Елена Селестин

Зеркало Рубенса

«Путь пчелы» – идеальный способ, который соединяет в себе хорошие качества и паука и муравья, но в то же время лишен их недостатков. Следуя этим путем, все факты и доказательства необходимо пропустить через призму своего мышления, через свой разум. И только тогда раскроется истина.

Фрэнсис Бэкон. Новый органон

© Селестин Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

1. Победитель

Гаага, дворец Оранского, весна 1620 года

– Что узнал? – Штатгальтер Голландии Мориц Оранский лежал на кровати в мундире и в пыльной обуви, будто только вернулся с учений и сразу лег. Это поразило Жербье: Оранский прежде был болезненно аккуратен.

– Записей о рождении Рубенса, ваша светлость, нет ни в Зигене, ни в Кельне. Проверил все церковные книги и городские реестры, – доложил Жербье.

– Еще что?

– В Саксонии я пытался найти людей, которые были рядом с ее высочеством Анной Саксонской в ее последние годы.

– Месяцы! Моя мать жила в Дрездене последние пять месяцев. – Мориц с трудом поднялся и встал у окна так, чтобы Жербье не видел его лица. – Кто-то еще помнит ее, а? Говори же, чтоб тебя сожрали бесы, – застонал Оранский.

Его мучили боли в боку.

– Живых не нашел, – вздохнул Жербье. И добавил: – Но ведь больше сорока лет прошло, ваша светлость.

– Без тебя знаю, болван, сколько времени прошло, – пробормотал Мориц.

Он тихо барабанил пальцами по витражу, цветные отблески освещали его лицо, очень бледное.

Жербье ждал.

– В доме, кроме самого Рубенса, есть люди, которые могут помнить?

– Скоро узнаем, ваша светлость. Мне удалось подкупить молодую кухарку Рубенсов.

– Пусть выяснит, вспоминают ли в его семье о той истории. Что вообще говорят об этом в Антверпене?

– Ничего не говорят и не интересуются, а я расспрашивал у многих.

– Ладно, слушай внимательно.

Мориц отошел от окна, взял со стола кошелек и, не глядя, бросил его Жербье. Тот подпрыгнул и проворно поймал мошну.

– Не твои! И не бери оттуда! – заорал штатгальтер. – Тебе заплачу отдельно. В Эйндховене на постоялом дворе в пятницу вечером тебя будет ждать аббат Скалья. Деньги отдашь ему. Он много знает уже сейчас о том, что нас интересует, но мы платим ему, чтобы он узнал все, что возможно, а потом забыл об этом. Сам я встретиться с ним не смогу, слишком опасно, иезуиты способны выследить его… или подкупить… или давно подкупили. Аббат работает на всех, на кого только можно. Мне надо, чтобы он собрал все, что говорят и думают об этом деле в Германии и в испанской Фландрии. Скажешь ему про графиню Лалэнг, о том, что Рубенс служил у нее пажом в детстве. Напомнишь: графиня Лалэнг – родственница моего отца. Мне нужно точно знать, чей сын этот художник, почему он такой… такой наглый. Кто его настоящая мать?!

– Считается, что мать Рубенса из торговой семьи, ее звали Мария Пейпелинкс, в Антверпене успехи художника объясняют ее воспитанием. Она была боевая и неглупая женщина, о ней отзываются с уважением.

– Письма при тебе не будет, скажешь аббату одно имя: «Анна». Встретишься с этим священнослужителем столько раз, сколько надо будет. Пусть все, о чем узнает, расскажет тебе, если будут бумаги – пусть отдаст. Еще одно, Жербье. За разглашение государственной тайны уровня первого реестра полагается что?

– Смертная казнь. – Жербье вытянулся по-военному.

– На костре, – сухо уточнил штатгальтер.

– Мне это не грозит, ваша светлость, я – самый верный из ваших слуг и самый сообразительный, – осмелился улыбнуться Жербье.

Но улыбка получилась жалкой.

– Пошел вон, дурак. – Оранский поморщился от боли. – Жербье, стой! Что ты увидел в Мейсенском соборе?

– Вы про место упокоения вашей матери… про могилу ее высочества Анны Саксонской? Плита лежит, но на ней нет никакой надписи, гладкая такая плита, а рядом – саркофаг ее отца. Ну, вашего деда – курфюрста.

Когда Жербье вышел, Мориц обхватил руками живот: боли стали нестерпимыми. Не переставая громко стонать, он схватился за колокольчик, затряс им яростно, потом швырнул в стену. За колокольчиком полетел пустой кувшин.

– Вина! Вина скорее! Полынной настойки еще! И лекаря, быстро, да где вы все?!

И штатгальтер принялся бешено сбрасывать со стола на пол все, что там находилось.

Антверпен, май 1620 года

Тоби Мэтью с веселым любопытством наблюдал за пассажирами лодки, которые вытянули шеи, словно вознамерились спрыгнуть в воду, больше не в силах терпеть столь медленного приближения к пристани. Гребцы переговаривались и смеялись. Пахло стоячей водой большого порта, рыбой, восточными специями. От вида незнакомого Антверпена, его шпилей и крыш, освещенных солнцем, Тоби охватило приятное чувство: «Что-то роднит Антверпен с Венецией, здесь тоже воздух будто искрится…»

Оказавшись на причале, молодой англичанин пошел в сторону центральной площади, к собору с высокой ажурной башней. Заулыбался, увидев нарядных смешливых девушек, по-видимому, купеческих дочек, – и они помахали ему в ответ. Чувствуя свежий солоноватый ветер, пропахший цветами городских садов, англичанин двигался бодро и чуть не налетел на согбенного старика, идущего ему навстречу.

– Синьор Мэтью, синьор Тоби Мэтью! – позвал старик. Голос у него неожиданно оказался звонким.

– Это я, – удивился англичанин. – Ты кто? – спросил он по-итальянски.

– Слуга синьора Рубенса, Бетс, но дома все зовут меня Птибодэ, так синьор Пьетро Паоло и его брат меня прозвали…

Отвечая, старик не разгибался, а только быстро крутил шеей, подобно птице. Когда он стоял на месте, его седая голова находилась на уровне колен, когда же слуга пошел рядом с Тоби, англичанину показалось, что старик стучит носом по камням мостовой, а видеть он способен только свои башмаки.

Между тем Птибодэ не умолкал:

– Синьор Рубенс послал меня проводить вас в его палаццо. Сам он после мессы отправился к нашему бургомистру, ну, а я сюда… И синьора Изабелла тоже вас ждет, скучно не будет! Но сначала отдохнете с дороги. Дайте сюда, синьор. – Слуга протянул руку и цепко ухватился за небольшой дорожный сундук англичанина.

Тоби Мэтью от неожиданности отдал поклажу, хотя ему трудно было представить, что у старика хватит сил тащить ее.

– А далеко палаццо Рубенса?

– Эту улицу пройти, потом еще одну, свернем направо – и сразу канал Ваппер, а там и наш дом. – Слуга волок сундук, ловко обхватив его одной рукой.

– Тогда я зайду в собор? Снаружи он необычно выглядит. Такой величественный!

– Желаете, чтобы я показал вам работы хозяина, которые внутри? – предложил слуга.

– Тебе не надо отдохнуть?

Тоби Мэтью оглядел старика с сомнением.

– Я не устал, – ответил слуга, снова удивив собеседника звонкостью голоса.

– Скажи, ты итальянец?

– Фламандец, как и синьор Рубенс. Но я учился в Падуе, в университете, да давно это было. Я доктор права. Могу говорить по-немецки, если будет на то ваше желание.

– Нет уж, итальянский привычнее.

Тоби неплохо говорил и по-фламандски благодаря своей кормилице, в свое время сбежавшей в Англию от испанской инквизиции, но решил, что лучше об этом пока промолчать.

С трудом отворяя тяжелую дверь собора, Мэтью вспомнил предупреждение своего патрона: вокруг Рубенса много необычного.

Вот и слуга у Рубенса – вроде на ходу разваливается, страшно даже предположить, сколько ему лет, а разговаривает как молодой, да еще и законник к тому же…

В соборе было безлюдно. Горящие свечи, множество статуй и картин в богатых рамах – это снова напомнило англичанину Италию.

– Вот, посмотрите, синьор. – Бетс оставил сундук у входа и двинулся вдоль пышно украшенных боковых нефов. – Алтарь святого Христофора, который синьор Рубенс создал по заказу гильдии аркебузиров…

«Тот самый», – догадался Тоби.

Старик прошел в глубь собора, а англичанин задержался, оглядывая триптих в приделе святого Христофора.

Карлтон, патрон Тоби, два дня назад рассказывал про выходку Рубенса, связанную с этим алтарем. Карлтон и Тоби Мэтью тогда ужинали вдвоем в таверне и весьма повеселились. Патрон поведал ему, что Рубенс два года мурыжил могущественную гильдию аркебузиров Антверпена, запросил огромную сумму за этот заказ и наконец отдал им три готовые большие картины, но ни на одной из них не было даже маленького изображения святого Христофора – «святого, несущего Христа», покровителя оружейников, ради которого гильдия и заказывала алтарь. Рубенс якобы ответил делегации аркебузиров, явившейся принимать его работу в парадном обмундировании: «Мне нетрудно было бы изобразить то, что вы ожидали, но я решил по-новому подойти к композиции алтаря: все персонажи, которых вы видите, несут в себе Христа». Оружейники изумились, но не посмели спорить с придворным художником эрцгерцогини, наместницы испанского короля. Им пришлось полностью расплатиться. Однако то ли кто-то из них пожаловался бургомистру, то ли Рубенс сам похвастался, как ловко ему удалось провести аркебузиров («у которых вместо головы – шлем»), всучив им работы, отвергнутые другим заказчиком, но над оружейниками в Антверпене смеялись все.

– Таков этот человек, – напутствовал Карлтон своего секретаря перед поездкой, – и ты должен помнить, Тоби, как о связях Рубенса с могущественными персонами, так и о его иногда весьма дерзких поступках. Мне рассказывали, что когда он был деканом гильдии романистов, любителей античности, то по уставу обязан был отчитаться после того, как срок его деканства закончился… А он, а он… – Карлтон закашлялся, давясь дымом трубки. – А Рубенс сказал, что я, мол, отчитываться не буду, и так слишком много времени и денег потратил на ваши пирушки! А ведь знаешь, малец Тоби, у фламандцев, как и у голландцев, на каждый чих должна быть составлена бумага, они еще хуже немцев в этом. В гильдии романистов состоят самые уважаемые люди Антверпена, банкиры и купцы! Они не могли успокоиться целый год: как это так – он не представил отчет, положенный по уставу?! Ему плевать на всех, вот как!

Сплетни о Рубенсе распространялись и гильдией художников Антверпена. Простые художники, члены гильдии святого Луки, обязаны выполнять много правил: регистрировать каждого ученика, отчитываться о доходах, подавать в гильдию копии контрактов с заказчиками. А Рубенс высочайшим указом эрцгерцогини, наместницы испанского короля в Брюсселе, был освобожден от всех этих тягот, он даже не должен был платить налоги! Это и порождало завистливые пересуды. В Гааге о Рубенсе постоянно болтал портретист Балтазар Жербье – развязный тип, в последнее время приблизившийся к Морицу Оранскому, правителю Голландии. Жербье писал портреты Оранского и во время сеансов смешил старого вояку разными байками.

На корабле по пути в Антверпен Тоби Мэтью размышлял о своем задании.

Сэр Дэдли Карлтон, посланник его величества короля Англии в Гааге, намекнул, что в случае удачной поездки попробует выхлопотать для Тоби отпуск. До Гааги они пять лет вместе провели в Риме, Карлтон там тоже служил посланником, а молодой Тоби Мэтью трудился его личным секретарем. Служба была приятной: Карлтон большую часть времени посвящал своей страсти: разыскивал и покупал, а иногда просто выменивал на безделицы античные статуи, геммы, бюсты. Тоби составлял и отправлял отчеты и письма в Лондон, остальное время прохлаждался. Перед тем как Тоби поехал в Италию, отец поучал его: «Это хорошо, сын, что удалось пристроить тебя именно к сэру Дэдли Карлтону, поскольку он на хорошем счету у трех главных людей Англии: короля Якова, Бэкингема и лорда Фрэнсиса Бэкона. Ты будешь заниматься перепиской, и внимательнее всего следи за тем, чтобы ни один из этих троих не охладел к твоему патрону. Если это произойдет, придется искать тебе другое место. А пока Карлтон в фаворе, старайся изо всех сил и помни, что тебе повезло».

«Ну да, повезло, – хмыкнул про себя Тоби. – Не так проста моя служба! Вот если бы тебе, отец, сказали: плыви один в незнакомый Антверпен, иди в дом Рубенса и постарайся разузнать там – правда ли, что лучшие картины мастерской Рубенса пишет его молодой ученик ван Дейк? Попытайся познакомиться с этим ван Дейком и выясни: вдруг его можно переманить в Англию? Еще узнай, можно ли не слишком дорого купить картины мастерской Рубенса для личной коллекции посланника Карлтона? Чтобы потом их перепродать, конечно. Ничего себе задание! Я никогда не был в домах художников, а тут сразу – сам Рубенс…»

Аккорды органа антверпенского собора, раскатившиеся громом небесным, заставили Тоби нервно вздрогнуть. Птибодэ что-то кричал и размахивал руками, показывая на хоры, но орган звучал с такой мощью, что Тоби Мэтью не мог разобрать слов слуги.

Они выбежали из собора на солнечную площадь.

– Я говорил вам про самое интересное, синьор Мэтью…

– Что это, ради всего святого?

– Органист нашего собора Антверпенской Богоматери – синьор Булл, он тоже англичанин! У него в Лондоне были неприятности с законом, пришлось бежать, и теперь он работает здесь. Джон Булл сочиняет музыкальные пьесы, и мой хозяин дружит с ним, да. Это я попросил его сыграть для вас!

– Напугал ты меня до полусмерти, старик, своей музыкой, – усмехнулся Тоби.

Ратуша Антверпена, май 1620 года

– Картины, перед тем как передать заказчику, я сам подправляю и прописываю. Все знают об этом, иезуиты тоже знают. – Рубенс недовольно скривил рот. – Чего им еще надо?

– Вы поймите, договор сочинял не я, просто отца Террина нет сейчас в городе, и вполне естественно, что он попросил меня быть посредником. Сумма заказа предполагается немалая, даже для такого известного художника… – Бургомистр чувствовал, что оправдывается, и его это раздражало.

– Лучшего.

– Для такого художника, как вы.

Бургомистру Антверпена Роккоксу не хотелось ссориться с Рубенсом, даже спорить не было желания. Но глава ордена иезуитов Антверпена – человек важный, ему тоже надо идти навстречу…

Недовольство Рубенса вызвали две фразы договора:

«В-третьих, вышеупомянутый Рубенс собственноручно исполнит еще одну картину для одного из боковых алтарей оной церкви…

В-седьмых, Отец Настоятель в удобное время закажет господину ван Дейку картину для одного из боковых алтарей оной церкви…»

Это означало, по мнению художника, что иезуиты ставят его, Рубенса, на одну доску с двадцатилетним ван Дейком! Мало того, отец Террин хочет, чтобы их картины висели недалеко друг от друга: каждый прихожанин будет иметь возможность их сравнить.

Рубенс настаивал, чтобы в договоре написали иначе, хотя бы так:

«Упомянутый господин Рубенс обязуется собственноручно исполнить эскизы малого размера для всех 39 картин, затем дать ван Дейку и всем другим своим ученикам исполнить их в большом размере и завершить, затем господин Рубенс обязуется, действуя по чести и совести, закончить их собственной рукой и восполнить все, чего в них будет недоставать…»

Однако отец настоятель специально предупредил бургомистра: либо две из тридцати девяти картин будут выполнены лично Рубенсом и лично ван Дейком, от эскиза до завершения, либо заказа вообще не будет.

Даже для успешного Рубенса, который скупает участки вокруг своего дома и продолжает расширять и благоустраивать свои угодья, десять тысяч гульденов – огромная сумма, и она нужна ему прямо сейчас. Но он не желает подавать дурной пример другим заказчикам: одному уступишь, и другие начнут пытаться диктовать свои условия.

– Нет, я не подпишу договор! Дождемся отца Террина, пусть все переписывает, – уперся Рубенс.

«Какое высокомерие! Вечная его самонадеянность! – сердился Роккокс, но молчал. – Будто живет по собственным законам. Иезуиты ведь собираются заплатить больше, чем платят персоны королевской крови! Рубенс многое может устроить в свою пользу, но даже он не может справиться с растущей славой молодого ван Дейка. Смешно даже – это как пытаться сдержать морской прилив…»

– Я откланиваюсь. – Рубенс взялся за шляпу. – Сегодня ко мне прибыл высокопоставленный англичанин по распоряжению короля Англии. Вы все же поговорите с отцом настоятелем, господин Роккокс, прошу вас… как друга.

Антверпен, дом Рубенса, май 1620 года

Тоби Мэтью знал, что дом на канале Ваппер – особенный, об этом ему говорили знающие люди далеко за пределами Фландрии. Но то, что он увидел, превосходило любые ожидания. «Как Дворец дожей в Венеции!» – Мэтью не приходило на ум другое сравнение. Колонны, портики, лепнина, витражи и мрамор! Как такую роскошь мог воплотить один человек?! Словно Рубенс – восточный маг, притворившийся художником. Сколько выдумки, труда, сколько средств вложено! И это при том, что в Гааге об Антверпене говорят как об умирающем городе, которому, после того как голландцы перекрыли Шельду, «придушив» его, никогда не вернуть былого величия. Да такой дворец мог бы возвести сам царь Мидас со своими богатствами! Что это – храм искусства нашего времени? Воплощенные успех и богатство, на зависть всему миру?..

У Тоби Мэтью от изумления вытянулось лицо: он увидел на стене парадного зала большую картину Тициана, затем еще одну, знаменитую – «Возвращение блудного сына». Рядом висела солнечная картина в драгоценной раме, похоже, кисти Рафаэля.

Карлтон в Италии много приложил усилий, чтобы его секретарь научился разбираться в живописи, и Тоби с одного взгляда определил, что все картины в зале превосходные и очень ценные.

Полы палаццо были отделаны узором из редкого мрамора, черные и розово-белые плиты выложены не в шахматном порядке, как принято в других дворцах, а витиеватыми меандрами и лабиринтами, блистающими в лучах солнца. Прозрачные двери, украшенные витражами, вели из парадного зала во внутренний двор, а чуть поодаль виднелись три арки наподобие античных. Если бы Тоби не надо было сохранять невозмутимость, как секретарю посланника Англии, он бы от восторга застыл на пороге патио в итальянском стиле и помечтал бы, полюбовался, а затем стал бы смеяться, прыгать, веселиться! В архитектуре и оформлении этого дома словно были зашифрованы знаки гармонии: радость и восторг переполняли Тоби Мэтью. Никогда раньше, даже в главном соборе Ватикана, у него не возникало такого ощущения явного присутствия мощной и разумной силы.

– Левое крыло дома – это комнаты хозяев, – объяснял Птибодэ. Он крутил шеей и широко улыбался, ему было приятно изумление гостя. – А теперь я вам покажу нашу мастерскую, да!

Слуга повел англичанина в правое крыло, с трудом стал подниматься по лестнице на второй этаж, а затем еще выше. Тоби Мэтью не мог понять, как устроен этот удивительный дом, да не просто дом – дворец-лабиринт с переходами и галереями, где можно потеряться! Где хочется затеряться! И рассматривать диковинные предметы, и чтобы никто тебя не торопил…

Тоби машинально следовал за слугой, не сдерживая восхищенных восклицаний. Витые колонны расписаны золотом! На уровне третьего этажа старик вывел англичанина на балкон-галерею. Над ними сиял прозрачный купол, а внизу красовался зал мастерской, где трудились совсем молодые люди, по виду подмастерья, и рядом с ними – зрелые художники, все в заляпанных краской фартуках, некоторые – в шляпах или беретах наподобие испанских. В зале были установлены мольберты и станки, на них стояли картины, большие и поменьше. Были там и длинные столы, за которыми работали резцами и рисовали.

Птибодэ с галереи громко поздоровался с кем-то из художников и сказал несколько фраз по-фламандски.

– Я им сказал, что вы – гость из Лондона, – вежливо перевел слуга.

Некоторые художники взглянули вверх и помахали в знак приветствия, кто кисточкой, кто муштабелем, другие не стали отрываться от работы – похоже, здесь привыкли к посетителям.

«Что за поразительная идея: создать вот такую галерею, чтобы гости могли посмотреть на работу мастерской, не мешая художникам? Устроить представление для зрителей, как в античном цирке или театре! – мысленно поражался Тоби. – Какой во всем прослеживается сложный, объемный замысел! Такое могло прийти в голову только гению…»

– Оставлю вас здесь ненадолго, а потом спустимся в сад, где вы познакомитесь с синьорой Рубенс, и вас накормят. – Птибодэ стал спускаться по лестнице, что для него было явно нелегко.

Тоби Мэтью ничего не оставалось, как стоять, опираясь на резные перила, и улыбаться, глядя вниз. Чувствовал он себя при этом немного неловко.

От нечего делать Тоби стал разглядывать каждого из работников мастерской, чтобы описать их потом Карлтону. Он попытался угадать, кто среди молодых ван Дейк, но не успел никого особенно выделить: с первого этажа его позвал Птибодэ.

Спустя некоторое время умытый и причесанный Тоби Мэтью шагнул во внутренний двор, выложенный отесанными камнями. Там в нишах были установлены бюсты античных мыслителей. Тоби покосился на них, но даже не попытался угадать их имена: в античной философии он не был силен.

Вслед за согнутым в дугу Птибодэ он проследовал через портик из трех арок, за которым раскинулся сад.

На портике, на фоне чистого майского неба, возвышались две скульптуры античных богов. У Тоби возникло ощущение, что он больше не способен воспринимать и по достоинству оценивать чудеса владений Рубенса. Он рассеянно оглядел статуи, шагнул сквозь арку – и будто попал в другой мир: из пространства драгоценного искусства переместился в живое, переменчивое пространство свежего сада, где цветущие кусты и клумбы создавали нарядный праздничный пейзаж. Здесь звучала особая музыка, музыка природы – журчали вазоны с фонтанчиками, свистели птицы, жужжали насекомые. Сад был небольшим, но искусно и с любовью спланированным: кусты, миниатюрная заводь и мост над ней, скульптуры и горшки с цветами и растениями, расставленные не слишком густо, – все это дополняло живое пространство дома.

В большой беседке вокруг стола сидели люди, дети играли на траве рядом. В другой беседке на мольберте стоял неоконченный портрет, возле него были разложены материалы, кисти и мешочки с красками.

Если бы Тоби попросили кратко рассказать о жене Рубенса, он бы определил так: «Милая женщина с добрыми глазами». Это первое, что пришло ему на ум при взгляде на крупную, застенчивую хозяйку дома – Изабеллу Брант.

Тоби усадили за стол, предложили фрукты, печенье и вино. Ему объяснили, что хозяина пока нет, но он должен скоро прийти, и тогда они все вместе будут обедать. Птибодэ скромно сел за креслом гостя, чтобы переводить.

Рядом с Изабеллой сидела черноглазая девушка с мелкими чертами лица, ее рыжие волосы выбивались из-под шляпы. Девушка без церемоний принялась поправлять итальянские фразы Птибодэ.

– Позвольте представить: господин Антонис ван Дейк, – обратился к Тоби слуга, указывая на красивого юношу. – А это синьорина…

– Моя родственница Сусанна, – пояснила жена Рубенса с улыбкой. – А вот наши дети, господин Мэтью.

Она повернулась:

– Клара, Альберт, идите сюда! Самый младший, Николас, с кормилицей… А вы ешьте, не стесняйтесь. – Изабелла придвинула гостю блюда. Она обращалась к нему по-фламандски, Тоби все отлично понимал, он чувствовал себя очень уютно рядом с этой женщиной.

– Синьор англичанин приплыл из Лондона? – поинтересовалась Сусанна по-итальянски.

– Из Гааги.

– Как вы там оказались?

– По службе: я секретарь посланника его величества короля Англии, – важно начал было Мэтью.

– Скажите, у вас в Англии все такие? – перебила его Сусанна.

– Какие?

– Серьезные! Светлоглазые…

«Да девица заигрывает со мной», – удивился Тоби.

Он старался незаметно разглядеть ван Дейка. Молодой художник держался с достоинством, улыбался – казалось, юноша доволен всем на свете. Одет он был в шелк и бархат, судя по всему, это был его повседневный костюм. Антонис ван Дейк, как уже знал Тоби, был сыном успешного торговца тканями. Дом его семьи, одной из самых уважаемых в Антверпене и, возможно, самой богатой, стоит на главной площади, недалеко от собора. Еще ван Дейкам принадлежит загородный замок Стеен. Недавно Антонис, получив наследство после смерти матери, купил особняк под собственную мастерскую, но пока по-прежнему трудится в мастерской Рубенса.

«Кудри золотые – на зависть любой красавице, – отметил Тоби. – А рот и вовсе не мужской… и почему он с такой внешностью родился юношей?»

– Может быть, вы до обеда еще успеете мне попозировать? – ласково спросил Антонис Изабеллу Рубенс, отщипывая кусочек пирога.

– Боже, я увижу, как пишут твой портрет! – обрадовалась Сусанна. – Можно мне взглянуть, что у вас получилось?

Не дожидаясь ответа, она встала и направилась в соседнюю беседку.

– И мы, мы тоже хотим и еще хотим надеть фартук Антониса!

Дети кинулись за ней следом.

– Испачкаетесь! – крикнула им вслед мать.

– Антонис нам разрешает надевать волшебный фартук! Мы осторожно! И кисточки можно брать, правда, Антонис?

– Да, но помните, что вы мне обещали?

– Не трогать палии-итруууу…

Сусанна вернулась к столу:

– Изабелла, это очень достойный портрет! Ты смотришь так, словно знаешь что-то важное, смотришь прямо сюда. – Она приложила ладонь к вырезу платья.

Дочка Рубенсов, девочка лет десяти, устроилась у Сусанны на коленях и ласково обняла ее.

– Мне кажется, я там слишком старая… нет? – Изабелла, улыбаясь, накручивала прядь темных волос на палец.

– Нет, красивая! Правда, Клара, мама красивая? – спросила Сусанна девочку. – Антонис, а когда вы сможете начать мой портрет?

– Сначала закончу этот, – улыбнулся Антонис.

Он неотрывно смотрел на Изабеллу.

– Мой жених и я – мы хотим, чтобы портрет был готов к свадьбе. Пусть даже он будет не очень большой, отец обещал заплатить за него, – тараторила Сусанна, похоже, она привыкла быть в центре внимания. – Это возможно?

Антонис наконец отвел взгляд от хозяйки дома:

– Наверное…

– Ой, как будет хорошо! – Сусанна вскочила и стала носиться с детьми по траве.

– Брат Сусанны женат на моей сестре Кларе. Малышка Сусанна выходит замуж в ноябре, – объяснила Изабелла.

Птибодэ переводил для Тоби: англичанин так и не признался, что не нуждается в переводчике.

– Ее отец заказал портрет, ее будущий муж тоже хочет начать собирать картины, – продолжила Изабелла. – Они, конечно, хотели бы, чтобы Сусанну написал Петер Пауль, но муж слишком занят, он редко имеет возможность поработать для своего удовольствия.

И в этот момент из аллеи появился хозяин дома.

Тоби Мэтью и Антонис встали, чтобы приветствовать Петера Пауля Рубенса. Тоби ожидал увидеть мощную фигуру – и был разочарован: Рубенс оказался невысоким, с худым лицом, лоб с большими залысинами. Костюм испанского дворянина подчеркивал тонкие ноги. Ну, конечно: пожилой человек уже этот Рубенс, ему за сорок. Взгляд настороженно зоркий, будто пронизывающий насквозь, это заметно даже издали.

Клара и Альберт бросились навстречу отцу, он ласково их обнял. Как только он появился, все стали смотреть только на Рубенса и слушать только его. Люди рядом с ним вдруг становились маленькими и слабыми, как эти нарядные дети, и охотно подчинялись его воле.

Изабелла переваливающейся походкой удалилась на кухню – распорядиться, чтобы несли обед.

Рубенс заговорил с англичанином столь любезно и ласково, что Тоби мгновенно забыл о своем задании; теперь ему хотелось только внимать, ловить каждое слово этого человека. И да – восхищаться Рубенсом!

– Я просто не нахожу слов, чтобы выразить свой восторг вашим палаццо, – произнес Тоби искренне.

– Благодарю, молодой человек. – Итальянский Рубенса был безупречен. – Птибодэ успел вам все показать?

– Да, я любовался работой художников сверху, с галереи. Удивительно, мэтр Рубенс, как вы это придумали, что с галереи можно видеть чудо создания картин!

– В саму мастерскую спускались? Работы видели?

– Пока нет.

– Займемся этим после обеда. Антонис, как портрет? – Рубенс вошел в соседнюю беседку, внимательно осмотрел картину, взял в руки мастихин и что-то поправил на полотне. Все молча ждали, дети тоже притихли.

Рубенс вернулся к столу.

– А ты – та Сусанна, которую я помню совсем маленькой на нашей свадьбе с Изабеллой? Теперь ты сама стала невестой.

Сусанна покраснела, щеки, шея и грудь в глубоком декольте покрылись пятнами, это ее портило. Но глаз она не опустила, только нервно заморгала.

– И твой отец хочет заказать портрет. К свадьбе.

– Ага, – кивнула Сусанна по-детски. – Но если вы не можете, нам хотелось бы, чтобы господин ван Дейк… смог.

– Кто сказал, что не могу? Неужели ты, Антонис? – Рубенс взглянул на ван Дейка.

Тот рассмеялся и отрицательно помотал головой.

Вернулась Изабелла с двумя кухарками, стали накрывать на стол.

– Вот вам письмо, господин Рубенс, от сэра Дэдли Карлтона, посланника его величества короля Якова в Гааге, – опомнился Тоби Мэтью.

– Давайте. Я ценю, господин…

– Мэтью.

– Очень признателен, господин Мэтью, что вы претерпели тяготы путешествия ради того, чтобы письмо господина Карлтона попало мне в руки так быстро. Как море, не штормило?

Рубенс стал читать письмо. На столе тем временем появились яства, засверкали венецианское стекло и серебро.

Ван Дейк встал с кресла:

– Пожалуй, пойду работать, я не голоден…

– Антонис, посиди с нами! – попросил Рубенс.

– Очень жаль, но у меня палитра сохнет.

– За время обеда ничего не пересохнет, портрет Изабеллы продвигается быстро, молодец! Хоть ты и взял слишком большой холст. Мы с господином Мэтью поговорим о делах, а ты развлеки дам.

А ты почему помалкиваешь? – поинтересовался Рубенс у родственницы жены. – Твой отец рассказывал, что, мол, его Сусанна – самая умная девица во всех семнадцати провинциях.

– Так и есть! – рассмеялась Изабелла. – Малышка помогает отцу на антверпенской бирже тканей. Спросите ее, на скольких языках она может говорить? А считает лучше, чем многие торговцы в нашем городе.

Сусанна cмущенно опустила голову, ее лицо скрылось под полями шляпы.

– Это ведь все правда, дорогая. – Изабелла нежно прикоснулась к руке девушки. – Она с детства путешествовала с отцом по делам семейной фирмы. Теперь Сусанна выходит замуж за дворянина, Петер Пауль, да вы знаете его, это Раймонд дель Монте.

– Мне очень нравится портрет Изабеллы. – Сусанна повернулась к Антонису, не поднимая головы; сверкнул крупный драгоценный камень ее серьги.

– Да, Антонис у нас молодец, – похвалил Рубенс и обернулся туда, где в беседке среди первых распустившихся пятилистников шиповника на холсте мерцало лицо Изабеллы.

«Вот причина того, что все вокруг заговорили о способностях ван Дейка. Давно уже, три года, наверное, я не пишу заказные портреты, поручаю ему, а он талантлив, это бесспорно. А для людей самое важное – увидеть на полотне себя! Заказчик привязывается всем сердцем к художнику, который часами сидит напротив него, занят разгадыванием черт его лица, выражения его глаз. Они часами разговаривают и смотрят друг на друга. Может быть, иной заказчик – это человек, за всю жизнь не получивший так много внимания, как в те дни, когда он позирует, и, в сущности, художник пытается беседовать с его душой. Поэтому люди и твердят: «Ван Дейк! Ван Дейк!» Мои заказчики уже привыкли именно к нему, он стал им ближе, чем я», – размышлял Рубенс.

– А тебе не будет обидно, Сусанна, если я сам напишу твой портрет?

– Ох, вы шутите, мэтр?! Как можно говорить, что мне будет обидно?..

– Ради твоего отца я могу взяться за эту работу.

Изабелла подошла, мягко обняла мужа за плечи:

– Петер, не надо смеяться над нами, бедными женщинами, у вас же нет времени.

– Почему все принялись решать за меня, на что у меня есть время?!

Рубенс раздраженно дернул плечом, будто ему было неприятно прикосновение жены.

Тоби Мэтью заметил, как изменилось выражение лица Изабеллы, когда она быстро отстранилась от мужа. «Очевидно, у мэтра бывают приступы гнева, о которых жена знает лучше всех», – понял Тоби и быстро взглянул на ван Дейка. Однако его красивое лицо оставалось безмятежным.

За обедом Рубенс сосредоточился на разговоре с Тоби Мэтью. Манера беседовать у Рубенса была столь приятная, что англичанин почувствовал себя чрезвычайно умным молодым человеком, принятым в круг избранных счастливых людей.

– Ваш патрон пишет, что хочет приобрести мои полотна… – Рубенс заговорил о деле. – Это лестно, но вы наверняка знаете, что правители почти всех стран Европы – мои заказчики, иногда им приходится подолгу ждать своей очереди. Бывает, конечно, что картина вдруг по размеру не подошла для храма, или храм пока не достроен, или заказчик не может расплатиться из-за войны или эпидемии, тогда только полотно может остаться в мастерской. Но цена от этого не снижается, мои работы стоят дорого, даже те, где я занимался только окончательной отделкой. А уж про работы tutto di Rubens и говорить нечего…

«Ясно, у Карлтона ничего не выйдет, надо осторожно попытаться поговорить с ван Дейком, узнать о его отношении к работе в Лондоне, и можно возвращаться в Гаагу», – приуныл Тоби Мэтью. Он снова покосился на ван Дейка, тот безмятежно запивал жаркое прохладным пивом, переговариваясь с Изабеллой и Сусанной.

– Всей душой хотел бы угодить синьору Карлтону! – заключил Рубенс неожиданно. – Он ведь собрал в Италии большую коллекцию античных редкостей?

– Да, его коллекцию сравнивают с собранием графа Арунделя, а оно самое крупное в Европе.

– Наслышан. Если синьор Карлтон пришлет мне перечень предметов, которые есть у него, и назовет истинную цену своих древностей, я могу подумать: сколько моих картин можно обменять на его антики.

После этих слов Рубенс оглянулся на Птибодэ: старик дремал, примостившись на скамейке за стулом, на котором сидел англичанин.

– Эй, Птибодэ, радость моя, не пора ли тебе прилечь в своем чулане? – добродушно окликнул его Рубенс.

– Иду, иду, – забормотал старик, с кряхтеньем поднялся и побрел по дорожке сада, кажется, так до конца и не проснувшись.

Тоби Мэтью подумал: Рубенс считает, что отослал единственного человека, который говорит по-итальянски, но не знает о том, что Сусанна тоже понимает их беседу. Англичанин покосился на Сусанну: она болтала с Изабеллой и Антонисом, обсуждали французскую моду для дам.

– Позировать для портрета тебе лучше будет в свадебном наряде, – советовала Изабелла родственнице. – А после свадьбы можно подумать о парном портрете – вместе с мужем, уже в другом платье. У нас с Петером вон какой портрет получился, память на всю жизнь!

– Антонис, как вы считаете: лучше позировать в шляпе или без шляпы? – Сусанна сняла головной убор и поворачивала голову то вправо, то влево.

– Мне нравится, когда видно лоб, также важна форма головы. Без шляпы, по-моему, человек больше похож на себя.

– Ты не думаешь, что мое платье на этом портрете выглядит слишком скромно? – забеспокоилась Изабелла.

– Наряд и драгоценности я добавлю потом. Вы сможете надеть любое платье, и я его напишу. Пока я занимаюсь лицом и фоном, руки предстоит прописать позже, – объяснял ван Дейк, направляясь с дамами к соседней беседке.

Рубенс проводил их взглядом.

– Когда я в Мантуе, совсем молодым, служил при дворе Гонзага… я был беден и не мог покупать античные статуи и бюсты, как это мудро сделал ваш патрон. Но я преклоняюсь перед древним искусством и охотно приобрел бы сейчас эти предметы для украшения своего дома. В обмен могу отдать полотна своей кисти на сумму, равную цене античной коллекции господина Карлтона. Если его заинтересует мое предложение, пусть ответит сразу, я люблю быстрые сделки, когда каждый немедленно получает то, что хочет, и остается доволен.

– Если господин Карлтон согласится, – кивнул Тоби, – он тотчас пришлет вам опись и оценку.

«Как неожиданно он повернул разговор! А впрочем, может так случиться, Карлтон будет и рад расстаться с древними черепками в обмен на самые дорогие картины в Европе. Но! Самое главное для нас, государственных людей, – вспомнил Тоби наставления отца, – ничего не обещать заранее, особенно иностранцам».

– А почему вам интересны антики? – вырвалось у англичанина. Сам он интерес Карлтона к осколкам прошлого считал странным чудачеством.

Рубенс отвернулся, он будто не услышал вопроса:

– Изабелла, мы с господином Мэтью идем в мастерскую. Антонис, подтягивайся позже, я хочу поговорить с тобой и Ворстерманом, – громко добавил Рубенс по-фламандски и повел англичанина за собой.

«Я плохо соображаю. Говорю что-то не то. Слишком много необычного увидел сегодня», – волновался Тоби, в то время как они с Рубенсом вступили в общую мастерскую.

Полотна, висящие на стенах, делали зал похожим на галерею. В центре и по углам, на подставках и просто на полу стояли статуи, рыцарские доспехи, пустые клетки для птиц, необычные предметы вроде астролябий, часов и громоздких приборов непонятного назначения. Отрезы тканей разных цветов и фактур были навалены рулонами и свешивались вдоль спинок кресел, у окна на полу был расстелен огромный гобелен.

Мэтр подводил Тоби к каждому станку, говорил о картине, называл имя художника или ученика, вел дальше. Пахло скипидаром. На одном огромном полотне было изображено Святое семейство, благодать и спокойствие исходили от этой картины, внутри ее будто горел светильник – так явственно она излучала свет! На другом полотне львы, написанные почти в натуральную величину, боролись со всадниками-сарацинами; на третьей картине лошади, собаки, дикие звери сбились в пылящий шар, страх и ярость вырывались за пространство полотна. За следующим мольбертом ученик переносил на холст изображение обнаженной женщины с небольшого эскиза, выполненного на доске. Дама, судя по эскизу, должна была стать дебелой античной богиней, расслабленно отдыхающей в саду среди сатиров и пухлых амуров.

– Ты когда-нибудь видел живую нагую женщину? – неожиданно набросился Рубенс на мальчугана-ученика, и тот вжался в мольберт, будто хотел спрятаться. – Как можно брать такой цвет для подмалевка, ведь ты собираешься на нем изобразить тело? Или прошлогодний труп?

Рубенс выхватил кисть у ученика и стал орудовать ею, то быстро нанося мазки, то просто ударяя кистью так, что на полотне оставались всполохи краски. Мальчишка испуганно съежился, от смущения он явно не слышал слов учителя. Другие художники поглядывали на него сочувственно, но каждый делал вид, что погружен в свою работу.

– Смотри: появилось движение, вспышки света, которые потом оттенят и фигуру, и тон кожи… – продолжал наседать на ученика Рубенс. – Женское тело – самое прекрасное, что есть в природе, но я не могу тебе это объяснить, если ты сам не чувствуешь!

Рубенс оторвался от холста и посмотрел, склонив голову к плечу:

– Пока оставь эту картину в покое, займись грунтовкой вон того холста. И не торопись, как в прошлый раз, пусть каждый слой просохнет до конца, понял?

– А вот Ян Брейгель-младший, знаменитый художник из знаменитой семьи… – Рубенс снова обратился к Тоби. – Слышали вы о славной семье Брейгелей?

Тоби Мэтью кивнул, хотя кроме Рубенса и ван Дейка знал лишь имена итальянских живописцев. Брейгель оказался нарядным господином с тихой улыбкой, он прописывал пейзаж на заднем плане картины, изображающей мытарства Христа.

– С облаками что-то не то, – посетовал Ян Брейгель, – третий раз переписываю, но уже до меня кто-то постарался и оставил грязь…

– Попроси Антониса помочь, – посоветовал Рубенс. – Пусть придумает, как исправить.

– А вот наш дорогой Франс Снайдерс. – Рубенс перешел к следующему мольберту.

Снайдерс трудился над натюрмортом, составленным из крупных морских гадов и диковинных плодов.

– Мой друг, вы всегда выручаете меня, – похвалил его Рубенс. – Это как раз то, что хотел курфюрст для обеденного зала.

Из-за картины, над которой корпел Снайдерс, внезапно раздался крик:

– Сколько раз можно повторять, я же просил!

В глубине мастерской, в углу, стоял стол, заваленный железными пластинами и досками. Рядом громоздился станок.

– Я просил! Не трогать! Мои инструменты! Где мой резец?!

Мэтью увидел здоровенного детину со всклокоченной рыжей шевелюрой и такой же буйной бородой. Детина был похож на разъяренного великана, он словно нависал над другим работником, человеком лет сорока.

– Лукас, успокойся, – подоспел к ним Рубенс. – Найдется резец, наверное, упал на пол…

– Я его сам наточил вчера вечером. Это уже не первый раз, когда у меня пропадает инструмент! – не унимался детина.

– Никто здесь не хочет тебя обидеть, Лукас, – негромко, по-отечески терпеливо увещевал великана Рубенс.

Рыжий перестал кричать, но громко гремел металлическими пластинами. Тоби заметил, что Снайдерс и Брейгель переглянулись.

«Не все гладко в мастерской, – понял Тоби, – это и неудивительно, когда много столь разных художников работают под одной крышей».

Мэтр подошел к столу граверов и взял в руки оттиск.

– Отличная работа, Соупман! – похвалил Рубенс робкого гравера, на которого нападал великан.

Тот робко улыбнулся.

– Господин Мэтью, – окликнул англичанина Рубенс. – Взгляните-ка на этот оттиск. А лучше – знаете что, пойдемте в мою студию, там и побеседуем.

Покидая мастерскую вслед за Рубенсом, Тоби слышал, что рыжий снова принялся ругаться.

– Это шумел мой новый гравер, Лукас Ворстерман, – объяснил Рубенс. – Не привык работать вместе с другими, на это нужно время. Вы не можете представить, как трудно иногда направлять всех этих людей, не говоря о том, что их надо как-то прокормить…

Личная мастерская хозяина дома представляла собой большую квадратную комнату, окна которой выходили в сад. Здесь стоял старинный стол с витиеватой резьбой, несколько тяжелых кресел, два мольберта. Стены мастерской украшали рисунки – копии работ Микеланджело и картины, которые мэтр скопировал у Тициана. В нишах и у окна притаилось несколько античных бюстов, по углам – бронзовые подсвечники.

Тоби Мэтью устроился в кресле. Рубенс перебирал и раскладывал листы на столе.

– Я распорядился принести пиво, а вы взгляните пока…

В руках у мэтра оказалась гравюра с картины «Охота со львами».

– Вот здесь, где дикари борются с этими чудовищами, – показал Тоби, – веришь, что это происходит перед тобой наяву! Чувствуешь запах крови, слышится рычание, ты будто становишься охотником, который может в любой момент погибнуть. А вот глядя на этот лист, сразу понимаешь, что перед тобой только картинка.

– Это всего лишь пробный оттиск. – Рубенс задумчиво рассматривал лист, приблизив его к глазам. – В картине объем дают краски, а здесь другая техника. И цена поэтому другая! Так работает Соупман, хоть я умоляю его придать большую объемность изображению. А вот взгляните на работу Ворстермана – первую из тех, что он сделал для меня.

– Как она называется?

Сюжет гравюры удивил Тоби: там была изображена обнаженная женщина в саду, а неподалеку – трое мужчин.

– «Сусанна и старцы», разумеется.

– Я плохо знаю античные истории, простите, мэтр.

– Это не античный миф, а книга пророка Даниила, – мягко улыбнулся Рубенс, подумав: «Англичане и голландцы! Отринули истинную веру, им только и остается разводить руками да приговаривать: «Мы ничего не знаем»!»

Нагота Сусанны на гравюре трепетала и соблазняла. Шелка спадающей одежды скользили и струились, коварно обнажая тело, хотя Сусанна вроде бы стремилась спрятаться и прикрыться. Листья кустов шевелились от ветра, а вода в пруду солнечно блестела. Тоби передалось беспомощное смятение женщины, ее ужас напугал и его…

– Очень похоже на настоящую картину, – восхитился Тоби. – Как он сумел это сделать без красок?!

– А я вам и говорю: Ворстерман способный парень! Таких гравюр можно напечатать много, несколько десятков с одной доски, я буду продавать их в разных странах. – Рубенс то подносил лист к глазам, то вглядывался в него на расстоянии вытянутой руки. – Они распространятся по всей Европе! Даже простой человек сможет иметь мою гравюру в доме.

Но Тоби Мэтью так и не понял, каким образом можно изготовить много рисунков и что значат слова «с одной доски».

Служанка принесла кувшин с напитком и бокалы.

– Итак, молодой человек, сначала поговорим об антиках синьора Карлтона. – Рубенс собственноручно разлил пиво по бокалам. – Нужны перечень и оценка предметов искусства, все как можно более подробно. Ваш патрон ведь заинтересован в том, чтобы у него появились мои картины?

– Да, конечно, – обрадованно подтвердил Тоби.

– Хорошо. И еще одно: я продаю свои гравюры во Фландрии и во Франции. Я получил там привилегии, которые позволяют только мне получать законный доход от продажи гравюр с моих картин. Если ваш патрон соблаговолит помочь получить подобные привилегии в Голландии, буду признателен…

«Ага, просьба неожиданная, и как правильно на нее отреагировать? Главное – не отвечать сразу ничего определенного, – напомнил себе Тоби Мэтью. – Надо быть повнимательнее, мэтр-то хитер!»

– Не обещайте пока ничего, – словно услышал его мысли Рубенс. – А для вашего патрона в подарок возьмите этот оттиск «Сусанны», сейчас подпишу его. И ознакомьтесь с вот этим документом, его мне выдал его величество король Франции. По-латыни читаете?

Рубенс протянул Тоби пергамент с королевскими знаками и печатью.

«3 июля 1619 года. Людовик, милостью Божией король Франции и Наварры… Наш любезный Пьер Поль Рубенс, один из самых искусных художников нашего века, сообщил нам и доказал, что он в течение многих лет занимается созданием живописных произведений, которые столь хорошо замыслены и сделаны, что весьма высоко ценятся знающими людьми… Мы даем ему право выбрать и отдать на гравировку и печать тем граверам и печатникам, коих он сам возьмет по его усмотрению… разрешаем продавать и распространять во всем нашем Королевстве и подвластных нам землях сборник его рисунков и картин в любых видах и форматах в течение десяти лет… объявляя отныне все иные экземпляры гравюр, каковы бы они ни были, конфискованными в пользу названного Рубенса…»

«Я бы и сам повесил у себя дома такую «Сусанну»… – подумал Тоби. – Но переговоры с въедливыми голландскими юристами у мэтра явно не получаются, раз он просит помощи Карлтона. Хотя это логично: именно Карлтон способен уломать голландцев, англичане сейчас – единственные союзники Голландии в Европе».

Тоби снова растерялся: допустимо ли принимать поручения от художника, даже если это сам Рубенс?

– Скопируйте, пожалуйста, этот документ. Я прошу господина Карлтона помочь мне получить такой же или подобный от Морица Оранского, – сказал Рубенс. – Завтра утром я вручу вам письмо для вашего патрона.

Тоби успокоился, уверив себя, что берется всего лишь передать письмо.

* * *

Сусанне было неудобно и душно: корсаж платья туго затянут, тяжелое ожерелье сдавливает горло. Рубенс быстро наносил рисунок на доску, часто взглядывая на девушку. Чтобы успокоиться, Сусанна представляла, что перед ней не мэтр Рубенс, а просто знакомый, хотя бы ее учитель танцев – итальянец синьор Галетта. Итальянец тоже пожилой, смешно дрыгает ногами, когда подпрыгивает, показывая танцевальное движение. Они и правда чем-то похожи… А смешно будет, если Рубенс сейчас подскочит к ней и скажет: «Синьорина, дайте-ка мне вашу прелестную ручку!»

Девушка нечаянно хихикнула.

– Попробуй-ка надеть шляпу, Сусанна.

– Мне жарко.

– Хочу взглянуть на тебя в шляпе, надень.

– А вы не будете работать над моим портретом в саду?

– Нет.

– Почему?

– А почему ты спрашиваешь? Из-за ван Дейка?

«Лето наступило, а я должна в тяжелой шляпе, да еще и в праздничной накидке сидеть в его кабинете, как затянутый в корсет истукан… Когда ван Дейк пишет портрет Изабеллы в беседке, вокруг них щебечут птицы и пахнет цветами. А если я вспотею?» – Сусанна нахлобучила шляпу на глаза.

– Поправь шляпу. Дай сам поправлю. Думай о приятном. Что ты любишь?

– Танцевать. – Она снова вспомнила итальянца.

– А кто тебе нравится, ну, кто самое дорогое существо для тебя? Кроме жениха и родителей?

– Кобыла Мармотт, – улыбнулась Сусанна нежно. – Моя Мармотка.

– Думай про нее хотя бы…

– Что про нее думать? Я катаюсь каждый день, разговариваю с ней.

«Капризная девица. Почему Иза решила, что она умна? Сделаю эскиз, раз уж взялся, утро все равно пропало. Пусть Антонис потом дописывает ее портрет».

– Можно мне все-таки снять шляпу, мэтр Рубенс? – жалобно попросила Сусанна. – Лучше я буду ею обмахиваться!

«Почему она думает, что может со мной спорить? То она хмурится, то хихикает, моргает часто, похожа на молоденькую сову. Не могу же я ей сказать, что шляпа мне нужна, чтобы ее глаза не казались выпученными», – сердился Рубенс.

Он обратился к ней ласково, как к ребенку:

– Когда я писал портреты инфанты, эрцгерцогини и даже ее величества королевы-матери, они слушались меня, между прочим. И не вертелись.

– Понятно.

Сусанна старательно замерла, голова ее опустилась, будто шляпа и в самом деле была слишком тяжела: «Говорит со мной, как с дурой, так у меня глаз начнет дергаться…»

Рубенс разглядывал девушку. «Волосы у нее цвета темного меда, при этом кожа прозрачная, а глаза как у породистой лошадки – чуткие, переменчивые. Умные глаза, надо признать, и сейчас они вдруг стали грустными».

– Что ты думаешь о моих картинах? – спросил не потому, что было интересно, а чтобы отвлечь. Все, что люди думают и говорят обычно о живописи, он давно знал.

– В Италии я видела много чудесных полотен, – оживилась Сусанна. – Мы с отцом старались попасть в те палаццо, где хранятся лучшие образцы живописи… Нас всегда приглашали, а если нет – мы сами напрашивались. Я больше всего полюбила картины и фрески Венеции.

Рубенс заметил, как преобразился ее облик, глаза стали глубокими.

– Надо, чтобы из-под шляпы выбивались пряди! От них на коже золотые блики, – прервал он девушку. – Сейчас я возьму кисть и намечу цвета на эскизе.

– Волосы выпустить справа или слева?

– С этой стороны. Нет, лучше с другой.

– Так?

– Дай-ка я сам…

Рубенс быстро подошел, осторожно высвободил из-под шляпы прядь цвета золота, другую стал заправлять Сусанне за ухо. Завитки ее волос оказались жесткими на ощупь. Отчего-то вспомнились слова брата: «Ловушка! Рыжие венецианские куртизанки – смертельная ловушка для мужчин», – говорил Филипп и смеялся. Бедный Филипп, вскоре из-за одной такой рыжей ему стало не до смеха. Рубенс почувствовал странно знакомый аромат, и вдруг возникло ощущение сладкой опасности, как много лет назад в Риме, но та римлянка была роскошной женщиной, а эта – девчонка. Некрасивая, пожалуй. Маленькая и вертлявая. И зачем такой глубокий вырез платья? Груди почти нет. Хочется провести пальцами по прозрачной коже, светящейся, с голубоватым отливом прожилок…

Он чуть склонился к ее шее.

– Ох. – В дверях кабинета стояла Изабелла с подносом и глубоко дышала, как будто она запыхалась, поднимаясь по лестнице.

Рубенс отпрянул и тотчас отошел к станку. Глупейшая, бессмысленная случайность!

