ты понимаешь, — ответила Альбина Яковлевна. — И еще лучше, чем я. Не пугайся, Дуня. Я теперь совсем по-другому к тебе отношусь. Несчастная ты женщина. Знаешь, я теперь все вижу будто со стороны. И мне всех так жалко! И себя вижу… Боже мой, Дуня, как же глупо я жила, как глупо! Всю жизнь перед кем-то пресмыкалась. Спроси зачем? Затем, чтоб Женя получил хорошую работу, например. Ты знаешь, когда мы жили в Гаване, я нарочно изображала дурочку перед женами его начальства. Они любили меня немножко ногами попинать. Любили посмеяться надо мной, думали, я ничего не понимаю. А я все-все понимала. И терпела. Зато Женя резко в гору пошел, и квартиру нам хорошую дали.

Она умолкла, покачала головой, глядя перед собой задумчивыми грустными глазами.

— Для чего все это было? Не знаю… Все равно отдадим. Все, ради чего я так долго служила игрушкой.

— Не отдадите, — начала Евдокия Михайловна, но собеседница быстро оборвала ее.

— Не нужно, Дуня. Ничего не нужно. Я ведь беспокоюсь только об одном: чтобы Стаська глупостей не наделала. А с долгами мы разберемся.

— Как?

— Да очень просто! Продадим нашу четырехкомнатную квартиру и купим маленькую, однокомнатную… А если не хватит — договоримся об отсрочке. Работать пойду, зря я бросила школу. Будем отдавать по частям, справимся… Это все ерунда, Дуня, это все такая ерунда, что ты даже не представляешь… Меня совсем другое беспокоит.

— Что тебя беспокоит, Аля?

— Что-то должно случиться, — без обиняков ответила та. — Что-то непоправимое. Не со Стаськой, я знаю. Но с кем-то из нас.

— Со мной?

Альбина Яковлевна посмотрела на свою гостью долгим пристальным взглядом.

— Может быть, — ответила она неуверенно. — Но я не знаю наверняка.

И попросила:

— Будь осторожна, ладно?

— Постараюсь.

Еще несколько минут в палате стояла тишина. Женщины молчали, думали каждая о своем.

— Аля, а что он тебе сказал? — вдруг спросила Евдокия Михайловна горячим дрожащим шепотом.

Альбина Яковлевна приложила руку ко лбу, вся ушла внутрь себя, в воспоминание, о котором невозможно говорить спокойно.

— Он сказал: бедная ты моя…

Альбина Михайловна запнулась, проглотила комок, немедленно возникший в горле. Справилась с собой и продолжала:

— Знаешь, Дуня, у меня будто нарыв какой-то в груди лопнул. И я все-все выплакала, всю гадость из себя вымыла…

Она замолчала, медленно вытерла глаза рукавом пижамы.

— Бедная ты моя, — повторила Евдокия Михайловна очень тихо. По ее лицу пролегли две мокрые дорожки.

— Ты не бойся, Дуня. Он все понимает, объяснять ничего не нужно… Он и тебя успокоит.

— Я ведь озлобленная, Аля, — сказала собеседница, резко поднимая голову. — Я тоже почти всю жизнь у кого-то игрушкой была. И добро бы у хороших людей! Хотя хороший человек себе такую игрушку не заведет.

— Ты? — удивилась Альбина Яковлевна. — Ты, игрушка? А мне всегда казалось, что это все остальные для тебя игрушки. Все эти мальчики, которых ты меняла, как перчатки…

— А вот это верно, — мрачно подтвердила посетительница. — Они для меня были игрушками. Понимаешь, мне захотелось хоть раз в жизни собственных шутов завести, чтобы отыграться, что ли… Ты не думай, я их не обижала, нет… Денег им давала, помогала, чем могла…

Она вздохнула, вытерла глаза и сказала, ни к кому не обращаясь.

— Да что это я… Как будто можно оправдаться.

Встала со стула и накинула на плечи длинное темное манто, отделанное сверкающим драгоценным мехом.

— Пойду я, Аля. Здоровья тебе желать глупо, ты и так здоровая… Спасибо, что все мне рассказала. Не бойся, ничего с твоей дочерью не случится.

— Я знаю, — тихо ответила собеседница.

— И насчет денег не волнуйся. Я обо всем позабочусь.

— Спасибо тебе, Евдокия. Прости меня за прошлое.

— Да и ты меня прости, — ответила Евдокия Михайловна и пошла к двери. Обернулась и спросила, прежде чем выйти:

— Увидимся еще?

— Обязательно увидимся, Дуня, — ответила собеседница, Но после того, как дверь за гостьей закрылась, упала на подушку и тихо прошептала:

— Прощай, Евдокия. Прости за обман.

Есть в нашей жизни день, который предшествует беде. Сначала кажется, ничего в нем нет особенного: день как день. Но уже потом, собирая в памяти все обрывки воспоминаний и связывая их в единую ниточку, понимаешь: это был плохой, тяжелый день.

Черный день. День-предшественник.

Черный он не потому, что вслед за ним происходит что-то страшное. А потому, что именно в этот день невидимое напряжение достигает своего пика.

— Слушай, отстань от меня! — заорал Федька на свою сестру. — Чего ты меня без конца цепляешь?!

— Это потому, что я тебя терпеть не могу, — объяснила Стаська ровным голосом.

— Я тебя тоже не выношу. И что? Я тебя трогаю?

— Попробовал бы ты, — сказала Стася, усмехнувшись. — Даже интересно, что у тебя получится…

— Вот и меня не трогай!

— Должна же от тебя быть какая-то польза, — презрительно бросила сестра через плечо. — Ты у нас кто? Домашнее животное. Вроде кошки, только не такое симпатичное. А домашнее животное должно у хозяев стресс снимать. Вот и давай, работай…

— Щас, — язвительно пообещал брат. — Наизнанку для тебя вывернусь…

— Фу!

И Стаська брезгливо поморщилась, представив себе неаппетитную изнанку Федьки. Горы сала пополам с горами дерьма.

— Ты не мог бы предложить что-то другое? — спросила она с отвращением.

— Ну, могу, например, станцевать.

— Танцуй.

— Сто долларов, — быстро сказал брат.

— Ты что, Анна Павлова?

— Нет, я Олег Попов, — веско ответил Федька.

— Танцуй, я посмотрю…

— Аванс гони!

Стаська вынула из джинсов пятисотрублевую купюру и бросила брату. Тот ухватил бумажку в воздухе, аккуратно свернул и спрятал в карман клетчатой фланелевой рубашки.

— Вы оплатили пятиминутный танец, барышня.

— Танцуй, я засекаю…

И Федька упер толстые руки в не менее толстые бока.

— Индийское движение! — объявил он ликующе.

И быстро-быстро задвигал бедрами, боком наступая на Стаську, развалившуюся в кресле гостиной.

Та от неожиданности широко раскрыла глаза. Тут было на что посмотреть.

Рыхлое полное тело брата ходило ходуном, скручиваясь и раскручиваясь, как резиновая спираль. Толстые ягодицы задавали ритм, а обвисшая грудная мышца отставала от него, по крайней мере, на два такта: очень уж медленно проходила вибрация через мощные жировые складки живота. Тем не менее, движение выглядело странно кокетливым: словно исполнял его не тридцатилетний раскормленный на убой мужик, а переодетая немолодая женщина.

Федька добрался таким макаром до кресла, в котором сидела сестра, опустил руки и сердито сказал:

— Хватит с тебя за такой аванс.

Стаська пришла в себя от неожиданности и расхохоталась. Брат, не обращая внимания на ее смех, достал купюру из кармана и еще раз полюбовался на нее. Даже обнюхал, как собака.

— Бис! — надрывалась сестра, изо всех сил хлопая в ладоши. — Ой, не могу… Филя, у тебя, оказывается, есть талант! Ну, повтори, светик, не стыдись…

— Деньги гони! — хладнокровно потребовал брат.

— А спеть можешь? — корчась от хохота, с трудом говорила Стаська.

— За отдельную плату, — предупредил брат.

— Семен Семеныч! Само собой!

— Тогда — могу…

Стаська размазала по лицу слезы и достала из кармана еще пятьсот рублей.

— Мало!

— Ну, хорошо.

И размякшая от смеха Стаська добавила еще пятьсот.

— Хватит? На песню и танец?

— На короткую песню и на короткий танец, — хватит.

И брат снова встал в позу. Стаська немедленно схватилась за бок.

— Индийская народная песня! — торжественно объявил Федька. — Сопровождается пантомимой! Исполняет Фиделио Русанов!

Стаська взвизгнула от хохота и чуть не свалилась на пол. Федька начал речитатив, чуть покачивая толстыми рыхлыми бедрами.

— И дошло до меня, о великий царь, что жили в славном городе Багдаде…

— Идиот! — заорала Стася, давясь хохотом. — Багдад в Ираке, а не в Индии! Шехерезаду на мыло!

И она оглушительно свистнула, сунув в рот два пальца, — фокус, усвоенный в детстве.

— Будешь отвлекать — верну аванс, — сердито ответил брат, выходя из роли.

— Молчу! Как рыба! — страстно пообещала сестра.

Федька недовольно поиграл бровями, снова придал лицу сладко-жеманное выражение и встал в позу на полусогнутых коленях, как это делают индийские танцовщицы.

— И дошло до меня, о великий Царь, что в славном городе, гм… Бомбее жили брат с сестрой.

Тут он приподнял одну ногу и согнул ее плашмя, перпендикулярно полу. Стаська зарыдала вполголоса.

— И был брат хорошим добрым мальчиком. Но сестра ненавидела его за то, что был он любим родителями больше, чем она, — речитативом продолжал Федька, делая руками и ногами движения, напоминающие пародию на индийский танец.

И умерла ее бабка, страшная ведьма, и оставила внучке свой дворец, — продолжал Федька, кружась по комнате. — И сказали ей родители: вот твой дом, а наш дворец достанется нашему сыну. И разгневалась злая сестра на брата. И захотела она отнять у него родительский дворец. Произнесла она страшное заклятие и решила заколдовать красивого юношу, чтобы он помог ей отобрать дворец у брата. Но заклятие не подействовало, потому что юноша сам был великим и злым волшебником. И разгневалась ведьма-сестра еще сильнее. И стала издеваться над бедным братом…

Тут речитатив оборвался, потому что большая тяжелая диванная подушка попала Федьке прямо в голову.

— Скотина, — прошипела Стаська и встала с кресла.

— Не нравится? — кротко удивился брат. — Хочешь, другую песню спою?..

Но сестра, не отвечая, вышла из гостиной. Минуту спустя, громко хлопнула входная дверь.

Федька пожал плечами. Достал из кармана рубашки три пятисотенные купюры, разгладил их и пробормотал:

— Не густо, но и не пусто…

Устремился вслед за сестрой в прихожую, быстро натянул на себя теплые ботинки. Влез в куртку. Огляделся, проверил, не забыл ли чего, и выскочил за дверь.

Было четыре часа пополудни.

Валька просидела за компьютером почти весь день. Перевод нужно было сделать срочно, и она старалась, как могла. Телефон ее почти не отвлекал, лишь один раз позвонил Арсен с работы. Она быстро отговорилась занятостью, положила трубку и продолжила сосредоточенно стучать по клавиатуре компьютера. Работа шла легко и вызывала приподнятое ощущение, которое можно было передать двумя словами: «Я могу»!

Поэтому, когда телефон зазвонил второй раз за день, она немного рассердилась. Мельком взглянула на определитель номера и тут же схватила трубку, проклиная себя за забывчивость.

— Привет, ба!

— Здравствуй, — ответила Евдокия Михайловна безжизненным голосом.

— Что с тобой? — спросила Валька. — Ты болеешь?

— Да нет… Валюша, ты меня в гости приглашала…

— Жду, жду! — бодро ответила Валька, с тоской прикидывая в уме, успеет ли она сегодня закончить работу.

— Ты меня извини, малыш… Не приеду.

Тут Валька насторожилась окончательно.

— Ты в городе? — спросила она.

— Откуда ты знаешь?

— Ты с мобильника звонишь, — напомнила Валька.

— А! Ну да… В городе.

— Тогда почему не хочешь заехать?

— Я устала, — лаконично ответила бабушка. — Была у Али… В общем, не хочу сейчас никого видеть. Не обижайся.

— Ну, хорошо, — недоуменно ответила Валька. — Не хочешь, не надо… Как себя чувствует тетя Аля?

— Она здорова, — ответила бабушка бесстрастно.

— Выписываться собирается?

— Наверное… Валюша, извини. Не хочу разговаривать.

И Евдокия Михайловна отсоединилась.

Валька минуту озадаченно рассматривала телефонную трубку, потом пожала плечами и снова вернулась к переводу. Ее пальцы быстро забегали по клавиатуре, и она почти забыла о разговоре с бабушкой.

Было пять часов пополудни.

Екатерина Дмитриевна сидела с мужем на кухне и пила чай. Вечером муж должен был сопровождать гостей мэрии в Большой театр. Екатерина Дмитриевна хотела пойти с ним, несмотря на то, что посещение Большого театра перестало ее радовать уже очень давно. Но муж объяснил, что культпоход неофициальный, что называется, «без жен». И Екатерина Дмитриевна согласилась остаться дома, сказав только, что не стоило бы водить туда гостей из Бостона: возможно, они что-то понимают в настоящем искусстве. Ну, теперь уже поздно рассуждать.

— Сережа, нужно было взять билеты в какой-нибудь приятный драматический театр, — сказала она мягко.

— Они по-русски не понимают.

— Ну, возьми билеты на какой-нибудь классический спектакль… «Женитьба Фигаро», например… Бомарше все читали, и спектакль очень хороший, красочный… Хореография блестящая…

— Да, это мысль, — согласился муж. — Если они захотят еще раз пойти в театр, я попрошу взять билеты… Где он идет?

— В Ленкоме, — ответила Екатерина Дмитриевна с ласковым упреком. — Ты совсем отстал от жизни.

Сергей Владимирович молча пожал плечами, и тут раздался звонок в дверь.

— Ты ждешь кого-нибудь? — спросил муж.

— Нет. А ты?

— Тоже нет…

Вошла домработница Даша и сказала:

— Там ученицы какие-то…

— Какие ученицы? — не поняла Екатерина Дмитриевна.

— Не разобрала, — покаялась Даша. — Фотографию просят.

— Какую фотографию?..

— Катюша, разберись, пожалуйста, — попросил Сергей Владимирович.

Екатерина Дмитриевна без возражения поднялась со стула и вышла в прихожую. Там возле полуоткрытой двери переминались с ноги на ногу две барышни переходного возраста, одетые в короткие джинсовые юбочки, сапоги-ботфорты и китайские псевдо-дубленки. Увидев хозяйку дома, они запаниковали, подталкивая друг друга в бок.

— Да? — спросила Екатерина Дмитриевна и подняла брови вверх с выражением холодного учтивого любопытства.

— Здрасте, — забормотали девицы.

— Здравствуйте, — четко и внятно ответила хозяйка дома, как бы давая барышням образец хорошего тона. — Что вы хотели?

— Понимаете, — пустилась в объяснения одна из девиц, — мы учимся у Дмитрия Сергеевича.

Тут она запнулась и замолчала. Екатерина Дмитриевна продолжала смотреть на нее с прежним учтивым и холодным вниманием.

— Мы выпускаем стенгазету, — неожиданно пришла ей на помощь вторая барышня, волосы которой были выкрашены в отчаянно-красный цвет. Врушка.

— Это будет… смешная стенгазета. И нам нужна маленькая фотография Дмитрия Сергеевича. Но так, чтобы он об этом не знал, а то сюрприз не получится.

Уже к концу этой сбивчивой речи Екатерина Дмитриевна все поняла. Что ж, очевидно в Димку влюблен не только педагогический персонал школы.

— Вам нужна именно маленькая фотография? — уточнила она для проформы.

— Любая сойдет, — быстро ответила первая девица.

— Понятно.

Екатерина Дмитриевна немного постояла на месте, соображая.

У Димки в комнате лежит его собственная коробка с фотографиями. Там всякие любительские снимки, не имеющие отношения к истории их семьи. Друзья, однокурсники, барышни… Она никогда не заглядывала в эту коробку. И не только потому, что это некрасиво. Просто ей было неинтересно.

— Подождите минутку, пожалуйста, — вежливо попросила она девушек, скрывая улыбку.

Те испуганно кивнули в ответ.

Екатерина Дмитриевна направилась в комнату сына. В принципе, правильнее было бы, наверное, выставить этих двух девчушек из дома, но… Были когда-то и мы молодыми.

Газету они выпускают, как же…

Екатерина Дмитриевна тихо усмехнулась.

В седьмом классе они с подружкой влюбились в студента-практиканта. Кажется, он преподавал историю… Ну, за его фотографиями они не бегали, зато на контрольном уроке обеспечили мальчику пятерку, блестяще подготовив домашнее задание. И чуть не подрались с подружкой, решая, кто из них пойдет к доске. Впрочем, он вызвал обеих.

Екатерина Дмитриевна вошла в комнату сына, где домработнице отныне было запрещено наводить порядок, сняла с верхней полки шкафа большую картонную коробку, села на диван и раскрыла ее. Так и есть. Фотографии, фотографии, фотографии…

Она вытряхнула все снимки на диван и выловила небольшую фотокарточку, сделанную для паспорта совсем недавно. Такое фото девочек, наверное, устроит. Поднялась с дивана и, не убирая снимки, вернулась в прихожую.

— Вот, — сказала она и протянула снимок девушкам. Первая выхватила его так быстро, что чуть не разорвала. И тут же спрятала во внутреннем кармане дубленки.

— А еще одной нет? — с тайным огорчением спросила вторая девица. — Мало ли… Вдруг испортим газету…

— Второй нет, — твердо ответила Екатерина Дмитриевна, — Придется вам все делать аккуратно.

Первая девица победоносно засияла, вторая понурилась.

— До свидания, — вежливо сказала Екатерина Дмитриевна, незаметно тесня их к двери.

— Спасибо, — поблагодарила обладательница фотографии, симпатичная блондинка.

— Не за что.

И Екатерина Дмитриевна закрыла дверь.

Повернулась к зеркалу и машинально поправила волосы. Рассказать Димке или нет? Не стоит, наверное.

«Расскажу, если он заметит пропажу фотографии», — решила Екатерина Дмитриевна.

Вернулась в комнату сына и принялась собирать разлетевшиеся по дивану снимки. Мельком оглядывала их и складывала на дно коробки. Вот большой групповой снимок, которого она раньше не видела…

Екатерина Дмитриевна поднесла фотографию к лицу…

А-а-а! Выпускная институтская фотография. Вот дочь ректора (недавно вышла замуж, кстати), вот Димка…

Тут она споткнулась глазами о чье-то страшно знакомое лицо. Встала, припоминая, и вдруг выронила коробку. Снимки разлетелись по полу, но она, не обращая на них никакого внимания, вихрем ринулась из комнаты на кухню, не выпуская из рук тот самый групповой снимок.

— Сережа! — позвала она изменившимся голосом.

Муж с удивлением смотрел на нее: растрепанную, взволнованную, красную…

— Смотри…

Положила перед мужем на стол фотографию.

— Что это? — спросил Сергей, разглядывая снимок.

— Это курс Димки в институте.

— И что?

— Посмотри сам. Знакомых не видишь?

И Екатерина Дмитриевна миндалевидным ухоженным ногтем чиркнула по шее юноши, стоящего рядом с их сыном. На глянцевой поверхности снимка осталась заметная полоса, и стало казаться, что юноше отрубили голову.

— Вот это да! — тихо сказал Сергей Владимирович.

— Сережа, это не может быть совпадением.

— Конечно, не может! Ты смотри, ребенок-то за нашей спиной какие-то свои ниточки плетет…

— Нужно поговорить с ним…

— Он ничего не скажет, — перебил муж. — Ты, что, забыла, про его манеру общения с родителями?

— Я не о Димке. Я о нем.

И Екатерина Дмитриевна кивнула головой на снимок.

— Это, пожалуй, разумно, — задумчиво пробормотал муж. И велел:

— Никакой самодеятельности, Катя. С ним буду говорить я. Понятно?

— Понятно, — ответила жена, стараясь выглядеть спокойной. И сразу же спросила:

— Во сколько тебя ждать?

— Не знаю, — ответил муж. — Не раньше двенадцати, наверное. Мне же гостей до гостиницы сопроводить надо.

— Понятно, — повторила Екатерина Дмитриевна.

Муж внимательно посмотрел на нее, но она уже сумела взять себя в руки. Ответила ясным прямым взглядом, и Сергей, успокоенный, ушел в спальню, переодеться перед выходом.

Екатерина Дмитриевна бросила быстрый взгляд на часы.

«У меня уйма времени», — подумала она хладнокровно.

Было шесть часов вечера.

Ураган налетел внезапно, ближе к ночи, ошеломив своим появлением все гидрометеослужбы. Унылый ноябрьский день, распростертый над городом, тихо скончался, перешел в грязно-серые ранние сумерки. С тоскливым упорством моросил колючий дождь, воздух был сырым и неподвижным.

Ураган ворвался в город как безжалостный завоеватель: срывал рекламные щиты, пробовал на прочность электрические провода, сбивал с ног поздних прохожих, переворачивал урны с мусором и гонял по воздуху легкие разноцветные обертки из целлофана. Оконные стекла сотрясались в своих рамах, а мощное пение ветра заставляло креститься даже далеких от церкви людей.

Правда, яростный налет был недолгим. Уже через два часа ветер стих так же внезапно, как поднялся. Облака, безжалостно разорванные, как старые, грязные манжеты, были отброшены куда-то далеко за реку, и темно-фиолетовое небо вдруг расцвело холодными осенними звездами.

Утром неожиданно проглянуло солнце, давно забытое за эту дождливую слякотную осень. Слабый луч беспомощно дрожал на подоконниках и крышах домов, неуверенно заглядывал в окна. Природа словно подарила людям напоследок свою бледную старческую улыбку.

А после обеда выпал первый снег.

Валька подошла к окну и прижалась лбом к оконному стеклу, грея руки о края чашки с горячим чаем. Двор, покрытый нежной сахарной изморозью, выглядел декорацией к какой-то грустной пьесе. Ярко-зеленая скамейка возле подъезда смотрелась агрессивным цветовым пятном, слишком беспокойным для торжественной неподвижности замерзшего мира.

Валька сделала глоток из чашки, не отрывая задумчивого взгляда от неуютного городского пейзажа за окном.

Сон этой ночью не принес ей ни покоя, ни отдыха. Несколько раз она просыпалась в страхе, пытаясь ухватить ускользающее сновидение. Но ночные призраки, вильнув скользким хвостом, быстро уходили в глубину, и Валька никак не могла осознать, что же они хотели сказать ей минутой раньше.

Ласковые теплые руки Арсена успокаивали ее ненадолго: стоило закрыть глаза и беспокойство снова стискивало сердце. И через короткое время Валька вновь просыпалась, что-то беззвучно крича.

Заснула она уже под утро. Сон был липким, больным, но не отравленным никакими сновидениями. Проснулась аж в десять часов, благополучно проспав уход Арсена и свой собственный выход на работу.

Впрочем, это было не так уж и страшно. Работала Валька в частном переводном бюро, которое держала хорошая знакомая мамы, — Рита Зелинская. Рабочий день был не нормирован, появляться следовало, только когда Рита подбрасывала ей работу. Работа была разной: письменные переводы документов, устный синхрон на деловых переговорах, частые поездки по стране и зарубежью в свите коммерсантов разного уровня, и даже сопровождение туристов. Оплачивалась работа вполне сносно, да и нареканий на качество от начальства пока не было.

Рита никогда не требовала ничего чрезмерного, но все ее немногословные пожелания следовало выполнять беспрекословно. Как, например, пожелание всегда являться в офис в строгом деловом костюме с юбкой и со сменной парой туфель, если сезон требовал ношения сапог. Капризных переводчиков Рита не жаловала. Стоило три-четыре раза отказаться от работы или не явиться на вызов, и все: этого человека Рита оставляла в покое раз и навсегда.

За три года работы Валька всего один раз взяла больничный, когда грипп свалил ее с температурой под сорок. На все вызовы реагировала немедленно, работу сдавала в оговоренный срок, не отказывалась от поездок в Сибирь с немецкими нефтяниками, расхаживала часами в туфлях на высоком каблуке, никогда не жаловалась на усталость и ненормированный рабочий день, ела, где придется и что дают, и всегда была корректна с заказчиками.

Но никогда не переступала границ необходимой корректности.

Это ее качество Рита ценила, пожалуй, больше всего и всегда ставила в пример другим девчонкам, нацеленным только на одно: подцепить в бюро богатенького мужа или богатенького любовника и бросить переводы к дьяволу.

Так что второй больничный за три года выглядел вполне убедительно. Валька позвонила Рите, объяснила ситуацию и отпросилась на два-три дня.

— Золотко мое, — озабоченно сказала Рита. — Самое главное в этой жизни — здоровье. Остальное — купим. Так что лечись, моя хорошая, ни о чем не беспокойся. У тебя все есть? Если что нужно, я могу шофера прислать…

— Спасибо, Рита, все есть, — сказала Валька больным голосом. Кашлянула для убедительности и попросила:

— Маме не сообщай пока. Она запаникует.

— Милая моя, когда это я в нерабочее время переводчиком выступала? — укорила ее Рита, и Валька невольно улыбнулась. — Сама ей скажешь, что считаешь нужным. Ладно, не напрягай горлышко. Пока.

— Пока.

Валька положила трубку и потянулась от удовольствия. Хорошо в такую погоду дома: под рукой горячий чай, несколько новых видеокассет, можно немного побаловаться с компьютерными игрушками. Хотя горло и впрямь саднит.

Валька достала термометр, сунула его под мышку и, не торопясь, допила чай. Вынула градусник, посмотрела на ртутный столбик и свистнула.

Вот тебе и объяснение ночных кошмаров. Она просто-напросто заболевала, и организм пытался ей об этом сообщить.

Тридцать семь и пять.

«Будешь знать, как врать начальству», — злорадно подколола совесть, но Валька от нее отмахнулась. Не так уж часто она себе позволяет лениться, чтобы от этого заболеть. Сейчас ее больше волновал другой вопрос.

Грипп или простуда?

Скорее всего, простуда. Грипп, насколько она помнила, характеризуется внезапной и очень высокой температурой. К тому же, у нее все сильнее болело горло, а это совсем не гриппозный симптом.

Ну, конечно!

Валька хлопнула себя по лбу.

Она заразилась от Андрея позавчера вечером. Она даже знала, когда это произошло. Тогда, когда Арсен уехал за лекарствами и продуктами, и они остались одни. Андрей присел перед ней на корточки, умолял забрать конверт с аудиокассетой, и Вальку обжег больной жар его кожи.

«Паразит», — подумала она вяло, без прежней ненависти. Думать об альфонсе всякие гадости стало настолько привычным делом, что азарт давно уже пропал.

Валька вернулась из кухни в спальню и вынула из кармана новой норковой курточки сверток, перемотанный скотчем. Заодно подумала о том, что нужно бы его перепрятать получше: куртку скоро носить придется. Присела на неубранную кровать и задумчиво покрутила в пальцах неряшливый сверток.

Внутри обычного почтового конверта лежал маленький листок бумаги, где был записан адрес двух женщин. Одну из них звали Жанна и была она, как говорят очевидцы, фантастически красива. (Вот бы посмотреть!).

А как зовут вторую, Валька не знала. И не успела позавчера узнать.

Она отложила сверток в сторону и обвела взглядом небольшую уютную комнату. Рассеянно прикинула, стоит ли сегодня затеваться с уборкой. Решила, что не стоит.

Пошла на кухню, поставила чайник на плиту. У Арсена не было нормального электрического прибора, который отключается самостоятельно, не обременяя хозяев, и Валька несколько раз порывалась его купить. Но расписной веселый красный чайничек со свистком Вальке настолько понравился, что отложить его в ненужные вещи просто рука не поднималась.

Позвонить, что ли, Андрею? Узнать, как он себя чувствует? Заодно можно и поблагодарить за подаренные бациллы…

Валька потянулась к телефону и набрала номер, глядя в бумажку, на которой Арсен позавчера записал координаты альфонса. Скорее всего, телефон отключен, но делать ей все равно нечего…

Она выждала несколько длинных гудков и уже собралась положить трубку, когда на другом конце ей вдруг ответил резкий незнакомый мужской голос.

— Да!

— Извините, — запаниковала Валька, сверяясь с бумажкой, на которой был записан номер Андрея. — Я, наверное, не туда попала.

— Кто вам нужен? — так же резко и требовательно спросила трубка. И предупредила:

— Не разъединяйтесь, все равно узнаем, кто звонил!

«Что происходит?» — подумала Валька. В комнате Андрея явно ходили и разговаривали какие-то люди.

— Мне нужен Андрей, — сухо сказала она незнакомому нахалу.

— С кем я разговариваю? — упорствовала трубка.

— Может, сначала вы представитесь? — начиная злиться, спросила Валька.

— Девушка, вы разговариваете с милицией, — строго ответил голос. На заднем плане послышался негромкий смех, кто-то сказал: «Коля, не скрывай звание».

— Занимайся своим делом, — огрызнулся Валькин собеседник в сторону, и вернулся к ней.

— Назовите себя, — снова потребовал он.

— Меня зовут Валентина, — машинально ответила Валька.

— Валентина… Фамилию и отчество назовите.

— Да что случилось? — почти закричала Валька. — Андрея позовите! Я туда попала?

— Туда, туда, — успокоил ее собеседник. — А зачем вам Андрей?

— Хочу узнать, как он себя чувствует, — честно ответила Валька.

Трубка засмеялась куда-то в сторону. Собеседник сказал, обращаясь к невидимому коллеге: «Слышь, Сань, девушка его здоровьем интересуется»… Тот что-то буркнул в ответ; что именно, Валька не разобрала.

— А почему вы про здоровье спрашиваете? — задал собеседник очередной дурацкий вопрос.

— Потому что он болен, — сухо ответила Валька.

— Чем, интересно?

— Не знаю. Наверное, ангиной. У него была высокая температура.

— Вы его когда видели? — спросила трубка.

— Позавчера.

— Во сколько?

— Не помню. Часов в девять, наверное…

— А вчера? Видели?

— Не видела, — ответила Валька нетерпеливо. И потребовала: — Позовите Андрея!

— Не могу, — коротко ответил собеседник.

— Почему?

— Потому что он умер.

Валька застыла с трубкой, прижатой к уху.

Умер? От чего? От ангины?

— Девушка! — позвал ее собеседник, уставший от молчания.

— Да, — ответила она слабым голосом.

— Вы не могли бы сейчас приехать?

— Могу, — ответила она. И почувствовала, как включился автопилот, обычно вывозивший ее из ступора.

Вот хорошо! — обрадовалась трубка. — И вам меньше возни, и нам… Приезжайте.

— Хорошо, — все так же механически ответила она и положила трубку.

Чайник весело засвистел, призывая хозяйку. Валька вздрогнула, приложила руку ко лбу, попыталась собрать мысли. Все нарастающий свист чайничка мешал ей сосредоточиться, она с раздражением вытянула руку и повернула выключатель.

В кухне стало тихо.

Примерно такое же ощущение тишины и пустоты царило в ее голове.

Несколько минут она просидела в неподвижности, безвольно опустив руки. Затем медленно, как во сне, сняла телефонную трубку и набрала нужный номер.

— Алло!

