Филлис Дороти Джеймс

ДВЕНАДЦАТЬ КЛЮЧЕЙ РОЖДЕСТВА

(Сборник рассказов)

This selection © the Estate of P. D. James

P. D. James

THE MISTLETOE MURDER AND OTHER STORIES

SLEEP NO MORE SIX MURDEROUS TALES

«The Mistletoe Murder» first published in the «Spectator»; «A Very Commonplace Murder» first published as «Moment of Power» in «Ellery Queen’s Murder Menu»; «The Boxdale Inheritance» first published as «Great-Aunt Ellie’s Flypapers» in «Verdict of Thirteen»; «The Twelve Clues of Christmas» first published in the «Sunday Times».

Печатается с разрешения литературных агентств Greene and Heaton Ltd. и Andrew Nurnberg.

© P. D. James 1969, 1979, 1991, 2011

© The Estate of P. D. James, 2016

© Перевод. И. Я. Доронина, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Предисловие

Как это случается со многими писателями детективного жанра, призвание Филлис Дороти Джеймс выросло на почве любви. Еще до того, как взялась за перо, она была страстной читательницей детективных романов и на протяжении всей своей долгой карьеры оставалась под очарованием так называемого «золотого века» детектива, который наступил после окончания Первой мировой войны. Но Ф. Д. Джеймс была больше чем поклонницей. Она применяла к прочитанному свой острый ум и развила в себе исключительную компетентность в предмете. Однажды мне довелось слышать ее лекцию о четырех королевах детектива — Дороти Л. Сэйерс, Агате Кристи, Марджери Аллингем и Найо Марш, — и она даже написала монографию на эту тему — «Разговор о детективной литературе». Любовь к произведениям предшественников нельзя не заметить и в этом сборнике ее рассказов: Ф. Д. Джеймс заимствует у «золотого века» механику построения сюжета, несколько раз упоминает Агату Кристи и разбрасывает там и сям намеки на условности традиционной «уютной» детективной литературы.

Это порой вводит читателя в заблуждение, заставляя думать, будто Ф. Д. Джеймс — тоже из «уютных» писателей. На самом деле ее книги можно назвать как угодно, только не «уютными», и эти условности она перенимает только для того, чтобы развенчать их, порой весьма остроумно. Но есть деталь, которая особенно выделяет Ф. Д. Джеймс из основного потока традиционного английского детектива «золотого века» с его величественными домами и буржуазными деревнями, где грубая реальность никогда не поднимает голову. Ф. Д. Джеймс отдает себе отчет в том, что убийство отвратительно и жестоко, его провоцируют самые низменные мотивы, и не боится посмотреть в глаза факту, что мрак вооружен и опасен. Ее понимание того, что она называет «злодеянием», пугающе точно. Ничего «уютного» в убийствах, о каких рассказывается в этой книге, нет, как бы антураж этих историй ни напоминал декорации, в которых происходит действие произведений авторов «уютного» детектива.

Этот антураж является еще одной отличительной особенностью сочинений Ф. Д. Джеймс. Время и место действия в ее рассказах всегда особенно важно. Она описывает их со скрупулезной тщательностью, давая возможность читателю живо представить фон, на котором разворачиваются события. И заставляет этот фон «работать» — он создает атмосферу и нередко предвещает то, что должно случиться. Вот как мы впервые видим Статли-Мэнор: «Он угадывался в темноте — строгий непреклонный абрис на фоне серого неба, пронзенного немногочисленными высокими звездами. А потом луна вышла из-за облака, и дом проявился, как фотографии: красивый, симметричный и загадочный, он купался в белом лунном сиянии». И мы сразу догадываемся, что впереди — нечто зловещее и таинственное.