– Теперь волосы смотрятся хорошо. Над ушами, – произнес Рубенс, чувствуя, что краснеет, и от этого начиная злиться. – Мне очень трудно работать сегодня! – сказал он недовольно, глядя на Изабеллу.

Грудь и лицо Сусанны покрылись пятнами, она привстала в кресле и тут же села. «Надо было сразу сказать, чтобы ее портрет писал Антонис», – досадовал про себя Рубенс.

– Спасибо за печенье, Иза, – обратился он к жене, стараясь, чтобы голос звучал бесстрастно, на самом деле он был готов сорваться. – Посидишь с нами? Сусанна говорит, что ей жарко в шляпе, и вообще она желает, чтобы я писал ее портрет в саду, и он был бы как твой, представляешь?

– У меня много дел на кухне, – произнесла Изабелла тихо.

Рубенс понял, что это тот редкий случай, когда его жена волнуется, возможно, даже сердится.

– Детей пора кормить.

– Не можешь пять минут посидеть здесь, когда я пишу портрет твоей родственницы? – Он с нажимом произнес «твоей». – Пожалуйста, останься, – добавил он ласково.

Изабелла молча села, глядя в окно.

– Здесь очень душно. Правда, дорогая? – робко спросила Сусанна.

– Не знаю, – сухо ответила Изабелла, резко встала и вышла, переваливаясь и шурша юбками.

– Ты не принесешь мне веер? – крикнула вдогонку Сусанна. – А почему… Ну, ладно, в другой раз возьму свой.

«Ох уж эти бабьи перепады настроения», – подосадовал Рубенс про себя, но тотчас увлекся рисунком.

– Так что ты говорила о живописи, Сусанна? – Ему хотелось вновь вызвать недавнее необычайное выражение на ее лице.

– Я любила приходить и смотреть на картины Тициана. Каждый день садилась и мечтала. Беллини тоже очень хорош, в нем есть возвышенная ясность… но больше всего мне тогда нравился Джорджоне – он нежный, на его полотнах много света. И лица красивые. Странно, я никогда не встречала таких лиц ни в Италии, ни дома! Картины Джорджоне такие, ну… будто их ангел писал: ты смотришь на них и мечтаешь…

– Могу согласиться, – кивнул Рубенс. – А мое?

– О вашем мне сложно говорить… для меня ведь та живопись, итальянская – это виолы и скрипки. Особенно у венецианцев, во Флоренции иначе, более нарядно и не так искренне, что ли. Искусство венецианцев – это танец золотых песчинок на фоне витража, как в соборе июньским утром. И так хорошо мечтать перед ними! Другой свет, насыщенная солнцем страна… В Италии много тепла, цветов и света! Да вы и сами знаете… и поэтому местные жители такие веселые. Вот хотя бы мой учитель танцев, синьор Галетта, он всегда смеется! Он, он… ухлестывает за всеми нашими служанками! Хотя частенько его болтовня утомляет. А наши Брейгели, например, как шарманка, которая плачет и жалуется – она трогательная и душещипательная. Иногда забавная, но чаще – угловатая. Красота у нас грустная-грустная…

– А теперь про мое, наконец?

– Ваши работы… громкие. Как звук военного барабана, – задумчиво выговорила Сусанна. – Или трубы. Да, они яркие, ваши картины, и при этом удивительно большие, украшают высокие стены новых дворцов, таких огромных, тоже светлых по-своему. Но на меня ваши картины давят. Я бы сказала, что вы взяли у итальянских мастеров яркие краски… и преуспели в мастерстве рисунка, пожалуй, даже превзошли многих. Удивительный у вас рисунок, очень смелый, необычный. Что же касается другого… простите, мэтр, я не чувствую ваши картины.

Эти слова о рисунке – жалкое, нелепое поощрение – задели его больше всего. Да кто она такая?! Я ее как не видел много лет, так и не желаю больше видеть! В одно утро умудрилась обидеть и его, и Изабеллу, ненормальная!

– Таких глупых слов я не слышал давно, – медленно, веско проговорил Рубенс. – И не собираюсь впредь выслушивать чушь. Ни от тебя, ни от кого бы то ни было.

– Вы сами меня спросили. – Сусанна с вызовом задрала подбородок и посмела слабо улыбнуться.

«Ишь ты, как она умеет защищаться, дерзкая!»

Рубенс только приступил к проработке овала лица, почти закончил рисунок глаз. В таком виде, решил он, эскиз и перейдет к Антонису, пусть возится с ней.

– Хватит. До свидания, – сказал он сдержанно, хотя был взбешен.

* * *

Три художника сидели в саду. Облако, быстро меняющее оттенки – в эту минуту розовое и золотое от лучей майского солнца, – висело над ними.

– Небеса благословляют наше сотрудничество, посмотрите вон туда! Это знак от Зевса. – Старший указал на небесные россыпи, молодые художники закивали, заулыбались.

Разве они не в Элизиуме? Меркурий и Юпитер, по замыслу хозяина, всегда здесь, их скульптуры на арках хранят чудесный сад.

Все было правильно и легко в эти часы…

– А кто из нас Даная? – басом загоготал Лукас Ворстерман. Он старался не показывать, что стесняется. Руки у него были грубые и крупные, с обкусанными ногтями, а у ван Дейка, например, как и у Рубенса, – ладони узкие, пальцы длинные, ногти красивые, как у женщин.

– Выпьем за общую работу! – Антонис, казалось, был доволен не меньше Лукаса.

Изабелла принесла бокалы и тоже села за стол. Прошлогоднее вино мерцало в стекле бледным золотом.

«Неужели из-за чужого успеха можно так лучезарно сиять?» – думал Ворстерман о своем друге. Он хоть и прятал руки под стол, но был горд: это его «Сусанна» утягивала в себя, соблазняла не хуже, чем картина в цвете. Это о его труде Рубенс и ван Дейк говорят целый час, утверждая, что никто прежде не делал так хорошо. Только он смог, Лукас Ворстерман, он лучший! Он пробует работать на медных досках; медь дорогой материал, но надо научиться использовать все его возможности – и Лукас добивается небывало тонких полутонов. Антонис пообещал Рубенсу быстро выполнить новый рисунок для гравюры с картины «Чудо со статиром», и тогда Ворстерман сразу примется переводить рисунок на медную пластину. Это будет его вторая работа для мастерской Рубенса, но впервые – на меди.

– Я видел, ты опять пишешь свой портрет? Так нравится свое лицо? – поддел Рубенс ван Дейка.

Для любого другого художника это был бы упрек: работы в мастерской полно, отвлекаться на «личные» работы непростительно, это дозволено только самому мэтру. Но Антонис всегда делает то, что желает; он пишет так быстро, что может позволить себе спокойно провести несколько дней, смотрясь в зеркало и изображая на холсте свою красивую физиономию.

– Для меня это единственная послушная модель. Кстати, редко утомляет болтовней.

– А как же Изабелла? Когда закончишь ее портрет? Или жалко расставаться? Вы прямо с ней спелись, я чувствую, – рассмеялся Рубенс.

– Разумеется… я готов хоть целый год любоваться на вашу жену, мэтр, и переносить свои нежные чувства на холст, – ван Дейк шутливо поклонился Изабелле. – Вообще-то я бы с радостью занимался только этим. – Антонис состроил физиономию влюбленного рыцаря, подняв брови и закатив глаза в небу.

– Пожалуйста, не смейтесь надо мной! – Изабелла закрыла лицо руками.

– Спасибо, Антонис, снимаешь камень с моей души, мне некогда писать домочадцев, – искренне поблагодарил Рубенс.

– На заднем плане я изображу арку и вид на сад сквозь нее, вот отсюда примерно, как вы думаете? – Тон ван Дейка, как только он заговорил о своей работе, стал серьезным.

– У меня много дел, я пойду, – метнулась Изабелла к двери в кухню.

Рубенс с ван Дейком принялись обсуждать, какой цвет необходимо добавить в фон портрета.

Ворстерман заскучал: о его гравюрах больше не говорили.

* * *

«Чужой, все равно я здесь чужой, никогда не стану своим. Мне с ними скучно!»

Лукас Ворстерман обедал с людьми, которых в городе уважали. И все же гравер чувствовал себя одиноким.

«Они живописцы и гордятся этим, все какие-то… надутые, что ли. Хотя ни один из них не смог бы сделать, чтобы в гравюре все было живое, чтобы ветки деревьев шевелились… Пусть попробуют, оставив свои краски, при помощи простого резца изобразить солнечный свет! Или седые волосы на портрете. Ян Вилденс вчера прямо сказал: ему жалко, что Соупману пришлось уйти из мастерской – мол, неплохой он человек и умелый мастер. А между тем Соупман даже не способен понять, над чем я бьюсь, чего добиваюсь!»

Лукас знал, что, если бы он сказал Рубенсу или попросил ван Дейка передать патрону, чтобы Соупмана оставили в мастерской: дескать, по-прежнему будем работать вместе, делиться секретами, – Рубенс бы согласился. Но почему, собственно, он, выдающийся гравер, должен лукавить?! Это же нечестно! Ведь Лукас точно знает, что Рубенсу нужен только он один, и никто больше. Скоро понадобится много гравюр, они будут продаваться во многих городах и странах, принося славу ему, своему автору! А сейчас, за обедом, снова говорят не об этом – о каких-то бумагах, которые ему, Лукасу, совершенно не интересны…

Рубенс жевал, улыбаясь мечтательно, Ян Вилденс во время обеда читал документ вслух.

«Жалкий шут при хозяине!» – злился Лукас на Вилденса.

«…гравюры Питера Рубенса, проживающего в Антверпене и рекомендованного господином Карлтоном, посланником короля Британии… запрещается всем и каждому из жителей вышеозначенных объединенных Нидерландов, занимающимся гравюрой, резцом и травлением, в течение семи лет под страхом конфискации подобных скопированных резцом и травлением картин и, кроме того, под страхом штрафа в 100 каролигульденов… копировать резцом или травлением те композиции Питера Рубенса, живописца, проживающего в Антверпене, резанные на меди…»

– Важная победа, – поднял бокал Рубенс. – Голландцы сдались! Выпьем за тебя, Лукас, ведь наши работы теперь будут продаваться и на севере.

«Я нужен Рубенсу позарез, и всем нужен, – гордился собой Лукас. – Оттисков понадобится много, все они будут сделаны превосходно и будут выполнены мной! Картины ведь тяжелые, огромные, их можно помещать только в соборах или во дворцах. А в домах обычных горожан, которых больше на свете, гораздо больше, будут висеть работы, которые напечатаю я! Уже сейчас я правая рука мэтра, а в будущем обязательно стану более известным, чем он. Потому что мне все равно, с чьих картин, с чьих рисунков делать доски и оттиски. Все они, вот эти живописцы, такие важные, в конце концов придут ко мне и поклонятся!»

Гаага, дом английского посланника, лето 1620 года

Карлтон шутил, как обычно, но Тоби заметил, что его патрон растерян:

– Удивительно, Тоби, что нам с тобой приходится заниматься художниками. Будто мастерская Рубенса в Антверпене – это отдельное государство, с которым надо наладить особые отношения. Голландцы постоянно интересуются Рубенсом, открыто или тайно, ты заметил? При этом мне не очень ясно, в чем причина ажиотажа…

– Но вы ведь тоже хотите приобрести его картины? И другие хотят, это хороший товар.

– Мои антики уже упакованы?

– Да.

– А Рубенс картины и шпалеры нам уже отправил?

– Пока письма от него не было.

– Подождем.

Карлтон со своей новой трубкой устраивался в кресле то так, то эдак, и было заметно, что процесс курения ему очень нравится. А Тоби голландская мода пускать дым казалась нелепой.

– А как ты думаешь, Тоби, по какой причине Балтазар Жербье ходит ко мне и что-то вынюхивает, пытается выспросить про Рубенса?

– Не знаю, патрон. Жербье со мной не разговаривает. Я для него слишком незначителен.

– Жербье, между прочим, помог получить привилегии на печать гравюр и не постеснялся попросить меня дать Рубенсу понять, что именно благодаря Жербье документ был подписан у Оранского. Понимаешь? Он не только разнюхивает что-то, но явно жаждет познакомиться с мэтром. Ты должен постараться вспомнить еще раз все важное, что видел в Антверпене, – в чем выгода голландцев? Я тут придумал хитрость: давай пригласим Жербье, нальем элю покрепче и добьемся, чтобы он сам задавал вопросы о Рубенсе. Так узнаем, что именно интересно Оранскому.

– Вам не кажется, сэр, что в итоге мы сами выболтаем все, что знаем? Да еще и даром накормим прожорливую рожу, – возмутился Тоби. Он и сам любил поесть.

– Начинаешь соображать, малец. – Карлтон задумчиво затянулся и выпустил большое облако дыма, хотя комната и так уже напоминала поле битвы после взрыва пороховой бочки. Карлтон внимательно вглядывался в дым, будто видел в его кольцах важные знаки.

– Может, нагородить ему ерунды? – предложил Карлтон глубокомысленно.

– Наврать с три короба, сэр? И чего мы этим добьемся, по-вашему?

«Увлекся заразой здесь, в Голландии, – глаза Тоби слезились, – дым ему плохо на голову действует. Недаром наш король написал целый трактат о вреде табака, будто специально для Карлтона! Там так и сказано: американский табак затормаживает сознание и заставляет человека предаваться праздности».

– Я все же полагаю, – Тоби нарочно надрывно закашлялся, – что интерес голландцев денежный. У них ведь всегда есть торговый интерес…

– Не умничай, малец. У меня есть для тебя две новости. Первая: секретарь Арунделя, Верчеллини, сейчас в Антверпене, он написал мне оттуда. Так вот, Верчеллини удалось убедить ван Дейка поступить на службу к нашему королю и переехать в Лондон. Представляешь, ван Дейк согласился!

– Ничего себе! Так быстро. – Тоби стало обидно, что не он устроил столь важное для Британии дело.

– Он правильно решил, молодец, – прокряхтел Карлтон, давясь дымом трубки. – Рубенс всегда будет зажимать ван Дейка, если тот останется в Антверпене. Для нашего короля нанять ван Дейка вместо того, чтобы покупать картины Рубенса, – все равно что получить пару рук вместо пары перчаток. С Рубенсом тяжело иметь дело. Да и дорого. Ведь как он мне написал?

Карлтон взял со стола бумагу и стал читать:

«…Согласно моему обыкновению очень искусный мастер помог мне закончить пейзажи, чтобы картины больше понравились Вашей Милости; даю честное слово, что до остального никто не дотронулся…»

– Нет, не здесь, другое. Вот оно:

«…В итоге нашего обмена Вы доставляете мне древности, чтобы убрать одну комнату, и получаете картины для убранства целого дворца и, сверх того, шпалеры».

– Нахал! Ну и нахал же твой Рубенс, Тоби! – повторил Карлтон. – Это я-то ему отдаю антиков на одну комнату?!

– Почему он вдруг «мой», сэр?

– Ящики для антиков вытребовал, освобождение от пошлины выпросил. Вот делец настоящий, а ты говоришь – голландцы торгаши! Давай сюда список моей коллекции. На, читай вслух!

Тоби зачитал:

«21 большая мраморная фигура, 8 детских фигур, 4 торса, 57 голов средних и 12 маленьких, 17 постаментов, 1 большая и 4 маленькие урны, 4 рельефа, 6 ног, одна рука, один камень с надписями и одна статуэтка св. Себастьяна. Кроме того, 12 бюстов римских императоров».

– Какая у меня была коллекция! Я сам себя ограбил! – стенал Карлтон. – Перепиши список и пошли Рубенсу еще раз, в назидание, чтобы не смел впредь упрекать меня. А теперь вторая новость, специально для тебя, Тоби. Не знаю, как будешь со мной расплачиваться, малец. Я обещал тебе отпуск? Так вот, в Лондоне хотят, чтобы ты сопровождал ван Дейка в Англию и стал там его переводчиком на какое-то время.

Антверпен. Осень 1620 года

Рубенс по утрам ездил верхом – не только по городскому валу, он носился по окрестностям города, под стенами замка Стеен, по холмам, которые местные крестьяне почему-то называли «лунными».

«Сейчас, когда королевский заказ из Парижа у меня в руках и работы столько, что я не знаю, как смогу ее выполнить, Антонис покидает мастерскую, – удрученно раздумывал Рубенс. – Почему англичане так вцепились в него? Это похоже на похищение. Мне обидно? Да, немного, я ведь многому научил его. Антонис, разумеется, не совершает ничего плохого, он молод, ищет свою судьбу, я понимаю его. Вот сейчас, наверное, он уже плывет в Гаагу, где к нему присоединится скучнейший Тоби Мэтью, и оба направятся в Лондон. Но как же это не вовремя, как много работы навалилось, от которой зависит и мое будущее! Если все будет сделано как надо, моя слава в Париже возрастет многократно. Англичане еще будут меня упрашивать приехать в Лондон! Они пожалеют, что предложили это ван Дейку, а не мне. Хотя я бы отказался, наверное».

Кроме отъезда ван Дейка в мастерской происходили другие неприятности.

«Наверное, я совершил ошибку, выгнав Соупмана в тот день, когда они с Ворстерманом подрались, словно простые подмастерья, – думал Рубенс. – Крики и брань звучали отвратительно, все художники растерялись, стояли и смотрели, пришлось самому разнимать граверов. Впервые за много лет в моей мастерской случилась такая драка! Я тоже растерялся, честно говоря, и, выпроводив Соупмана, не только сделал выбор между ними, но и дал понять Ворстерману, что он мне нужен и может позволить себе многое. А как иначе? Он и правда делает свою работу превосходно. Если бы в тот момент Антонис был в мастерской, возможно, драки не случилось бы, ван Дейку всегда каким-то чудом удавалось утихомиривать Ворстермана. Соупман перед уходом рыдал, как ребенок, молил о прощении, говорил, что ему некуда идти. Он трудился у меня шесть лет. Но я простился с Соупманом ради Ворстермана, понимая, что рядом они работать никогда не смогут. Ворстерман принял это как должное, работал себе – он вообще работал очень много, и даже по ночам, и жег уйму свечей… Но мне это нравилось, он делал прекрасные вещи! И что же я узнаю?! Ворстерман позволяет себе говорить, что плачу я ему ничтожно мало, что его бесит, когда я подписываю его эстампы своим именем. Ему, разумеется, напоминали, под чьей крышей он трудится, кто оплачивает материалы, получает заказы и так далее… Ворстерман как раз работал над очень сложной гравюрой «Чудо со статиром». Да, дорого мне обошлось это «чудо». Терпение мое лопнуло, когда мне рассказали, что он любит разглагольствовать о разнице в оплате моей работы и трудов других художников, да еще и подбивает на бунт всю мастерскую. Сволочь!»

Кровь прилила к голове от бешенства, Рубенс поскакал еще быстрее. Он заставил себя думать о французском заказе, представлял сюжеты, в которых можно изобразить Марию Медичи, неугомонную мать Людовика Тринадцатого. Королева-мать заказала в его мастерской серию картин для Люксембургского дворца, работы предполагались огромного размера и призваны были прославлять подвиги ее покойного мужа Генриха IV и ее собственные деяния. Генрих Четвертый, предыдущий король Франции, и его супруга будут изображены в виде Юпитера и Минервы рядом с Аполлоном и Меркурием, окруженные облаками. Напыщенно, красиво, безопасно! Цена заказа – 20 тысяч экю. Рубенс думал о том, что надо обязательно просить часть суммы заранее, а то вдруг потом Мария Медичи опять рассорится с сыном-королем…

Мысли о Ворстермане вернулись, ему снова ударила кровь в виски, и он снова пришпорил коня, разговаривая вслух на ходу:

– Объяснил ведь, что расплачусь с ним, когда будут проданы хотя бы десять экземпляров! Да за одну ночь только свечи и материалы чего стоят! И медь дорогая! Дикарь стал кричать и грозить, что разобьет станок, уничтожит доски, я попросил художников успокоить буяна, пригрозил, что позову стражу… Потом решил, что должен все же попытаться поговорить с ним. Ну, возможно, дать часть денег. Вышел зачем-то к общему столу в тот день, во время обеда. Какие бесы меня притянули туда?! За обедом я для начала решил его укоротить, напомнив судьбу Соупмана, и сказал, что если он будет продолжать так себя вести, то я распрощаюсь и с ним, и очень быстро. Когда я это сказал, то почувствовал, что художники, сидевшие с нами за столом, испугались, а он, выждав миг, прыгнул на меня, стащил с кресла, повалил на пол и начал душить! Огромный медведь! Мы боролись на полу, со стола на нас падала еда и посуда, лилось вино. Я отбивался, потом Птибодэ ударил его по голове – кажется, кубком. Гравера оттащили…

– Он хотел меня убить, представляешь? Меня, который радушно принял его в мастерскую!

Рубенс вдруг понял, что жестикулирует, бросив поводья, и разговаривает не с кем-нибудь, а с Сусанной Фоурмент. До какой же степени он взвинчен, если на прогулке жалуется воображаемой девице, которую видел два раза в жизни!

А ведь он думает о ней слишком часто в эти тревожные дни…

– Мэтр Рубенс! Мэтр, остановитесь, пожалуйста!

Сусанна догоняла его на светлой кобыле. Рубенс осознал вдруг, что каждый день, носясь по Лунным холмам близ города, на самом деле хотел встретить ее.

И вот Сусанна весело гарцевала перед ним.

– Я заметила вас – и припустила изо всех сил! Прямо пустилась вскачь! Но догнать не могла! – Она была разгоряченная, растрепанная, в шелковом зеленом плаще и шляпе под цвет плаща, в легком платье, которое ей очень шло. – Так хотела видеть вас… мне кажется, я сказала что-то не то, когда позировала… и отец мой тоже думает, что я опозорилась.

Рубенс молчал. Как ей объяснишь? Сусанна так молода!

– Вы не хотите со мной разговаривать? Простите меня! Очень прошу.

Он пожал плечами и почувствовал, что улыбается. Было приятно, что она обращается к нему не как к «художнику королей и королю художников», владельцу огромного хозяйства, а как к равному… и по возрасту тоже.

– Я знала, что вы не обиделись, хотя мой отец говорит, что я своей болтовней всегда все порчу! Когда он берет меня на важные встречи, то велит молчать. «Сусанна, – протянула она басом, подражая голосу родителя, – если ты хоть слово скажешь, я тебя побью…» Он так шутит! Придушу, говорит, тебя! – Она весело смеялась. – И с вами я вела себя глупо, потому что сердилась, что корсет давит. Вам не понять, как это странно – лицезреть перед собой человека, который умеет создавать картины. Великие Тициан, Джорджоне – их ведь нет давно, а вы есть! Прямо при мне вы создавали что-то такое, чего раньше в природе не было! Я потом думала об этом… Ведь картины – это просто краски и холст, больше ничего, но под кистью художника рождаются настоящие живые люди и существа, которых мы не видим в обычной жизни. Вы создаете их, оживляете, и это потом остается… Вы не думали об этом?

Рубенс снова улыбнулся и пожал плечами.

– Наверное, я плохо объясняю, но то, что я могу с вами вот так запросто разговаривать – это уже чудо… Простите меня, – опомнилась Сусанна и смутилась.

«Странная. И забавная. Так подскакивает в седле, будто хочет прыгнуть ко мне на руки…»

Гадкая история с Ворстерманом и отъезд ван Дейка – не только это его угнетало, вдруг сообразил Рубенс. Он жалел, что не будет больше вглядываться в черты Сусанны, в ее очаровательное личико маленькой совы…

«Всю жизнь я избегал сильных чувств, потому что знал, что это нерационально…»

Ее запах, что ударил ему в голову в прошлый раз, сейчас смешался с жаром разгоряченного бока кобылы, с запахом земли и прелой травы; набирая силу, аромат становился все более манящим. Рубенс хотел прикоснуться к Сусанне, почувствовать ее тело, маленькое, слабое, с нежнейшей кожей. Это проснувшееся желание делало его счастливым, и он закрыл глаза. А когда он их открыл – мир улыбался, вместе с желанием вернулось ощущение собственной силы, радостное настроение.

– Я должен ехать, Сусанна, – взмахнул рукой Рубенс, резко повернул коня и поскакал. Он хотел сказать ей что-то особенное, но его несло прочь.

Еще можно избежать сладкой ловушки. Еще можно подавить желание, которое, оказывается, ему по-прежнему доступно…

А зачем, собственно, бежать?! Страсть – это проявление Божественной воли! Он никогда не боялся жизни! Ее нельзя бояться, ей надо идти навстречу, иначе она может отомстить.

Рубенс резко остановил коня и оглянулся: Сусанна исчезла.

* * *

Лукас понял: нужно спасать свои работы, спрятать их в надежном месте!

«Никто из трусливых поденщиков мэтра, и тем более он сам, не посмеют обвинить меня в воровстве! Это мои труды, которые жадный Рубенс мне не оплатил. Он даже не дает мне ее подписать! Почему мое имя не может стоять на моей работе? Почему я, Лукас Ворстерман, не имею права подписать свой труд? Кто мне ответит на такой простой и честный вопрос? Получается, я один должен сражаться против несправедливости, которая здесь творится. Понимаю, грешно портить дар, данный мне Богом, ненавистью к человеку. Я не хотел его ненавидеть, не хочу и сейчас. Но я остался совсем один после отъезда Антониса, и я не в силах дольше терпеть унижение. Гравюры мои – рожденные в муках дети! Они вопиют о спасении. Хорошо, я их спрячу. Потом сделаю так, чтобы у людей в Антверпене раскрылись глаза на несправедливость, творимую в доме Рубенса. Чтобы все узнали, что он – обычный человек, который отбирает чужое время, деньги, работу. Славу! Присваивает чужую жизнь. В Гильдии сказали, что не станут вмешиваться в дела мастерской Рубенса. Жалкие трусы! В мэрии и городском совете Антверпена все, ну просто все до одного – или родственники, или друзья моего врага. Он будто вне человеческих законов! Юпитер, тоже мне… вообразил себя всемогущим, а сам… Нет, я совсем не жалею о том, что Антонис привел меня в мастерскую на канале Ваппер. Во-первых, все увидели, что я более талантлив, чем Рубенс, его величество Ничто. Во-вторых, теперь я могу рассказать антверпенцам, как в этом доме обстоят дела на самом деле».

Ему еще предстояло перелезть через забор в саду Рубенса, не выронив листы и формы, прокрасться с неудобной ношей по улице, избегая стражи.

Слава богу, нет дождя!

Накануне Лукас зашел в мастерскую ван Дейка и специально оставил дверь в сад незапертой.

«Антонис больше сюда не придет никогда, поэтому его дом заложат или продадут, и придется мне тогда для своих сокровищ найти новое убежище. Завтра ночью принесу сюда оставшиеся листы, – решил он, бережно раскладывая гравюры на полу в сухом чулане. – Может, Рубенс утром не заметит пропажу в своей мастерской, ведь у меня там осталось одно важное дело, и если все получится, он крепко запомнит меня. Все запомнят! А моя слава расцветет еще больше».

Лукас зажег свечу. На эстампе портрета полководца Лонгваля, уже подписанном Рубенсом, в углу, он нацарапал резцом:

«Это стоило мне забот и лишений, многих ночей бодрствования и великой обиды».

Затем он вышел в сад, поднял лицо к звездам, раскинул руки и стал кружиться, выкрикивая что-то.

Из письма Яна Вилденса брату от 22 сентября 1620 года

«Брат мой Бортоломеус, приветствую тебя и надеюсь скоро обнять. Все здесь, в Антверпене, стало постылым и мрачным. Одному Господу известно, что будет теперь с моей работой у Рубенса, но оставлять его мастерскую, навсегда или на время, не жаль… Мне кажется, Лукас и правда болен, потому что, совершив эту кражу, – а Рубенс кричит на всех углах, что это кража, хотя гравер считает иначе, – на следующий день Лукас явился в мастерскую и снова встал к станку как ни в чем не бывало. Мы надеялись, что таким образом ссора разрешится, они помирятся, как уже случалось прежде. Рубенс тоже пришел и стал наносить рисунок на эскизную доску. Он велел Дель Бо читать вслух по-латыни, кажется, тот читал Аристотеля. Впрочем, никто не успел вникнуть, потому что вдруг кресло под патроном подломилось, и он опрокинулся на спину, упав назад, а согнутые ноги в домашних туфлях оказались вверху. Стыдно признаться, все засмеялись, я тоже. Ворстерман вышел из своего угла и смеялся громче всех, гоготал, как пьяный крестьянин, и приседал, и бил себя по бокам. Конечно, мы кинулись поднимать мэтра, и через какое-то время он встал, но был весь красный и трясся от гнева. Я боялся, честное слово, что его хватит удар. Рубенс решил, что гравер подпилил ножки его любимого кресла. Прав он или нет – судить трудно, потому что затем все произошло быстро, и уже исправить ничего нельзя. Рубенс схватил какой-то нож, шпаги при нем не было, а у Ворстермана в руках оказалась ножка стула. Драки не случилось, потому что мы держали Лукаса вчетвером. Рубенс кричал на весь дом, что его хотят убить, Дель Бо кричал почему-то, что Рубенса уже убили. Прислуга побежала за городской стражей. Вышла какая-то дикая ярмарочная комедия, но никто не смеялся. Это случилось три дня назад, а на следующий день Лукаса Ворстермана посадили в городской карцер. Суд постановил, что он сумасшедший».

Ратуша Антверпена, осень 1620 года

Рубенс вошел в просторный зал магистрата по-хозяйски, и стоявшие у дверей молодые солдаты, увидев красный плащ, небрежно накинутый на плечо, и кончик шпаги, торчащий из-под него, спешно отдали честь, уверенные, что прибыл вельможа из Брюсселя.

– Вы не смогли явиться ко мне, господин Роккокс. И не ответили на письмо. Что ж, вот я, оставив важные дела, пришел сам, – произнес Рубенс недовольно, снял шляпу и сдержанно поклонился.

Бургомистр привстал со стула:

– Слишком много дел, слишком много, – виновато забормотал он.

– Вот, это послание от эрцгерцогини. – Рубенс бросил на стол бумагу. – Вы тоже получили письмо от нее? О моем деле?

«Я же знаю, ты получил». – Рубенс смотрел бургомистру в глаза с вызовом. Роккокс выглядел уставшим, более бледным, чем обычно.

– Получал… где оно… ага. – Роккоксу было скучно вникать в ссоры художников. «Один из учеников Рубенса взбунтовался… даже странно, что это произошло только сейчас. Мэтр хочет раздуть из этой ссоры дело государственной важности, смотрит на меня, как Вильгельм Молчаливый на испанского солдата. Разве он имеет на это право? Разве не приносил я ему хорошие заказы, большие деньги? Как не ко времени вся эта суета», – с тоской думал Роккокс.

– Что будем делать? – продолжал напирать Рубенс, плотно усевшись в кресло перед необъятным столом бургомистра.

«Он действительно лишен всякого такта, наш великий художник». – Роккокс был настроен мрачно.

– Что. Вы. Собираетесь предпринять? – раздельно произнес Рубенс и помахал шляпой в воздухе.

Роккокс постарался ответить спокойно:

– Буйный гравер в карцере для дураков. Его лечат и читают над ним молитвы. Разве не достаточно? Вы теперь в безопасности.

– А если сбежит? Устроит еще одно покушение на мою жизнь? В Брюсселе правильно все поняли, спасибо небесам за мудрых правителей! Вы же прочли, ее высочество эрцгерцогиня дает поручение городскому совету Антверпена и вам: немедленно предоставить для меня стражу! За счет городской казны!

Но Роккокс оставался преступно, по мнению Рубенса, безразличным.

– Он уже две недели на цепи и под охраной, ваш гравер, – повторил бургомистр.

Ему хотелось выпроводить художника и заняться действительно важными делами, он начал терять терпение:

– Чего вы добиваетесь? Чтобы я его выгнал из города? Это невозможно… и несправедливо – суд признал расстройство его ума… мы живем по законам, а не как кому хочется.

Рубенс задумался, потом встрепенулся и встал.

– Я до сих пор передвигаюсь по городу один! По городу, где за порядок отвечаете вы, а этот ужасный человек уже дважды покушался на мою жизнь! – выкрикнул он. – Даже в Париже встревожены, даже ее величество королева-мать обеспокоена!

«Господи, – взмолился Роккокс мысленно, – городская казна нищает, порт бездействует. За три года почти двести богатых семей покинуло Антверпен. Скоро не с кого будет собирать подати! А в это время эрцгерцогиня, старая брюссельская курица, не находит себе других дел, как вникать в капризы и обиды придворного художника. Рубенс снова кричит про своих почитателей королевских кровей, и как же мне надоело его хвастовство! Все мои люди заняты, без устали проверяют грузы и счета, каждый день крики, ссоры, суды из-за конфискации товаров – вот оно, настоящее испытание!»

– Послушайте, господин Рубенс. Этот ваш, э-э-э…

– Злодей Ворстерман! Он собирался убить меня. Это не шутки! И в Париже и Брюсселе правители обеспокоены…

– Ворстерман болен. Мне сказали, он плачет в карцере день и ночь. Его лечат, обливают холодной водой три раза в день, кровопускание делают. Так мне доложили. И я спрошу про… э-э-э… как дела там, да, буду спрашивать каждый день.

Рубенс вплотную подошел к столу Роккокса:

– Дадите охрану для меня или нет? – Он помахал письмом эрцгерцогини перед носом бургомистра.

– Нет, – вздохнул Роккокс, опустив глаза.

«Тоска с художниками, вечно считают, что их дела самые важные на свете», – бургомистр простуженно кашлянул и повторил:

– Не дам, господин Рубенс. Во всяком случае, не сейчас. Вы хорошо знаете, что я вас ценю чрезвычайно, но сейчас нет людей, у меня совсем нет свободных людей для этого.

Рубенс сунул письмо за пазуху, прикоснулся к шляпе, сверкнув перстнями, и вышел не попрощавшись.

Дом Рубенса, осень 1620 года

Изабелла попросила, чтобы муж вернулся к работе над портретом Сусанны. Даниэль Фоурмент, сказала она, спрашивал: будет ли портрет готов к свадьбе? Надо быть внимательнее к родственникам…

– Так ведь у меня французский заказ, огромный, и, сама знаешь, какие сложные дела в мастерской, – проворчал Рубенс.

Но все же назначил время: Сусанна может прийти завтра, прямо с утра, сказал он Изабелле.

Рубенс решил, что возьмет небольшой холст.

Изобразит крупно лицо Сусанны, а фоном пусть будет небо, он напишет его бурным и переменчивым. Не солнечным – и на контрасте тем ярче будет сиять ее лицо под темной бархатной шляпой…

Сусанна на сеансе молчала, опустив глаза.

Рубенса это не волновало: он рисовал нос и губы, обнаружил, что у Сусанны умный и чувственный рот. Очерк рта на редкость красив: губы изогнутые, изящные, верхняя губа призывно приподнята. Рубенс подумал: «Неужели она все еще невинна?» Созерцая эту девушку, он думал только о плотской любви. Яркий румянец, немного слишком яркий, и золото вьющихся волос… краски, играющие на ее лице, увлекли его.

– Как вам Мармотка? – Сусанна вдруг моргнула.

«Поразительные зрачки у нее, огромные, у моей матери были подобные…»

– Кто это?..

– Моя кобыла, вы же ее видели, – протянула Сусанна.

– А!

«Как я мог, – спохватился Рубенс, – знаменитый и успешный человек, усмотреть в ней какие-то достоинства?! Все это нервы из-за отъезда Антониса и выходок Ворстермана. Что только не примерещится от переутомления! Ничего особенного в этой Сусанне нет – глуповатая, избалованная девица, разве что более развязная, чем другие, оттого что выросла в роскоши. Говорят, отец обожает ее».

– Рисунок сегодня закончу, ты иди сейчас. Завтра начну работать маслом, снова приходи в это же время, попозируешь. Думаю, двух раз, ну трех – будет достаточно.

– Можно мне посмотреть?

Сусанна подошла к мольберту. Почему он не уклонился, не отошел, когда она приблизилась? Чем объяснить, что ее близость так его волнует?

В кабинет, хитро улыбаясь, заглянула Клара, любимица, его истинная радость. Диковатая и застенчивая, лицом очень похожая на мать, девочка бросилась не к нему, а к гостье – обняла Сусанну за талию, прильнула.

– Ты моя, моя дорогая, люблю тебя, – повторяла Клара.

Рубенс был поражен: сколько доверчивости в этом ребенке! Какая красивая душа у его дочери! Но когда Сусанна успела подружиться с нею? Клара мечтательно пропела, закрыв глаза:

– Как приятно пахнет от тебя!

– Так мы уже можем пойти играть? – спросила Сусанна у Рубенса, тоже обняв девочку и нежно поглаживая ее тонкие локоны.

– А что ты скажешь про портрет?

– Он лучше, чем я! Честно. Вы даже не можете представить себе, что я чувствую, когда смотрю на него. – Вдруг Сусанна потянулась поверх головы Клары и погладила его по руке.

Рубенсу показалось, будто ему двадцать и впервые привлекательная девушка прикоснулась к нему – так нервно отреагировала его кожа, да нет, не только кожа, все тело!

Когда Клара и Сусанна вышли, он еще поработал с портретом: рассматривал, что-то подправлял, добавил цвет…

Из сада слышались голоса и смех. Ему страстно, неистово хотелось жить.

На следующее утро Изабелла собралась к мессе. Было праздничное воскресенье, он тоже должен был пойти, но внезапно решил, что вместо мессы отправится прокатиться верхом. Оставив Изабеллу в недоумении, он поручил Птибодэ сопровождать ее и детей, а сам понесся за город. А там вдруг стал гадать: из каких ворот может выехать из города Сусанна на своей кобыле… как ее там? Кобыле Мармотке… Решил, что скорее всего из южных, – и опомнился, когда поймал себя на том, что уже три раза подъезжал к этим воротам.

Он встретил на пути многих знакомых, которые тоже почему-то не пошли на мессу, а устремились по разным делам или, как и он, скакали в свое удовольствие верхом. Пришлось объяснять кое-кому, почему он здесь, хотя это было совершенно не их дело. В конце концов он заставил себя поехать в дальнюю рощу у реки, за замком Стеен. В голову лезли цитаты из древних о том, что стареет тот, у кого нет смысла в жизни и дела своего нет; что человек, который всегда идет вперед и пребывает в бодром расположении духа, будет молодым долго, может прожить сто лет или дольше…

Но потом вспомнилось другое: «В старости любовь – это порок», – изрек какой-то дурак. Или вот еще Плавт заметил, не слишком мудро: «Плохая штука старость». Но ему далеко до старости… Просто его словно молния поразила вчера, когда Сусанна оказалась рядом с Кларой. Его дочь – ребенок, ему все еще кажется, что она недавно начала разговаривать. Сусанна тоже почти дитя, но в ней он уже видит молодую женщину; да она и правда вот-вот станет супругой, вспомнил он, ее свадьба скоро…

А когда?

Он остановил коня: когда это должно случиться? Через несколько недель? Или дней? Рубенс точно не помнил. Это и не важно – правильно было бы отвлечься и перестать думать о Сусанне, потому что это слишком глупо. Кстати, надо сказать Изабелле, чтобы купила у аптекаря душистой воды, говорят, ароматические составы полезны для здоровья, защищают от эпидемий. Еще они хороши для освежения супружеских чувств, не только ведь куртизанки могут ими обливаться…

Глупости, он вовсе не хотел снова встретить на Лунных холмах Сусанну! Просто придумывал, как лучше привести рассудок в норму, и верное решение таково: он поедет в Париж как можно скорее, надо завтра же попросить паспорт у бургомистра, нет, лучше сегодня!

Рубенс не привык откладывать дела.

В Париже он встретится и с казначеем Марии Медичи, надо поторопиться: Фабри де Пейреск написал, что король уже выделил матери деньги на украшение Люксембургского дворца, надо суметь получить свою долю, пока они снова не рассорились. Заодно показать королеве-матери несколько готовых эскизов, чтобы не рисковать, не работать напрасно. Кстати, к Пейреску есть важный разговор – о коллекции Карлтона. Надо продолжить распечатывать и систематизировать коллекцию, полученную из Гааги, а Пейреск может посоветовать: как лучше расставить их, в каком порядке расставить, чтобы эти чудесные вещи привнесли еще большую гармонию в его жизнь.

Когда он вернулся с прогулки в город, на улицах было многолюдно, одни возвращались с мессы, другие шли с рынка. Неподалеку от дома Рубенс встретил Изабеллу с детьми и семейство Фоурмент: отец Даниэль, сын Даниэль-младший, свояк Изабеллы с семьей, младшие дети, трое или четверо. И Сусанна под руку с женихом. Румяная, в богатом платье, она первая заметила Рубенса и даже побежала ему навстречу. За ней бросилась его дочка Клара. Сусанна споткнулась на бегу, чуть не упала и, смеясь, протянула девочке руку – они вместе встретили его. Взрослые, в том числе жених, Дель Монте, стояли и улыбались, любуясь девочками. Рубенс посадил дочь перед собой в седло, а Сусанна пошла рядом, будто вела его коня за стремя. Жених следил за ней влюбленными глазами – Рубенс заметил это и вдруг подумал, что жизнь проходит, он все же постарел…

– Скоро и ваша Клара станет невестой, – радушно приветствовал его Фоурмент-старший. – Будете ждать внуков, дорогой мэтр, и радоваться им, как лучшему дару жизни.

«Говорил бы только о себе!» – подумал Рубенс раздраженно, кисло улыбнулся в ответ и ускакал с дочерью домой, сославшись на неотложные дела.

На следующее утро Сусанна пришла раньше назначенного времени, вела себя скромно и выглядела притихшей. Рубенс чувствовал, что его мнимая лихорадка влюбленности полностью прошла. Наверное, думал он уже спокойно, вспышки страсти в организме накапливаются и время от времени беспокоят мужчину, здорового и слишком давно женатого. В Париже, решил он, можно будет позволить себе общение со свежей, но проверенной девушкой. От такого решения Рубенс пришел в хорошее расположение духа, работал быстро, не задумываясь о модели, и ему удалось за утро сделать подмалевок на холсте: набросать композицию портрета и наметить, уже красками, овал лица, расставить цветовые акценты.

– Позировать больше не надо, Сусанна, – сказал он. – Закончу моделло без тебя, и, возможно, к свадьбе… Когда она, кстати?

– Через две недели, разве Изабелла вам не напоминала? Вы будете самыми почетными гостями.

Рубенс не любил свадьбы, впрочем, как и другие семейные праздники. А эта свадьба почти не имеет отношения к его семье! Так что он не собирается тратить свое время. Как бы он мог достичь столь многого, если бы ходил везде, куда приглашают?..

– В это время я буду в Париже. Мария Медичи просит приехать, да и молодой король Луи собрался заказать мне эскизы гобеленов.

– О… – расстроилась Сусанна, но тут же протянула восхищенно: – Конечно, вас ждет королева и даже король Франции, а тут мы, обычные люди. Я понимаю. Вы – Мэтр.

– Разумеется, – подтвердил он с холодной улыбкой, – монархи нуждаются во мне. Прощай, неизвестно, когда теперь увидимся… может, и никогда. Желаю тебе и твоему жениху… как его?

– Раймонд дель Монте, – прошелестела Сусанна еле слышно.

– Всего наилучшего.

Рубенс встал, показывая, что сеанс окончен, а его время дорого.

На лице Сусанны ничего не отразилось, она смотрела расширенными зрачками куда-то в сторону. Вдруг глаза ее закатились, голова запрокинулась, и она начала медленно оседать, неестественно задрав плечо.

Рубенс бросился к ней.

– Изабелла! Изабелла! – кричал он, как ему казалось, на весь дом, но получалось почти шепотом. – Скорее сюда! Уксус дай, что ли!

Он приложил пальцы к шее девушки, не смог найти пульс, обхватил безвольную шею, ухо приложил к груди, но от волнения ничего не слышал. Тогда Рубенс рывком ослабил ей корсет, поднял Сусанну на руки:

– Да кто-нибудь, помогите же мне!

Шляпа Сусанны оказалась на полу, Рубенс наступил на нее, постоял в растерянности и стал очень медленно, осторожно спускаться по лестнице. Шпильки падали по одной с глухим звуком, волосы девушки свешивались до пола, оказалось, что они очень длинные…

Куртизанка в Риме, рожденная в Венеции, в которую был влюблен Филипп, благоухала, как цветок тюльпанового дерева, она была женщиной жадной и, пожалуй, неумной, да нет же – она была глупа и вульгарна до крайности! Но искусство любви почитала, была одарена в нем безмерно. Куртизанка из двух братьев предпочла младшего – его, Пьетро Паоло, она выбрала его, и он был счастлив какое-то время. Если сейчас, спустя двадцать с лишним лет, римские любовные страсти кажутся трогательными и смешными, то тогда история поссорила их, брат страшно страдал, даром что философ-стоик. А я, вспомнил Рубенс, носил при себе ее платок и ночью засыпал с ним, поэтому помню запах, однако не помню имени куртизанки. Она любила музыку, в ее палаццо часто играли музыканты, мы веселились невероятно, много пили вина по молодости… Сусанна тоже говорила мне о музыке… только – что она говорила?

– Иза, взгляни! – Он шагнул в кухню с Сусанной на руках, жена изумленно подняла голову от стола и вскочила, табурет громко заскрежетал по каменному полу и с грохотом опрокинулся.

– Ей стало плохо, да, прямо у меня в кабинете, я не знал, что делать, звал тебя! Ты что, не слышала?! Птибодэ, сюда!

Жена, кухонная прислуга, Птибодэ – никто не сказал ни слова и не приблизился к нему. Рубенсу происходящее казалось бессмысленным, увиденным во сне, в котором он стоял посреди городской площади с бездыханной женщиной на руках и никто не хотел иметь с ним дело, даже близкие стыдились подойти…

С ноги Сусанны на пол со стуком упал нарядный башмак; все молча смотрели на ее необутую ногу, на расшнурованный корсет и рассыпавшиеся волосы.

Лондон, Йоркхауз, дворец маркиза Бэкингема, осень 1620 года

– Лорд-канцлер Британского королевства, барон Веруламский, виконт Сент-Олбанский, сэр Фрэнсис Бэкон! – объявил слуга, изобразив сложный пируэт: он готовился к участию в королевском балете-маске.

– Молодец, получается у тебя, хорошо подпрыгиваешь! Можешь идти, – похвалил его хозяин.

Маркиз Бэкингем, лорд-адмирал Англии, ел грушу и как раз читал «Новый органон», недавно присланный ему Бэконом.

– Пытаюсь вникать, но трудно, – пожаловался маркиз вместо приветствия.

– Главное, ты стараешься, дорогой мальчик. Здорова ли леди Кэтрин?

– Толстеет, слава провидению.

– Король Яков ждет появления ваших детей, как собственных внуков. – Сэр Фрэнсис уселся в кресло, с видимым удовольствием вытянул ноги. – Кто бы ни родился, девочка или мальчик, его величество будет счастлив.

– Да, так он говорит. – Ясная улыбка осветила лицо «Стини» – так называл Бэкингема старый король Яков. Король-поэт и покровитель поэтов, Яков Стюарт сравнивал красоту своего любимца с обликом святого Стефана, чье лицо в Писании называли ликом ангела небесного.

– Мой Джордж, давай вернемся к тому, о чем начали разговор утром. То, что будет случаться хорошего в государстве, все наши успехи…

– Припишут королю. Или вам, как его мудрому советнику, – легко рассмеялся Бэкингем, – вы уже это говорили.

– Да, вот мне, например. А за все неудачи отвечать будешь ты, мой Джордж.

– Я ведь безродный выскочка, незаслуженно любимый фортуной. – Бэкингем состроил злодейскую физиономию. – У меня с ней страстный роман, который всех бесит. Что поделаешь: влюблена она в меня!

– Безмерно фортуна в тебя влюблена, верно. Никто, кроме нас с тобой, не может объяснить твое чудесное восхождение. И никто не узнает.

– Конечно, сэр Фрэнсис. Хотите грушу? Из Сицилии, там лучшие груши. На обед их подадут в вине, с медом и корицей. – Бэкингем знал, что его наставник с утра прошел долгий путь пешком для поддержания здоровья и обретения ясности мысли и наверняка голоден.

– Спасибо. – Бэкон взял с блюда крупную грушу. – Мы много раз говорили: одобрение или ненависть парламента, а тем более народа – это преходяще, очень неустойчиво и мимолетно. Совершенно не имеет значения, в сущности, любят они тебя или ненавидят. Разумеется, их гнев в случае неудач или лишений падет на тебя, Джордж, ты самая видная фигура. Но в таком случае, как мы тоже не раз обсуждали с тобой и его величеством, чтобы не допустить больших волнений, я сам выйду к ним и подставлю свою седую голову. Ее не отрубят, полагаю…

– Этого еще не хватало, сэр Фрэнсис. Ваша голова – сокровище Англии, надеюсь, это понимают даже ослы в парламенте.

– Ну, до конца уверенным быть нельзя – из-за той же фортуны, но тоже надеюсь, что в моем случае дело ограничится тюрьмой или заключением в замке. Знаешь, мой Джордж, я мечтаю иногда отойти от государственных дел, чтобы все оставили меня в покое! Чтобы мне дали чистую комнату, приносили еду два раза в день и сразу удалялись. Еще мне нужно где-то гулять, обдумывая новые страницы своего труда, а в остальном я готов к заключению и даже желал бы его…

– Не нравится мне, когда вы так говорите, – посерьезнел Бэкингем.

– Тоже не имеет значения, что тебе нравится или что хотел бы я, а тем более наш парламент. Важно одно: чтобы мы с тобой заложили такой фундамент здания, вернее, укрепили этот фундамент, заложенный нашей матерью и повелительницей Елизаветой, чтобы здание нашего государства стояло века и становилось все сильнее… Древо Великой Британии! Оно уже растет и прирастает территориями… хотя территории – не только сила, но и большая забота и опасность. На нас обоих… или на нас троих – вместе с королем, возложена высокая ответственность за то, чтобы древо Британии стало наисильнейшим на ближайшие пять сотен лет.

– Почему на такой срок?

– Есть определенные законы, периоды развития. Все на свете рождается, растет, видоизменяется, разрушаясь, а затем возрождается в новом виде, в ином месте. Этруски, например, зная об этих периодах, точно понимали – когда строить, когда разрушать. И когда – исчезать. Мой дорогой Джордж, сейчас я расскажу тебе совершенно новую историю. Готов слушать?

– Если не позовет его величество.

– Давай сдвинем кресла ближе. Скажу сейчас немного, самое важное. Повторюсь: государства, как все в земной природе, рождаются и умирают, оставляя некий слой, так называемый слой культуры – для взращивания других государств-колыбелей. Значимые государства не есть достижение одной нации. Их наследие – культуру, разумное законотворчество, искусство – человечество использует в разных точках земли. Именно поэтому нации, народности, что мы с тобой часто обсуждали, – временная условность, задуманная скорее всего для того, чтобы разделить нас наподобие соревнующихся отрядов. Мы – словно разные линии одного узора. Но самые ценные плоды этих условных состязаний могут быть впоследствии доступны большей части людей планеты. Очень яркий пример в этом смысле – Шекспир. Сформулировано и записано все это было в Британии, у нас, пусть даже разными людьми, но все издано и подано под именем «Шекспир»…

– Вам известно, кто это все написал?

– Разумеется, мой Джордж. Не отвлекайся, это не важно, уверяю тебя! Вопрос авторства – мелкий человеческий вопрос, больше ничего. Так вот: пьесы Шекспира в ближайшие пять сотен лет будут переведены на многие языки, их будут ставить в столицах, во всех провинциях, в какой-то момент людям покажется, что весь театр – это только Шекспир. Люди театра и зрители сами не будут понимать, почему это так. Хотя и античные пьесы будут продолжать инсценировать, но не столь часто…

– Но почему именно Шекспир станет таким важным для людей будущего, а не Бен Джонсон или проповеди Джона Донна? Они хороши, между прочим! – усомнился Бэкингем.

– Потому что в этих пьесах заложены в прямом, а также зашифрованном виде нравственные правила и модели поведения, разумные и развивающие как раз для этого периода жизни людей.

– А потом, спустя пятьсот лет, что – Шекспира больше не будут ставить в театрах?

– Не думай об этом! Потом манера выражения эмоций, речь, а значит, правила жизни и общения сильно изменятся. Мы не будем заглядывать так далеко, наша главная задача – выстроить сильную Британию на тот срок, что я тебе назвал. Как я уже говорил, от предыдущих «гнезд цивилизации» для построения последующих великих зданий остаются, как надежные камни для фундамента, различные ценности; назовем их проверенным строительным материалом. В основном они передаются в трех видах: в произведениях искусства – литература, театр, музыка, архитектура, рисунки и картины. Второе – законы общества, то есть методы установления порядка в государствах; римское право, например, будет служить людям еще долго. Наконец – третье. Есть знаки, символы и связанные с ними особые предметы; этот инструментарий доступен только посвященным, поскольку представляет собой мощное орудие воздействия. Об одном таком предмете я тебе и расскажу кое-что, чтобы ты мог мне помогать. Именно сейчас мы с тобой должны предпринять все возможное, чтобы найти его. Ради будущей Британии мы должны выиграть состязание с другими государствами! А для этого следует завладеть важнейшим артефактом. А затем с его помощью заложить крепкий фундамент нашей империи.