— Нина, здравствуй, — механически проговорила Валька необходимый текст. — Это Валя. Бабушку позови, пожалуйста.

— Так она только заснула, — ответила Нина, по обыкновению не здороваясь. — Разбудить, что ли?

— Она больна? — спросила Валька безо всякого участия.

— Да нет… Вернулась под утро. Где ночью шаталась — понятия не имею. Так разбудить или как?

— Под утро вернулась, — пробормотала Валька себе под нос. И сказала нормальным голосом:

— Не буди, не нужно. Я потом перезвоню.

— Ага.

И домработница повесила трубку.

Валька попыталась сосредоточиться. Мир вокруг качался и плыл, расплавленный в пекле болезни, и тело отказывалось повиноваться ее приказам. Тем не менее, она заставила зрение обрести нужную резкость, а слабые пальцы — нажать на нужные кнопки. Уронила трубку и не стала ее поднимать, включила громкую связь.

— Валюша! — сказал Арсен почти сразу.

— Привет.

— Привет. Как ты, малыш? Я не стал тебя будить…

— Андрей умер.

Пауза.

— Повтори, пожалуйста, — озадаченно попросил Арсен.

— Я говорю, Андрей умер.

Снова тишина. Только потрескивали на линии какие-то помехи.

— Откуда ты знаешь? — спросил Арсен совсем другим, жестким тоном.

— Звонила ему только что. Хотела спросить, как он себя чувствует…

Тут она осознала, каким чудовищным комиксом выглядит ситуация, и всхлипнула. Но сразу справилась с собой.

— Там милиция. Просят приехать.

— Ты поедешь? — спросил Арсен.

— Поеду.

— Хорошо. Я тоже выезжаю.

— Зачем?

— Затем! Ты, что, думаешь, я тебя там одну оставлю? Жди меня у Андрея.

И линия разъединилась.

Валька медленно нагнулась, нашарила на полу упавшую трубку и аккуратно вернула ее на место.

Пошла в спальню, осмотрелась и сначала неторопливо убрала кровать. Ее не оставляло дурацкое ощущение того, что смерть Андрея можно отодвинуть, отложить привычными домашними хлопотами. И пока она убирает постель, в голове не роятся глупые мысли, которые она не хочет туда пускать.

Где была бабушка всю ночь?

«Ты плохо сложила одеяло!» — одернула себя Валька, развернула и снова свернула конверт. Разгладила все морщинки и складочки, уложила одеяло в бельевой ящик под кроватью.

Они виделись вчера с Андреем?

Поправь покрывало!

И Валька разгладила стеганную шелковую накидку на кровати.

«Я боюсь за них обоих», — сказал Арсен, имея в виду и бабушку, и Андрея. Интересно, о чем это он говорил?

— Я больше не могу, — сказала Валька вслух, обращаясь к своему отражению в зеркале. — Я не буду об этом думать.

Пошла из комнаты в прихожую, влезла в старые сапоги, застегнула молнию старой теплой куртки и вышла из квартиры, пустота и безмолвие которой рождали призраков в ее больном сознании.

Она плохо помнила, как добралась до нужного дома в Олимпийской деревне. Вернее, в бывшей Олимпийской деревне.

Какой-то частник. Какие-то люди во дворе высотного одноподъездного дома, наверное, соседи. Какой-то милиционер на лестничной клетке, преградивший ей дорогу…

Автопилот справлялся со всеми препятствиями так лихо, что она могла позволить себе затянувшееся пребывание в больном оцепенении, поглотившем волю. И только когда вошла в квартиру Андрея, сознание вернулось назад и больно укололо сердце.

— Николай Александрович, — представился немолодой лысый мужичок ростом с гнома. — Это я с вами говорил по телефону.

Она вяло кивнула. Они разговаривали в коридоре, а вокруг непрерывно сновали люди: входили, выходили, курили, беседовали, смеялись… И от этого казалось, что их очень много, а обстановка соответствует не похоронам, а какому-то празднику.

— Кто его нашел? — спросила Валька.

— Сосед, — ответил следователь и изучил ее паспорт. Достал из планшета ручку, огрызок бумажки, переписал что-то из паспорта себе на память.

— Как это произошло? — спросила Валька. Она имела в виду смерть Андрея.

— Собака выла, — ответил следователь, неправильно истолковав ее вопрос. — Утром вывел пса на прогулку, а пес сел под этой дверью, задрал морду к потолку и затянул заупокойную. Хозяин сначала внимания не обратил, выволок пса на улицу…

— А потом?

— А потом, когда возвращались, пес снова на коврик присел и завыл пуще прежнего. Ну, сосед и полюбопытствовал… Дверь толкнул, а она не заперта… Вошел в комнату, а знакомый ваш… В общем, поздно было суетиться. Паспорт возьмите.

Валька приняла паспорт, думая совсем о другом.

— От чего он умер?

— Это вопрос не ко мне, а к эксперту, — ответил следователь. — Вообще-то, никаких признаков насилия… Вы мне лучше вот что скажите: кололся ваш знакомый?

— Кололся, — ответила Валька.

— А-а-а…

— Вы не так меня поняли. У него был сахарный диабет, и он делал себе уколы инсулина.

— Понятно. Только инсулин?

— Не знаю. Где его нашли?

— Что? А-а-а… В зале, на диване.

— Он еще там?

— Увезли уже, — ответил следователь. — А родственники у него имеются?

— Кажется, отец жив. Только я не знаю, где он живет. Андрей говорил, в другом городе…

— Ладно, выясним. Значит, вы говорите, что встречались с потерпевшим позавчера.

— Да.

— Был повод?

— Он болел, — сухо ответила Валька, слегка покоробленная игривым тоном лысого мужичка. — Мы навестили его. Купили продукты и лекарства.

— Мы?

И следователь подался к ней, поворачивая ухо к ее губам.

— Мы — это я и мой друг. Арсен.

— Чеченец? — сразу спросил собеседник.

— Цыган, — отбрила Валька.

— Ага. И давно вы… дружите?

— С кем? С Арсеном или с Андреем?

— С обоими.

— Мы познакомились практически одновременно, — сказала Валька. — Пару месяцев назад.

— И в каких отношениях…

— С Арсеном или Андреем?

— С обоими, — рефреном откликнулся следователь и лукаво сощурился.

— С Арсеном мы вместе живем. А с Андреем виделись очень редко… Честно говоря, я позавчера у него первый раз дома была.

— Понятно.

Следователь отвернулся от нее, утратив к собеседнице всякий интерес. Впрочем, через минуту снова повернулся к Вальке и с надеждой спросил:

— А более близких друзей или подруг вы не знаете?

— Не знаю, — твердо ответила Валька. — Он говорил, что друзей у него нет.

— Ну, когда работаешь в таком месте…

И Николай Александрович многозначительно усмехнулся.

— То что? — с вызовом спросила Валька, мгновенно ощетиниваясь. — Что вы имеете в виду?

— Ну, то, что знакомых должно быть много…

Валька не ответила. Молча прищурила глаза на развязного мужичка и с презрением усмехнулась.

— Ну ладно, — сказал тот, сразу же уловив запах ненависти, витавший в воздухе. — Не будем об этом. Если смерть была естественной, кто будет хоронить?

— Мы, — твердо ответила Валька.

— А отец?

— Я не знаю его адреса, но попытаюсь узнать. Сообщим, конечно. Но все хлопоты возьмем на себя.

— Понятно.

Николай Александрович развернулся в другую сторону и выскочил на лестничную клетку. Через минуту он уже дымил сигаретой рядом с коллегами.

Валька медленно пошла прямо по коридору. Двери по обе стороны стены были распахнуты, и она увидела то, что и ожидала увидеть: непритязательные неухоженные внутренности комнат. Дверь справа вела в спальню. Вернее, в комнату, которая когда-то была спальней. Два желтых гроба вдоль стены — шифоньеры называются… Две кровати, с полинявшими старыми матрасами, стоящие рядом… Куча барахла, сваленная прямо на них: брюки, пальто, кожаный пиджак, джинсы…

Валька немного постояла в дверях, повернулась и пошла в другую комнату.

— Руками ничего не трогайте! — крикнул с лестничной клетки Николай Александрович.

— Не буду, — ответила она негромко.

Остановилась на пороге и обвела комнату неторопливым грустным взглядом.

Господи, что здесь трогать!

Комната была почти пуста. Только стоял посредине тренажер «Кетлер», похожий на большой велосипед без колес, и висело на стене огромное зеркало в полный рост. За раму зеркала была прицеплена какая-то бумажка. Большая бумажка, целый лист формата А4. Валька вошла в комнату и подошла ближе к зеркалу.

«Лицемерие — это средство злом внутренним победить зло внешнее», — медленно прочитала она слова, написанные крупными печатными буквами.

«А еще он почитывает труды по философии. — всплыл в паши голос Арсена. — Причем интересует его прикладная часть предмета. Философия морали и этики».

Она приложила руки к горячим щекам. Надо было выпить таблетку перед уходом. Кажется, температура поднимается.

На лестничной клетке открылись двери лифта, и послышалась какая-то возня. Валька выглянула наружу и громко сказала, обращаясь к следователю:

— Это Арсен… Я вам говорила. Пропустите его, пожалуйста, он за мной приехал…

Николай Александрович что-то тихо сказал Арсену и тот полез за пазуху, не спуская с нее озабоченных черных глаз.

— Мы тут поговорим немного! — с фальшивым добродушием оповестил ее следователь.

— Да ради бога, — пробормотала Валька себе под нос.

Развернулась и пошла в зал.

Если бы не вывернутый наизнанку книжный шкаф, то можно было сказать, что после их приезда ничего не изменилось. Но маленький журнальный стол был завален ампулами и одноразовыми шприцами. А постель с несвежим серым бельем переворошена так, как это могут сделать только равнодушные чужие руки.

«Это моя гарантия…»

«Если со мной что-то случится…»

«А с чего ты решила, что она мне нужна, а не наоборот…»

Голоса множились в голове, наслаивались друг на друга. Валька, как давеча, села на подлокотник кресла и крепко прижала руки к ушам. Кто-то тронул ее за плечо, она вздрогнула, отняла руки от головы.

— Ты здорова?

Она подняла голову. Рядом стоял Арсен, и его милое смуглое лицо было искажено гримасой сострадания. Валька с коротким всхлипом обхватила его за пояс и уткнулась носом в свитер, пахнущий знакомым родным запахом. Теплые руки нежно погладили ее волосы, легли на лоб…

— Господи, да ты вся горишь!

Арсен присел на корточки, впился встревоженным взглядом в ее глаза.

— Маленькая моя, ты больна!

Валька кивнула, не переставая всхлипывать. Арсен тут же встал и затормошил ее.

— Давай домой поедем, хорошо?

— А тут?

— А тут пока и без нас забот хватает.

— А ключи?

— Следователь дверь закроет. А ключи мы потом у него заберем. Все равно придется в прокуратуру идти… Ну, давай, моя хорошая, поднимайся…

Валька с трудом встала на ноги, чувствуя, что болезнь облагодетельствовала ее новым симптомом: мерзкой тошнотой.

— Меня тошнит, — сказала она слабым голосом.

— Ты что-нибудь ела сегодня?

Она потрясла головой, глядя на Арсена виноватыми глазами.

— До машины доберешься?

— Я постараюсь.

— Хорошо. Держись за меня.

«Всенепременно», — хотела ответить Валька, но тошнота подступила к горлу таким мощным комом, что она прикрыла рукой рот.

Они вышли на площадку, где собралось множество народу. Соседи выглядывали в распахнутые двери, и их откровенное любопытство было не менее омерзительным, чем служебное равнодушие людей, ежедневно пакующих и увозящих трупы.

— Ну, что уставились? — выкрикнула Валька неожиданно для самой себя, и дверь напротив быстро захлопнулась.

— Мы уезжаем, — проинформировал Арсен следователя.

— А я рассчитывал…

— Я знаю, — прервал цыган его речь. — Моя жена больна. У нее высокая температура. Меня можете вызвать в любое удобное вам время.

— Ну, хорошо, — разочарованно ответил Николай Александрович и окинул Вальку цепким недоверчивым взглядом. Наверное, вид у нее и вправду был не ахти, потому, что взгляд его на мгновенье смягчился и стал почти человеческим.

— Лечитесь…

Она не ответила. Раскрылись двери лифта, Валька шагнула в маленький проем стены, обладающий странной способностью двигаться между этажами. Она прислонилась спиной к холодной стене и неуклюже съехала вниз, на корточки.

Маленькое пространство лифта наполнилось удушливым туманом, и мир вокруг перестал существовать.

На целых два дня.

Кое-что она помнила.

Фоном служил бархатный задник, черный, как театральная кулиса, и на нем иногда появлялись знакомые лица.

Испуганное мамино лицо:

— Скорую вызывал?

Окаменевшее лицо бабушки:

— Поменяй полотенце…

Озабоченное лицо Риты Зелинской:

— Господи, что же с ней такое?..

И постоянным рефреном являлось смуглое лицо, ни разу не пропускающее короткие проблески ее сознания.

— Я здесь, Валюша…

Она успокаивалась от звука его голоса. Проваливалась в липкое жаркое забытье с меньшим страхом, потому что знала: стоит открыть глаза, и он будет сидеть рядом и держать ее за руку. Плевать, что она не чувствует прикосновения его горячих пальцев. Главное, что он тут и никуда не отойдет.

Она пролежала в полубеспамятстве два долгих бредовых дня. Реальность и галлюцинации мешались, наслаивались друг на друга, но был один непогрешимый маяк в этом безбрежном океане горячки: лицо Арсена.

— Я тебя люблю, — сказала она, вернувшись в реальность на короткий миг, и успела увидеть, как исказилось его лицо. Успела даже почувствовать себя виноватой. Господи, что же она за нескладная дура! Вот у кассирши из его магазина, никогда бы не было таких дурацких припадков!

Она помнила все, что видела в том, другом мире. Потому что видела всегда одно и то же.

Андрей сидел на берегу озера и бросал в воду маленькие камешки.

— Андрей! — кричала Валька, чувствуя, что мощный поток воздуха уносит ее в сторону. Но он не слышал ее, поглощенный своим занятием.

— Андрей!! — надрывалась она, а он по-прежнему молчал, не поворачивая головы, и расстояние между ними все увеличивалось.

— Андрей!!!

Ровная серая поверхность воды не расходилась кругами от камешков, падавших в нее. Камешки пропадали в темной глубине беззвучно, как в пропасти, и лицо Андрея оставалось таким же неподвижным и безучастным, как поверхность нездешнего озера.

И только тогда, когда ее почти унесло в сторону, он повернул голову с остановившимися незрячими глазами, и до Вальки донеслось едва слышное дыхание ветра:

— Помоги мне…

Она вынырнула из горячечного течения окончательно. Тело плавало в липком поту, часы на тумбочке показывали половину второго (дня, ночи?!), и Арсен сидел на кресле возле ее кровати. Он вернулся в реальность почти одновременно с Валькой, встрепенулся и наклонился к ее лицу.

— Ты здесь?

— Я здесь, — ответила она, чуть не плача от радости. Он сполз на коленки, крепко обхватил ее всю двумя руками.

И она заснула настоящим крепким сном, каким спят все выздоравливающие люди.

Проснулась Валька оттого, что одна сторона плотной шторы на окне спальни была отодвинута в сторону, и яркий солнечный свет пробивался в комнату.

«Я проспала до лета», — подумала она, и тихо рассмеялась. Почти сразу открылась дверь, и в комнату вошла очень стройная темноволосая женщина. Подошла к Вальке, увидела открытые глаза девушки и мягко улыбнулась ей.

— Вы? — спросила Валька, широко раскрывая глаза. — Или у меня опять галлюцинация?

— Нет, моя хорошая, не галлюцинация, — ласково и негромко ответил красивый грудной голос. — Я, правда, приехала. Ну что, давай знакомиться?

И женщина присела на край ее постели. Потом наклонилась и поцеловала Вальку в лоб.

— Господи, какая же я невезучая, — со слабой улыбкой сказала Валька. — Даже с матерью любимого человека знакомлюсь в таком виде, что можно испугаться… Ну, почему у меня все так нескладно выходит?

Женщина рассмеялась и снова поцеловала ее, на этот раз в щеку. От матери Арсена слабо пахло каким-то хорошим парфюмом с цветочной композицией. Кажется, «Диориссимо».

— А где Арсен? — вдруг спросила Валька. Она поднялась на подушке повыше и обвела комнату встревоженным взглядом.

— Спит в зале, — успокоила ее женщина. — Он возле тебя двое суток сидел, не отходил. А потом, когда ты пришла в себя, заснул как сурок, прямо в кресле. Мы его сегодня утром с твоей мамой перетащили на диван, так он даже не проснулся.

Валька откинулась на подушку и улыбнулась. Значит, ей не показалось. Он, действительно, все время был рядом.

— А вы давно приехали?

— Вчера вечером прилетела. Как только узнала, что ты заболела.

— Это вы меня лечили, да? — с интересом спросила Валька. — А чем?

— Уколами, детка. И не я, а врач. Разочарована?

— Ну, как сказать, — протянула Валька. — Вы извините, я не знаю, как к вам лучше обращаться. То есть я знаю, что вас зовут София Михайловна, как Ротару… Но вы такая молодая, что я немного растерялась.

— Называй меня Соня, — ответила собеседница. — Меня так все называют. Удобно?

Валька кивнула, продолжая рассматривать лицо матери Арсена, сидевшей перед ней.

Они с сыном были удивительно похожи. Так похожи, что даже страшно становилось: у двух людей, мужчины и женщины, оказывается, могут быть совершенно одинаковые глаза. Только выражение глаз было разным: Арсен смотрел на мир со сдержанной доброжелательностью, а его мать — с грустным пониманием.

Она все еще была очень красива. Арсен говорил, что матери исполнился пятьдесят один год, но на вид ей невозможно дать больше тридцати пяти-тридцати шести. И то, только потому, что в черных густых волосах уже щедро пробилась оттеночная серебряная нить.

Ровная смуглая кожа, чуть тронутая хорошей косметикой. Высокие нежные скулы, поддерживающие разлет больших черных глаз. Умный, красиво очерченный лоб. И великолепная белозубая улыбка, тоже переданная сыну по наследству.

«Стильная женщина», — одобрительно подумала Валька, окидывая сидящую перед ней женщину пристальным оценивающим взглядом.

Хорошая стрижка «каре», красиво обрамляла правильный нежный овал лица. Свободные темные брюки не скрывали, а подчеркивали стройность ног и узость талии. И темно-серый облегающий свитер с низко вырезанной круглой горловиной, открывающий безупречную кожу шеи и груди, не тронутую морщинами и пигментными пятнами.

— Вы такая красивая, — сказала Валька без малейшего желания польстить.

— Спасибо, детка.

— Представляю, как я выгляжу на вашем фоне.

— Ничего, сейчас мы все поправим. Я наберу тебе полную ванную, и ты хорошенько вымоешься. А я пока поменяю постельное белье и немного проветрю комнату.

— А разве мне можно купаться? — спросила Валька, как ребенок.

— А разве тебе приятно лежать в мокрой рубашке? Мы все осторожно сделаем, так, чтобы ты не простудилась.

Соня встала с кровати, но Валька удержала ее вопросом.

— Соня, вы ничего не знаете про похороны? Арсен вам не говорил?

— Ты про этого мальчика? — спросила Соня. И, не дожидаясь ответа, медленно покачала головой.

— Бедный мальчик… Двадцать семь лет… Насколько я знаю, его еще не похоронили. А что?

— Ничего, — ответила Валька и что-то быстро прикинула в уме. — Сонечка, мне очень нужно как можно быстрее встать на ноги. Это важно, понимаете?

— Ну, сегодня никак…

— Не сегодня, не сегодня… Завтра.

— Детка, — встревожилась женщина, снова усаживаясь на край кровати, — это неразумно. Тебе нужно полежать хотя бы три дня…

— Сонечка, я не могу вам пока объяснить, — перебила ее Валька, — но я обязательно должна завтра встать. До похорон. Это важно.

— Тебя Арсен ни за что из дома не выпустит, — предупредила ее Соня.

— Арсену пора завтра на работу выходить, — ответила Валька, глядя ей прямо в глаза. — Вы ведь намекнете ему?

Женщина нахмурилась, пристально посмотрела ей прямо в лицо, но Валька не отвела взгляда.

— Это так важно? — спросила Соня в раздумье.

— Очень важно! И даже не для меня… Хотя для меня тоже. Но для других людей — еще важней.

— Я помогу тебе, — ответила Соня. Поднялась с кровати и, не прибавив ни слова, вышла из комнаты.

Валька с облегчением откинулась на подушку. Она обязана успеть сделать то, о чем просил ее Андрей.

Она должна увидеться с двумя женщинами, которых он любил, принести им известие о смерти Андрея, как приносят в дом банку с ядовитыми пауками или скорпионами. Сама мысль об этом казалась ей невыносимой, но она помнила его глаза тогда, в комнате. И помнила едва слышный шепот, донесшийся до нее.

— Помоги мне…

— Я все сделаю, не волнуйся, — прошептала она в ответ.

Вернулась Соня и сказала:

— Ванная полная. Помочь тебе?

— Нет, я сама, — ответила Валька и села на кровати. Медленно спустила ноги на пол, оттолкнулась от мягкого матраса и выпрямилась во весь рост. Сначала ей показалось, что ослабевшие ноги не выдержат тяжести ее тела, но они выдержали. Валька сделала несколько неуверенных шагов к двери. Соня наблюдала за ней с цепким вниманием, готовая в любой момент прийти на помощь. Но, увидев, что Валька способна идти самостоятельно, улыбнулась, кивнула головой и созналась:

— Если бы ты сама не смогла до ванной дойти, я бы тебя завтра никуда не отпустила.

— Я могу…

— Вижу. Но завтра поеду с тобой, ты еще очень слабая. Не возражай! Я тебя в машине подожду.

— Хорошо, — покорно согласилась Валька. Вошла в ванную, с отвращением стянула с себя несвежую, пропитанную потом рубашку. Уселась в душистую пену и вздохнула от невероятного ощущения свежести и чистоты.

Она долго и с ожесточением терла себя жесткой мочалкой, смывая болезнь. Соня возилась на кухне, негромко позвякивали столовые приборы, и скоро до Вальки донесся упоительный аромат свежего куриного бульона. Желудок свело судорогой, и его бы вывернуло наизнанку, не будь там такой многодневной пустоты.

Она неторопливо намылила волосы шампунем и подставила голову под теплую струю воды. Обмотала голову полотенцем, смыла с себя остатки грязной пены и яростно растерлась большой банной простыней. Влезла в чистый махровый халатик и даже застонала от удовольствия. Силы возвращались с каждым сделанным движением, и Валька все с большей уверенностью думала о завтрашнем дне. О том, что она сумеет его пережить и сделать все, что должна сделать.

В дверь ванной деликатно постучали.

— Сонечка, я выхожу, — откликнулась Валька, впрочем, тоже не очень громко. Обе они, не сговариваясь, щадили сон мужчины, которого любили.

Валька вышла в коридор и чуть не столкнулась с Соней, несущей в руках поднос с тарелкой дымящегося бульона, свежими поджаренными гренками и малюсеньким кусочком вареной курицы.

— Ой! Извините! — шепотом вскрикнула Валька.

— Ничего, ничего, — так же шепотом ответила Соня. — Ты иди назад, я тебя сейчас кормить буду.

— Здорово!

Валька вернулась в спальню и плюхнулась в благоухающую свежестью постель.

— Садись, детка.

Соня осторожно ставила на тумбочку поднос с едой.

— Может, лучше на кухне? — предложила Валька без особого энтузиазма. — А то разолью бульон…

— Разольешь — еще раз белье поменяем, — спокойно ответила Соня. — Признайся, приятно ведь когда тебя в постели кормят?

Валька конфузливо и радостно закивала.

— Ну, вот и хорошо. Сейчас полотенце подстелим, поднос на него поставим… Вот так. Удобно?

— Да, очень, — ответила Валька, с трудом сдерживая себя, чтобы не наброситься на еду. — А почему так мало?

— Не все сразу, — ответила Соня. — Ты хотя бы с этой порцией справься, а потом посмотрим…

С такой порцией! Да она просто не заметит, как проглотит три ложки водички, два гренка и малюсенький кусочек грудки! Тем более, после двухдневной голодовки!

И Валька набросилась на еду.

К ее удивлению, уже через две минуты она почувствовала, что в желудок больше не влезет даже ложка супа. Половина гренка была съедена, от грудки она отщипнула маленький кусочек.

— Не могу больше, — сказала она с удивлением и отставила тарелку с остатками бульона. — Нет места…

— У тебя сужение желудка. Ничего страшного, это поправимо, просто ты долго не ела. Сейчас потихоньку будем увеличивать порции, и все нормализуется. Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, — ответила Валька, разматывая полотенце на голове. — Сонечка, дайте мне фен, пожалуйста… Он в верхнем ящике комода.

Женщина подала ей фен, сунула вилку в розетку и потянулась к Валькиным волосам.

— Давай я помогу, — предложила она.

Фен бесшумно задышал теплым воздухом. Щетка осторожно распутывала ее волосы, массировала кожу, и Валька даже глаза прикрыла от удовольствия.

— А где мама? — спросила она, не открывая глаз.

— Она сегодня с утра на работу поехала. А до этого тоже от тебя не отходила. Она, и еще твоя бабушка.

— Бабушка? — переспросила Валька и вдруг засмеялась.

— Что случилось?

— Да ничего… Просто бабушка единственный раз в жизни должна быть мною довольна. Заболела так, как и полагается настоящей женщине: с потерей сознания, с жаром, с бредом… В общем, романтика. Хоть раз, но угодила.

— Глупая, что ты несешь, — укорила ее Соня. — Она здесь собрала целую роту профессоров. Орала на них, как на мальчишек, кулаком стучала…

— Бабушка?! — не поверила Валька.

— Ну да! Так что не говори глупости. Она за тебя чуть ли не больше всех беспокоилась.

— Понятно, — сдержанно ответила Валька.

Соня выключила фен и провела рукой по ее пышным благоухающим волосам.

— Какая у тебя чудная шевелюра!

— Я знаю. Сонечка, у меня к вам просьба.

— Еще одна?

— Менее обременительная. Я пока не хочу разговаривать ни с кем, кроме мамы. Поэтому, если бабушка позвонит, скажите ей сами, что мне уже намного лучше.

Соня снова нахмурилась.

— Не нравится мне все это…

— Я понимаю. Ну, хорошо, я сама с бабушкой поговорю, Только помогите мне завтра из дома выбраться, хорошо?

— Я же пообещала, — ответила женщина и забрала поднос с остатками обеда.

— А теперь спи, — велела она, и Валька послушно улеглась на подушку. — Тебе завтра силы понадобятся.

Валька кивнула и закрыла глаза.

— Ешь и спи, — внушал Вальке Арсен следующим утром. Он то поправлял на ней пижаму, то натягивал повыше одеяло, а Валька радостно сияла, согласно кивая головой. — Мамуля, проконтролируешь, ладно?

— Не волнуйся, — спокойно ответила Соня. — Я от нее не отойду.

— А я звонить буду, — пообещал Арсен.

Валька бросила на нее тревожный взгляд, и Соня немедленно пришла ей на помощь.

— Ну конечно! Дашь ты ей поспать своими бесконечными звонками. Нет, уж лучше мы сами тебе позвоним.

— Ладно. Только звоните почаще, а то я волноваться буду.

— Иди, иди, — сказала Соня. — Без тебя разберемся.

Они вышли в коридор. Хлопнула входная дверь, и Валька быстро отбросила в сторону одеяло.

— Ну вот, — сказала Соня, возвращаясь в комнату. — Обманула собственного сына… Может, объяснишь зачем?

— Сейчас объясню, — пообещала Валька и пошарила в кармане норкового полушубка.

Достала сверток, перетянутый скотчем, и показала его Соне.

— Это мне дал Андрей. Тот самый, который умер. Здесь бумажка с адресом очень близкой ему женщины и их дочери. Я понятия не имела, что у Андрея есть дочь. И он меня просил, если с ним что-нибудь случится, самой сообщить им об этом. Я должна успеть до похорон. Понимаете?

— Не понимаю, — ответила Соня. — Зачем ты это от Арсена скрываешь?

— Потому, что Арсен не хотел брать этот конверт. Тут есть одна кассета…

Здесь Валька оборвала себя и умолкла.

— Ну, и что? — спросила недоумевающая Соня. — Почему он не хотел ее брать?

— Потому, что не знал, что на ней записано, — ответила Валька. — А я взяла. За его спиной. Можете меня ругать, сколько угодно, я сама все понимаю. Только не могла я Андрею отказать… Когда про дочь узнала.

Валька замолчала.

— Мне очень нужно успеть до похорон, — заговорила она через минуту. — Иначе я потом себе не прощу.

Она метнулась к трюмо, вытащила из набора маленькие маникюрные ножницы и срезала уголок конверта. Поддела ножницами снизу заклеенный лист и распорола его. Вернулась к кровати и вытрясла на нее содержимое.

Сначала выпала маленькая аудиокассета, на которую Валька даже не посмотрела. И только потом, вслед за ней, плавно качаясь в воздухе, на кровать неторопливо спикировал маленький бумажный квадратик.

Валька схватила лист и впилась в него глазами.

— Вот! — сказала она, показывая его Соне. — Здесь все: и адрес, и телефон…

— Может, по телефону и скажешь? — неуверенно предложила ей Соня, и тут же сама отрицательно покачала головой.

— Нет, нельзя… Ты права, нужно ехать.

— И потом, нужно узнать в прокуратуре, как идет следствие. Сам он умер, или…

Валька снова остановилась, пытаясь справиться с дыханием.

— В общем, когда его похоронить можно будет.

— А родные? — спросила Соня с грустным участием. — У него, что, нет никого?

— Отец. Только, где он живет, понятия не имею. И вообще, у меня сложилось такое впечатление, что они с Андреем не были особенно близки.

— Все равно нужно сообщить.

— Обязательно нужно. Но все хлопоты нам придется взять на себя.

— Хорошо, — ответила Соня решительно. — Идти так идти. Собирайся. Тебе много времени на это нужно?

— Вы меня плохо знаете, — ответила Валька, влезая в первые выхваченные из гардероба джинсы.

Отвернулась к стене, быстро скинула пижамную куртку, напялила на себя майку и свитер. Поправила воротник, вытащила из-под него волосы и сказала, обернувшись:

— Я готова!

Соня рассмеялась.

— А я хотела на кухне убрать…

— После, все после.

— Да. Но ты все же позвони. Вдруг никого дома нет, и мы зря поедем.

— Хорошо.

Соня вышла из комнаты. Валька уселась на край постели и подтянула к себе аппарат. Несколько мгновений молча сидела перед ним, сжимая и разжимая кулачки. Решалась. Сняла трубку и, глядя одним глазом в бумажку а другим на телефон, набрала номер.

«Никого, — думала она, слушая долгие длинные гудки. — Никого нет дома. Господи, что же мне делать? Похороны скоро, а я…»

— Да, — вдруг сказала трубка безжизненно.

Валька почувствовала, как покрывается мелкой гусиной кожей.

— Жанна?

— Да, — повторила трубка все так же безучастно.

— Меня зовут Валя.

Молчание.

— Вам Андрей ничего обо мне не говорил?

Тяжелый, рвущий душу вздох на другом конце провода.