Так же, как понятие «злодеяние», она представляет и чрезвычайно важное для нее понятие достоинства. Среди ее персонажей есть люди, готовые убить, чтобы сохранить репутацию и престиж, но они никогда не совершили бы этого вульгарно. Изящная проза Ф. Д. Джеймс играет с читателем по правилам и погружает нас в состояние ложной безопасности, как пытаются это сделать ее персонажи-убийцы. За безмятежными фасадами зреют зло и тревога ожидания, увлекающие нас в темные, злачные и ужасающие углы. Но написано это всегда превосходно. Собранные здесь рассказы — восхитительный подарок нам, читателям, преподнесенный тогда, когда мы уже думали, что не прочитаем больше новых произведений Ф. Д. Джеймс.

Вэл Макдермид

Вступление

В своем предисловии к антологии детективных рассказов, опубликованной в 1934 году, Дороти Л. Сэйерс писала: «Похоже, смерть доставляет уму англосакса большее невинное развлечение, чем любой другой сюжет». Разумеется, она имела в виду не ужасные, грязные и порой жалкие убийства, которые происходят в реальности, а таинственные, изящно придуманные и приобретшие известность сочинения детективных авторов. Наверное, «развлечение» не совсем подходящее слово; было бы точнее сказать — занятие, отдых или источник возбуждения. И, судя по всемирной популярности детективной литературы, не только англосаксов увлекают самые отвратительные убийства. Миллионы читателей по всему миру чувствуют себя как дома в тесном рабочем кабинете Шерлока Холмса на Бейкер-стрит, 221, в очаровательном коттедже мисс Марпл в Сент-Мэри-Мид и в элегантной квартире лорда Уимзи на Пиккадилли.

В период, предшествовавший Второй мировой войне, самой популярной формой детективной литературы являлся рассказ. Два писателя, которые по праву считаются основоположниками детективного рассказа, Эдгар Аллан По и сэр Артур Конан Дойл, были мастерами этого жанра, и первый из них предвосхитил часть характерных черт не только детективного рассказа, но и детективного романа: персонаж, на кого менее всего падают подозрения, оказывающийся убийцей; «кабинетный детектив», раскрывающий преступление не выходя из дома; эпистолярная форма, в которой ведется повествование. Эрик Эмблер писал: «Детективный рассказ, может, и возник в голове Эдгара Аллана По, но питал его, облекал в одежды и взращивал Лондон». Размышлял он, конечно, и о гении Конан Дойла, создателя образа самого знаменитого детектива в мировой литературе. Он завещал жанру уважение к разуму, конкретный интеллектуализм, большее доверие к рассуждению, чем к физической силе, отвращение к сентиментальности и умение создать атмосферу таинственности и готического ужаса, которая тем не менее прочно уходит корнями в физическую реальность. А главное, более чем какой-либо другой писатель, Артур Конан Дойл утвердил и сделал традиционным образ выдающегося детектива, всеведущего любителя, чья личная, порой причудливая эксцентричность контрастирует с рациональностью его методов и который вселяет в читателя уверенность в том, что, невзирая на нашу очевидную беспомощность, мы все же живем в разумной вселенной.

Рассказы о Шерлоке Холмсе — самые знаменитые, однако они не единственные, достойные того, чтобы их перечитывать. Джулиан Саймонс, известный критик детективной литературы, заметил, что большинство выдающихся авторов, работающих в жанре рассказа, обращались к детективу как к альтернативе основному роду литературной деятельности и с удовольствием использовали эту младенческую еще форму, поскольку она предоставляла им неограниченные возможности новизны и разнообразия. Гилберт Кит Честертон являет собой пример писателя, чьи основные интересы лежали в иной плоскости, но его рассказы о патере Брауне до сих пор читаются с удовольствием. Удивительно, как много других выдающихся писателей пробовали себя в жанре детективного рассказа. Во второй серии антологии «Выдающиеся рассказы о расследованиях, тайнах и ужасах», опубликованной в 1931 году, среди авторов значились Г. Д. Уэллс, Уилки Коллинз, Уолтер де ла Мар, Чарлз Диккенс, Артур Квиллер-Кауч и другие.