Лондон, ноябрь 1620 года

Больше недели Тоби Мэтью водил ван Дейка по Лондону. Они побывали в гостях у родителей Тоби, затем их пригласили на бал в королевский дворец, где веселилась разряженная толпа, подавали изысканные яства и показывали балеты-маски. Старый король Яков удостоил ван Дейка ласковой беседы и даже сказал, что помнит: фламандскому живописцу («такому красивому юноше с изящными манерами!») пожаловано звание придворного живописца с жалованьем 100 фунтов в год.

Потом четыре дня ничего не происходило – ровным счетом ничего, кроме отвратительной погоды; только принесли записку за подписью лорда Бэкона, в коей канцлер повелевал ему, Тоби Мэтью, учить Антониса ван Дейка итальянскому языку. Тоби стал беспокоиться, что о них забыли: ведь пока так и не прояснилось, где именно и каким образом художник из Антверпена может служить королю Англии.

Наконец, разряженный слуга – его костюм был украшен доброй дюжиной бантов, а сам он забавно подпрыгивал – принес Тоби другую записку, от маркиза Бэкингема. Тот приглашал их к полудню на следующий день к себе. Тоби не спал ночью, волновался: что он будет говорить, что ему следует надеть и как себя вести в обществе Бэкингема?!

Тоби слышал о нраве любимца короля много разного, неприятного в том числе, и был удивлен приветливыми манерами всесильного маркиза; тот оказался веселым и любезным человеком. Бэкингем попросил ван Дейка немедленно приступить к работе над большим семейным портретом, где маркиз должен был быть изображен со своей супругой, леди Кэтрин Мэннерс, и с любимой охотничьей собакой. Маркиз хотел, чтобы художник написал их с женой в полный рост в античных костюмах Адониса и Афродиты, то есть без одежды, в жизнерадостном итальянском стиле. Он объяснил, что это должен быть портрет, прославляющий их союз и свадьбу, которая состоялась полгода назад в мае. Сейчас леди Кэтрин беременна, живот заметен… Но Антонис со свойственной ему легкостью согласился и сказал, что беременность и живот ему нисколько не помешают изобразить леди Кэтрин в образе богини любви. Антонис в тот же день сделал наброски лица Бэкингема углем на бумаге. Тоби переводил их беседу, а потом опозорился – уснул на стуле. Когда его разбудили – слуга издевательски кукарекнул ему в ухо, все хохотали, – Бэкингем пригласил их обедать.

Тоби никогда не присутствовал на таком необычном пиршестве; огромный стол был украшен исключительно белыми цветами, да так обильно, что свободного места на столе не оставалось. Благоухание, правда, как показалось Тоби, было одуряющим, у него заболела голова. Но зато он наелся до отвала всякого разного вкусного и диковинного; и смеялся тоже много, потому что во время обеда в зале разыгрывались смешные сцены; а еще к каждой перемене блюд игралась своя музыкальная пьеса. Потом сам Бэкингем выступил в балете, держался серьезно и двигался изящно, гости не могли оторвать от него глаз, искренне восхищаясь маркизом…

Вскоре ван Дейк рассказал Тоби, что Бэкингем в первый же день работы подарил ему несколько золотых монет и предложил переехать из постоялого двора во дворец графа Арунделя, поскольку граф и его супруга в данное время находятся в Италии.

Следующие несколько недель были самыми приятными в жизни Тоби: он тоже жил в замке Арунделя и учил Антониса английскому и итальянскому. Дела с английским шли особенно быстро, потому что почти каждый день они ходили к Бэкингему и болтали там с маркизом, пока Антонис писал картину.

Бэкингем был старше их обоих всего на семь лет, но сколько смог успеть за свою жизнь!

«Из жалкого сына конюха стал вторым человеком в Британии, что бы там ни болтали… – мысленно рассуждал Тоби. – Конечно, можно считать, что Бэкингему все досталось за счет красивой внешности и веселого нрава, столь милых королю… Но в этом человеке явно воплотились необычайная сила и сокрушительная обольстительность, действующая и на женщин, и на мужчин. Знает латынь и французский – в юности его мамаша собрала денег и отправила сынка в Париж пообтесаться. И вот результат: маркиз лучше всех танцует и играет в мяч, любит стихи, особенно – стихи короля Якова, конечно, которые он цитирует весьма уместно, понимает музыку и покровительствует музыкантам. Еще Бэкингем собирает картины и скульптуры: хочет превратить свой дворец в собрание самых редких и ценных произведений. В общем, богато одаренный человек, ничего не скажешь, и совсем не злой. А смотреть на него и на его костюмы действительно – сплошное удовольствие!»

В просторном старомодном дворце Арунделя отказа им ни в чем не было, слуги бросались исполнять любое желание молодых людей, их было даже слишком много. Такая жизнь была непривычной для Тоби, но ему понравилось: он представлял себя вельможей в услужении у блестящего принца. А Антонис, как и подобает принцу, тратил много времени и средств на наряды, выезд и прочую роскошь. Но, несмотря на явную любовь к удовольствиям и тщеславную заботу о своей внешности, характер у Антониса был приятный и простой, поэтому они с Тоби подружились.

Только спустя недели две такой беззаботной жизни на сеансы позирования к Бэмингему зачем-то стал приходить лорд-канцлер Фрэнсис Бэкон, а его Тоби боялся. Если Бэкингем разрешал сидеть в его присутствии, то с приходом канцлера Тоби приходилось вставать за спинку кресла сэра Фрэнсиса и переводить. Вскоре Бэкон объявил, что уже вполне сносно понимает Антониса и может обходиться без услуг Тоби, и вообще – Тоби скоро может вернуться в Гаагу, продолжить свою службу секретарем Дэдли Карлтона. «Но не уезжай прежде, чем я расспрошу тебя о важных делах», – добавил лорд-канцлер строго.

Конечно, Тоби и раньше понимал, что веселое пребывание в Лондоне быстро закончится, но все же затосковал. В Гааге нет ни пиров с балами, ни нарядных девушек… Сиди там, глотай дым трубки Карлтона да любуйся на пресных гаагских депутатов: все как один в одинаковых кафтанах и с постными физиономиями, похожие на стаю ворон; еще скучнее наблюдать трудолюбивых голландских кумушек в чепцах, даже никогда не видно, какого цвета у них волосы. Никак нельзя Гаагу сравнить с Лондоном!

А вот Антонису повезло: он поедет в прекрасную Италию. «И зачем только я так быстро научил ван Дейка итальянскому, – сокрушался Тоби, – лучше бы меня послали переводчиком вместе с ним».

Лондон, Йоркхауз, ноябрь 1620 года

Лорд-канцлер Бэкон объявил ван Дейку, что будет говорить с ним в присутствии маркиза Бэкингема.

Сначала обсудили работу художника: Бэкон сказал, что сам король изъявил желание взглянуть на портрет. Антонис разволновался и объявил, что в таком случае ему надо еще хотя бы неделю поработать над картиной. Но Бэкон ответил, что, на его взгляд, все и так уже хорошо, а для Антониса есть более важное поручение.

– Вы отправляетесь в Италию. Полностью за наш счет.

– Но ведь я еще не написал портрет его величества, да и портрет милорда Бэкингема с леди Кэтрин не закончен, – удивился художник.

– Года два или три проведете в Италии. – Лорд Бэкон не обратил внимания на реплику ван Дейка. – Там послужите королю еще лучше, чем здесь, в Лондоне.

– Я должен уведомить вас, что у меня больной отец в Антверпене! И другие важные дела, ведь я уезжал в спешке. – Антонис растерялся.

– Вы можете заехать в родной город, если захотите, и оттуда отправитесь дальше, в Италию.

Бэкингем слушал, задумчиво разглядывая свои ухоженные ногти. Художник прежде не видел маркиза таким тихим.

– Его величество хотел мне заказать портреты… я мечтал, – повторил Антонис, с трудом подбирая английские слова и сильно их коверкая.

Бэкон со значением взглянул на маркиза и продолжил:

– Вы сможете за наш счет путешествовать, изучать работы лучших художников Италии, учиться у них, хоть вы и сейчас превосходный живописец. Но главное другое! Вы с графиней Арундель будете ездить по городам Италии, знакомиться с антикварами и собирателями древностей. Поскольку вы художник и блестящий молодой человек, ваши визиты к этим людям будут всеми восприниматься естественно. Я дам вам список антиков, которые нас интересуют, – будьте внимательны и по возможности покупайте все, что похоже на эти предметы. Прочтите сейчас. Такой же список есть у графини, но вы не должны обсуждать с ней это. Просто посылайте мне письма: описывайте все, что увидите или купите, пишите обо всех коллекциях, о которых вам расскажут или которые вам покажут. Средств у вас будет достаточно… Оставшееся время, которое вы проведете в Лондоне перед отъездом, следует использовать для того, чтобы изучить шифр, на котором вы будете писать мне послания. Обучать вас шифру я буду сам.

Ван Дейк был напуган, особенно сильное впечатление на него произвело кроткое безмолвие Бэкингема.

– Еще у меня к вам такая просьба, господин ван Дейк. Когда в скором времени окажетесь в Антверпене, пришлите мне список античных редкостей, которые господин Рубенс получил от нашего посланника в Гааге, сэра Дэдли Карлтона. Вы уже видели эту коллекцию?

– Нет, насколько я знаю, когда я уезжал, она еще стояла нераспакованной в доме мэтра.

После того как ван Дейк ушел, Бэкон и маркиз какое-то время молчали.

– Идея ваша хороша, лорд Бэкон: зачем нам дразнить короля частым появлением при дворе такого красавца?

– Я думал и об этом, конечно, хоть это и не главное. Нам важнее, чтобы он помог в поиске зеркала. Не нравятся мне в последнее время письма Арунделя: кажется, с головой у него становится все хуже. Зная историю его предков, понимаешь, что состояние его разума всегда в опасности…

– Вы не скажете ван Дейку о зеркале?

– Нет. Чем меньше людей знает, что именно мы ищем на самом деле, тем лучше. Не хочу подвергать ни искушению, ни риску жизнь и разум одаренного человека. Пусть аккуратно описывает ценности, которые увидит, этого достаточно.

Антверпен, карцер, декабрь 1620 года

Маленькие помещения в городской стене Антверпена, похожие на норы, были закрыты решетками. Там держали тех, кого считали душевнобольными. Человек внутри вынужден был стоять согнувшись или на коленях. Он все время был на виду.

Дождливым промозглым днем рядом со стеной никого не было, за решеткой виднелась огромная всклокоченная голова; заключенный постанывал, иногда даже взвизгивал – то ли в бреду, то ли во сне.

«Я животное, все люди животные, конечно, однако я сейчас больше, чем другие… Поэтому счастлив, ведь только животные бывают свободными изредка, а человек совсем никогда. Когда я пою, возвращается восторг, но пою я все реже, больше всего мне хочется спать. Но если я плачу, то потому, что не знал раньше, как это хорошо, приятно – не двигаться. Спать и петь, когда не спишь. Самое странное, новое и прекрасное – вовсе не хочется работать. Раньше я думал, что должен работать, чтобы быть счастливым. Не надо! Есть, петь и спать! Я бы спал больше, если бы не мучила боль в спине и не приходил священник… он молится здесь, не поднимая глаз, не называя по имени, он боится меня, я чувствую. А у меня оно было – имя? Имя было?! Мальчишки злые и опасные, да! Однако достать они меня не смогут… Зачем опять стражники?»

– Лукас! Лукас Ворстерман! Ты узнаешь меня? Я Антонис, твой друг!

Лохматый человек за решеткой медленно открыл глаза:

– Разве есть в Антверпене еще один такой нарядный петух, как Антонис – мой друг? Перьев у тебя прибавилось. Люди добрые, петух склевал лисичку! Помогите!

– Слава богу, Лукас, ты можешь шутить. – Антонис протянул руку к решетке, попытался просунуть ее внутрь. – Дай руку, дай мне руку. Что ты? Ну не плачь, пожалуйста, не надо!

– Отойди, не трогай меня… я грязный. Тебе ведь противно. – Рыжие волосы Лукаса нависли над лицом, руки с ногтями, обкусанными до крови, он убрал за спину, выгнувшись.

– Ты упрямый дурак… Я возьму тебя с собой, Лукас! Мы вдвоем уедем отсюда. – Антонис отвернулся, чтобы не показать, как он напуган. – Э-эй, слышишь меня? Рыжий Лукас?

– Нет, – твердо и спокойно произнес Ворстерман. – Мне надо остаться здесь, я стану частью города, буду жить в его стенах, в его камнях и грязи, научусь понимать его мысли. Которые ты никогда не поймешь! Уходи, Антонис, не мешай мне спать и слушать город… Это так нужно! Это так правильно! Лучше, чем плодить никому не нужные картинки для дураков. Стать прекрасным городом, Антонис, который будет жить долго-долго! Я мечтаю об этом, и здесь ничто не отвлекает меня от прекрасных видений. Город – это как море, а подлинное искусство – умереть в его стенах, стать им самим!

– Рыжий упрямец, ты нужен мне…

Ван Дейк едва сдерживался, чтобы не заплакать… Не прошло и недели, а бургомистр Роккокс выдал Лукасу Ворстерману паспорт:

«Всем и каждому, кто прочтет или услышит (как читают) настоящий документ, бургомистр и магистрат города Антверпена желают счастия и благополучия. Мы даем обет и сим подтверждаем, что в нашем городе и округе по благому промыслу Божьему можно дышать здоровым воздухом и что здесь не свирепствует ни чума, ни какая-либо иная заразная болезнь… и т.д.»

Сэр Дэдли Карлтон по просьбе Тоби Мэтью и ван Дейка написал Ворстерману рекомендательные письма для лондонского двора и помог граверу сесть на корабль. С января 1621 года Лукас Ворстерман жил в Лондоне и делал эстампы с картин ван Дейка. Он достиг высокого мастерства в своем искусстве: на портретах видно мерцание шелка и заметны ворсинки бархата, на гравюрах Ворстермана с пейзажных картин природа оживает и дышит…

Антверпен, дом Рубенса, весна 1621 года

Управиться в Париже с делами быстрее, чем за два месяца, не получилось, хотя Рубенс рвался домой: перед его отъездом заболела одиннадцатилетняя Клара, и он сильно тревожился. Вернувшись в Антверпен, Рубенс нашел дочь и жену исхудавшими, однако они обе, как и сыновья, были здоровы. Петер Пауль был счастлив, что дочь снова бегает по дому.

Впечатлений от поездки было много, и не только приятные. Рубенсу пришлось на себе испытать злоязычие французов: когда королева рассматривала эскизы, ее свита изощрялась в остроумии. Прозвучали ехидные шутки, что, мол, античные боги и богини, изображенные на его эскизах, да и путти-ангелочки тоже, получились такие толстые, что вряд ли смогут удержаться на облаках – непременно свалятся, скорее всего на голову художника. Эти же профаны, не умея представить будущую картину, рассматривая эскиз, посмели обсуждать композицию и цвет, что довело Рубенса до приступа ярости. Он не все понимал в их быстрой болтовне, но интонацию и то, что над ним насмехались, понял прекрасно. Николя Пейреск, библиотекарь короля Людовика, объяснил ему, что при французском дворе всегда так: высшей доблестью считается громко сказать гадость, особенно стараются перещеголять друг друга в обсуждении предметов и событий, о которых не имеют понятия. Во дворце инфанты в Брюсселе Рубенс привык, что придворные обращаются к нему с почтением, а здесь разряженные бездельники, недовольные тем, что королева-мать выбрала художника-иностранца, не собирались проявлять уважение к чужому труду. Но все же – с некоторыми, довольно-таки нелепыми, по его мнению, оговорками – эскизы были приняты королевой-матерью. Ее сын, король Людовик XIII, через приближенных подтвердил, что заказывает Рубенсу эскизы огромных гобеленов; миссия договориться об их дальнейшем изготовлении во Фландрии возлагается на Рубенса. В Париже у Рубенса не было ни одного спокойного дня, он устал, да еще и нервничал, что не удалось получить аванс от королевы-матери.

«Вот и работай с монархами, – сетовал Рубенс, – шумиха большая, а толку немного; надо, конечно, пытаться трясти казначеев, но они люди скользкие и хитрые».

Пришлось покинуть Париж с пустым кошельком, хотя Николя Пейреск обещал продолжить хлопоты после отъезда друга. Пейреск был любимым корреспондентом Рубенса, его другом и поддержкой в чужой столице; в Париже они встречались почти каждый день, Пейреск показывал новые античные монеты своей коллекции. Однако Рубенс не рассказал ему о своем последнем приобретении – собрании древностей Дэдли Карлтона. Отчего-то ему не захотелось сейчас обсуждать свои новые сокровища.

Спустя месяц пребывания в Париже Рубенс решил начать работать и попросил прислать ему натурщиц. Пришли две сестры-прачки, он собирался порисовать этих крепкотелых девушек, внешне схожих с королевой-матерью в молодости. Ему намекнули, что сестры не прочь оказывать и другие услуги, но девы показались ему глупыми и хитрыми, их хихиканье было весьма противным, а ногти не вычищены. Так что рисовал он их только два раза, а любезничать с ними не стал.

Заказ Марии Медичи требовал новых материалов и больших трат. По дороге в Антверпен Рубенс заехал в селение, где всегда заказывал подрамники, доски для эскизов и мольберты. Материалы для работы прибыли на двух подводах, Птибодэ несколько дней разбирал эту гору: банки с белилами, бутыли с пигментами, кожаные мешочки с красками, бутыли со скипидаром. Холста было закуплено столько, что хватило бы для парусов всего английского флота. В Антверпене после его приезда в мастерскую пришли столяры, чтобы сколотить подрамники для натяжки больших холстов, еще предстояло собрать мольберты. Целую неделю столяры стучали и строгали под присмотром Рубенса.

Пришлось нанять и новых учеников, и пригласить всех опытных художников, с которыми обычно сотрудничал: Яна Брейгеля и Снайдерса, Пауля де Воса, Лукаса ван Юдена и Яна Вилденса. Эскизы, привезенные из Франции, и новые эскизы были расставлены вдоль стен. Рядом с каждым эскизом установили мольберт, укрепили холсты на подрамниках. Сначала ученики переносили рисунок с доски на холст – Рубенс сам следил за этим, исправлял, учил. Потом более опытные художники начинали прописывать многофигурные композиции и фон. Иногда Рубенс уединялся в кабинете, чтобы написать письмо или сделать набросок к новому эскизу, но чаще он работал в общей мастерской целыми днями. Времени на антики не было совсем, статуи и бюсты так и стояли в большой закрытой комнате. Работа выматывала, но Рубенс был рад этому, потому что верил: несмотря на трудности, королевские заказы принесут ему новую славу!

В его отсутствие в Антверпен заезжал ван Дейк: он приходил к ним в дом, виделся с Изабеллой. Рубенс все еще не мог без досады думать о том, что громоздкую работу придется выполнять без Антониса; раньше он мог вполне положиться на вкус и талант этого ученика, а теперь – только на себя. Передавали также, что Лукас Ворстерман уехал в Лондон, но об этом Рубенс сожалел меньше всего.

Портрет Сусанны Фоурмент отдали заказчику, но Изабелла из-за болезни дочки не смогла присутствовать на ее свадьбе. Однажды Рубенс во время краткого отдыха сделал карандашный набросок портрета Клары и, глядя на милое лицо дочери, в ее доверчивые глаза, вдруг затосковал по Сусанне. Вместо того чтобы начать писать портрет дочери, он вдруг принялся за второй портрет Сусанны – сразу маслом. Это получилось само собой, и, лишь увидев перед собой на холсте глаза девушки, Рубенс опомнился – бросил кисть и поехал кататься…

В тот вечер за ужином Рубенс поругался с женой; давно он не кричал на нее так грубо. Изабелла обмолвилась, что Антонису изо всех скульптур коллекции больше всех понравилась статуя Юноны.

– Зачем ты показала ему их?! Кто тебе позволил? – возмутился Рубенс, пораженный самоуправством жены. – Я не разрешал заходить в комнаты, где стоят мои скульптуры. Я их еще не расставил как следует!

– Но это ведь и мой дом, Петер! И что плохого в том, что я показала ему что-то интересное? К тому же он сам спросил! – Изабелла оскорбилась, а дети смотрели испуганно. – В чем дело, Петер, разве эти антики – большая тайна для всего мира? Вы же сами говорили, что это просто украшения для нашего дома, и вот я, как хозяйка…

– Не пытайся рассуждать о том, о чем ты не имеешь понятия! – кричал Рубенс и уже не мог остановиться. – И не трогай никогда, слышишь, никогда не трогай мои древности. Вы тоже! Без разрешения даже не подходите к ним, слышите? – повернулся он к детям.

У Изабеллы затряслись губы, больше она не сказала ни слова. Жена молчала остаток дня и на следующий день тоже.

Остынув и поразмыслив, Рубенс решил, что он напрасно обидел Изу; он ведь не предупреждал, что не хочет, чтобы кто-то разглядывал антики.

Он просто вымотался. Устал.

2. Голова юриста

На границе Голландии, 1621 год

– Буду рассказывать не торопясь, сами разбирайтесь, что интересно его светлости Морицу Оранскому, – начал аббат Скалья.

Жербье продолжал разглядывать знаменитого аббата, знакомого со всеми правителями Европы, знавшего все их секреты. Аббат был похож на крестьянина в монашеской рясе: мясистый нос, массивные и грубые руки. Однако когда Скалья заговорил, Жербье понял, что этот голос – низкий, властный – может звучать вкрадчиво и подчинять исподволь.

– Вы не будете против, если я прилягу, господин аббат? Наелся так, что если не лягу, то шлепнусь под стол, как лягушка в трясину. – Жербье положил под голову плащ и улегся на широкую лавку.

– Да делайте что хотите, я просто расскажу, что знаю, об истории, тесно соединившей семью Оранского с семейством Рубенса, – отвечал аббат Скалья. – Но это надолго, до утра. Итак, судьба семьи Яна Рубенса, доктора права и члена антверпенского городского совета, изменилась в 1568 году, когда юрист Ян Рубенс и его жена, дочь торговцев по имени Мария Пейпелинкс, с тремя детьми – сыновьями Хендриком и Яном Баптистом, а также дочерью Бландиной – бежали из Антверпена. Ян Рубенс крестил детей по протестантскому обряду и, спасаясь от испанской инквизиции, бежал в немецкие земли, в католический Кельн, где протестантов не преследовали. В изгнании семье повезло: адвокат принцессы Анны Саксонской, жены Вильгельма Оранского, некий Йохан Бетс, а он был тоже фламандцем и должен был срочно съездить на родину, порекомендовал принцессе на время своего отсутствия нанять юриста Рубенса.

Анна Саксонская, в отрочестве самая богатая невеста Германии, в 1561 году стала второй женой Вильгельма Оранского, она принесла ему приданого на 100 тысяч талеров – в то время в Европе это было самое большое приданое, и прежде Оранского к Анне сватался наследник шведского престола. Вскоре после свадьбы в письмах к матери и братьям, с которыми у Оранского были трогательные отношения, он стал жаловаться на ссоры с кривобокой Анной. Когда умер их первенец, скандалы стали совсем безобразными, доходило до драк. Поневоле возглавив войну во Фландрии против испанцев – кроме него, никто из крупных землевладельцев на это не решился, – принц Вильгельм Оранский потратил свои деньги, потом наследство жены, затем стал занимать у родственников и знакомых, обещая с помощью наемников вырвать у испанцев Фландрию. Желающих рискнуть и поддержать его игру нашлось немного. Герцог Альба, посланный королем Испании усмирить богатую, но непокорную Фландрию, первым делом казнил соратника Оранского – графа Эгмонта, который, как ни странно, был готов в разумных пределах поддержать испанцев и по этой причине безбоязненно дал себя арестовать. Его показательно казнили в 1568-м, в июне, что стало началом активного сопротивления фламандцев и пролития большой крови.

Вильгельм Оранский был воспитан при брюссельском дворе в католической вере, он не готовился к роли вождя в войне протестантов против католической Испании, но его вынудили обстоятельства: возглавь сопротивление или полезай в испанскую петлю! Он стал скрываться, начал собственную войну против Испании и пытался на это собирать деньги по всей Европе. Чем дело кончилось – мы с вами прекрасно знаем: северная часть Фландрии отделилась, Вильгельм Оранский по прозвищу Молчаливый стал первым правителем нового государства, первым штатгальтером, отцом вашего нынешнего повелителя – Морица Оранского. Но это все случилось позже, спустя десятилетие после истории, которую я хочу вам поведать…

Принцессе Анне Саксонской не было никакого дела до планов мужа: единственное, чего она хотела – сохранить имущество для себя и для детей, она привыкла к роскоши. Пока Вильгельм Оранский скрывался, она наняла юристов: сначала Иохана Бетса, а затем Яна Рубенса – для составления исков к собственному мужу, чтобы в случае гибели Вильгельма, которая представлялась очень вероятной, а также в случае конфискации его земель ей с детьми не остаться без средств. Толковый юрист Ян Рубенс посоветовал принцессе ходатайствовать при испанском дворе в Брюсселе, чтобы Анне передали земли, конфискованные у Вильгельма испанцами. При этом надо заметить, что Ян Рубенс был хорошо знаком с принцем Вильгельмом Оранским: еще в Антверпене Вильгельм поручал юристу Рубенсу писать проекты примирительных манифестов, в те времена принц считал, что с испанцами можно договориться.

Под диктовку Рубенса Анна Саксонская в отсутствие мужа стала требовать у родственников Оранского 12 тысяч гульденов в год – или же отдать ей доходы замков Диц и Гадамар до совершеннолетия детей, что давало бы ей приблизительно такую же сумму дохода.

– Вы слушаете меня, господин Жербье? – спросил аббат негромко: ему показалось, что его собеседник всхрапнул. – Повторять не буду, как хотите, так и запоминайте…

Жербье сонно пробормотал что-то про свою прекрасную память.

Кельн, дом Яна Рубенса, зима 1571 года

– Деньги надо откладывать. – Ян Рубенс поднялся из-за стола, чтобы поцеловать жену, но вдруг поперхнулся и стал задыхаться, лицо раздулось, из красного стало багрово-синим, шея дергалась, как будто его сейчас вырвет, но все никак…

Мария уложила мужа на лавку и держала его голову, стараясь смягчить судороги. Надо бежать к соседке за помощью, но не станешь же будить детей, чтобы караулили больного! Муж хрипел и кашлял страшно, Мария даже за подушкой боялась отойти. Кое-как перетащила его на пол – сама не поняла, откуда взялись силы перевалить тяжелое тело.

Все же сбегала за бабкой: та определила, что в горле Яна застряла рыбная кость. Беззубая лекарка деснами разжевала хлебную корку, заставила больного проглотить склизкий комок – и надо же, помогло! Ян лежал на полу с потным лицом, укрытый самым теплым одеялом – их свадебным.

Едва придя в себя, он произнес:

– Десять талеров, что на полке, отошлешь родителям для малышки Клары. И Бландине на приданое копи, скоро ведь восемь лет исполнится…

– Ей будет в сентябре только семь.

Из детской выскочила Бландина. Вертлявая девочка, пытается делать стойку на руках – подражает фиглярам, выступавшим на площади в воскресенье. А ноги – веточки, ей бы есть побольше…

Бландина захохотала нарочитым басом.

– Семь лет, – повторил Ян Рубенс, отстраненно наблюдая выступление дочери.

Мария Пейпелинкс увела Бландину, хоть понимала: дети просто каждый по-своему хотят обратить на себя внимание отца. Но они должны приучаться к сдержанности.

Иногда с ними и правда с ума можно сойти: младший, Хендрик, с непривычки плачет, когда отец берет его на руки. А ведь в Кельне многие видели Яна Рубенса верхом на богато убранном жеребце, с ним рядом – четырехлетний Мориц, сын Анны Саксонской и Вильгельма Оранского. Соседка с удовольствием описывала Марии Пейпелинкс этот выезд, впечатливший кельнских сплетниц: «Рядом с вашим мужем сама Анна-то наша не смотрится, всегда была бесцветной, прямо скажем – дурнушка. И, конечно, приятно ей, когда рядом такой видный мужчина, как ваш муж!» Мария Пейпелинкс должна была выслушивать все это и улыбаться. Такие времена, надо терпеть. Гордость – чувство, подходящее для благородных мужчин и еще для невест на выданье, если есть женихи.

…Муж покашливал, но можно было уже надеяться, что удушье не вернется.

– А Яну Баптисту девять? Через год надо его в пажи, пока есть возможность, я поговорю с принцессой. Прости меня. Жаль, что редко мы вместе… вот так. – Он допил из кружки перебродивший сидр и погладил ее по плечу.

Увидела, что в перчатку, небрежно брошенную на лавку, вшит крошечный флакон: благовония или яд?

Она боится узнать.

И кожа Яна стала пахнуть иначе – это запах человека, которому доступна роскошь. А еще – ведома опасность, плата за сладкую роскошь. Два года работа держит его в замке, часто надо сопровождать принцессу то в Зиген, то в Дрезден. В Брюссель по делам Анны Саксонской муж ездил один. Принцесса щедро платит доктору права Яну Рубенсу. Иногда Мария тратит немало сил, чтобы убедить себя: «Живем в безопасности, дети сыты, это главное».

Рубенсы по воскресеньям ходили к мессе, как настоящие католики, и, поскольку мощи волхвов охраняли основание Кельнского собора, Марии казалось, что ее семья защищена.

Муж заснул, пока Мария молилась. Ей тоже хотелось лечь побыстрее, но привычка к молитве перед сном не пустила ее в постель.

И лишила надежды на ласку мужа.

В последнее время так случалось даже в те редкие ночи, когда Ян ночевал дома.

Волосы расчесывала не торопясь, улыбалась своим мыслям, что даже слушать похрапывание мужа – ей в радость. Ничто в нем Марию не раздражает: ни одно движение, ни одна привычка – и так все десять лет, что они вместе.

– Жители города: и те, кто молится, и те, кто почивает! – кричала под окном нараспев стража. – Вам залогом чистая совесть и христианское смирение, Господь всемогущий защитит город и жителей его от мора, чумы, нашествия иноземного…

Ян спал в новой нижней рубашке, домашнюю не надел. Таких кружев, как у него на манжетах, Мария прежде не видела: не венецианские кружева и не брабантские, скорее всего – с севера; она разбиралась в этом хорошо.

Она зашла в комнату детей, благословила спящих, вернулась и осторожно легла рядом с мужем. Не стала заплетать волосы – вдруг все же он захочет ее разбудить. Ян во сне нашел ее руку, теплое прикосновение, сонные слова… «Ангелов дыхание пусть до меня дойдет и научит летать».

Мария быстро забылась, и приснилось ей, что обрушилась крыша. Это барабанили в дверь.

Что на этот раз – пожар? Или война?!

Она вскочила, Хендрик надрывно закричал. Ян Рубенс одевался, двигая руками неточно и медленно.

– Эй, тихо, здесь я! – крикнула Мария детям, на ходу повязывая фартук, чепец в суматохе не надела.

Входная дверь едва не сорвалась с петель, за ней топтался отряд: солдаты с факелами и капитан.

– Его высочество граф Иоганн Насаусский, повелитель сей земли, велит арестовать Яна Кристофора Рубенса, доктора гражданского и канонического права!

Мария закрыла себе рот ладонями, чтобы не заголосить. На нее вдруг напала икота. Муж вышел уже в плаще, со странной улыбкой посмотрел ей в лицо, потом шепнул на ухо: «То, что найдешь под подушкой, припрячь. И главное – прости, прости… Прости меня».

Она в ответ икнула жалобно и снова прижала ладони ко рту. Стражники у порога замешкались, один спросил капитана шепотом: «Золото?»

– Нет, – отмахнулся старший, но вдруг посерьезнел: – Возможно, опасные книги. Фламандцы славятся этой заразой – возятся с книгами, хотят прослыть умнее других.

– Покажите хозяйке дома указ об аресте, – проронил Ян веско.

– Еще чего!

– Ты обязан прочесть его моей жене. Или дай сюда, она сама прочтет.

– Правда, умеешь читать, женщина? Может, и запрещенные книги имеются в доме? – Начальник стражи протянул указ Марии Пейпелинкс.

Она долго расправляла свиток, усмиряя дрожь рук, затем прочла: «Рубенса Яна Кристофера доставить в замок Дилленбург для проведения следствия. Подпись: Иоганн фон Нассау-Дилленбург».

– Мой муж – честный человек! По чьему доносу забираете? – подступила Мария к капитану, сдерживая икоту. Как умудриться сунуть стражнику в руку монету, чтобы не били по дороге, чтобы покормили?..

«Не успею. Если не возьмет и рассердится, будет хуже».

– Откуда я знаю, женщина, – скучно отозвался капитан, забрав у нее свиток. Но решил, что от грабежа в ходе ареста лучше воздержаться. Похоже, замешана родня графа, такие истории самые мутные. «Хозяйка не даст ничего, это ясно. Ребенок вопит, будто бесы его колотят! Можно еще успеть поспать, если быстро вернемся».

Боясь оставить детей одних, Мария не побежала следом. С порога смотрела, как ведут мужа мимо собора к Римскому мосту, перекрестила его спину. Ян попытался оглянуться, но солдат толкнул его, потом еще раз…

Не присаживаясь, она стала чистить котлы: сажа хорошо смывается слезами, но распущенные волосы мешали работать. Вот тебе новое испытание, Мария! Думай, что оно значит. Два года прошло после бегства из Антверпена. Уезжали в спешке, но успели сдать дом в аренду, продать ценные вещи. Клару, самую младшую, отвезли к родителям Марии в деревню, сами с тремя старшими детьми поселились в Кельне. Правители Кельна католики, но здесь не убивают протестантов, до сих пор не убивали. Служба Яна у принцессы казалась манной небесной. Чудом! Муж толком не рассказывал, какими делами занимается в замке. Не первый донос, обойдется все. Пойти в верхний замок, броситься принцессе в ноги? Пожалуй, придется…

Утренние колокола еще не звонили, когда заявилась соседка, длинноносая сплетница.

– Шум-то на всю улицу! Ваш Хендрик что, с кровати шлепнулся, дитя несчастное? Мой тоже проснулся от грохота да и говорит…

– Мне совсем не интересно, что говорит ваш муж. – Мария вытянула перед собой испачканные сажей руки, почему-то разглядывала их внимательно.

– Вы-то сами знаете, за что супруга забрали? – Глаза у соседки Хольсен, как маленькие колеса, вращаются, словно хотят посмотреть друг на друга; Марии эти глаза всегда казались безумными.

– Откуда мне знать? Мой муж нужен принцессе, она вызволит Яна, сегодня же. Прощайте. – Мария встала у входной двери и распахнула ее.

– Выпроваживаете?! – изумилась Хольсен.

«Антверпенцы! – думала соседка. – Спесь так и прет из них, и справедливо, что Господь наказывает гордецов. Вы кичились, антверпенцы, что Шельда шире Рейна, Антверпен богаче Кельна! А теперь в нашем священном городе, у оплота истинной веры ищете спасения, нечестивцы…»

– Мы не будем терпеть разврат отступников веры в нашем городе! – прошипела Хольсен на прощание. – Ребенка хотя бы уняла!

Мария перенесла Библию на кровать и стала драить деревянный стол, так налегала, что чуть его не опрокинула. Ее мучило слово, произнесенное длинноносой: «Разврат». Ясно, что все это зависть и сплетни! Мой муж слишком… яркий человек, такой всем глаза колет. Противно, но не опасно, как оскал тех химер, что на соборе. Наверное, именно лавочник Хольсен и решился на донос, наслушавшись шипения своей жены. «Тревожно вот отчего, – вдруг поняла она, – Ян, уходя, все повторял: «Прости меня». Почему он считает себя виноватым?»

Запахло погребом, прелыми луковицами. Снова эта женщина!

Марии хочется хлестануть ее тряпкой по лицу, а значит – ее накрыло отчаяние…

– Соседушка, – пропела Хольсен, прищурившись, – вот вы сердитесь, а я вам это прощаю: такова главная заповедь, данная нам Господом! Хочу совет дать: сходите-ка в замок, попросите принцессу заступиться за вашего супруга!

Тут, гнусаво хмыкнув, лавочница развернулась и зашагала прочь, вроде как даже приплясывая от злорадства.

Мария в сердцах выплеснула ей вслед ведро с помоями, едва сдержалась, чтобы не плюнуть.

После позднего завтрака Мария велела Бландине и Яну Батисту рассматривать картинки в Библии и приглядывать за Хендриком, который обессилел и спал. Сама же вышла в лучшем платье и в жемчугах; последний раз так наряжалась в Антверпене, когда мужа выбрали городским советником. Еще надела меховую безрукавку, пусть принцесса видит, что Ян Рубенс достойно содержит семью. Шагала медленно, думая о том, чтобы держать спину прямо – вдруг горожане на нее смотрят! – и еще о том, что надо усерднее молиться.

Ветер дул в лицо и зачем-то напоминал о юности, о весенних предощущениях счастья. Откуда прилетел такой ветер? Для чего он сейчас?..

– Мария?

Надо же ей было столкнуться с Йоханом Бетсом в такой момент!

Маленький, согнутый весь, Бетс казался ей хорошим человеком, но незначительным. Вечно бормотал что-то, как старый монах, будто стесняясь, что его слушают. Было у Марии в отношении тихого Бетса чувство неловкости: когда Рубенсы два года назад поселились в Кельне, Бетс им помог. Он в то время составлял бумаги для Анны Саксонской, помогал ей в тяжбах с мужем. Потом Бетс вынужден был уехать из города. Тогда он и представил Яна Рубенса принцессе Анне, чтобы Рубенс заменил его как юриста на время. Когда Йохан Бетс возвратился, – а мог бы и не вернуться: люди тысячами пропадали, погибали между Фландрией и немецкими землями, – то работы в замке для него не нашлось. Принцесса пожелала, чтобы ее дела отныне всегда вел Ян Рубенс, и только он! Пришлось Бетсу перебиваться завещаниями лавочников, составлением цеховых документов. Из-за этого он весь пропитался запахом тушеных овощей…

…Два дня назад Бетс снова увидел принцессу Анну, побывав в замке после долгого отсутствия.

Сейчас он спускался по дороге, ведущей в замок, опасаясь упасть на мокрых от мартовских дождей камнях. Ноги у него часто подворачиваются; в течение зимы то колено вывихнет, то лодыжку…

– Господин Бетс, пожалуйста, проведите меня к принцессе, – попросила Мария.

Тот ахнул от неожиданности:

– Зачем же вам к принцессе?! – Бетс хороший человек, но выглядит глуповатым, она еще раз убедилась в этом, глядя в его вытаращенные глаза. – Что вы говорите, госпожа?

Надо отдать должное: ничего темного нет в его взгляде…

– Мужа утром увели люди Нассауских, как преступника. Это злая ошибка, я иду просить принцессу, чтобы заступилась за него!

– Вы не знаете еще? Принцесса Анна по приказу графа Иоганна Нассауского отныне под стражей, в верхнем замке. За связь с Яном Рубенсом… греховную связь. Простите.

– Нет! – Воздух вокруг Марии Пейпелинкс распался на непрозрачные песчинки, и они потекли куда-то, быстро обнажая бездну. – У вас нет доказательств!

– Доказательства самые верные, – со скорбным вздохом отозвался Бетс. – Принцесса родит в положенный срок. А супруга своего она не видела почти два года. Что решат в ее отношении – пока неясно… – Бетс вдруг протянул короткую руку, тронул Марию за предплечье, дыхнув ей в лицо зловонием.

Она отстранилась.

– А к мужу вашему, по закону графства, может быть применена жестокая казнь. Его должны повесить, – ласково проговорил Бетс. – Рубенс сразу подал прошение о милости, чтобы заменили на простое отсечение головы. Разрешат ли? Я могу помочь похлопотать.

Испуганное лицо коротышки юриста перед глазами Марии опрокинулось и отлетело, кружась на фоне собора.

…Как она снова оказалась в своем доме, за столом, Мария не знала. Зато помнила слова тихого человека и горячий луч, ударивший ей в левый висок. Фразы Бетса повторялись, лукаво перекликались, играли в эхо, менялись местами, у этих страшных слов был голос длинноносой соседки.

«Повешение». «Разврат». «Повешение».

Ян Рубенс избежал гибели от рук испанцев на родине; и что же, виселица настигла его здесь?!

Так вот что означали странные взгляды горожан, когда она с детьми пришла на мессу в прошлое воскресенье.

Они зашли в собор, и люди пропустили их, расступившись так широко, будто семья явилась из чумных земель. Никто не сел на скамью рядом. Мария Пейпелинкс тем вечером поклялась на Библии, что это не помешает ей каждое воскресенье наряжать детей и выходить с ними к мессе. Сегодня утром она нашла под подушками золотую цепь, а в шелковом мешочке два перстня. Не разглядывая, она спрятала все в тайник. Про это муж шепнул ей: «Припрячь»? Может, дело в них, в этих драгоценностях? Как поступить с ними, чтобы не навредить? Чтобы выжить и прежде всего – чтобы дети выжили?!

Не двигаться.

Она все не могла подняться из-за стола, с утра вычищенного до последней белизны, тело не слушалось. У Бландины начался жар, Хендрик кричит… он часто кричит, но сегодня невыносимо громко: чувствует что-то?

Спустя какое-то время Мария все же встала, удивившись, что ее не парализовало горе. Встала и принялась колоть сахар: Хендрика при нервных припадках следовало отпаивать сладкой водой.

…В Антверпене, в «той жизни», у Яна Рубенса все друзья были протестантами, и он сам крестил детей по новому обряду.

«Да и кто не был терпим к этой ереси, пока мы не ощутили удары испанского сапога по лицу?» – размышлял Йохан Бетс.

Увы, себе он мог признаться, что ненавидит Яна Рубенса. Это не значит, что сейчас, когда Рубенс закован и его семья страдает, он радовался. Бетс сочувствовал Марии Пейпелинкс, вспоминал ее лицо, обморок. И то, как он сам, потрясенный, нес драгоценную ношу до дома, рискуя оступиться. Ее волосы цвета золотистой луны свисали до земли… Поскользнешься, вступив в помои, и хромай потом, а лошади нет своей, и вряд ли он когда-нибудь на нее заработает… Не дождаться теперь и подарка от принцессы.

А Мария Пейпелинкс оказалась нетяжелой, даже в бархатном платье и в мехах. Нет, Бетс ненавидел Рубенса не из-за его любовной связи с принцессой и даже не из-за потери своей работы.

Три года назад, в начале 1568-го, испанцы обязали членов городского совета Антверпена составить списки отступников от католической веры. Многие антверпенцы, в ту пору почти поголовно протестанты, скрылись в деревне или притворились больными, лишь бы не выдавать знакомых и самим не попасться.

А Ян Рубенс и составлял списки, и подписывал доносы, даже присутствовал на допросах известных лютеран и кальвинистов. Он вместе с другими, например, приговорил к смертной казни Фабрициуса – в надежде на то, что испанцы казнят самых известных и убежденных протестантов и успокоятся, отзовут ненасытного кровавого Альбу, уберут своих инквизиторов из Фландрии. И разве справедливо, что спустя всего год Ян Рубенс стал жить припеваючи в Кельне, а тех, на кого он указал – казнили? А перед казнью пытали страшно: испанские инквизиторы из любви к Господу научились уродовать человеческие тела с невероятной выдумкой…

Дальше случилось, как в сказке, но не детской: Ян Рубенс, муж Марии Пейпелинкс (сильной и благородной, как сама Фландрия), живет в замке с принцессой Анной и пользуется всем, что по закону принадлежит принцу Вильгельму Оранскому, единственному защитнику Фландрии среди аристократов. Сам Оранский же в изгнании, убийцы гоняются за ним по Европе! Принц меняет места ночлега почти каждую ночь…

В феврале 1569 года Вильгельм Оранский сбежал от отряда, посланного за ним Альбой, и явился в замок своей супруги под Кельном. Принцесса Анна послала тогдашнего своего секретаря Йохана Бетса к воротам, поручив прокричать послание от ее имени («Попробуй только промолчи, мямля!»). Тишайший Бетс был вынужден уворачиваться от рыцарского копья, повторяя: «Ее высочит… казала: на порог не пущу, пусть убирается… это… и привезет то золото, что вы забрали на войну, тогда только… простите меня, ради Господа простите, ваша светл…асть».

Да, Бетс трясся от страха и унижения, видя взбешенные глаза принца на расстоянии не дальше локтя, но пребывал вне досягаемости. Для него самого Вильгельм был героем, последней надеждой растоптанной родной земли! Но его госпожой была принцесса Анна.

Принц ругался громогласно, даром что Молчаливый, тряс решетку и норовил просунуть пику в воротное оконце так, чтобы ткнуть маленькому законнику в глаз. Грозил взять замок штурмом. Потом плюнул на решетку ворот, и пока Бетс завороженно смотрел, как слюна принца стекает, замерзая, вниз, тот вскочил на коня и ускакал в направлении родного Дилленбурга, а с ним и верных людей человек десять.

Прошло два года.

Теперь Бетсу снова предстояло проводить дни рядом с принцессой Анной, и это совсем не та долгожданная работа после долгого безденежья, как показалось ему несколько дней назад, когда Иоганн Нассауский вызвал его в Дилленбург и дал ему первое поручение.

Бетс думал, что это спасение, а это наказание!

Распухшая женщина лежит на кровати в смрадной комнате и воет день и ночь. Вчера при нем помочилась в камин, и это было безобразно! Сумасшедших в Саксонской династии всегда хватало, и Анна, похоже, такая же…

Но ему нужны были деньги. Вопрос о том, как граф Иоганн фон Далленбург оплатит мытарства этой недели и неприятные хлопоты в дальнейшем, был важен для Бетса. Он собирался жениться.

«Чем дольше ты холостяк, тем дольше живешь в аду» – «Je langer Junggesell, desto langer in der Holl», – бурчала кухарка Бетса, помешивая свое, всегда неаппетитное, варево, а Бетс шикал на нее, чтобы не болтала чушь. Однако в последнее время часто вспоминал эти слова.

По вечерам Бетс стал появляться в доме у Марии Пейпелинкс, помогал ей составлять прошения. В опрятно убранной кухне душа его успокаивалась, глаза наслаждались видом хозяйки. И колено переставало ныть. А вот невеста, дочь кельнского кузнеца, стала казаться чужой. Он сказал ее отцу, что слишком занят для того, чтобы готовиться к свадьбе. Но правда была в том, что все вне этой кухни стало для Бетса пресным. Если бы найти такую женщину, такую жену, как Мария Пейпелинкс! Когда Рубенса казнят – как она будет жить, с детьми, на чужбине, без поддержки? Возвращаться в Антверпен им нельзя, там ад и погибель, здесь же ей понадобится опора. Бетс искренне помогал хлопотать о смягчении участи Рубенса, хотя не верил в милость родственников Оранского. Конечно, было совестно ловить себя на размышлениях о том, что будет, когда Мария овдовеет, – поэтому он с еще большим рвением принимался ей помогать. А Мария Пейпелинкс иногда стала улыбаться в ответ на его шутки, он радовался этому, как ребенок…

За несколько дней он смог добиться, чтобы Яну Рубенсу разрешили написать и передать жене первое письмо. И вот уже Бетс несет ее ответ – Мария сама вложила ему свиток в руки, проводила, благословила. Теперь будет ждать его к ужину с отчетом. И дети будут ждать – Бетс знал: сразу после имени отца они просят Господа о его, Бетса, здравии, как научила их мать. Он решил зайти домой, дать отдохнуть ногам.

Возможно, он прочтет письмо Марии Пейпелинкс к мужу. Бетс страстно хотел увидеть ее почерк, узреть сокровенные слова – и боялся.

Он развернул свиток, уважительно расположил его на столе, закрепив один край чернильницей, другой – бутылочкой с золотым порошком, взглянул – и тут же отпрянул, как от чего-то страшного. Вдруг не получится жить потом так, как жил прежде, зная, как умеют любить такие женщины?..

В Марии Пейпелинкс чувствовалась явленная священная сила.

Есть Бетс теперь не мог совсем: на кухне у Рубенсов он бывал слишком возбужден, чтобы проглотить хоть кусок, а своя, домашняя пища стала для него невыносимой… Сейчас кухарка Бетса стояла у стола, держа посудину – еда в ней пахла неприятно.

Бетс рассматривал письмо, поглаживал его пухлыми пальцами. Читать или не читать? Похоже, как бы он ни поступил – потом пожалеет.

– Остынет же. – Кухарка встряхнула миску, у нее самой от запаха еды появился аппетит. Часть варева вывалилась на каменный пол, комки прилипли к ее грязному фартуку.

– Иди отсюда, пошла, пошла! – закричал Бетс, с отвращением косясь на лужицу гороховой похлебки на полу. Теперь в доме станет еще грязнее! И все из-за этой ведьмы с бородавками на шее. И у него самого ногти не вычищены, так и ходил весь день с черными ногтями. Что теперь подумает о нем Мария Пейпелинкс?!

Да, он живет в аду.

Почему в его судьбе нет и отродясь не было ничего возвышенного? Кто распределяет между людьми свет, нежность, любовь? Неужели ему ничего не досталось?..

Не только вкушать пищу, но и спать Бетс толком не мог! Образы летали вокруг, словно бабочки-мотыльки, слова других несчастных людей и его собственные мысли не давали ему покоя.

Замок Анны Саксонской, зима 1571 года

– А я лужица, капля меда. Застывшая. И времени нет. Потому что света нет. Эй, почему тут темно? – бормотала принцесса.

– Две недели не встаете, блажите бессмысленно, словно животное. Вы не велели поднимать полог, ваше высочит… да и окно завешено, – пробурчал Бетс.

– Это ты, мямля Бетс? – вдруг оживилась Анна и приподняла голову. – Я ведь помню толчки внутри – это ребенок. Хочет свежего воздуха, божественных ароматов, амброзии… Ребенок родится красивым, с длинными волосами, потому что толченый жемчуг, и розы… хочу нюхать розмарин. – Принцесса замолчала, а потом вдруг добавила: – Касание, бывшее в мечтах, объятие наяву, сладость, такая сладость… Что с ним, Бетс, скажи? Куда он делся?

– Кто, ваше высочит…?

– Ян Рубенс. А ну, быстро – позови его!

Вот никогда не поймешь: она правда забыла или притворяется? Разговаривать с принцессой очень-очень нелегко…

– Помните в Дилленбурге подвал под правым флигелем, там раньше скот зимовал?

– Да, помню. К чему это, мямля?

– Сейчас в подвале воды по колено, не присядешь даже. Там он, ваш Ян Рубенс.

– Противная ведьма Юлиана, это ее козни! Что от него хотят?

– Хотят? Да ничего.

«Могла бы на живот свой взглянуть, он бы напомнил, о чем речь».

Сегодня принцесса особенно раздражала Бетса:

– Ясно, опять Вильгельм никчемный, мамаша его и братья… Злые они люди, мямля, тупые люди! Ох, что-то такое я подозревала или сон снился… Бе-етс, позови горничных. Пусть не сразу приходят, посплю еще. Открой ставни, я же сказала! Или что – сейчас ночь? Где луна тогда? И сам иди поспи, мямля. Люди пусть приходят с рассветом, пусть приберут здесь – воняет! Чувствуешь? Мой новый ребенок страдает от этого. Бе-етс! Куда собаки-то делись? Удавил, что ли?..

– Они наверху, у музыкантов. Это ведь они загадили вашу спальню и зал. Пройти было нельзя.

– Я думала, это от тебя несет… Шучу, мямля. Слушай! Приведи собак, лютнисту скажи, чтобы играл в зале. Разбуди его прямо сейчас, музыки хочу, пусть рассеет тьму! А ты с докладом – к завтраку, понял? Документы не забудь, по всем судам. Сейчас забери объедки, можешь доесть. С кухни пусть принесут воды, плодов, осеннего рейнского. Сыру! Пойло это тоже убери. Еще! Еще! Пусть раньше тебя утром придет аптекарь Кункель, принесет то, что я люблю, так и передай ему: неси то, что любит принцесса! Отправляйся сперва к аптекарю, отдохнешь после…

Она после спячки всегда такая. Всех гоняет. А когда с пузом, то еще больше гоняет. Это шестая беременность принцессы, из пятерых рожденных пока выжили трое. Только на этот раз пузо незаконное получается! Поручила обежать замок, всех разбудить, притащить семейство костлявых собачонок. Потом иди, мол, к аптекарю Кункелю. Для этого из города надо выйти, дом у него в страшном месте – на краю леса. Хорошо, если Кункель спросонья не наколдует что-нибудь – жабы-то, они у таких типов всегда под рукой. И это называется: «Иди спать, Бетс»! Хоть бы помолилась – нет, будет склянки нюхать и верещать от удовольствия. Вот Мария Пейпелинкс – женщина несуетливая, набожная, истинная фламандка.