— Валя, — с усилием повторила женщина, очевидно пытаясь сосредоточиться. — Валя, Валя, Валя… Подожди! Ты — родственница этой старой ведьмы? Как ее… Евдокии?

— Это моя бабушка, — подтвердила Валька, запрещая себе обижаться.

— Откуда ты знаешь…

— Мне Андрей оставил ваш номер, — быстро ответила Валька. Неужели она все еще не знает, что Андрей мертв? Господи, помоги!

— Андрей… тебе… оставил…

Женщина медленно повторяла ее слова, словно пыталась их осмыслить, и у Вальки появилось пренеприятное ощущение, что собеседница пьяна.

— Жанна, я могу сейчас к вам подъехать? — спросила Валька без обиняков. — Это очень важно.

Пауза. Очень долгая пауза.

— Приезжай, — наконец равнодушно сказала женщина и положила трубку.

Валька схватила листок с ее адресом, сунула его в задний карман джинсов. Порылась в бельевом шкафу и вытащила из самого дальнего угла тоненькую пачку долларов. Пересчитала и задумалась. Ровно тысяча. Нужно взять все: неизвестно, как у Жанны дела с финансами, а ей сейчас предстоят похороны… В общем, деньги пригодятся.

Положила деньги в сумочку, торопливо расчесала волосы и, не глядя в зеркало, скрутила их на затылке в привычный «кукиш».

— Дозвонилась?

Соня стояла на пороге комнаты.

— Дозвонилась. Нас ждут, — коротко ответила Валька и достала из гардероба свой новый норковый полушубок. Как же она ждала дня, когда первый раз облачится в уютную шкурку!

И дождалась. Воистину, бойтесь желать, ибо вы можете это получить…

Женщины вышли на улицу, и Вальку сразу же опьянил свежий морозный воздух. Холодное, почти зимнее солнце ослепительно сверкало в окнах домов, чистый первый снег щедро разбрасывал вокруг бриллиантовые брызги.

Соня повернулась к девушке и натянула шарф ей на нос.

— Не дыши холодным воздухом. Если опять свалишься, я не знаю, что Арсен с нами обеими сделает.

И Валька послушно задышала запахом зеленого чая, который остался на шарфе с той поры, когда она была без ума от «Элизабет Арден».

Они поймали машину, назвали адрес и уселись на заднее сиденье. Таксист прибавил звук магнитолы, и всю дорогу их сопровождала приблатненая компания радио «Шансон».

Доехали на удивление быстро. Так быстро, что Валька не успела как следует собраться с духом.

— Соня, пойдемте со мной, — попросила она умоляющим голосом.

— Ты уверена?

— Уверена. Я никогда в жизни так не боялась.

— Тогда пойдем.

Они расплатились с частником и вышли из машины. Валька запрокинула голову, рассматривая каменную громаду дома. Справа от них переливалось разноцветными огоньками окно кафе.

— Может, посидим немного? — спросила Валька малодушно, показывая глазами на дверь маленькой забегаловки. — Кофе выпьем… Пять минут, не больше! А?

Соня ничего не ответила, только сочувственно сжала ее локоть сильными пальцами.

— Да, я понимаю, — согласилась Валька. — Нужно идти…

Она потихоньку перекрестилась, Соня взяла ее под руку, и они медленно зашагали вдоль дома, выискивая глазами номера подъездов.

— Этот, — сказала Валька и остановилась. Подошла к табло домофона, набрала номер квартиры.

Стоять пришлось так долго, что они стали переглядываться: неужели хозяйка ушла, не дождавшись? Но тут дверь издала слабый писк, и замок едва слышно щелкнул.

— Это я, — на всякий случай предупредила Валька безмолвный домофон. — Только я не одна.

Нет ответа.

— Жанна! Вы слышите?

Тишина.

Женщины снова переглянулись.

— Ну, что делать… Раз пришли, нужно войти, — сказала Соня и потянула на себя тяжелую деревянную дверь.

Они вошли в огромный ухоженный вестибюль. Красивая, сверкающая плитка на полу, идеально чистые стены без следов народного творчества, новенькие почтовые ящики, множество цветов в горшочках…

«Да, неплохо живет любимая женщина Андрея. Во всяком случае, лучше, чем жил он», — подумала Валька, окинув взглядом все это сверкающее великолепие. Но тут же задавила тайное недоброжелательство собственных мыслей.

Они поднялись на третий этаж и остановились перед громоздкой, обитой кожей дверью. Потолок уходил в такую необозримую высоту, в какую уходят потолки только старых домов, давая представление о размерах комнат. Валька потянулась к кнопке звонка, но Соня перехватила ее руку.

— Дверь не заперта, — сказала она и слегка потянула на себя медную ручку в форме львиной головы.

Дверь открылась легко и бесшумно. Валька осторожно просунула голову в черную пасть коридора.

— Жанна! — позвала она негромко.

— Да входи ты, — с досадой откликнулся женский голос из-за полуоткрытой комнатной двери. — Не кричи только. Ребенок спит.

Они на цыпочках вошли в коридор и начали разуваться. Хозяйка по-прежнему не показывалась из комнаты, и им пришлось самим искать тапочки в симпатичном шкафчике прихожей.

— Может, я здесь подожду? — шепотом спросила Соня.

— Я вас прошу!

— Хорошо, я с тобой.

— Вы долго? — спросил голос, и они пошли на него, как идут слепые.

Вошли в комнату и замерли, действительно ослепленные.

Половину стены занимало огромное широкое окно. Все шторы были отодвинуты в сторону, и солнце било входящим прямо в глаза. Валька подняла руку и закрылась от невыносимо яркого света.

— Пожалуйста, закройте окно, — попросила она. — Я ничего не вижу.

— Мне страшно в темноте сидеть, — ответил тягучий женский голос откуда-то снизу. — Привыкай. Кстати, кто это с тобой?

— Это мать моего мужа, — ответила Валька, по-прежнему сохраняя выдержку.

— А ты замужем?

— Формально еще нет…

Валька нащупала кресло, осторожно обошла его, упала в мягкую глубину.

— Меня зовут София Михайловна, — спокойно представилась Соня.

— Ну, очень приятно! — ответила женщина с какой-то странной иронической интонацией.

Валька приоткрыла глаза, начавшие привыкать к ослепительному свету. Напротив нее спиной к окну стоял огромный полукруглый диван, а на нем определенно прорисовывался женский силуэт.

— Валюша, как глаза? — спросила Соня откуда-то сбоку.

— Слезятся, — честно ответила Валька. — Я вас не вижу.

Послышался звук шагов, прошелестели кольца портьеры, и в комнату пришли мягкие сумерки.

— Какого черта? — спросила хозяйка недовольно. — Я же сказала!..

— Валя была тяжело больна, — все так же спокойно ответила ей Соня. — Она сегодня первый раз встала с кровати. Кстати, специально для того, чтобы приехать к вам.

— Большая честь, — пробормотала себе под нос хозяйка и наклонилась над журнальным столиком.

Валька проследила за движениями ее рук и поняла, что не ошиблась. Женщина была пьяна.

Перед Жанной стояла огромная полупустая бутылка, распространявшая вокруг себя резкий запах спирта. Кажется, водка в подарочной упаковке.

— Выпьете? — вежливо предложила Жанна, обращаясь к гостьям. Женщины промолчали.

— Ну, как хотите.

И она лихо опрокинула в рот маленькую стопку.

Глаза Вальки наконец освоились с резкой сменой света и темноты. Она разглядывала женщину, сидевшую прямо перед ней, и невольно кивала головой, подтверждая правоту Андрея.

Красива. Можно даже сказать, фантастически красива.

Жанна была настолько хороша собой, что придраться к правильности черт ее лица не смог бы даже самый строгий критик. Роскошная копна волос, завитых в крупные локоны, по всей вероятности, высокая и стройная фигура…

Хороша. Эффектна. И все же что-то было не так.

Может, все дело в выражении глаз, холодном, оценивающем и трезвом, несмотря на количество выпитого спирта?

А может, восхищаться ее красотой мешает чуть опущенный уголок красивых губ, придающий лицу язвительное выражение?

Андрей любил щеголять эффектным цинизмом. Жанна, в отличие от него, нисколько не стремилась делать это специально. Язвительное, брезгливое выражение ее лица существовало само по себе, помимо ее желания. Наверное, именно поэтому она производила гораздо более неприятное впечатление, чем Андрей с его театральным сарказмом, выставленным напоказ.

И все-таки она была очень красива.

Какой же красивый должен быть у них ребенок!

— Зачем пришла? — спросила Жанна, не повышая голоса, без удивления и любопытства.

— Ты знаешь, что с Андреем? — спросила Валька, переходя на «ты», по примеру хозяйки.

— Знаю, — все так же безучастно ответила она. — Андрей умер.

— Умер? — уточнила Валька. — Я имею в виду, сам?

И она замолчала, охваченная паникой. Жанна бросила на нее быстрый взгляд исподлобья, усмехнулась и налила себе еще водки.

— Боишься, как бы старая ведьма его не грохнула? — проницательно спросила она и сразу попала в центр Валькиных страхов. — Правильно боишься. Если она его деда убила, то почему не могла и внука убить?

— Что ты говоришь? — спросила Валька и беспомощно оглянулась назад. Соня поднялась с кресла и сказала:

— Сварю-ка я кофе.

И вышла из комнаты.

— А ты не знала? — спокойно спросила Жанна. — Твоя бабка была замужем за дедом Андрея. И убила его, чтобы получить наследство.

— Ты, вообще, в своем уме? — спросила Валька, отказываясь воспринимать происходящее. Это сон. Просто еще один кошмарный сон.

Жанна покрутила рюмку в длинных пальцах с красивым маникюром.

— Нет, пожалуй, не стоит пока, — пробормотала она и отставила рюмку в сторону. Откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди.

— Я в своем уме, — сказала она раздельно. — Твоя бабка вышла замуж во Франции за очень богатого человека. Это был дед Андрея, Потом твоя бабка убила его и захапала наследство. Это точно.

Валька молчала, подавленная страшной догадкой. Неужели правда? Бабушка ненавидела напоминание о французском периоде своей жизни…

— Глупости, — сказала Валька через силу. — Как Андрей может быть внуком человека, который ни разу не был в России? Только не рассказывай мне сериал про внебрачных отпрысков.

— Никакого сериала. У того мужика, которого убила твоя бабка, был единственный сын. Вполне законный, кстати. Так вот, после того, как сын понял, что отец не собирается его содержать, он решил иммигрировать в Советский Союз.

— Зачем? — не поняла Валька.

— Слушай, ну нельзя же быть такой дурой! — укоризненно заметила собеседница. — Действие происходило в начале восьмидесятых! Противостояние двух систем, борьба идеологий, и все такое прочее… Отец Андрея решил, что здесь им хорошо заплатят за отречение от капиталистического образа жизни. А получилось все не так, как ему мерещилось. Союз распался, жизнь пошла под девизом «спасайся, кто может», в общем, никому они оказались не нужны.

— А мать Андрея?

— А мать у него умерла через три года после иммиграции. Он, кстати, отца считал виноватым в ее смерти: зачем притащил жену хрупкого здоровья в российский климат? Хотя, с другой стороны: кто ей велел зимой без шапки ходить?

— Где вы познакомились? — спросила Валька.

— В институте. Учились мы вместе. Андрюха в меня сразу влюбился. Все пять лет вокруг увивался.

— А ты?

— А что я? Я хотела жить нормально! Квартиру хорошую иметь, машину, дачку где-нибудь в солнечной Испании… Что, скажешь рылом не вышла?

— Но у тебя прекрасная квартира! — начала Валька, оглядываясь вокруг.

— Да не моя эта квартира!

И Жанна единым залпом проглотила содержимое рюмки.

— Ух! — передернулась она. — Так о чем это мы? А! Квартира не моя, съемная. Андрей платил. А у меня даже за следующий месяц заплатить нечем. Разве что натурой. Если хозяин примет.

Она пожала плечами и стала смотреть в сторону.

— Слушай!

Валька вздрогнула от неожиданности. Жанна выпрямилась и резко подалась к ней, обдав ее запахом перегара.

— Андрюха говорил, что ты — единственный нормальный человек в этой богадельне. Заплати за следующий месяц, будь другом… Нам с Майкой вообще податься некуда, благодаря ее папочке. Говнюк проклятый…

— Ты об Андрее? — спросила Валька, не веря своим ушам.

— О ком же еще? «Рожай ребенка, Жанночка, ни о чем не беспокойся… Будете у меня все в шоколаде», — раздраженно передразнила она и сплюнула на пол.

— Трепло поганое.

— Не надо, — тихо сказала Валька.

— Да что ты знаешь?! «Не надо»!

Жанна обхватила себя руками за плечи и начала раскачиваться взад и вперед. Слова полились из нее бессвязным потоком, и Валька только вздрагивала от жутких откровений.

— Кому я теперь нужна с ребенком? Разве что так, на ночь, перепихнуться… Ведь не хотела связываться с этим ублюдком, как чувствовала… Нет, говорит, у нас, говорит, скоро деньги будут… Ты мне верь, Жанночка… Тварь.

— Знаешь, как дело было? — спросила она вдруг, останавливаясь. — Хочешь, расскажу?

Валька молчала, подавленная жалостью. Но не к этой красивой и эгоистичной сучке, а к несчастному парню, которого угораздило в нее влюбиться.

— Сериал, говоришь?

Жанна рассмеялась с откровенной злобой.

— Значит, так. Серия первая. Все пять лет учебы меня этот придурок обхаживал. Ну, с одной стороны, были в этом и положительные моменты: квартира в Москве, например, я-то сама из Владивостока… А с другой…

— Ты посмотри на меня, — потребовала она, разворачиваясь лицом к Вальке. — Посмотри! Что, я большего не стою? Да у нас такие клуши за банкиров замуж выходили, что я только руками разводила. Не иначе, как у банкиров катаракта в последней стадии… Да ладно! Неважно.

Так вот. Отказывать я ему не стала, сказала, подумаю. Ну, думать-то думаю, а вокруг тоже смотрю. Вдруг и мне банкир подвернется? Пускай не самый богатый! Ну, хоть с парой миллионов!

— Долларов? — неожиданно для себя спросила Валька.

Жанна удивленно уставилась на нее.

— Нет, с парой миллионов монгольских тугриков. Я эту валюту больше уважаю, она разноцветней… Ты, что, вообще не соображаешь? Ладно, не перебивай меня больше, а то обижусь и про твою бабушку не расскажу. А тебе ведь интересно!

Тут она игриво погрозила Вальке пальцем, и Валька мысленно возблагодарила ушедшую Соню за ее чувство такта.

— Так о чем это я говорила?

— О моей бабушке, — напомнила Валька.

— О бабушке… Ах, да! Так вот, на пятом курсе появляется эта ведьма на нашем филфаке и отводит Андрея в сторону. Назначает ему свидание после занятий и удаляется. Натурально, я в шоке. Не хватало только, чтобы у меня коня из стойла увели! И кто? Семидесяти… Семидяси…

Жанна запнулась, шевеля губами, потом махнула рукой.

— Ладно, проехали. Так вот, подкатываю к Андрею, спрашиваю: кто такая? А он хмурый, как на поминках. Потом, говорит, объясню. В общем, проследила я, где они встретились, и даже часть разговора услышала. Бабка твоя, видать, извелась от угрызений совести. Нашла Андрея и предложила ему с отцом деньги платить ежемесячно. Пока он на хорошую работу не устроится. А этот придурок как налетел на старуху! Что я только не узнала о тайнах вашего малого мадридского двора! Кстати, только тогда я и узнала, что Андрей на самом-то деле не Андрей, а Анри. И фамилия у него не псевдо-еврейская, а самая настоящая французская. Девиллье, называется. Правильно? Слушай, наверное, раньше приставка «де» отдельно писалась, как у дворян полагается, а после революции…

— Ты про бабушку говорила, — перебила ее Валька. — С чего ты взяла, что она убила человека? Сама тебе сказала?

— Не впрямую, конечно, — ответила Жанна, с сомнением разглядывая остаток водки в бутылке. — Но понять можно было. Уж так ее корчило! С чистой совестью люди так не унижаются. А потом мне Андрей всю эту историю сам рассказал. Налей мне немного.

— Нет, — ответила Валька и забрала бутылку со стола.

— Жалко тебе, что ли? Так я не поняла, дашь денег за квартиру заплатить?

— Сначала расскажи, потом посмотрим, — мрачно ответила Валька.

— Что рассказать? — не поняла Жанна. — Я же все уже рассказала…

— Андрей бабушку прогнал, — напомнила Валька.

— Ну?

— А потом что было? Бабушка нам объявила, что они пожениться собираются.

Жанна упала на диван, уткнулась лицом в подушку и начала сотрясаться не то в припадке истерического плача, не то в припадке истерического смеха. Валька молча ждала прекращения концерта. Дотронуться до этой женщины было выше ее сил.

Наконец Жанна успокоилась и оторвала от подушки мокрое лицо.

— Насмешила ты меня, мать… Ты еще скажи, что Андрей с ней спал, блин! Да он старуху так ненави…

— Тогда зачем они все это разыграли? — перебила ее Валька и стиснула пальцы, чтобы не сорваться.

— А это мы с Димкой придумали! — похвастала Жанна.

— С каким Димкой?

— С однокурсником нашим. Они с Андреем дружили. Так вот, когда твоя бабка появилась в институте, Димка ее сразу узнал. Она ему кем-то там приходится, в общем, неважно, сама знаешь…

— Димка? — медленно переспросила Валька. И вдруг начала понимать многое из того, что происходило у нее перед глазами намного раньше.

— Ну да… Кем вы там друг другу приходитесь…

— Четвероюродными кузенами, — тихо ответила Валька.

— Ну, это я сейчас не выговорю… Так вот. Димка и предложил Андрею план. Простой такой планчик… Сделать вид, что все прошлое осталось позади, втереться к старухе в доверие, обаять ее и получить расчет по полной программе. У старухи, мол, и так масса любовников, причем все они ей во внуки годятся… В общем, все путем. Была только одна загвоздочка…

— Андрей совершенно не умел притворяться, — медленно подсказала Валька. Она широко раскрыла неподвижные глаза, и перед ними возник большой лист бумаги формата А4, пришпиленный к зеркалу в полупустой комнате.

«Лицемерие — это средство злом внутренним победить зло внешнее».

— Конфуций, — сказала Жанна почти трезвым голосом.

— Что? — очнувшись, переспросила Валька. Она не заметила, что произнесла фразу вслух.

— Я говорю, ты процитировала Конфуция. Андрюха выписал эту муру из какого-то трактата и повесил перед глазами, чтоб проникнуться…

— Проникся? — спросила Валька, горько усмехаясь.

— Не знаю. Думаю, нет. Только старуха зачем-то ему подыгрывала. Димка считал, что это у нее комплекс вины в крови бурлит. Знает, что помирать скоро, каждую ночь старцы кровавые в глазах… вот и решила замолить грех. Вернуть, так сказать, кровавые франки законным наследникам и спасти свою душу. Честно говоря, не знаю, как там Андрюха любовь изображал…

— Плохо изображал, — признала Валька.

— Да? Не удивляюсь. Он старуху так ненавидел, что одно время даже убить хотел.

— Чего ж не убил? — с интересом спросила Валька.

— Димка отговорил. Ты, говорит, прикинь, что такое убийство? Один момент — и человек перестает что-либо чувствовать. Ты, говорит, ей такого облегчения желаешь? Он умный, Димка…

— Да, — подтвердила Валька деревянным голосом. — Он очень умный.

— Но без меня все равно бы ничего не вышло, — похвасталась Жанна. — Андрюху тошнило при одной мысли об этом плане.

— И чем же ты на Андрея надавила? — поинтересовалась Валька. — Впрочем, не говори, не надо. Я знаю.

— Ну да! Забеременела! И сказала, что если он от старухи откажется, то ребенка не будет.

— Молодец, не сплоховала, — похвалила Валька.

— Да ты меня, никак, презираешь? — удивилась Жанна. — Ах, да! Я забыла… Ты же у нас чистенькая! Родилась с готовой московской квартиркой и пропиской… Тебе унижаться не пришлось.

— Слушай, не надо, — попросила Валька, болезненно морщась. У нее отчаянно разболелась голова. — Ты расскажи, что дальше было?

— С чего это ты решила, что я должна тебе все рассказывать?

— С того, что тебе доставляет удовольствие копаться в дерьме моей родни, — спокойно ответила Валька. — Тебя это копание возвышает в собственных глазах.

— А что, скажешь, мало дерьма в твоей семейке?

— Больше, чем я думала, — призналась Валька, думая, главным образом, о Димке.

— Ну, хорошо, что ты это понимаешь. Так что сотри с мордочки свою брезгливую гримасу и засунь ее себе в жопу!

— Считай, уже засунула, — терпеливо согласилась Валька. Ее состояние напоминало состояние Алисы в Стране Чудес: все происходящее она воспринимала отстранено, словно происходило это не с ней. Похоже, что она утратила способность удивляться безмерности человеческой подлости так же естественно, как Алиса утратила способность удивляться чудесам.

— Так что было дальше? — спросила Валька.

Жанна минуту сверлила ее недоверчивым взглядом, потом вздохнула и поправила длинные красивые волосы.

— Сестрица твоя влезла… Как ее… Мужское такое имя…

— Стася? — совершенно не удивившись, подсказала Валька. Где же и быть Стаське, как не в центре денежной интриги!

— Во-во… Прикол, назвали девочку…

— А она чего хотела?

— Как чего? Денег, конечно! Сначала попыталась с Андрюхой роман закрутить. Она ничего, симпатичная…

Жанна поджала губы и критически покивала головой, вспоминая Стаськины достоинства.

— Только зря пыталась. Его так на мне заклинило, что я сама иногда удивлялась. Короче. Она Андрюхе предложила прямым текстом бабку грохнуть сразу после свадьбы, когда он станет наследником. За пятьсот штук.

— Долларов?

— Тугриков!

— А он?

— А он записал этот разговор на диктофон.

— Зачем?

— Да он сам не понял. Все ломал голову, для чего ему этот компромат пригодиться может… Димка, правда, подсказал…

Тут Жанна замолчала и подозрительно уставилась на Вальку.

— Слушай, подруга, ты часом сама не с диктофоном?

— Нет, — ответила Валька, ничуть не удивившись вопросу.

— А ну встань…

Валька поднялась с кресла и, повинуясь мановению пальца с ухоженным ногтем, послушно подошла к дивану. Она, действительно, утратила способность удивляться, возмущаться, злиться и негодовать. Лишь одно чувство ей не удалось заглушить: чувство брезгливости, и Валька невольно содрогнулась, когда цепкие руки Жанны обшарили ее тело с головы до ног.

— Ладно, садись, — велела Жанна. — На чем я остановилась?

— На том, что Димка подсказал, что делать с пленкой.

— Да! Так вот, Димка сказал, что нужно сделать так: жениться на старухе, убедиться, что завещание оформлено правильно, и предоставить этой вашей клизме с мужицким именем право действовать по ее усмотрению.

— А денег за услуги не платить.

— Вот именно. Но Андрюха колебался.

— Почему?

— Не знаю… Мне кажется, у него всегда был пупок слабоватый: что ни горка, то обязательно развяжется… Короче, боялся он… решительных мер… Понимаешь?

— Что уж тут не понять? — ответила Валька с невеселой улыбкой. — Не хотел, значит, грех на душу брать… Ты мне лучше вот что скажи. Это ты его уговорила в клуб на работу устроиться?

— Так нам с Майкой на что-то жить нужно! — дернула плечами Жанна. — И за квартиру платить… Хотя я ему эту идею не подбрасывала.

— Ну да. Просто не протестовала, когда он решил раздеваться перед богатыми пожилыми бабами. Наверное, ты даже оценила перспективность этой профессии.

— Слушай, пошла вон, — приказала Жанна. Встала, перегнулась через стол и забрала у Вальки бутылку водки.

— Не торопись, — ответила она. — Или тебе уже не нужно платить за квартиру?

— Хочешь сказать, что дашь денег? — поинтересовалась Жанна и налила себе очередную порцию водки.

— Дам.

Жанна отставила бутылку и изумленно воззрилась на собеседницу.

— С чего это вдруг? — спросила она подозрительно.

— Просто так.

— Как это?

— Не обременяйся, не поймешь… Лучше вот что скажи: хоронить Андрея ты будешь?

— На какие шиши?

— Понятно. От кого ты узнала о его смерти? Понятно, понятно, не объясняй.

— Ну да, от Димки, — ответила Жанна, нацелившись на рюмку.

— Адрес его отца мне дашь?

— Да я понятия не имею! Живет где-то в Лионе, а где… Они с Андреем друг друга терпеть не могли. Андрюха его считал вечным хроническим неудачником, который несчастья притягивает, а тот… Впрочем, какая разница? На похороны он не приедет.

— Но сообщить все равно нужно, — пробормотала Валька себе под нос.

— А ты спроси адрес у бабки! — предложила Жанна. — Она-то уж точно знает!

— С чего ты взяла? — удивилась Валька.

Жанна допила последнюю рюмку и с трудом проговорила:

— А мне Андрюха говорил… старуха ему пенсию…

Тут она свалилась набок и отключилась. Минуту Валька смотрела на красивое пустое личико с застывшей на нем бессмысленной гримасой, потом встала и пошла на поиски кухни.

Соня сидела на табуретке возле длинной барной стойки и читала какую-то газету.

— Все? — спросила она.

Валька молча кивнула.

— Квартира хорошая, — сказала Соня и обвела взглядом просторную, современно обставленную кухню.

— Хорошая, — подтвердила Валька.

Соня немного помолчала, с тревогой глядя на ее бледное лицо.

— У тебя все в порядке?

— Нет, — ответила Валька ровно. — Но это уже не важно. Подождите меня минуту, я сейчас.

Она стремительно повернулась и пошла по коридору туда, где светилась матовым стеклом еще одна, закрытая дверь. Открыла ее и очутилась в чудесной детской, заваленной мягкими игрушками. На цыпочках подошла к детской кроватке и застыла, глядя на дочь Андрея.

Майка. Ее зовут Майя.

Валька оказалась права в своих предположениях: дочь Андрея и красивой пустой стервы по имени Жанна была ангелоподобным ребенком. Интересно, чей характер она унаследует, когда станет старше? Отцовский, с комплексом жертвы?

Или материнский, с комплексом потребителя?

А может, это будет тот самый случай, когда яблоко откатится от яблони очень и очень далеко?

— Это его дочь? — шепотом спросила Соня, бесшумно вошедшая в комнату следом, и Валька кивнула.

— Нужно забрать ее отсюда, — начала Валька тоже шепотом, но Соня твердо взяла ее за руку и вывела из комнаты.

— Мы не можем этого сделать, — сказала она негромко и жестко.

— Но не оставлять же ребенка наедине с пьяной женщиной!

— Эта женщина — ее мать.

— Соня…

— Нет!

Валька сникла.

— Ты узнала все, что хотела? — спросила Соня.

— Не знаю, — ответила Валька. — Но здесь нам больше нечего делать.

Она достала из сумочки тонкую пачку долларов, предусмотрительно захваченную из дома. Вернулась в зал, подошла к дивану и несколько минут разглядывала спящую женщину. Потом положила деньги на столик и прижала их бутылкой с остатками водки. Вышла в коридор и сказала Соне:

— Уйдем отсюда.

Они оделись и вышли из квартиры. Валька коротко хлопнула дверью, и собачка английского замка защелкнулась.

— Как все-таки вовремя все это случилось, — сказал Сергей Владимирович, положив телефонную трубку и потирая руки от удовольствия. — Сегодня же поговорю со старухой. Катя!

Екатерина Дмитриевна молча повернула голову и посмотрела на мужа.

— Ты слышишь меня?

— Конечно, — ответила жена, разлепив сухие губы. — Ты сказал, что сегодня же поговоришь со старухой.

— Ты здорова? — спросил Сергей Владимирович, немного озадаченный равнодушием жены.

— Абсолютно.

— Ты странно выглядишь.

— Да?

— Да. Может, тебе пора отдохнуть?

— Я как раз об этом думаю, — ответила Екатерина Дмитриевна с некоторым подтекстом, как ему показалось.

Он нахмурился, недовольный странным поведением жены, Что-то в доме пошло не так. И началось это тем вечером, когда они увидели на фотографии однокурсников сына физиономию альфонса. Разговаривать с Димкой на эту тему было не только бесполезно, но и несвоевременно, поэтому все выяснения Сергей Владимирович расчетливо отложил на потом. Сначала старуха. Потом сын. А альфонса можно уже в расчет и не брать.

Вот только понять бы, что происходит с женой?

Она замкнулась в упорном молчании. Вежливо и односложно отвечала на его вопросы, сама с мужем не заговорила ни разу. В постели отодвигалась на самый край, словно боялась, что он нечаянно до нее дотронется. Отказалась от выгодного и перспективного клиента, собравшегося поручить ей оформление квартиры и офиса. Все время сидела на неудобном полосатом диване, судорожно выпрямив спину и уставившись в одну точку на паркете.

Тем не менее, Сергей Владимирович так привык к ее роли почтительного слушателя, что просто не смог с собой справиться.

— Воздушная эмболия, — сообщил он жене.

— Что?

— Я говорю, он умер от воздушной эмболии. Делал себе инъекцию инсулина, был неосторожен и закачал в кровь пузырек воздуха. И все.

Сергей Владимирович прищелкнул языком и развел руки в разные стороны.

— Это к вопросу о тщете всего сущего… А вообще, очень вовремя он укололся. Если, конечно, это он сам сделал.

— Ты думаешь, Евдокия могла второй раз решиться на такое? — спросила жена, впервые нарушив обет молчания.

— Понятия не имею! Но это уже и не так важно. Главное, что я могу привлечь внимание следствия к этому печальному совпадению: смерть деда практически ничем не отличается от смерти внука. Да-а… много-много непокою принесет она с собою… Старуха будет крутиться, как уж на сковородке. Можно организовать парочку статей в прессе… Поживем — увидим. Где Дмитрий?

— На работе, — равнодушно ответила жена.

— Ты, я надеюсь, ни о чем с ним не говорила?

— Нет.

— Вот и правильно. Сначала я поговорю с моей любимой тетушкой Дуней. И, может статься, узнаю от нее много интересного о собственном сыне. Ладно, Катя, я поехал, старуха меня ждет…

— Ты не считаешь, что нужно дождаться похорон? — спросила Екатерина Дмитриевна. — Хотя бы для приличия…

— Ты с ума сошла! Да у нас сейчас все козыри на руках! Масса раздобытой информации, признательное письмо любовнику и не похороненное тело внука убитого мужа! Может, нам потребуется еще одна экспертиза. Что же, затеваться с эксгумацией?

— Пускай его похоронят, — настойчиво повторила жена.

Сергей Владимирович умолк, с беспокойством глядя на нее, как смотрят на человека, проявляющего признаки умственного расстройства.

— Ты меня поражаешь, Катя, — сказал он наконец. — Тебе, действительно, пора отдохнуть. Бросай все дела.

— Я так и сделаю, — пообещала жена ровным тоном.

Сергей Владимирович еще раз озабоченно посмотрел на нее, покачал головой и вышел из комнаты.

Аккуратно и тщательно упаковал себя в теплое пальто с шерстяным шарфом, надел теплые сапоги и нахлобучил на красивую голову огромную волчью шапку.

Спустился к машине и поехал в направлении дачного поселка, неторопливо обдумывая предстоящий разговор.