Что выкинет принцесса в ближайшие пять минут – предсказать невозможно. Бетс знал это с тех пор, как увидел ее в первый раз, а прошло уже четыре года. Тогда Анна повздорила со свекровью, графиней Юлианой фон Нассау-Дилленбург, и покинула Дилленбургский замок, прихватив своих слуг. В тот день принцесса Анна – дочь курфюрста Саксонии того времени, племянница нынешнего курфюрста, внучка герцога Гессена по матери – въезжала в Кельн во главе свиты из сорока трех человек, среди которых были шуты, пажи, музыканты, повара. Наряд принцессы Анны, надменный ее прищур, шляпу, украшенную заморскими перьями, и шлейф, который держали шестеро пажей, фартуки и чепцы красивых служанок, а также шествие разряженных барабанщиков обсуждали на торговой площади и в кухнях Кельна не один месяц. Представление удалось! Оно счастливо совпало с кануном Рождества – и впечатлений горожанам хватило до весны.

Когда Бетс выполнил поручения и вернулся, то застыл на пороге: на что уж насмотрелся на фокусы принцессы, но она его снова удивила!

– Бетс. Я спросила!

Перед ним сидела спокойная женщина. Привлекательная. Бетс не смог бы определить, что именно преобразило ее за несколько часов, однако принцесса светилась. Анна с благостной улыбкой вышивала. В рукоделии небо темно-темно-синее шелково сияло, хвостатая комета золотом перечеркивала синеву, и вокруг вспыхивали разноцветные точки, будто планеты бросились от кометы врассыпную и метались в поисках убежища по темным уголкам неба.

– Что дети мои? – протянула принцесса ласково.

Бетс задумался, носком башмака отстраняя тощую левретку: «Так, собаки на месте, дошла очередь до любимых детей».

– Они в Дилленбурге.

– У ведьмы Юлианы… Кункель, ты теперь точно можешь идти, – приказала Анна аптекарю, стоящему у окна. Тот получил деньги для опытов и ощупывал тяжелый кошель.

– С рождением новой луны, сиятельная! – кланялся аптекарь, пятясь к выходу. – О, щедрая соперница ночного светила!

– Ступай. – Анна делала аккуратные стежки и улыбалась.

Когда аптекарь вышел, тихо попросила:

– Расскажи подробно, в чем придумали его обвинить?

– Прелюбодеяние… Ян Рубенс признался в этом преступлении.

Принцесса захохотала неожиданно задорно, вскочила, подбросив вышивание вверх, – и вдруг повалилась на спину, упала на кровать, раскинув руки плавным жестом, по-птичьи.

– Это я, Нассау! Это я… Нассау! – выкрикивала она девиз семьи Нассау-Дилленбургских, катаясь по кровати. При этом Анна мелко трясла согнутыми руками и повизгивала, золотистый колтун на ее голове тоже трясся. – Вот это да! Нассау!

Бетс брезгливо наблюдал за припадком принцессы.

Звук виолы затих, наверное, музыкант прислушивался к происходящему… или заснул. Что принес ей аптекарь? Правда память отшибло или нанюхалась чего? Нет, померещилась Бетсу красота, нет ее, ужасная, ужасная она женщина…

– Бе-етс, не таращи на меня глаза, дубина. Его пытали?

– Да.

– Мой? Сам Вильгельм?

– Нет. Его вы-чество давно не были в Дилленбурге. Палач тамошний пытал, этот, зигенский, кривой. Дело-то очевидное, – зачем-то добавил Бетс и замолк испуганно, глядя на ее торчащий живот.

Он не был уверен, что Рубенса пытали. Но сейчас ему было приятнее представлять, что Яну Рубенсу досталось за те, антверпенские еще, истории. Как говорила ведьма-кухарка: «Не все коту творожок, когда – и мордой об порожок».

– Суд скоро будет? – Анна неожиданно ловко вскочила на ноги, бодро растирая ладони. Будто ей и правда было бы интересно побывать на таком суде.

– Зачем суд, Рубенс же признался?..

Какое счастье, вдруг понял Бетс, что Мария Пейпелинкс задает мало вопросов; он чувствовал, что тоскует по ней, по ее сдержанности и молчанию.

– Проводить публичные слушания ваши родственники вроде не собираются. Ян Рубенс подпишет бумаги, – и Бетс вздохнул деликатно, – его казнят, все по закону, ваше вы-чество.

– Бетс! Что это значит – казнят?

– Надеюсь, отрубят голову… в том смысле, оно всегда легче, чем когда вешают, если, конечно, палач опытный. Он, Рубенс, и сам ходатайствует, чтобы не вешали, а это…

Принцесса с воем схватилась за поясницу, выгнулась вправо и медленно стала оседать, некрасиво вытянув ногу и сверкнув кожей рыхлого бедра.

Бетс подхватил и снова уложил Анну на кровать, ровно пристроил ее ноги в домашних башмаках, накрыл меховым покрывалом. Крикнул служанкам, чтобы расшнуровали госпоже платье и убрали из комнаты собак.

Короткое просветление Анны закончилось.

Отвернувшись, законник смотрел в окно. Во дворе люди и лошади уныло топтались в мартовской грязи. Картина безрадостная, хоть и цветистая: окно стараниями мастера-венецианца недавно было переделано в витраж. Мастера-стекольщика принцесса выписала из Мурано, тот работу выполнил, но свои деньги пока не получил, поэтому околачивался в замке в компании музыкантов и служанок.

Бетс встал на колени, чтобы взглянуть на небо через неправильный красный многоугольник витража, потом через синий. Без солнца небеса, даже через яркие стекла, выглядели мрачными, как без Марии Пейпелинкс его жизнь…

Он стоял на коленях перед витражом, будто молился.

Надо дождаться лекаря, а потом, решил Бетс, он пойдет домой писать отчет для графа Иоганна.

– Выйдите все, я буду говорить со своим советнико, – услышал он тихий голос Анны, почти шепот.

Быстро очнулась! И назвала его уважительно. Служанки, поохав и подоткнув плащ под бока принцессе, вышли.

– Слушай, Бетс, а если… если я признаю их чушь?

– Какую?

– Прелюбодеяние, болван! Приду, встану перед ними и скажу: «Это я – Анна Саксонская! А это вы, с рогами, – Нассау! Великие господа в своей зачуханной деревне». Ммм-эээ-э! Да, я-я-я! Посмеюсь над дураками и покажу им, что не боюсь их козней!

Впору самому завыть. Или упасть в обморок рядом с беременной сумасшедшей.

Он сел на табурет у изголовья, шумно выдохнул:

– Я должен просмотреть своды законов земель Нассау, Саксонии, Пфальца… ваше вы-чество. Но сразу скажу: не советую и даже запрещаю – простите за дерзкие слова! – запрещаю вам так делать. Если вы поступите подобным образом, наши – ваши – иски и прошения по возврату имущества, приданого немедленно потеряют силу! Его вы-чество принц Вильгельм с вами разведется. Как пить дать разведется. И даже неизвестно, сможете ли вы потом видеть своих детей! Вы же станете… изменница… непонятно, что ли?! – Последние слова сорвались сами и были похожи на неумелое кукареканье. Бетс вдруг понял, что ему хочется двинуть ей по шее, но он только тихо ругнулся по-фламандски.

– А его тогда казнят? Если я признаюсь? – Анна будто не слушала, смотрела куда-то вбок в одну точку.

– Яна Рубенса? Я думаю не о нем, а о вас! Они захотят вас наказать.

– Пусть только посмеют! Подбери документы. Я сейчас отдохну. Вечером жду тебя, Бетс.

И заглядывать в своды законов не надо: статус принцессы требует публичного суда. Нассаусские вряд ли будут устраивать суд, им невыгодно: положение Вильгельма Оранского сейчас слишком противоречиво, чтобы ко всем регалиям прибавить звание рогоносца или мучителя. Репутация для принца важна, он каждую неделю ведет переговоры, вербуя сторонников, наемников, требуя поддержки, умоляя о денежной помощи. Среди тех, кого он хочет перетянуть на свою сторону, немало родственников Анны Саксонской. И все же для принцессы, даже если документ не будет разглашаться, письменное признание в супружеской измене равносильно лишению себя жизни. Так Бетс ей и сказал. Она будто не слышала и оставалась спокойной.

– Зато признание сохранит ему жизнь, мямля. Этого будет им достаточно, как ты думаешь?

– Не знаю! Не припомню подобных дел… Разве что такое: не скажу точно когда, но было – герцогиню Гессен-Гештальтскую обвинили в супружеской измене, и она призналась, под пытками, кажется, а супруг ее, рядом был или в походе, я подзабыл…

– Ступай за моими документами, хочу остаться одна.

– Но ведь герцогиня умерла в подземелье!

– Ох, Бетс! Иди скорее отсюда.

Он привык, что люди невнимательны к разумным предупреждениям. Но хочется понять, почему она это делает? Что ей участь Рубенса?!

«Ян-Иоганн-Йохан, доктор Рубенс. Есть в нем что-то такое, отчего радостнее. Когда он рядом – будущее появляется, с ним начинаешь видеть небо, вот как! Ты видишь небо и солнце!» – Принцесса безмятежно улыбалась.

«Кукла, дура высокородная». – Бетс все не мог поверить, что она решилась погубить себя.

«Покаянное признание Анны Саксонской в супружеской неверности» было подписано 26 марта 1571 года. Нассау-Дилленбургские только что балы не устраивали, празднуя конец притязаний невестки. Принцессе разрешили видеться с детьми и ездить на прогулки, ее карету видели в окрестностях Дилленбурга. Яна Рубенса перевели в сухое помещение, теперь он переписывался с Марией Пейпелинкс чуть ли не каждый день.

…Вплоть до августа, до самых родов принцессы, жена Рубенса каждую неделю пешком наведывалась в зигенский замок, они с Анной разговаривали, всегда наедине. Получалось, что на всем белом свете принцесса, давно сирота, доверяла одному человеку – Марии Пейпелинкс, сопернице. И во время родов некому больше было проследить, чтобы ребенка не подменили, не задушили, не утопили в холодной воде, если с матерью что-то случится.

«Как это по-христиански, – восторгался Бетс, – Мария смиренно ухаживает за любовницей мужа, помогает явиться на свет несчастному существу. «Вот по воле Всевышнего приходит в мир ребенок моего мужа, невинная душа, а у меня уже пять лет не рождаются дети, Господи…» – так, наверное, молится госпожа Рубенс», – думал он.

Мария – ангел.

Сам Йохан Бетс эти восемь дней, что Мария с дочерью была в замке, провел в домике с сыновьями Рубенсов. Кухарка его в чужой дом, «опозоренный», как она выразилась, приходить отказалась, иногда бабка – соседка Рубенсов заходила прибраться на кухне. Когда закончились съестные припасы, которые им оставила хозяйка дома, он сам варил горох с размоченным вяленым мясом.

Бетс читал детям Библию и объяснял картинки. Один раз они выбрались на воскресную мессу, но потом Бетс пожалел об этой вылазке. Как презрительно тяжело смотрел поверх его головы отец – бывшей теперь уже – невесты! Уважаемый кельнский кузнец, похожий на старого быка. Бетс и сам понимал, что выглядит нелепо, держа за руки сыновей Яна Рубенса. После этого он не посмел пойти с мальчиками на рыночную площадь, где собирался прикупить еды, и быстро отвел их домой.

По ночам он лежал на лавке или просто сидел на полу, сгорбившись, – Бетсу и в голову не приходило улечься под вышитый полог, на хозяйскую кровать, – он размышлял, что же будет дальше.

Иногда ему казалось, что Мария Пейпелинкс должна вернуться домой с младенцем, рожденным принцессой. Способна жена Рубенса вырастить этого ребенка? Она-то может! А неверный муж Ян Рубенс, что будет с ним? Отпустят как ни в чем не бывало? Или продержат всю жизнь в подвале?..

Мария Пейпелинкс с Бландиной вернулись из замка усталые. Они шли пешком по августовской жаре, почему-то в этот раз им не дали карету. Бландина, наряженная в одежды не по росту и не по погоде, вспотела, лицо было все мокрое, шляпа, как у знатной дамы, была ей велика, юбки в пыли…

Мария несла в руках мягкий сверток, похожий на теплое одеяло – наверное, плащ. На следующий день слуга из замка принцессы принес еще платья и воротники для дочери Рубенсов. Одежды эти будут сопровождать Бландину всю жизнь, станут ее приданым. В нарядах, пожалованных принцессой августовским днем 1571 года, Бландина выйдет замуж, состарится и ляжет в землю в 1606 году.

Германия, Замок Дилленбург, 1573 год

– Ян Рубенс будет ужинать с нами. Он разбирается в винах, может на ходу сочинить изящную речь о достоинствах и недостатках напитка, выбранного для трапезы. – Граф Иоганн за два года, пока Рубенса удерживают в замке, привык к юристу и полюбил ужины с ним. Рубенсу и кроме рассуждений о вине есть что рассказать: о годах учебы в Италии, о богатом, многоязыком, сверкающем Антверпене – таким город был до войны с испанцами.

А Николас Пилль, бургомистр Кельна, который тоже приходит на эти ужины, любит вспоминать забавные истории. И сейчас он веселится:

– Потому что ты, граф Иоганн, храпел в ее корзине, свернувшись калачиком!

– Да, заснул тогда в прачечной: Марта завизжала, разбудила стражу, а стража часто за мной гонялась…

– Кричала, что обольет помоями, если ты еще раз сунешься в ее владения. Или задницу кипятком обварит. Горшок тебе на голову выльет! Поэтому свидания зимой мы назначали в зимнем хлеву… А та беленькая, дочь прачки, ты давно ее не видел?

– Уф-ф, не помню, беленькая… не помню.

Иоганн фон Нассау служить делу Оранского с оружием в руках не способен – увечен с детства, одна рука не действует. Граф Иоганн занимается хозяйственными делами графства, скучными бумагами. Хоть он и не такой грамотный хитроумный законник, как Ян Рубенс, с которым даже бургомистр Пилль часто советуется. Ян Рубенс и граф Иоганн условились, что договор о денежном залоге, о котором уже было решено, юрист напишет сам.

– Вы составьте, доктор Рубенс, а потом обсудим.

– Разумеется, ваше высочество, мне и не трудно.

…У себя в комнате Рубенс еще раз перечитал письмо Анны.

Из письма Анны Саксонской Яну Рубенсу. Январь 1573 года

«К Вашему камзолу теперь есть пуговицы, Кункель изготовил их. Они сделаны из того же кристалла, что и малые флаконы, которые Кункель приносит и никогда не оставляет. Это пойманный огонь. Будто бы они из рубина, только пуговицы крупнее самых крупных камней. Отдала оплести их золотой вязью…»

Пока Ян Рубенс жег письмо, голос звучал явственно – голос Анны, всегда ломкий, как у ребенка. Письмо распадалось на слова, некоторые клочки взлетали и рассыпались, другие трепетали и сжимались, будто умоляли о спасении. Ян улыбался, глядя на слабые движения отпечатков ее голоса, и не заметил, что обжег пальцы. Еще отпил вина: это из запасов графа Иоганна, вино не хуже, чем из подвала замка принцессы – хотя ее вино слаще, его поставляют из Аквитании. В графском вине больше горечи; а когда к горечи привыкаешь, она начинает нравиться, к ней привязываешься крепче, чем к тому вкусу, от которого легко получить удовольствие. Но дети любят сладкое, а принцесса всегда казалась ему какой-то… неповзрослевшей.

…Служанки в тот день мыли принцессу ароматной водой, смешанной с виноградным уксусом, плеск воды за ширмой звучал как интимный шепот. Странно разговаривать с невидимой женщиной сквозь шелк и воду.

– Вы много путешествовали? (Кап-кап, всплеск, ха-ха).

– Жил в Италии, учился там, в Падуе. Потом в Риме. Диплом свой получил в Риме и только тогда вернулся в Антверпен.

– Женились…

– Да. И вот – пришлось нам бежать из-за войны, из-за испанцев.

– А я почти нигде не была. (Всплеск).

– Даже в Италии?

– Никогда. (Хи-хи, ха-ха, всплески).

Пахло ярче, чем просто цветами, чудилось что-то едкое, мшистое; а то вдруг доносилось дыхание древнего погреба и прелой травы. В голове царило странное ощущение, Ян в то утро был словно охмелевшим – и счастливым, кажется…

Служанки в тонких сорочках и мокрых нижних юбках сновали по комнате, горячие, голые почти. Чтобы отвлечься, он разглядывал витраж, водил пальцами по его изгибам, по серебряным границам между фрагментами. Мы, я и принцесса, как красное и желтое на этом витраже; рядом, но никогда… да, никогда, и не стоит думать об этом!

– А что вы, например, думаете о будущем?

«Будущее в детях», – хотел ответить Ян словами своей жены, но не посмел. Рука застыла на цветном стекле.

«Буль-буль, ха-ха», звон хрусталя, и снова волна влажного запаха – откровенного, чувственного.

– Каком будущем? – переспросил он.

– У дяди в Лейпциге жил ученый из Датского королевства. Занимался с нами, детьми, математикой и астрологией. Недолго. Ха-ха-ха, прекрати, щекотно!

Всплеск воды и смех принцессы, виноватый лепет служанки…

– Составлял гороскопы, и мне составил, давно, до замужества еще. Его звали, его звали… Браге. Он не из немецких земель. Тихо Браге.

– И что было в вашем гороскопе?

– А он не объяснил толком, а то, что показал, я не поняла. Тихо Браге начертил разные пентаграммы, таблицы, но не стал мне их объяснять почему-то. А может, не успел. Помню, сказал, что для меня важны 72-й и 77-й годы. Потом этот Браге сам попал в историю, подрался и остался без носа или ему нос сломали, мы еще потешались над ним… глупые были.

– Из-за чего подрался?

– Из-за геометрической теоремы.

– Он видел это в своем гороскопе заранее?

Звон сосудов, плеск воды, смех служанок. Анна хохотала, служанки хихикали… будто приглашали его присоединиться.

– Говорил, что у него самого в гороскопе пораженный Марс. Вроде того. А у меня – Венера, но я не знаю, что это значит. Ну, так что вы думаете насчет будущего?

– Кажется, время почти кончилось. Красоты больше нет, значит, нет и будущего. Как говорится в Евангелии, мы все здесь до Нового Пришествия…

– Я не про это. Вы слишком серьезны, мне грустно стало… Ну, вытирайте меня, что стоите! – закричала принцесса на служанок.

…Ян Рубенс решил, что отныне не будет принимать посыльного, доставлявшего письма от Анны Саксонской.

Он принялся за работу и быстро написал:

«Семье Яна Рубенса предписывается жить в Зигене, и только в этом городе, безвыездно. Запрещается Яну Кристоферу Рубенсу, доктору канонического и гражданского права, видеться и разговаривать с ее Высочеством Анной Оранской, урожденной принцессой Саксонской. Запрещается также в разговоре с третьими лицами упоминать имена господ семьи Нассау-Дилленбургских и обсуждать их. Запрещается семье Рубенсов ходить в церковь. В случае нарушения любого из условий договора вся сумма залога, уплаченная за временное освобождение д-ра Рубенса, конфискуется в пользу его Высочества графа Иоганна Нассау как представителя семьи Нассау-Дилленбург. Кроме того, в случае вышеперечисленных нарушений с Яна Рубенса взимаются проценты, выплаченные ему к тому моменту».

Ян Рубенс чувствовал, как по лицу текла влага – то ли слезы, то ли вода из воспоминаний о купании принцессы.

А может, она плюнула в меня, усмехнулся Рубенс, вытирая влагу со щек.

Дилленбург – Зиген, сентябрь 1572 года

Граф Иоганн стыдился признаться тетке Юлиане, что курфюрст Август Саксонский сказал ему определенно: «Если привезете принцессу Анну, мы ее больше не выпустим. И так будет лучше и для нас с вами, и для нее. Это же невозможно – терпеть позор на всю Европу. От кого?! Кривобокая… даже заплатим вам, ведь сами ничего не можем сделать, пока она в ваших землях. Не затевать же военный поход против бабы? Вы не стесняйтесь в средствах».

Так случилась маленькая война графа Иоганна фон Нассау. Смешная или позорная, как угодно, уж какая ему досталась. Принцессу следовало похитить и переправить в саксонские земли – к дяде, тогда многие неприятности прекратятся. Предстояло действовать самостоятельно: братья воюют, с Яном Рубенсом он посоветоваться не мог: из щепетильности и во имя сохранения тайны. Других верных или просто умных или опытных в военном деле людей на тот момент в округе не было. Графиню Юлиану Иоганн побаивался, да и жестоко было бы обсуждать с ней это теперь, когда во Фландрии только что погиб один из ее сыновей, а младший брат Вильгельма Оранского тяжело ранен…

Иоганн не стал мелочиться и нанял рейтаров, «черных всадников». На свой сторожевой отряд рассчитывать он не мог – те были расхлябанны и болтливы. Единственный человек, от кого можно было ждать помощи, рассудил граф, – это законник Бетс, он хорошо знает замок. Труслив, но предан. Бетса вызвали, он толково начертил план расположения комнат и коридоров. Но к концу разговора граф заметил, что Бетс говорит все тише и тише, смотрит в сторону, а скоро бормотание адвоката стало и вовсе невнятным.

– Что это ты, спишь на ходу? – не выдержал Иоганн.

– Я, ваша свет-лать, не выспался только, а так ничего…

Однако было заметно, что Бетсу очень не по себе.

«Если меня силой заставят отсюда уехать, я жить не буду. Зачем мне?» – так принцесса Анна говорила ему, Бетсу.

– Может быть, завтра еще понадобишься мне, а пока иди, – отпустил его граф Иоганн, и Бетс заковылял прочь, согнувшись и опустив голову.

На следующий день капитан рейтаров захотел узнать о тайных ходах в замке, но посланный лейтенант не смог найти Бетса ни в магистрате Кельна, ни в его жилище.

…«Черные всадники» запросили дорого. За сохранение тайны, за соблюдение запрета грабить замок и убивать тех, кто мешает выполнять заказ. И принцессу с ребенком надо было потом довезти до Дрездена – а если кто встретится по дороге?!

У графа Иоганна не хватило мужества торговаться со здоровенным капитаном, по-петушиному разряженным в черное и красное. Одобрит ли курфюрст Саксонии такие траты? Возместит ли?

Граф решил, что будет лично издали наблюдать за головорезами.

Поздно вечером граф Иоганн стоял под большим дубом вблизи единственной дороги, ведущей к замку принцессы. Верный слуга держал факел. Прошло часа два с тех пор, как «черные всадники» направились к замку. И ничего не происходило.

– Что они там делают? Пойти, нешто, посмотреть? – предложил слуга.

– Да стой ты смирно!

Иоганна самого трясло от холода и беспокойства. Тягостно, как тягостно все это, а тяжелее всего – ждать.

Наконец ворота приоткрылись, выехал рейтар.

– Беги наперерез, останови! – закричал Иоганн.

Слуга, размахивая факелом, рванул вперед и еле успел остановить рейтара. Тот вынул шпагу, это был сам капитан наемников.

Граф Иоганн, вскочив на коня, поспешил к нему.

– Что такое? – спросил он у «черного всадника», подъехав.

– Никого нет в ее спальне, ваша светлость. Мы осмотрели замок и не нашли принцессу, а людей там полно, пришлось сражаться, но вы не велели сильно…

– Да, запрещено убивать ее слуг, я же сказал. Там есть и наши люди!

– Как мы похитим благородную даму, если ее нет в замке?

– Карета во дворе?

– На месте, мы проверили.

– Где ваши люди?

– Засели в парадном зале. А я к вам как раз направлялся: спросить, что делать. Я не могу лишить заработка своих людей из-за того, что вы не знаете, где дама!

Граф уже отдал капитану рейтаров часть суммы за работу, и оставшиеся деньги они вытрясут, это ясно. Если принцесса перехитрила всех и сбежала, то курфюрст ничего не заплатит. Все это очень глупо, даже противно! Однако вокруг замка уже несколько дней как выставлен тайный дозор – странно, если ей удалось ускользнуть…

– Где план расположения комнат, что я вам дал?

– Со мной, а я хотел вас спросить, где еще могут быть тайные комнаты.

– Я вспомнил кое-что, поедем, покажу.

– Эгей! – Капитан развернул лошадь.

Графу Иоганну пришлось войти в замок, пройти по коридорам и залам. Было страшно, хотя слева и справа от него плотно двигались рейтары. Они раздавали по пути жестокие удары: хоть граф и повторял, что никого убивать нельзя, – приходилось драться, чтобы продвинуться вперед.

– Мы пришли к ее высочеству, по-хорошему! – повторяли рейтары.

Однако слуги принцессы сопротивлялись и, казалось, готовы были жертвовать жизнями за нее, странные люди…

Наконец вторгшимся удалось пробраться в дальнюю часть замка – в заброшенную спальню для гостей, заваленную хламом, чучелами охотничьих трофеев и сломанной мебелью. Граф Иоганн снял изголовье кровати и, нагнувшись, проник в лаз. Оттуда ход вел в широкий коридор. Таким же образом в его родном замке можно было попасть в тайные покои; пока он мерз под дубом, сообразил, что замок принцессы и замок его родителей строились в одно и то же время, и мастера были те же. Он был почти уверен, что легко найдет скрытые комнаты.

Рейтары проверили путь, они же протащили факелы. Графу Иоганну пришлось следовать за ними.

В конце коридора располагалась дверь, ее охраняли два человека. Один из защитников ринулся на наемников и наткнулся на нож. Графу показалось, что это Бетс. Другой мужчина отчаянно кричал по-итальянски, это напоминало мольбу о пощаде, но вскоре крики превратились в предсмертный хрип.

Граф Иоганн осознал, что не хочет видеть, как обнаружат принцессу, не хочет, чтобы она его узнала. Он повернул назад, возникла толчея, в темноте его ругали и били, не разобравшись, кто перед ними, пока он не крикнул капитану, что уходит, пусть его немедленно выпустят. Граф вылез из тайного хода, не помня себя от отвращения. Когда он садился на коня, раздался пронзительный вопль, будто ревел смертельно раненный медведь. Нет, так ревет медведица, когда у нее забирают детеныша…

– Вернемся туда, где мы стояли, – приказал он слуге.

Он снова затаился под дубом и стал наблюдать. Он должен знать, как все закончится.

Во время штурма замка рейтарами принцесса Анна пыталась отравиться каплями Кункеля. Но неудачно. Через два дня Анну доставили в Дрезден. Родственники отобрали у принцессы дочь, а ее саму посадили на цепь в глубоком подземелье с решеткой в потолке. Эта нежизнь принцессы без света, среди испражнений, продолжалась четыре года. Анна Саксонская умерла в семейной тюрьме в 1577 году, родственники даже не сделали никакой надписи на ее могильной плите.

– Как отвратительно пахнет мир. А я – лужица, капля меда. Застывшая. И времени нет. Потому что света нет, – повторяла Анна нараспев одно и то же.

В 1577 году над Европой появилась комета, которую предсказал Тихо Браге. Она была такой яркой, что ее можно было видеть даже днем.

На границе Голландии, 1621 год

– Итак, вы упомянули, что сестры Рубенса, Бландины, которая могла хоть что-то помнить о тех событиях, уже тоже нет в живых. – Жербье открыл глаза и сел на лавке позевывая.

– Я думал, вы проспали мой рассказ, – удивился аббат. – Да, из детей Яна Рубенса сейчас жив только один – художник Петер Пауль Рубенс. Брата Филиппа не стало десять лет назад, о других братьях и сестрах ничего не известно, скорее всего они – Ян-Батист, Клара, Хендрик – умерли в детстве. Их мать, Мария Пейпелинкс, упокоилась, как вы знаете, в 1608 году…

– Вернемся к нашей истории. Принцесса Анна Саксонская родила дочь и прожила еще четыре года. А что стало с соблазнителем принцессы, Яном Рубенсом?

– Ян Рубенс вышел на свободу 9 мая 1573 года под залог в восемь тысяч талеров, подписав договор с семьей Нассау-Дилленбургских. Восемь тысяч талеров – это годовой доход двух крупных немецких замков того времени. Копия договора перед вами. Дополнительное соглашение о размерах процентов, которые выплачивались семье Рубенса с этой суммы несколько лет, было впоследствии уничтожено, мне не удалось найти ни копий, ни сам документ. Спустя пять лет залог семье Рубенсов был возвращен. Однако не полностью, и Ян Рубенс посмел препираться по этому поводу с графским семейством: вот копии его писем к графу Иоганну фон Нассау. Жена Рубенса, Мария Пейпелинкс, в 1577 году купила в Кельне большой дом – в центре, с роскошной парадной лестницей. Приобрела она и другие дома и стала сдавать их в аренду – к тому времени финансовые дела семьи вела она. В 1574-м Мария Пейпелинкс родила сына Филиппа. В 1577-м, а было ей к тому времени сорок лет, Мария родила Петера Пауля, будущего художника. Так, во всяком случае, она сама рассказывала.

– Кто выплатил залог за Яна Рубенса, чтобы его не казнили? Вам удалось это узнать?

– Потомки слуг семейства Нассау-Дилленбург считают, что залог выплатила Анна Саксонская, ей удалось изыскать для этого деньги. Скорее всего это сделала действительно она, хотя и сам Ян Рубенс, и его жена всегда относились к этим деньгам как к собственным. Возможно, что Мария Пейпелинкс заняла эти деньги или их дали ее родители. Я повторяю: это возможно, но маловероятно. Потому что ее родители были скромными торговцами скобяным товаром, жили в деревне. О да, принцесса Анна Саксонская, судя по всему, любила этого юриста сверх всякой меры! Удалось достать одно ее письмо к нему, передаю его вам. То, что она ради его спасения подписала признание в измене супругу, говорит о многом. Этим признанием она действительно погубила свою жизнь. Но при этом… мне не дает покоя одна мысль. Обычно я не делаю выводов, мне не за это платят. Но здесь мои соображения могут быть полезными для его высочества принца Оранского, речь все же идет о его матери…

– Говорите, я передам.

– Понимаете, осуждение Яна Рубенса на казнь и его последующее освобождение, а также признание Анны Саксонской были выгодны только одной стороне, то есть семейству Нассау-Дилленбург и их старшему сыну, Вильгельму Оранскому. В это время он сам мечтал развестись с Анной и вновь жениться: невесту он уже подыскал, это была девица из королевского дома Бурбонов. Породнившись с французскими Бурбонами, Оранский мог рассчитывать на политическую и денежную поддержку, так что он явно искал повод для развода. Но если бы он сам подал такой повод, на него бы ополчились многочисленные родственники Анны Саксонской по всей Европе, богатые и влиятельные. Это Оранскому было ни к чему. И тут свершилось чудо: в нужный момент Анна, испугавшись за своего возлюбленного Яна Рубенса, пишет признание в измене! А в придачу семья Нассау получает в качестве залога за Рубенса большую сумму денег. Оранский нуждался в деньгах постоянно! Не могу отделаться от подозрения, что талантливый юрист Ян Рубенс, отец художника, сам и придумал этот хитроумный план. Как вам кажется?..

– Я должен подумать. Но трудно не согласиться. И потом, при вашем жизненном опыте, господин аббат, вам виднее.

– Вот именно. Если задаваться вопросом «кому выгодно», сразу начинаешь подозревать Оранского и Рубенса в сговоре против Анны Саксонской. Жена Яна Рубенса, Мария Пейпелинкс, тоже любила его беззаветно. Она, мне кажется, то ли знала о роли мужа в этой истории, то ли шла на все ради сохранения семьи и благополучия детей. Да еще дом-дворец в Кельне, которым позже владела Мария Пейпелинкс, – видели это величественное здание?..

– Нет. Сколько прожил еще Ян Рубенс?

– Его не стало в 1588-м. Анна Саксонская прожила лишь до 1577-го. Это страшный год, в который над Европой пролетала комета. А в 1577-м родился Петер Пауль Рубенс.

– Давайте, господин аббат, поговорим про братьев – Петера Пауля и Филиппа Рубенсов. Или сначала поедим?

– Нет уж, я хочу покончить с этим и уехать. Устал я от этой истории.

– Тогда я буду есть один. Вам не помешает?

– Еще раз говорю: делайте что хотите, – продолжил аббат Скалья. – Итак, вдруг после десятилетнего перерыва жена Рубенса-старшего Мария Пейпелинкс снова стала рожать детей. В Кельне или Зигене, как она утверждала, у нее родилось двое сыновей, Филипп и Петер Пауль. Отметок в церковных книгах об их рождении нет. Кроме возраста Марии Пейпелинкс, их матери, ей тогда было сорок лет, есть другие странности, необъяснимые в биографии этих мальчиков. С раннего детства, и в юности, и позднее тоже их опекали, им помогали, будто сговорившись, аристократы Фландрии и Германии и даже Франции. Почему?

– Это очень любопытно, господин аббат!

– Не брызгайте на меня жиром, – скривился Скалья. – Да отодвиньтесь же! Документов о семье Рубенсов, которые удалось выкупить, выкрасть или скопировать, немного. Но по имеющимся источникам картина получается странная: Петер Пауль был пажом у графини Лалэнг, она близкая родственница Вильгельма Оранского. Зачем графине сын безвестной вдовы Марии Пейпелинкс и опозоренного юриста Яна Рубенса?! Это очень странно. Кроме того, 5 октября 1600 года оба брата присутствовали во Флоренции на бракосочетании Марии Медичи и Генриха Четвертого Бурбона. Туда, разумеется, пригласили только избранных. Почему там оказались братья Рубенсы? Снова неясно и подозрительно. Мало того, на этом сборище аристократов Петера Пауля и его брата Филиппа представили самым знатным людям Европы, поэтому после этой монаршей свадьбы Филипп Рубенс возвращается в Рим и становится ни больше ни меньше секретарем кардинала! А младший, Петер Пауль Рубенс, поступает на службу при дворе Мантуи, к герцогу Винченцо Гонзага. Так два сына безвестной вдовы, жившей тогда уже в Антверпене, были приняты при всех дворах Европы! В Мантуе Петер Пауль, кстати, почти ничем не занимался. В те годы, как это ни удивительно, он не проявлял особых способностей в живописи. Его талант раскрылся как-то внезапно и при неясных для меня обстоятельствах…

– И что вы думаете по этому поводу, господин аббат? Скажите!

– Про талант ничего не могу сказать. Кто вообще способен постичь тайны искусства? Почему он, прежде робкий начинающий художник, стал вдруг писать так свободно и мощно, что все захотели иметь его картины? Не знаю. Что касается происхождения братьев… я вижу две возможности. Первое: Анна Саксонская, разумеется, была женщиной со странностями, но она не была глупой: Анна получила прекрасное образование. Ее признание в измене мужу и деньги, заплаченные семье Оранского за освобождение Рубенса, вероятно, – я повторяю, это только мое предположение! – были частью соглашения, которым она в обмен на публичный позор покупала право на жизнь рядом с Яном Рубенсом. Во всяком случае, возможно, какое-то время она еще могла жить с ним вместе. И если ей удалось таким образом урвать кусок женского счастья, то возможно также, что Филипп, которого не стало в 1611 году, и Петер Пауль – ее сыновья. Полагаю, именно это больше всего интересует штатгальтера? Между прочим, Филипп Рубенс скончался внезапно, не проболев ни дня – а вдруг он был отравлен? В общем, есть вероятность, что братья Рубенсы являются братьями Морица Оранского по матери. Может статься, художник – брат грозного штатгальтера! – Аббат вдруг захихикал тонким голосом. – Это смешно, не кажется ли вам?..

– Перестаньте! – Жербье, наоборот, вдруг стал серьезным. – Не ваше это дело, забудьте! – повторил он и угрожающе привстал.

– Да забуду, конечно. – Аббат перестал смеяться и пожал плечами. – Вы успокойтесь, сядьте, жизнь правителей нашпигована такими поворотами… и все женщины, простые и высокородные, постоянно рожают детей, законных и незаконных, ничего здесь нет особенного. Их всех куда-то надо пристраивать, этих детей! Документов, которые могли бы подтвердить мою догадку, мне все равно пока найти не удалось. Но вдруг такие документы есть в семье Рубенса? Однако сам я склоняюсь к другому варианту этой истории. Итак, расклад второй: братьев Рубенсов, Филиппа и Петера Пауля, рожала законная жена Яна Рубенса Мария – как ее? – Пейпелинкс, кажется. Но сам Ян Рубенс тогда, во время истории с Анной, так помог семье Оранских – Нассау-Дилленбургских и к тому же так много знал о ней, что родственники этой семьи потом постоянно опекали сыновей Рубенса. Расплачивались. Может быть, это было частью сделки Рубенса-старшего с Оранским-старшим. Чем больше я размышляю над этой историей, тем больше мне кажется, что Ян Рубенс сам придумал этот фокус с изменой Анны, придумал для Оранского, уж очень ловко все складывалось юридически. И сам же разыграл пылкого любовника, втянув ее в преступную связь. Эта история не так хороша, как легенда о великой любви, согласитесь. И у нее есть весьма слабое место, а именно: потомки аристократических семейств не любят быть благодарными, особенно подолгу. Нет, это совершенно им не свойственно. Другое дело, когда действует не благодарность, а страх! Но если существовали документы, компрометирующие семью Оранских, которые хранил хитрый и предусмотрительный законник Ян Рубенс, а потом – его жена Мария Пейпелинкс?! Кстати, если какие-то бумаги и сохранились, то они могут быть у нашего Петера Пауля Рубенса. Великого художника ныне! – выдохнул аббат. – Проверяйте сами. Уфф, я и правда голоден! Теперь наконец я отдохну и попрощаюсь с вами, Жербье, а заодно – и с этой историей о страсти и предательстве.

3. Потери

Антверпен, лето 1623 года

Клара бегала по лестницам, ластилась к отцу, играла в саду, тискала собачонку Сусанны и ссорилась с братьями.

Рубенс работал, конечно.

И девочка, разумеется, мешала… нет, он не играл с ней каждое утро и не пел ей песни по вечерам. Не целовал при любой возможности, о боже, он не делал этого! Сам лишал себя счастья – на каждом шагу, каждый божий день – и не осознавал этого. Он просто человек. Он сам себя жестоко наказал. То, что Иза кричит сейчас о его черствости, это понятно, нельзя обижаться на ее слова, потому что ей слишком больно. Кто еще ее выслушает? Бедная Иза, ее рассудок помутился, когда дочка страшно заболела и сгорела за семь дней. Прелестной, доброй, нежной маленькой Клары больше не будет в их жизни. Не будет взрослой, счастливой или горюющей, не будет красивой или плачущей, она не станет невестой и не уйдет в монастырь, не растолстеет, не нарожает детей, не поссорится с мужем. Клара останется девочкой, как на том его рисунке, который ему самому нравился и на который он не скоро теперь сможет взглянуть.

Слишком больно.

Он – сильный рациональный человек… он смертельно страдает, желая снова обнять дочь. Иза в припадке хотела сжечь рисунок, где изображено счастливое доверчивое лицо Клары. Он сам даже не стал бы отбирать у нее рисунок, но Птибодэ, старый, рыдающий, очень старый и слабый Птибодэ, отнял его у Изабеллы и спрятал у себя на груди, а потом унес куда-то…

Петер понимал и жалел Изабеллу больше, чем когда-либо за эти пятнадцать лет. Он давно уже не смотрел на жену с такой нежностью, как в эти страшные недели. Но его смерть дочери ранила так же сильно, а поддержать было некому. Иногда Рубенсу казалось, что это именно с него провидение стребовало жертву – налог на удачу. Это его, Петера Пауля Рубенса, великого художника, личная плата небу. Он никому не признался бы в этом, но иногда так думал.

Сколько угодно можно воображать себя стоиком и знать, что находишься под мощной защитой самых сильных людей мира, но когда светлое и искрящееся, бесконечно любимое существо, стремительно и в невероятных муках покидает жизнь, а ты остаешься – что ты можешь чувствовать, кроме страстного желания быстрее встретиться со своим ребенком в лучшем мире?

Скорбь. Ужас. Бессилие перед кровожадностью провидения.

За что? Неужели за славу мою, превосходящую славу любого, за богатство, превосходящее богатство многих? Я ведь просил об этом? Да, просил. Но почему взяли именно эту – невозможную, жуткую – плату?!

Клара Серена Рубенс упокоилась в семейной капелле в церкви Святого Якова. Ее отец провел там много часов: лежал ничком перед распятием на ледяном полу, молился и плакал, гладил плиту на могиле дочери. Иногда у него не было сил войти в собор, такая захватывала ненависть ко всему вокруг, и он выезжал из города, носился по полям и рыдал… оставлял коня и катался по земле, бил кулаком по стволам деревьев, по траве. Кричал, угрожая небу! Просить уже было поздно, опоздал он с просьбами, а то, может быть, променял бы все, что у него есть, на несколько лет рядом с дочерью! Он боялся возвращаться домой, где сходила с ума Изабелла. Днем она то спала, то плакала, ночью выла около пустой кровати дочери. Хорошо еще, сыновей отвезли к родственникам…

Рубенс приостановил работу мастерской, все равно никто не смог бы ничего делать.

Он убрал подальше портрет Сусанны Фоурмент с ее годовалой дочкой на руках. Изабелла уже бросалась на это полотно, хотела его испортить – пришлось спрятать. Рубенсу тоже тяжело было смотреть на портрет, картина вопила о том, что недавно его дом был счастливым, в нем он работал и наслаждался, радости его были невинными и чудесными…

Жена ведь сама попросила, вернее, передала просьбу родственников – написать Сусанну с ее новорожденной дочерью Кларой дель Монте. Было это приблизительно месяц назад. Он писал Сусанну с младенцем – такую изменившуюся, приветливую и почтительную. Смех звучал по всему дому, в саду – потому что Сусанна играла с их, Рубенсов, Кларой, а дочка таскала малышку Клару дель Монте на руках. Изабелла и Сусанна беседовали о хозяйстве, забавная собака Сусанны, привязанная в саду, стала игрушкой детей…

Вопреки своим тайным опасениям он совершенно спокойно перенес новую встречу с Сусанной. Она стала более сдержанной, хотя осталась веселой и любопытной. В какой-то момент ему показалось, что она посмотрела ему в глаза слишком долгим взглядом… он почувствовал, что такой взгляд может задеть сильнее и запомниться ярче, чем прикосновение, о таком взгляде можно помнить и размышлять месяцами. Но это было только единожды и больше не повторилось.

Забавная возня детей, смех, молодая родственница, которая позировала и беседовала с его женой. Были слезы Изы перед сном: «Ты со мной всегда такой скучный и сдержанный, а когда приходит она – молодеешь лет на двадцать, шутишь, смеешься, чуть ли не прыгать готов от радости… никогда не видела тебя таким».

Что он мог ответить? Он не замечал этого. Или же замечал? Да, молодел в присутствии Сусанны, но не делал и не мыслил совершать ничего предосудительного. Однако жена не могла забыть того, давнего обморока Сусанны – Изабелла сочла его притворством, дикой выходкой, неприличным фиглярством.

Однажды их Клара унесла малышку Клару дель Монте в беседку; Рубенс и Сусанна остались вдвоем. Изабелла заходила в его мастерскую несколько раз, Рубенс замечал ее ревнивое беспокойство и жалел жену, тревога которой была напрасной – его сердце билось ровно, когда он рисовал супругу господина дель Монте. Они с Сусанной болтали о дворцах Генуи, о книге, которую проиллюстрировал Рубенс чертежами и рисунками. Сусанна велела мужу купить ей дорогой фолиант у Моретуса, она любила архитектуру и знала о ней гораздо больше, чем многие просвещенные мужи. Это удивляло Рубенса, даже восхищало, пожалуй!

Но вдруг они заспорили.

– Я не согласна! Некоторые замки германских земель, – доказывала Сусанна, – достойны внимания в не меньшей степени, чем нарядные итальянские здания, которые так нравятся вам. Может быть, вас привлекает то, что в Италии Палладио копировал Ветрувия и тем продолжил античность? Все любуются этой гармонией, бесспорной и выверенной красотой, вы тоже. Но зато мы… мы на севере придумали что-то свое! Новое! Вот так, – добавила Сусанна по-детски, глаза ее на миг стали испуганными: вдруг ее именитый собеседник обиделся?

Рубенс расхохотался добродушно:

– У тебя есть суждения об искусстве архитектуры?! Забавно, в первый раз говорю об этом с дамой… но ты не понимаешь, архитектура у нас на севере – варварская! Варварская, – повторил Рубенс уверенно. – «Что-то свое», – передразнил он Сусанну. – Правильно сказала: есть гармоничные формы, их уловили греки, а римляне в период расцвета сохранили, развили, научились сочетать красоту и пользу строений. Вот, например, был римский город Лютеция, с амфитеатрами, термами и всеми прочими нужными людям и при этом красивыми постройками – на месте сегодняшнего Парижа. Потом пришли варвары, разрушили это все, построили простые уродливые дома. Вот как получается «что-то свое»! Посмотри на сегодняшний Париж! Ты видела его?

– Никогда, я не была там.

– Так вот, он ужасен и никогда не поднимется до прежней красоты. А когда-то на том месте был прекрасный римский город Лютеция…

Он смотрел на нее, рисовал и улыбался.

– Все итальянское или античное… для вас превыше остального, достаточно взглянуть на ваш восхитительный дом, – примирительно заключила Сусанна. – Только хочу сказать, что ваши рисунки в этой книге заставили меня вчера забыть о делах, а у меня их много, уж поверьте. Ваши «дворцы Генуи» прекрасны! Хоть я и ценю вечную соперницу Генуи – Венецию, с ее дворцами и каналами, гораздо больше.

Так они беседовали, а он радовался, что встретил женщину, с которой может говорить о том, что любит. Радовался, что увидит ее завтра и будет видеть целую неделю, что все так просто…

А ведь Клара уже болела, очень быстро слабела его дочка. Чтобы порадовать внезапно захворавшую девочку, Сусанна привела к ней в комнату свою маленькую собаку. Но Клара с трудом повернула голову, ненадолго открыла глаза. Она больше не улыбалась, у нее не было сил. Сусанна тогда расстроилась, и ее маленькое дитя, оставленное в саду, расплакалось горько… А собака начала выть, сорвалась с поводка и выбежала из комнаты больной девочки. Тем утром до окончательного краха ее жизни оставалось три или четыре дня.

А он все работал, писал портрет Сусанны с дочерью, даже не почувствовав, что должен был вместе с Изой каждую минуту держать Клару за руку, чтобы насмотреться, чтобы хватило на все то время, что осталось ему жить без нее. Не насмотрелся – работал, как всегда с удовольствием. Нет, чувства вины не было, но и желания жить – тоже.

Хотя разум его твердил, что это пройдет, но он не мог поверить разуму.

Вернется ли рассудок к Изабелле? В соборе, когда их Клару должны были закрыть плитой, Иза не могла оторвать руки от прощального мрамора, а когда Сусанна подошла, чтобы обнять ее и увести, Изабелла бросилась на нее, кричала, вцепилась в платье и порвала Сусанне рукав.

Получилась ужасная сцена.

Бедная Иза.

Лондон, поместье лорда Бэкона, лето 1623 года

– Вы прямо помолодели, сэр Фрэнсис.

– Так я не старел, мой друг, и не собираюсь! Я тебе не рассказывал про мои опыты с холодом? У меня куры живут в два раза дольше обычного! – похвастался лорд-канцлер. – Ладно, сейчас времени нет говорить об этом. Джордж, от ван Дейка пришло деловое письмо, поэтому я и попросил тебя о прогулке вдвоем. Стены не должны слышать нас.

Сэр Фрэнсис Бэкон и маркиз Бэкингем выехали на конную прогулку по окрестностям Йоркхауза.

– Значит, зеркало оказалось в Мантуе, как вы и предполагали?

– Нет-нет, в Мантуе осталось много чего, и в том числе – замечательные вещи для работы с зеркалом. Но самого зеркала там нет, и я давно подозревал, что это так, иначе дела у герцогов Гонзага шли бы иначе. Но мне стало известно, куда и когда переместилось зеркало из Мантуи! Скорее всего оно давно у Габсбургов в Мадриде. Боже, как я рад, что ван Дейк оказался столь красивым и изысканным юношей, что по этой причине мне пришла в голову мысль немедленно услать его в Италию, подальше от комплиментов короля Якова!

– Да, сэр Фрэнсис, я до сих пор благодарен вам за это… Но что за новость?

– Ван Дейк написал, что в 1603 году герцог Винченцо Гонзага отправил в Мадрид посольство с дарами испанскому королю. По-видимому, интересующий нас предмет был там. Более того, вполне вероятно, что именно эта вещь являлась долгое время предметом торга между мантуанским герцогством и империей Габсбургов. Первым о зеркале в сокровищнице Мантуи узнал император Рудольф Второй и стал угрожать Винченцо Гонзага настоящей войной. За зеркало! Тогда Винченцо Гонзага обратился к мадридским Габсбургам с просьбой о защите своего герцогства от их сумасшедшего родственника, пражского Рудольфа. Из Мадрида Филипп Второй все же потребовал плату, несмотря на то что Рудольф был признан умалишенным и отстранен от власти. Закончился торг вот этим посольством и дарами…

– Теперь понятно, почему испанцы с тех пор так удачливы. Нам бы их золото Нового Света, милорд…

– Не завидуй, Джордж. Но ты прав: вполне вероятно, что испанцы смогли воспользоваться тем, чем не смог воспользоваться Винченцо Гонзага. До этого ведь Мантуя процветала, и вдруг, именно лет двадцать назад, на нее свалились все несчастья мира! А сейчас, мой дорогой, пройдемся пешком по саду, наш разговор не закончен. Он будет, вероятно, не слишком простым для тебя…

– Но, сэр Фрэнсис, лошади никому ничего не могут рассказать. И как я спешусь без конюха? Нет!

– Я разве часто прошу тебя о чем-то, мой Джордж?

Маркиз Бэкингем с большими предосторожностями слез с лошади. Вид у него был недовольный: он отвык повиноваться кому бы то ни было, кроме короля.

– Вот и хорошо, и спасибо, Джордж, – проговорил Бэкон. Он вдруг закрыл лицо руками и заговорил глухим голосом: – То, что мы с тобой часто обсуждали, вот-вот должно произойти. Король вынужден будет собрать парламент, слишком долго он его не собирал. На первом же заседании меня обвинят в получении крупной взятки. – Лицо канцлера, когда он убрал ладони от лица, было спокойным, он зашагал дальше, даже слабо улыбнулся. – Меня обвинят в получении крупной взятки, – повторил он. – Я еще не придумал, от кого, собственно, я мог бы ее получить. Потом лорды лишат меня всех государственных постов и должностей.

– Разве король не захочет защитить вас, сэр Фрэнсис?

– Послушай, мой Джордж, сколько раз повторять, – бросил Бэкон с легким раздражением. – Мой арест и заключение под стражу является для нас наименьшим злом. Следовательно – благом! Это отвлечет внимание от тебя и, кроме того, даст мне возможность наконец спокойно работать над моими трудами… которые впоследствии нужны будут не только Англии. Я хорошо поработаю и отдохну. Это важнее, поверь. Главное, ты, мой ученик, останешься рядом с королем!

– Но я опасаюсь не только за страну или за собственную шкуру. Я люблю вас как отца!

– Знаю, мой Джордж, я знаю. – Бэкон обнял маркиза, они какое-то время постояли молча. – Но сейчас не нужно слов, сейчас от тебя требуется только послушание. Ты готов?

– Что я должен сделать? Я готов. – Ответ маркиза прозвучал довольно уныло.

– Ты сделаешь для Англии очень много – как раз теперь, когда твои враги отвлекутся и направят свою ненависть на меня. Сегодня ты направишься к королю Якову и скажешь ему, – причем можешь дать понять, что это мое мнение, – что сейчас очень выгодно развивать отношения с Испанией. Более того, очень будет хорошо, если принц Карл женится на испанской инфанте Марии. В качестве приданого она принесет нам много золота, которое необходимо стране. И не забудь про Пфальц, он должен стать пунктом брачного договора! Но, поскольку в данный момент отношения между нашими государствами не налажены, свататься принц Карл должен необычным образом. Вы двое, принц Карл и ты, отправитесь в Испанию как простые торговцы. Конечно, кроме короля Якова об этом будет знать и король Испании. Вы без излишнего шума, быстро проследуете через Францию, прибудете в Мадрид и на месте обсудите важные пункты брачного договора. Испанцы, разумеется, будут толковать о правах католиков в Британии, о вероисповедании будущего наследника, возможно, даже потребуют, чтобы наш принц ради женитьбы на инфанте принял католицизм…

– Хорошо, что мы уже на земле, а то я бы сейчас шлепнулся и сломал ребра, – тихо заметил маркиз, – не ожидал услышать столь странные слова от вас, лорд Бэкон. Даже зная вас много лет, трудно постичь, откуда взялся такой замысел…

– Не перебивай меня! Я еще не поведал самое важное, что есть в этом плане. Если ты и принц Карл попадете в Мадрид, дело там не решится быстро. Испанцы обязаны согласовать брак с папой римским, они будут подсылать к Карлу священников и затевать бесконечные богословские диспуты, усложнять и запутывать. Для тебя самое главное будет – найти зеркало! Времени и ума, мой Джордж, у тебя для этого предостаточно. А каким образом вывезти его из Испании, тебе придется решать самому. Я помочь не смогу, мой дорогой.