Ситуация складывалась — лучше не придумаешь! В то, что старуха не знала, как настоящее имя альфонса, Сергей Владимирович ни одной минуты не верил. Знала. Только вот что за игру она при этом вела? И для чего?

Цели этого покойного мальчика ясны как божий день. Вознамерился парень вернуть себе семейное состояние и, по-своему, был прав. Вот только старуха вполне могла рассудить иначе.

Неужели она его убила? М-да, зная биографию тетушки, даже в самых общих чертах, он готов был допустить такое развитие событий. Убила. Но из-за чего? Из-за денег?

Глупо получается. Деньги у нее этот мальчик никак отобрать не мог. Даже доказав, что он потомок ее последнего мужа. Она сама, по доброй воле, объявила, что собирается выйти за него замуж и сделать своим наследником.

По доброй воле? А если нет? Шантаж?

Неужели у мальчишки были доказательства того, что старуха убила его деда? И какую роль во всем этом играет Димка?

Сергей Владимирович нахмурился.

На сына он махнул рукой еще в раннем возрасте. Уже тогда было ясно, что у мальчишки нет никаких особенных талантов. Но, что гораздо хуже, у него не было никакого характера. То есть они с Катей так думали.

Да, забавно получается. Значит, Димка, которого они оба считали никчемным и прекраснодушным идиотом, способен на долгое искусное лицемерие. Значит, он способен поставить перед собой цель и придумать какой-то план для ее достижения. Что ж, не такой уж он безнадежный идиот, в таком случае. Полюбить сына он уже вряд ли способен, но, возможно, будет его уважать. Впрочем, сначала нужно разобраться, на каких условиях сын стал сотрудничать с этим погибшим мальчиком. Разобраться, во что он себя оценил.

Следователь сказал, что Андрей умер не позже восьми вечера. Следов насилия никаких, шума в квартире не было… Только вот есть две неувязочки.

Первая — незапертая дверь.

Конечно, можно допустить, что Андрей оставил ее открытой по забывчивости, тем более, что соседи подтверждают: парень в этом отношении был личностью безалаберной. Как-то раз, уходя из дома, забыл снять с огня сковороду, на которой собирался приготовить себе завтрак. Соседям пришлось вызывать сначала пожарных, так как запах гари по подъезду полз ужасающий, а потом слесаря, чтобы открыть дверь нехорошей квартиры. Замок взломали, кухню залили пеной.

Вернувшийся Андрей действия соседей полностью одобрил, за взломанную дверь претензий никому не предъявил, более того: вызвался возместить соседям материальный ущерб, если таковой имеется.

К великому огорчению соседей, пожар не успел распространиться за пределы кухни Андрея, и дело, таким образом, в сферу финансовых расчетов не перешло. Но несколько дней после этого, как говорят соседи, Андрей прекрасно жил со сломанным замком. Уходил из дома, оставлял не запертой дверь и оправдывал свою беспечность тем, что красть у него все равно нечего.

Так что вполне мог оставить странный мальчик дверь своей квартиры незапертой в тот последний вечер.

И тут возникает второе маленькое «но».

Мужичок из соседней квартиры услышал, как из квартиры Андрея кто-то вышел. Кто это был, сказать не берется, не видел. Но, высунув свой любопытный нос на лестничную клетку, уловил запах духов. Опять-таки, неуверен, мужских или женских. Сам он парфюмом не пользуется. Считает это признаком голубизны.

Так что был у альфонса какой-то посетитель в тот, последний вечер его жизни. И был в то самое время, когда, по словам медэксперта, потомок славного французского рода Девиллье приказал долго жить.

Совпадение?

Возможно, да. А возможно, и нет.

Интересно, где была его тетка Евдокия в это время?

В принципе, вполне возможно, что она не имеет к смерти мальчишки никакого отношения. Действительно, чем он мог держать ее за жабры? Делом двадцатилетней давности?

Рассчитывать на тетушкину откровенность не стоит. Уж больно цепкая и хваткая ему досталась родственница. Он заранее знал, что при любых, самых возмутительных намеках с его стороны, тетушкино лицо сохранит такое же добродетельное и честное выражение, какое сохраняется на лицах чиновников, когда заходит речь о коррупции в верхних эшелонах власти.

Кстати, кто придумал дурацкую формулировку, насчет эшелонов?

«Это проявление нашего казарменно-воинственного менталитета», — думал Сергей Владимирович, выезжая на кольцевую дорогу. «Эшелон!» Одни ассоциации чего стоят!

Эшелон, серые шинели, взрыв, сошел с рельс, рухнул под откос…

Еще иногда говорят так: в высших политических кругах.

Но у нас это клише почти не прижилось.

Круг — это нечто замкнутое, устойчивое, равномерно циркулирующее… В общем, образ, не находящий поддержки в умах соотечественников. Вот эшелон — другое дело. Наш паровоз, вперед лети…

Тут Сергей Владимирович оборвал поток собственных мыслей и остановил машину перед воротами поселка. Нажал на сигнал и сделал приветственный жест охранникам, выглядывающим из окна сторожевого домика. Те даже сверяться со списком не стали, сразу открыли ворота и чуть ли не вытянулись по стойке смирно, отвечая на его приветствие. Да, знает народ своих героев…

Он медленно ехал по гладкой хорошо заасфальтированной дороге поселка, время от времени наклонял голову и осматривал крыши домов, выступающие из-за высоких заборов.

Вот этот нехилый домик принадлежит депутату Мосгордумы. Этот, еще лучший, — совершенно непримечательной личности: помощнику лидера одной политической фракции, работающему на общественных началах, без зарплаты… А вот этот домик…

«Странно, — подумал Сергей Владимирович, — я не знаю, чей это дом. Нужно полюбопытствовать. Возможно, соседями будем».

И Сергей Владимирович коротко усмехнулся, въезжая в распахнутые ворота тетушкиного особняка.

— Здравствуй, Сергей.

— Евдокия Михайловна!

И Сергей Владимирович отвесил иронический полупоклон.

Тетка приняла его (иначе не скажешь), сидя в огромном темном кресле, которого он прежде никогда не видел. Черный свитер и черные брюки почти сливались с фоном обивки, и от этого казалось, что над деревянной спинкой торчит отрубленная женская голова с мрачными длинными глазами, неподвижно глядящими в пространство.

«Эффектная мизансцена», — одобрил мысленно племянник и спросил:

— Можно присесть?

— Садись…

— Ох! Я машину не закрыл, — спохватился вдруг Сергей Владимирович и сделал движение назад. Но тут же остановился и сказал:

— Хотя что это я… У вас здесь соседи не воруют.

— Почему же «не воруют»? — не согласилась тетка. — Воруют. Но не здесь, как ты правильно заметил. Так что можешь сесть и успокоиться.

Голос у тетки был непривычно хриплый, надсаженный, словно она незадолго до его приезда выкурила две пачки сигарет подряд или долго-долго рыдала с громкими причитаниями, как рыдают деревенские бабы на похоронах. Хотя племянник, знавший ее характер, был твердо уверен: ни того, ни другого тетка делать никогда не станет.

— Как твое здоровье? — с заботливой иронией осведомился племянник.

— А почему тебя это волнует?

— Видишь ли, — объяснил Сергей Владимирович, — разговор нам предстоит долгий, и, боюсь, не очень приятный. Так что, если тебе нужно запастись валерьянкой, сделай это сейчас.

Зрачки длинных неподвижных глаз чуть дрогнули и сфокусировались на ухоженном, красивом человеке, сидящем напротив.

— Вот как!

И Евдокия Михайловна задумчиво опустила ресницы.

— Ты прав, — сказала она через минуту и поднялась с кресла. — Я принесу свое лекарство.

Тетка вышла из комнаты, оставив племянника одного. Тот уселся поудобней в своем кресле и обвел одобрительным взглядом огромную гостиную с большим мраморным камином, темной громадой рояля, мягким диваном и креслами, уютно расставленными по всей комнате.

Хороший дом. Пожалуй, и переделывать в нем почти ничего не придется. Только выбросить этот портрет, висящий над камином, — и все дела.

— Вот и я, — сказала тетушка. Поставила на столик перед своим креслом поднос с большим стаканом воды, пузырек с какими-то таблетками и спросила:

— А тебе?

— Благодарю. Я хорошо себя чувствую.

— Рада за тебя. Только с чего бы тебе хорошо себя чувствовать?

— Есть повод. Сейчас поделюсь.

Евдокия Михайловна открыла пузырек и бросила на язык пару таблеток в желтой гладкой оболочке. Запила их водой и объяснила:

— В таком случае, приму-ка я лекарство заранее. Мне почему-то кажется, что твое хорошее самочувствие будет мне дорого стоить.

Сергей Владимирович от души рассмеялся.

— Прекрати! — велела тетка. — Траур в доме.

— Да что ты! И по кому?

— Ты сам прекрасно знаешь.

— Знаю. И ты знаешь. Не делай вид, что тебе неизвестно имя этого парня.

Наклонился вперед и уточнил:

— Настоящее имя.

Как он и предполагал, тетушка не дрогнула.

— О чем ты? — спросила она безмятежно.

— О внуке твоего бывшего мужа, — ответил Сергей Владимирович. — Об Анри Девиллье. Так его, кажется, звали?

Тетка ничего не ответила. Молча откинулась на спинку кресла и застыла, неторопливо разглядывая племянника. Ни страха, ни любопытства в ее глазах он не нашел, как ни старался. Только бесконечную усталость.

— Тебе привет от папаши Клода, — сказал он бодро. — Кстати, тетя Дуня, почему ты решила платить ему пенсию инкогнито? Думаешь, он откажется от денег, если узнает, кто их ему подбрасывает?

— Конечно, нет!

— Тогда к чему такие тайны?

— Сережа!

И тетка укоризненно покачала головой.

— Ты забываешь, что все деньги мой бывший муж проиграл в казино…

— Ах, да, да, да! — спохватился племянник и обвел выразительным взглядом огромную гостиную. — Ты же после его смерти осталась без средств к существованию!

— Легенда была такой, — подтвердила тетка очень хладнокровно, и на одну минуту Сергей Владимирович испугался. События разворачивались вовсе не по тому сценарию, который он составил, а импровизация никогда не была его сильной стороной.

— Легенда? — переспросил он, выигрывая время. — Значит, деньги все-таки у тебя?

— У меня, — снова подтвердила тетка все с тем же жутким дружелюбием. И объяснила:

— Легенда была нужна, чтобы обойти некоторые французские законы о правах наследников.

— Я знаю.

Сергей Владимирович с каждой минутой терялся все больше. Он не предполагал, что тетка так легко сдаст все свои позиции, Наверное, то же чувствовали завоеватели, готовясь осаждать хорошо укрепленный город. Составляли стратегические планы, рассчитывали сроки осады, запасались провиантом и водой, расседлывали лошадей, готовясь разбить лагерь, и вдруг с изумлением обнаруживали открытые городские ворота и ни единой души, обороняющей их. И стояли перед огромной аркой входа, не в силах объяснить себе, почему медлят войти в гостеприимно распахнутый город, каждым волоском на теле ощущая в этой готовности сдаться неясную смутную угрозу.

— Почему твой муж не хотел оставлять деньги собственному сыну? — спросил он угрюмо.

— А почему вы с Катей не хотите оставлять наследство Димке? — спокойно отпарировала тетка. — Почему вы его так не любите?

— Не переводи разговор…

— Боже сохрани! Я просто провожу параллель, чтобы тебе понятней было. Жан, точно так же, как и ты, считал сына идиотом.

— У меня были основания так считать! — повысил голос племянник. Тетка пожала плечами.

— Да мне наплевать, Сережа. Это же твой сын.

Усмехнулась и добавила вполголоса:

— В чем ты, надеюсь, скоро убедишься.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказала. Димка тебя еще удивит.

Сергей Владимирович снова замолчал, угрюмо разглядывая тетку исподлобья. Та непринужденно откинулась на спинку кресла, и вся ее поза излучала настоящую, неподдельную уверенность в собственном выигрыше.

— Что ты знаешь о моем сыне? — спросил Сергей Владимирович. Он ощущал, как инициатива ускользает от него.

— Господи, Сережа, что я могу знать о твоем сыне?! Мы с ним почти не общаемся. Просто я верю в наследственность. И в дурную, и в хорошую.

Гость прикусил нижнюю губу, с ненавистью разглядывая женщину, сидевшую перед ним. Он снова не мог понять, какую игру она затеяла, и очень боялся сделать неверный ход. Поэтому оставил разговоры о сыне и перенес боевые действия на подготовленные позиции.

— Я познакомился не только с твоим бывшим пасынком.

— Да что ты!

— Да. Папаша-Клод подсказал мне адрес твоего любовника.

— Которого? — безмятежно спросила Евдокия Михайловна. — У меня этого добра, знаешь ли, было довольно много. Всех уже сама не припомню.

Сергей Владимирович хмуро усмехнулся.

— Уж не знаю, чем мне больше восхищаться, — заметил он. — Твоей откровенностью или твоей наглостью…

— Сережа! Не груби. Я все-таки твоя тетка, — укорила Евдокия Михайловна.

Племянник достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и протянул ее хозяйке.

— Как говорят в детективах, «это освежит твою память», — сказал он с кривой улыбкой. — Заметь, это ксерокопия.

— Ну, я не сомневаюсь в твоей предусмотрительности, — ответила тетка и развернула бумагу.

Сергей Владимирович так и впился глазами в ее лицо. Но тетка только слегка приподняла брови и пару раз равнодушно улыбнулась, перечитывая свое письмо почти двадцатилетней давности.

— Жаль, что ты это прочитал, — сказала она наконец. Сложила письмо и возвратила ее племяннику.

— Не сомневаюсь, что тебе жаль.

— Ты не понял. Я не жалею, что ты узнал про мой скелет в шкафу. Просто само письмо такое глупое… М-да… Жаль.

— Слушай, объясни ты мне, ради бога, — поддаваясь любопытству, спросил Сергей Владимирович, — чем он тебя взял? Тебе же было сорок лет, когда вы познакомились! Ты ведь жизнь прожила! И какую жизнь! Кстати, куда делись драгоценности Радковского? Только не говори, что ты понятия не имеешь! Не поверю!

— Подожди, подожди, — воззвала к нему тетка и выставила вперед все еще красивую руку с огромным кольцом на указательном пальце. — Не все сразу. Так что ты спросил? Чем он меня взял?

Она задумалась, поглаживая лицо длинными пальцами, и огонь камина рыжим отблеском заплясал в темно-фиолетовых узких глазах. А возможно, камин был тут совсем ни при чем, и огонь, осветивший ее лицо, горел не снаружи, а изнутри?

— Уж не знаю, как тебе и объяснить, — сказала, наконец, тетка. — Так, чтобы ты понял. Видишь ли, Сережа, всю свою жизнь я изображала заводную игрушку для людей сильнее меня и богаче меня. Вообще, заметь: чем человек богаче, тем большей власти он хочет над живыми людьми. Наверное, это и есть самый сильный наркотик на свей… Впрочем, что я тебе объясняю?

И Евдокия Михайловна пожала плечами.

— Про это ты лучше меня знаешь. Так вот, привыкла я, Сережа, быть игрушкой. А эта роль, знаешь ли, весьма незавидная. Нет, не спорю: есть и приятные моменты. Например, подарки… Я всегда обожала подарки. Мы ведь довольно скромно жили. Я была младшей в семье, вечно донашивала вещи твоей мамы. А она — вещи Оли… В общем, надоела мне такая жизнь. Думаю, что это ты в состоянии понять.

— Вполне, — подтвердил племянник серьезно. — Я другого не понимаю. Ну вот получила ты все, что хотела: дом, деньги, тряпки, драгоценности… Зачем тебе понадобилось это ничтожество?

— Я же говорю, есть приятные моменты. А есть и неприятные, о которых хочется забыть, хотя бы на время. Это когда тебя под плохое настроение могут ногой пнуть. Как собаку.

— Ногой? Тебя? — не поверил Сергей Владимирович.

— Представь себе!

— То есть как это? В переносном смысле?

— В прямом, дружочек, — ответила тетка, с мрачной иронией разглядывая племянника. — В самом прямом. С игрушками, знаешь ли, особенно не церемонятся. Хотя бы потому, что всегда можно новую купить.

— Я не могу поверить. Твои мужья тебя били?!

— Не все, конечно. Первый муж, Саша, хороший был. Только пил очень много, я и не выдержала. Второй ревновал страшно. Правда, я от него сразу же ушла, как только он меня первый раз ударил. Третий муж… Да нет, Илья меня не бил. Просто без конца по бабам таскался, а иногда и домой не стеснялся их приводить.

— И ты терпела?

— У Ильи, как ты знаешь, были деньги, — ответила тетка рассудительно. — И немалые. Поэтому уходить с пустыми руками я посчитала очень глупым делом. Ты меня понимаешь, правда?

— Конечно! — горячо ответил племянник, даже не заметив издевки.

— Вот я и ушла тогда, когда для этого наступил подходящий момент.

— А драгоценности? — спросил Сергей Владимирович и перестал дышать, ожидая ответа.

— Вижу, ты хорошо подготовился, — одобрила тетка. — Ты всегда был добросовестным мальчиком. И мать твоя, Лариса, царство ей небесное, часто хвастала…

— Оставим это, — перебил племянник. — Про себя я и так все знаю. Что стало с драгоценностями Радковского?

— Хочешь знать? — переспросила Евдокия Михайловна все с той же мрачной усмешкой. Племянник усиленно и быстро закивал головой.

— А не раскаешься?

— В каком смысле?

— Ну, Сережа, ты же не дурак, должен понимать, какие люди были замешаны в этом деле. Тем более, если ты справки наводил…

— Имен не называй, — быстро сориентировался Сергей Владимирович.

— Не надо? А то я могу…

— Нет!

Сергей Владимирович не сдержался и повысил голос. Впрочем, тут же справился с эмоциями, взял себя в руки и вытер разом вспотевшее лицо носовым платком.

— Я не хочу знать, с кем ты делилась. У тебя что-нибудь осталось?

— А как же! — спокойно ответила Евдокия Михайловна, и он возликовал.

— Осталось, и не кое-что, а вполне приличные вещи. Я тебе как-нибудь покажу.

Хищный огонь сверкнул в глазах племянника. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но быстро передумал и прикусил язык.

— А от того… другого наследства, — спросил он почти робко после секундного раздумья. — От него что-нибудь осталось?

Показалось племяннику или действительно мелькнула в теткиных глазах тень мрачного удовлетворения?

— Осталось, Сережа, — подтвердила она с готовностью.

— Много? — не удержался он.

— Много. Почти восемь миллионов…

— Долларов?

— Долларов.

— Господи! Восемь миллионов!

— Ну, ты же знаешь: мне пришлось отдать…

— Я знаю, молчи! Молчи!

Сергей Владимирович вскочил с места и сделал несколько кругов по комнате. Тетка следила за ним с неприятной усмешкой на губах, но ему было на это наплевать.

Восемь миллионов! Разом! И огромный дом, и две машины, и четырехкомнатная квартира на Ленинском проспекте!

Он сел на место, пытаясь успокоиться. Стиснул пальцы и хрустнул костяшками.

— Сергей!

— Да, извини, извини, — быстро забормотал он, вспомнив, что тетка не выносит этот звук.

— Помещено надежно? — жадно спросил он.

— Надежно, — заверила его Евдокия Михайловна. — Все выдадут по первому требованию. Сразу после запроса прокуратуры.

Потолок обрушился на голову Сергей Владимировича.

— Что? — переспросил племянник. — Не понял… Какого запроса?

— Я говорю, что подпишу признательные показания, — твердо повторила тетка. — Надоело мне, Сережа, в себе это таскать, сил больше нет… Я ведь потому с Андреем и возилась, что хотела ему деньги вернуть. Замуж за него я, конечно, не собиралась. Просто не хотела, чтобы вы знали о той истории… Только видишь, как все получилось…

И Евдокия Михайловна низко склонила голову.

— Я не понял, — растерянно повторил Сергей Владимирович. — Ты что, собираешься сесть в тюрьму?

— А что еще делать прикажешь? — спросила тетка, по-прежнему, не поднимая головы. — Не зря же ты во Францию недавно ездил! Доказательства собирал, правда?

— Ну, предположим… Какая разница? Тетя Дуня, Андрей умер. Так что деньги ты ему уже не вернешь. При всем желании.

— Верну Клоду, — ответила тетка и громко высморкалась в мужской носовой платок, который ей протянул племянник. — Ему пригодятся.

— Да пропьет он их! — почти закричал Сергей Владимирович. — Ты, что, не знаешь, в кого он превратился?

Тетка еще ниже опустила голову и закрыла лицо руками.

— Тетя Дуня, — неуверенно позвал ее племянник.

Молчание. Тихий, почти беззвучный всхлип.

— Ты меня не поняла, тетя Дуня.

Снова всхлип.

— Я не собираюсь тебя выдавать…

— Нет-нет! — воскликнула тетка, не отнимая рук от заплаканного лица. — Я тебе не позволю! Ты не имеешь права меня покрывать!

— Ну, права, может, и не имею…

— Я и сама больше не хочу, чтобы меня покрывали. Нет у меня больше сил! Намучилась! Если б ты только знал, как я намучилась!

И Евдокия Михайловна начала раскачиваться из стороны в сторону. Сергей Владимирович наблюдал за неожиданной истерикой с испугом и растерянностью.

— Тетя Дуня! Ты меня дослушай…

— И слушать не буду, и так все понятно! Я все расскажу. И деньги верну, и драгоценности. Так что не беспокойся: все будет по закону…

— Да пропади он пропадом, этот закон! — взорвался наконец Сергей Владимирович. — Прекрати скулить и слушай меня. Зачем тебе садиться в тюрьму, когда можно дожить свой век в комфорте и покое?

— То есть как это? — не поняла тетка, и даже всхлипывать перестала.

— Очень просто! Мы с тобой завтра сядем, посмотрим твои деловые бумаги, все подсчитаем… В общем, квартиру на Ленинском я готов оставить тебе. По-моему, она не просто комфортная, а роскошная. Ты будешь получать проценты с капитала, которых вполне хватит на все твои маленькие удовольствия. Скажем, тысячу долларов. Или две. Нет, две, по-моему, много… Ладно, сумму мы потом оговорим. И живи себе как у Христа за пазухой!

— Ты серьезно? — спросила тетка недоверчиво.

— Абсолютно!

— Сережа! Ты меня шантажируешь? — тихо спросила тетка. — Я не могу поверить! Ты, государственный чиновник высокого уровня!..

— Да хватит тебе!

Сергей Владимирович встал с кресла и снова прошелся по гостиной, но уже по-хозяйски неторопливо, разглядывая все мелкие безделушки.

— Заладила… «Высокого уровня, высокого уровня»… Как будто ты не знаешь, для чего он нужен, этот высокий уровень. И не смей меня больше пинать своими намеками на воровство! Нашла крайнего… Да посади на мое место любого другого, и будет все то же самое! Потому что никто в России даже представить себе не может, для чего еще нужен этот высокий уровень! Тоже мне, монашка… Уж кому, как не тебе, знать такие вещи! Сколько раз делилась с этим самым «высоким уровнем», а? Забыла? Как тебе выкручиваться помогали после того, как ты мужа убила, забыла? А почему тебе помогали?! За красивые глазки?! Да?!

Сергей Владимирович склонился над теткой и почти кричал, а та с каждым его словом все ниже и ниже опускала голову, пока не спрятала лицо в коленях.

— Который час? — прошептала она вдруг. Удивленный племянник, остановился и взглянул на запястье.

— Половина шестого…

— Ровно половина? — слабым голосом спросила тетка.

— Тридцать семь минут…

— Жаль, — сказала Евдокия Михайловна в полный голос. Она резко выпрямилась, и Сергей Владимирович с ужасом увидел, что глаза у тетки абсолютно сухие, а на щеках пылают яркие лихорадочные пятна победного румянца.

— Ведьма, — прошептал он, еще не успев понять, как именно его провели, но уже сознавая это.

Тетка взглянула в его опрокинутое лицо своими бесовскими глазами, которые он так ненавидел, и вдруг захохотала резким отрывистым смехом.

— Заткнись! — заорал гость, разом теряя все свое благообразие. Но она захохотала еще громче, запрокинув голову и показывая отличные ровные зубы, чуть тронутые желтизной.

В комнату вбежала домработница Нина и застыла, глядя на хозяйку преданными собачьими глазами.

Тетка перестала смеяться так же внезапно, как начала. Вытерла глаза, мокрые от смеха, и поднялась с кресла.

— Пошел вон, — сказала она племяннику очень спокойно и деловито.

— Я убью тебя, — сказал Сергей Владимирович. Его глаза наполнились слезами бессилия. — Если ты меня подставишь — убью тебя…

— Да ты себя убить не способен, не то что другого человека, — презрительно ответила тетка. — Я сказала, пошел вон. А то уже дышать в комнате нечем…

Сергей Владимирович опустил голову и громко хрустнул пальцами. Страшным усилием воли вернул на лицо лохмотья прежней маски спокойного благодушия и пообещал.

— Тебя посадят.

— Только после тебя, — спокойно ответила тетка. — Ну? Ты меня избавишь от своего мерзкого общества или прямо здесь пресс-конференцию соберем?

— Гадина, — невнятно выговорил племянник. Повернулся и, пошатываясь, пошел к дверям.

— За гадину ответишь отдельно, — вслед ему сказала тетка.

Сергей Владимирович остановился, посмотрел на нее через плечо, испепеляя взглядом каждую клетку ненавистного тела.

— Ты дурак, — спокойно продолжала Евдокия Михайловна, словно не замечала его яростных и отчаянных глаз. — И всегда был дураком. И книжек ты читать не любил никогда, даже в детстве… Что у тебя есть? Лакированная морда с отрепетированным богоугодным выражением, десяток хороших костюмов, несколько вызубренных цитат из классиков марксизма, которые уже никому не нужны, и больше ничего. Сколько тебе лет, Сергей? Почти пятьдесят? Больше? А ты так и не понял одной простой вещи: человек становится игрушкой другого человека, если хочет от него что-то получить. Вот как ты от меня сейчас. Явился сюда, вооруженный макулатурой двадцатилетней давности, и решил, что все? Ты меня скрутил? Ты мой хозяин? Ты?! На-ка, выкуси!

И тетка ткнула в его сторону холеной рукой с огромным кольцом на указательном пальце.

— Если бы ты был поумней, или хотя бы читал умные книжки, то усвоил бы одно простое правило: никогда нельзя ничего просить. Особенно у тех, кто сильнее тебя. Ну, не беда; теперь ты это запомнишь надолго. Я позабочусь. Кстати, можешь забрать его назад.

И тетка швырнула ему носовой платок, в который тщательно высморкалась за минуту до этого.

— Вот единственное, что ты от меня получишь.

— Я посажу тебя, — сказал племянник.

— Нина, проводи, — велела тетка. И, не обращая на него больше внимания, начала неторопливо подниматься вверх по лестнице. Остановилась на последней ступеньке, обернулась назад и заботливо спросила:

— Кстати, как ты себя чувствуешь? Дорога назад предстоит долгая, и, боюсь, не очень приятная, так что, если тебе нужно запастись валерьянкой, сделай это сейчас.

Улыбнулась и скрылась из глаз в глубине дома.

— Ну, — угрюмо сказа Нина, — идите себе…

Сергей Владимирович на негнущихся ногах дошел до машины, упал на сидение и зарыдал без слез, колотя руками по рулю, зарыдал отчаянным голосом, как рыдают на похоронах деревенские бабы.

— Арсен, у нас есть деньги?

Цыган с удивлением посмотрел на Вальку.

— Конечно! Сколько тебе нужно?

— Я не знаю, — ответила она и немного подумала. — Сколько стоит похоронить человека?

— А-а-а…

Арсен помрачнел.

— Его отец так и не приехал?

— Не приехал. Я звонила бабушке, она вроде знает его адрес… Обещала сообщить, но ответа я пока не получила.

— Тогда, может, немного подождем?

— Мне звонил следователь, — коротко ответила Валька. — Велел забрать тело. Дело закрыто.

— Несчастный случай?

— Да.

Арсен прошелся по комнате, нерешительно поглядывая на нее.

— Ты не веришь?

— Не знаю, — сказала Валька с трудом. — Все может быть.

— Но кому нужно было его убивать?

— Соня! — крикнула Валька в открытую дверь спальни.

Мать Арсена вышла из кухни и молча остановилась на пороге.

— Войди, пожалуйста, — попросила Валька. За несколько дней знакомства женщины сблизились настолько, что Валька, воспитанная в традициях безусловного уважения к старшим, смогла без труда перейти с ней на «ты».

Соня перешагнула через порог и вопросительно посмотрела на девушку.

— Я знаю, тебе неприятно то, что мы от него скрыли, — начала Валька. — Я хочу все рассказать.

— Что вы от меня скрыли? — спросил Арсен, переводя беспокойный взгляд с одной женщины на другую. — Да что за тайны?

— Давайте сядем, — попросила Валька.

За прошедшие дни она чувствовала себя не повзрослевшей, а постаревшей. Мир, который она считала реальным, внезапно обрушился, а лица людей, которых она раньше любила, без привычного грима были невозможно уродливыми.

«Одна половина мира смеется над другой, все издеваются друг над другом, и носят маски».

Так было написано в книге, которую Валька обнаружила под диваном в квартире Андрея. Очевидно, кто-то из следственной бригады споткнулся об упавший том, и он отлетел в безопасное место. Валька вытащила книгу наружу, когда убирала квартиру после милицейского нашествия. Вытерла пыль с кожаного переплета, прочитала название.

Балтасар Грасиан. «Критика».

Раскрыла книгу наугад и сразу наткнулась на подчеркнутую карандашом фразу.

Да. Бедный Андрей. Как он ни старался научиться лицемерию, ничего у него не получилось.

— Валя, не молчи, — попросил Арсен встревоженным тоном, и она чуть улыбнулась его нетерпению. Вот, пожалуй, единственный человек, который служит для нее непогрешимой мерой хорошего и плохого. Хотя ему, наверное, сильно не понравится то, она сделала.

Валька подошла к гардеробу, порылась в вещах и извлекла на свет божий разорванный конверт, перемотанный уже ненужным скотчем. В нем лежала кассета, прослушать которую Валька не могла себя заставить.

— Вот, — сказала она и протянула сверток Арсену. — Я взяла его за твоей спиной. Здесь была не только кассета, но и адрес его дочери. Андрей просил меня сообщить… Если с ним что-то случится.

Она положила конверт возле руки Арсена, но он не дотронулся до него, а продолжал смотреть на Вальку.

— Я не смогла ему отказать, — сказала она виновато и устало. — Можешь меня теперь выгнать из дома.

Минуту в комнате стояла напряженная тишина. Потом Арсен встал со стула, подошел к Вальке и крепко обнял ее.

— Умница!

— Что? — не поверила она.

— Умница, что взяла! Если бы ты знала, как я извелся из-за этого проклятого конверта! Я ведь думал, что Андрея, возможно, из-за него и убили… Из-за этой проклятой кассеты… Проклинал себя, просто спать спокойно не мог. Умница!

И он поцеловал Вальку в теплую щеку. Она с облегчением выдохнула воздух и на минуту уткнулась носом в свитер с ромбиками, пахнущий знакомым парфюмом.

— Надо сообщить его близким, — сказал Арсен. — Надо же, у него, оказывается, есть дочь… Большая?

— Не знаю, — ответила Валька и оглянулась на Соню. — Сколько ей, Соня? Ты в этом лучше разбираешься…

— Года два, не больше.

— Ты ее видела? — удивился Арсен.

— Мы ее видели.

— Так…

Он отстранил от себя Вальку и строго сказал:

— А ну давай рассказывай все по порядку…

— Соня не виновата, — быстро ответила Валька. — Это я ее уговорила поехать.

— Ага! Значит, не успели меня спровадить на работу, как тут же за дверь! — догадался Арсен. — Ну, что вам сказать? Молодцы! Теперь я могу быть спокоен: со своими проблемами вы разберетесь без меня. Так?

— Прости меня, — попросила Валька. — Просто я побоялась сразу рассказать тебе об этом конверте. Поэтому мы с Соней поехали вдвоем.

— Сообщили?

— Сообщили.

— Кому?

— Одной женщине по имени Жанна. Она — мать его ребенка.

— Понятно. И что? Она не собирается принимать участия в похоронах?

— Она дала мне понять, что ей самой жить не на что, — сдержанно ответила Валька. — И я ей оставила все свои деньги. Тысячу долларов.

Арсен коротко свистнул.

— Я не для нее, — объяснила Валька, — я для девочки оставила. И еще из-за Андрея. Не сердись на меня.

— Да я не из-за денег! Ладно, проехали, — хмуро решил Арсен. Взял в руки распотрошенный сверток и двумя пальцами вытащил из него маленькую диктофонную кассету.

— Ты ее слушала?

— Нет.

Арсен задумчиво покрутил кассету в пальцах.

— Нужен диктофон, — сказал он. Посмотрел на обеих женщин и спросил:

— Что делать будем? Отвезем следователю, или сначала сами прослушаем? Да что с вами? Почему вы такие бледные? Еще какие-то тайны?

— Жанна сказала мне, что Андрей был внуком покойного бабушкиного мужа, — ответила Валька прямым, негнущимся голосом. — Он был очень богатым человеком. Жанна говорит, что моя бабушка его убила из-за денег.

Арсен молча присел на край кровати, не спуская с Вальки глаз. Соня встала со стула и сделала попытку удалиться.

— Нет! — сказала Валька и удержала ее. — Не уходи. Я не хочу иметь от вас какие-то тайны. Если эта история действительно была такой… грязной…

Она проглотила комок в горле и договорила твердым голосом:

— Если эта история была такой грязной, я хочу, чтобы вы ее знали.

— Ничего себе, — сказал Арсен и посмотрел на маленькую кассету так, словно держал в руках гремучую змею.

— А ты говорила со своей бабушкой? — спросила Соня очень спокойно, и Валька с благодарностью посмотрела на нее.

— Я не могу. Пока не могу. Я просто не знаю, что ей сказать.

— В конце концов, она могла все это выдумать…

— Зачем? — страстно спросила Валька. — Зачем ей такое выдумывать? Тем более, что многое из того, что она говорила, действительно подтвердилось. Андрей, действительно, сын Клода Девиллье, который иммигрировал из Франции в Советский Союз в восемьдесят первом году. С женой и ребенком. Жена умерла через три года, а сыну поменяли имя и фамилию, когда он пошел в школу. Это мне следователь рассказал.

— Понятно, — сдержанно ответила Соня. Дотронулась до Валькиной руки и сказала:

— Ты не волнуйся так. Это еще не доказательство.

— Не доказательство, — покорно откликнулась Валька. — Но факт. Значит, она знала, о чем говорила.

Арсен поднялся с кровати и прошелся по комнате.

— Валь, послушай меня, — начал он серьезно. — Ты знаешь, я не люблю кого-то судить. Тем более, ничего не зная наверняка. А в этом случае вообще не хочу вмешиваться. Это касается только тебя и близкого тебе человека. Понимаешь? Тебе решать, как вести себя в этой ситуации. А я поддержу тебя, что бы ты ни решила. Но, прежде чем делать выводы, поговори с Евдокией Михайловной, хорошо?

— Хорошо, — ответила Валька. — Я поговорю с ней. Но только после похорон. Я не хочу, чтобы все эти дрязги продолжались вокруг мертвого Андрея. Хватит с него.

— Вот и правильно, — сказал Арсен. — Только я тебя попрошу на будущее: не скрывай от меня ничего, ладно?

— Ладно. Так что нам делать с деньгами? Я не хочу просить у бабушки.

— Деньги мы найдем. Где хоронить будем?

— На Троекуровском, — ответила Валька. — Рядом с его матерью. Там участок на двоих… Следователь сказал.

— А это?

Арсен, поднял руку с кассетой.

— Ты хоть представляешь, что там может быть записано?

— Думаю, что да, — ответила Валька.

— Будем слушать?

— Будем, — твердо ответила Валька. И объяснила:

— Я хочу понять, действительно это был несчастный случай или нет. Привезешь диктофон?

— Привезу, — пообещал Арсен и вышел из комнаты.

Соня подошла к девушке, взяла ее лицо в ладони и поцеловала в лоб. После чего молча развернулась и вышла вслед за сыном.

— Да, — покорно говорил Федька кому-то по телефону. — Да, я понял. Передам. До свидания.

— Кто звонил? — мимоходом поинтересовалась Стаська, проходя через коридор в свою комнату.

— Звонила бабка, — ответил брат с некоторым затаенным злорадством. — Велела, чтобы ты завтра была на похоронах.

— Велела? — переспросила Стаська с удивлением и даже остановилась на половине пути.

— Велела, — подтвердил брат.

— Ничего себе! — пробормотала Стася и двинулась дальше.

Некоторое время Федька смотрел ей вслед, что-то прикидывал. Помялся в нерешительности, проговорил себе под нос «будь что будет» и пошел следом за сестрой.

— Эй, красотка!

Сестра стремительно обернулась.

— Ты чего, заболел, козел? — спросила она беззлобно. — Какая я тебе «красотка»?

— Ты не спросила, во сколько похороны, — напомнил брат, не отвечая на оскорбление.

— А мне не интересно.

— Не пойдешь?

— Не пойду.

— Интересно почему? — поинтересовался брат, глядя в потолок.

— Не хочу! — ответила Стася универсальной репликой профессора Преображенского и закрыла за собой дверь комнаты.

— Стерва, — пробормотал брат. Подошел к закрытой двери и постучался.

— Пошел вон! — ответила Стаська.

Но он не послушался. Открыл дверь и ввалился в небольшую комнату сестры, буквально заполнив ее собой.

— Фу!

И Стаська, лежавшая на диване, помахала ладонью перед носом.

— Пойди помойся, — посоветовала она брату. И пообещала:

— Еще раз явишься без разрешения — неделю на улицу выйти не сможешь.

— Значит, — не обращая внимания на ее угрозу, продолжал Федька гнуть свое, — на похороны ты идти не хочешь.

— У тебя ранняя глухота? Это от избыточного веса.

— А может, ты просто боишься?

Стаська открыла рот, чтобы отпарировать очередную реплику брата, и вдруг застыла. Медленно сомкнула губы и несколько минут озадаченно разглядывала толстую фигуру, стоявшую перед ней.

— Фиделио! — сказала она с беспокойством. — У тебя солнечный удар!

— A y тебя большие неприятности, — ответил брат торжествующе.

— Ку-ку, мой мальчик, — хладнокровно сказала Стаська, и сделала пальчиками прощальный жест.

— Думаешь, я не знаю, что ты сказала следователю, когда он тебя допрашивал?

— Опрашивал, мой маленький, опрашивал. Как и всех, кто был более-менее знаком с потерпевшим.

— Значит, теперь будет допрашивать, — пообещал брат. И уточнил:

— Как подозреваемую номер один.

Стаська запрокинула голову и расхохоталась так искренне, что Федька на мгновение растерялся.

— Филя! Ты читаешь Чейза! То-то, я смотрю, в туалете его книжка валяется… Хочешь совет? Читай Чандлера: это как-то интеллектуальней выглядит. Даже в туалете.

— Я тебе его в тюрьму принесу, — сладко пообещал брат. Стаська перестала смеяться, откашлялась и веско сказала:

— Выйди из комнаты.

— Не было тебя дома тем вечером! — закричал брат. — И ночью не было! Наврала ты следователю!

— И что? — спросила Стаська, поправляя под головой подушку.

— Это ты его убила!

— Да ну?

— Ну да! — отпарировал брат горячо. — Идиоту ясно: сначала ты за ним следила…

— Масенький мой, это ты за ним следил…

— Ты мне за это сто долларов заплатила!

— А ты докажи, — с интересом попросила сестра и присела на диване, подложив подушку под спину.

Федька поперхнулся и закашлялся.

— Не можешь? Чего ж ты суетишься? — укоризненно спросила Стаська. Подумала и добавила:

— Знаешь, Филя, к тебе относится знаменитая надпись на киевских троллейбусах: «Не высоваться!!»

— Ну, хорошо, — сбавил обороты брат. — Предположим… То есть я не могу доказать, что ты меня наняла следить за альфонсом. Зато я точно могу доказать, что тем вечером, когда его убили…

— Когда он умер, масенький, — поправила брата Стася.

— Когда его убили! — подчеркнул Федька, повысив голос. — Так вот… В тот вечер тебя дома не было. Во-первых, тебе звонил Олег. И я ему сказал, что тебя нет дома.

— Бедный Олежек! — заметила Стаська в потолок. — Он мне так надоел со своей любовью, что я тебе дала сто долларов за то, чтобы ты постоянно ему отвечал, что меня нет дома.

Федька окаменел от такой вопиющей наглости и только пыхтел, разводя руками.

— Что-то еще? — кротко поинтересовалась Стаська.

— Да! — ответил брат с откровенной ненавистью. — Еще! Приходил один человек и ждал тебя в твоей комнате! А кто это был и во сколько приходил — фиг узнаешь.

— Да? — спросила сестра, по-прежнему не выказывая ни страха, ни удивления.

— Да! Так что ты попалась: никакого алиби у тебя и в помине нет.

— Кошмар какой, — сказала Стаська. Почесала голову и спросила:

— Это все?

— Ну… Пока все, — растерялся Федька.

— Тогда свободен, — распорядилась Стаська и потянулась за свежей газетой.

Федька застыл на месте, глядя, как сестра спокойно разворачивает свою любимую «Файнешнл Таймс». Собственно говоря, ждать от Стаськи истерики с подписанным признанием в убийстве было глупо, но такого хладнокровия он не предвидел.

— Я думаю поговорить со следователем, — пугнул он сестру еще раз. Но очень неуверенным тоном.

— Поговори, — ответила Стаська рассеянно. — Надо же тебе чем-то заняться…

Федька снова потоптался на месте.

— У тебя будут неприятности, — пообещал он. — Если узнают на работе… Повышения ты точно не получишь.

— Ну и ладно, — миролюбиво ответила Стаська и зашелестела страницами.

— Но этого можно избежать, — пошел ва-банк брат, обманутый в своих ожиданиях.

— Да ну? — изумилась сестра. Сложила газету и потребовала:

— Вот об этом поподробней, пожалуйста.

— Пятьсот долларов, — коротко ответил Федька, прикидывая, не слишком ли загнул сумму.

— Филя! — удивилась сестра. — Да ты никак меня шантажируешь!

— Я оказываю тебе платную услугу, — не согласился брат. — И избавляю тебя от излишних хлопот и нервотрепки.

— Ты моя киса! — умилилась Стаська. Снова развернула газету и хладнокровно проговорила:

— Пошел вон.

— Но…

— Нет, ну нельзя же быть таким придурком! — не выдержала Стаська, отшвыривая газету в сторону. Легко сдернула себя с дивана, прошлась по той части комнаты, которая не была занята Фиделем, и остановилась у окна. Прижалась аккуратной попкой к горячей батарее и терпеливо спросила:

— Филя! Ты знаешь, что такое «презумпция невиновности»?

— Ну?

— Не нукай! Объясняю в доступной тебе форме: я не обязана доказывать, что никого не убивала. Это следствие обязано доказать, что я кого-то убила. Доступно?

— Иди к черту.

— И все твои откровения равны нулю! Где я была тем вечером и той ночью — не твое собачье дело. И я не обязана ничего доказывать следствию. Тем более, что оно закрыто. А уж шантажировать себя я не позволю никому. Тем более, такому тупому и жирному подонку, как ты. Понял, ублюдок? Повторяю в последний раз: пошел вон.

Федька понурился, признавая поражение, и медленно повернулся к двери.

— Стой! — велела вдруг сестра.

Федька остановился, охваченный безумной надеждой.

— Хочешь денег заработать?

Он только кивнул, не в силах открыть рот.

— Станцуй! — велела Стаська. — Индийское движение. Только без слов, понял?

Вернулась к дивану и развалилась на нем, выжидательно глядя на Федьку.

Тот ответил ей ненавидящим взглядом, вздохнул и уперся руками в толстые бедра, принимая рабочую позу.

Последний день ноября принес с собой крепкий мороз. Зима сделала первый по-настоящему угрожающий выдох, предупреждая о своем появлении. Воздух примерз к окоченевшим скелетам деревьев, на их мертвых, неподвижных ветках сидели печально нахохлившиеся воробьи. И только вороны проявляли зловещую активность, распугивая своим хриплым карканьем всех остальных птиц.

Так уж получилось, что Андрея похоронили именно в такой неуютный день.

Хотя, с другой стороны, разве есть в календаре день, подходящий для похорон?

— Отпевать будете? — спросили Вальку в ритуальном агентстве, где готовили церемонию.

— Не знаю, — ответила она в нерешительности. — Он не крещеный… И потом, я не знаю, как его отпевать: по католическому обряду или по православному…

Она задумалась. Немолодая женщина средних лет, сидевшая за столом напротив с ручкой в руках, терпеливо ждала ответа.

— Нет, наверное, отпевать не будем, — решила Валька. И на всякий случай спросила:

— Разве не крещенных отпевают?

— Отпевают, — равнодушно ответила женщина и быстро записала что-то в свой блокнот.

— А разве можно?

— Сейчас все можно, — с привычным бытовым цинизмом сказала женщина. И с улыбкой добавила:

— Были б деньги.

Валька задумалась. Как поступить, чтобы изломанный, озлобленный человек, живший в вечном раздоре сам с собой, хотя бы в другом мире нашел то, чего не нашел здесь — покой?

— А что будет, если не отпеть?

— Будет стоить дешевле, — ответила женщина нетерпеливо. Не такой уж дорогой был заказ, чтобы клиентка отнимала столько времени.

— Вы не поняли. Я говорю, что будет с ним… там?

Женщина положила ручку на стол, достала из кармана платок и протерла стекла очков.

— Наверное, не увидится с богом, — предположила она и снова надела очки. — Девушка, я не религиозный человек. Обсудите этот вопрос со специалистом. Значит, не отпеваем?

— Нет.

— Ретушировать будем? — задала женщина второй не понятный вопрос.

— Что ретушировать?

— Покойника, — объяснила женщина. — Он у вас очень бледный, столько дней в морозилке лежал… У нас классный визажист: сделает так, что он как живой будет.

Валька взялась рукой за горло, перекрыла выход слезам. Бедный Андрей! Шутовские тряпки и грим пробрались вслед за хозяином в похоронное бюро.

— Не нужно.

— Это недорого…

— Не нужно! — повторила Валька, повысив голос. Женщина недовольно поджала губы, и Валька сочла нужным объясниться.

— Андрей был… актером. Пускай хотя бы сейчас отдохнет от грима.

— Как хотите, — сухо ответила женщина и всем своим видом продемонстрировала вежливое неодобрение.

— Значит, так, — начала она подводить итоги. — Гроб обычного образца, красная обивка, внутреннее оформление белого цвета. Так?

— Так.

— Дальше. Машина, четверо сопровождающих, цветы — гвоздики красного цвета, венки не берете. Так?

— Так.

— Отпевание не заказываем, от ретуши отказываемся. Так?

И женщина с надеждой взглянула на заказчицу, словно надеялась, что она передумает. Но Валька непреклонно ответила:

— Так.

— Хорошо, — сникла женщина. Достала бланк с печатью и начала заполнять счет. Заполнила и подтолкнула через стол клиентке.

— Распишитесь.

Валька достала из сумки пачку тысячерублевых купюр, зажала ее левой рукой, расписалась внизу квитанции. Кинула беглый взгляд на итоговую сумму и принялась отсчитывать деньги.

Накануне, сидя в приемной ритуального агентства, она осторожно поинтересовалась у молодого приемщика заказов, сколько стоит сейчас умереть.

— Девушка, — ответил он, окинув ее оценивающим взглядом, — дешевле замуж выйти.

И оказался прав. Сумма скромных похорон, котирующихся здесь, очевидно, по третьему разряду, вышла весьма солидной.

— Валентина, — сказала накануне по телефону бабушка, — Клод не приедет.

— Ну, что ж, ответила она спокойно, — похороним без него.

— Я возьму расходы на себя, — предложила бабушка с неким вопросительным знаком в конце.

— Не надо, — отказалась Валька. — Мы с Арсеном все сделаем сами.

— Как знаешь, — ответила бабушка после паузы. И спросила:

— Ну, хоть поминки-то я могу организовать?

— Если можешь — организуй, — ответила Валька и положила трубку.

Разговаривать с бабушкой она сейчас не могла. И Евдокия Михайловна это чувствовала: перестала созваниваться с внучкой так часто, как делала это раньше, если звонила, то только по делу, говорила сухим официальным тоном и избегала любых личных вопросов.

И вот настал день.

Собираясь на похороны, Валька долго и тщательно подбирала одежду. Остановилась на темных шерстяных брюках и черном свитере. Не нашла черного платка и спрятала длинные волосы под темной вязаной шапкой. Немного поколебалась в выборе между старым китайским пуховиком и новым норковым полушубком. Выбрала полушубок. Влезая в рукава, она с горькой усмешкой подумала, что чуть ли не впервые в жизни уделяет столько внимания своему туалету.

Похороны назначили на одиннадцать утра, чтобы могли прийти те, кто работал с Андреем. Арсен накануне съездил в клуб и объяснил администратору, где, когда и во сколько состоится прощание. Тот сочувственно покивал головой и обещал повесить объявление на самом видном месте. Но то ли он не сдержал обещания, то ли коллеги Андрея не захотели обременяться негативными эмоциями, только на кладбище никто из них так и не явился.

«Что ж, — подумала Валька, окидывая взглядом немногочисленную группу людей, пришедших сюда, — в одном Андрей оказался прав. Друзей у него, действительно, не было».

Гроб привезли точно вовремя. Четверо крепких молодых людей с дежурным почтительным сочувствием поставили его на холодную землю и удалились, сжимая в руках пятисотенные купюры, выданные им Евдокией Михайловной «на помин души».

Несколько минут все молча стояли вокруг, не зная, что сказать.

Наконец Евдокия Михайловна сделала несколько шагов вперед и наклонилась над раскрытой крышкой. Валька пристально следила за ней, опасаясь увидеть подтверждение своим самым страшным подозрениям. Но лицо бабушки стало лицом семидесятилетней женщины и выражало только беспредельную усталость.

На белую гипсовую маску, почти слившуюся с подушкой, Валька до этого смотреть не осмеливалась.

«Он у вас очень бледный», — сказала женщина в ритуальном агентстве.

И только тогда, когда Евдокия Михайловна наклонилась над Андреем, Валька, следуя взглядом за ее лицом, невольно увидела то, что очень боялась увидеть.

Увидела мертвого Андрея.

Она знала, что он умер. Но представляла его всегда таким, каким сохранила память: живым, язвительным, злым, циничным, красивым и очень несчастным. И она боялась, что все эти гримасы, застыв на неподвижном лице, обезобразят его.

Ничего подобного.

Лицо Андрея было не просто спокойным. Оно было безмятежным. Так, наверное, выглядит спящий юноша, помирившийся со своей девушкой после долгой ссоры. С таким выражением, наверное, засыпает человек на земляном полу походной палатки, зная, что завтра он будет дома.

Так, наверное, выглядел Зигфрид, вошедший в Валгаллу.

Когда-то, очень давно, десятилетняя Валька с родителями выстояла двухчасовую очередь в Пушкинский музей, куда привезли картины из Арлингтонской галереи. Американцы выставили полотна знаменитых импрессионистов, и, казалось, вся Москва выстроилась в спиральную очередь, растянувшуюся на несколько кварталов от входа. Целую неделю не ослабевало напряжение вокруг выставки, и очередь не становилась короче. Люди не замечали, что столбик термометра опускается на пятнадцать градусов ниже нуля, не замечали, что идет снег, не замечали, что очередь движется ужасающе медленно. Люди, не отрываясь, смотрели вперед, на далекие двери, поглощенные предчувствием праздника, ожидающего их внутри.

Американцы выставили сорок знаменитых картин. Но Валька почему-то запомнила только одну.

Эдуард Мане. «Смерть тореадора».

Уже потом, став взрослой и достаточно образованной барышней, она сможет удивиться тому, что картина была написана в крепкой классической манере, которую сами импрессионисты объявили мертвой и исчерпавшей себя. Никакого тебе пуантилизма, никаких размытых красок, кривых линий, умышленных диспропорций и неясных очертаний, твердый четкий рисунок, не терпящий двусмысленности.

Молодой мужчина лежал на песке манежа. Он был одет в парадную форму тореадора: черный, расшитый серебром костюм, белую манишку, белые чулки и туфли с большой квадратной пряжкой.

Красивое мужественное лицо, повернутое к зрителю, выглядело спокойным, как у спящего, но почему-то при первом же взгляде на человека становилось понятно: он мертв.

На великолепном костюме, аккуратно расправленном на теле, — ни пятнышка. На чистом ровном песке — ни кровинки. Художник не посчитал нужным дать понять зрителям, как именно умер Артист, развлекая Публику. Это была парадная, торжественная смерть, красивая настолько, насколько смерть вообще может быть красивой.

И сейчас, глядя в лицо смерти, Валька неожиданно испытала ощущение дежавю и перестала бояться.

Сзади захрустел снег, послышались приближающиеся шаги, и она оглянулась. К ним медленно подходила женщина в черном длинном пальто. Ее рыжие волосы с густой проседью не были спрятаны под косынку, но Валька удивилось не этому. Она просто удивилась, что на похороны Андрея явилась тетя Катя.

Екатерина Дмитриевна, не обращая ни на кого внимания, подошла к гробу и положила в него две длинные белые гвоздики. Сделала шаг назад, подняла воротник черного пальто и застыла, о чем-то глубоко задумавшись.

Вальку кто-то тронул за рукав, и она оглянулась. Один из рабочих стоял позади и вопросительно смотрел на нее.

— Еще немного подождем, — попросила она и окинула взглядом собравшихся. Бабушка, Арсен, тетя Катя… Неужели не придет?

— Сколько? — спросил рабочий шепотом.

— Не знаю, — ответила Валька.

— Так, работа у нас…

Арсен подошел к ним, взял рабочего под локоть и отвел в сторону. Проронил всего несколько слов, но, очевидно, они оказались достаточно вескими, чтобы рабочий, радостно кивнул головой и поспешил к сотоварищам.

— Думаешь, она приедет? — спросил Арсен шепотом.

— Не знаю, — ответила Валька. Посмотрела на часы и сказала:

— Половина двенадцатого.

— Подождем еще полчаса.

— Подождем, — согласилась она и подняла воротник полушубка.

— Замерзла?

— Нет.

— Может, посидишь пока в машине?

— Нет.

Он хотел еще что-то сказать, но вдруг остановился, подтолкнул Вальку и показал глазами на приближающуюся женскую фигуру.

— Она?

Валька прищурилась. Волосы женщины скрывал большой платок, и определить издалека, кто это, было трудно. Но, когда она подошла ближе, Валька с облегчением вздохнула и тихо прошептала:

— Успела…

Жанна, спотыкаясь, добрела до них. Подошла к гробу и застыла, глядя в белое спящее лицо на подушке. Закрыла рукой рот и тихо заплакала. Бабушка с ее приближением молча отступила назад, но к Вальке не подошла. Так и стояли они, разбросанные в разные стороны: Валька с Арсеном, державшим ее за руку, бабушка, не сводящая глаз с лица Андрея, тетя Катя, о чем-то напряженно размышляющая, и страшно одинокая Жанна.

Наконец Жанна оглянулась, вытерла глаза и сделала несколько неуверенных шагов назад. Арсен поманил рабочих, и они стали медленно приближаться.

— Подождите! — вдруг сказала Валька, и рабочие застыли, недовольные новой проволочкой.

Валька достала из кармана маленький нательный крестик и подошла к Андрею. Пытливо посмотрела в непривычно спокойное лицо, словно искала одобрения, и решительно положила крестик на скрещенные холодные руки.

— Он в бога не верил, — сказала сзади Жанна.

— Я знаю, — отозвалась Валька, не оборачиваясь.

Она купила крестик вчера в ближайшей к дому церкви. Купила, не раздумывая, повинуясь вдохновению. Хотела поговорить с молодым священником и спросить, можно ли сделать то, что она хотела, но женщина, стоявшая рядом с ней, посоветовала:

— С отцом Николаем лучше не связывайтесь.

— Почему? — не поняла Валька.

— Он молодой и глупый, — ответила женщина. — Говоришь ему правду — грехи не отпускает. Врешь — благословляет… не священник он пока. Просто администратор от церкви. Может, лет через двадцать настоящим священником станет. А вы сходите, знаете к кому?

И женщина назвала церковь.

— Там прекрасный священник, отец Михаил. Настоящий батюшка.

Но Валька молча покачала головой. Только успела мимоходом пожалеть, что и к настоящему священнику теперь нужно знать ходы, как к хорошему стоматологу или парикмахеру.

Что ж, придется ей взять этот грех на свою душу. Но она не отпустит Андрея одного в пустынный мир, где существует только берег мертвого озера и где ему никогда не суждено встретиться с богом.

Крестик вдруг скользнул по неподвижным рукам и закатился под восковую ладонь. Теперь достать его было невозможно, и Валька, успокоенная, выпрямилась. Андрей все-таки взял крест, значит, она поступила правильно. Она еще раз посмотрела в прекрасное лицо, казавшееся живым, но на котором, вопреки законам Жизни, не таяли редкие мелкие снежинки.

— Прости меня, — сказала она негромко. — Я была так виновата!

И отошла.

Рабочие подняли красную крышку и аккуратно положили ее поверх гроба. На лицо Андрея упала тень, и оно исчезло из виду. Евдокия Михайловна подалась вперед, губы ее шевелились в беззвучном монологе, но рабочие уже стучали молотками, забивая гроб, и это был самый страшный звук, который Валька слышала в своей жизни.

— Я не могу больше, — сказала она на ухо Арсену, и тот тревожно посмотрел ей в глаза.

— Я в машине подожду…

— На поминки поедешь?

— Обязательно.

И Валька побрела назад, не дожидаясь конца похорон.

Поминки устроили в доме Евдокии Михайловны. Стол накрыли большой, на десять-двенадцать человек как минимум, а сидело за ним всего пятеро.

Они сидели молча, не знали, что сказать друг другу. Жанна, уже довольно пьяная, наливала себе стопку за стопкой. Бабушка мрачно молчала, не прикасалась к еде и спиртному, а Валька, неожиданно для себя одним махом опрокинула в рот стопку водки: может, отпустит хоть немного мертвое оцепенение, поселившееся внутри?

Легче не стало, но стало теплей.

— Закуси, — негромко посоветовал Арсен.

Валька послушно отправила в рот половину теплого блина.

«В конце концов, все самое страшное осталось позади», — попробовала она подбодрить себя.

«Врешь», — беспощадно ответила совесть.

Ей предстоял разговор, которого она боялась больше, чем похорон. Валька повернула голову и внимательно посмотрела на бабушку, сидевшую во главе стола. Евдокия Михайловна молча водила ножом по белой скатерти, и по ее окаменевшему лицу невозможно было понять, о чем она думает.

Рядом тихо вздохнула тетя Катя, напомнив Вальке о своем существовании.

— А где ваш сын? — спросила она без особого интереса, не в силах произнести имя, ставшее ей неприятным.

— Сама удивляюсь, — откликнулась Екатерина Дмитриевна. — Я ему передала все, что ты сказала. Не знаю, почему он не пришел.

— Ну, то, что он не пришел, меня как раз не удивляет, ответила Валька. Потянулась за бутылкой и налила себе еще стопку.

Екатерина Дмитриевна чуть заметно вздрогнула и спросила:

— Ты знаешь?

— Знаю. Судя по вашей реакции, вы тоже знаете.

Тетя Катя молча кивнула головой.

— Что ж, привет ему передавайте, — вежливо сказала Валька и выпила вторую рюмку. Жить определенно становилось легче, и даже Димка перестал казаться такой сволочью.

Посидев еще полчаса, Валька поднялась с места и подошла к хозяйке дома.

— Мне нужно с тобой поговорить. Позже.

Евдокия Михайловна молча кивнула.

Валька вышла из комнаты. Арсен догнал ее уже во дворе, возле машины.

— Ты забыла одеться, — сказал он и набросил ей на плечи меховой полушубок.

— Да? — удивилась Валька. — А я и не заметила. Тепло на улице.

Уселась в машину, и Арсен укрыл ее полушубком, который она так и не одела.

— Поспи, — сказал он ласково.

Валька вздохнула и провалилась в теплую глубокую яму, в которой, к счастью, не было ни одного призрака.

* * *

— Сергей!

Сергей Владимирович судорожно вздрогнул и вскочил с кресла.

Входивший в кабинет человек был Очень Значительным Лицом. Мало того, что человек занимал ответственный государственный пост; он, помимо этого, являлся лидером победившей на выборах партии, к которой Сергей Владимирович после недолгого раздумья решил примкнуть.

Партия представляла в Думе интересы президента, а президенту предстояло сидеть в своем довольно устойчивом кресле еще почти четыре года. Достаточно долгий срок, чтобы в случае чего успеть подготовить отходной маневр — решил Сергей Владимирович и примкнул к плотным рядам единомышленников.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы он чувствовал себя в этих рядах особенно уютно. И виной его душевного дискомфорта служило Очень Значительно Лицо, возглавлявшее партию.

«Интересно, он действительно верит в то, что говорит?» — терзался вопросом Сергей Владимирович, присутствуя на заседаниях партийной группы. До недавнего времени, подобных глупых вопросов у него не возникало.

Выражение лица у Вперед Смотрящего было настолько детски-убежденным, что понять, притворяется он или на самом деле столь наивен, было невозможно.

Прежние начальники говорили ничуть не менее правильные вещи, но всегда давали понять легкой усмешкой или красноречивой паузой, что говорят то, что принято говорить в приличном обществе. Точно так же раньше делались ссылки на труды классиков марксизма. Люди, собиравшиеся за одним столом, были одной крови и понимали такие условности почти на интуитивном уровне. Как и то, что вслух не произносилось.

Но этот!

Или он великий актер, или у нас новая мода политического имиджа — решил наконец Сергей Владимирович, но к общему знаменателю пока так и не пришел. Если бы он читал Станиславского, то знал бы одну интересную фразу.

«На сцене невозможно быть естественными, — говорил своим актерам Константин Сергеевич, И тут же добавлял: — Но извольте казаться естественными»!

Вперед Смотрящий казался совершенно естественным в своих речах и поступках, и оттого общение с ним давалось Сергею Владимировичу так трудно, что и описать невозможно.

Впрочем, Вперед Смотрящий не часто баловал партийного соратника посещениями, чему Сергей Владимирович втайне был очень рад. Потому что не знал, какое выражение лица следует надевать в таких случаях.