– Король никогда не отпустит нас двоих из Лондона, вы сами понимаете это. Он стар, слабеет с каждым днем и побоится вдруг остаться без меня и принца Карла одновременно, – произнес Бэкингем после раздумья.

– Мне некого больше послать туда, Джордж. Только ты можешь убедить короля. Пожалуйста, постарайся добиться от него благословения. Принц Карл пойдет за тобой куда угодно, я уверен! Ты же знаешь: если мы добудем зеркало, оно может спасти и возвысить Британию. Повторяю, брак принца Карла – дело второстепенное в вашей поездке, но об этом должны знать только ты и я.

Голландия, Гаага, 1622 год

Мориц Оранский взял документы в руки. На лице прославленного полководца отразился почти детский испуг – и это было так странно, что Жербье на миг стало жалко штатгальтера. Еще Жербье почувствовал, что Оранский не хочет видеть его – чужого человека, который узнал слишком много об Анне Саксонской. Для Оранского было невыносимо сознавать, что кто-то, кроме него самого, знает о позоре и унизительной смерти его матери в подземелье, на цепи, среди нечистот, где принцесса – безумная, грязная – провела последние недели.

Жербье продолжил доклад:

– В семье Рубенса, вернее, в его доме, и сейчас живет слуга, который знал и ее светлость Анну Саксонскую… и Марию Пейпелинкс, мать художника. Он служит Рубенсу с рождения.

– Ты допросил его? – Оранский не выпускал из рук единственную реликвию: обрывок письма своей матери Яну Рубенсу, крутил его и поглаживал края свитка.

– Как я могу допросить слугу Рубенса, ваша светлость? Они могут вызвать стражу, меня изобьют, а у вас могут быть новые неприятности с Брюсселем.

– Ну, побеседовал с ним хотя бы? Или кто-то другой, кто там на тебя работает?

– Есть молодая кухарка, но она тупая, как бревно. А этого старого слугу, который всех знал, зовут Йохан Бетс, в доме его называют Птибодэ…

– Птибодэ? «Маленький осел» по-французски?! Глупость какая.

– Рубенс так зовет его с детства. Этот человек очень предан их семье, вряд ли он станет трепаться о матери художника или о той, кто на самом деле была его матерью…

– Любой человек, Жербье, ради денег или спасения своей жизни начнет говорить. Запомни и подумай, что ты должен предпринять.

Жербье чувствовал, что штатгальтер больше всего на свете сейчас хочет остаться наедине с обрывком письма – единственной вещью, сохранившей след руки его матери, след ее слез…

– А теперь, Жербье, ступай вон. И выясни, что знает этот Птибодэ. Этот осел.

– И что мне, снова в Антверпен? Ваша светлость? Что мне делать?

– Вон. Погоди!

Оранский помолчал, а когда вновь заговорил, ему трудно было подбирать слова:

– Скажи, Жербье… аббат Скалья допускает, что моя мать… рожала от Яна Рубенса… тоже? Что этот художник – ее сын, а подлинный год его рождения скрывается? Меня интересует, что говорил об этом опытный хитрюга аббат? Вы наверняка обсуждали это?

– Нет, ваша светлость. Аббат считает, что родства между вами быть не может, – соврал Жербье, глядя в глаза правителя. – Он думает, что Ян Рубенс, вступив в сговор с Вильгельмом Оранским, простите, с вашим отцом! – просто обманул и предал принцессу Анну Саксонскую…

Оставшись один, Мориц Оранский глотнул вина из бокала, стоящего на столе, и взял в руки письмо.

Половина строчек стерлась, в других он с трудом разбирал слова, но то, что удалось прочесть, дышало нежностью, которой он был лишен в детстве. Мориц с четырех лет воспитывался у матери отца, графини Юлианы Нассау-Дилленбург. Его бабка вырастила семнадцать детей, у нее были десятки внуков, для которых она устроила школу, куда сама пригласила преподавателей, лучших ученых из университетов. Графиня составила программу обучения и следила за ее выполнением. Мориц Оранский вырос, окруженный множеством чужих людей. Его учили, что главное – все делать по расписанию, каждый день изучать науки, тренироваться с оружием и лошадьми, думать только об обязанностях. О матери с Морицем никто не говорил, отца – Вильгельма Оранского Молчаливого – до своих семнадцати лет он видел редко, иногда – всего раз в год. Но об отце ему всегда напоминали: чуть ли не каждый день повторяли, что его отец – воин и герой, истинный правитель, он воюет, дабы спасти подданных! Но о матери… По коротким фразам, по взглядам и недомолвкам Мориц чувствовал: ни строгая бабка Юлиана, ни другие родственники ни за что не скажут о его матери хороших слов. А слушать о ней дурное он не желал. Он смутно помнил, как мать его целовала, играла с ним, мелодично смеялась… а потом никто его больше не целовал и не ласкал. И еще он помнил статного человека рядом с матерью, который сажал его, совсем малыша, к себе в седло, улыбался… глаза у него, как казалось маленькому Морицу, не были добрыми. Но именно этому человеку были предназначены нежные беззащитные строки, написанные полвека назад…

– Ты погубил мою несчастную мать, Ян Рубенс. Это ты виноват, что она умерла! Там!

Оранский снова и снова представлял принцессу со всклокоченными волосами в подвале Дрезденского замка, громко всхлипывал, плакал некрасиво, по-детски размазывая слезы кулаками.

– Ненавижу, ненавижу тебя, сволочь!

И вдруг позвал:

– Мама!

Антверпен, дом Рубенса, 1623 год

Второй раз за этот год в доме воцарился траур.

– Он был мне как отец, ты понимаешь? – всхлипывал Петер. – Теперь я всех потерял. У меня нет больше никого…

– Как же я? Наши мальчики? Мы же с тобой! Обними меня, Петер. – Жена гладила его, заглядывала в глаза, брала его ладони и нежно целовала каждый палец.

Птибодэ, маленький, словно подросток двенадцати лет, лежал в своей каморке в неестественной позе. На лице такое выражение, будто перед смертью увидел что-то ужасное, рука застыла над головой.

Изабелла нежно утешала мужа, а он рыдал. Сама еще слабая после смерти дочери, она не стала говорить Петеру, что утром в каморке было все перевернуто, и старая кухарка ночью слышала крики и глухие удары. Она до сих пор не может опомниться от испуга: считает, что на Птибодэ напали разбойники, пытали его и убили. А молодую кухарку никто не видел уже два дня, и неизвестно, куда она делась!

– Он был такой дряхлый, мог испугаться чего-то в последнем бреду, так бывает, – лукавила вслух Изабелла, на душе у нее было тревожно. – И все мы уходим на небеса, так или иначе, Петер, Господь наш не хочет, чтобы мы здесь были вместе подолгу. Надо же и новым людям приходить в этот мир! Не плачь, пожалуйста, это ведь не порадует Птибодэ, больше всех на свете он любил тебя и твою мать… зато он пожил с нами вон сколько лет, об этом надо думать и радоваться. А кого-то быстро забирают, как нашу Клару, и ничего не сделаешь, Петер…

Изабелла запнулась и тоже заплакала. Они обнялись.

– Да, он любил меня, он любил Филиппа, маму, играл с нами, как нянька, а потом помогал, словно настоящий отец. Я и отца-то почти не помню, а Птибодэ всегда был рядом, и он любил меня только потому, что я – как сын ему или внук, – всхлипывал Рубенс. – По-настоящему меня любил, бескорыстно!

– Он пожил довольно, мой дорогой Петер, мне кажется, ему с нами было хорошо…

– Иза, почему я все время теряю… мы – теряем?

– Не ты один, все люди теряют, такую долю нам определил Господь, Петер…

– Не говори мне: «все люди»! Что-то происходит именно со мной… Но я знаю, что делать! Надо заняться коллекцией, это поможет.

– Поможет чему, Петер?

– Остановить несчастья! Если я разберу и правильно расставлю все, что сейчас томится в ящиках от Карлтона, то снова все вокруг нас заработает как должно. В доме и во всей нашей жизни!

– А кто знает, как должно быть, Петер? Господу молись – и все! Он один знает. Почему ты надеешься на бездушные мраморы язычников? – Изабелла помотала головой, утерла слезы. – При чем здесь картины и скульптуры, твое ремесло?! Жизнь и смерть ведь совсем другое, они гораздо сильнее…

– Ты не права, Иза. Все связано, особенно тесно – искусство и жизнь. Какое ремесло?! Искусство всегда связано с чудесами! Посмотри на нашу свадебную картину: куст жимолости тогда еще не вырос, но я написал его, чтобы он принес нам удачу и процветание. – Рубенс взял жену за руку. – Мне все удавалось в те годы, и сил на все хватало. Теперь наш куст огромный, сильный, и у нас с тобой снова все должно быть хорошо! Просто я должен кое-что подправить, я подумаю…

Рубенс прижал к сердцу ладонь жены:

– Благодарю тебя, что ты рядом со мной.

Лондон – Париж – Мадрид, 1623 год

Жербье везло всегда.

Повезло уйти незамеченным и на этот раз, когда в доме Рубенса старый слуга, увидев чужака в своей комнате ночью, громко заорал, так что голландцу ничего не оставалось, как ударить старика. Слуга замолчал навсегда, а Жербье пришлось ночью в Антверпене искать место на корабле, чтобы вернуться в Гаагу.

Через два дня после этого Оранский спешно отправил Жербье с голландским посольством в Лондон, и это тоже было ни с чем не сравнимое везение.

Балтазар Жербье родился в Антверпене, вскоре после его рождения родители-протестанты переехали в Гаагу. Сначала он был учеником художника-портретиста, потом оказался в Италии, где его научили писать аккуратные портреты, и предполагалось, что он всю жизнь будет изображать бюргеров-соседей. А вышло иначе. Общительный Балтазар, чей отец служил в магистрате Гааги, после возвращения из Италии стал ходить на заседания городского Совета, делать там портретные зарисовки и в 1615 году преподнес Морицу Оранскому небольшой портрет, выполненный просто, без выкрутасов. Портрет понравился штатгальтеру, он захотел поговорить с художником, а побеседовав, выяснил, что Жербье умен, умеет смешно шутить, говорит не только по-фламандски и по-испански, но еще и на итальянском и французском.

После случая в доме Рубенса Оранский послал его в Лондон в качестве «подарка»: писать портреты вельмож и, если получится, самого короля и при этом быть ушами и глазами штатгальтера: у кого, как не у художника при дворе, есть такая возможность? Особенно внимательно следовало сообщать о том, какой интерес англичане проявляют к Рубенсу.

Английский язык Жербье выучил уже на корабле, надоедая своей болтовней всей команде. Едва прибыв по месту назначения, он написал портрет старого короля Якова Стюарта, нежного и капризного шотландца, сына Марии Стюарт, казненной предыдущей правительницей Англии. После этого принялся за портрет наследника английской короны принца Карла – тот был почти ровесником Жербье. Миниатюрное изображение принца получилось неплохо, и король заказал голландцу портрет своего любимца маркиза Бэкингема. Во время сеансов Жербье смог подружиться с фаворитом короля, более того, стал необходимым ему – и вот еще одна невероятная удача! – Бэкингем взял Жербье с собой в тайную поездку в Испанию в качестве переводчика. Кроме того, должен же кто-то запечатлеть в миниатюре красоту испанской принцессы, будущей королевы Англии!

При расставании король Яков поцеловал сначала своего Стини, а потом – маленький портрет Стини работы Жербье, который король теперь носил на голубом шелковом шнурке под камзолом, возле самого сердца.

Балтазар Жербье

Штатгальтеру Голландии Морицу Оранскому

Май, 1623 года, Мадрид

Письмо первое

Ваше Высочество! Пишу из Мадрида, мне самому удивительно, что я оказался здесь, именно чудесным образом. И, разумеется, по Вашей несказанной милости.

Хочу сказать, что милорд Бэкингем и сам был немного удивлен, что ему удалось уговорить «папу» (так он называет короля) отпустить их с принцем в Испанию для столь необычного сватовства. Он убедил короля, что это будет правильнее, чем запрашивать разрешения на женитьбу принца у парламента. Да и парламент вряд ли дал бы такое разрешение. Милорд Бэкингем сам предложил, чтобы он и принц Карл отправились в Испанию инкогнито и все возникающие вопросы решали в Мадриде сами. Милорд говорил мне, что сначала король Яков даже плакал и говорил: «Стини, ты хочешь, чтобы я умер от тоски? Как я буду здесь без своих мальчиков?» Король действительно очень привязан к милорду, это не слухи и не преувеличение. Посылаю Вам, Ваша Светлость, часть недавнего выступления короля Якова в Тайном Совете.

«Я не Бог и не ангел, я человек, как все другие. Я признаю, что, подобно обычным людям, я люблю тех, кто мне дорог, больше, чем остальных. Так что вы можете быть уверены, что я люблю милорда Бэкингема больше, чем кого бы то ни было. Да, даже больше, чем всех вас, собравшихся здесь. И знайте, что в том нет с моей стороны никакой вины, ибо Иисус Христос поступал так же, а потому меня не за что упрекать: у Иисуса был Иоанн, а у меня – мой Джордж».

Причиной поездки и столь странного сватовства стало не только испанское золото, которое инфанта Мария может принести в качестве приданого. Это также судьба дочери Якова – Елизаветы Стюарт, о которой Вы в Гааге так благородно заботитесь. Но Его Величество король Англии продолжает страдать оттого, что из-за испанцев его дочь с семейством вынуждена искать убежища у Вас, в Гааге. Король Яков надеется, что брак его сына с испанской принцессой поможет дочери Елизавете и ее мужу вернуть их земли в Пфальце.

На прощание старый король прослезился и благословил «дорогих моих детей». Те, кто при этом присутствовал, в том числе и Ваш покорный слуга, не знали, плакать им или смеяться. Принц Карл и милорд Бэкингем назвали себя: «Джек и Том Смиты, простые английские торговцы». Еще король вручил милорду стихи, которые мы прочли уже на корабле, я привожу их здесь, чтобы немного развлечь Ваше Высочество.

Ах, отчего омрачены сегодня

Все души и сердца в Аркадии счастливой?

Травою не прельщаются стада,

Ягнята не резвятся, их не кормят овцы.

Лишь алтари дымят и слышатся мольбы

О скором возвращеньи Джека с Томом.

Откуда эта грусть? Какой недуг

Сразил аркадских пастухов счастливых?

Увы, надежда наша и опора,

Властитель дум, принц Джек, уехал нынче,

А вместе с ним – и Том, слуга надежный,

Владыки Пана верный друг и раб.

О пастухи! Вы, любящие их,

Не предавайтесь горю, не ропщите.

Возрадуйтесь: их небеса вернут

Под отчий кров.

Доверьте все заботы Владыке Пану:

Джеку он отец, а Тому – друг.

В Париже мы провели три-четыре дня. Принц Карл успел познакомиться с сестрой короля Людовика, Генриеттой-Марией. А милорду Бэкингему (прошу прощения, Ваша Светлость, я стараюсь отразить все события в своих письмах), кажется, приглянулась Ее Величество королева Франции Анна Австрийская. Вот какое письмо было отправлено им в Лондон (мне удалось переписать только часть):

«Государь, мы были при дворе и уверяем Вас, что нас там никто не узнал [sic!] Мы видели молодую королеву, юных Месье и Мадам. Это была репетиция балета, который королева хочет преподнести королю, и она танцует в нем, как и Мадам, и еще девятнадцать прекрасных придворных дам. Королева была самой красивой из всех, что усилило наше желание познакомиться с ее сестрой в Мадриде.

Мы спешим закончить письмо и прощаемся с Вашим Величеством, Ваш покорный и послушный сын Карл, Ваш покорный слуга и пес Стини».

Должен заметить, Ваше Высочество, что никто в Париже, разумеется, не поверил в безродность «торговцев Джека и Тома Смитов». Наоборот, нас принимали в королевском дворце с большими почестями и даже устроили бал в нашу честь. Честно говоря, Ваше Высочество, мне не очень ясно, для чего было разыграно это представление с переодеванием и игрой в простых торговцев. На одной переправе, еще в Англии, милорд заплатил перевозчику золотой монетой, а тот поднял крик, потому что никогда таких денег не видел – он не мог поверить, что монета настоящая.

У меня такое впечатление, Ваша Светлость, что в последние годы при английском дворе так были увлечены разыгрыванием театральных пьес, что постепенно привыкли принимать жизнь за сюжет из пьесы. И особенно преуспел в этом милорд Бэкингем, недаром король Яков впервые увидел его, как рассказывают, в представлении оксфордской театральной труппы в роли субретки. У английского актера Уильяма Шекспира есть забавная пьеса, называемая «Укрощение строптивой», очень смешная. Осмелюсь рассказать ее вступление, два слова: пьяного простолюдина переодевают в знатного господина и кладут в кровать лорда, чтобы посмеяться над ним, когда он проснется. Этот жалкий грубый пьяница открывает глаза в богатой комнате во дворце, с ним обращаются как с вельможей, а он, дубина, таращит глаза и не может ничего понять. Я видел это представление в Лондоне и так смеялся!

А в жизни этих господ, Ваша Светлость, все наоборот: принц и маркиз отправились во вражеское государство под смешными именами. И говорят даже, что они готовы принять католичество! Невероятно! Неужели Англия так нуждается в испанском золоте? Неужели они готовы заплатить испанцам такую цену за Пфальц? Что-то я в это не очень верю, но постараюсь все разведать, увидеть и сообщить Вам, Ваша Светлость.

Балтазар Жербье

Штатгальтеру Голландии Морицу Оранскому

10 июня 1623 года, Мадрид

Письмо второе

Мы здесь уже две недели. Конечно, тайны происхождения английских гостей для испанцев уже не существует. Это невозможно при испанском дворе. Принца и маркиза встретили и разместили, как подобает их положению. Начались переговоры по брачному контракту, и мне кажется, принц Карл не имеет намерения перейти в католичество ради этого брака. Сегодня пришла почта от короля Якова. Во-первых, в письмах сообщается, что скоро в Мадрид из Лондона прибудет свита из двухсот человек – старый король не выдержал и захотел, чтобы «его мальчики» были окружены заботой своих людей. Во-вторых, король прислал указ о том, что милорду пожалован титул герцога Бэкингемского. Копию указа король прислал вместе с алмазными пуговицами для своего «дорогого Стини». Милорд (герцог!) Бэкингем вчера после хорошего ужина сочинял письмо королю – благодарность за новый титул. И у меня, Ваша Светлость, была возможность скопировать часть его послания:

«Дорогой папа и крестный (так Бэкингем обычно обращается к королю), прочитав Ваше письмо, я помимо воли покраснел, осознавая, сколь недостоин оказанной чести. Я смею сказать, что не во власти Вашей руки и Вашего сердца, сколь бы любящим оно ни было, заставить меня еще больше, пусть даже ненамного, любить Вас или возгордиться, получив титул, которым Вы соизволили поставить меня выше прочих… Единственное, что важно для меня, это то, чтобы Вы всегда любили Вашего Стини больше других Ваших слуг. Мне нечего добавить, и я ставлю свою подпись, от всего сердца – Ваш бедный Стини, герцог Бэкингем».

Кстати, мне сказали, что герцогов в Британии не появлялось уже лет девяносто, так что это поистине королевский подарок! По мне так герцог (sic!) человек неглупый, а главное, очень веселый и щедрый, и его власть в Англии сейчас не имеет границ. Остаюсь, Ваша Светлость, Ваш самый преданный слуга – Балтазар Жербье.

Антверпен, дом Рубенса, 1623 год

До обеда Рубенс работал в большой мастерской вместе с помощниками над эскизами для парижского заказа и большими полотнами для антверпенского храма. После обеда он в одиночестве писал письма, делал наброски к портретам сыновей и жены, затем снова возвращался в общую мастерскую.

Из Парижа торопили с заказом для Люксембургского дворца. Барон Вик, казначей и секретарь Марии Медичи, – между прочим, пока не соизволивший заплатить Рубенсу ни гроша! – просил к концу зимы привезти в Париж и представить все картины на суд королевы-матери и ее протеже – кардинала Ришелье.

Порядок работы мэтра над эскизами не меняется уже десятилетие: на небольших деревянных досках, расставленных вдоль стен мастерской, Рубенс темпераментно намечает основу композиций будущих картин, рисует углем и одновременно кончиком кисти дополняет набросок сепией – ему достаточно сделать несколько быстрых ударов кистью, чтобы рисунок стал объемным и понятным ученикам-исполнителям. Затем мастер добавляет в композицию цветные блики – розовые, серо-голубые, белые – чтобы задать помощникам градацию тонов будущего полотна. Еще не написанная, а лишь задуманная картина на небольшой доске уже им четко обозначена. В самый эскиз Рубенс вкладывает столь мощную личную силу, что она способна в будущем сформировать огромное полотно, пусть даже выполненное руками учеников. Иногда – для многофигурных композиций, как, например, картина «Возрождение наук и искусств благодаря королевскому великодушию и щедрости», Рубенс выполняет более проработанный эскиз, окончательные цвета намечает точнее, добиваясь, чтобы решение картины явилось уже на эскизной доске. Чтобы заказчик по эскизу мог понять, почувствовать, насколько вещь будет хороша впоследствии, и выплатил значительный аванс.

В работе Рубенс снова обрел равновесие и загрузил себя полностью: взял заказ от аббатства святого Михаила в Антверпене, заказ от герцога Баварского. Начал огромное, два на три метра, полотно «Персы преподносят королеве Томирис голову Кира» – для своего давнего заказчика из Италии, маркиза Паллавичини. Сюжет картины страшный: воинственная королева древнего народа Томирис, мстя за смерть своего сына, отрубает пленному Киру голову. Создавая этот дикий сюжет, описанный Геродотом, Рубенс увлекся антуражем: он с удовольствием прорисовывал цветные ткани, плюмажи, восточные сабли и швейцарские доспехи. Как бы желал Рубенс, чтобы в этой черной голове Кира, которую Томирис собирается погрузить в огромную чашу с вином, – чтобы в этой голове было воплощено все зло, которое вдруг обступило и его семью!

И он решил перенести на эту картину свою семью: королеву Томирис он писал с Изабеллы, немного изменив ее черты; долго трудился над предварительным рисунком. Давно он не разглядывал лицо жены так пристально и сейчас с болью осознал, насколько похожи Изабелла и Клара, особенно глаза. Какая же она была, наша Клара, неповторимая и чудесная, при этом – копия своей добрейшей матери! Ему вдруг хотелось спросить у жены, какой она сама была в детстве, что ее радовало или пугало, впервые ему стало интересно: как Иза жила до встречи с ним?

В эти дни Рубенс отправился на биржу тканей, купил материю для костюма жены по совету Даниэля Фоурмента-старшего – воистину королевскую. Изабелла не захотела шить платье из этой ткани, ходила в черном, собиралась навсегда остаться в трауре. Рубенс искренне восхищался женой: «Смотри-смотри, как тебе идет золото с серебром! Ты так красива, Иза!» Он нарисовал сыновей и сам перенес на холст их фигуры: Альберт и Николас, обнявшись, держат шлейф платья королевы. Старая кухарка Мария тоже оказалась на полотне – с обычной ее хмурой ухмылкой. Потом в свите королевы появились еще три молодые женщины. Рубенс писал их без натурщиц, по памяти, чтобы украсить многофигурное полотно.

– Эта беременная похожа на твою Сусанну Фоурмент, – горько усмехнулась Изабелла, указывая на молодую даму на картине, стоящую задумчиво за спиной королевы Томирис.

– Глупости говоришь, я же художник и вижу, что не похожа! – Рубенс понимал, что жена права, но он, сколько ни старался, не смог изменить лицо дамы на холсте. – Я не хочу приглашать натурщиц, а ее писал недавно, может, поэтому тебе так кажется…

Рубенс взял руку жены в свою и нежно поцеловал:

– Я люблю тебя, моя Иза, и хотел бы, чтобы ты приходила каждый день в мастерскую. Читала бы нам вслух античных авторов или из Священного Писания. Для кухни мы наймем новых служанок, чтобы освободить тебя от всех хлопот. Мне так приятно слышать твой голос, Иза!

Под вечер они с Изабеллой стали выходить, гуляли по улицам Антверпена под руку, доходили до южных городских ворот, в хорошую погоду отправлялись в рощу. По воскресеньям с сыновьями и племянником обязательно ходили к мессе. Рубенс очень ясно осознавал, что настало время им с женой поддерживать и защищать друг друга. Они с Изабеллой будут рядом столько, сколько позволит жизнь, их счастливое будущее – в молодой жизни сыновей.

Рубенс придумал еще одно лекарство для Изабеллы: ей нравилось слушать органиста в соборе во время мессы, музыка действовала на нее благотворно. Пока еще их дом в трауре после смерти дочери, и они не могут приглашать знакомых и устраивать концерты, но Рубенс заказал клавесин для парадного зала. На Рождество они пошли слушать музыку к Брейгелям: жена Брейгеля Анна играла на лютне, органист-англичанин Булл играл на клавесине – исполнил две-три пьесы, а дети пели…

Рубенс продолжил обустройство дома, вдруг у него появились на это силы.

На картушах портика, во дворе, он велел выбить цитаты из Ювенала: «Лучше самим божествам предоставь на решение выбор, что подходяще для нас и полезно для нашего дела… Мы ведь дороже богам, чем сами себе». Первая оказалась длинновата, буквы мелкие. Но Рубенс выбрал ее специально для Изабеллы и просил ее каждый день, когда она выходит во двор по делу или просто так, перечитывать эти слова. Вторая цитата, как ему казалось, больше подходила ему самому, тоже из Ювенала: «Надо молить, чтобы ум был здравым в теле здоровом. Бодрого духа проси, что не знает страха пред смертью… Духа, не склонного к гневу, к различным страстям».

Для сада Рубенс заказал еще одну скульптуру – «Изобилие», небольшую, и Ханс ван Мильдерт изваял ее быстро, потому что для любого ремесленника нет более престижного заказчика, чем Петер Пауль Рубенс.

Овальный зал он оформил так, как задумал давно: расставил скульптуры на новые подставки, антики расположил в семь рядов от пола до потолка. Колонны, вазы, бюсты и статуи образовали его личный Театр Памяти, подобно тому, который Джулио Камилло сто лет назад построил для Франциска. Рубенс помнил, как волновался Пейреск каждый раз, когда они в Париже заговаривали о Театре Памяти. В овальном зале он оставил только одну картину – свою давно написанную «Венеру с зеркалом», закрыв ею потайную нишу. Теперь Рубенс каждый день с утра приходил в овальный зал, ставший наконец таким, каким он хотел его видеть. Ох, как Иза ненавидела когда-то «Венеру», как ревновала! Но для него в этой картине не было ничего плотского, земного (невозможно объяснить это ревнивой женщине!). Для него она – символ могущества, образ его собственного жизнелюбия, словно сама его судьба смотрится в зеркало. До того как он написал эту картину, ему удавалось все, чего бы ни захотел: он стал придворным художником инфанты Изабеллы, выстроил роскошный дом в Антверпене, выбрал себе добрую и при этом богатую жену из влиятельной семьи! Именно тогда в довершение череды удач ему страстно захотелось написать свою Венеру в противовес робкой, как он считал, «Венере» Тициана. Это было состязание с кумиром молодости, великим венецианцем. Любуясь на свою «Венеру», Рубенс был убежден, что превзошел Тициана, победил его! Закончив полотно, он хотел повесить «Венеру с зеркалом» в спальне, чтобы рассматривать ее по утрам и перед сном. Но Изабелла воспротивилась. Поэтому Венера долгое время стояла в чулане. Он показывал ее только лучшим друзьям и заказчикам. Сколько могущественных людей просили у него эту картину, готовы были заплатить втридорога, чтобы он сделал хотя бы копию! Он не соглашался; никто не знал, что на самом деле было для него главным в этой картине. Он никогда ни с кем не говорил об этом, даже с братом…

Он давно может себе позволить работать только по своему разумению. Когда герцогу Баварскому взбрело вдруг на ум поучаствовать в создании новой картины и он прислал свой эскиз Рубенсу, художник спокойно указал герцогу его место. Власть, деньги, титул от рождения – это все есть у герцога, но нет права вмешиваться в работу художника. Герцогу Рубенс написал так, нисколько не беспокоясь о самолюбии высокородного заказчика:

«Замысел столь же прекрасный, сколь трудно выполнимый. Полагаю, среди моих учеников не найдется ни одного, кто был бы способен выполнить подобную вещь, даже по моему эскизу».

Есть сферы, где властвует и повелевает только он, Рубенс!

Из Гааги приехал толстяк Тоби Мэтью с новым письмом от Карлтона, который просил написать для него очередную «Охоту». Как всем нравится этот вихрь, невероятное напряжение борьбы, как приятно его заказчикам с безопасного расстояния чувствовать дикое напряжение схватки! «Охот» Рубенсом было создано уже несколько, и он не стал писать заново, отдал англичанам готовое полотно – не слишком удачное, но не было времени для проработки картины. Так, тронул немного после ученика, но полностью исправлять не стал. Если бы он с самого начала знал, что Карлтон хотел отправить эту «Охоту» в подарок принцу Уэльскому в Лондон, то обязательно придумал бы что-нибудь! Ну, в крайнем случае, начал бы другую картину. А с этими плохо прописанными львами и леопардами получился скандал: принц Уэльский распорядился, чтобы «Охоту» отослали назад, она ему не понравилась. Наследный принц признал картину негодной! Карлтон написал об этом с британской флегматичностью, но было ясно, что посланник английского короля в Гааге жестоко разочарован: «Возвращаем Ваших львов в целости и сохранности и просим прислать вместо них животных более спокойных и лучше написанных». В конце письма Карлтон сообщал, что намерен подать на Рубенса в суд Гааги, если художник не напишет полноценную картину или не вернет деньги. Бог с ним, с Карлтоном, решил Рубенс, но свою репутацию при английском дворе надо спасать – и написал письмо другому англичанину, Уильяму Трамбаллу, английскому представителю в Брюсселе:

«Я очень доволен тем, что картина, написанная для господина посланника Карлтона, мне возвращена; я сделаю вместо львиной охоты другую, менее страшную, с вычетом из ее цены уже уплаченной суммы… Мне очень неприятно, что это дело причиняет некоторое неудовольствие господину Карлтону, но он ни единожды не дал ясно понять его, когда я настоятельно просил его объяснить, должна ли эта вещь быть настоящим подлинником или может быть только тронута моей рукой».

Рубенс задумался, а затем приписал фразу, которую писал часто разным адресатам:

«Что касается Его Величеств и Его Высочества Принца Уэльского, мне всегда будет очень приятно быть почтенным их заказами… У каждого свой дар; мой талант таков, что как бы непомерна ни была работа по количеству и разнообразию сюжетов, она еще ни разу не превысила моего мужества».

Он – Петер Пауль Рубенс!

Он никого не боится, мир подчиняется его гению. Никогда раньше не было художника столь удачливого! Рубенс способен свернуть горы, он уже сделал больше, чем любой художник до него, а в будущем он станет самым великим.

Он станет бессмертным.

Англия, поместье Горхамбури, 1624 год

– Мне грустно видеть вас здесь. – Такими словами Бэкингем встретил наставника после возвращения из Испании.

В отсутствие герцога парламент лишил лорда Бэкона всех государственных должностей: «за взятки, недобросовестность и злоупотребления». В тюрьме, правда, философу пришлось побыть всего несколько дней, но по особому распоряжению парламента он не имел права покидать свое поместье. Герцог и Бэкон беседовали в небольшом зале, оборудованном под мастерскую-лабораторию. Кроме написания философских трудов Бэкон занимался опытами с холодом: сажал кур и петухов в клетки со льдом. Результаты опытов, по его предположениям, должны были в будущем позволить продлевать жизнь человека на несколько десятилетий.

– Мы предвидели с тобой такой поворот, мой Джордж. Случившееся – иллюстрация к моей же мысли: «Тот, кто поднялся очень высоко, не имеет другого пути, кроме падения». Мне вовсе не грустно, наоборот! Я работаю, гуляю, размышляю, не трачу время на дураков и подхалимов, не отвечаю за сбор налогов. Парламент не может лишить меня звания философа и ученого! Для меня сейчас прекрасное время для работы и самый подходящий возраст, не можешь себе представить, как это приятно – не видеть каждый день глупых и жадных людей, которым нужно отдавать распоряжения. Но вот наша Англия, Джордж… ты вернулся ни с чем.

– Вы на меня сердитесь, лорд Бэкон?

– За то, что ты слишком долго оставался там, понимая, что ничего из того, что нам нужно, в Испании найти не удастся? Разумеется, мы скучали – король и я. Что это за конверт?

– Сейчас объясню. Мы торчали в Мадриде только из-за того, что принцу Карлу понравилась инфанта, а еще он страстно хотел помочь своей сестре: вернуть ей Пфальц, заключив испанский брак. Эта инфанта Мария, между прочим, прехорошенькая оказалась блондиночка, хотя на мой вкус ее сестра, Анна Австрийская, супруга французского Людовика, гораздо красивее.

– Осторожнее, мой Джордж! Слишком опасно, да и неверно воспринимать эту жизнь, особенно – королевские семьи, как галантный балет. Мне кажется, ты увлекся.

– Но разве не вы придумали, сэр Бэкон, это: «Весь мир театр, и люди в нем…»?

– Не важно, кто это придумал или сказал, мой Джордж, но помни: ты – всегда на самом освещенном участке сцены! Я беспокоюсь, мой мальчик.

– Кстати, лорд Бэкон, в Мадриде есть свой поэт, который, как говорят, написал много пьес для театра. Мне неохота было слушать их странный язык, и всегда, когда нас звали во дворец на представление этих пьес, я говорил им, что у меня несварение. Но однажды этот Лопе де Вега – так зовут поэта, написал стихотворение для принца Карла, а Жербье перевел. Получилось вот что: «Я – Стюарт Карл. Любовь меня влекла под небеса Испании святые, туда, где в блеске над землей взошла моя звезда – прекрасная Мария». Испанцы согласовывали брачный договор с папой римским, а он умер в июне. И пока выбирали нового папу, мы вынуждены были ждать. Они там ужасные зануды. Например, при них я не мог общаться с принцем так, как привык, – жаловался Бэкингем. – Если они видели, что я сижу в присутствии Карла, то готовы были сразу объявить войну Англии!

– Не о том я хочу услышать, мой Джордж… поведай мне о сокровище.

– Во всяком случае, никаких древностей, связанных с этрусками, из наследства – как вы там его называли, императора Лотаря? – ничего такого у испанцев нет. Хотя я намекал им – конечно, очень осторожно, – что интересуюсь античным искусством, что принц Карл тоже коллекционирует античную скульптуру, говорил, что желал бы взглянуть: а вдруг в случае брака принца и инфанты что-то из ненужных им древностей сгодится для приданого? Даже напрямую спрашивал кое-кого про мантуанские дары!

– Я ведь запретил тебе спрашивать прямо! – Бэкон в сердцах поставил серебряный кубок на столешницу и стал ходить по залу, сердито взглядывая на герцога. – Джордж, почему ты меня не слушаешь?!

Бэкингем понял: несмотря на бодрый вид, лорд Бэкон все же постарел. Прежде он не раздражался.

– Но я ничего не рассказал им про этрусков, про их зеркало, если оно вообще существует! Только упоминал статуи, и мне ответили…

– Ответили – значит, ты все-таки спрашивал напрямую?! Кого именно?

– Не-ет! Сначала я привлек художника Жербье, голландца, наболтал ему, что мне интересно, какие скульптуры и картины есть в собрании испанского короля. Жербье как раз писал портрет инфанты Марии. У них при дворе каждый шаг прописан, и за нарушение этикета они готовы сжечь тебя на костре сразу после скромного обеда из ста блюд просто от нечего делать! Когда Жербье писал портрет, рядом с инфантой и по углам томилась толпа: придворные дамы, дуэньи, кавалеры разных титулов, дети и собаки. Все выстаивали часами, прятались за портьерами и жутко скучали, потея от духоты. Вопросы Жербье выглядели просто как болтовня художника, который тоже целый день не имел права присесть и от скуки болтал об искусстве, в частности, об антиках… о чем еще художнику разговаривать с придворными?

– Ты тоже там был?

– Нет-нет, и мне, и Его Высочеству нельзя было присутствовать! Поэтому хорошо, что мы взяли с собой этого Жербье, он для испанцев – просто слуга с кисточкой в руках.

– А не шпион ли он Оранского?

– Наверняка шпион! С такой топорной техникой рисунка, со знанием, кажется, десяти языков, он просто не может быть никем другим. Уверен: Жербье регулярно строчит донесения в Гаагу Оранскому, но нам удалось перехватить только одно, и адресат зашифрован. Я выписал шифр, кстати, если вам интересно. Чем-то шифр напоминает ваш, лорд Бэкон…

– Пока Голландия для нас не важна, пусть развиваются – назло испанцам и французам, нам такое равновесие на руку. Так что смог выяснить у придворных Жербье?

– Ну, он говорит им: вот, например, англичане любят коллекционировать итальянские полотна. А как у вас? Испанцы ему отвечают: у нас полно картин Тициана… «Откуда?» – спрашивает он.

– Они ему, значит, отвечали.

– Да, Жербье он такой, разговорит даже селедку!

– И дальше?

– Потом он говорит: скажите-ка, прекрасные синьорины, а есть ли у вас собрание итальянских древностей? Вот, например, я был в Венеции, их там много… нам бы посмотреть на что-то подобное в вашем королевском дворце, чтобы в полной мере осознать ваше дурацкое величие! А старые дамы отвечают: да нет, герцог, мол, мантуанский в свое время посылал сюда посольство с дарами, но то были копии картин и еще, кажется, вазы…

– Копии чего?

– Картин. Слушайте, лорд Бэкон, все это не важно. Я потом сказал Жербье, что это мне совершенно не интересно! У меня вскоре появился свой человек при мадридском дворе, который мне доносил то, что нужно.

– Это уже лучше, мой Джордж, а то Жербье что-то мне не нравится.

– Надеюсь, мой следующий рассказ не заденет вашу щепетильность, сэр. Правой рукой молодого Филиппа Четвертого является Оливарес, он сейчас истинный правитель Испании, и этот… у них для фаворита короля есть специальное слово, забыл его…

– Валидо, фаворита и главного советника короля в Испании называют «валидо».

– Верно! Мы с принцем видели Оливареса часто. Не скажу, чтобы он производил очень тяжелое впечатление. Днем, ха-ха… обычный вельможа, ну, этикетный осел, как и остальные, с каменно-серьезным выражением на лице и предлинными усищами.

– И что?

– А ночью, говорят, он укладывается спать в гробу. – Бэкингем расхохотался.

– Это правда или сплетни? – Бэкон улыбнулся. – Может, это твой Лопе де Вега придумал?

– Утверждают, что правда. Может, ему это подсказал какой-нибудь мавританский маг или алхимик, наверное, он тоже надеется, что это принесет ему бессмертие… – И герцог надолго зашелся смехом, все никак не мог остановиться.

– Джордж!

– Простите, сэр, я не вас имел в виду. Конечно, где он ночью спит, я не проверял, но у него есть жена, дама в годах, лет тридцать пять или даже больше, не красавица, но приятная, я с ней подружился. Нам было интересно беседовать, и даже не произошло ничего неприличного между нами… ну, почти ничего. Элеонора, так ее зовут, воспитывалась при французском дворе, она из свиты королевы Испании, сестры Людовика. На почве французского языка и интереса к искусству мы подружились с синьорой Элеонорой Оливарес. Все равно мне нечем было там заняться…

– А министр Оливарес или кто-то еще не узнали о вашей дружбе?

– Я понял, что, когда вокруг непреодолимые стены, тайные сады, на дамах – вуали, плотные, как мешковина, гораздо легче скрыть любое неприличие. Подозреваю, что ради сокрытия разврата это все и придумано! Хотя вокруг нас, конечно, было полно соглядатаев и шпионов. Но вы меня знаете: я чувствовал себя как на хорошей охоте…

– Ну, хорошо, что ты был охотником, а не дичью. Рассказывай дальше.

– Мне удалось убедить умницу Элеонору, что мне необходим образец протокола церемонии передачи даров, что Англия втайне тоже готовит такую церемонию. И вот, нашептывал я ей, мы прослышали, что в 1603 году Филипп Третий получил подношения от Винченцо Гонзага, из Мантуи… так я ей сказал. Она принесла эти бумаги: нашла их в королевской библиотеке или в архиве, я скопировал, Жербье перевел. Там все перечислено: картины, вазы и благовония. Благовония! Сдались они им! Вон инфанта Мария, кстати, тоже для нашего принца приготовила флакон с ароматным составом. Зачем это нужно, я не понимаю. Может, хотела отравить? Или надеялась, что, вдыхая его, он незаметно для себя превратится в католика?

– Благовония – это не совсем то, что ты думаешь. Боги у греков, как полагали древние, питались ароматами. – Бэкон взял бумагу со стола. – Посмотрим, что там было. Так, «на церемонии вручения подарков, октябрь 1603-го, его величеству королю Испании, Арагона… и прочее… Филиппу Третьему, вручены: выездная карета, запряженная шестеркой арабских скакунов, одиннадцать аркебуз новой модели, ваза из горного хрусталя, наполненная редкими благовониями…»

– Я же говорил!

– «Его высочеству герцогу Лерма – шестнадцать картин, большой серебряный кубок и два золотых. Картины – копии с полотен лучших итальянских мастеров. Наконец, графине Лемос, сестре первого министра…»

– Она была тогда фавориткой короля, так объяснила Элеонора.

– Графине Лемос были преподнесены два хрустальных канделябра и драгоценный крест, ткань с золотой кромкой и бахромой… Это все?

– Да, сэр. Ознакомившись с этим, я был готов вернуться в Лондон хоть на следующий день. Но мы задержались, как вы знаете, еще на долгие недели. Я уговаривал принца оставить затею жениться на испанке, уж очень мне там не понравилось. А теперь все жалуются королю, что я ухудшил отношения с Испанией, убил надежду на получение заморского золота, на которое так рассчитывал наш алчный парламент. Они все набросились на меня! И даже король дулся немного. Но я показал ему мадридский двор в лицах: как они ходят, приседают, пищат! Король смеялся два дня и больше не сердится. Хотите, вам тоже покажу?

– О нет, благодарю тебя, Джордж.

– А с женитьбой принца не знаю, что теперь делать…

– Пока ничего исправить нельзя. Ты постарался и сделал немало, чтобы разозлить испанцев. Теперь нужно время, чтобы они забыли об этом.

– Но это вы меня туда послали!

– Гмм… не с целью поссорить англичан с испанским двором, согласись? Давай теперь искать другие возможности. Самым разумным правителем в Европе сейчас является Ришелье, он делает Францию сильнее с каждым годом.

– Герцог де Арман Жан дю Плесси де Ришелье – та еще постная рожа…

– Дорогой Джордж, иногда тебе следует просто выслушать меня, молча! Принцу Карлу, как ты заметил, понравилась сестра короля Луи Тринадцатого, Генриетта-Мария.

– Да, сэр! Ну, а мне – королева Анна Австрийская. О-хо-хоо! Она бы мне подошла, и я бы ей тоже, клянусь своей лучшей гончей!

– Попытайся быть серьезным! Сегодня же посоветуй принцу отправить письмо с предложением о браке сестре французского короля.

Антверпен, дом Рубенса, 1624 год

У его дома было сердце.

Рубенс понял это, глядя на черное небо, на темно-золотую луну, безжалостно правдиво освещавшую открытые раны окон. Удивительно, как ночью становятся ясными главные вещи: у его жизни была душа, душа-советчица, она знала что-то о простых добродетелях… Она помогала ему. Ведь у него самого почти не было потребности в простой тихой жизни. Но ему была дана Иза – для равновесия.

Но ее тоже забрал Господь.

Изабелла теперь будет беседовать с их Кларой – скоро, может, сейчас уже беседует. «А я теперь один и не защищен, словно воин без доспехов, без десницы и молитвы ангела». Рубенсу было жалко себя, он снова и снова пил вино, не мог ни заснуть, ни заплакать. Он не плакал с тех пор, как жена перестала дышать. Это пугало: а вдруг Иза забрала и его сердце?

Целый месяц эпидемия косила жителей города.

Изабелла смогла уберечь сыновей и мужа, а сама неожиданно слегла в те дни, когда чума уже оставила Антверпен. Рубенс много лет выписывал лучший териак из Венеции; принимал сам и детей кормил по утрам. Он был убежден, что это средство способно уберечь от любой болезни. Эпидемии были всегда. И будут всегда. Особенно когда мало войн. Но разумный человек должен сам о себе позаботиться, считал он. Прогулки и териак, а еще чеснок – вот верные средства для поддержания здоровья, в которые верил Рубенс. Изабелла смеялась над ним, говорила, что не собирается глотать крысиный помет, в который подмешивают мясо гадюки и еще невесть что.

Последний день они провели у ее постели. Альберт и маленький Николас дрожали и прижимались к кухарке Марии. Петер иногда отходил в мастерскую – поработать. Поздним вечером Иза отослала мальчиков и произнесла, слабо улыбаясь:

– Скоро увижу мою девочку…

– Я тоже думаю о нашей дочери каждый день. Но ты поправишься, Иза! Обещаю, я помогу тебе: у инфанты хороший лекарь, я уже написал ему в Брюссель.

– Слишком поздно. – Рот Изабеллы был обсыпан болячками, она не могла есть, пила с трудом через носик чайника и почти не говорила.

– Ради меня, Иза, ради нас с мальчиками, бодрись. – Рубенс наклонился, чтобы смочить ей лоб, кожа Изы была сухой и холодной. – Жара у тебя уже нет!

– Дай мне руку, холодно без тебя. Мне всегда хорошо, когда чувствую твое тепло…

Они долго сидели молча, потом Изабелла отпустила его руку:

– Я ведь не ровня тебе, Петер.

– Это неправда, Иза моя…

– Я всегда это знала, может, поэтому в нашем доме мне тяжело. Это твой дом, только твой. – Она долго молчала. – Но я не думаю, что Клара из-за этого покинула нас так рано.

– Не говори так! – Рубенсу будто кольнули иглой в сердце. – Ты несправедлива.

– Несправедлива? Я? – Изабелла закрыла глаза.

– Воды, – прошептала она.

Рубенс схватил чайник, он был пуст.

– Подожди, Иза, подожди немного, я схожу за водой!

– Позови Марию. Останься.

Рубенс стал звать служанку и по губам жены понял, что она что-то шепчет.

– Что ты, Иза?

– Сусанна теперь вдова. – Изабелла облизнула губы и повторила громче: – Твоя Сусанна свободна…

– При чем здесь она?!

– Женись на ней, Петер, когда меня не станет. Она добрая.

– Ты моя жена, Иза! Тебе надо отдохнуть, а я принесу масло, смазать губы, – как можно спокойнее сказал Рубенс.

Он вышел из комнаты и заплакал. Когда Петер Пауль вернулся, глаза Изабеллы были закрыты. Она улыбалась, сложив на груди по-крестьянски крупные руки. Рубенс встал на колени, взял ладонь жены в свою. Изабелла вдруг приоткрыла глаза:

– Я хочу отдохнуть, Петер.

Она отвернулась и больше не произнесла ни слова.

4. Зеркало Лукумона

Антверпен, дом Рубенса, апрель 1625 года

Год траура по жене миновал.

Обычно соблюдают траур два года, но его жизнь, считал Рубенс, подчиняется особым законам и течет с особенной скоростью, у него все может быть и должно быть иначе. Перед отъездом в Париж, на английскую свадьбу, он видел Сусанну два раза – правда, в присутствии множества людей. В течение года ее не было в Антверпене, она жила с дочерью в одном из загородных домов семьи Фоурмент. Сусанна по-прежнему носила траур по мужу. В Антверпене говорили, что к ней сватаются часто, но пока Сусанна женихам отказывает. Рубенс после смерти жены редко вспоминал о Сусанне – заботился о сыновьях, хлопотал о надгробной плите для Изабеллы, был занят хозяйством и работой.

И вот столкнулся с Сусанной на площади после пасхальной мессы.

Ее взгляд, обращенный к нему, был полон восхищения, он не мог ошибиться. Рубенс весь день думал об этом взгляде, о ее чувствах к нему. Будто вдруг проснулся! Она, наверное, давно любит его? Может быть, всегда тайно любила? О, это чудо жизни, постоянного обновления, к которому невозможно привыкнуть…

Ему она тоже нравится?! Безусловно, она привлекает его, он чувствовал это всегда, но ради семьи, ради порядка долго лишал себя страсти, словно Одиссей, привязавший себя к мачте. Он подавлял желание любоваться прекрасной женщиной, желать ее, разговаривать с ней, наслаждаться своей силой и ее молодостью. Разумеется, он поступал разумно, соблюдая законы и приличия, однако теперь они оба свободны, а его сыновьям нужна мать – молодая, образованная, с положением в обществе.

Бессонной ночью он думал только о Сусанне и решил завтра же идти к ее отцу просить руки. С другой стороны, рассуждал Рубенс, она вдова, со своим капиталом, и все может решать сама, в ее случае важнее, какой срок траура определен в завещании мужа. Вон у Брантов, например, нет требований к нему, они понимают, что чем быстрее в доме Рубенса появится женщина, тем лучше для сыновей Изабеллы. Служанки, даже самые пригожие и аккуратные, разумеется, не в счет.

На следующий день после встречи в соборе солнечным утром ему казалось, что радость разлита всюду в мире и скоро начнется чудесная новая жизнь. Еще лучше, чем была!

Потом он осознал, что пока неясно, где он может встретить Сусанну, чтобы переговорить с ней. Без этого идти к ее отцу нельзя: он, Рубенс, слишком известный человек, чтобы допустить неожиданные повороты такого важного дела. А вдруг она уже обещала кому-нибудь свою руку? Может, напроситься в гости к родственникам, к брату Сусанны, Даниэлю-младшему, и попросить пригласить и ее? Но жена брата – сестра Изабеллы, так что это не слишком прилично…

В следующее воскресенье Сусанна не пришла на мессу.

Рубенс в соборе постоянно оглядывался по сторонам, это заметили и сыновья, и знакомые. Отец Сусанны был, они поздоровались во время службы, Рубенс решил, что медлить нельзя: дабы не потерять возможности жениться на любимой женщине, он сразу после мессы начнет разговор с ее отцом! Однако Рубенсу пришлось задержаться, обсудить со священником конфирмацию Альберта, а тем временем Фоурмент-cтарший ушел. Зато на площади перед собором Рубенс встретил бургомистра Роккокса с семьей и тут же решил, что может посоветоваться с Роккоксом насчет своего сватовства и даже попросить его быть посредником.

– Могу ли я в ближайшее время переговорить с вами по чрезвычайно важному для меня делу? – спросил он бургомистра.

– Так заходите к нам в гости прямо сегодня, мэтр Рубенс! – откликнулась супруга Роккокса. – У вас такие славные мальчики, приходите вместе.

– Не смею отвлекать вас, господин Роккокс и госпожа Мария, в этот святой день. Но завтра, если позволите, господин Роккокс, я зайду к вам до полудня, – пообещал Рубенс бургомистру.

Дома он нашел полотно с уже нанесенным рисунком и одной почти прописанной фигурой. Работа несколько лет стояла в углу мастерской незаконченной.

«Персей и Андромеда».

Давно, еще при ван Дейке, Рубенс начал эту картину к свадьбе испанского короля, хотел сделать личный подарок, но не вышло. Он тогда быстро написал Персея, моделью стал сын знакомого антиквара, а написать Андромеду не получалось: он задумал изобразить красавицу полностью обнаженной, набросал очертания фигуры с натурщицы, но тело не оживало. Начатая картина простояла у стены многие месяцы. И вот настал день, когда Рубенсу стало ясно – он сможет вдохнуть жизнь в тело Андромеды, она станет воплощением жизненности! Рубенс хотел, чтобы ее кожа сияла, добивался резкого контраста между металлическими доспехами Персея, его красным плащом бога войны – и незащищенной светящейся плотью истинной Венеры. Бесстрашный герой робеет перед ней, благоговеет. В том, как нежно и робко он к ней прикасается, не только любовный трепет, но и смирение Силы перед совершенством Красоты! Нагая женщина осознает, что ее ослепительное тело обезоруживает воина, Андромеда не просто награда героя, она – сокровище, она стоит всех чудес, которыми завладел Персей. Волшебный конь, сандалии Меркурия, щит с головой Медузы – все это герой приносит к ногам Андромеды, отдает ради соединения с женщиной. А она принимает дары с царственным достоинством. Объединившись, они становятся четой – совершенным творением Господа, вмещающим и красоту, и разум, и силу.

Мужское и женское.

В этом смысл земной плотской любви, смысл брака, это воистину чудесное преображение на земле!

Рубенс работал с картиной много часов, не присаживаясь, забыв о еде и отдыхе. Полотно, еще вчера уныло молчавшее, вдруг ярко вспыхнуло. Все, что вчера на картине было неясным и беспорядочным, встало на свое место. Рубенс чувствовал, что снова становится молодым и сильным!