В последнее время к его лицу плотно приросла траурная маска, и совсем не потому, что он сознательно достал ее из своего багажа.

Он боялся.

После разговора с теткой-ведьмой, у него не было ни одного спокойного дня и ни одной спокойной ночи. Днем он в оцепенении сидел за рабочим столом, вздрагивал от каждого телефонного звонка и от каждого стука в дверь, ночью висок сверлила одна и та же тревожная мысль: как тетка это сделала?

Он автоматически подписывал все бумаги, приходившие на его рабочий стол, не интересуясь больше их стоимостью. Подписывал, ловя недоумевающий взгляд секретарши. Подписывал с тайной надеждой, что своим сегодняшним бескорыстием, возможно, искупит вчерашние грехи, а двуличный и вороватый чиновничий бог на этот раз скажет, недовольно пожевав губами:

— Ладно уж, иди… Но больше не греши!

Если бы это было возможно!

Тетка подловила его, в этом Сергей Владимирович не сомневался. А технические подробности интересовали его потому, что он не мог предугадать, что же будет дальше.

«Дальше не будет», — как говорит ведущий «Своей игры», заканчивая раунд.

Партийный патрон, как орудие недовольного чиновничьего бога, пожаловал в кабинет за жертвой, и это было написано в непреклонном выражении его больших голубых глаз.

«А вот и развязка», — подумал Сергей Владимирович и механически встал с кресла навстречу Вперед Смотрящему. И эта мысль, как ни странно, принесла облегчение.

Гость держал в руках сложенную трубочкой газету, и Сергей Владимирович увидел краем глаза неудобоваримый латинский шрифт.

— Попросите ни с кем не соединять, — хмуро попросил гость.

Сергей Владимирович беспрекословно повиновался. Поговорил с секретаршей, отключил громкую связь и уставился на Очень Значительное Лицо с таким любопытством, словно тот был фокусником, объясняющим технику номера.

Все-таки интересно, как старуха это сделала?

Гость сел в кресло посетителя, развернул газету и протянул ее через стол.

— Что это? — спросил он негромко.

Сергей Владимирович осмотрел протянутый ему бумажный лист с пристальным вниманием охотничьего пса, идущего по следу.

— Я не знаю английского, — ответил он почтительно.

— Французского, — поправил его Вперед Смотрящий. — Это «Ле Монд», французский еженедельник. Очень влиятельное и популярное издание.

— Все понятно, — сказал Сергей Владимирович, который уже догадался о технике фокуса. Но гость воспринял его ответ неправильно.

— А мне непонятно, сказал он грозно, и его голубые глаза сердито засверкали. — Мне непонятно, что это за интервью на первой полосе. Мне непонятно, провокация это или… Сергей, у вашей матери была сестра?

— Даже две, — ответил он, улыбаясь. Ай, да тетка! Времени она даром не теряла! Да и чего ей, собственно, бояться? Все сроки давности давно вышли…

— Я имею в виду Евдокию Головину, — уточнил гость, заглянув в газету.

— Да. Это моя тетка.

Гость помолчал и снова спросил.

— Она жила во Франции?

— И была там замужем.

— И убила своего мужа, — продолжал перечислять Вперед Смотрящий холодным отстраненным тоном, — и увела его деньги. Так?

— Так.

— А вы недавно съездили во Францию, раздобыли доказательства, которых не смог раздобыть французский суд, и стали шантажировать свою тетку. При этом, в разговоре вы дискредитировали всех людей, честно выполняющих административную работу. Причем я считаю, что вы дискредитировали лично меня. Можете что-то объяснить?

— Меня подставили, — сказал Сергей Владимирович и улыбнулся.

Лицо гостя стало чуть менее напряженным.

— То есть та пленка, которую она отдала французскому журналисту — фальшивка?

— Меня подставили, — повторил хозяин кабинета все с той же дурацкой ухмылкой.

— Если это фальшивка, мы должны немедленно потребовать опровержения. Там есть чудовищные моменты!

— Меня подставили.

— Сергей!

Очень Значительное Лицо поднялось с места, протянуло через стол Очень Значительные Руки и крепко тряхнуло хозяина за плечи.

— Вы меня слышите?

— Я слышу.

— Это фальшивка?!

— Меня подставили, — повторил Сергей Владимирович, и по его щеке вдруг покатилась одинокая слеза.

Гость брезгливо отдернул руки и несколько минут постоял в раздумье.

— Вам лучше уйти домой, — сказал он тихо.

— Совсем уйти? — спросил Сергей Владимирович послушно, как ребенок.

— Совсем, — ответил гость, со странным брезгливым сочувствием разглядывая хозяина кабинета. Вернее, бывшего хозяина. — То, что тут написано… это чудовищно. Вы заплевали целую страну! Впрочем, говорить с вами об этом — уже не моя прерогатива.

— Меня будут судить? — кротко спросил Сергей Владимирович.

— Не знаю. Идите домой.

И бывший партийный начальник скорбно и величаво покинул кабинет.

«Я — прокаженный», — подумал Сергей Владимирович, обводя взглядом привычный уютно-скромный интерьер.

Теперь он понял, почему его приемная сегодня выглядела так же пустынно, как выглядит приемная лепрозория. Конечно, чуткие носы коллег еще утром уловили запах необратимого разложения, и территория, помеченная черным крестом на картах коридоров Власти, мгновенно обезлюдела.

— Ольга Петровна! — позвал он секретаршу через селектор.

Но ответа не дождался.

Сергей Владимирович вышел в свою приемную. Стол секретаря был абсолютно, девственно пуст.

«Оперативно», — подумал он и вернулся в кабинет.

Уселся за стол и включил телевизор. Делать в кабинете ему больше было нечего, но Сергей Владимирович привык отбывать здесь полный рабочий день.

Отбудет и сегодня.

Оставшиеся полдня он просидел за рабочим столом, уставив неподвижный взгляд в экран телевизора.

За это время в его приемную не вошел ни один человек, а многочисленные телефонные аппараты, стоящие на столе, не побеспокоили его ни одним звонком.

Потому что он умер.

Фигурально, конечно. Ибо чиновники бессмертны.

Наступил декабрь. Зима пришла гораздо раньше, еще в конце осени, но тогда она была всего лишь тайной любовницей, изредка заявляющей о своих правах, теперь же вступила в силу официальной полновластной женой.

Декабрь раньше ассоциировался у Вальки с легким вальсом Чайковского из «Времен года», носившим пленительное и непонятное для ее детского уха название «Святки», предпраздничной суматохой, царящей в доме и в городе, первым чистым и глубоким снегом и вездесущим запахом цитрусовых, которым был пропитан даже уличный воздух.

Сейчас она просто отметила для себя, что закончилась осень.

А вместе с ней закончилась ее прошлая беспроблемная жизнь.

Валька взяла отпуск, предупредив Риту заранее, что не сможет работать примерно недели две. Впрочем, Рита, напуганная ее недавней болезнью, на отпуске настаивала сама и согласилась на две недели с большой неохотой, потому что считала этот срок слишком маленьким.

Валька не хотела бросать работу. Но, убедившись в том, что все, на что она сейчас способна, — это молча просиживать перед пустым горящим монитором, тупо глядя в него, поняла: ничего не поделаешь.

Она целыми днями слонялась по квартире. Сидела на широком подоконнике, как кошка, молча смотрела, как падает крупный декабрьский снег. Изредка вечером Арсену удавалось вытащить ее на улицу, но Валька не получала от прогулок почти никакого удовольствия, отбывала их, как повинность.

Вот и сегодня, проснулась она довольно поздно, влезла в уютный домашний халатик и отправилась на кухню.

Арсен давно уехал на работу, Соня сидела за небольшим кухонным столом и раскладывала пасьянс. Рядом с ней стояла чашка с дымящимся свежим чаем.

— Доброе утро, — сказала Валька и уселась напротив женщины, в задумчивости рассматривающей карты.

Соня подняла голову и улыбнулась ей.

— Доброе. Выспалась?

— Выспалась.

— Будешь завтракать?

— Просто кофе выпью. Ты сиди, я сама.

Валька поднялась со стула и подошла к висячему шкафчику. Достала банку кофе, поставила на огонь чайник.

— Соня, погадай мне, — попросила она неожиданно.

— Не буду, — отозвалась женщина.

— Почему?

Соня пожала плечами.

— Потому, что карты притягивают судьбу. Хорошо, если лягут к счастью. А если нет? Карты совсем не такая безопасная вещь, как многие думают. Особенно в цыганских руках.

— Значит, не стоит гадать? — спросила Валька и уселась за стол с чашкой горячего черного кофе.

— Не стоит. Пусть будет то, что будет.

Валька задумалась, помешивая ложечкой темную гущу. За последнее время она сильно похудела, но этот отрадный для любой женщины факт был ей сейчас совершенно безразличен. Да и не шла ей чрезмерная худоба. Щеки ввалились, нос стал казаться слишком большим, а глаза, ушедшие в темные ямы, — очень мрачными.

— Трудно тебе? — спросила вдруг Соня.

Валька подняла на нее глаза.

— У меня такое ощущение, как будто я заново рождаюсь, — сказала она задумчиво. — Только в другом смысле.

— Понимаю, — сдержанно ответила собеседница. — Мир вывернулся наизнанку, так?

— Примерно.

Валька сделала осторожный глоток из чашки и отставила ее в сторону. Слишком горячо.

— Я больше не понимаю, как к кому относиться, — сказала она и потерла лоб. — Я вообще ничего не понимаю. Единственные люди, которые для меня остались прежними, — Арсен, мама и ты. Все остальные…

И Валька устало пожала плечами.

— Димка оказался просто подонком. Использовал семейную трагедию своего друга, чтобы деньгами разжиться. А когда друг умер, то даже на похороны не явился. Если б ты знала, как я Димку любила! Мне казалось, что он — единственный приличный человек в своей семье. А на похороны Андрея пришла тетя Катя, которую я вообще не считала живым человеком… Мне казалось, что это машина, у которой в программе заложены только две цели: успеть и преуспеть. А она пришла…

Валька вздохнула и стала крутить чашку с кофе вокруг своей оси.

— Бабушка… Я просто не представляю, как с ней разговаривать. И не представляю, как я дальше буду с ней общаться… Как буду к ней относиться… теперь.

Соня молчала, не помогала ей ни словом, ни взглядом, но излучала такое спокойное, необидное, теплое сочувствие, что от одного ее присутствия Вальке становилось легче.

— А больше всех мне жалко Андрея. Если бы ты знала, как мне его жалко!

У нее против желания зачесались глаза, и Валька не стала говорить вслух то, о чем думала непрерывно все последнее время.

О том, как все они брезгливо поджимали губы, при одном взгляде на него. Как прочно приклеили к нему название альфонса. Как изощрялись в способах уколоть его и без того больное, израненное самолюбие. Как тешили себя своим мнимым превосходством над этим человеком.

Никто из них не имел на это никакого права. Потому что они оказались не лучше, а хуже этого мальчика, отравленного семейным прошлым и глупой, неудачной любовью.

— Жаль, что ты его не видела, — сказала Валька и откашлялась, давя слезы. — Он был очень красивый.

— Я знаю, — ответила Соня. — Арсен говорил.

— Знаешь, что? Только Арсен себя вел порядочно по отношению к нему. Я ему завидую. По крайней мере, совесть не мучает… Арсен похож на своего отца? — вдруг спросила Валька с любопытством.

Соня сдержанно пожала плечами.

— Думаю, что нет.

— Значит, характер у него твой?

— Надеюсь, что мой, — с улыбкой ответила Соня. Валька удивленно расширила глаза, но спрашивать ни о чем не осмелилась.

Соня вздохнула и начала собирать со стола карты.

— Аркадий был… увлекающимся человеком, — сказала она тактично.

— А!

— Да. Я думаю, он потому так рано умер, что сильно сердце надорвал. Одна женщина, другая женщина… И каждую он любил, как в последний раз. Одновременно со мной. Когда я уйти хотела, то на коленях стоял, плакал, просил прощения… А потом все начиналось сначала.

— Разве так бывает? — удивилась Валька.

— Бывает. И не так уж редко.

— А как же ты?

— Что я? Сначала пыталась бороться, потом плакала, потом смирилась… А потом — переболело. Что-то умерло здесь…

И Соня положила руку на грудь.

— Так что я тебя хорошо понимаю. У тебя сейчас тоже что-то внутри умирает, а это процесс очень мучительный. И никто тебе помочь не может. Даже близкие люди.

Валька немного подумала.

— Мне кажется, Арсен не такой, как… его отец, — заявила она, но не очень уверенно. В конце концов, они знакомы всего несколько месяцев!

Соня уловила тревожную нотку в ее голосе. Протянула через стол теплую красивую руку и положила на ее ладонь.

— Не бойся, — сказала она негромко. — Мой сын не такой. Аркадий разбрасывал себя в разные стороны, раздавал сердце направо и налево… А Арсен, наоборот. Собирает в одну горсть все, что у него есть, и приносит одному человеку. Я думаю, он долго проживет.

И Соня, как ни в чем ни бывало, поднялась с места.

— Я билет на завтра взяла, — сказала она уже в дверях.

— Как?!

Валька отставила кружку в сторону и в полном расстройстве чувств уставилась на нее.

— Так скоро!

— Самое время, — ответила женщина с улыбкой. — Еще не успела вам надоесть.

Валька ухватила Соню за кончики пальцев и притянула к себе.

— Сядь, пожалуйста.

— Там белья не глаженного целая куча…

— Куча подождет. Я сама отглажу, ты здесь не домработница. Соня, я хотела тебе сказать… Мне не нравится, что ты живешь так далеко и совсем одна.

— Далеко? — удивилась женщина? — Разве это далеко? Два часа лету!

— Все равно! Керчь — это уже не российский город. Одних формальностей сколько прибавилось!

— Никаких формальностей, — успокоила ее Соня. — Бери билет — и приезжай.

— Почему ты не хочешь перебраться в Москву? — спросил Валька напрямик.

— Потому, что мне нравится жить там, где я живу сейчас, — так же прямо ответила Соня.

— Да, я живу одна, — продолжила она после небольшой паузы. — Но это не значит, что я одинока! У меня есть работа, есть друзья, есть круг общения. Есть собственный дом, наконец! Не такой роскошный, как у твоей бабушки, судя по вашим разговорам, но тоже немаленький. И за ним нужно очень хорошо ухаживать. Есть сад. У меня такие розы! Приедете летом — покажу.

— Почему ты не хочешь жить рядом со своим сыном? — перебила ее Валька.

— Арсен — взрослый мужчина, — веско ответила Соня. — И незачем ему держаться за мою юбку. У него должна быть своя жизнь. Он — мальчик правильный, так что за него я спокойна. Раньше немного переживала, думала, какая девушка ему встретится… Он ведь однолюб, как и я. Таким людям всегда трудней приходится. Но вот познакомилась с тобой и совсем успокоилась.

Соня погладила Вальку по голове, как маленькую, и серьезно сказала:

— Хорошая ты девочка. Не переживай: мы с вами не потеряемся. Летом будете вы ко мне приезжать, зимой — я к вам…

Она снова поднялась с места, и Валька не стала ее удерживать. Каждый в этой жизни должен идти своим собственным выбранным путем.

Вечером неожиданно приехала мама. Приехала, не предупредив никого о своем визите, чего прежде никогда не случалось. Валька только взглянула в ее глаза и сразу же сказала:

— Рассказывай, что произошло.

И мама без всяких предисловий протянула ей «Ле Монд» недельной давности.

— Первая страница, — шепнула она дочери. Валька уселась прямо в коридоре, не в силах оторвать взгляд от фотографии на газетном листе.

Вышла Соня, что-то сказала маме, и они ушли на кухню. Валька только вскинула голову, провожая их взглядом, и снова уткнулась в газету. Дошла до последней строчки в статье. Вернулась к самому началу и снова перечитала все, гораздо медленней и внимательней, удивляясь своему спокойствию.

Сложила газету и уронила ее на пол.

— Валюша, будешь ужинать? — спросила Соня, выглянув из кухни в коридор.

Валька смотрела на нее и молчала. Соня немного подождала ответа, потом перевела взгляд на газету, лежавшую на полу, и вернулась на кухню.

«Вот и все, — крутилось в голове у Вальки, — вот и все…»

Вот и не нужен никакой откровенный разговор с бабушкой, которого она так боялась, что все время откладывала и откладывала… Бабушка ответила на все мучавшие ее вопросы с беспощадной откровенностью, назвала вещи своими именами и не стала прятаться за сроком давности от суда собственной совести.

— О чем вы жалеете больше всего, спустя столько лет? — спросил ее журналист.

— Только о том, что приложила массу сил и выкрутилась на суде, — ответила бабушка.

— А о том, что вы убили человека?

— Мне не жаль Жана, — ответила бабушка. — Мне жаль, что я его убила. Если бы это сделал другой человек, я была бы ему даже благодарна. Поверьте, этот человек был очень жесток со своими близкими. Он заслужил свою смерть. Тем более, что я не убивала его в принятом смысле этого слова. Я дала ему ампулу, на которой было написано название моего лекарства. Если бы он прочитал внимательно, то остался жив. Но я не остановила его, когда он делал себе укол. Я думаю, что это было решением судьбы.

— Вы оправдываете себя?

— Молодой человек, — ответила бабушка журналисту, — поверьте мне: ни один человеческий суд не может быть и вполовину таким беспощадным, как суд собственной совести. Потому, что можно обмануть и прокурора, и присяжных, и публику в зале. А себя — нет. Я понимаю, это звучит банально, но все, что связано лично с тобой, перестает быть банальным. Вы меня понимаете?

— О, вполне!

— В таком случае примите мои соболезнования, — сказала бабушка, и журналист не нашелся, что ей ответить.

Конечно, вторым вопросом, волновавшим публику, был вопрос о деньгах.

Бабушка ответила очень коротко, что деньги, которых ее муж сознательно лишил своих наследников, будут им возвращены.

— Вернее, возвращены ему, — поправил ее журналист. — Из всех наследников жив только Клод Девиллье.

— Вы ошибаетесь, — ответила бабушка. — У покойного Андрея Вильского остались жена и дочь. Они имеют такие же права на наследство.

— Кстати, о покойном, — сказал журналист. — Внук вашего мужа погиб так же, как и его дед. От укола. Это случайность?

— Это трагическая случайность.

— Не связанная с тем, что он пытался вернуть назад деньги своей семьи?

— Вернуть ему деньги его семьи было самым большим моим желанием.

— Мне хочется вам верить, но это довольно трудно…

— Мне не хочется быть невежливой, — ответила бабушка, — но это совершенно безразлично.

И отказалась продолжать разговор на эту тему.

Впрочем, подробности, связанные с убийством пятнадцатилетней давности, интересовали журналиста гораздо меньше, чем вторая часть истории.

Чуть ли не вся первая полоса еженедельника была посвящена скандальной диктофонной пленке, на которой ответственный российский чиновник шантажировал свою тетку и, мягко говоря, неосмотрительно отзывался о своей деятельности на государственном посту. Как и о деятельности всех остальных своих коллег.

Это дало возможность журналисту и приглашенным им специалистам по России долго и пространно рассуждать о коррупции, взяточничестве, раковых метастазах, пожирающих российское общество в целом и его экономические сферы в отдельности.

Этот раздел Валька пробежала глазами почти равнодушно. Шока, прочитав имя своего дядюшки, она не испытала, откровения французских политологов и экономистов ни для кого в России откровениями не были. Только подумала, что вот и она увидела собственными глазами скандал в благородном семействе.

Интересно, знала ли тетя Катя об этой пленке тогда, когда приехала на похороны? Наверное, знала. Уж очень странно она выглядела: дама без прежней железобетонной уверенности в себе.

Жаль ли ей Сергея Владимировича?

Валька пожала плечами.

Наверное, это очень плохо с ее стороны, но никакой жалости к нему она не чувствует. Равно, как и к Димке.

— Валюша, у нас кончился хлеб.

Валька быстро подняла голову и увидела, что Соня натягивает сапоги.

— Я схожу, — предложила Валька.

— Не надо. Ты лучше маму накорми. Мне хочется немного прогуляться, я сегодня еще не выходила.

Она улыбнулась Вальке, подняла с пола газету и положила ее на узкий обувной шкафчик. Открыла входную дверь и исчезла за ней.

Всегда тактичная Соня.

Валька поднялась со стула и медленно побрела на кухню. Положила на стол газету и спросила:

— Откуда она у тебя?

— Рита привезла, — сказала мама.

— А!

— Я в шоке.

— Почему? Ты не знала, для чего существуют в нашем государстве начальственные кресла?

— Я не об этом.

— Понятно.

Валька умолкла, поставила локти на стол и обхватила ладонями горячие щеки. Милосердная усталость обволокла сознание, как пуховое покрывало, смягчила все открытия последних дней, сыпавшиеся на ее голову.

— Ты не знала? — спросила Валька после краткого раздумья.

— Ходили слухи… Твой отец мне что-то говорил… Но я не обратила внимания.

— За что он так не любил бабушку? — спросила Валька. — Я же помню, что он ее не любил. И никогда не ездил к ней в гости. Из-за этого, да?

И Валька кивнула на газету, лежавшую между ними.

Мама нахмурилась и постучала пальцами по столу.

— А почему ты ее не любишь?

Мама отвернулась к окну и ничего не ответила.

— Мама!

Молчание.

— Я понимаю, ты боишься, что на меня в последнее время и так много всего свалилось, — устало сказала Валька. — Но мне нужно знать всю правду, раз уж часть ее выплыла наружу. И я все узнаю. Расскажи мне, пожалуйста, сама. Я предпочитаю узнать от тебя.

— Он не любил Евдокию Михайловну потому, что она не любила его, — сказала мама.

— Очень красноречиво.

— Понимаешь, твоя бабушка узнала о том, что твой отец хотел держать в тайне.

— Тайна? — удивилась Валька. — У отца? Господи, да какие у него могли быть тайны?

— А какие тайны бывают у мужчины? — спросила мама очень сухо.

Валька отняла руки от лица и внимательно всмотрелась в профиль, четко нарисованный на фоне темного окна.

— Нет, — сказала она потрясенно.

— Да.

— Не может быть… Я же помню, вы с отцом любили друг друга…

— Я тоже так считала.

Мама поднялась с места, подошла к плите и выключила огонь под сковородкой.

Скрестила руки на груди, и задумчиво продолжала, не глядя на дочь.

— До сих пор понять не могу: почему он мне ничего не сказал? И почему я ничего не почувствовала? Да я могла руку дать на отсечение, что Костя меня любил, действительно, любил! Как он мог?

— Когда ты узнала? — спросила Валька.

— После его смерти.

— Тебе бабушка об этом сказала?

— Да.

— Но зачем?!

— Из лучших побуждений, — с улыбкой ответила мама, но по ее щекам побежали слезы. Она вытерла их ладонью, продолжая улыбаться.

— Евдокия Михайловна хотела, чтобы я перестала так убиваться. Вот и раскрыла мне глаза.

Валька подошла к матери и обняла ее. Мама всхлипнула и положила голову на ее плечо.

— Ты прости меня, — сказала она покаянно. — Я была очень плохой матерью, я теперь это понимаю. Я так его любила, что больше ни на кого любви не оставалось…

— Перестань, — ответила Валька, гладя ее по голове. — Не мучай себя.

— Не могу, — глухо сказала мама. Она оторвалась от дочери и отошла к окну.

— Если бы можно было все вернуть назад…

— Кто эта женщина? — спросила Валька сурово.

— Какая разница? Она — библиотекарь, и у нее есть сын. Очень похож на Костю.

— Ты хочешь сказать?

— Да, — подтвердила мать устало. — Это твой брат.

Валька села на место и стиснула голову. «Все, больше не помещается», — озабоченно предупредил ее мозг, и Валька осторожно растерла виски.

— Хочешь с ним познакомиться?

— Нет! — сразу ответила Валька. Жалко улыбнулась и объяснила:

— Я столько разом не вынесу. Мне нужно время.

— Я просто понять хочу, — сказала мама, глядя невидящими глазами в окно. — Почему он мне ничего не сказал? Неужели я стала бы его удерживать? Зачем он мне врал? Или это он ей врал?

— Никому он не врал, — ответила Валька очень тихо. — Мам, так бывает. Мужчина может любить двух женщин одновременно.

Мама оторвала взгляд от окна и сосредоточенно уставилась на дочь.

— Но это же… Это же ненормальность!

— Может быть, не знаю. Знаю только, что так бывает.

— Откуда тебе такое знать? — прошептала мама.

— Рассказала одна очень мудрая женщина. У нее в жизни была такая же история. Муж рвал, рвал сердце и надорвал. Умер от сердечного приступа. Как отец.

— Рвал сердце? — переспросила мама и задумалась.

— Мама, все это в прошлом. Умерло и похоронено. Нужно жить дальше.

— Не могу! — отчаянно воскликнула мама. — Не могу!

— Ты жалеешь, что узнала?

— Кто дал ей право? — спросила мама с ненавистью, указывая на газету. — Кто дал ей право вмешиваться в мою жизнь? Кем она себя возомнила? Орудием господа? Тоже мне, графиня Монте-Кристо… Да не верила она никогда ни в бога, ни в черта!

— Бабушка хотела как лучше.

— Не сомневаюсь, — откликнулась мама. — И ты видишь, к чему это привело. Я больше не верю никому. Ни одному человеку. И все время думаю только об одном: почему он мне врал? Почему он мне врал? По-моему, я сама немного тронулась.

— Значит, прошло недостаточно времени…

— Девять лет! — воскликнула мама. Подошла к столу, оперлась на него двумя руками и повторила, заглядывая дочери в глаза:

— Девять лет!

— Значит, для тебя это не срок, — твердо ответила Валька. — Все уляжется со временем, я знаю.

Еще минуту мама смотрела на нее, сжав губы, потом лицо ее смягчилось и она слабо улыбнулась.

— Мудрая ты моя!

Подошла к Вальке, обхватила ее голову и прижала к своему свитеру.

— Не сердись на меня.

— Не сержусь, — ответила Валька и потерлась щекой о ворсистую поверхность. — Я тебя очень люблю.

— Спасибо, — тихо сказала мама. Наклонилась и поцеловала дочь в теплую макушку.

Вернулась на место и спросила, указывая на газету:

— А с этим-то что делать будем?

— А ничего не будем.

— Кате звонить не нужно?

— Зачем? — спросила Валька, пожимая плечами. — Соболезнование выразить? Довести до нее, что мы в курсе?

— Да, нехорошо, — пробормотала мама и постучала пальцами по столу. — Но нужно же как-то помочь… Мы же родственники.

— Не бери в голову, — посоветовала Валька. — Я завтра так и так собиралась к ним гости.

— Зачем?

— Да нужно Димке кое-что передать, — неопределенно сказала Валька. — Заодно и спрошу мимоходом, не нужно ли чего-нибудь. Без намека на конкретные обстоятельства.

— Да, наверное, так будет лучше, — согласилась мама. И спросила, — но с работой теперь у Сергея будут трудности?

— Я не политик, — сухо ответила Валька.

— И слава богу.

— Слава богу.

К Димке она пришла без предупреждения. Конечно, была вероятность не застать его дома, но Валька так хорошо знала привычки четвероюродного кузена, что почти не сомневалась: он будет на месте.

А вот если бы она позвонила заранее, то такой уверенности было бы значительно меньше.

Дверь открыла тетя Катя, и Валька поразилась тому, как она изменилась за прошедшие дни. Увидев девушку, Екатерина Дмитриевна не выразила ни удивления, ни легкого неодобрения — обычная термоядерная смесь, которой она встречала ее появление. Вальке даже показалось, что тетка, здороваясь с ней, никак не может оторваться от какой-то более важной для нее мысли.

— Проходи, — сказала она, одновременно и озабоченно, и равнодушно. После чего сразу же развернулась и ушла в спальню.

Скрипнула дверь кухни, и оттуда выглянул одним глазом Сергей Владимирович. Валька хотела поздороваться с ним, но он быстро отпрянул назад и захлопнул дверь.

«Что ж, можно понять человека, — подумала Валька безо всякой обиды».

Учитывая обстоятельства…

Она сняла полушубок, стащила сапоги, влезла в тапочки, которые Димка купил когда-то специально для нее, и пошла в комнату четвероюродного кузена. За дверью царила какая-то возня, и Валька остановилась, прислушиваясь. Стукнула кулачком в дверь.

— Да! — раздраженно крикнул Димка, и она толкнула дверь прямо от себя.

Комната медленно раскрывалась перед ней, и Валька увидела, что царит там ужасающий, первобытный хаос. На полу валяются огромные рваные листы оберточной бумаги, книги из шкафов разбросаны по всей комнате, на диване лежит раскрытый чемодан, а поверх него громоздится немногочисленная Димкина одежда.

Четвероюродный кузен стоял на табуретке, невесть как оказавшейся в их элегантном и неуютном доме, и снимал с верхних полок шкафов какие-то коробки. Увидев Вальку, он опустил руки, и ей показалось, что Димка слегка смутился. Его взгляд на мгновение трусливо вильнул в сторону, но, впрочем, кузен тут же приободрился и спрыгнул на пол.

— Привет!

— Здравствуй, — ответила Валька. Она прислушалась к себе и с изумлением поняла, что не ощущает ни ненависти, ни гнева. Только спокойное презрительное равнодушие.

— Пакуешься? — спросила она, проявляя вежливое внимание к разгрому комнаты.

— Точно, — ответил Димка. Свалил с кресла на пол какие-то рулоны бумаги и предложил:

— Садись…

Валька неторопливо прошла мимо брата. Она скорее почувствовала, чем увидела, как он удивлен несвойственной ей выдержкой. Села в предложенное кресло, поставила на пол пакет, принесенный с собой, и вытащила из него несколько книг.

— Вот, — сказала она и сложила книги на столе. — Это твое…

— Что это? — спросил Димка, хотя сам все прекрасно видел.

— Это твои книги. Я их нашла в квартире Андрея, когда мы с Жанной разбирали его вещи.

— С чего ты взяла? — начал было Димка, но Валька перебила брата.

— Они подписаны. Тут твой экслибрис.

— Понятно, — сдался Димка.

— Андрей брал их почитать?

— Да. Он интересовался философией.

Валька кивнула и обвела взглядом разгромленную комнату.

— Это, конечно, не мое дело, но куда ты собираешься переезжать? Снял квартиру?

— Вот те раз! — удивился кузен и присел на табурет. — Я думал, что ты в курсе!

Валька поднесла руку к переполненной голове. Еще одно откровение?

— В курсе чего?

— Ты же всегда была ее любимицей, — продолжал удивляться Димка. — А меня она всегда терпеть не могла…

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Вот о чем…

Димка привстал, потянулся к столу и нашел там плотный лист бумаги, испещренный подписями и печатями. Такой внушительный вид имеют только солидные нотариально заверенные документы.

— Прочти!

Валька приняла лист и пробежала глазами отпечатанные строчки. Ничего не поняла и снова вернулась к началу. И тут ей бросилось в глаза слово, напечатанное поверх текста и венчающее его, как корона.

«Дарственная».

Валька закрыла рукой глаза.

— Я плохо вижу, — сказала она ровным голосом, возвращая кузену документ. — Расскажи своими словами.

— Старуха подарила мне свою квартиру на Ленинском, — ответил Димка, заинтересованный ее реакцией. — Нет, правда не знаешь? Не врешь?

— Не вру, — так же ровно ответила Валька. Подумала и добавила:

— Рада за тебя.