На следующий день утром он еще поработал над картиной, оттенив намеченные контуры обнаженного тела синеватым ореолом, чтобы оно переливалось разными цветами и лучилось, словно бледное солнце, контрастируя с темными доспехами воина. Андромеда будет притягательнее, станет более живой, чем обнаженные женщины Тициана и Джорджоне.

Ты сама увидишь это, Сусанна! Ты оценишь, ведь эта богиня похожа на тебя!

Рубенс примерил камзол цвета бургундского вина, привезенный из Парижа: этот цвет призван был оживлять его лицо. Разряженный и решительный, Рубенс отправился в город, на ходу обдумывая разговор с Роккоксом о сватовстве. Ему осталось только перейти Гроте Маркт, когда мелкий дождь превратился в бурную майскую грозу. Новый воротник мог намокнуть в одну минуту! Ему пришлось спасаться в галерее на Гроте Маркт, напротив ратуши, куда набились и другие горожане. Рубенс аккуратно отряхивал шляпу и раскланивался со знакомыми, когда услышал:

– Мэтр Рубенс! Здравствуйте!

Перед ним стояла Сусанна, мокрые пряди облепили ее голову, лицо казалось почти детским, а глаза огромными.

– Да, – неожиданно для себя он ответил сухо, – здравствуй, Сусанна.

Он понял, что не знает, как продолжить разговор, чувствовал себя подростком, который готовился к исповеди, но от волнения забыл простые слова.

– А… вы куда шли? – выручила его Сусанна.

– В ратушу. А ты?

– Я к сестре, вот, cо служанкой.

Рубенс оглядывался и раскланивался со знакомыми, ему казалось, что все прислушиваются к их разговору.

– Понятно.

Он знал, что не простит себе, если упустит такой момент, но не мог ничего придумать.

– Наверное, дождь скоро закончится, – сказал он и подошел к краю навеса, чтобы посмотреть на небо. – Может, я смогу добежать? Недалеко ведь…

– Совсем близко, – согласилась Сусанна.

Рубенс был готов уйти.

– Мэтр Рубенс, – шепотом позвала его Сусанна. – Мне бы надо с вами посоветоваться.

– Я тоже хотел говорить с тобой о важном, – обрадовался он. «Сколько в ней смелости все-таки!» – мысленно восхитился он. – М-м, есть одна новая картина, интересно, что ты скажешь о ней… А ты о чем?

– Сестра хочет затеять новое дело: шить банты для костюмов. Я не знаю, стоит ли мне вкладывать капитал в это предприятие. Вы часто ездите во Францию, бываете при дворе, знаете, как одеваются в Париже… – быстро залопотала Сусанна, – для меня так важно ваше мнение. А знаете что?

– Да? – Рубенс отошел от края навеса и встал так близко к Сусанне, как только позволяли приличия.

«Она располнела, и ей идет, грудь стала пышнее», – вдруг разглядел он.

– Приходите, пожалуйста, на обед к нам, на Иванов день! Я завтра уеду из Антверпена, но к этому времени вернусь. Отец так обрадуется!

– Я скоро тоже уеду, в Париж. На королевскую свадьбу! Вы знаете, что английский король Карл женится на французской принцессе? Меня пригласили. Но к этому дню смогу вернуться. Я надеюсь! И очень рад, что увижу тебя… и всю вашу семью.

– Мы будем очень ждать вас, – засмеялась она радостно.

Рубенс сделал прощальный жест, красиво махнув шляпой, обращаясь не только к Сусанне, но и ко всем знакомым, и бодро побежал к ратуше под все еще сильным дождем. Собственно, с бургомистром ему уже не о чем было говорить.

Париж, свадьба Карла Стюарта и Генриетты Французской, май 1625 года

Рубенсу и его приятелю, хранителю библиотеки французского короля Валавэ, удалось забраться на деревянный помост и удержаться там. Шляпы, шпаги, кружева и банты – все мялось и уплотнялось, с треском, со скрипом впечатывалось в тела, и, хотя казалось, что толпа не может сжаться плотнее, люди пытались вскарабкаться на уже переполненные помосты, цеплялись за чужие кафтаны и праздничные юбки, чтобы устоять. Помосты соорудили для знати, но простые парижане тоже хотели посмотреть на выход невесты – сестры короля Франции, на короля и королеву. И еще – на герцога Бэкингема («милорда Букинкана», как его называли французы), и, может быть, на него-то в первую очередь!

В Париже в майский день 1625 года перед собором Парижской Богоматери разыгрывалось первое столь яркое зрелище со времен свадьбы короля Людовика XIII, а она была за целых десять лет до этого.

– Кавалер Жербье, рад снова вас видеть. – Рубенсу хоть и не удалось в толчее изобразить вежливый поклон, но шляпу он приподнял и продолжил попытку раскланяться, нечаянно задев кого-то. Сразу раздалась брань, от которой мэтр постарался отдалиться, протиснувшись поближе к Жербье.

– И я, господин Рубенс, рад. О, и мосье Валавэ тут!

Пока Жербье пытался развернуться, Рубенс оглянулся посмотреть, удается ли Паламеду Валавэ следовать за ним.

– А-а-ахх, а-а-а!

Вдруг давка усилилась, женщины завопили пронзительно, мужчины ругались и тоже кричали. Рубенс рванулся вперед, вцепился в рукав Жербье и устоял, оказавшись с ним на одной доске. Соседний помост проломился, люди падали друг на друга, скатываясь в разные стороны. Валавэ упал, его ударило по голове обломком доски, кровь брызнула на нарядный чепец женщины, скрючившейся рядом, и окрасила кружева…

Опомнившись, Рубенс отцепился от Жербье и стал звать на помощь. Жербье кликнул людей из свиты Бэкингема, те прибежали, помогли поднять Валавэ, оттащили его под деревья. Гвардейцы отогнали горожан от помостов и от места, где произошла давка. Теперь зрителям приходилось подпрыгивать, чтобы разглядеть хоть что-нибудь за спинами дворян.

Однако свадебная церемония не остановилась. Камзол Бэкингема сиял на майском солнце жемчугами, словно ледяной факел, шаровары и башмаки герцога тоже переливались и сверкали драгоценным светом, так что сидевший неподалеку король Франции казался одетым довольно скромно.

Рубенс присмотрелся к одежде Жербье: приближенный Бэкингема был одет наряднее, богаче, чем он! Надо бы здесь, в Париже, приодеться, решил мэтр. Балтазар Жербье по-своему расценил этот взгляд и приобнял Рубенса за талию: мол, мы с вами упасть не должны!

Для Рубенса все складывалось прекрасно: еще накануне ему было неясно, – как подобраться к Жербье, и вот случай сблизил их, пролитая кровь ученого Валавэ объединила. Рубенс оглянулся, поискал приятеля взглядом: он надеялся, что Валавэ оказали помощь и отнесли домой. Дай бог выживет!

Паламед Валавэ и его брат Николя Пейреск рассказывали Рубенсу о Жербье, художнике-портретисте скромных способностей, которому удалось достичь многого: он жил с женой и детьми в собственном доме в Лондоне, ездил по Европе с поручениями от своего патрона Бэкингема, а нынче он английский посланник в Париже!

И вот они, два художника, стоят, поневоле обнявшись, и смотрят на блестящий спектакль, к которому Рубенс, увы, не имеет отношения. А низкорослый, пухлый (на двадцать лет моложе мэтра, бездарный живописец, пальцы, как сосиски) Жербье – да, этот приложил руку к королевской свадьбе, ведь он приближенный блестящего герцога, истинного правителя Англии.

Впрочем, Рубенсу Жербье нравился. Конечно, можно придраться к тому, что голландец болтает без остановки, прожорлив да еще и старается отобедать за чужой счет, к тому же тщеславен не в меру. Однако Рубенс находил много полезного в общении с ним, и самым важным было то, что новый приятель Рубенса умел придумывать выигрышные – для себя в первую очередь – интриги да ловко их проворачивать. Рубенс уважал удачливость. К тому же голландец услужлив; например, смог добиться, чтобы к Валавэ, сильно пострадавшему во время давки на королевской свадьбе, каждый день приходил личный врач Бэкингема, да и сам Жербье с утра отправлялся к библиотекарю французского короля – проведывал. Кроме того, он пообещал Рубенсу, что устроит ему знакомство с Бэкингемом.

И пожалуйста – исполнил!

Рубенс в Париже, он рисует самого могущественного человека Англии. Рубенс любовался герцогом; трудно представить другого человека, который бы так грациозно ходил, плавно поворачивал голову, поднимал подбородок. Вот с кого можно писать хищников! Тигр с физиономией…

– Простите, я отвлекся, милорд. – Рубенс, поглощенный рисованием, пропустил реплику герцога.

Они разговаривали по-французски, а чтобы говорить на этом языке, художнику приходилось напрягаться. «Тигр с физиономией тигра, – усмехнулся про себя Рубенс, – хотя дамы считают, что у герцога лицо ангела. Но оно у него хищное, прищур кошачий; надо запомнить, как он принюхивается, и глаза загораются изумрудным светом, а ресницы порхают. Никогда не видел таких ярких глаз прозрачного зеленого цвета!»

– А вы как думаете, мэтр Рубенс?

«Господи, опять… о чем он спросил? Зачем я отвлекаюсь… портрет же не самое главное теперь. Хотя – как сказать».

Рубенс видел, что герцог чем-то озабочен, и подозревал, что причина в том, что кардинал Ришелье не принял предложения герцога, с которыми тот явился в Париж. Рубенс и сам не раз испытал на себе холодность кардинала, знал, что этот человек гордится своей способностью унизить другого. Но чем может обернуться унижение Бэкингема?

– Посему больше я не смогу уделить вам времени, мэтр, но возможно, осенью увидимся.

– Не волнуйтесь, милорд, для карандашного наброска мне достаточно одного сеанса. Мое дарование таково…

– Говорю вам: осенью! – перебил герцог. – Заеду к вам в гости.

– Буду счастлив, милорд. Вы имеете в виду Антверпен?

– Ну, вы же там живете, – бросил герцог раздраженно. – Говорят, ваш дом – любопытное место?

– Мое любимое детище, милорд, хотя не думаю, что могу удивить вас чем-то. – Рубенс понял, что с герцогом надо притворяться скромным.

Бэкингем приехал в Париж с важным предложением – очень ценным для Франции, как он сам считал.

В марте не стало короля Якова. Новый король Карл Первый и герцог Бэкингем сделались всесильными правителями большой страны. Лорд Фрэнсис Бэкон тоже покинул сей мир: полгода назад он простудился, проделывая опыты со льдом, и не смог справиться с болезнью. Траур по старому королю в мае 1625-го еще продолжался, и свадьбу с французской принцессой Генриеттой-Марией можно было бы назвать поспешной. Но не чувства английского принца были тому причиной. Друзья Рубенса при французском дворе (весьма осведомленные люди) считали, что этот брачный союз придуман назло Испании, которая после странного и неудачного сватовства английского принца два года назад стала для Англии еще большим врагом, чем прежде. Брачный союз короля с Францией герцог Бэкингем задумал дополнить политическим союзом.

В связи с трауром и в полном соответствии с древней традицией король Англии Карл не поехал за невестой в Париж, на символической свадьбе здесь, во Франции, его заменял граф Карлайл. Бэкингем тоже приехал в Париж, с одной целью – предложить Ришелье объединиться против Испании. Жербье рассказал Рубенсу, что Ришелье при первой встрече с Бэкингемом обидно щурился, кривил рот в недоверчивой усмешке и вел себя недопустимо высокомерно.

«Что остается, глядя на этого разряженного в пух и прах красавца? Как еще могут реагировать другие мужчины на его присутствие?» – усмехнулся Рубенс, меж тем с удовольствием запечатлевая красивые черты герцога на холсте.

Ришелье не скрывал раздражения тем вниманием, которое герцог посмел прилюдно оказывать королеве Анне Австрийской, кардинал даже позволял себе за спиной у английского гостя высказывать свое мнение о нем. Мол, это человек не особенно благородный по рождению и еще менее благородный по духу. Говорил, что герцог не отличается ни добродетелью, ни образованностью; и вообще, он дурно воспитан. Ришелье пытался даже королеве рассказывать, что отец Бэкингема был пьяницей, а брат таким безумцем, что его приходилось связывать. «Да и сам герцог, – нашептывал Ришелье королеве, – балансирует между безумием и здравомыслием, не умеет сдерживать свои страсти». При французском дворе не было пока определенного мнения, как относится сама королева к подмигиваниям бесподобного Бэкингема. Возможно, она полностью равнодушна к его вниманию. Но, безусловно, в словах Ришелье, в его решении не идти ни на какие переговоры с Англией имела место элементарная ревность, Рубенс был согласен с мнением Жербье на этот счет. Рассматривая лицо герцога, он понимал, что в жизни не видел и не рисовал такого яркого человека!

На него хотелось смотреть и смотреть…

«Неудивительно, что кардинал, не говоря уж о слабом Людовике, при появлении Бэкингема в камзоле с бриллиантовыми пуговицами перестали мыслить рассудочно и потеряли вкус к галантному этикету», – решил Рубенс.

Королева Анна со свитой сегодня отбывала из Парижа, чтобы проводить Генриетту-Марию, теперь уже супругу английского короля, до порта Кале через Амьен. Жербье по секрету поведал Рубенсу, что Бэкингем в сопровождении самых близких людей поскачет в Амьен, где двор королевы остановится на ночлег по дороге в порт, чтобы предпринять попытку проститься с королевой Анной. Страсть герцога, столь внезапно вспыхнувшая, безусловно, была оскорбительной для короля Франции.

«Любопытно было бы постичь, – рассуждал Рубенс, – герцог действительно влюблен в королеву или делает все, чтобы подразнить Ришелье, который его демонстративно обидел?»

Рубенс спрашивал себя, способен ли он, художник, пристально вглядываясь в черты человека, определить: влюблен ли он? Как именно может проявляться влюбленность, это понятно – в выражении лица, во взгляде… Господь наделяет любящего человека светящимся взглядом! Но, может, глаза у герцога всегда такие – лучистые, отчаянные и слегка томные?..

«Любопытно, а по мне заметно, что я сейчас тоже постоянно думаю о женщине?» – размышлял Рубенс.

«Какие густые кудри! Волосы жесткие – признак сильной воли и упрямства. Совсем не лысеет, как у него это получается?.. Я что, тоже восхищаюсь герцогом? Или завидую ему? – мысленно усмехнулся Рубенс. – Разумеется, нет, моя жизнь – самая интересная и мощная. Из всех людей, живущих сейчас на свете, я – самый великий, уверен. Но, пожалуй, да, в чем-то меня можно сравнить с Бэкингемом. По яркости, по красоте… ну, кроме моих залысин. Зато я еще и творец! И если герцог рвется в Амьен, пытаясь использовать малейшую возможность объясниться с королевой, я так же точно сейчас рвусь из Парижа домой».

Он спешил в Антверпен, чтобы стать еще счастливее, – если только это возможно: быть счастливее, чем сейчас, после двух случайных встреч с Сусанной!

Ничего еще не произошло, и это несбывшееся, невысказанное окрыляло Рубенса.

В Париже Рубенсу хотелось поговорить с кем-нибудь о Сусанне, ему был нужен совет или просто внимательное сочувствие. В Антверпене с кем это обсудишь? Половина знакомых имеют отношение к семье Брантов, родственники покойной Изабеллы. Бургомистр Роккокс – хороший друг, но все-таки сухарь, под стать своей жене. Птибодэ, который всегда понимал его и умел утешить, дать совет любящего человека, – Птибодэ нет теперь…

Может, поговорить с Жербье, раз уж они так подружились? У Жербье в Лондоне есть семья и дочери, одно это вызывает доверие. Например, у Пейреска и Валавэ никогда не было семей из-за их особой учености, наверное. Говорить с ними о женщинах – пустое занятие, они смыслят только в книгах и древностях… ну, может, в политике еще.

Поговорить о женщинах с Жербье Рубенсу не пришлось. Они встретились по грустному поводу – на похоронах ученого Паламеда Валавэ. Казалось, тот почти поправился благодаря лекарю герцога, но внезапно, как описывал Жербье, ученого одолел спазм, он перестал дышать, посинел – и скончался.

Стояла жаркая погода, на следующий день после гибели они проводили Валавэ до кладбища завернутым в холст. Брат покойного, Николя Пейреск, так и не успел приехать из Прованса на похороны.

Антверпен, дом Рубенса, лето 1625 года

Вторая встреча Рубенса с семейством Фоурмент произошла в его доме на канале Ваппер. После обеда хозяин дома рассчитывал прогуляться по саду вдвоем с Сусанной. С его будущей невестой! Пока ему удалось поцеловать только пальцы Сусанны, но во время обеда Рубенс, тайком любуясь на профиль молодой вдовы, мечтал о том, как во время прогулки поцелует ее…

– Помолвку отметим скромно, раз мы оба вдовствуем. – Рубенс с удовольствием проговаривал это «мы», непривычное и такое приятное. – Нам обоим ни к чему шумиха, – повторил, смакуя слова, как драгоценное вино.

– Извините, мэтр, могу я переговорить с вами наедине? А вы ступайте смотреть картины, дети. Умница моя!

Даниэль Фоурмент, выйдя из-за стола, походя, привычно приласкал старшую дочь: было заметно, что из одиннадцати детей она самая любимая.

Рубенсу ничего не оставалось, как пригласить гостя в свою студию.

– Господин Рубенс, – Фоурмент сразу перешел на деловой тон, – я могу увидеть бумаги на владение вашим имуществом, составленные после кончины вашей супруги?

– Разумеется. Но мой нотариус тоже потребует опись того, что перешло вашей дочери после смерти ее мужа.

– Конечно! У меня к вам другой вопрос, мэтр. Вы знаете, что покойный супруг моей дочери был потомственным дворянином. Сусанна, как его вдова, унаследовала титул и привилегии. Вам известно, конечно, что если моя дочь Сусанна выйдет за вас замуж, то утратит титул и место при брюссельском дворе?

Рубенс заранее обсудил этот вопрос с Роккоксом и ответил Фоурменту так, как советовал бургомистр:

– Не хочу хвастаться, ведь в присутствии вашего семейства, и особенно вашей дочери, любые слова звучат бледно! Но вам, полагаю, известно, что ее светлость эрцгерцогиня ценит меня – не только как самого искусного художника, она уважает во мне советника по политическим вопросам, нуждается во мне, и я счастлив, что заслужил доверие нашей мудрой правительницы. Уверен, что по моей просьбе она согласится укрепить мое положение и даст мне должность в Тайном королевском совете, что, как вы знаете, приравнивается к дворянскому званию…

– Так пусть эрцгерцогиня это сделает, господин Рубенс! Ради вашего счастья, счастья Сусанны…

«И наших общих детей», – мысленно закончил Рубенс фразу Фоурмента. Глядя в окно мастерской на веселое семейство, ожидавшее их в саду, Рубенс думал о своем будущем потомстве, о новых детях.

– Траур Сусанны должен продлиться три года, осталось одиннадцать месяцев. В это время вы можете видеться только в моем доме, изредка, – продолжал дотошный Фоурмент. – Зато у нас будет время обсудить все как следует!

– Вы обещали показать нам новые картины, мэтр! – закричала за окном Сусанна. – Мы сейчас все вместе придем в студию.

Рубенс предпочел бы остаться с нею наедине, тем более что в мастерской сейчас никто не работал и он мог бы держать ее за руку или даже дотронуться до плеча… Но все семейство, шумно переговариваясь, направилось в дом: Даниэль-старший, мамаша Фоурмент с тремя внучками, Даниэль-младший с женой, две младших сестры Сусанны и четверо братьев. Самими тихими в этой компании, заметил Рубенс, оказались его сыновья Альберт и Николас, они вели себя солидно, словно степенные маленькие аристократы.

Впрочем, осмотр картин семейством закончился очень быстро: оказавшись перед «Персеем и Андромедой», Фоурмент-старший замялся, крякнул изумленно и стал делать знаки супруге, после чего она увела младших детей обратно в сад. «Если он ее узнал, – думал Рубенс не без ехидства, – то поторопится выдать дочь за меня, раз уж я ее изобразил в таком виде, пусть только и благодаря одному моему воображению…»

Художник крикнул Марии, чтобы она принесла и раздала детям печенье. Он быстро закончил осмотр со взрослыми гостями, понимая, что никого, кроме Сусанны, по-настоящему картины не интересуют. Сусанна застыла перед Андромедой и простояла так, пока Рубенс водил других гостей по дому. А когда он вернулся – испугался, увидев, что она близка к обмороку. Рубенс сразу вспомнил, как пришлось на руках нести ее в кухню; он подскочил к Сусанне, приобнял и вывел в сад, усадил на скамейку и стал обмахивать своей шляпой. Принесли воды. Вскоре Сусанна начала слабо улыбаться, но смотрела в сторону.

«Конечно, она смутилась, узнав себя в роскошной Андромеде! Но это ничего, когда мы станем супругами, она привыкнет и будет счастлива, что муж увековечил ее молодость».

Рубенс предложил ей руку, Сусанна встала, и они отправились к маленькому прудику, в дальнюю аллею. Она молчала.

– Я давно чувствовал, что мы будем вместе. Только не понимал, как это произойдет. Ты – моя женщина, таких больше нет в мире, уж поверь мне! – ликовал Рубенс.

Сусанна продолжала молчать.

Рубенс понял, что она слишком утомлена многообразием впечатлений и мыслями о том счастье, что ожидает ее в скором времени.

Антверпен, дом Рубенса, 1626 год

Герцог Бэкингем, как и обещал, заехал в Антверпен по пути из Гааги. Его появление поразило горожан: англичанин выглядел роскошно, щедро бросал в толпу деньги и лучезарно улыбался.

Почти не задержавшись во дворце, где герцог расположился на время визита в город, он вместе с кортежем направился к дому Рубенса. Художнику было объявлено, что у него есть три дня, чтобы закончить портреты герцога, начатые в Париже, при этом в особняке Рубенса никого не должно быть, кроме кухарки. Слуги самого герцога дежурили снаружи.

«Герцог каждый раз разный – вот в чем трудность, мне придется повозиться с его портретом…»

Рубенсу было жаль, что из-за неожиданного визита ему пришлось отменить встречи с Сусанной; они несколько раз выезжали вместе, катались в роще вблизи Лунных холмов: там можно было спешиться и взяться за руки. Она не разрешала пока обнимать себя, но ничего, скоро обручение, и тогда…

– Вы слышали про Эрпениуса? – вдруг спросил герцог.

– Да, милорд. Фома Эрпениус изучил восточную мудрость, как никто до него, и собрал тайные книги египетских мавров. Не так давно он отошел в мир иной, но я не был с ним знаком.

– Знаете, что я купил его библиотеку? У вдовы?

– О да! Только ваша… необычайная дальновидность, мудрость и непревзойденная ученость вашей светлости позволили поступить столь прозорливо!

Рубенс, разумеется, знал об этой сделке. В Брюсселе и Антверпене обсуждали приезд Бэкингема в Гаагу и покупку древних манускриптов, а также более чем странный результат этого визита. Если не считать договора между Англией и Нидерландами, копия которого сейчас лежала у Рубенса в кабинете, в тайном ящике. Впрочем, в конце концов, этот результат сочли закономерным, в духе англичан вообще и герцога Бэкингема в частности.

«Но где Жербье? Как трудно разговаривать с герцогом и при этом рисовать моделло, приходится обдумывать каждое слово».

Когда герцог за две недели перед этим приехал в Гаагу в надежде занять денег у голландских банкиров, его встретили холодно. Рубенс представил банкиров в одинаковых черных куртках с простыми воротниками. Наверное, при виде сверкающего камзола Бэкингема их лица сделались похожими на замкнутые наглухо городские ворота. Герцог денег от банкиров не получил, хоть и завел речь о том, что готов заложить драгоценные камни английской короны. По закону даже король Англии не может распоряжаться короной без разрешения парламента – а парламент ни за что не согласится. («С какой стати, лорды, король-шотландец будет уродовать нашу государственную реликвию?!») Голландские заимодавцы твердо отказались участвовать в авантюре герцога.

«Вы отказываете мне в займах, серые люди? – осерчал герцог. – А я покупаю… что тут самое ценное? Покупаю библиотеку вашего Эрпениуса и забираю ее в Лондон!» Затем последовал поворот головы к свите: «Не торгуйтесь со вдовой, сэр Дэдли, сделайте все как надо, и побыстрее».

Одним ударом герцог сокрушил банкиров и заодно – антверпенских иезуитов, которые до этого два месяца вели переговоры со вдовой Эрпениуса: иезуитам очень хотелось заполучить уникальную коллекцию восточных манускриптов. Герцог переиграл их в два счета; заплатил «сумму, превышавшую стоимость веса библиотеки в серебре». Нынче библиотека уже на пути в Лондон.

– Знаете, мэтр, почему я купил библиотеку? Увидев эти книги, я почувствовал, что они обращаются ко мне, разговаривают! Так манит спокойная истина, мэтр. Мы жаждем тайного знания, как пчелы жаждут нектара и ищут его повсюду, при этом пчелы находят его безошибочно – что есть чудо, безусловно! Нектар принадлежит им, они заранее знают, где взять его. Так и с книгами: мы находим их… Или они нас. Можете представить себе, как пахнет неизведанное? Сие тайна есть! Что-то неуловимое, что не открывается людям раньше срока, а только когда назначено. – Герцог вспомнил своего учителя лорда Бэкона и умолк.

– Конечно, милорд, я понимаю вас… а теперь, простите, вы не могли бы посидеть вот так, очень ракурс хороший. Я зарисую быстро!

Но Бэкингем вдруг сорвался с места.

«Что делать, если он носится из комнаты в комнату? Как и его собаки… Нет, Жербье не получит десять процентов, хватит с него пяти, а если собаки герцога нагадят в доме или будут рыть землю в саду, то еще и вычту», – все больше раздражался Рубенс.

– М-м-м… это невероятно, мэтр!

«Господи, он так и будет принюхиваться, мечась из угла в угол?! Действительно, словно дикий зверь. Ну что за люди эти англичане! Однако сколько жизни в герцоге! В каком-то трактате у древних я читал, что незадолго перед смертью человек теряет обоняние, а у Бэкингема явно обоняние, как у кошки, значит, долго проживет герцог…»

– О-о-о, ваши антики, мэтр! Карлтон говорил мне о них. Я специально приехал, чтобы взглянуть собственными глазами. Но не думал, что их так много! Зачем они вам?! Вы же и сами пишете шедевры, – добавил Бэкингем почему-то насмешливо.

Рубенс сделал вид, что не расслышал, и не стал отвечать, тем более что Бэкингем уже унесся в другой зал и там что-то выкрикивал по-английски. С кистью в руке Рубенсу пришлось пойти за герцогом.

– Да, милорд, антики – это мое вдохновение. Сила и слабость, если угодно. Нектар жизни, о котором вы говорили. Мне лестно, что вы обратили внимание на мои любимые вещи. Простите, не возражаете, если мы вернемся в студию? – воззвал Рубенс почти в отчаянии.

– Знаете, что мне пришло в голову: а если попробовать осыпать лепестками свежих роз и жасмина во-он ту статую?! Она может ожить, поведать нам что-то! Одарить неземной любовью!

«Мои картины, похоже, его не интересуют. Кружит вокруг антиков все утро. Со странностями человек, терпения никакого, как у ребенка».

– Милорд, могу я задать вопрос?

– Да. – Бэкингем прошел вдоль ряда античных голов, выстроенных на пьедесталах. – О, какие лица, как они на меня смотрят, какое благородство в них, сейчас нет таких людей!

– Когда. Изволит. Появиться. Месье Жербье?

– Он не придет. Я приказал, чтобы он не мешал нам. Вы что, недовольны, мэтр?! Ха-ха-ха, шучу. И я правильно сделал, что пришел один – что за чудо я вижу! Знаете что? Нам нужен придворный художник. Лучший! Это ведь вы, мэтр Рубенс, лучший? Но понимаю, что уехать из такого дворца немыслимо, я бы и сам здесь жил с удовольствием. Да у вас и в саду прекрасные статуи!

– Милорд. Я больше всего на свете ценю возможность посетить двор – самый просвещенный двор Европы, служить вам. Я полон сил и, разумеется, способен на все. Но меня тревожит мысль о судьбе Антониса ван Дейка и нашего друга Балтазара Жербье. – Рубенс вдруг вспомнил, что герцог ценит в людях преданность дружбе.

– О Жербье можете не беспокоиться, у нас для него всегда найдется работа, да и какой он художник… А ван Дейк то в Италии, то в своих антверпенских дворцах. Яркая, яркая птица. – Было очень странно услышать что-то похожее на зависть в интонации герцога. – Вечно он при Арунделе да при его жене. Нужен кто-то постоянный, чтобы был только при мне!

«Важно сразу не ошибиться с цифрой годового содержания и сообразить, как устроить, чтобы инфанта отпустила меня. Мы с Сусанной будем жить в Лондоне! Станем самой красивой парой при самом блестящем дворе!»

Внезапно Бэкингем оказался перед холстом, над которым работал Рубенс. Он пристально вгляделся в изображение собственного лица. Рубенс терпеть не мог, когда заказчик видел незаконченную картину, но сейчас он лишь мечтательно улыбался и готовился принять комплименты.

– Завтра я уезжаю в Париж. В Париж! – вдруг сказал герцог.

«А эта новость будет интересна и наместнице, и Оливаресу. Значит, у него остались еще планы насчет альянса с Францией. А говорили, что Ришелье отверг герцога решительно… Что еще можно узнать у Бэкингема? Или хотя бы у Жербье? Впрочем, главное – стать придворным в Лондоне, стать необходимым королю и герцогу. Насколько же английский двор более щедр, чем французский! Мы с Сусанной станем жить по-королевски, ездить в Италию и лишь иногда наведываться в Антверпен! – размечтался мэтр. – А мальчиков взять с собой или оставить здесь пока?»

– Так что, мэтр Рубенс, вы готовы ехать в Лондон?

– А когда это станет возможным, ваша светлость?

– Да хоть завтра… через Париж. Или послезавтра. В моей свите.

– Ха-ха, милорд, ваша светлость… сами видите, какое у меня хозяйство, семья… и пока неясно, на каких условиях… Кроме того, я – пока что! – придворный художник инфанты Изабеллы, как вы изволите знать, ее высочество оплачивает каждую заказанную работу, она освободила меня от налогов, да еще и жалованье платит. Инфанта разрешает мне работать на французского короля, поэтому, думаю, и на английского тоже… А еще меня ждет важное дело, это касается моей семейной жизни…

Бэкингем досадливо поморщился.

«Зачем я ему это рассказываю? Не тороплю ли я события, намекая на помолвку? – спохватился Рубенс. – Впрочем, герцог наверняка любит, чтобы говорили прямо, вроде бы Жербье даже предупреждал об этом».

– Значит, завтра не готовы, мэтр? – Герцог подошел к окну и стал рассматривать витраж, водя пальцем по изгибам линий.

– Разумеется, да! Готов! Это честь, милорд! Ваша светлость! Но… э-э-э… сыновья… и инфанта… спросят. Они спросят!

– Ладно. – Казалось, герцогу внезапно стало скучно. – Без меня закончите портрет, если уж такой мастер?

– Если, милорд, у вас есть возможность сейчас посидеть десять минут, я буду счастлив. Никакое воображение не сравнится с истинным совершенством ваших черт!

– Быстрее тогда, а потом крикните моих слуг.

Подправляя рисунок, Рубенс размышлял, говорил ли то, что надо… или, наоборот, сболтнул лишнее. Герцог молчал, взгляд его погас, углы губ опустились. Он протянул руку к столу и отщипнул виноградину, затем положил в рот и скривился, будто съел что-то неприятное. Рубенс не смел нарушить молчание. Посидев минут пять, герцог вскочил и пошел к двери, не произнеся ни слова. Рубенс вспомнил, что надо позвать слуг, и побежал следом, крича: «Милорд, заберите своих собачек, пожалуйста!»

На следующий день с утра явился Жербье. Поскольку на еще один сеанс позирования надежды не было, Рубенс дописывал портрет герцога с себя, поставив зеркало на станок рядом с холстом. «И мое лицо, между прочим, не менее привлекательно, чем лицо англичанина; если присмотреться – они похожи, особенно если подправить форму усов и бороды. Кстати, так и надо сделать, Сусанне должно понравиться». – Рубенс с кистью в руке то подходил к портрету, то быстро отдалялся.

– Не могу отвлекаться, не обижайтесь, – кивнул художник вошедшему Жербье. – Итак, победа?

– Как, вы знаете?! Не-ет, все поменялось, ночью разразилась бешеная буря. – Жербье был весел, легко порхал вокруг Рубенса. – Не можете вы знать, мэтр.

– Как раз вчера милорд хвалил мою живопись и предложил мне должность придворного живописца при английском дворе. Я не забуду ваших услуг, Жербье.

– Придворным? Живописцем? Нет. О-хо-хо. – Жербье неприятно прервал смех икотой. – Отличное у вас вино, мэтр. Сегодня герцог позвал меня на рассвете, я даже штаны не успел натянуть, как за мной явились: он зовет, говорят! Да! Бегом! Для нас с вами и правда есть важные новости!

Жербье с чавканьем пожирал персик и запивал вином. Рубенс смотрел только на холст.

– Ну? – Рубенс сделал усилие, чтобы не поморщиться, так противно было ему причмокивание голландца.

– Он не поедет в Париж, – пробулькал Жербье. – Вот, все дело в этом. Не едет. – Агент вдруг замолчал, уставившись на портрет. – Ооо, мэтр, вы молодец! Я так не могу.

– Кто? Куда не едет? Да говорите же яснее!

– Герцог, кто же? У, он столько перебил сегодня! Разгромил покои дворца. Его не пускают во Францию по приказу кардинала. Ришелье велел: ни за что не впускать Бэкингема в пределы Франции, никогда больше! Никогда, представляете? Как бесится герцог! Крушит! Говорят, не спал ни минуты ночью. Совсем не ложился, орал и бесился всю ночь. Он это умеет, уверяю вас, вы такого, мэтр, не видели. В общем, мы с ним уезжаем сегодня ночью обратно в Гаагу, а оттуда сразу плывем в Лондон.

– Так. А я?

– Ну, портрет вам оплатят и заберут его потом через Карлтона. – Жербье перемазался соком персика и хищно облизывал пальцы, словно откусывал их по очереди. – Говорите цену за портрет, а мои комиссионные передадите здесь кому я скажу.

«Видимо, герцог не сообщал Жербье о своем желании сделать меня придворным художником. А я проговорился», – с досадой догадался Рубенс.

– Не портрет главное, а другое, Жербье! Я вам уже сказал, но вы не слушаете! Милорд желает видеть меня при английском дворе, мы обсуждали с вами такую возможность еще до моих сеансов с герцогом, помните? Еще в Париже!

Жербье крутил косточку от персика, нюхал и рассматривал ее, потом уронил на пол, кряхтя, сполз с кресла и встал на четвереньки, оттопырив обтянутый синим бархатом зад. Заговорил из-под стола:

– Нет, это не получается. Они наняли Даниэля Мютенса, уже договорились с ним, да. И я был у него сегодня. Это решенное дело, мэтр, Мютенс с семьей будет в Лондоне через две-три недели.

– Ко-го? Мю-ютенса? С ума сошли? Убейте меня – не верю! – Рубенс в сердцах бросил кисть, крякнул, схватился за палитру и испачкал руки. – Мы же составили такой хороший план!

– Ну да… но Дэдли Карлтон и еще этот Мэтью, Тоби, он тоже… Это по их рекомендации. Мютенс – их протеже, насколько я знаю.

– При чем здесь они? Вранье! Он бездарность, как вообще Мю-ютенса можно сравнивать со мной! – кричал Рубенс. – Мизинца, ногтя моего не стоит ваш Мютенс!

«Повезло вам, мэтр, что вы не слышали, что говорит о живописи из вашей мастерской граф Арундель, – молча усмехнулся Жербье. – Герцог, как и покойный король Яков, привыкли доверять суждениям Арунделя больше, чем собственным глазам. А графу всегда нравился только Тициан, ну – ван Дейк еще, но не ваши фламандские толстухи с раскормленными амурами. Арундель называет вас, мэтр, «жалким подражателем великого Тициана…».

Еще вчера вечером Рубенс сомневался, стоит ли ехать в Лондон. А если ехать, то не сразу, конечно. Сначала нужно набить себе цену, жениться на Сусанне и тогда уже достойно и не торопясь переезжать. Но чтобы вместо него выбрали серого Мютенса? И это – английский двор?! Правду говорят: самоуверенные болваны, вот кто правит Англией.

– Вчера вот здесь своими ушами я слышал, что милорд желает видеть меня, и только меня, при лондонском дворе… он, верно, не сказал вам из деликатности, боясь задеть ваши чувства, а вы, Жербье, извините меня, болтаете глупости! Вам, наверное, не сочли нужным сказать…

Рубенсу показалось, что глаза Жербье, выглядывающего из-под стола, смеются. «Что смешного может быть для мелкого проходимца в моих словах? Злорадствует? Мютенс пообещал ему больше заплатить?»

– Сколько он вам заплатил, месье Бал-лтазар-р-р, сколько вам заплатил Мютенс, я вас спрашиваю? Ладно еще ван Дейк или там Брейгель, но… зачем вы вообще пришли сегодня? Шутить дурные шутки? Пить мое вино с утра? Хватит!

– Ладно, мэтр, не сердитесь. – Жербье поднялся с пола, не торопясь вытер грязные пальцы о скатерть, косточку ловко выбросил в окно. – Покажите мне лучше антики. Правду я сказал: все поменялось со вчерашнего дня, а виноват во всем Ришелье. Ну, эти французы, как всегда…

– Ничего я вам не буду показывать, я не обязан.

– Перестаньте, – рассмеялся Жербье, но вдруг стал серьезным. – Зря сердитесь, я работал на вас все утро. Вы ничего не теряете, уверяю вас. Наоборот, нас с вами можно поздравить, мэтр Рубенс!

– Так и знал – вы пошутили.

– Зачем мне шутить? Придворным художником нашего короля Карла станет Даниэль Мютенс.

– И что, вы предлагаете мне выпить за его успех?

Жербье случайно стукнул кубком по драгоценной вазе и послушал, как стекло мелодично зазвенело. Затем еще раз прикоснулся нарочно – гулкое «буммм» заполнило пространство студии.

– Герцог покупает ваши антики, мэтр. Но за это… он поручит вам, то есть нам с вами, одно важное дело.

– Антики? Какие?

– У вас их много? Я так и думал, хотя вы мне их не показываете! Он сказал, что купит все. Ну, все, что у вас есть здесь, в доме. Картины тоже, ваши и итальянцев. Я поэтому хотел посмотреть. Когда я был у вас раньше, честно сказать, не очень внимательно оглядел собрание, потому что ваш дом, мэтр, словно дворец турецкого паши, человек в нем теряется. – Жербье, не переставая болтать, перешел в овальный зал и крутил головой, осматривая мраморы и крича уже оттуда: – Милорд попросил меня оценить все это, так что дело в наших руках, мэтр!

Рубенс привык, что он лучше других понимает мотивы поступков людей и часто предвидит их. Потом диктует свои условия. Но, похоже, у герцога голова устроена иначе, чем у других смертных…

– Вы представляете, сколько я шесть лет назад заплатил Карлтону за это? И сколько собрание стоит сегодня? Всем известно, что в английской казне нет денег. – Рубенс все никак не мог сообразить, как относиться к тому, что услышал от Жербье. – Удивительно еще, что герцог купил библиотеку Фомы Эрпениуса, на какие средства, я не понимаю.

– Купил за деньги, за настоящие деньги, и притом очень большие. Великий человек! Ближе к делу, мэтр: сколько может стоить ваша коллекция? Надо назвать цену! Я пришел как раз за этим.

– Но почему? Почему все так резко поменялось, месье Жербье? Можете объяснить толком?

– Ладно. До обеда, пока кратко, скажу одно: Ришелье не разрешил милорду въезд во Францию в качестве посла, ну и, собственно, ни в каком ином качестве. Ни-ког-да! Понимаете, что это значит? Война! Милорд, само собой, в бешенстве, он кричал сегодня: «Если я не поеду в Париж как посол, я войду в него во главе армии!» И это уже касается нас с вами, мэтр. Мы нужны милорду именно для этого.

– Бог мой, для чего? Помочь ему возглавить армию?

– Вы через эрцгерцогиню Изабеллу связаны с испанским королем. Так? И, что важнее – с самим Оливаресом. Дадите понять Мадриду, что и герцог, и король английский желают мира и военного союза, снова хотят сближения. Конечно, чтобы насолить Ришелье.

– Что вы городите, Жербье? Думаете, молодой король слушает свою тетку Изабеллу? Или меня? Только эту жабу Оливареса, больше никого… А Оливарес, говорят, ненавидит Бэкингема не меньше, чем его ненавидит Ришелье. Ваш дорогой патрон умудрился везде… э-э… накуролесить.

– И тем не менее вы, как мы думаем, можете все, мэтр. Заметьте, это я внушил герцогу такое убеждение! Опять же – через меня у вас будет связь с Лондоном, с милордом. Ладно. Какую цену за все вот эти антики будем запрашивать?

– Цену?

– Да.

– Ну, семьдесят. А лучше – сто тысяч гульденов!

– Сто тысяч?! Вы издеваетесь? А я слышал… купили… у Карлтона за три? За сколько вы купили это все у господина нашего посланника?! – Жербье вдруг стал сильно заикаться.

– Какая разница! Вас это не касается, Жербье, сейчас они принадлежат мне. Или сто тысяч – или ничего. Хотя, конечно, надо быть сумасшедшим, чтобы столько заплатить. Но и планы, о которых вы говорите, – сумасшедшие! То ваши англичане ссорятся с испанцами, то внезапно хотят снова дружить!

– Так это и есть политика, мэтр.

– Вот и занимайтесь своей политикой, а мои антики не трогайте, они мне самому нравятся, месье. Без них дом мой опустеет! Вы куда?

– К герцогу, конечно. Передать, что за сто тысяч вы согласны!

– Не смешите, это глупо! Уже несут обед!

Жербье постоял у выхода из мастерской, потом обернулся и негромко произнес:

– Герцог сказал, чтобы вы не забыли про некое зеркало, оно обязательно должно войти в сделку. Может, покажете мне его?

– Какое еще зеркало?! – зарычал Рубенс. – Вы что себе позволяете в моем доме?

– Валавэ рассказал мне, что зеркало Лукумона давно у вас, мэтр. Герцог ищет его много лет… и еще Валавэ признался мне… что его брат Пейреск открыл вам некие комбинации, ну, с другими предметами, которые могут оживлять или как-то там успокаивать зеркало. Оно ведь у вас где-то здесь припрятано?..

Жербье направился в зал с антиками, неторопливо оглядывая стены. Рубенс бросился за ним, схватил за руку, сильно дернул. Не вымолвив ни слова, он проволок голландца по мрамору пола через зал к выходу, поднял его за шиворот, вытолкнул за порог и закрыл дверь на засов.

Тяжело дыша, Рубенс вернулся в мастерскую, залпом допил вино из кубка, пытаясь прийти в себя, и ринулся в овальный зал. Там он сел в любимое кресло и постарался успокоиться. Его руки дрожали.

– Обед! Остынет! Куда все делись? То неси ему поесть, то прячется где-то, – бродила по дому старая кухарка и ворчала себе под нос.

Мантуя – Мадрид, 1603 год

В начале 1603 года, когда Рубенс приезжал из Мантуи к брату Филиппу в Рим, друг брата, Николя Пейреск, спросил его о зеркале Лукумона, которое якобы со времен правления императора Лотаря хранилось в сокровищнице мантуанских Гонзага. Рубенс тогда не запомнил этот разговор, он вообще в те годы мало интересовался древностью. В Риме Рубенса притягивал собор Святого Петра с работами Микеланджело, он каждый день ходил туда копировать работы мастера. Еще его привлекали женщины, он только начал их познавать, женщины отнимали много времени и сил. Да и Пейреск упомянул о зеркале мимоходом – только из-за того, что младший брат его друга, Филиппа Рубенса, прибыл именно из Мантуи.

Когда несколько месяцев спустя Винченцо Гонзага поручил Рубенсу-младшему сопровождать обоз с подарками королю Испании Филиппу в Мадрид, Петер Пауль воспринял поручение с недоумением: почему именно он должен следить за тем, чтобы до Испании доехали подношения герцога? Почему ему дают с собой лишь троих не самых сообразительных слуг? Хватит ли денег, которые ему дает с собой герцог? Толпа придворных, разумеется, восхищается щедростью его светлости, твердя, что суммы, которую выделил герцог Винченцо, достаточно для трех подобных путешествий. А как на самом деле? Что делать, если денег не хватит? Собственных средств у молодого художника не было.

Герцог объяснил свое решение в сопроводительном письме своему представителю в Мадриде: «Так как упомянутый выше Петер Пауль Рубенс преуспел в живописи, а также отличается обходительностью, то во время пребывания Рубенса в Испании вы можете воспользоваться его талантами для написания значительных портретов».

Конечно, в какой-то мере поручение было почетным, однако Рубенс тогда еще не написал ни одной самостоятельной картины, лишь копировал успешных мастеров прошлого. Он никому бы не признался, но сам не был уверен в своих способностях, сомневался: сможет ли в Испании написать портреты, по мастерству сравнимые с работами испанских придворных живописцев?! Рубенс уже был наслышан о Веласкесе и его успехе…

Герцог, собрав картины для подношения в Мадриде, не попросил Рубенса выполнить хоть одну работу, написать хоть один портрет. Он отобрал картины только других художников. Рубенса он счел способным лишь сопровождать, охранять, заботиться о предметах искусства и договариваться по дороге с честными людьми и проходимцами. Задание действительно было сложным и опасным: уворачиваться от разбойников, самому решать, каким путем ехать, из какого порта отплыть в Испанию. Еще пришлось проходить многочисленные таможни, где Рубенс старался не конкретизировать суть груза (чтобы по возможности избежать пошлины) и не говорить правду о том, куда направляется обоз – небольшая выездная карета, запряженная шестеркой лошадей, сундуки на телеге, – чтобы на него не науськали грабителей.

Почти сразу, после того как Рубенс покинул мантуанское герцогство, стали происходить странные события: во Флоренции великий герцог Тосканский Фердинандо Медичи встретил Рубенса лично, пригласил к себе, уговаривал погостить несколько дней. Само по себе подобное внимание не было удивительным – хозяин Рубенса, Винченцо Гонзага, был женат на дочери Фердинандо – Элеоноре Медичи. Рубенсу было приятно, что великий герцог принимает его как равного. Но в первый же вечер герцог завел речь сначала о живописи, затем о делах Мантуи, а под конец стал весьма заинтересованно расспрашивать о подарках, о коих был осведомлен весьма подробно – возможно, от своей дочери. Настойчивее всего Фердинандо выспрашивал о «некоем этрусском предмете из наследства императора Лотаря». Рубенс уже тогда понял, что речь идет о бронзовом зеркале, которое лежало отдельно в его личном сундуке, завернутое в синий бархат.

От Фердинандо Медичи Рубенс направился с грузом в Ливорно, чтобы там нанять корабль – так ему посоветовали люди великого герцога. На самом деле легче и дешевле было бы плыть из Генуи, но Рубенс об этом не знал. В Ливорно он долго пытался найти корабль до Аликанте, но каждый раз оказывалось, что судно по приказу Медичи уже зафрахтовано и вот-вот отправится с зерном или тканями в Неаполь или Гамбург. Рубенс начал было тревожиться, что никогда не сумеет отплыть из Ливорно, к тому же у него было ощущение, что люди Медичи следят за ним. Деньги таяли с каждым днем, Рубенс был близок к отчаянию, когда наконец некий капитан из Гамбурга назвал цену за доставку до Аликанте, то Рубенс понял, что, оплатив эту часть пути, остается без гроша. Но выхода не было – из порта Ливорно, кишащего шпионами Медичи, надо было убираться как можно скорее.

Иногда Рубенс, оставаясь в одиночестве, доставал из сундука зеркало и рассматривал, пытался почистить и отполировать лицевую сторону, сделать более ярким рельеф на обратной стороне зеркала, изображавший крылатую богиню, несущую обнаженного человека. Петер Пауль размышлял о словах Николя Пейреска, которые вдруг вспомнились явственно: «Сильный человек с зеркалом Лукумона становится непобедимым, становится властелином мира. Но горе слабому самозванцу, взявшему его в руки». Еще Пейреск говорил, что зеркало, подобно небесной планете, связано с другими предметами силы, нуждается в окружении, и если взаимодействует, например, с античными статуями – это преобразует воздействие зеркала или другого подобного предмета (Пейреск любил поразмышлять о треножнике дельфийского оракула), делая его силу гармоничной, менее разрушительной. Рубенс припомнил, что при нем Пейреск и Филипп долго спорили: что из мифов про зеркало этрусков может быть правдой, а что лишь легенда. А если подобные предметы действуют, то по каким законам? Физическим или магическим? Пейреск в ту пору изучал наследие архитектора и мага Джулио Камилло. Друзья считали, что если Пейреск сумеет восстановить наследие загадочного венецианца Камилло, то сможет добиться хорошей должности в Париже, потому что Магический театр, который Камилло построил для Франциска Первого семьдесят лет назад, давно сгорел, а легенды о театре и возможностях, которые он способен дать правителю, до сих пор будоражат воображение правителей. Рубенс не прислушивался тогда к спорам брата и его ученых друзей, о чем теперь жалел. Прикасаясь к бронзовому зеркалу, он чувствовал что-то необычное – и как это можно было объяснить? Только ощутить кончиками пальцев и трепетом сердца. Выходит, он сильный человек, раз ему нравится держать зеркало в руках, даже, кажется, оно само просится к нему в руки?!

Постепенно Рубенс привык, что зеркало забирает у него страх и неуверенность; одно лишь осознание того, что зеркало лежит в его сундуке, делало его свободным от сомнений, он действовал быстро и безошибочно, не уставал, даже мог управлять временем: оно для него будто замедлялось.

Изредка он думал о словах Пейреска, который открыл ему, что только человек благородного происхождения, аристократ, может выдержать силу зеркала. Петера Пауля это почему-то не смущало. Мать никогда внятно не говорила им об особом происхождении или об истории жизни отца. Из ее наставлений вспоминалось всегда только: «Дети, будьте сдержанны, будьте благоразумны. Будьте трудолюбивы! И ваш отец порадуется за вас на небесах». Петер Пауль знал, что семье, особенно их матери, пришлось нелегко. Они были вынуждены на время переселяться в немецкие земли, и у отца были какие-то неприятности с правителями тех земель. Но почти все семьи во Фландрии так или иначе пострадали из-за войны, страна разделилась на части, многие тогда потеряли имущество, оказались в разных государствах – бежали в Англию, Германию, Францию. А сколько сгорело документов, сколько имен было изменено, чтобы спастись от инквизиции!

Рубенс с детства чувствовал в себе особое благородство, изящество, которое отличало его от ровесников, и иногда думал: может, мать что-то утаивает, недоговаривает, вдруг его отец Ян Рубенс был вовсе не простым юристом, а каким-нибудь бароном? Или даже графом, но протестантом по убеждениям и ему пришлось скрываться во время войны с испанцами? А мать после смерти отца, решив вернуться в католический Антверпен, разумеется, это скрывала, в том числе от детей ради их же безопасности. Сам Рубенс никогда не испытывал смущения или страха перед аристократами, но не особенно задумывался, отчего так. Он знал, что когда-нибудь поговорит об этом с матерью. А пока чувствовал, что его личной силы, врожденного благородства этому зеркалу вполне достаточно.

Зеркало принимает его.

Путешествие в Испанию продолжалось: по пути в Аликанте на море поднялся сильнейший шторм. Люди и лошади страдали, конюх заболел лихорадкой, другие слуги мучились от морской болезни. Один жеребец упал в трюме во время качки и повредил ногу. Картины в ящиках намокли. Когда они наконец прибыли по месту назначения и выгрузились на берег, Рубенс обнаружил, что путь от Аликанте до Мадрида, оказывается, вовсе не двухдневная прогулка, как ему внушали при дворе герцога. Предстояло преодолеть еще 250 миль. Стоял май, вдруг начались ливни, они не прекращались целую неделю. И так уже отсыревшие ящики с пострадавшими картинами заливало все сильнее. Люди мучились от холода и простуды. На постоялые дворы приходилось проситься в долг, а ведь кормить и лечить надо было не только людей, но и породистых скакунов.

Все это было невероятно тяжело…

Однако Рубенс оставался уверен: он вполне способен преодолевать любые испытания! Он вдруг обнаружил в себе способность спокойно говорить о своих нуждах и сомнениях с сильными мира сего, выражаясь свободно и пространно, а не подобострастно, как прежде. Например, так Рубенс описывал секретарю герцога Винченцо Гонзага – Аннибале Кьеппио тяготы путешествия.