— А уж как я рад!

— Представляю себе… Ты всегда этого хотел.

— Вообще-то, в данный момент мне хотелось бы побыть дома, — с сожалением сказал Димка.

— А что так? — спросила Валька с интересом. — Наклевывается выгодное дельце?

— Точно, — ответил кузен, ничуть не смущаясь. — Наклевывается. Ты газету читала?

— «Ле Монд»? Читала…

— Ну вот, значит, ты меня понимаешь.

— Понимаю, — сухо ответила Валька. — Тебя попросили прокомментировать ситуацию? Как близкого родственника? Так сказать, взгляд на семейную драму изнутри? Хорошо платят?

— Пошла ты! — весело и нагло ответил кузен и поднялся с табуретки. — Нет, шла бы ты, в самом деле, своей дорогой. У меня тут дел — по горло…

— Я сейчас уйду, — пообещала Валька. — Только ответь мне на один вопрос. Тебе Андрея совсем жалко не было? Ведь ты один знал правду.

— Почему один? Жанна все знала.

— Она не член семьи.

— Бабка знала. И она, насколько я помню, не мешала вам всем над ним издеваться в меру собственного остроумия. И ему не мешала вам в рожи плевать. Так что все честно.

— Все честно, — эхом откликнулась Валька. Поднялась с кресла, пошла к дверям, но остановилась, настигнутая вопросом кузена.

— Слушай, ты не знаешь, зачем старуха это сделала? — озабоченно спросил Димка.

Валька, не оборачиваясь, замотала головой.

— Честно говоря, мне дискомфортно, — признался вдруг родственник. — Тимео данос эт дона ферентис… Бойся данайцев… — Может, это троянский конь? Как ты думаешь?

Валька обернулась и посмотрела на брата прищуренными насмешливыми глазами.

— Боишься? — спросила она злорадно.

— Боюсь, — сознался Димка. — Ты видела, что она с папашкой сотворила? Ну, скажи мне правду, что старуха придумала для меня?

— По-моему, ты себя переоцениваешь, — сказала Валька. — Ты для нее обыкновенный испорченный сопляк. Станет она с тобой счеты сводить!

— Не скажи, — пробормотал брат в задумчивости. — Она-то знает, что это я Андрею план подсказал.

— Стратег!

— Не юродствуй!

— Да над чем тут юродствовать? Ты, что, возомнил, что сможешь ее обмануть? Да она с самого начала все прекрасно знала и понимала! И подыгрывала Андрею потому, что жалела его! Впрочем, тебе этого не понять…

— Плохой он был актер, — начал брат, но Валька оборвала его с неожиданно проснувшейся яростью.

— Молчи, подонок! Мизинца его ты не стоишь! Поэтому и на похороны не явился, побоялся… Ничтожество.

— Я не собираюсь ничего тебе доказывать, — с нелепым достоинством ответил Димка.

— А мне не интересно, что ты можешь доказать, — ответила Валька презрительно. — Все, что мне нужно понять, я пойму сама.

Димка уставился на сестру, кусая губы.

— Слушай, окажи мне услугу, — попросил он внезапно.

Валька откинула голову назад и расхохоталась.

— Ерундовую, в общем-то, услугу, — продолжал просить Димка, не обращая внимания на ее смех. — В память о прошлых временах… Поговори со старухой. Спроси ее, что это за дары природы. Пожалуйста! Ведь, если со мной что-то случится, ты себе потом не простишь. Несмотря на то, что я подонок и ничтожество.

Валька вернулась к столу и внимательно перечитала текст. Обычная стандартная форма, подписи и печати на месте…

Она перевернула документ и увидела написанное от руки короткое предложение, спрятавшееся в нижнем углу листа.

— Это видел? — спросила она и показала брату надпись.

— Нет.

Димка схватил бумагу, сосредоточенно сдвинул брови и прочитал:

— «Даю тебе шанс».

Поднял голову и уставился на Вальку.

— И как это понимать? — тупо спросил он.

— Как написано, — брезгливо ответила она. — Живи себе спокойно. Если можешь.

— Так ты считаешь, все в порядке? — с облегчением спросил кузен.

— Если ты считаешь это порядком…

— Давай без подстрочного перевода.

— Давай.

Минуту Димка рассматривал сестру исподлобья, потом тихо спросил:

— Пленка у тебя?

— У меня.

— Слушала?

— Конечно.

— Что делать собираешься?

— Пока не знаю, — честно ответила Валька, которая, действительно, не представляла, что делают с такой мерзостью.

— Хочешь совет?

— Нет.

— И все-таки.

Димка шагнул ближе к ней, но Валька отшатнулась в сторону.

— Боже, какие мы нервные! — насмешливо пропел кузен.

— Мы не столько нервные, сколько брезгливые, — ответила Валька. — И поэтому, скорее всего, отнесу-ка я эту пленку следователю. Пускай на всякий случай выяснит, где наша родственница была тем вечером.

— Ну и дура, — заявил Димка. — Стаська Андрея не убивала.

— Почему ты в этом так уверен?

— Да потому, что он никогда не позволил бы ей сделать себе укол! — убежденно ответил кузен. — Подумай сама! Он ее ненавидел! Говорил, что Стаська — это старухина копия в молодости. Андрей вообще никому не доверял делать себе уколы, даже Жанке… Это была его фобия. Он говорил, что ему часто в кошмарах снится чья-то рука в черной перчатке со шприцем. Как в детективах или ужастиках. Он бы никому не дал до себя дотронуться, уверяю тебя. Тем более женщине, которую он считал потенциальной убийцей. Так что неважно, где была наша родственница тем вечером. К смерти Андрея она не имеет никакого отношения. Точно тебе говорю.

Димка вернулся к табуретке, придвинул ее к шкафу и влез на сиденье ногами.

— А вот пленочку я бы на твоем месте сохранил, — сказал он и пошарил руками по верхней полке. — Стася — девушка перспективная… Глядишь, и пригодится.

Он обернулся, чтобы посмотреть, какое впечатление произвел его циничный совет, но увидел только медленно закрывающуюся дверь. В комнате было пусто.

— Сергей! — позвала Екатерина Дмитриевна мужа.

— Она ушла? — спросил тот и вышел из кухни.

— Ушла.

— Слава богу! Зачем приходила?

— Она приходила не к нам.

— К Димке?

— Да.

— Зачем?

— Спроси у него.

Сергей Владимирович медленно прошелся по гостиной. Он заметно оправился с того дня, когда ему был нанесен предательский удар в спину, как сам он считал. Прошла неделя со дня отставки, но никаких движений в его сторону хватательные органы не делали, и он постепенно стал успокаиваться. Ему позволили уйти тихо, по-английски, и унести с собой бумажник. В российской прессе скандал не раздували, его имя почти не упоминалось, и Сергей Владимирович прекрасно понимал, что обязан этим энергичному вмешательству Вперед Смотрящего, не желавшего выносить партийный мусор из партийной избы.

Ну и ладно. В конце концов, жизнь на этом не кончена. Он — человек обеспеченный, вполне может пожить в свое удовольствие. Возможно, лучше вообще уехать из страны. Тут у него уже вряд ли будет достаточно широкое поле для деятельности.

— Мне нужно с тобой поговорить, Катя, — сказал он жене озабоченно.

— И мне с тобой.

— Хорошо. Тогда ты и начинай. У меня вопрос более важный, оставим напоследок.

— Как скажешь, — ответила жена с бледной усмешкой, и эта усмешка ему до крайности не понравилась.

— Ты странно себя ведешь в последнее время…

— Спасибо, что заметил.

Сергей Владимирович нахмурился и строго посмотрел на жену. Но ее этот взгляд совершенно не задел. Можно сказать, прошел незамеченным. Прежняя почтительность жены растворилась в ее насмешливых и равнодушных теперь глазах.

— Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь… Если ты считаешь, что имеешь на это право после того, что произошло…

— Ради бога, помолчи, — перебила его жена. — И давай говорить тише, не надо доставлять Димке лишний повод для удовольствия.

Сергей Владимирович безмолвствовал, потрясенный самим фактом того, что его всегда тактичная умница-жена оборвала мужа на полуслове. Такого за всю их совместную жизнь не случалось ни разу. Это была только его привилегия: начинать говорить в любой удобный для этого момент, и жена послушно умолкала, с напряжением ловила каждое слово…

«Что происходит?» — подумал он.

— Ты помнишь тот вечер, когда я показала тебе фотографию Димкиных однокурсников?

— Конечно, — ответил он сразу.

— Ты собирался в театр. С гостями мэрии…

— Ну, да, — ответил он, уже осторожнее.

— В Большой, на «Бориса Годунова».

— Правильно.

— Гостям понравилось? Прости, столько всего произошло, что я забыла тебя об этом спросить…

— Они были в восторге, — сухо сказал муж. — Катя, давай к делу.

— Хорошо. Так вот когда ты ушел, я тоже собралась и ушла. Знаешь, поговорка такая есть? Муж в дверь, а жена в Тверь…

Екатерина Дмитриевна коротко фыркнула.

— Я не понимаю, — медленно сказал ее муж. — Ты ушла… Куда ты ушла?

— Я поехала к Андрею.

— К Андрею?

Сергей Владимирович искренне удивился.

— Зачем?

— Я хотела с ним поговорить. Узнать, что они затеяли на пару с Димкой. Понимаешь, я очень боялась, что эти сопляки устроят какую-нибудь гадость, и она отразится на твоей карьере. Я очень за тебя боялась. Всю жизнь. Ну, ты знаешь…

И Екатерина Дмитриевна посмотрела на мужа. Тот кивнул, по-прежнему не понимая, куда она клонит.

— Подожди! — сообразил вдруг Сергей Владимирович. — Это же был вечер убийства!

— Смерти, Сережа. Никакого убийства не было.

— Откуда ты знаешь? — спросил муж и впился в ее лицо подозрительным взглядом.

Екатерина Дмитриевна помолчала и ответила очень просто.

— Я при этом присутствовала.

Тут они замолчали оба, и несколько минут в комнате было слышно только тяжелое дыхание.

— И… как это произошло?

— Банально, — ответила Екатерина Дмитриевна. — Он открыл мне дверь, впустил меня в квартиру. Большая такая, неприглядная комната… Неубрано в ней было страшно, постельное белье несвежее. Сам он был в каком-то жутком халате, тоже очень несвежем…

— В общем, свинья свиньей, — подвел итоги муж нетерпеливо.

Екатерина Дмитриевна остановилась и пристально посмотрела на него.

— Я… этого не говорила, — ответила она медленно и сухо.

— Но ты говорила…

— Я говорила, что в комнате у него было неубрано. И халат был не выстиран. Но сам он свиньей никогда не был. Теперь я это точно знаю.

— Ладно, неважно. Так что было потом?

— Потом? Я начала его расспрашивать об отношениях с Димкой. Спросила прямо в лоб, что за игру они затеяли. Сказала, что обязательно поговорю с Евдокией, и мы все равно все выясним.

— А он?

— Он вел себя странно, — задумчиво ответила жена. — Теперь я понимаю, что ему было очень плохо. Наверное, нужно было вызвать «Скорую»… Он почти ничего не говорил. Сидел на диване, смотрел в пол… Помню, что он был очень бледным… Только мне на это было совершенно наплевать.

Екатерина Дмитриевна сделала паузу, прошлась по комнате и села в кресло.

— А потом он вдруг прервал меня, подошел к шкафу, достал шприц и ампулу. Я подумала, что он, вдобавок ко всему прочему, еще и наркоман. Так ему и сказала.

— А он?

— Он ничего. Промолчал. Попросил меня отбить горлышко у ампулы, я гордо отказалась…

И она взялась рукой за горло.

— Тогда он сам начал его ломать… Руки тряслись, и он, по-моему, немного порезался.

— Да, — тихо ответил муж. — Я читал материалы дела. Кровь на ампуле совпадала с его кровью. Из этого сделали вывод, что открыл ее он сам.

— Сам, — подтвердила жена. — Потом он долго набирал шприцем жидкость… Помню, что чуть не уронил его…

— А ты?

— А я стояла и смотрела на него. Как сейчас понимаю, очень брезгливо…

— Ты же тогда не знала, — попробовал утешить ее муж.

— Зато теперь знаю, — ответила жена, глядя перед собой остановившимся взглядом. — Все знаю. И если ты думаешь, что мне от этого легче, то ты ошибаешься.

— Ну, хорошо, это эмоции, — прервал ее муж. — Что было потом?

— Не знаю, — ответила Екатерина Дмитриевна ровным голосом.

— Как не знаешь?

— Я отвернулась. Не хотела видеть, как он себе будет укол делать. Очень уж было противно. Я отошла к окну, смотрела в него и рассказывала Андрею, что мы можем с ним сделать, учитывая его наркотические пристрастия. В общем, пугала, как могла. Говорила долго, с удовольствием…

— А он?

— А он молчал. В какой-то момент я не выдержала и обернулась.

— И? — спросил муж, затаив дыхание.

— Он лежал поперек дивана.

— Да, так его и нашли…

— Я подошла к нему, наклонилась…

Екатерина Дмитриевна тяжело задышала, вновь переживая события того страшного вечера.

— Он смотрел на меня. Губы у него были абсолютно белые. Я видела, что он хочет что-то сказать, но особенно не старалась понять. Я думала, что он, как это называется… Под кайфом.

— Ты же никогда раньше не видела…

— Не видела. Но все равно не прощу себе, что ушла. Просто повернулась и ушла. Оставила его умирать, а он пытался попросить меня о помощи…

Она закрыла лицо руками и вдруг тихо, жалобно заплакала, как плакала только маленькой девочкой, жалуясь матери на несправедливости мира. Слезы текли между длинных красивых пальцев и капали на юбку интеллигентной длины, закрывающей колени.

«Господи, когда я видел ее плачущей?» — подумал Сергей Владимирович.

И в смятении понял: никогда.

— Катя, не надо, — сказал он с фальшивым участием, потому, что не знал, как себя вести.

— Ты не виновата. Ты же не знала…

— Не утешай меня, — быстро перебила его жена и вытерла мокрое лицо ладонями. — Только не ты. Этого я точно не переживу.

— Что это значит? — оскорбился Сергей Владимирович. — Я же еще и виноват? Ты сама поехала к этому… мальчишке, хотя я просил тебя этого не делать! Ты понимаешь, что могло произойти, если бы ты оказалась замешана в эту историю? Ты понимаешь, что есть статья «За неоказание помощи»? Ты понимаешь, в каком положении я мог оказаться, благодаря твоей глупости?

— Понимаю, — снова оборвала его Екатерина Дмитриевна. — Поэтому сразу поехала в театр, чтобы рассказать тебе все как можно быстрее.

Сергей Владимирович поперхнулся.

— Ты… поехала… в театр? — повторил он с расстановкой, выигрывая время.

— Сергей, ты не горное эхо. Да, я поехала в театр. И должна была успеть как раз к антракту. Если бы действительно шел спектакль.

Сергей Владимирович молчал, не глядя ей в глаза.

— Но спектакля не было. Никакого. В этот день в Большом был выходной. Вот так.

В комнате снова воцарилось тяжелое молчание. Наконец Сергей Владимирович разомкнул отяжелевшие челюсти и с трудом выговорил:

— Я тебе все объясню…

— Не надо, — отказалась Екатерина Дмитриевна.

— Это не то, что ты думаешь…

— Вернее, не та, что я думаю, — усмехнувшись, поправила его жена. — Сергей, мне наплевать, продолжается старая история или начинается новая. Я устала.

— Катя…

— Помолчи. Мне неинтересно, с кем ты меня обманываешь и насколько это серьезно. Я сделала большую глупость, что не ушла от тебя раньше, когда ты первый раз плюнул мне в душу. Но я была так влюблена в тебя, что все простила. И напрасно. Потому что ты, как все ограниченные люди, воспринял мою любовь как мою слабость.

Сергей Владимирович быстро вскинул на нее глаза.

— Да-да, я сказала «ограниченный человек». Ты же пустой, как барабан. На сильные чувства ты неспособен: ни на любовь, ни на ненависть… Знаешь, у меня вдруг как будто глаза открылись… Сначала что-то лопнуло тут…

И Екатерина Дмитриевна приложила руку к груди.

— …а потом стало очень легко. Я освободилась от тебя. И слава богу.

— Катя, дай мне сказать…

— Не дам. Мне наплевать, что ты придумаешь, потому что я больше тебя не люблю. И давай на этом поставим точку.

Екатерина Дмитриевна вышла из зала и через минуту вернулась. В руках у нее был объемный чемодан.

— Вот. На первое время хватит.

— Что это? — с испугом спросил ее муж.

— Это твои вещи. Не все, конечно, но самое необходимое. Потом придешь, когда меня дома не будет, и заберешь все остальное. Созвонимся.

— Ты выгоняешь меня? — немного помолчав, спросил муж.

— Лучше поздно, чем никогда, — немного невпопад ответила Екатерина Дмитриевна, но он догадался, что она имеет в виду не его, а себя.

— Ну, что ж…

И Сергей Владимирович поднялся с дивана.

— Я подала на развод и на раздел имущества, — продолжала говорить жена странные слова, которые отказывалось воспринимать его сознание. — Кстати, Сережа… Я сделала выписку со всех наших счетов. Если хотя бы часть денег уйдет в неизвестном направлении, то у тебя начнутся серьезные неприятности. В уголовном плане.

— Что-о?

— Я тебя сдам. Не раздумывая. Так что веди себя прилично. Все поделим пополам, думаю, что я это за двадцать восемь лет вполне заслужила. Квартиру я оставлю себе и выплачу тебе за нее половину стоимости. За ремонт с тебя ничего удерживать не стану: знаю, что он тебе не нравился… Что еще? По-моему, все…

Екатерина Дмитриевна развернулась и пошла к двери. У самого выхода остановилась, что-то вспомнила, и спросила:

— Да, кажется, ты хотел что-то сказать? Я тебя слушаю.

Но Сергей Владимирович только молча покачал головой, утратив дар речи.

— Забыл? Значит, опять соврать хотел, — весело сказала жена. И добавила, стремительно меняя тон:

— Я ухожу на пару часов. Когда вернусь — чтоб тебя здесь не было. Понял?

Повернулась и ушла. Хлопнула входная дверь, в квартире настала тишина. Лишь из Димкиной комнаты доносились звуки рвущейся бумаги.

Сергей Владимирович присел на диван и обвел комнату долгим недоумевающим взглядом. Только сейчас он почувствовал, что его прежний мир окончательно уплыл у него из-под ног.

Но каяться было поздно.

Как ни странно, разговор с Димкой принес ей облегчение.

С того самого дня, как она прослушала пленку, оставленную ей Андреем, Вальку не покидало чувство, что она спит и видит сон. Или какое-то безумное представление в театре абсурда, где убийцей в итоге оказывалась Стаська.

Первое побуждение после прослушивания было нервическое: отнести пленку следователю и будь что будет.

Второе — более практичное. Сначала разобраться самой.

Со Стаськой все это время она не виделась ни разу. Альбина Яковлевна по-прежнему находилась в больнице, где врачи все с меньшим и меньшим пылом пытались выяснить причины ее воскрешения. Судя по всему, на это уже не было никакой надежды, и Валька узнала от дежурной медсестры, которая к ней благоволила, что очень скоро одноместную палату освободят от аномальной пациентки.

Предыдущим вечером они с Арсеном проводили Соню. Валька искренне переживала ее отъезд: была в этой женщине замечательная способность приносить утешение всем, кто в нем нуждался. А Валька сейчас в утешении нуждалась как никогда.

— Хочешь, куда-нибудь съездим? — предложил Арсен, когда они возвращались из аэропорта домой.

— А твоя работа?

— Возьму отпуск.

— Деньги?

— Найдем.

Валька подумала и рассудительно сказала:

— Если мы сейчас отгуляем твой отпуск, то летом не сможем поехать в Керчь. А мне очень хочется. Так что давай потерпим.

— Мне кажется, тебе нужно поменять обстановку, — сказал Арсен и на минуту положил руку на ее колено. Рука была теплой, и это тепло добралось до ее кожи через плотную ткань брюк.

— Ты очень плохо спишь. Ворочаешься, разговариваешь с кем-то…

— Да? — спросила Валька. — Не помню, что мне снилось… И что я говорю?

Арсен пожал плечами.

— Мне как-то неловко было подслушивать. Я тебя сразу старался повернуть на другой бок. Впрочем, один раз ты отчетливо сказала: «Я сделала все, что могла».

— А! — сказала Валька. В теплой машине на нее вдруг пахнуло холодом серой воды и одиночеством пустынного берега, который не давал ей покоя в ночных кошмарах.

— Еще как-то раз ты вдруг затвердила, как сломанный патефон: «Это не она, это не она, это не она…» Я тебя еле разбудил.

— Понятно.

Валька виновато посмотрела на Арсена.

— Бедный ты мой. Ни днем, ни ночью тебе от меня покоя нет. Не удивлюсь, если ты меня наконец бросишь и найдешь себе нормальную женщину.

— Не надейся, — тихо ответил Арсен и на мгновение повернул голову в ее сторону. Валька увидела, как вспыхнули и погасли его глаза.

— Я тебя не брошу. Только если ты сама захочешь уйти…

— Не надейся, — так же тихо и убедительно ответила Валька и просунула руку под его теплую ладонь.

Этой ночью она спала гораздо спокойней, чем предыдущей. Разговор с Димкой, при всем том отвращении, которое вызывал четвероюродный кузен, натолкнул ее на правильную мысль: Андрей не позволил бы Стаське сделать себе укол. И никакой другой женщине не позволил бы тоже. А значит, и бабушка на этот раз вне всяких подозрений.

Утром Валька встала значительно более крепким человеком, чем накануне. Бодро зашагала в ванную, с удовольствием привела себя в порядок. Отметила, что глаза уже не выглядят так глубоко запавшими, а щеки — такими худыми.

Поставила на огонь маленький веселый чайник и уселась за стол ждать, когда закипит вода.

Зазвонил телефон, и Валька быстро схватила трубку, ожидая услышать голос Арсена. Он всегда звонил ей по утрам, и это становилось уже одной из первых хороших традиций в их маленькой семье.

— Да!

— Валя, привет…

Сначала она не узнала женский голос на другом конце провода. Потом где-то в отдалении заплакал ребенок, и Валька сориентировалась.

— Жанна?

— Это я.

— Что случилось?

Жанна немного помолчала, потом нерешительно спросила:

— Ты не могла бы приехать ко мне? Тут такое произошло… Ничего не понимаю.

— Что произошло? Объясни ты толком!..

— Не по телефону! — отрезала Жанна. И умоляюще добавила:

— Приезжай… Пожалуйста.

— Еду, — не колеблясь, ответила Валька и выключила чайник.

Всю дорогу она перебирала в уме возможные варианты событий. Скорее всего, Жанна потеряла деньги, и хозяин выгоняет ее из квартиры. Господи, где же ей взять еще одну тысячу долларов? У Арсена она больше денег просить не станет. Хотя, с другой стороны…

Где же будет жить маленькая ангелоподобная Майка, если ее мамочка в пьяном угаре посеяла такую сумму?

Жанна решила вернуться назад, во Владивосток. Билет, правда, пока не взяла, проедала деньги, отданные ей Валькой. Но если она их посеяла…

«Заберу их до отъезда к нам, — решила Валька. — Арсен поймет. В конце концов, это дочь Андрея, а мы перед ним в долгу. Я-то уж точно…»

Все еще полная самых дурных предчувствий, Валька подошла к знакомому каменному дому. Жанна открыла ей не только подъездную, но и входную дверь, и Валька, зная о некоторых ее дурных привычках, решила, что Жанна уже с утра успела принять на грудь и не в силах встать с дивана.

— Жанна! — громко закричала она, и тут же захныкала Майка.

— Господи, опять, — раздраженно ответила невидимая собеседница из комнаты.

— Специально же дверь открыла, чтоб ты не звонила! Майка только-только угомонилась…

Валька вошла в комнату. Жанна сидела на диване и качала на коленях маленькую Майку. Та жалобно и обессилено хныкала, цепляясь за руку матери.

— Что с ней? — встревожилась Валька, на ходу сбрасывая с плеч полушубок. — Врача вызывала?

— Да ничего особенного, — нетерпеливо ответила Жанна. — Зубки у нее идут тяжело. И с опозданием…

— Давай я ее возьму…

И Валька осторожно подхватила девочку под круглую теплую попку. Майка захныкала немного энергичней, вдохновленная появлением нового человека.

— Тише, маленькая, — зашептала Валька и прижалась губами к детскому лобику. — Тише…

— У нее же температура!

— Знаю, — ответила Жанна, перебирая бумаги, лежавшие на столе. — Не дергайся, ничего страшного. Так всегда бывает, когда у детей зубы режутся. Ты лучше посмотри сюда…

Но Валька, не обращая на нее внимания, заходила по комнате, баюкая ребенка. Шептала что-то ласковое, успокаивающе, отбрасывала с лица малышки длинные волосы, золотисто-каштановые, как у матери. Майка успокоилась, сунула в рот палец и серьезно уставилась на Вальку яркими синими глазами, при взгляде которых ее всегда пробирала дрожь.

Прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем Майка закрыла глаза и, горестно повздыхав, снова уснула. Валька отнесла девочку в детскую, уложила в кроватку и немного постояла возле нее.

На цыпочках вышла из комнаты, бесшумно прикрыла дверь ввернулась в гостиную.

— Ну? Что произошло?

— Угомонила? — удивилась Жанна. — Молодец! Пора своих рожать…

— Объясни, в чем дело.

— Читай…

И Жанна сунула ей огромный конверт, в котором лежало множество бумаг.

— Что это? — спросила Валька, вынимая метрики, написанные на французском.

— Это документы Андрея. Свидетельство о рождении, свидетельство о смене имени, новое свидетельство, — перечисляла Жанна.

— Зачем они?

— Старуха вчера прислала, — коротко ответила Жанна. — На случай, если я захочу поменять Майке фамилию. На родовую, так сказать.

— Ты хочешь?

— Возможно. Еще не решила. Ты лучше письмо прочти.

Валька вынула сложенный вчетверо лист и развернула его. Письмо было написано от руки, и она сразу узнала твердый округлый почерк.

«Здравствуй, Жанна!

Пишу тебе потому, что мы вряд ли когда-нибудь увидимся лично. Но я не могу быть спокойной, пока не устрою будущее ребенка Андрея. Я считаю, что только она и Клод имеют основные права на остатки состояния моего покойного мужа. Поэтому именно они получат основной капитал, а ты — только проценты с него.

Впрочем, этих процентов вполне хватит на беззаботную жизнь, которой ты привыкла жить.

Итак:

Сумму в семь миллионов я делю пополам между отцом Андрея и его дочерью. Клод уже получил свои деньги. Возможно, я совершаю ошибку, доверяя состояние алкоголику, но, даже если он их пропьет, все равно это будет его правом. Не думаю, что Майке после его смерти что-то достанется, поэтому принимаю меры к тому, чтобы она смогла получить свои деньги в сознательном возрасте.

И к тому, чтобы ты их не растранжирила до совершеннолетия дочери.

Ты будешь получать ежемесячно две тысячи долларов, независимо от того, где будешь жить. Адвокатская контора, которая будет осуществлять выплату денег, — очень надежная и уважаемая фирма, поэтому, если ты поменяешь место жительства, тебе достаточно только сообщить им по адресу, который я оставляю.

Знаю, что у тебя нет собственной квартиры в Москве. Поэтому отдельно выделяю сумму в сто тысяч долларов на покупку жилья. Деньги положены в относительно надежный московский банк, но, зная некоторые особенности российской банковской системы, не советую тебе тянуть с покупкой.

И еще. Деньги наличными ты не получишь. Банк выплатит их только продавцу жилья. Но если ты купишь квартиру не за сто, а за восемьдесят тысяч, то оставшуюся часть денег получишь наличными. Возможно, тебе нужно будет сделать ремонт и, конечно, купить необходимую мебель.

В день окончания школы Майя получит сумму, необходимую для поступления в любой, самый престижный вуз. Сразу по окончании вуза она сможет вступить в права наследства и получить всю сумму, доставшуюся ей. Вместе с процентами.

Если же она не захочет учиться дальше, то в права наследства она вступит не раньше своего тридцатилетия.

Пойми, это не драконовские меры. Я хочу, чтобы девочка получила профессию, способную ее прокормить. Тогда, даже если она растранжирит свои деньги, у нее останется шанс заработать себе на кусок хлеба.

А если у нее не будет образования, то пускай прежде получит какой-то жизненный опыт, а уж потом — деньги. Поверь, оговаривая все эти условия, я забочусь прежде всего о ней.

Все документы (в том числе, банковские), прилагаю отдельно. Думаю, ты разберешься, что к чему.

И еще.

Майя имеет право носить фамилию отца. Я знаю, что Андрей признал ребенка. Но я говорю о его настоящей фамилии. Если ты захочешь это сделать — сделай.

Вот и все. Не знаю, как сложится твоя жизнь, да меня это и не интересует. Но я должна дать тебе шанс, и я тебе его даю».

Валька сложила письмо и вернула его на место.

— Ну? — спросила Жанна, не сводившая с нее глаз. — Как тебе это нравится?

— Поздравляю, — ответила Валька. — Вот и решились все твои проблемы.

— Решились? — переспросила Жанна и широко раскрыла глаза. — Ты шутишь?

— Тебя что-то не устраивает? — не поняла Валька.

— Да все! Все меня не устраивает! Старуха просто хотела надо мной поиздеваться, что и сделала в своей неповторимой манере!

Валька стиснула зубы и посчитала до пяти.

— Прости, — сказала она с подчеркнутой вежливостью. — Я, действительно, не понимаю…

— Да что тут непонятного? — почти закричала Жанна. Но тут же спохватилась и испуганно прислушалась: не проснулась ли Майка.

— Что тут непонятного? — продолжала она уже вполголоса. — Тебе понравится, если тебя лишат денег твоего мужа и оставят их сопливому несмышленышу?

— Насколько я знаю, вы не были женаты.

— Формально — нет. Но какого черта?.. Кому сейчас нужны формальности?

— Скажи, — прервала ее Валька. — Андрей предлагал тебе выйти за него?

— Конечно! — горячо подтвердила Жанна.

— Тогда почему же ты не вышла?

Жанна быстро потупилась и ответила, перебирая складки на юбке.

— Я же говорю… Кому сейчас нужны формальности?

— А если бы ты встретила банкира своей мечты? — все так же безжалостно наступала Валька. — С двумя миллионами американских тугриков? Ему бы тоже сказала: «Не до формальностей»?

— Прекрати.

— Нет уж, дослушай, раз ты меня позвала. Ты никогда не считала себя связанной с Андреем. Потому что надеялась найти нечто лучшее. Конечно, если б ты знала, что он, в конце концов, получит свои деньги, то, безусловно, скоренько сбегала с ним в ЗАГС. Но у него «пупок был слабоват», и ты не хотела себя связывать с таким человеком. Так что, по сути, ты ему совершенно посторонняя и чужая женщина. И не надо ссылаться на то, как он тебя любил. Это его беда, а не его вина. Просто возблагодари бога, что вовремя родила от него ребенка. Потому что, если бы не Майка, ты бы вообще ничего не получила. И береги девочку. Она — твой проездной билет в более или менее обеспеченную жизнь.

Валька поднялась с кресла.

— Подожди, — окликнула ее Жанна, уже менее уверенным тоном. — Я хотела тебя попросить.

— О чем?

— Поговори с бабкой, — умоляющим тоном сказала Жанна. — Объясни ей, что две тысячи — это смехотворная сумма! Господи, да как сейчас прожить на такие деньги? Приличная шуба, и та дороже стоит!

— Насколько я знаю, шуба у тебя уже есть, — сухо сказала Валька.

— Не всю же жизнь ее носить!

— Иди работать.

— У меня прописки нет, — пожаловалась Жанна со слезами. — Без прописки ни в одно приличное место не возьмут.

— Купи квартиру и пропишись, — сказала Валька уже нетерпеливо.

— Ну да! Пока найду, пока ремонт сделаю, пока пропишусь… А до этого на что жить? И потом, что это за сумма на квартиру: сто тысяч? Старуха, что, не знает, сколько сейчас приличное жилье стоит? И ремонт приличный меньше чем за десять-пятнадцать тысяч не сделаешь… А на машину и мебель вообще денег не остается…

Вальку затошнило от этих причитаний. Она взяла с кресла свой полушубок и напомнила:

— Неделю назад ты не знала, чем за квартиру заплатить. И была счастлива, получив мою тысячу долларов. Тогда тебе это казалось огромной суммой.

— Да отдам я тебе твою тысячу! — пренебрежительно отмахнулась Жанна. — Господи, вот тоже проблему нашла! В следующем месяце и отдам… В этом не могу, расходов много…

Но Валька уже не слушала ее и надевала меховую курточку.

— Так ты поговоришь со старухой? — спросила Жанна ее в спину. — Хотя бы по поводу денег на квартиру! Пускай даст хотя бы сто пятьдесят! И не две, а три тысячи в месяц… Подожди!

Валька вышла из квартиры и закрыла за собой дверь.

Очень осторожно, чтобы не разбудить Майку.

— Аля!

Евгений Павлович ворвался в палату жены, как ураган. Задел по дороге стул, и он со стуком упал на пол.

Альбина Яковлевна спокойно повернулась от окна, возле которого стояла, разглядывая пушистую настоящую зиму.

— Аля!

— Женечка, успокойся, — ласково сказала жена. — Сядь, отдышись.

— Ты просто не знаешь…

И Евгений Павлович упал на застеленную покрывалом койку. Несколько раз он начинал отчаянно жестикулировать, пытаясь заговорить, но воздух выходил из его легких только с неразборчивыми нечленораздельными восклицаниями.

— Она заплатила за тебя?

Евгений Павлович опустил руки на колени и уставился на жену изумленными глазами.

— Ты уже знаешь? Но откуда? Я сам узнал всего час назад!

— Ну, и слава богу, — сказала Альбина Яковлевна, не отвечая на его вопрос. — Теперь все будет по-другому.

— Аля! Ты понимаешь, что она отдала весь мой долг?!

— Понимаю, — мягко ответила жена. И попросила:

— Не волнуйся.

— Весь! — не мог успокоиться Евгений Павлович. — До копейки! Это ты ее попросила?

— Наоборот. Я просила ее не вмешиваться.

— С ума сойти…

Евгений Павлович схватился за голову.

— Свободен! — повторял он медленно, словно пробовал слово на вкус. — Свободен. Свободен.

Он поднял побледневшее лицо и спросил почти спокойно:

— Как ты думаешь, почему она это сделала?

— Да какая разница? — откликнулась жена. Подошла к упавшему стулу и подняла его. Поставила стул возле застеленной койки, на которой сидел Евгений Павлович, и уселась напротив мужа. — Потому, что сама так захотела.

— Я должен ее поблагодарить, — решительно сказал Евгений Павлович. — И не по телефону. Завтра забираю тебя из больницы, и мы вместе поедем к стару… Я хотел сказать, к Евдокии. И попросим прощения за все…

— Женечка, — перебила его жена. — Все, что ты говоришь, очень правильно, но сделать этого мы не сможем.

— Почему? — удивился муж.

— Потому, что она уехала. И больше мы ее не увидим.

— Как уехала? — не понял Евгений Павлович. — Куда уехала? Откуда ты знаешь?

— Все это неважно, — нетерпеливо ответила жена. — Важно другое. Что будет теперь с нами и нашими детьми.

— То есть?

— То есть немедленно после выписки я возвращаюсь на работу.

— Аля!

— Да-да, — сказала жена тоном ласковым, но решительным. — Этот вопрос не обсуждается. Я ведь на пенсию ушла не по возрасту, а потому, что выработала свой двадцатипятилетний педагогический стаж. И что хорошего было в том, что я сидела дома? Не знала, чем себя занять… Нет, Женя, это вопрос решенный.

— Как знаешь, — покорно сдался Евгений Павлович.

— И второе. Сразу после моей выписки мы начнем размен квартиры.

Евгений Павлович оторопел.

— Размен квартиры? — спросил он, не веря своим ушам. — Зачем?

— Федька должен жить отдельно, — твердо заявила ему жена. — Иначе он пропадет. И мы вместе с ним. Он должен работать и содержать себя собственными силами. И не должен рассчитывать на то, что мы когда-нибудь умрем…

— О чем ты?

— Неважно.

Альбина Яковлевна улыбнулась мужу и взяла его руки в свои.

— Теперь все пойдет хорошо, — сказала она так убежденно, что Евгений Павлович сразу ей поверил. — Дети будут жить отдельно, а мы с тобой останемся вдвоем. Будем работать, пока сил хватит. Потом уйдем на пенсию. Будем гулять вечерами, пить чай перед телевизором… Будем смотреть наши фотографии, вспоминать молодость. Будем помогать детям, когда им потребуется наша помощь, а она им обязательно потребуется… В общем, будем вместе стареть, как и должно быть. Я очень люблю тебя, Женя.

— И я тебя люблю, — тихо ответил муж. — Я даже не знал, как сильно я тебя люблю…

И, взявшись за руки, они просидели очень долго. И так все стало ясно и понятно, что никакие слова больше не потребовались.

Валька пришла точно вовремя, как договорились.

Стаська открыла ей дверь, и Валька поразилась ее цветущему виду. Выглядела сестра всегда превосходно, но сегодня она вся лучилась торжеством, проливая свет от щедрот своих на всех окружающих, без разбора.

— Входи!

Валька медленно переступила порог. Собственно, то, что она хотела, можно было сделать и не раздеваясь, но Стаська убежала на кухню и вернулась оттуда с подносом, на котором стояла открытая бутылка шампанского и два узких длинных бокала.

— Идем в комнату, — велела она, и Валька послушно стащила с себя сапоги.

— У тебя какой-то праздник?

— И не какой-то, а самый лучший в жизни, — торжествующе ответила Стаська и разлила шампанское по бокалам.

— Ну, давай выпьем.

И одним махом проглотила половину своего бокала.

— Хорошо, — пробормотала Стаська и подлила себе еще.

Валька отошла к дивану и уселась поудобней, разглядывая ликующую сестру. Интересно, что могло так вдохновить практичную деловую Стаську? Ясно, что не победы на личном фронте: к этому сестра относилась философски, почти равнодушно. Тогда, значит…

— Ты получила повышение?

Стаська подняла бокал и с ликованием ответила:

— Ты разговариваешь с генеральным директором московского филиала фирмы!

И снова единым залпом опрокинула в рот все содержимое бокала. Поставила его на стол, вытерла губы и спросила:

— А ты?

— А я не буду пить, — ответил Валька.

— Боишься? — удивилась Стаська и высоко подняла красивые брови. — Шампанское сегодня подается без цианида…

— Надеюсь.

— Тогда в чем дело? Не хочешь меня поздравить?

— Не хочу.

Стаська медленно прищурилась. Развернула стул, стоявший возле письменного стола, поставила его напротив дивана и села, закинув ногу на ногу. Она не говорила ни слова, только медленно скользила взглядом по Валькиным ногам, животу, груди, лицу, волосам…

Раньше подобное разглядывание всего будило в Вальке комплекс неполноценности, но теперь ей было совершенно наплевать на все усилия Стаськи вогнать ее в краску.

— Каков вердикт? — спросила она спокойно, когда сестра, удивленная своими безуспешными попытками подавить гостью, отвела взгляд.

— Ниже среднего, — дерзко ответила Стаська, бравируя открытым нахальством.

Но Валька не поддалась на провокацию.

— Что так?

Сестра вздохнула, признавая поражение, и подперла подбородок двумя кулачками.

— Вот смотрю я на тебя, Валентина, и поражаюсь, — заговорила Стаська медленно и серьезно. — Вроде все у тебя есть, чтоб добиться в жизни успеха: и образование, и воспитание, и фигура приличная, и на лицо не уродка… Только все это в каком-то половинчатом, незавершенном виде. А ты палец о палец не ударяешь, чтоб довести все до ума.

— Например?

— Ну, например, твои волосы. Ты можешь мне сказать, какого они цвета? Русые или светло-каштановые? Ни то ни се, гнедые… Почему бы тебе не сходить к хорошему парикмахеру и не привести их к какому-то общему знаменателю? Любому! Но внятному! А?

— Или вот еще пример, — продолжала Стаська. — У тебя отличная языковая база. И где ты работаешь? В задрипанном частном агентстве, которое не сегодня — завтра, может оказаться на помойке, и ты вместе с ним! Почему ты не предпринимаешь никаких шагов, чтоб устроиться на нормальную, стабильную работу в солидную фирму? Ты, вообще, имеешь представление, сколько может сегодня заработать высококвалифицированный переводчик? Нет? Ну, так я тебя просвещу. В среднем, тысячи две-три в месяц. Не особенно напрягаясь. А сколько зарабатываешь ты?

— Не скажу, — ответила Валька, не спуская с сестры спокойных глаз.

— Ах, простите, — язвительно спохватилась Стаська. — Коммерческая тайна!

Перестала кривляться и пренебрежительно заявила:

— Да что тут скрывать! Пятьсот-семьсот долларов, вот твоя красная цена на сегодняшний день. Так, что ли?

— Так, — подтвердила Валька, улыбаясь.

— Ну, и чему ты радуешься?

— Тому, что ты теперь точно знаешь, что с меня нечего взять, — честно ответила гостья. — Значит, у меня есть шанс умереть собственной смертью.

— Что это значит? — сердито спросила Стаська, но Вальке показалось, что в глазах у сестры что-то быстро юркнуло.

Валька молча достала маленький диктофон, принесенный Арсеном с работы, и нажала на кнопку воспроизведения.

— «Почему именно убийство? — спрашивал женский голос, в котором легко можно было узнать голос Стаси. — Ей почти семьдесят лет. Представь: старушка оказалась за городом, поранилась, а нужной ампулы под рукой не оказалось… Ты знаешь, что у нее плохая свертываемость крови?»

И голос с того света ответил:

— «Знаю».

— «Ну, значит, понимаешь, что с возрастом такие болезни сильно прогрессируют. Не удивлюсь, если у бабки уже гемофилия. Так что, если она поранится вдали от шприца с лекарством, то…»

Женщина не договорила и коротко фыркнула.

Андрей поинтересовался.

— «И ты сама сможешь это сделать?»

— «Какая тебе разница? — нетерпеливо ответила Стаська. — Твое дело маленькое: женись, проверь завещание и честно расплатись со мной… За совет».

Валька выключила диктофон. В комнате стояла напряженная гробовая тишина.

— Так, — наконец сказала Стаська. Она немного побледнела, но не утратила своего хладнокровия.

— Значит, это правда. Мать мне сказала, что этот подонок записал наш разговор, но я не думала, что это правда…

— Откуда она узнала о пленке? — удивилась Валька.

— А хрен ее знает! У нее теперь озарение за озарением! — злобно ответила Стаська.

Поднялась со стула, подошла к столу и налила себе еще шампанского. Сдула пену и медленно втянула в себя желтую шипучку. Решительно поставила бокал на стол и холодно спросила:

— И что тебе нужно?

— Ничего, — ответила Валька. В глазах Стаськи мелькнуло удивление.

— Ты хочешь сказать, что отдашь мне эту запись? — медленно, словно не веря в происходящее, спросила она.

— Отдам.

— Просто так?

— Просто так.

— И копии у тебя нет?

— Нет.

Стаська молча протянула вперед руку, и этот жест, который обычно делают нищие, вышел у нее властным и царственным.

— Сначала расскажи мне, где ты была тем вечером, — сказала Валька, не выпуская диктофон из рук.

Стаська опустила руку. Минуту в задумчивости разглядывала сестру, потом решилась и кивнула головой.

— Только между нами, — предупредила она.

— Конечно.

— Я была не одна, — начала Стаська. И вдруг умолкла.

— С молодым человеком? — деликатно подсказала Валька.

Стаська вздохнула.

— С немолодым человеком, — злобно отчеканила она. — С бывшим генеральным директором нашей фирмы, с Рамоном. Он, видишь ли, собрался уходить на пенсию, а преемника на свое место пока еще не присмотрел. Ну, мне пришлось его убеждать…

— Долго убеждать пришлось? — спросила Валька, не поднимая глаз с ковра на полу.

— Всю ночь.

— А почему ты не сказала этого следователю?

Стаська выразительно покрутила пальцем у виска.

— Ты, что, с дуба упала? У нас такие взаимоотношения не приветствуются! Если бы в головном отделе узнали, почему меня Рамон порекомендовал, фиг бы я это место получила! Да и Рамон не стал бы меня проталкивать, назови я его имя в прокуратуре… Он мужик семейный, с внуками…

— Понятно, — сказала Валька и протянула сестре кассету. — Бери. Твое.

Стаська взяла диктофон, не спуская с гостьи настороженного взгляда, словно опасалась, что та ее просто разыгрывает. Достала кассету, подцепила красивым ухоженным ногтем пленку и с силой рванула на себя. Лента змейкой свилась у нее на коленях, но не порвалась.

— Черт!

Стаська вскочила со стула и ринулась к письменному столу. Торопливо зашарила в ящиках, вывалила их содержимое прямо на пол.

— Черт, где же они, — бормотала она в нетерпении. — Вечно, когда нужно… Ага!

И она с торжеством извлекла наружу маленькие ножницы. Подхватила двумя пальцами кусок пленки и полоснула по нему острием. Потом взялась за второй кусок…

Через минуту пол был усеян мелкими обрывками диктофонной пленки.

— Все, — сказала Стаська и перевела дыхание. — Все.

Посмотрела на Вальку и спросила.

— Копий точно нет?

— Точно.

— Ладно, верю.

Стаська успокоилась. Взяла второй полный бокал, от которого отказалась гостья, и вернулась на место. Уселась на стул и сделала небольшой благовоспитанный глоток.

— А чего это ты мне поверила? — спросила она насмешливо. — Вдруг я тебя обманула? Вдруг я не была с Рамоном?

— Да это, честно говоря, и не важно, — ответила Валька. — Хотя, мне кажется, что ты сказала правду. Я спросила просто так… для отчетности. Самое главное, что Андрея ты не убивала.

— Откуда ты знаешь? — спросила Стаська лукаво. — А вдруг?

— Мне Димка сказал очень правильную вещь, — спокойно объяснила Валька. — Андрей тебя слишком ненавидел, чтобы запросто пустить в свой дом и доверить сделать ему укол. Я думаю, что он прав.

— Ах, Димка сказал!

И Стаська рассмеялась.

— А ты знаешь, что твой любимый Димка…

— Знаю, — оборвала сестру Валька. — И он больше не мой любимый. Ладно, счастливо оставаться.

И она поднялась со стула.

— Подожди! — остановила ее Стаська. — Ты бабку давно видела?

— На поминках.

— Она про меня не спрашивала?

— Нет.

— Слушай…

Стаська замялась в нерешительности.

— Как ты думаешь… Она знает, что я… В общем знает, про этот разговор?

И Стаська поддела носком кусок магнитофонной пленки на полу.

Валька пожала плечами.

— Я ее не спрашивала. Но, думаю, что знает.

— Да, — задумчиво подтвердила сестра. — Я тоже так думаю. Тогда объясни мне, зачем она это сделала?

И Стаська, не вставая со стула, развернулась к разгромленному столу. Достала из нижнего ящика плоскую прямоугольную коробку, обтянутую коричневой кожей. Футляр выглядел одновременно потрепанным и дорогим. Пупырышки на коже были такими крупными, что Валька невольно вспомнила пояс из кожи аллигатора, который видела на витрине дорогого магазина в Лионе. Вспомнила ценник, невинно лежавший рядом, и содрогнулась.

Если коробка запросто обтянута дорогой крокодиловой кожей, то что же таится внутри нее?

Стаська медленно подняла крышку и повернула коробку к сестре. Та поддалась искушению и с любопытством вытянула шею.

Внутри искрилась и переливалась радуга разноцветных ярчайших огней. Белые и зеленые камни, оправленные в белый металл, лежали вперемешку, сваленные небрежной драгоценной горкой. Коричневая кожаная крышка козырьком нависала над волшебным холмом, и от этого казалось, что в темной пасти небольшого монстра мерцают переливы хрустального света.

— Что это?

— Это гарнитур, — ответила Стаська. Она, как и сестра, не сводила глаз с драгоценного небрежного беспорядка внутри коробки.

— Колье, серьги, кольцо и браслет.

Валька двумя пальцами подцепила узкий длинный ремешок, весь переливающийся мелкими белыми камнями. И только в центре драгоценной нитки вальяжно и удобно расположились три крупных зеленых камня, оправленных в белый металл.

— Это колье, — тихо подсказала Стаська. — Изумруды с бриллиантами.

— Боже мой!

Валька медленно перебирала в пальцах равнодушную к собственной красоте драгоценность.

— Сколько же это может стоить? — спросила она почти испуганно.

— Не знаю, еще не оценивала, — ответила Стаська, тоже завороженная переливами света. — Думаю, речь идет о сотнях тысяч долларов. Изумруды очень крупные, а они сейчас стоят дороже бриллиантов. Месторождения почти выработаны.

Валька с трудом оторвала взгляд от драгоценной радуги и с сожалением вернула драгоценную змейку на место. Захлопнулась пасть маленького монстра, и Стаська убрала коробку в стол.

— Это мне сегодня принесли, — объяснила она.

— Кто принес?

— Понятия не имею. Какой-то дядька, довольно немолодой.

— Он представился?

— И не подумал. Просто отдал коробку, сказал: «Это вам» и ушел. Слушай, — вдруг взволновалась Стаська, — а может, это ошибка? Может, он дверь перепутал? Может, это не мне?

— В коробке что-нибудь было?

— Было, — ответила сестра.

— Что?

— Записка.

— Покажи.

— Да выбросила я ее! — с досадой ответила Стася. — И запиской-то это не назовешь! Всего одна фраза, без подписи.

— Какая? — спросила Валька.

И Стаська, сморщившись, процитировала:

— «Даю тебе шанс».

Валька поднялась с дивана и пошла к двери. Открыла ее и сказала:

— Можешь быть спокойна. Это, действительно, тебе.

И вышла в коридор.

— Уверена? — продолжала спрашивать Стаська, следуя за ней. — Ты точно знаешь? А то я такую красоту назад отдать не смогу…

— Не придется, — ответила Валька и залезла в сапоги. — Это твой подарок.

— Может, все-таки, посидишь еще? — предложила Стаська. — А то странно получается: у меня такое событие, а отметить абсолютно не с кем…

— А тебе кто-нибудь нужен?

Стаська пожала плечами, что-то прикинула в уме.

— Да, пожалуй, никто, — медленно ответила она. — Ты права.

Валька молча повернулась и открыла входную дверь.

— Валь! — позвала Стася. И спросила, когда сестра обернулась:

— Правда, зачем она это сделала? Знаешь?

— Догадываюсь.

— Объяснишь мне?

— Нет, — с улыбкой ответила сестра. — Догадайся сама, ты же у нас такая умная!

И закрыла дверь перед носом у огорошенной Стаськи.

Жизнь постепенно входила в свою колею. Новый год надвигался с неотвратимой быстротой, дни, казалось, все более укорачивались по мере приближения праздника, и Валька иногда просто не успевала подумать о том, что подарить своим немногочисленным близким.

Она вернулась на работу и с удовольствием окунулась в привычную атмосферу, которой была лишена почти две недели.

Семейные тайны больше не тревожили ее душу. Началось выздоровление, и Валька с каждым днем все радостней ощущала себя полноценным уравновешенным человеком.

Впрочем, был один праздник, дня которого она ждала с некоторым страхом.

Двадцать первое декабря. День рождения бабушки.

Валька по-прежнему избегала общения с ней. Не могла заставить себя набрать знакомый телефонный номер, не говоря уж о том, чтобы поехать в дачный поселок, где раньше была постоянной гостьей.

Она просто не представляла, что можно сказать Евдокии Михайловне теперь, когда все маски оказались сброшенными.

Тем не менее, Валька решила съездить и поздравить бабушку с днем рождения, хотя бы потому, что уклонение от поздравления выглядело бы трусостью.

Двадцать первого декабря она купила букет бордовых оранжерейных роз (не удержавшись от желания сделать маленькую гадость), и они с Арсеном поехали в Барвиху.

Охрана беспрепятственно пропустила их машину, из чего Валька сделала вывод, что бабушка ожидала их приезда.

— Я не знаю, что ей сказать, — вдруг пожаловалась Валька.

— Тогда ничего не говори, — ответил Арсен. — Возможно, она сама найдет тему для разговора.

Они въехали во двор дома, вышли из машины и поднялись по ступенькам высокого крыльца.

— Похоже, мы тут одни, — заметил Арсен, окидывая двор коротким взглядом.

Валька хотела ответить, что это неудивительно, как вдруг дверь распахнулась и, вместо неприветливой Нины, они оказались лицом к лицу с приятнейшим пожилым господином в черном костюме. Короткая седая бородка господина напоминала о персонажах картин Веласкеса, а то, что это был именно господин, а не товарищ или гражданин, подчеркивали солидные очки в тонкой золотой оправе.

— Да? — сказал господин приятным тенорком.

— Простите, — забормотала растерявшаяся Валька, — мы приехали к бабушке… То есть к Евдокии Михайловне…

— Вас, если не ошибаюсь, зовут Валентина, — предположил господин.

— Да.

— Значит вы — Арсен, — продолжил господин дедуктивные изыски.

Арсен молча кивнул.

— Петр Евгеньевич, — представился господин, но руки не протянул. Распахнул пошире дверь и пригласил:

— Входите.

Недоумевая, они вошли в знакомую прихожую, а оттуда — в гостиную. Валька окинула взглядом привычный интерьер. Ничего не изменилось с того дня, когда она была здесь в последний раз.

— Прошу садиться, — пригласил их собеседник в старомодной светской манере.

— Простите, с кем имеем честь? — задала наконец Валька основной мучающий ее вопрос. И, поддавшись обаянию господина в золотых очках, сделала это в той же смешной нынче манере.

— Это неважно, — ответил собеседник. — Ваша бабушка и я — старые знакомые. Она попросила меня оказать ей небольшую услугу и передать вам этот конверт.

И господин протянул Вальке большой плоский прямоугольник, слепленный из грубой коричневой бумаги.

Валька молча приняла конверт.

— А где Евдокия Михайловна? — спросил Арсен, не потерявший способности, мыслить трезво.

— Она уехала, — коротко ответил собеседник.

— Надолго? — спросила Валька.

— Этого она мне не говорила.

— А куда она уехала?

Господин молча указал на запечатанный конверт.

— Все там, — ответил он кратко.

Повернулся и направился к двери.

— Постойте! — окликнула его Валька. Куда же вы?

— Я выполнил поручение и могу теперь идти куда хочу, — пояснил господин. — Кстати! Вот ключи от дома. А это дистанционный пульт от ворот. Как включить сигнализацию вы, надеюсь, знаете?

— Знаю, — подтвердила Валька. Обвела недоумевающим взглядом зал и спросила:

— А Нина? Тоже уехала?

— Тоже уехала, — подтвердил господин. — Ну, желаю вам счастья. Будут проблемы — обращайтесь.

И оставил гостей одних.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила Валька Арсена. — По-моему у него не все дома. Какие проблемы? Куда обращаться?

— Ты все-таки прочти, — посоветовал Арсен. — А я пока посижу в библиотеке.

Валька проводила его взглядом и осторожно надорвала край плотного конверта. Внутри ее ждали всего два листа бумаги: плотный и тонкий. Тонкий был сложен в четыре раза, как складывают обычно письма. Письмо Валька отложила в сторону и с любопытством повернула к себе лицевой стороной плотный картон, украшенный водяными знаками и затейливым орнаментом по краям.

«Где-то я такой уже видела», — мелькнуло у нее в голове.

От волнения она целую минуту рассеяно скользила глазами по отпечатанным строчкам, изредка перемежающимися строчками, написанными от руки, и не могла ничего понять. Наконец ее взгляд уперся в крупные буквы, отпечатанные поверх всего текста. Валька сделала над собой усилие.

«Дарственная».

Валька опустила руку с документом.

«Дежавю, — мелькнуло в памяти. — Это уже было. А где это было? У Димки. Такой же документ я видела у него».

И, еще не читая дарственную, она уже поняла, о чем идет речь. Уронила плотный лист на пол, развернула тонкий, исписанный твердым бабушкиным почерком.

Здравствуй, Валентина!

Валька остановилась. Волнение перехватило горло, и она сделала над собой мощное усилие, чтобы не свернуть лист и не бросить его в огонь. Она должна прочитать то, что здесь написано, даже если бабушка решила открыть еще одну неприглядную тайну из истории ее семьи.

«Здравствуй Валентина!

Если ты читаешь это письмо, значит все-таки есть надежда на то, что когда-нибудь мы с тобой сможем увидеться. Потому что ты, несмотря ни на что, пришла поздравить меня с днем рождения.

Письмо тебе передаст мой старый и хороший друг. Он юрист, и, если тебе потребуется не только совет, но и дружеская помощь, можешь смело на него рассчитывать. Он обещал мне не оставлять тебя в беде, и я ему верю. Его визитная карточка в конверте.

То, что ты обо всем узнала, я поняла давно. Еще тогда, когда ты стала разговаривать со мной по телефону ледяным тоном. Не знаю, кто тебе рассказал. Скорее всего, это сделала Жанна, а значит, представление обо мне ты получила самое нелицеприятное.

Впрочем, оправдываться я не хочу. И не потому, что оправдываться не в чем. Есть в чем, ох, есть… Просто я очень устала это делать.

Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня понять. Чтобы понять другого человека, нужно очень много страдать в этой жизни, а я не желаю тебе такой судьбы. Я ничуть не преувеличивала, когда говорила, что ты — моя самая любимая родственница. И меня это удивляло не меньше, чем тебя. Ведь ты совсем на меня не похожа.

Если исходить из того, что человек должен любить свое подобие, то моей любимицей должна была стать Стася. Но иногда, когда я смотрела на нее, мне становилось страшно. Потому что она — моя точная копия. Не внешняя, нет… Ты понимаешь, о чем я говорю. И именно поэтому я ее никогда не любила. Оказывается, я была не просто малоприятной, а очень неприятной персоной в молодости.

Впрочем, скорее всего, такой и осталась в старости.

И тем не менее, я попытаюсь все начать сначала.

Так и вижу, как ты усмехаешься, читая эти глупости. Начать сначала семидесятилетней старухе!

Да, мне уже много лет. Но я все еще жива!

Впервые в жизни я задала себе вопрос: почему я все еще жива?

Хочешь — верь, хочешь — нет, но интерес к жизни я потеряла очень давно. Нет, конечно, я не имею в виду ерунду вроде самоубийства. Ты же знаешь, я не люблю выглядеть глупо. Но в один далеко не прекрасный день я вдруг почувствовала, что меня уже ничто не может удивить. Ни подлость, ни любовь, ни предательство, ни самоотверженность… Всего этого в моей жизни было чересчур много.

Я уже очень давно ложусь спать с чувством облегчения оттого, что день кончился, а просыпаюсь с неприятным предвкушением нового дня, который нужно как-то убить. И давно уже не говорю «спасибо за еще один предстоящий день», а говорю «спасибо за еще один прожитый».

Но недавно я поняла, что если еще жива, то только потому, что не успела что-то сделать. Думаю, что я не успела раскаяться.

Что ж, это шанс, который дает мне кто-то, стоящий гораздо выше добра и зла. Люди называют эту силу богом. Мне трудно привыкнуть к этой мысли, потому что всю жизнь я отрицала его существование. Но сейчас я твердо верю: бог есть. А если бы его не было, то я бы его придумала. Потому что бог — это надежда на то, что все еще можно начать сначала.

Вот, собственно, и все, что я хотела написать. Наверное, вышло путано, но мне кажется, что ты поймешь. Я уезжаю из Москвы и сознательно не говорю никому куда. Нину я забираю с собой потому, что все эти годы она была единственным человеком, с которым я могла разговаривать откровенно. У нее тоже есть своя история, и эта история, к сожалению, похожа на мою.

Одна шотландская королева написала сонет, начинающийся странными словами:

«В моем конце мое начало»…

Наверное, чтобы понять, что это значит, нужно вспомнить, что эта королева позволила убить своего мужа ради своего любовника. И разом потеряла все, что имела: репутацию, уважение подданных, достойное место в истории и даже такую мелочь, как любовника, из-за которого она и взяла на душу смертельный грех. Но самое главное, что она навсегда потеряла душевное спокойствие, и жизнь ее превратилась в ад. Наверное, именно поэтому, когда ей зачитывали смертный приговор, она, к удивлению свидетелей, светилась от счастья так, словно внимала благой вести.

Конечно, я не шотландская королева, и вспоминаю о ней вовсе не потому, что претендую на исключительность.

Я никогда не была королевой, но Мария Стюарт была женщиной. И этим многое сказано.

Итак, я вслед за ней повторяю: в моем конце мое начало.

Когда у меня не было денег, мне казалось, что стоит только их получить, и начнется совсем другая жизнь: правильная, чистая, лишенная угрызения совести… И забудутся все унижения, на которые приходилось соглашаться, и зарубцуются все душевные раны.

И вот, я получила то, что хотела. И выяснила, что быть богатой ничуть не лучше, чем быть бедной.

Трудно жить, когда тебя рвут на части. Понимаешь, мне казалось, что деньги будут защищать меня, а получилось совсем наоборот: мне пришлось защищать их.

Я не жалуюсь, потому что получила именно то, что хотела. Я выбралась из нищеты. Но если ты спросишь, какая часть моей жизни была тяжелее, я не смогу тебе ответить. И та, и другая были по-своему унизительны.

Поэтому я избавляюсь от лишнего балласта и пытаюсь как-то восстановить справедливость. Мне не жаль расставаться с деньгами. Я поняла, что дело совсем не в том, богата я или бедна. Дело в том, как я к этому отношусь.

Повторяю: вот и закончилась моя долгая, глупая прежняя жизнь. Не знаю, сколько продлится вторая ее часть, но постараюсь успеть сделать для себя как можно больше хорошего. Я говорю не о материальных благах.

Оставляю тебе дом. Он всегда тебе нравился, я помню. Надеюсь, что в нем теперь будут жить более счастливые люди.

Ну что ж, Валентина де Вильфор-Дашкенти, я с тобой прощаюсь. Не знаю, надолго или навсегда, но, во всяком случае, до того времени, когда мы сможем прямо взглянуть друг другу в глаза. Может быть, это произойдет еще в этой жизни.

В конце концов, прав старик Дюма, и большая часть человеческой мудрости умещается всего в двух словах:

«Ждать и надеяться!».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Карина Тихонова
Бриллиантовый пепел, или В моем конце мое начало