Рубенс – Аннибале Кьеппио 17 мая 1603 года

Высокочтимый Синьор,

Вы уже привыкли терпеливо читать мои жалобы, а я привык писать их. Правда, докучать вам меня заставляют серьезные причины, которые я изложу по порядку, но сперва опишу конец путешествия, поскольку отсюда проистекает и все остальное.

Нам посчастливилось сесть на корабль, мы были, по милости властей, освобождены от уплаты пошлин, за исключением небольших подачек чиновникам таможни. Что касается денег, которые господин Герцог дал мне, к великому неудовольствию хулителей этого путешествия, то их не хватит на переезд из Аликанте в Мадрид, не говоря уже о поборах, пошлинах и непредвиденных расходах. Жалованье моих людей достаточно и состоит из определенной поденной платы, как это было условлено в Мантуе. Расходы на содержание лошадей велики, но необходимы. Цены за провоз клади были все время сходными, в чем убедятся, просматривая счета и контракты…

Несправедливый рок слишком завидует моему благополучию и по своему обыкновению не перестает подмешивать горечь к моим радостям. Картины, тщательно уложенные и запакованные мной самим в присутствии Его Светлости, в Аликанте в присутствии таможенников и представителя Его Светлости господина Аннибале Иберти были найдены в таком испорченном виде, что я почти отчаиваюсь их поправить. Повреждения касаются не поверхности живописи – это не плесень или пятна, которые можно снять, но самих холстов. Они были покрыты листами жести, завернуты в двойную провощенную ткань и уложены в деревянные сундуки, но, несмотря на это, холсты испорчены и разрушены морской водой. Краски помутнели, вздулись и отстали от холстов, так как долго впитывали воду; во многих местах остается только снять их ножом и положить на холст новые. Таков причиненный вред (я желал бы, чтобы этого не случилось). Я нисколько не преувеличиваю, дабы затем хвалиться, что я все исправил, но я не премину этим заняться, раз Его Светлости было угодно сделать меня сторожем и перевозчиком чужих картин, которых я даже не коснулся кистью…

Постепенно и все более явно обстоятельства, время, а главное – его собственные, скрытые до сих пор силы стали подчиняться Рубенсу.

Король Испании и двор, в том числе министр Лерма, все лето собирались провести далеко от Мадрида, в Вальядолиде. У Рубенса появилось время, чтобы написать новые картины и представить их испанцам при встрече. Он не преминул сказать десятки раз – и повторить в десятках писем! – что это он сам, один, без помощи испанских живописцев («манера письма у этих людей совершенно отлична от моей, сохрани меня, Господи, походить на них в чем бы то ни было») восстановил все картины, практически создал новые. Это было правдой: любая работа ему вдруг стала удаваться. В Мантуе он был лишь старательным, робким копиистом. Таким его воспринимали и учителя в Антверпене, не видевшие большого дарования в Рубенсе. Теперь все поменялось! Когда он держал в руках этот небольшой предмет, древнее бронзовое зеркало, то чувствовал, что силы его возросли в сотни раз, а мастерство выросло, словно по волшебству.

Случилось еще одно испытание: сначала представитель герцога Гонзага в Испании встретил Рубенса холодно, заявил, что не получал никаких распоряжений относительно приезда подводы с подарками от своего повелителя, герцога Мантуи. Рубенс был поражен таким поворотом дела, он понял: никто ни о чем не знает и не желает знать; и это тоже был знак, возможность проявить себя.

И он не преминул ею воспользоваться.

…Еще должен сообщить, что небольшой сундук с тканями и не слишком крупными предметами (я не знаю, что там было) несчастным образом выпал за борт во время шторма, раскрылся, некоторые вещи из него пропали. Матрос бросился спасать сундук, но нам вместе удалось спасти только ткань. Другие предметы, если они были там, по всей видимости, затонули.

Зеркало – дар небес, его добыча!

Да, он решился на обман, воспользовавшись неразберихой. Но со временем Рубенсу стало казаться, будто зеркало само все устроило так, чтобы остаться у него. И ни в Испании, ни потом, в Мантуе, никто не поинтересовался сим загадочным предметом…

В Мадриде до приезда короля со свитой Рубенс переписал все картины.

В августе фаворит короля, герцог Лерма, высоко оценил качество представленной живописи. На дворцовой церемонии в честь вручения даров подарки Винченцо Гонзага были приняты с благодарностью королем и его любовницей, а также и герцогом Лерма. Тот пригласил молодого художника-фламандца в свой замок Вентосилья, и Рубенс написал отличный конный портрет фаворита.

Именно тогда Рубенс придумал себе новый девиз и повторял его потом в письмах к правителям:

…У каждого свой дар; мой талант таков, что, как бы непомерна ни была работа по количеству и разнообразию сюжетов, она еще ни разу не превысила моего мужества.

Он сам поверил в это всей душой.

Рубенс осознал, что смеет и может все: писать большие многофигурные полотна, создавать эффектные портреты знати, отказывать заказчикам, запрашивать самые высокие цены за картины. Писать стариков и детей, когда хочется, и еще копировать старых мастеров. Покорять людей обольстительными манерами, искусством изящной беседы. Навязывать свою волю, делая это с улыбкой. Давать работу одновременно десяткам художников и помощников, а написанные ими картины подписывать своим именем: Петер Пауль Рубенс.

После Мадрида он вернулся в Рим и остался жить там, запрашивая у герцога Мантуи жалованье «на жизнь, достойную такого человека, как я; мне нужно приличное жилище и двое слуг». Герцог выплачивал ему эти деньги, хоть и нерегулярно.

Так он быстро стал самим собой – великим Петером Паулем, Пьетро Пауло Рубенсом.

Он вовремя понял, что может сделаться самым значительным художником именно во Фландрии, в Антверпене, где его брата Филиппа назначили секретарем городского совета. Там для него было больше возможностей, гораздо больше, чем в Италии, где все преклонялись перед мастерами прошлого – Тицианом, Рафаэлем, Леонардо.

Уяснив это, Рубенс своевольно покинул службу у герцога Гонзага и вернулся в Антверпен, чтобы построить собственный дворец и жить по собственным правилам.

Он стал победителем.

Антверпен, дом Рубенса, 1626 год

Рубенс сидел в овальном зале, держа зеркало на коленях, когда в ворота особняка постучали, шум был резким и угрожающим. Художник убрал зеркало и подошел к двери:

– Я не пущу вас, Жербье…

В ответ он услышал надменное:

– Я – герцог Бэкингем.

Герцога трудно было узнать: черные тени залегли вокруг потухших глаз, уголки рта опустились, взгляд стал жестким, волосы безжизненно обвисли. Он вошел в дом, на ходу бросив: «Заприте дверь немедленно!»

– Где будем говорить? – сухо спросил герцог.

Рубенс жестом пригласил англичанина в свою студию, где на станке стоял незаконченный портрет Бэкингема. Даже не взглянув на портрет, герцог упал в кресло.

– Сразу о деле. – Он жестом разрешил Рубенсу присесть, стали заметны несвежие кружевные манжеты герцога. – О вашей коллекции.

Бэкингем повернул голову в сторону зала, кивнул:

– О вашей коллекции антиков. Вы назвали цену – сто тысяч гульденов, деньги будут вам выплачены. У меня есть требования по этой сделке.

– Конечно! Ведь дело настолько сложное… мы обсудили с Жербье.

– Ночью я покину город, – перебил герцог. – Сейчас вы отдадите мне зеркало Лукумона, а после моего отъезда упакуете антики и сами привезете их в Лондон, в мой дворец.

– Но… Что? Какое зеркало?!

– Оно у вас, я знаю! Кроме того, мэтр, только идиот не догадается, что за вашей картиной «Венера с зеркалом» оно и находится. Вы мне его отдадите немедленно. Сейчас! Картина эта мне, кстати, не нужна, дама не в моем вкусе.

Рубенс не мог произнести ни слова: как могло случиться, что к нему в дом из чужой страны является могущественный человек – за зеркалом, с которым он, Рубенс, не расставался больше двадцати лет? И почему вот прямо сейчас герцог не провалится сквозь землю, не падет бездыханным, пораженный молнией? Зеркало ведь наверняка не хочет поменять хозяина! Это только его, великого Рубенса, родная и нужная ему вещь!

– Что будет, если я откажусь? – Рубенс не узнал собственный голос, звучавший сдавленно и робко. Сил говорить громче не было.

– Вам надо объяснять? Тогда велите принести еды и вина. У вас ведь должна быть нормальная еда, а то меня пытались накормить дрянью! Я устал, вижу, вы тоже…

Герцог вдруг расслабился, казалось, настроение его улучшилось. После того как кухарка накрыла стол и ушла, они ели молча, не глядя друг на друга.

– Мэтр, кем была ваша мать? – Герцог заговорил первым.

– Моя мать, Мария Пейпелинкс, была достойная женщина, добрая, много сделала для меня, для всех нас, детей…

– Вам известно, что у Морица Оранского есть подозрение, что вы – сын Анны Саксонской, то есть его брат?

– Клевета! Вы допускаете, милорд, что я не знаю своих родителей?! Кому понадобилось придумывать такое? И главное – зачем?!

– Но вам известно об отношениях вашего отца – не помню, как его звали – и принцессы Анны Саксонской?

– Моего отца звали Ян Рубенс, он был весьма способным юристом. – Рубенс обдумывал ответ.

– Так вы знали о его романе с женой Вильгельма Оранского?

Мать никогда не говорила Рубенсу об этом. После ее смерти верный Птибодэ рассказывал о той истории: смутно, путано. Птибодэ объяснял, что произошла вереница случайных событий и вот – возникли слухи… Птибодэ всегда излагал эти слухи неохотно, без подробностей. А Петеру Паулю не было по-настоящему интересно; предпочитая жить в настоящем, он так и не расспросил толком старого слугу.

Рубенс решил, что сейчас лучше быть искренним:

– Что-то мне рассказывал слуга… хотя скорее он был для нас с Филиппом воспитателем. Мы звали его Птибодэ, а его настоящее имя было Йохан Бетс. Не так давно он умер от старости в моем доме…

– Меня не интересуют имена слуг и прочая ерунда. Но если вы вдруг не пожелаете отдать мне зеркало или попытаетесь схитрить, Мориц Оранский получит настоящие доказательства того, что вы – сын Анны Саксонской, его матери, а следовательно, опасны для него и его династии в Голландии. Оранский и так давно следит за вами, ведь в любом случае, кто бы ни дал вам жизнь, ваш отец стал причиной позорной гибели его матери. Вы – его враг, и это кровная ненависть, самая тяжелая.

– Но я-то в чем виноват перед Оранским?! Мой отец умер, когда мне было десять лет!

– Вы – единственный человек, которому штатгальтер может отомстить за свою мать. И, повторяю, если вы не будете благоразумным, Мориц Оранский получит доказательства того, что вы крайне опасны для Голландии. После этого он наверняка решит уничтожить вас. – Бэкингем проговорил это спокойно, но когда разжал левую ладонь, в его руке оказались осколки бокала, кожа была поранена.

Оба собеседника уставились на кровь, капающую на стол, а оттуда – на мраморный пол.

– Ха, вот ведь день какой… – Бэкингем облизал свою ладонь. – Если вы сейчас не отдадите зеркало, я уничтожу вас руками Оранского. – Герцог кивнул на лужу крови, намекая: от вас останется мокрое место. – Это без труда можно устроить.

Рубенс долго не мог произнести ни слова. Потом тихо возразил:

– Документов не существует. Их нет.

– Появятся. И это будут верные документы, сделать их нетрудно. Художников полно, ха-ха, – мрачно пошутил герцог. – Юристов тоже. Помогите мне перевязать руку.

Герцог достал платок с мягкими кружевами и сделал знак Рубенсу, чтобы тот помог завязать узел на пораненной руке.

– Пожалуйста, помогите. И пойдемте наконец к антикам.

Двигаясь словно во сне, Рубенс показывал свои сокровища Бэкингему и нехотя что-то рассказывал. Глаза герцога вновь стали яркими и хищными.

Наконец Рубенс снял со стены «Венеру перед зеркалом» и стал открывать дверцу потайной ниши. Когда он поворачивал ключ, ему казалось, что из груди вынимают его сердце, силы покидали его, как при тяжелой болезни…

– Зеркало я заберу у вас сейчас, – Бэкингем усмехнулся, – а сто тысяч получите после. Сколько времени вам нужно, чтобы все упаковать и закончить мой портрет? Пойдемте обсудим.

Герцог бережно взял в руки зеркало, завернутое в бархат, и они вернулись в кабинет. Рубенс чувствовал, что необходимо бороться: нет, его нельзя уничтожить так легко! Зеркало приучило его побеждать, он знает, что главное – действовать: не останавливаясь, не раздумывая, действовать!

– О милорд, – начал Рубенс, – будьте осторожны, это особенная вещь…

Герцог разворачивал драгоценную материю, придерживая зеркало раненой рукой.

– Знаю. – Вельможа сел в кресло. Зеркало он сначала хотел положить на стол, но, подумав, снова обернул его бархатом и положил на колени, продолжая смотреть на него не отрываясь.

– …и весьма опасная.

– А! Опасная для слабого человека, который пытается использовать его в личных целях. – Герцог поднял голову и стал пристально рассматривать Рубенса, будто видел его впервые. Затем многозначительно поднял бровь:

– Не забывайте, меня воспитал лорд Бэкон! Вы не можете представить, кем этот человек являлся для мира. – Герцог вдруг громко зевнул прямо в лицо художнику. – Однако мне надо подремать… Подождите полчаса, ладно? Погуляйте где-нибудь там… – Герцог неопределенно помахал в направлении сада. – Я не спал всю ночь. Возвращайтесь позже, и мы договорим.

Бэкингем закрыл глаза и вытянул ноги, здоровой рукой прижимая зеркало к животу. Рубенс подождал, растерянно созерцая разлегшегося гостя, а затем медленно, осторожно стал спускаться в кухню.

Чтобы взять нож.

Все оказалось странно связанным: Мориц Оранский, зеркало Лукумона, события из жизни его отца, о которых он почти никогда не думал. Как он сможет в этом разобраться? Один только раз, вспомнилось Рубенсу, Птибодэ поговорил с ним откровенно и сказал, правда, в своей обычной невнятной манере, скороговоркой, что уверен: Анна Саксонская любила Рубенса-старшего, это и сгубило ее. И что, теперь он должен заплатить за поступки отца? Разве это справедливо?..

Осенью 1608 года Рубенс спешил из Италии, чтобы попрощаться со смертельно больной матерью, но опоздал даже на похороны. Прибыв в Антверпен, Петер Пауль остановился в доме брата Филиппа, его поселили в комнате рядом с Птибодэ. Старый слуга в те дни много плакал и много молился. Рубенс слышал, как он повторял: «За упокой души, Марии… и Анны, Марии и Анны». Рубенс знал, что Птибодэ всю жизнь любил Марию, его мать, и спросил без особого интереса: а кто такая Анна? Птибодэ ответил: «Я расскажу тебе, ты должен знать. И еще помни: твоя мать Мария – она ни в чем не виновата».

Рубенс редко вспоминал об этом, слова Птибодэ со временем почти стерлись из памяти.

Но герцог нанес ему слишком глубокие раны и заставил вспомнить.

* * *

На кухне своего дома Петер Пауль Рубенс застал не только своих слуг, но и троих людей Бэкингема. Они смирно сидели за кухонным столом, но было непонятно, каким образом они туда пробрались.

«Может, и в моем саду, в каждой беседке сейчас люди герцога?» – осенило Рубенса. Он взял небольшой нож и сунул его незаметно под куртку. Когда Рубенс вернулся в кабинет, герцог уже ходил вокруг стола, зеркала в руках у него не было.

– Ладно, мэтр. – Бэкингем заговорил деловым тоном. – Я верю, что вы родились в год кометы, и это вполне может объяснять ваш талант. Как упаковать антики – вы знаете лучше меня. Прошу вас как можно скорее лично привезти их в Лондон! Когда будете проезжать Брюссель, обсудите с наместницей наш план, пусть она без промедления напишет Филиппу Испанскому.

– План? Наш?

– В скором времени король Англии Карл предложит королю Испании объединиться против Ришелье, против Франции. Это моя новейшая идея. А вы поедете в Мадрид с поручением не только от наместницы, но и с письмами из Лондона. Так я дам вам возможность выжить, спрятаться от Оранского: до Испании его руки не дотянутся.

– Я не боюсь Морица Оранского.

– Вы считаете, что лучше умереть, чем остаться без сокровища? Оранский давно следит за вами, и я уверен: ненавидит вас! Зеркало в любом случае с сегодняшнего дня останется у меня, а вы… – задумчиво добавил герцог, – если возмечтаете мне отомстить, погибнете сами.

Нож выскользнул из-под куртки Рубенса и со звоном упал на пол. Герцог угрожающе сощурил глаза и пошел на Рубенса, держа руку на рукояти шпаги.

«Тигр готов прыгнуть. Я часто писал сцены охоты, на этот раз я сам – жертва», – успел подумать художник. Бэкингем поддел нож носком сапога, ловко поймал его за рукоять и, не глядя, выкинул в окно.

– Нужно время, чтобы признать поражение. Привыкнуть к потере. Я понимаю вас, – сказал герцог мягко и вдруг снова зевнул.

«Что же, – старался успокоить мятеж в крови Рубенс, – должны быть и преимущества в моем новом положении… хотя их не может быть. Идея герцога о союзе с испанцами безумна».

Рубенс со спокойным отчаянием думал о том, что без зеркала постепенно превратится в другого человека.

В какого? Ему это было неинтересно.

Герцог снова широко зевнул, потягиваясь, словно огромная кошка:

– Если не хотите на меня работать, антики для окружения зеркала я найду в другом месте. Зеркало я вам не отдам в любом случае. А если взбрыкнете, сделаю так, что Брюссель узнает о ваших письмах в Париж, о вашей весьма сомнительной переписке с библиотекарем французского короля, а ваши тайные связи с голландскими родственниками жены заинтересуют и эрцгерцогиню, и Оранского. За посредничеством в переговорах с Мадридом я могу обратиться к другим деятелям, более знатным и энергичным, хотя бы к герцогу Арсхоту. Это почетное поручение даже для него.

– Не надо, я согласен! – Впервые в жизни Рубенс был готов признать, что раздавлен. Он не помнил, чтобы когда-нибудь испытывал такое унижение…

– Мэтр. – Герцог улыбнулся криво, словно не услышал покорного возгласа Рубенса. – Раз уж мы договорились о главном, хочу сделать еще один заказ. Мне тут, пока дремал, сон любопытный приснился. Напишите небольшую картину лично для меня и тоже привезите ее в Лондон. Можно на доске примерно такого размера. – Герцог показал руками. – Разумеется, я оплачу отдельно. Знаете такой сюжет «Анжелика и отшельник»?

– Не помню.

– Из «Песни о Роланде», сюжет такой: похотливый отшельник заманил и усыпил прекрасную Анжелику, чтобы овладеть ею. Ан нет – обнаружилось, что он уже ничего не может. Как ни старался мерзкий старик, ничего у него не вышло. Напишите мне ее быстро, ладно? Вы слышите меня, мэтр? И главное: я хочу, чтобы отшельник лицом напоминал Ришелье.

«Хорошо, что я не бросился на герцога с ножом! В нем столько дури, что зеркало быстро его уничтожит и вернется ко мне, – с тоскливой надеждой подумал Рубенс. – Прав Ришелье: Бэкингем возомнил себя аристократом, но, строго говоря, по рождению им не является. В нем много вульгарного. Неужели зеркало двадцать лет помогало мне потому, что я сын принцессы? Неужели это правда?»

5. За зеркалом

Антверпен, 1627 год

– Люблю приходить в собор: мне необходим свет его витражей, его гулкая музыка, – шептала Сусанна. – Такая, как сейчас. Ваши дорогие Клара и Изабелла будто с нами, я тоже люблю их, поверьте…

Рубенс и вдова дель Монте сидели в главном соборе Антверпена, отодвинувшись друг от друга, и слушали игру Булла, который пригласил знакомых оценить его новое сочинение. Люди на скамьях дремали, и, несмотря на раскаты органа, можно было тихо беседовать, не привлекая внимания.

– Мрачное величие собора странно успокаивает меня, даже делает счастливой, – продолжила Сусанна и повернулась к нему, – а почему вы так грустны сегодня?

Рубенс чувствовал себя опустошенным, как после болезни. Ему казалось – он овдовел во второй раз. Было печально, что он не может объяснить свое состояние женщине, на которой по-прежнему мечтал жениться. А ведь Сусанна – единственный человек, способный его понять и утешить…

– Вы не заболели?

– Я сильно расстроен, если говорить искренне.

– Что случилось?!

В тишине, наступившей между двумя музыкальными пьесами, ее вопрос прозвучал слишком громко, к ним повернулись любопытные.

– Я должен уехать недели через две или три, а до этого буду страшно занят. Когда снова увидимся – не знаю.

– Герцог заказал вам новые картины?

Рубенс кивнул:

– Сначала надо выполнить его заказ, потом поеду в Брюссель за паспортом и оттуда сразу в Париж.

На самом деле он должен будет из Брюсселя отправиться прямиком в Лондон, сопровождать антики. Что за проклятие, он теперь ни с кем не может быть откровенным, даже с будущей женой!

В мастерской Рубенс мучился с Анжеликой.

Одно дело писать соблазнительную нагую женщину в радостном состоянии влюбленности, в котором он пребывал до приезда герцога в Антверпен. И совсем иначе – когда судьба нанесла жестокий удар!

Рубенса преследовали сомнения: не оставил ли его дар художника после утери зеркала?

Он пошел к Моретусу и прочитал главу из «Песни о Роланде» Ариосто про отшельника, воспылавшего запретными чувствами к прекрасной Анжелике. Отчего-то Рубенсу стало страшно: вдруг герцог не случайно заказал ему картину о старческом бессилии? Он теперь часто думал о Бэкингеме как о лукавом, безжалостном, всемогущем сатире. Может, это злая насмешка, издевательство и вовсе не над Ришелье, а над ним, самим Рубенсом? Намек, что без зеркала он перестанет быть художником? И… мужчиной?

Он ее обнимает, гладит всласть,

Она спит и не в силах противиться;

Он целует ее в рот, целует в грудь —

Их в укромном месте никто не видит.

Но споткнулся его конек,

Был он телом слабей желания,

Неспособно много было ему лет,

И чем больше он храпел, тем хуже.

Седок пробует и так и сяк —

Все не вскинуть ему ленивца:

Тщетно он затягивает узду —

Тот не вздымает понурую голову.

Наконец, без сил

Рядом с сонною он падает в сон…

Рубенс работал упорно: вставал рано, на мессу не ходил и на прогулки не ездил. Лишь через неделю он смог оценить то, что получилось, и понял: пожалуй, никогда раньше ему не удавалось написать обнаженное женское тело с такой страстью. Спящая Анжелика не способна была соблазнить только уж совсем больного или дряхлого.

Да, он остался большим художником, понял Рубенс. Справился самостоятельно!

Значит – это возможно: жить и творить без зеркала?!

Это было и счастье, и огромное-огромное облегчение – свобода!

Рубенс написал инфанте Изабелле, что скоро будет в Брюсселе, проездом, поскольку должен сопровождать картины для герцога Бэкингема до порта Кале. Сообщил, что хотел бы обсудить с ее высочеством некоторые полезные для страны идеи и заодно попросить новую бумагу об освобождении от пошлин.

Тем временем работали плотники, сколачивали ящики, ученики под его присмотром упаковывали скульптуры, бюсты и картины для отправки в Англию.

Немного придя в себя, он послал Сусанне записку, где просил о встрече и хотя бы недолгой прогулке.

– Узнаю вас сегодня, а то вы были какой-то странный тогда, в соборе, – сказала Сусанна, когда они выехали из города.

Она впервые выезжала в более открытом, хоть и по-прежнему темном платье, и была очень хороша! Рубенсу захотелось написать еще один портрет Сусанны: он запечатлеет ее перед тем, как она станет его женой, и потом всю жизнь будет писать ее переменчивое лицо – десятки раз, писать ее портреты в разных нарядах, в разных ракурсах. Они будут разговаривать о чем угодно, вокруг них будут играть прекрасные здоровые дети, а затем они отправятся в Италию…

Если герцог не обманет, то денег у них будет так много, что можно будет купить замок и перестроить его по общему желанию. Она станет умной хозяйкой, подругой, любовницей и матерью.

– Я уезжаю через два дня, – напомнил Рубенс.

Они гуляли по Лунным холмам, любовались видами ранней осени.

– Когда вернетесь?

– Не знаю. Возможно, через две-три недели, не дольше. Позвольте вам помочь. – Рубенс взял ее под руку, вдруг перейдя на «вы»: он говорил с ней, как с хозяйкой замка, с матерью их будущих детей. Бережно и осторожно он повел Сусанну по тропинке к озеру – любоваться видом, надеясь, что она решится немного посидеть, обнявшись, на его плаще, можно будет поцеловать ее, чувствуя и ее тело, и землю под ним…

– Как вы думаете, он любит ее?

– Кто?

– Герцог Бэкингем! Говорят, он готов завоевать Францию ради улыбки королевы Анны…

– Не спрашивал. Мне это неинтересно, – добавил он искренне.

– Но вы же говорили с ним, писали его портрет? Он красивый мужчина, как вам показалось?

Рубенс почувствовал, что ревнует к герцогу.

И еще – что его совершенно не устраивает неопределенность. Он должен наконец закончить неприятные и необходимые дела, получить титул от эрцгерцогини, получить деньги от Бэкингема и стать мужем Сусанны.

– Давайте вернемся, – предложил он.

Лондон, 1627 год

Рубенс ждал две недели в Кале напрасно: на море разыгралась буря, волны и ветер не становились меньше. Ждать дольше было невозможно: эрцгерцогиня была уверена, что он во Франции, и при желании легко могла это проверить. Рубенсу пришлось погрузиться на корабль – терпеть качку и переносить сильнейший шторм, ежечасно беспокоясь за свой груз. Страдая от морской болезни, он вспоминал свое путешествие в Испанию почти двадцать пять лет назад. Когда он думал о той морской буре, о той поездке, то начинал сам себе завидовать: он тогда обрел зеркало, он был молод! А что теперь?..

«У меня все будет. Я все равно самый счастливый человек на свете. А зеркало… вдруг я не случайно еду в Лондон. Вдруг оно захочет вернуться?»

Как он и ожидал, разговор с эрцгерцогиней в Брюсселе получился невнятным; догадавшись, что новые идеи Рубенса связаны с визитом герцога в Антверпен, правительница стала подозрительной и несговорчивой. Рубенс прекрасно понимал ее сомнения и втайне разделял их, но при помощи витиеватых доводов и лести ему все же удалось уговорить наместницу. Они вместе написали письмо в Мадрид ее племяннику королю и министру Оливаресу. Письмо было написано, разумеется, от имени эрцгерцогини, о Рубенсе там упоминалось лишь как о возможном посреднике в предполагаемых переговорах с англичанами.

На корабле по дороге в Лондон Рубенс снова и снова мысленно возвращался к поступкам герцога, поражаясь тому, что Бэкингему удалось втянуть и его в эти события: «Предложение Бэкингема испанцам может звучать приблизительно так: «Да, этим летом мы пытались захватить испанские корабли с золотом. Не получилось. Кроме этого, мы только что подписали двустороннее соглашение о сотрудничестве с Нидерландами, ура! Однако наш будущий союз с Испанией, главным врагом Нидерландов, может привести Нидерланды к катастрофе и полной изоляции. Не важно, наплевать. Мы только что хотели объединиться с Францией против Испании, но кардинал Ришелье посмел дерзко обидеть герцога Бэкингема. Так что теперь, дабы наказать Ришелье и Людовика за несговорчивость, мы будем искать возможность альянса с Филиппом IV Испанским!»

«Безумный герцог рассчитывает, что Оливарес согласится. А мне досталась роль шута в этой затее! – злился Рубенс, лежа ничком в своей каюте. – Конечно, он мог послать только меня, ведь ни один аристократ не захочет позориться, выходя с нелепыми предложениями к суровым правителям Мадрида. Да, я смог убедить наместницу эрцгерцогиню: такой союз будет гибельным для Нидерландов, следовательно, он будет очень выгоден для Фландрии. Герцог не ошибся во мне, надо отдать ему должное. Несмотря на то что он отнял у меня зеркало, моя способность влиять на людей сохранилась, как и дар живописца», – успокаивал себя он.

– Я здесь по поручению герцога, маэстро! Счастлив видеть вас здесь!

Тоби Мэтью подплыл на большой лодке и поднялся на корабль, встречая Рубенса. Кораблю каким-то чудом удалось невредимым войти в порт Лондона. Они обнялись, как друзья. Художник обрадовался было «бесхитростному Тоби», но вдруг вспомнил о случае с отвергнутой «Охотой»…

Тут только Рубенс сообразил, что Тоби разговаривает с ним по-фламандски.

– Мэтр, мы вместе с грузом поплывем к дворцу герцога, такой у меня приказ. Там нас встретит Балтазар Жербье. Он купил новый дом на Стрэнде, неподалеку от дворца герцога. Сейчас войдем в Темзу, там воды поспокойнее, – заверил Тоби Мэтью измученного художника, пока матросы перегружали ящики на баркас. – Я слышал, как милорд спрашивал о какой-то новой картине. Вы привезли ее, мэтр?

– Ваше ли это дело, синьор Мэтью? Меня укачало, и я хотел бы отдохнуть, – добавил Рубенс – нарочно по-итальянски, чтобы напомнить англичанину об их первой встрече.

– Простите, мэтр. – Тоби покраснел. – Я не хотел тогда вас обманывать, просто не успел рассказать, что моя кормилица была из Антверпена, она в детстве говорила со мной на вашем языке…

– Вот мой сундук и картины, они упакованы отдельно, – недовольно буркнул Рубенс. – Следите, чтобы не выронили, вам хорошо известно, какая это ценность.

Рубенс хмуро смотрел по сторонам, молчал: по Темзе плавали красиво украшенные суда и небольшие лодки: казалось, что их сотни, а может быть, даже тысячи. Шторма здесь не было, но над водой висел туман, тени лодок будто скользили по воде, исполняя сонный танец в нереальном мире…

Воду из-за тумана разглядеть не было возможности, но от нее разило зловонием. Как лодки управлялись при полном отсутствии видимости, оставалось загадкой. Баркас подрулил прямо к подножию широких ступенек мраморной лестницы. Там их ждал Жербье, окруженный слугами.

– Ого, давно не виделись!

Рубенсу вдруг вспомнилось, что в последнюю их встречу он вышвырнул голландца из своего дома.

Жербье помог ему сойти на берег. Слуги осторожно выгружали ящики, голландец отдавал приказы.

– Ваши личные вещи Мэтью отнесет в мой дом, это недалеко, – сообщил Жербье. – Мы с женой будем рады принять вас. Мои дочери – а я счастливый отец четырех красавиц! – тоже ждут вас, мэтр.

Они поднялись по просторным ступеням к площадке перед каменным мостом, перекинутым через ров. Мост был украшен скульптурами львов, единорогов, грифонов; сказочные существа стояли на страже, хищно оскалившись.

– Милорд Бэкингем сейчас в Хэмптон-корте, у короля. Леди Кэтрин с детьми в Ньюхолле, загородном поместье, – объяснил Жербье. – Мы проследим, как устроят здесь ящики.

К удивлению Рубенса, Жербье повел его не во дворец, а в прилегающую хозяйственную постройку. Хотя и это здание с острыми коньками крыш и высокими каменными трубами отличалось своеобразной живописностью, образуя разительный контраст с величественной архитектурой дворца.

Слуги принесли ящики с антиками, Рубенс сам вскрыл ящик с самыми ценными скульптурами и удостоверился, что все цело. Первые сутки в доме Жербье Рубенс блаженствовал, наслаждаясь тем, что кровать под ним не качается. День он провел в обществе тихой бесцветной жены Жербье и его дочерей. Хозяин дома весь день провел в королевском дворце и вернулся поздно.

– Милорд приказал ждать, пока его казначей наберет нужную сумму. Там у нас такое творится… не до искусства, – поделился Жербье с Рубенсом новостями за поздним обедом. – Слезы, вопли, все ссорятся со всеми! Герцог убедил его величество выслать из Лондона всех французов, которых привезла с собой королева. Но, боже, что началось! В свите королевы несколько сот католиков, при ней и епископ с отрядом францисканских монахов, которых она тоже перетащила из Парижа. Скоро дойдет до того, что они начнут требовать католических богослужений в центре Лондона! Народ недоволен! Сейчас королева рыдает, грозится покинуть Англию следом за своей французской свитой. Его величество сердится то на нее, то на милорда – в общем, конец света…

– Милорд сможет отвлечься от этой, как вы описали, французской драмы? Если нет – зачем тогда я вообще приехал?

– Я не мог вас предупредить! Кто знал, что герцог потеряет терпение из-за капризов папистов! Извините, мэтр, если задел и ваши чувства католика…

– Плевать на мои чувства. Что нам делать?! Скажите завтра же милорду, Жербье, что мне надо вернуться в Брюссель: я – подданный эрцгерцогини, и, строго говоря, пока еще наши страны в состоянии войны! Но я не уеду без моих денег!

– Думаете, это так просто – подступиться к милорду, когда он в бешенстве? Идет настоящая война с французами, и на море мы теперь тоже сражаемся. Слышали об этом? После возвращения из Нидерландов силы герцога будто утроились: он собирает флот против этих наглых месье. Но вам, мэтр, это выгодно: чем хуже наши отношения с Францией, тем вероятнее, что наш король вслед за милордом тоже возжелает нового союза с Испанией! А вы, мэтр, в этом случае – незаменимый дипломат. Идеальная фигура, – польстил гостю Жербье.

Однако Рубенс даже не мог пойти с Жербье в Хэмптон-корт или Уайтхолл, не мог появиться при лондонском дворе: кто-нибудь мог узнать его, например голландский посол или посол Венеции, и написать в Брюссель. От нечего делать Рубенс стал рисовать жену и дочерей Жербье.

Так прошло еще три дня. И в час, когда художник уже не находил себе места от тревоги, Жербье объявил, что завтра герцог тайно примет их в Йорк-хаузе.

Выйдя из кареты, Рубенс и Жербье прошли в сад. Дворец, построенный в стиле Палладио, вновь поразил художника своим великолепием. Сквозь изящные аллеи виднелись зеленые луга и рощи на другой стороне Темзы. Кроме дворцов по обоим берегам виднелись лачуги бедных кварталов. Город жил во всем своем разнообразии. Рубенс отметил величие и мощь Лондона, но к восхищению примешивалась горечь: если бы испанцы в 1572 году не разграбили и не разгромили Антверпен, его родной город был бы не менее богатым, он не умирал бы, как сейчас…

Они с Жербье долго шагали через анфилады комнат и, наконец, оказались в небольшом зале, украшенном резными арками, где им навстречу поднялся герцог. Рубенс пытался раскланяться, но у него в руках была картина, написанная на доске, тяжелая. В конце концов, Жербье взял ее и положил на лавку.

– Я знаю, мэтр, что вы в Лондоне уже дня два или три, и прошу извинить мою занятость, – просто начал герцог.

Рубенс проторчал в доме Жербье почти пять дней, но смолчал. Он заметил: что-то в герцоге изменилось, трагические черты проявились в его облике. Рубенс хорошо изучил лицо Бэкингема, написав два портрета. И он увидел: англичанина явно покинуло ощущение легкости жизни, между бровями появилась складка, она старила его. Очень возможно, что зеркало быстро расправится с его, Рубенса, обидчиком, решил художник. И тогда – вернется к нему?!

Герцог взял со стола кожаный мешок:

– Здесь пятьдесят тысяч гульденов, и вот… – Он запнулся, внимательно посмотрел на Жербье и извлек из-под стола еще один большой кошелек. – И вот еще столько же. Теперь покажите мне Анжелику! Это ведь она?

– Да, милорд! – Рубенс быстро снял ткань и встал, держа картину перед собой.

Жербье подвинул кресло, на которое можно поставить доску, и повернул картину к свету.

– Вы садитесь тоже, – предложил Бэкингем Рубенсу и Жербье. – Нам принесли сушеных слив и изюм, там еще пирожки с фиалками и пулярки… Раз уж не могу пригласить вас на пир вечером, угощайтесь здесь.

Усевшись поудобнее, Бэкингем надолго замолчал, рассматривая картину. Он улыбался, удивленно подняв брови, недоверчиво хмурился, словно разговаривал с изображением. Затем встал, подошел к картине, легонько провел по ней пальцем и наконец начал смеяться.

– Невероятно! О чем вы мечтали, когда писали ее, мэтр? О ком вы думали? – Герцог похлопал в ладоши. – Вы знаете, что я чувствую?!

Рубенс тоже заулыбался: у него не было сомнений, что картина получилась превосходно. Его первая картина после утраты зеркала!

– Эта дама, в таком виде, – герцог оглянулся на Жербье, – вылитая Анна Австрийская, королева Франции. Вы не находите, Жербье? Я, конечно, плохо представляю королеву без платья. – Герцог приложил палец к губам, округлил глаза, затем снова прыснул: – Но этот отшельник ведь не слишком похож на кардинала? Испугались Ришелье, да, мэтр? Жаль. – Герцог снова подошел к картине и взял доску в руки, глядя на нее с восхищением. – А этот бес, какой он получился мерзкий… Это бес похоти, как я понимаю? Он на кого похож, Жербье, по-вашему?

– Мне кажется, милорд, он похож на беса похоти.

Рубенс заметил, что Жербье невнимателен. «Возможно, он грустит оттого, что ему никогда не создать ничего, что хоть отдаленно может сравниться с моей живописью, – предположил Рубенс. – Но, может быть, все объясняется просто: ему не терпится поесть, вот и все».

– Если бы старикашка-отшельник был больше похож на кардинала, было бы смешнее. Но сама Анна, то есть Анжелика, – чудо! – провозгласил герцог. – Что бы там про вас ни говорили, вы удивительный художник, мэтр Рубенс!

Бэкингем сел рядом с Рубенсом и начал есть, сделав знак Жербье прислуживать им.

– Хотя, конечно, эти деньги… – Герцог кивнул на мешки, которые Рубенс поставил на пол рядом со своим креслом. – Мы их платим вам совсем за другое, и вы знаете, за что… уже говорили с эрцгерцогиней, мэтр?

– Да, милорд, мне с большим трудом удалось ее убедить, и мы… и она написала нужное письмо его величеству королю Испании, и еще одно – Оливаресу. Но эрцгерцогиня, зная хорошо своего племянника и его министров, предложила сначала повести речь только о торговом соглашении между Испанией и Англией.

– Для начала пусть будет так. Война с французами скоро… Ха, мы встретим ее во всеоружии! Взгляните, мэтр, что его величество король Англии написал мне сегодня утром, можете прочесть.

– Сожалею, милорд, но я не читаю по-английски, – растерялся Рубенс.

– Тогда на, Жербье, ты прочти.

– «Стини, я велю тебе завтра выгнать всех французов из Лондона, – прочитал Жербье. – Если можешь, сделай это деликатно, но без долгих отлагательств. Если не получится, применяй силу. Гони их, как диких зверей, пока они не сядут на корабли, – и пусть их заберет дьявол! Не отвечай мне, пока не исполнишь приказа. Твой верный, вечный и близкий друг, Карл R[ex]».

– Вот, я давно говорил ему, и наконец его величество решился… – Бэкингем самодовольно улыбнулся и приподнял свой кубок. – Завтра – и вы первые, джентльмены, кому я говорю об этом, – завтра здесь будет славное представление! Фрейлин и слуг королевы соберут во дворе Сент-Джеймсского дворца и усадят в уже приготовленные кареты, окруженные гвардейцами, чтобы отвезти в Дувр и погрузить всех на один корабль. Представляю, как они будут рыдать и заламывать руки… О! Как будто мы отправляем их не в обожаемый ими Париж, а в рабство к дикарям-язычникам!

Рубенсу ничего не оставалось, как поднять свой бокал. «Подобные игры с Ришелье добром не кончатся. Неужели герцог отдал зеркало своему королю, и тот настолько осмелел? Они оба свихнулись?»

– Оставим французов, их день будет завтра. – Герцог понизил голос. – Вам, мэтр Рубенс, надо покинуть Лондон как можно скорее. Мы благодарны вам за то, что вы привезли антики, особенно свою бесподобную картину. – Герцог с улыбкой оглянулся на «Анжелику». – Но сейчас мы с вами, к сожалению, не можем заняться антиками, дабы расставить их надлежащим образом. Я собираю флот для решительного удара против Ришелье. Если можете сдержаться, не пишите об этом в ваших донесениях в Париж, мэтр! – съязвил герцог. – Когда я одержу победу, вы возвратитесь сюда в качестве посла от Мадрида, и мы устроим в моем дворце пир в честь нового кавалера ордена Подвязки. Обещаю! Затем вместе обустроим мой античный зал должным образом! За это и выпьем, джентльмены. Кстати, вы знаете, что Мориц Оранский отошел в мир иной?..

На рассвете следующего дня Тоби Мэтью пришел проводить Рубенса до шхуны. Нудный ноябрьский дождь, поддерживаемый холодным ветром, шел без передышки. Рубенсу было неуютно и тревожно, не хотелось снова плыть через Ла-Манш. Настроение почему-то не улучшалось даже оттого, что тяжелый сундук с монетами сделал его, Рубенса, самым богатым человеком в Антверпене. Новость, что Оранского больше нет, заставила Рубенса почувствовать: герцог его обманул, заманив в игру, ставки в которой оказались фальшивыми. Никого на свете больше не волнует, кто был его отец, Ян Рубенс, какую тайну унесла в могилу Анна Саксонская. Однако так вышло, что его, Петера Пауля, вихрем той давней бури вовлекло в круговорот опасных событий!

А он хочет одного: видеть Сусанну и быть уверенным, что она станет его женой.

На широком лице Тоби Мэтью отражалось смятение, но, только поднявшись на корабль, англичанин решился заговорить:

– Господин Рубенс, сэр, я только хотел сказать вам несколько слов о Балтазаре Жербье, простите, это ради вас.

Рубенс холодно молчал.

– Дело в том… вам не кажется, сэр, что он опасный человек?

– На каком языке вы со мной говорили, являясь шпионить в мой дом?

– Почему шпионить, нет! Я не смею просить у вас прощения, мэтр. Только я хотел, чтобы вы сами поняли, например, что произошло тогда в Париже с вашим другом Паламедом Валавэ, – произнес Тоби тихо, – я слышал случайно, как венецианский посланник рассказывал моему патрону Карлтону, что Паламед Валавэ тогда стал поправляться, он мог выжить. Но потом к нему пришел Жербье и… – вот чем все закончилось. Может, он допрашивал библиотекаря и потом… задушил. Сэр, это только кажется, что это была трагическая случайность!

– Мне некогда слушать сплетни. Я дам вам совет: никогда не подслушивайте, тем более речи венецианца. Венецианцы – самые хитрые пройдохи в Европе! Так вы плывете со мной или остаетесь в Лондоне?

– Остаюсь. До свидания, мэтр Рубенс.

Мэтью направился к трапу, затем обернулся и негромко добавил:

– Вы не доверяете мне, мэтр, но про Балтазара Жербье в Лондоне говорят, что он предает всех, кто рядом с ним.

– Arrivederci, carissimo signor, – насмешливо бросил Рубенс по-итальянски и направился в каюту.

– Только я вам ничего не говорил, сэр, прошу вас! – спохватился Тоби.

Брюссель, 1627 год

Эрцгерцогиня при встрече спросила прямо:

– При дворе говорят, что вы были в Лондоне? Это правда? Объяснитесь, мэтр Рубенс, будьте любезны.

– Ваша светлость, неужели вы доверяете моим завистникам? – растерялся Рубенс. – Как еще я могу объяснить их измышления на мой счет? Знаете древнее изречение, его приводит Фрэнсис Бэкон: «Клевещите и кусайте смело, ведь всегда останутся шрамы». Ваши придворные, простите мою дерзость, завидуют моей преданности вам, в которой не могут со мной сравниться! Я действительно задержался в Кале, поскольку на Ла-Манше была буря, и поэтому приближенный герцога, известный вам господин Балтазар Жербье, не смог приплыть в назначенный час на встречу со мной. И вот, все время, что я должен был потратить в Париже на свои дела, я провел там. Но, увы, стихии не подчиняются нам, ваша светлость!

Рубенс решил задержаться в Брюсселе дольше, чем ему хотелось. На дворцовых приемах пришлось любезничать с придворными дамами: все вспомнили, что он вдовец, и эрцгерцогиня взялась подыскать ему невесту при дворе. Рубенсу пришлось сделать вид, что он поддерживает эту игру, рассудив, что ничто так не развлекает женщину в годах, чем тщеславные попытки устроить чужое счастье. Ему предлагалось обратить внимание на тридцатипятилетних богатых придворных дам, разумеется, вдовых. «Поменять свою свободу на поцелуи старухи?!» – У Рубенса были более интересные планы, но он так и не осмелился заговорить с правительницей ни о помолвке с вдовой дель Монте, ни о своем статусе дворянина. Момент не казался ему подходящим.

В знак примирения эрцгерцогиня заказала Рубенсу пятнадцать больших картонов на античные сюжеты, которые ему покажутся интересными – на его выбор. Сделав вид, что ему не терпится начать эту работу, он наконец отправился домой. По дороге к Антверпену его догнал гонец от эрцгерцогини с копией письма из Мадрида.

Филипп IV – инфанте Изабелле, Мадрид 15 июня 1627 года

Я счел нужным выразить Вашему Высочеству свое глубочайшее сожаление, что вести столь важные переговоры поручено живописцу. Ясно, что престиж нашей монархии терпит большой ущерб, когда такой незначительный человек является представителем, к которому должны обращаться посланники для обсуждения столь важных предложений. Конечно, сторона, вступающая в переговоры, не может выбирать посредника противной стороны, и Англия не видит неудобства в том, чтобы посредником был Рубенс, однако мы видим в этом неудобство величайшее…

Письмо Филиппа IV Рубенса только развеселило. Ну что ж, Бэкингем пытался втянуть его в авантюру, а провидение рассудило по-своему: король Испании в пьесе герцога играть не пожелал, Оранский тоже выбыл из игры.

Это означает одно – свобода!

Блаженство частной жизни. Он теперь не только самый талантливый и удачливый, но и самый богатый.

Пусть даже пока без зеркала.

Антверпен, 1627 год

Домашний концерт в доме Фоурментов состоял из выступлений неумелого хора. Органист Булл пытался вернуть изящество исполняемой мелодии, но из-за многочисленности участников каждый музыкальный номер превращался в гвалт и прерывался хохотом.

И это при том, что в доме блюли траур по хозяйке!

Петер Пауль пришел с сыновьями. Старший, Альберт, вел себя по-взрослому, а Николас, ровесник младшей дочери Фоурментов Елены, носился за ней по залам и коридорам, пользуясь тем, что отец не обращает на него внимания.

Папаша Фоурмент пытался сделать Рубенсу внушение за слишком частые встречи с Сусанной. Это было скорее забавно, чем солидно: насколько Рубенс помнил, Даниэль Фоурмент был моложе его года на полтора. В большом зале собралось столько отпрысков семейства Фоурмент, что их невозможно было не только сосчитать, но и разобраться, кто кем кому приходится.

Рубенс в этот день впервые увидел Сусанну после долгих недель разлуки и смотрел на нее неотрывно… и только на нее!

– Так что поймите меня, Петер Пауль, мы рады видеть вас на наших семейных праздниках, но прогулки с моей дочерью, пока не заключена помолвка, нежелательны. Я полагаю, вы правильно примете мою просьбу и не обидитесь. Все в этом городе знают вас, все знают меня и мою дочь…

«Ревнивый болван, все равно твоя обожаемая Сусанна давно меня любит!»

Рубенсу было лестно, что его отчитывают, как нетерпеливого молодого жениха. Кроме того, Сусанна, которая сейчас старательно разевала рот, глядя в ноты, ухитрилась до начала концерта вложить ему в руку письмо. Так что Рубенс, слушая папашу Фоурмента, чувствовал себя счастливым влюбленным.

Пели только религиозные псалмы: полгода назад не стало супруги Фоурмента, матери Сусанны и других десяти детей. Она любила музыку.

– Так жаль, что вашу помолвку придется снова отложить до осени из-за нового траура, – продолжал Даниэль Фоурмент. – Но вы можете видеться у нас в доме раз в месяц.

– И на городских балах? – предположил Рубенс.

Фоурмент посмотрел на него удивленно: Рубенс ни разу не был замечен на этих балах.

– Но у нас траур… – напомнил Фоурмент укоризненно.

В записке Сусанна написала, что завтра придет к нему в дом с черного хода, в пять после полудня, на два часа, на целых два часа!

Но именно на этот день он заранее созвал помощников – обсудить картоны для брюссельского дворца. Явились все, но Рубенс удивил художников, заявив, что, к сожалению, слуг сегодня в доме нет – по причинам, которые он не будет объяснять. Поэтому вопреки его обещаниям совместного обеда не будет, он просит всех уйти в два часа пополудни и вернуться завтра…

Сыновей он отправил в дом к Яну Бранту. Слугам дал денег, как делал это на праздники, и отпустил: развлекайтесь или ступайте к родным, но ни в коем случае не возвращайтесь до глубокого вечера. Тут же спохватился, что слуги станут сплетничать, и стал путано объяснять, придумав что-то не слишком правдоподобное. В конце концов рассердился сам на себя, просто закричал, чтобы все убирались – быстро!

Старой Марии, которой некуда было уйти, он разрешил остаться в ее каморке. Ворчливая кухарка Мария была единственным человеком, в котором Рубенс был полностью уверен. Он попросил ее накрыть ужин на двоих в беседке, если будет хорошая погода, а если после обеда начнется дождь – то лучше в мастерской. Старуха плохо слышала, долго не могла понять, что он хочет, и Рубенс вскоре пожалел, что начал с Марией этот разговор…

Весь день он чувствовал, что суетится, как дурак. Чтобы успокоиться, решил посидеть на скамейке во внутреннем дворе, где принялся мечтать.

И тут он почувствовал, что сердце его бьется слишком сильно, до боли в груди. Только тогда осознал, что поступок Сусанны можно признать не только слишком смелым, но и странным. А если кто-то увидит ее, когда она будет входить в его дом? Это повредит не только ее репутации, донесут ведь и Роккоксу, а потом наместнице, она может рассердиться. И что скажет Даниэль Фоурмент? А вот что: «Я доверял вам, мэтр, а вы ведете себя недопустимым образом, я мог бы подать жалобу на вас или вызвать на дуэль, но из уважения к вашим заслугам…»

Рубенс вдруг испугался. Надо было утром не прыгать по дому, разгоняя домочадцев и помощников, а послать с верным человеком записку в дом Сусанны с сообщением, что видеться наедине в их положении неразумно. Вдруг, принимая ее в своем доме, он рискует их будущим? У них должна быть впереди прекрасная жизнь!

Но он ни в коем случае не хотел выглядеть трусом в ее глазах. Он должен взять на себя ответственность за то, чтобы их отношения остались в рамках пристойности – это очень важно, ведь он более разумный человек, старший по возрасту…

Старший!

Рубенс подошел к зеркалу и понял: за хлопотами он не позаботился о том, чтобы выглядеть наилучшим образом. Он занялся своей внешностью, без помощи слуг на это ушло много времени; мылся, причесывался, наряжался.

И вот пробило пять.

Он оставил приоткрытой дверь со стороны переулка и сел в кресло в овальном зале, откуда можно было видеть короткий коридор, ведущий к этому входу. В шесть часов он все еще сидел и прислушивался, но слышен был только бой часов во всем доме и на башне за углом. Рубенс все чаще подходил и осторожно выглядывал за дверь, он начал злиться.

«Сусанна так странно улыбалась, когда передавала записку. Она посмеялась надо мной, я никогда не понимал ее!»

Рубенс отчаялся и задремал. Сусанна проскользнула в дом и сразу подошла к креслу, разбудив его.

– Простите меня, сегодня все идет не так. Я ненадолго.

Рубенсу не верилось, что он видит Сусанну в полумраке – в доме, где, кроме них, никого нет. Она вдруг села у его ног на пышные юбки, взяла его ладонь и приложила к своей пылающей щеке.

– Ко мне в дом явился отец, не хотел уходить, – проговорила она тихо. – К нему утром снова заходил Арнольд Лунден.

– Кто это? – едва вымолвил Рубенс; ему хотелось сидеть молча, просто чтобы она держала его руку…

– Жених, сватался ко мне уже два раза, – просто ответила она.

Рубенс не мог понять выражение ее лица – нежное, немного печальное.

– И что ему ответил твой отец?

– Траур по моей матери еще не закончился, да и Лунден – обыкновенный торговец шпалерами. Отцу это не нравится.

Рубенс вскочил:

– А что вы, вы?! Отвечаете этому жениху?

– Я не разговариваю с ним, зачем? – Сусанна отвечала спокойно. – Я его почти не знаю. Через несколько минут я должна уйти, мэтр…

Она встала.

«Действительно, на что мы тратим время!» – спохватился Рубенс, но зачем-то добавил:

– Меня в Брюсселе тоже осаждали настойчивые дамы, все хотят, чтобы я женился на придворной богачке, на титуле, видите ли!

Зачем он заговорил об этом? Неприятно думать о каком-то неравенстве между ними, хотя, судя по всему, Сусанна не придает этому значения. Рубенс верил, что вскоре добьется от эрцгерцогини титула, вот сейчас выполнит ее заказ – и еще раз попросит, признается ей, что собирается вступить в новый брак. Ее светлость наверняка выполнит его просьбу!

Сусанна обошла зал, легко двигаясь в сумерках.

– Здесь все изменилось. Это для герцога вы все вывезли, ведь правда? А Венера осталась, я так хорошо помню ее. Она смешная, ваша Венера. – Сусанна придвинулась к картине вплотную. – Венера с зеркалом… в ней будто тоже что-то изменилось, нет?

Надо было приказать Марии зажечь свечи, но Рубенс не хотел тратить драгоценные мгновения. Он мечтал коснуться ее плеча, погладить шею Сусанны. Вместо этого он спросил:

– Что смешного ты находишь в Венере?

– В картине словно две части, как в музыке – две мелодии в одной пьесе. Одна – про зеркало, и оно необыкновенное, ее зеркало…

«Она удивительная, моя Сусанна, нет такой другой женщины, все чувствует и все способна понять! – мысленно восхитился Рубенс. – Скоро я расскажу ей про зеркало и признаюсь, что теперь для меня только она, моя Сусанна, – живительный источник! А может, я смогу вернуть зеркало и тогда расскажу ей о нем?»

– А вторая часть?

– Меня всегда удивляло: в зеркало смотрится одна женщина, а отражается в нем другая. Будто в зеркале лицо итальянки, а здесь, перед нами – профиль фламандки. Посмотрите сами!

Рубенс вглядывался в картину, однако в комнате было почти темно.

– Я схожу за огнем на кухню! – сказал он, но остался стоять рядом с Сусанной.

– Ну, а другая часть – нижняя! Никогда не могла понять, почему у нее такая толстая задница! – Сусанна расхохоталась, словно крестьянская девчонка на ярмарочном представлении, приседая и хлопая себя по бедрам.

– Огромная! Не обижаетесь? Нет?..

Она подошла и прильнула к нему на мгновение, будто извиняясь за свой смех, он почувствовал ее тепло и аромат волос. Сусанна быстро отстранилась и побежала к двери, но вернулась, схватила руку Рубенса и поцеловала, а потом протянула руку для поцелуя. Он выкрикнул, удерживая ее:

– Твой отец не может знать, где ты катаешься по утрам и кого встречаешь по дороге!

Сусанна в полумраке приложила палец к губам:

– Тс-с-с… Нам лучше не делать ничего запретного. Лучше не надо.

Счастливый Рубенс остался стоять перед своей Венерой.

Ла-Манш, вблизи острова Ре, королевское судно «Св. Георгий», август 1628 года

Бэкингем устроился в кресле напротив картины, перед которой было устроено подобие алтаря, и закрыл глаза. Сначала он представлял лицо Анны Австрийской, затем медленно приподымал веки и взглядывал на картину, выхватывая все новые детали, любуясь телом женщины, которая спала, раскинув руки. Затем герцог извлек из шкатулки крупный изумруд и, сощурив один глаз, принялся рассматривать картину сквозь прозрачный камень. Подушки, на которых лежала дама, сделались лиловыми. Кожа спящей женщины засветилась нежным фиалковым светом…

Герцог взял из шкатулки почти черный сапфир и сказал громко, таким тоном, будто был не один:

– Никто не посмеет помешать мне, я спасу вас от бесов! Нет – от демонов, что окружают вас… Ваше Величество Красота!

Он достал из-под камзола небольшое бронзовое зеркало с фигурной костяной ручкой, поднялся, положил зеркало и драгоценности перед картиной и отошел, любуясь композицией.

– Милорд. – Граф Холланд прятался за портьерой, понимая, что отрывать герцога от сладких грез опасно. – Там лейтенант Фелтон снова требует аудиенции…

– Сказал ведь, он мне надоел, как с-собака.

Холланд растерялся: Фелтон прорвался на корабль с бранью, грозился всех перебить, если его не пропустят в личные покои герцога. И куда только запропастился Жербье – единственный человек, способный смягчить гнев герцога!

– Ненавижу! Когда мешают думать! – заорал герцог. – Тащи Фелтона сюда. Нет, погоди, я сам выйду. Построй-ка офицеров на верхней палубе: я дам урок политеса этому дубине.

Эскадра, возглавляемая герцогом Бэкингемом, осадила форт Сен-Мартен на острове Ре, занятый французским гарнизоном, и готовилась к штурму. Англичане прибыли сюда десять дней назад, и не проходило суток, чтобы герцогу не докладывали о подвигах Фелтона: то он во главе маленького отряда ночью пробрался в Сен-Мартен и вывел из строя несколько артиллерийских орудий французов, то взорвал строение, похожее на продовольственный склад. Сегодня с утра доложили о пленных, которых захватил все тот же лейтенант.

Шествуя вдоль шеренги подобострастно вытянувшихся офицеров, Бэкингем припомнил еще одну подробность: Фелтон родом из того же запыленного Лейчестершира, что и он сам. Это означало, что храбрый лейтенант прекрасно представляет себе историю восхождения всесильного герцога, знает, из каких низов ему пришлось пробиваться.

– Ты! – Герцог остановился напротив Фелтона, сощурил глаза и угрожающе поднял подбородок.

– Джон Фелтон, милорд, готов служить Англии, его величеству королю и вашему высочеству! – Юноша выпятил грудь и сделал два шага вперед. – Осмелюсь доложить, утром мною захвачено несколько французских солдат с пятью мушкетами, а также дворянин, как выяснилось – маркиз, наверняка осведомленный о плане кампании. Я прошу разрешения допросить его! И еще: я подготовил прошение с просьбой назначить меня капитаном брига «Мэри-Роуз» на место погибшего лейтенанта Уотсона, сэр.

И Фелтон протянул герцогу свернутую в трубку бумагу.

«Храбрый наглец». – Бэкингем внезапно почувствовал симпатию к бравому земляку. О Фелтоне рассказывали, что однажды он вызвал на дуэль некоего дворянина, но тот отказался от поединка с человеком столь низкого звания, и Фелтон в знак презрения послал обидчику отрезанную фалангу собственного пальца.

– Как, ты сказал, тебя зовут? – холодно прищурил глаза Бэкингем и машинально перевел взгляд на руки лейтенанта.

– Джон Фелтон, милорд.

– Тааа-ак. Эсквайр? Фелтон-баронет? – Герцог повысил голос. – Я что-то о таком не слыхал!

По рядам офицеров пронеслись угодливые смешки.

– Джон Фелтон, сэр.

Лейтенант страшно побледнел.

– Ага. Просто Джон Фелтон требует в управление корабль с сорока двумя орудиями, боевой корабль второй линии его величества короля Англии. – Бэкингем ловко щелкнул по свитку прошения, тот выпал из рук юноши и упал в лужу.

Про себя герцог решил, что за храбрость в скором времени пожалует Фелтону какой-нибудь титул. Шхуну «Мэри-Роуз», разумеется, надо дать ему в командование, пусть геройствует и показывает пример другим. Но сперва надо паренька проучить, чтобы тот в будущем был послушнее.

Офицеры хохотали, но трое из них вцепились в руку лейтенанта, схватившегося за шпагу. За спиной герцога возник Жербье, что-то негромко сказал.

Бэкингем тотчас, забыв о Фелтоне, вместе с Жербье направился к себе в каюту. Офицеры растерянно переминались с ноги на ногу, боясь нарушить строй.

На ходу герцог крикнул:

– Привести ко мне того пленного французского маркиза, буду ужинать с ним тет-а-тет!

Мадрид, дворец Реал Алькасар,

осень 1628 года

Филипп IV – инфанте Изабелле

Мадрид, 6 июля 1628 года

Светлейшая государыня,

…Поскольку Рубенс дал понять, что приедет сюда, если ему это прикажут, и привезет находящиеся у него письма и бумаги, касающиеся переговоров с Англией, то было бы хорошо, чтобы Вы предложили ему это исполнить.

Мнение испанского короля о возможной роли художника в переговорах изменилось: за считаные месяцы Франция окрепла и стала нападать на земли Габсбургов, правителей Мадрида. Ришелье грозил захватить Эльзас и Лотарингию, а там – кто знает? – и приступить к разделу испанской Фландрии. О планах кардинала можно было прочитать даже в парижской газете: «Габсбурги не имеют никаких прав на территорию, лежащую по левую сторону Рейна, – писал французский журналист, – так как эта река в течение 500 лет служила границей Франции. Права испанских Габсбургов зиждятся на узурпации!»

Рубенса спешно вызвали в Мадрид: он вдруг стал удобной фигурой для тайной дипломатии. Испанцы пока не собирались делать явных шагов навстречу Лондону, но король и его министр желали с помощью Рубенса во всем разобраться. Через наместницу король дал понять, что хочет видеть всю переписку художника с Бэкингемом и Жербье. «А еще будет лучше, – писал король в Брюссель, – если Рубенс сам приедет, чтобы объяснить: что именно готовы обсудить англичане, на какую поддержку с их стороны можно рассчитывать».

Рубенс отправился в Мадрид почтовой каретой, тайно и без остановок во Франции. Родным и знакомым велено было сказать, что он едет в Испанию писать картины и портреты.

Рубенс провел полгода в сонном царстве огромного Реал Алькасара, королевского дворца Мадрида; жил в отдельной комнате, в его распоряжении был небольшой зал под мастерскую в западной части громадного дворца. Привыкнув к фламандцу, король и министры стали сами приходить к Рубенсу: то позировать для портрета, то просто побеседовать. Они посещали его не так часто, как художник хвастался в письмах, иногда Рубенс неделями был предоставлен самому себе, и тогда ему казалось, что он – единственный живой человек в темных лабиринтах Реал Алькасара.

Рубенс бесконечно устал от тягостной атмосферы двора, он соскучился и жаждал вернуться к Сусанне. Теперь они были равны не только в богатстве, но и в знатности: король Испании пожаловал ему придворную должность члена Тайного королевского совета. Рубенс успел написать десять портретов членов королевской семьи, но в переговорах с Англией ничего нового пока не произошло, ни одна сторона не хотела сделать первый шаг к диалогу, боясь уронить достоинство.

Рубенса мучили приступы подагры. «Тягучее отсутствие событий может кого угодно обессилить и состарить, – сетовал он. – Торчу здесь, совсем завяз, когда в Антверпене меня ждет молодая невеста! Наверное, я и заболел от этого».

Накануне Рубенс получил письмо от Даниэля Фоурмента, где тот поздравлял Рубенса с получением придворной должности и спрашивал прямо, на какое время может быть назначена помолвка. За строчками письма Фоурмента художник словно почувствовал тоску Сусанны…

Рубенс всегда писал Фоурменту, рассчитывая, что тот прочтет его письмо Сусанне. И сам, читая письма ее отца, всегда видел ее улыбку, представлял, как она ждет его возвращения.

Художник стоял перед конным портретом короля. Рядом с монархом он изобразил индейца, олицетворявшего Новый Свет. В небесах на картине реяли фигуры Славы, Веры и несколько купидонов, несущих земную сферу. Картина получилась огромной.

Прошло уже много времени после назначенного часа королевского визита. Рубенс ждал и мучился из-за того, что нельзя присесть. Полтора часа пришлось стоять перед картиной: ведь если его величество вдруг бесшумно войдет, а король любил появляться именно так, и художник встретит его сидя, то это будет грубым нарушением этикета. Рубенс проклинал разыгравшуюся подагру: раньше его иногда беспокоила правая рука, побаливала кисть, но сегодня сильно ныли колени, особенно левое. Дворец был таким огромным, что отапливали в нем три или четыре зала, только королевские покои. Та часть, где обитал и работал Рубенс, не отапливалась никогда, а из-за обильных осенних дождей этого года стены в комнате покрылись плесенью, ночью трудно было согреться…

Так он стоял, постанывая, на одной ноге, осторожно опираясь на станок. Ему нестерпимо хотелось домой: обнять Сусанну, побыть с сыновьями. Пожить в прекрасном собственном доме! Он часто думал о своем доме и скучал по нему, как по живому существу.

– Дорогой мэтр, у нас для вас два подарка! – объявил король, появившись внезапно.

– Ваше величество!

Рубенс с трудом изобразил глубокий поклон, онемевшая нога не слушалась. Вслед за королем в зал вошла группа придворных, среди них – худой старик, лицо которого показалось Рубенсу знакомым.

Подарки короля! Может быть, это будут прощальные подарки?! И его наконец отпустят в Антверпен?!

Король сел в кресло, улыбаясь, хлопнул в ладоши:

– Итак, подарок первый, мэтр.

Вперед вышел тот самый худой старик, расправил свиток и начал читать, тихо и невнятно, вдруг прервался и поклонился, сняв шляпу:

– Феликс Лопе де Вега и Карпио.

Старик продолжил чтение.

Придворные слушали, восторженно переглядываясь. Рубенс думал только о том, чтобы устоять на больных ногах. Стихи были написаны на таком высокопарном испанском, что он уразумел их лишь наполовину.

– Прекрасная Природа – орудье власти Божьей, – тянул поэт торжественно. – Спала, если это вообще возможно, под сенью собственной фантазии. Она устала живописать благородную картину на траве, хранящей следы кисти…

Лопе де Вега читал монотонно, король внимательно слушал, прикрыв глаза, словно внимал прекрасной музыке. Рубенсу стихи показались полной галиматьей. Он грезил о том, как объявит королю, что тяжко заболел от напряженной работы и вынужден провести несколько спокойных дней в постели, а затем – ехать на родину лечиться, в родном климате ему станет намного лучше. Еще надо объявить королю, что у него через два месяца – нет, уже через месяц! – должна быть помолвка, и вскоре за нею – и свадьба…

Лопе де Вега продолжал с дребезжащим подвыванием:

Тогда новый Тициан

(Если не еще лучшая кисть и более искусная рука,

Поскольку он живет, и мы его видим;

Ведь гении, достигшие вершин в своей науке,

Не обладают вечной славой

И победной ветвью лавра без того,

Чтобы зависть не взрастила

Вред, превозмогающий самую их жизнь),

Тогда Рубенс, при молчании живописцев,

Увенчанный цветами,

Создал, пока Природа отдыхала

(Хотя вечный Творец ее постоянно бдит), —

Рубенс похитил ее кисти. Правда,

Если бы он попросил, она сама отдала бы их,

Чтобы умножить его творческие силы.

Тем временем…

Рубенс старался улыбаться, превозмогая боль, надеясь, что восхваление его имени – это заключительная часть поэмы. Однако пытка длилась еще около получаса.

Наконец, когда Лопе де Вега восторженно провозгласил короля Филиппа новым Александром, а художника Рубенса – Апеллесом, все закончилось. Придворные восхищенно рукоплескали. Король был доволен. Лопе де Вега поцеловал руку монарху, затем поклонился художнику. Король шепнул что-то своему секретарю, и все тихо удалились.

– Мой второй подарок, мэтр, – сказал король, – это важные вести из Лондона и Парижа. Вчера был убит герцог Бэкингем, упокой Господи его душу, – перекрестился его христианнейшее величество.

Париж, Пале-Рояль, 1628 год

Отец Жозеф вошел к кардиналу без доклада.

– Ваше преосвященство, два дня назад убит герцог Бэкингем, – доложил агент.

Услышав это, Ришелье мгновенно упал перед распятием с глухим звуком. Отцу Жозефу показалось, будто кардинал лишился чувств, но тот истово молился, распластавшись на полу:

– Боже, благодарю тебя, Господи! Щедрость Твоя безгранична, Ты сделал это без моего участия!

Самообладание и деловитость вернулись к кардиналу быстро:

– Подробности, подробности, отец Жозеф! Дайте я прочту донесения. Нет, лучше расскажите вы, чтобы я привык к тому, что это правда.

– Ваше преосвященство, я получил два письменных сообщения одновременно. Суть их одинакова: герцог находился в Дерпте. После обеда в сопровождении свиты он отправился на берег, чтобы отдать распоряжения относительно экипировки кораблей. Внезапно к нему приблизился некий лейтенант Фелтон и… здесь пишут по-разному… В одном случае говорится, что лейтенант произвел выстрел в упор из мушкета, в другом – что тот же Фелтон ударил герцога два раза ножом в живот. Последними словами Бэкингема были: «Ах, собака, ты убил меня!»

– Прискорбно! Да… Позовите секретарей, я хочу продиктовать фразу, которая пришла… которую я сказал, узнав о несчастье, постигшем английский двор. Чтобы потом никто не переврал и ее величеству передали именно так, как это было сказано.

Несколько минут спустя секретари, скрипя перьями, записали: «Его преосвященство кардинал Ришелье, узнав о гибели герцога Бэкингема, заметил: «Этот достойный слез инцидент со всей очевидностью показывает всю суетность величия».

Мадрид, дворец Реал Алькасар, февраль 1629 года

Осталось отлежаться после сильнейшего приступа подагры, и можно было отправляться домой.

Рубенс воображал, как въедет в Антверпен: впервые как истинный вельможа! Он обновит и украсит дом, возможно, купит поместье рядом с городом, теперь можно себе позволить купить замок и стать феодалом, бароном. Они с Сусанной наймут множество слуг, заведут богатую конюшню…

Рубенсу было жаль погибшего герцога, он даже грустил о нем иногда. Неясно, что теперь будет с переговорами о мире: английский король, который так преданно любил Бэкингема, должен прийти в себя, а на это нужно время. Но хвала Господу, теперь Рубенсу будет еще легче выйти из сомнительной политической игры.

Два дня Рубенс блаженствовал: спал, пил мадеру и мечтал о будущей семейной жизни. Чтобы ускорить выздоровление, он позволил лекарю после кровопускания поставить пиявки на свои распухшие колени и на правое предплечье. В час, когда Рубенс с отвращением наблюдал за жирными черными червяками, присосавшимися к его членам, в спальню вошел король. Смущенный художник попытался встать, но его величество жестом остановил его. И, будто не замечая голых ног, лежащих поверх одеяла, уселся в кресло так, чтобы не смотреть на больного. Рубенс мысленно проклинал лекаря, который насадил пиявок не вовремя, но король был чрезвычайно ласков:

– Мы думали о том, что вы нам так искренне поведали, мэтр, и не станем задерживать вас в Мадриде, в то время как семья и дети ждут вас. Ваша государыня, моя тетушка, тоже соскучилась по вас, о чем пишет мне из Брюсселя постоянно. Как только вы почувствуете себя достаточно сильным для путешествия – мы дадим вам почтовую карету для путешествия домой.

– Я несказанно благодарен, ваше величество, ведь я совершенно готов к женитьбе, то есть я осмелюсь заметить, что совсем не готов к воздержанию…

«Что за чушь я несу от волнения?» – вдруг опомнился Рубенс.

Король встал, чтобы уйти, а Рубенс попытался прикрыться одеялом и встать, чтобы все же изобразить прощальный поклон, пробормотать благодарственные слова.

После ухода короля он быстро содрал и выбросил в окно сытых пиявок, потребовал себе обильный ужин и кувшин любимой мадеры. Задержавшись перед окном, он смотрел на давно надоевший пейзаж и вспоминал с особенной нежностью о своем саде, который ему удалось сделать частью дома, продолжением дома…

Он устал от буйной природы Испании с ее слишком яркими цветами и навязчивыми запахами, убийственным летним солнцем. Он устал от безвкусной архитектуры королевского дворца. Ему так хотелось написать другой сад, показать настоящий рай на земле, где природа соседствует с людьми и гармонирует с искусством, мужчины и женщины красиво одеты, веселы и свободны и беседуют об изящном. Рубенс представлял картину: благородный северный пейзаж, похожий на Лунные холмы, сдержанный, с прохладными рощами, окружает дворец в античном стиле. На ступенях дворца и в саду много людей, одетых в яркие атласные и бархатные платья – прекрасные дамы, богато одетые мужчины. Они обнимаются, беседуют, гуляют, слушают музыку. Вокруг них и над ними – повсюду, играя с цветами, плодами, птицами, резвятся амуры…

Сусанну в этом саду он представлял в нескольких образах: вот Сусанна – его невеста, он ведет ее за руку, показывая самое лучшее, что есть вокруг, в природе и в жизни. Он приводит любимую женщину в мир самых блестящих людей и искусства. В другой части композиции Сусанна будет изображена хозяйкой салона, рядом играют музыканты, люди внимают и поклоняются ей, как настоящей королеве. На этой картине он напишет Сусанну разной: веселой, грустной, жаждущей объятий, озорной, застенчивой. Как только он вернется в Антверпен, решил Рубенс, он примется за такую картину, каких еще не было на свете: радостную и чувственную, сложную, многофигурную, насыщенную цветом! В ней будут играть разные материалы и фактуры: тела женщин, драгоценные ткани, камень, металл, зелень деревьев. Он изобразит все, что ценит, чему поклоняется: красивых женщин, гармоничную архитектуру, природу, платья из парчи, кружев и бархата.

Вихрь чувственности! Гимн любви! Ода роскоши! «Рай на земле», так можно назвать картину. А можно – «Сад любви», например.

Ночью во сне Рубенс увидел другое: Жербье восседает на троне, повелевает стихиями, словно нелепый пучеглазый Нептун, на плече у голландца два ало-голубых мадагаскарских попугая, они кричат: «Лондон, Лондон!» Жербье оглядывает корабли, обозревает города, делает странные движения руками, будто усмиряет шторм. Где-то рядом с Жербье – Бэкингем, но его нельзя увидеть. Себя Рубенс узрел у подножия длинной лестницы, по ее ступеням надо было подниматься к Жербье, словно что-то просить у него. Это было обидно и тягостно…

Наутро Рубенс встал с постели бодрым, с новым решением: он должен немедленно отправиться в Лондон и с помощью Жербье вернуть себе зеркало Лукумона!

Да, за это время он убедился, что пишет картины не хуже, даже еще лучше, чем раньше. Но все же он скучал по своему зеркалу, Рубенсу нестерпимо хотелось подержать его в руках и прижать к сердцу.

А теперь путь к сокровищу был свободен.

Необходимо убедить короля Испании отправить его временным послом к английскому двору. Рубенс решил объяснить королю, что только таким образом можно продолжить переговоры в этих обстоятельствах, не теряя лицо великого католического государства.

Королю его идея понравилась.

Филипп IV – инфанте Изабелле

Мадрид, 27 февраля 1629 года

Ваше Высочество!

Я счел уместным продолжить начатые с ведома Вашего Высочества мирные переговоры с Англией и вследствие этого решил, что Педро Пабло Рубенс отправится в Англию с инструкциями, которые по моему приказанию дал ему Граф-Герцог Оливарес и которые будут показаны Вам.

Антверпен, дом Даниэля Фоурмента, 1629 год

Сусанна твердо решила настоять на своем.

– Ты же сама так хотела этого, дочь, – повторял отец.

Ее раздражал его растерянный и покорный вид, его заискивающий тон. Сусанна понимала, что самое неправильное сейчас – поддаться чувству жалости.

– Я думала, что это мой долг, я всегда была привязана к Изабелле, любила их дом, детей, картины мэтра тоже любила. Конечно, я их любила! И вдруг поняла, что это необязательно, нет у меня перед ними никакого долга.

– Что ты такое говоришь, Сусанна!

– Они, то есть он, мэтр Рубенс, – даже не наша семья, – сказала она резко.

И снова отметила, как расстроен отец, как сильно он постарел после смерти матери. Сусанна присела рядом с ним на скамью и стала гладить отца по рукаву камзола, положила голову ему на плечо.

– Мы ждем, то есть я жду уже шесть месяцев, отец… нет, семь месяцев его нет в городе! Это было бы невыносимо, обидно, даже если бы я…

Она осеклась, но потом добавила решительно:

– Даже если бы я думала, что могу его полюбить.

– Рубенс приедет из Мадрида со дня на день, ты видела письмо, – сказал Фоурмент тихо. Тяжелый разговор его вымотал.

– О, приедет. – Сусанна вздохнула и закрыла лицо руками. – Вот что! Я сама поговорю с ним, когда он будет здесь. Скажу… что, если бы я была ему нужна, он мог бы вернуться гораздо раньше!

– Не говори о том, чего ты не понимаешь. Это государственные дела! – Голос отца стал строгим. Фоурмент всегда прекрасно чувствовал свою любимую дочь, он понимал ее и сейчас. Но породниться с Рубенсом, который знал всех правителей Европы, было так заманчиво, и он уже привык к мысли, что великий Рубенс станет отцом его внуков…

После смерти Изабеллы Сусанне казалось, что она обязана прийти в дом Рубенса, чтобы помочь художнику восстановиться и продолжить работу. Ей казалось, что служить великому человеку – это теперь, после смерти первого мужа, станет ее делом, и невозможно придумать лучшей участи для себя. Разговаривать с Рубенсом, рассуждать об искусстве было для нее великим удовольствием. Ее привязанность к Рубенсу была продолжением ее привязанности к отцу: она легко представляла себя рядом с человеком старше и умнее себя, сильным и почитаемым. Но, увидев «Персея и Андромеду», Сусанна впервые почувствовала, что ее душа, ее тело не хотят того, к чему призывает ее разум! Она поняла, что переоценила свои силы. Когда она увидела себя обнаженной, написанной со страстным пылом старика, его сухими руками, покрытыми темными пятнами, – ее вдруг охватил гнев! Будто ее тела касались против воли, будто он овладел ею без ее согласия. Гнев и даже отвращение были столь сильными, что Сусанна поняла: она не хочет, чтобы Рубенс был ее супругом, ласкал ее, спал рядом. Она не готова, даже ради его искусства, отказаться от собственной молодости!

Вскоре Сусанна влюбилась в Арнольда Лундена, своего ровесника, доброго и веселого человека. Теперь следовало бы честно отказать Рубенсу – таким образом, чтобы не оскорбить ни его, ни отца.

Почти год назад, перед его отъездом в Мадрид, она решила, что придет домой к мэтру и объяснится – так в руках у Рубенса оказалась ее записка. В тот вечер ей очень не хотелось идти в дом художника, но Сусанна верила, что искренний разговор может освободить ее из тягостного плена призрачных обязательств, в который она сама себя заключила. «Я скажу ему честно: хочу быть счастливой, а вы не тратьте на меня время, много женщин мечтают выйти за вас, сами так говорите», – уговаривала она себя. Войдя в дом Рубенса, Сусанна увидела старика, спящего в кресле: худые руки и ноги скрючены, голова упала на грудь, рот полуоткрыт…

«А ведь Рубенс старше моего отца! – осенило ее. – А выглядит намного старше даже своего возраста…»

Сначала она хотела убежать, но вдруг ее охватило чувство нежной жалости к этому, в сущности, одинокому человеку. Сусанна села у ног Рубенса и взяла его руку в свою, дожидаясь, когда он откроет глаза. Она так и не смогла сказать ему, что любит другого.

А вскоре Рубенс уехал в Испанию.

– Нет, отец, я не выйду замуж за мэтра Рубенса только из-за того, что вы с ним оба решили, что я ему подхожу.

6. Десять лет спустя: сад любви

Окрестности Антверпена, замок Стеен, 1639 год

Прошло два ясных ноябрьских дня с тех пор, как замок опустел. Из слуг остались только самые близкие, дети не кричали, не дергали поминутно, можно было спокойно поработать. Но Рубенс сидел перед открытым окном галереи, грустно озирая пейзаж: в его саду была осень. И вдали, за озером, тоже царила осень: вода морщилась от ветра, поблескивая стальными бликами, деревья на дальнем берегу раскачивались и сбрасывали листья, тревожный пейзаж ничем не напоминал ту праздничную, полную жизни картину с радугой и белыми овечками, которую он запечатлел всего несколько недель назад, глядя из этого же окна…

Рубенс размышлял о страхе, который расползался у него внутри.

Приступ – внезапное онемение тела – мог пройти бесследно, а мог сделать правую руку недвижимой. Надолго. Прошлым летом из-за такого приступа ему два месяца пришлось работать левой рукой и терпеть бесчисленные кровопускания. Разумеется, он силен, посильнее многих молодых! Вон Тициан прожил больше ста лет, и он, Рубенс, не собирается уступать – ни Тициану, ни возрасту.

Теперешний приступ случился, несомненно, по вине Елены.

Вспоминая слова жены, он искренне не мог ее понять. Елена заявила вчера: «Вы не способны любить мою душу; для вас у меня есть лишь тело». Глупость придумала, что на нее нашло? Рубенсу стало жалко себя – ему давно за шестьдесят, он живет только для семьи, и вот награда: жена надерзила, забрала детей и уехала в Антверпен.

Восемь, нет, девять лет счастливой жизни: рождение четверых детей, прогулки с Еленой, наряды для нее, общие выходы в свет… Петер Пауль наслаждался каждым днем, любовался женой, не позволяя себе даже думать, что разница в возрасте в четыре десятка лет может быть помехой полноценной взаимной страсти. На многих его картинах Елена появлялась обнаженной. Это была не гладкая, умело задрапированная в псевдоантичной манере плоть богини, как на ранних его работах. Рубенс словно выставлял тело Елены с одной целью: чтобы всем было ясно – он им обладает! Да, эта восхитительная женщина живет для того, чтобы доставлять ему удовольствие, а он ее боготворит и прославляет, осыпает драгоценностями, готов писать с утра до вечера только ее!

Давние знакомые и родственники, люди его возраста, осторожно пытались предостеречь: его одержимость плотскими радостями супружества не только слишком очевидна, но и намеренно выставляется напоказ, что странно для такого солидного и прежде благоразумного человека. Но Рубенс не собирался никого слушать и продолжал писать Елену, щедро обнажая ее на картинах. Некоторые даже считали, что он помешался на прелестях жены и ему доставляет удовольствие хвастаться ее юным телом…

Он был искренне убежден, что ей это тоже нравится; хотя он редко думал о том, что именно чувствует жена. Три дня назад, увидев полотно, где она была изображена в полный рост нагая, игриво прикрытая собольей шубой, Елена разрыдалась. Она стала требовать, чтобы он переписал картину.

Рубенс искренне удивился.

– Вы что, не понимаете, Петер, наши дочери и сыновья скоро вырастут! И вот – увидят свою мамочку в таком виде? Людей не стыдитесь, так хоть о детях подумайте! Я прошу вас… нет, я умоляю! – заливалась слезами Елена, и нос у нее покраснел.

Уже тридцать лет ни один заказчик не смеет делать ему замечания. Елене, разумеется, не понять, что в этой картине он стремился показать контраст между ее кожей и сверкающим темным мехом. Получилось бесподобно! Колени и живот Елены на этой картине светятся перламутром – это именно то, чего он добивался. Мех соблазняет по-своему, тело – по-своему, а вместе получился шедевр, гораздо более впечатляющий, чем у Тициана, где женское тело кажется застывшим и скованным. Рубенс не стал ничего объяснять жене, лишь сдержанно произнес:

– Полагаю, милая, твоим долгом является воспитание детей и ведение хозяйства. Картины были, есть и будут предметом, о котором сужу я. Кроме того, ты всегда утверждала, что повиноваться мне – самая приятная из твоих обязанностей.

После этой тирады Рубенс схватил табурет и с размаху шарахнул им об пол: б-бах!!!

Испугавшись, заорал на руках матери их младший сын. Но что-то случилось с этой женщиной: после справедливого внушения она не ушла к себе, а покраснела еще больше и ответила дерзко, явно чужими словами:

– Такими картинами вы проповедуете похоть, несовместимую с христианской добродетелью, уважаемый супруг! – и добавила глупую фразу насчет его неспособности любить ее душу.

– И не только вот этим! – Жена брезгливо указала на «Шубку» дрожащим мизинцем. – Раньше тоже и всегда!

Елена зарыдала.

Очевидно, она имела в виду «Вирсавию», которая не слишком удалась, что Рубенс признавал, и «Трех граций», да еще тех бесчисленных Венер, в которых Елена по его воле, по мановению его кисти, перевоплотилась.

– Я что, мало писал тебя в платьях? Вот «Сад любви», например. – Он безнадежно махнул рукой, понимая, что сейчас говорить с ней бесполезно.

В тот же день Елена собрала четверых детей и удалилась в Антверпен.

Кто внушил ей, счастливейшей из женщин мира, нелепые мысли? Кто научил осуждать мужа? Воистину ближние – главные враги человека.

Приступ подагры почти прошел, но душевная боль от ссоры оставалась на удивление острой. Рубенс позвонил в бронзовый колокольчик, вызывая ученика. Этот хотя бы не сбежал?

– Лукас, принесите десятилетнюю мадеру, что прислал из Брюсселя его высочество.

– Да, но, мэтр…

Лукас замялся. Страшная правда состояла в том, что по крайней мере половину ящика с драгоценным напитком Лукас Файдербе выпил в своей комнате, предаваясь по ночам мечтам о временах, когда он станет богат и славен, как сам мэтр Рубенс.

– Учитель! Врачи сказали, что при вашей болезни нельзя пить вино!

– Что не позволено быку, дорогой Лукас, то позволено Юпитеру! Воистину Юпитер сопровождает меня всю жизнь, не оставит и впредь, – подбодрил сам себя Рубенс. – Удача мне не изменяет. Тащи бутыль, живо, и можешь взять бокал для себя.

Художник попытался встать с кресла, но слабость была еще столь сильна, что Рубенс плюхнулся на подушку со старческим кряхтеньем.

– К вечеру приедет господин Жербье, он тоже любит редкие вина! Подождите, – сообразил Лукас.

– Да. Старый прохвост приедет. Сэр-р-р Балтазар-р-р, – засмеялся Рубенс. – Не отвертится, придется отвечать ему на мои вопросы. Хорошо, выпью за обедом. Тогда неси кисти – буду работать, попробую хотя бы.

Он принялся с силой растирать бесчувственные пальцы.

– Что стоишь, Лукас? Ступай живо за кистями, готовь палитру, есть еще время.

«А как выбраться из кресла? Хочу ли я видеть Жербье, провести с ним долгий вечер? Он не оставляет меня, но из-за него меня оставили остальные… Он в этом виноват, конечно, он!»

Прибыв в 1629 году из Мадрида в Лондон, Рубенс обнаружил, что он одинок. Не то чтобы при английском дворе ему были совсем не рады: король Карл принял его, беседовал с ним, подтвердил, что заинтересован в переговорах с Испанией. Однако жить Рубенсу снова пришлось в доме Жербье. При дворе ему намекнули, что это наиболее подходящая для него резиденция. Рубенс снова занялся портретами семьи голландца, к тому времени у того уже было пять дочерей. А сам хозяин дома – и это было неудобно, странно и позже сыграло роковую роль – Жербье отсутствовал: король Англии послал его английским представителем в Брюссель. Так что узнать что-нибудь про зеркало, за которым Рубенс, собственно, и отправился в английскую столицу, не получилось. Он постоянно придумывал хитроумные планы: как вызнать о судьбе сокровищ Бэкингема, где находились его любимые вещи в момент гибели и куда попали впоследствии? Однако без Жербье в Лондоне он был беспомощен и одинок.

И тогда Рубенс снова стал рваться домой!

Однако король Испании и эрцгерцогиня велели ему остаться до тех пор, пока Англия не пошлет официального посла в Мадрид, а из Мадрида прибудет высокопоставленный вельможа-посол. Рубенс исполнял роль второстепенного дипломатического представителя, что ему совсем не нравилось. Кроме того, король Англии, как оказалось, был в восторге от творчества ван Дейка: он подарил Антонису огромный дом и приказал придворному архитектору спроектировать галерею между королевским дворцом и домом ван Дейка таким образом, чтобы вечерами приходить любоваться на работы любимого художника. А Рубенсу даже не заказали портреты королевской семьи!

Он скучал по Сусанне и писал бесцветных девочек Жербье с их покорной мамашей…

Из-за всего этого Рубенс оказался на грани нервного расстройства. Через два месяца после его прибытия в Лондон стало известно, что Сусанна Фоурмент вышла замуж за Арнольда Лундена. Она так и не написала ему ни одного письма. Ее отец тоже не сообщил ему ни о спешной помолвке, ни о свадьбе дочери – наверное, ему было стыдно…

Рубенс узнал об этом событии из письма своего родственника, опекуна сыновей. Так Лондон стал для Рубенса и палачом, и тюрьмой. Он по своей воле попал в эту туманную ловушку: зеркало Лукумона снова поманило его, но на этот раз обмануло.

Пока жизнь Рубенса рушилась, у Жербье дела шли лучше некуда. В Брюсселе он, посланник короля Англии, любезно предоставил фламандским аристократам свой особняк для тайных встреч. Жербье угощал, улыбался, выспрашивал, вел записи. В том году фламандские аристократы во главе с герцогом Арсхотом готовили тайный союз с Голландией, надеясь не только заключить торговые соглашения, необходимые обеим странам, но и в будущем, если удастся, освободить Фландрию от испанцев. Заговор поддерживали Франция и Англия, поэтому аристократы вели себя в гостях у Жербье совершенно свободно. Собрания заговорщиков в гостеприимном особняке продолжались больше года, после чего Балтазар Жербье продал испанскому королю полный список участников заговора, а также все их планы и груду скопированных документов за 20 тысяч флоринов.

«Почему Англия позволила Жербье или даже приказала сделать это?» – ломал голову Рубенс.

Потом он понял: из-за возможного соглашения и перемирия между Фландрией и Голландией Франция могла стать сильнее. Заговорщики обещали французам, что в случае успеха им отойдут спорные территории, Англия же не желала этому способствовать. Масштабное предательство Жербье для голландца обернулось солидным денежным вознаграждением и еще большим почетом в Лондоне. Для Рубенса же деятельность Жербье имела иные последствия: когда художник наконец вернулся из Англии в Антверпен (они так и не встретились с Жербье в Лондоне, разминулись), репутация Рубенса среди фламандских аристократов мало отличалась от репутации предателя Жербье. Общаться с ним на родине из благородных людей соглашались только эрцгерцогиня Изабелла и испанский министр Куэва.

Все плохое – одно к одному!

Спустя полгода после второго замужества Сусанна Фоурмент умерла во время эпидемии.

Страдал ли он, получив известие о смерти Сусанны? Годы спустя, когда он думал о своих чувствах того времени, ему казалось, что гораздо сильнее его потрясло то, что она предпочла другого, не дождалась. Все, что произошло с ней потом, было словно продолжением того ее поступка.

Для него она умерла, когда вышла замуж во второй раз.

Но сейчас ему казалось иначе: она вообще не умерла! Сусанна постоянно, всегда была рядом, он разговаривал с ней, она возникала в его новых картинах…

Когда ему в конце концов позволили оставить Лондон, по дороге домой Рубенсу пришлось еще задержаться в Брюсселе, отчитаться перед эрцгерцогиней. И в полной мере почувствовать презрение местных аристократов – герцога Арсхота, например, самого знатного и самого чванливого. Мудрая эрцгерцогиня затеяла торговые переговоры с Голландией и поручила Рубенсу быть ее советником, понимая, что опыт и ум Рубенса могут быть полезными Фландрии. Но кичливые фламандские бароны вбили себе в голову, что он, Рубенс, будет шпионить за ними!

– Мало было герцогу оскорбить меня в Антверпене, так и в Гааге Арсхот внушал каждому, с кем общался: «Мы не нуждаемся в художниках!»

Рубенс вскочил и тут же вскрикнул от боли.

– Эта зависть вечная: из-за того, что эрцгерцогиня питала ко мне – только ко мне! – безграничное доверие. И потом – она же объяснила герцогу, что я не собираюсь следить за ними! Много чести, чтобы великий Рубенс хотя бы смотрел в их сторону! У меня же опыт, будь я там, еще неизвестно, как бы повернулась история. А так – где вы сейчас, монсеньор Филипп д'Аренберг герцог Арсхот?! В мадридской тюрьме, и не выйдете оттуда! А я – в собственном замке, есть разница?! – громко вопрошал Рубенс серую птицу – маленькую, с оранжевым хохолком на голове, которая таращила на него бусинки-глаза, мелко прыгая по каменной кладке окна.

– «Мы не нуждаемся в художниках!» Они что, перепутали меня с этим Жербье?! Все нуждаются в Рубенсе, все нуждаются! Кыш отсюда! – Рубенс замахнулся на птицу. Птаха не испугалась, не улетела, только быстрее закрутила головой. – В моей стране, для которой я сделал больше, чем любой из них! Кыш! Вы не смеете!..

Он вернулся в Антверпен – и увидел младшую дочь Фоурментов, шестнадцатилетнюю Елену.

Он сразу понял, что эта маленькая тихая девушка – его сокровище, воплощенная молодость, его будущая жизнь. Он влюбился.

Потому ли, что она была похожа на Сусанну?

Сначала он не думал об их сходстве, настолько был ошеломлен возможностью обладать юной Еленой. Это было просто чудесно! Рубенс посватался немедленно, настоял на скорой свадьбе. Замок Стеен с угодьями, особняк на канале Ваппер – самый дорогой дворец в Антверпене, кроме того – восемь домов с участками, четыре фермы – на берегу Шельды, в Брабанте, в Экерне и в Брюгге. А в придачу – драгоценности, ткани, ценные бумаги без счета – вот чем он владел!

Все это он положил к ногам своей маленькой богини.

Теперь у них с Еленой четверо общих детей, он живет ради семьи и своих картин, которые пишет без заказа – для себя, ради удовольствия писать жену. Ему не нужна помощь учеников, чтобы писать свою Елену Прекрасную!

Елена до свадьбы была нежным подростком с ангельским лицом, еле слышным голосом и робким характером. Честно говоря, он вообще не замечал, есть ли у Елены какой-нибудь характер, он лишь любовался ее молодостью…

Рубенс обожал наряжать жену. Да, они почти не разговаривали, об искусстве – никогда, но ему этого и не хотелось. Он жаждал показать ей мир, подарить ей его, быть для нее единственным источником любых знаний о жизни! Как на картине «Сад любви»: он нежно ведет ее в земной рай, свою Еву. Tabula rasa. А что в этом плохого? И почему это обидно?

«Разве возможно, изображая любимую женщину, ее тело, не любить всем сердцем и ее душу? Ведь Господь создал нас так, что наша плоть одухотворена. Мы с Еленой – единое целое, чета, и это чудо! Пожалуй, надо завтра же ехать в Антверпен и объяснить ей это. Да и сыро становится в замке, опасно для моей подагры…»

– Карета господина Жербье въехала во двор! – сообщил бдительный Лукас Файдербе.

Рубенс опомнился:

– Живо принеси парадную золотую цепь, Лукас.

Перед обедом Рубенс, которому захотелось пройтись, показал старому приятелю и новые башенки, пристроенные к замку, и ров с новым подвесным мостом в старинном стиле. Главное – отсюда исчезла та заброшенность, которая здесь царила при прежнем хозяине замка. Ван Дейку, у которого Рубенс купил Стеен, некогда было заниматься не то что замком, но и собственной жизнью. Все сумбурно и нескладно в судьбе блистательного Антониса. А он, Рубенс, – основательный хозяин! Вот просторный зал с античными скульптурами, следующий парадный зал – копия покоев мадридского дворца, затем – огромное помещение для работы с картинами на стенах, оно тоже похоже на парадный зал королевского дворца.

Проходя с гостем вдоль новых картин, Рубенс вдруг пожалел, что не закрыл последнее полотно материей.

– Ба! Простите… Я хотел сказать: это ведь ваша прекрасная супруга, мэтр? – Жербье даже зажмурился от удовольствия. – Говорят, кардинал-инфант в письме к королю Испании назвал вашу супругу самой красивой женщиной Антверпена?

– Вам-то откуда известно, сэр Балтазар, что он там пишет?! – нервно отреагировал Рубенс. Он с удовольствием схватил бы приятеля за длинный нос и оттащил от портрета. – Можно подумать, наместник сам показывает вам свои письма! Пойдемте лучше к столу. Поужинаем вдвоем. Жена уехала в Антверпен загодя, чтобы подготовить городской дом к моему приезду.

За обедом Жербье бесконечно хвастался. Он стал жирным, наряжался как маркиз, называл сам себя «барон Дувилли», не объясняя, откуда вдруг у него взялся титул. Рубенса все раздражало в старом знакомце, особенно когда тот стал хвастать. Рубенс не сомневался, что Жербье сочиняет – особенно про то, что король Карл хочет отправить его губернатором на остров Суринам.

– И где это? – нехотя уточнил Рубенс, хотя ответ ему был совершенно не интересен, он думал о своем.

Жербье стал распространяться о сокровищах далекого острова дикарей: из его слов выходило, что когда он станет губернатором, то будет являться чуть ли не царем сказочно богатого государства.

– Кстати, сэр Балтазар, как продвигается ваш трактат о ловле сельдей? – Рубенс считал «научную» деятельность Жербье нелепой, но слушать про Суринам ему надоело.

– Это в прошлом, дорогой друг, сейчас я пишу новый трактат – о разработке золотых и серебряных приисков в Новом Свете, – поведал Жербье, развалившись в кресле.

«Напишу жирного Вакха с лицом Жербье», – мстительно решил про себя Рубенс.

– Вы хотели бы побывать в Америке, Петер Пауль? Рассказывают, люди там ходят по золоту, у них глаза раскосые от нестерпимого блеска золота!

Нет, Рубенсу никуда не хотелось ехать. Он ответил искренне:

– Больше всего на свете я хотел бы жить с семьей и спокойно работать. И чтобы ничего не менялось, а было как сегодня. Нет, лучше как завтра! Когда мы с Еленой и детьми будем обедать в нашем саду…

– Так выпьем за это, мэтр!

Мадера почему-то быстро закончилась, слишком быстро.

Проводив Жербье, художник припомнил, что хотел спросить гостя о чем-то, да забыл.

«А, вот что: хотел узнать, не прикарманил ли Жербье после смерти герцога зеркало Лукумона?»

И вдруг он понял, что ему это уже безразлично.

Семья, его Елена, дети – вот сокровища и ценности, вдохновлявшие его все эти годы! Наверное, это было к счастью, что герцог отобрал у него зеркало и этим поменял его жизнь.

Рубенс мечтал о скорой встрече с Еленой, думал о том, как обнимет ее завтра…

Когда Жербье покинул замок, Рубенс отправился в мастерскую полюбоваться любимой картиной Елены – «Садом любви».

На полотне сиял праздник его жизни: красивые женщины, одетые в атлас и бархат, дети-ангелочки… На картине были все, кого он любил, и Елена, и Сусанна, и повзрослевшая дочь Сусанны Клара, а рядом с ней – его сын Альберт. С полотна ему улыбались молодые братья Рубенсы: Петер Пауль и Филипп…

Сколько он написал огромных полотен о страданиях и борьбе, об охоте и о страшных битвах! Но эта картина – о радости и наслаждениях, обо всем том, чем в изобилии полна их с Еленой семейная жизнь. Именно в этой картине он видит свою судьбу, словно в животворящем волшебном зеркале!»

Насмотревшись, наулыбавшись, Рубенс почувствовал прилив сил и взял в руки палитру и кисти.

7. Эпилог

Петер Пауль Рубенс умер в мае 1640 года, его сердце не выдержало боли при очередном сильном приступе подагры.

«Перед гробом (Петера Пауля Рубенса) несли золотую корону на подушке из черного бархата, к месту вечного упокоения тело сопровождали в великом горе любители искусства. Имя его будет жить вечно, покуда жив наш мир, и усердная Слава будет повсюду возглашать хвалу его достоинствам. Умер он в возрасте 63 лет 30 мая 1640 года после Рождества Христова».

Иоахим фон Зандрарт (1606–1688) – немецкий художник, Нюрнберг, 1675 год

Вдова Рубенса, Елена, спустя восемь с половиной месяцев после его смерти родила их пятого ребенка, дочь Констанцию Альбертину. Елена Фоурмент хотела уничтожить картины, где была изображена обнаженной, но правителю Фландрии удалось через духовника убедить ее не делать этого. В посмертном инвентарном списке картин, состоящем из трехсот произведений, указаны работы самого художника, выполненные им копии других мастеров, картины итальянских, фламандских, немецких художников и еще – семь портретов Сусанны Фоурмент кисти Рубенса, два из которых на распродаже коллекции купил второй муж Сусанны, Арнольд Лунден.

Елена Фоурмент выкупила у комиссии по наследству свою любимую картину «Сад любви» за 120 флоринов.

Старший сын Петера Пауля Рубенса, Альберт, год спустя после смерти отца женился на дочери Сусанны Фоурмент – Кларе дель Монте.

Балтазар Жербье отправился с женой и дочерьми на остров Суринам, как он и говорил, губернатором. Местным жителям Балтазар Жербье не понравился. Одну из его дочерей туземцы убили и съели, все вещи Жербье выбросили в море, а его самого, покалеченного, потерявшего рассудок, с остатками семьи силой погрузили на корабль, направлявшийся в Амстердам.

После распродажи имущества обнищавшего безумного Балтазара Жербье в королевскую казну, кроме других предметов, поступило бронзовое зеркало древней работы. Оборотную сторону небольшого зеркала украшал невысокий рельеф, изображающий крылатую богиню, несущую на руках юношу. На фоне лучей, расходящихся вокруг ее головы, красиво вырисовывался профиль богини Эос, пристально смотрящей в лицо юноше.

Эта вещь какое-то время была одним из любимых предметов короля Карла Первого наряду с сокровищами из Мантуанского наследства, которые Карл приобрел в 1628 году. После казни Карла в 1649-м и распродажи кальвинистами королевских собраний зеркало Лукумона оказалось в Вене.

И лишь во время Первой мировой войны, после убийства последнего императора Франца-Фердинанда в Сараево и краха Австро-Венгрии, зеркало Лукумона поступило в музей Ватикана.

Где находится и по сей день.

Репродукции

Автопортрет с Изабеллой Брандт, 1609–1610 гг.

Сусанна и старцы, 1609 г.

Святой Себастьян, 1614 г.

Положение во гроб, 1612 г.

Снятие с креста, 1612–1614 гг.

Венера перед зеркалом, 1612–1615 гг.

Портрет Клары Серены Рубенс, 1615–1616 гг.

Ферма в Лакене, 1617–1618 гг.

Портрет Сюзанны Фоурмент (Соломенная шляпка), 1625 г.

Конный портрет герцога Букингемского, 1625 г.

Триумфальное вступление Генриха IV в Париж, 1627–1630 гг.

Портрет Елены Фурман, 1632 г.

Сад любви, 1633–1634 гг.

Вирсавия в купальне, 1635 г.

Калидонская охота, 1636 г.

Автопортрет, 1639 г.

Content

Елена Селестин
Зеркало Рубенса

1. Победитель

Гаага, дворец Оранского, весна 1620 года

Антверпен, май 1620 года

Ратуша Антверпена, май 1620 года

Антверпен, дом Рубенса, май 1620 года

Гаага, дом английского посланника, лето 1620 года

Антверпен. Осень 1620 года

Из письма Яна Вилденса брату от 22 сентября 1620 года

Ратуша Антверпена, осень 1620 года

Дом Рубенса, осень 1620 года

Лондон, Йоркхауз, дворец маркиза Бэкингема, осень 1620 года

Лондон, ноябрь 1620 года

Лондон, Йоркхауз, ноябрь 1620 года

Антверпен, карцер, декабрь 1620 года

Антверпен, дом Рубенса, весна 1621 года

2. Голова юриста

На границе Голландии, 1621 год

Кельн, дом Яна Рубенса, зима 1571 года

Замок Анны Саксонской, зима 1571 года

Германия, Замок Дилленбург, 1573 год

Дилленбург – Зиген, сентябрь 1572 года

На границе Голландии, 1621 год

3. Потери

Антверпен, лето 1623 года

Лондон, поместье лорда Бэкона, лето 1623 года

Голландия, Гаага, 1622 год

Антверпен, дом Рубенса, 1623 год

Лондон – Париж – Мадрид, 1623 год

Антверпен, дом Рубенса, 1623 год

Англия, поместье Горхамбури, 1624 год

Антверпен, дом Рубенса, 1624 год

4. Зеркало Лукумона

Антверпен, дом Рубенса, апрель 1625 года

Париж, свадьба Карла Стюарта и Генриетты Французской, май 1625 года

Антверпен, дом Рубенса, лето 1625 года

Антверпен, дом Рубенса, 1626 год

Мантуя – Мадрид, 1603 год

Рубенс – Аннибале Кьеппио 17 мая 1603 года

Антверпен, дом Рубенса, 1626 год

5. За зеркалом

Антверпен, 1627 год

Лондон, 1627 год

Брюссель, 1627 год

Филипп IV – инфанте Изабелле, Мадрид 15 июня 1627 года

Антверпен, 1627 год

Ла-Манш, вблизи острова Ре, королевское судно «Св. Георгий», август 1628 года

Париж, Пале-Рояль, 1628 год

Мадрид, дворец Реал Алькасар, февраль 1629 года

Антверпен, дом Даниэля Фоурмента, 1629 год

6. Десять лет спустя: сад любви

Окрестности Антверпена, замок Стеен, 1639 год

7. Эпилог

Репродукции