Немногочисленные нынешние писатели-детективщики не испытывают влияния своих предшественников, большинство из них охотнее пишут романы, а не рассказы. Отчасти это связано с сокращением рынка литературы коротких форм как таковых, но главная причина скорее всего в том, что детективный рассказ больше приблизился к основному потоку литературы, а писателю требуется простор, если он хочет в полной мере использовать психологические тонкости характера персонажей, сложности взаимоотношений и воздействие убийства и полицейского расследования на жизнь этих персонажей.

Рамки рассказа по определению ограничены, и это значит, что автор достигает наилучшего результата, если имеет дело с одним происшествием и одной доминирующей идеей. Успех рассказа в большой степени определяется оригинальностью и ценностью этой идеи. Рассказ композиционно гораздо проще романа, однако его концепция более прямолинейна и целеустремленно направлена к разгадке. В рамках своего более скромного замысла он тем не менее тоже может явить правдоподобный мир, куда читатель вступает, чтобы получить то, чего он ожидает от детективной литературы как таковой: внушающую доверие тайну, напряжение и волнение, персонажей, каких мы можем опознать, если и не всегда испытать к ним сочувствие, и развязку, которая не разочарует. Писатель находит удовлетворение в искусстве вместить в несколько тысяч слов все те существенные элементы сюжета, декорации, характеристики персонажей и неожиданности, которые необходимы, чтобы создать хороший детективный рассказ.

Хотя большинство моих собственных сочинений — романы, я получила огромное удовольствие, рискнув обратиться к рассказу. Здесь нужно уметь ограниченными средствами поведать о многом. Тут нет возможности для пространных и подробных описаний места действия, тем не менее оно должно живо представиться читателю. Разработка характера важна не менее, чем в романе, однако основные его черты необходимо передать экономно, немногими словами. Сюжет должен быть крепким, но не слишком сложным, а развязка, к которой неотвратимо ведет каждая фраза повествования, должна удивить читателя и не вызвать у него ощущения обманутости. Все служит самой главной составляющей рассказа: потрясению неожиданностью. Из сказанного следует, что хороший рассказ сочинить трудно, но в наш суетный век такой рассказ может доставить одно из самых больших удовольствий.

Ф. Д. Джеймс

Дом твоей мечты

До и после суда над Гарольдом Винсоном, где я выступал в качестве свидетеля обвинения, как обычно, было много безосновательных, бессмысленных и повторяющихся спекуляций на тему: могло ли кому-то, кто его знал, прийти в голову, что он способен замыслить убийство собственной жены? Считалось, что я знал его лучше других преподавателей, и коллег раздражало мое якобы фарисейство, поскольку я всячески противился участию в общих сплетнях о том, что в конце концов стало самым громким школьным скандалом за последние двадцать лет.

— Вы знали обоих, бывали у них дома, видели их вместе. Неужели ни о чем не догадывались? — донимали они меня расспросами, полагая, что я проявил прискорбную беспечность. — Мол, должен был заметить, что происходит, и предотвратить последствия.

Нет, я ни о чем не догадывался, вернее, если у меня и возникали какие-то подозрения, то они оказались неверны. Но в одном коллеги были правы: я мог предотвратить последствия.

С Гарольдом Винсоном я познакомился, когда меня приняли на должность учителя рисования младших классов в общеобразовательную школу, где он преподавал математику старшим. Это место не навевало тоску, как современные «фабрики обучения». Заведение располагалось в помещении бывшей классической средней школы XVIII века, не слишком изуродованном небольшой перестройкой, в довольно милом спальном городке на берегу реки милях в двадцати к юго-востоку от Лондона. Его население составляли в основном представители среднего класса, немного чопорные и консервативные в культурном плане, но едва ли блещущие интеллектом. Тем не менее, он вполне подходил мне в качестве первого места службы. Я ничего не имею против среднего класса и его привычек — сам принадлежу к среднему классу. И я понимал, как мне повезло, что получил эту работу. Моя история характерна для художника, обладающего определенными способностями, но не испытывающего достаточного уважения к модным веяниям современной элиты, чтобы прилично зарабатывать на жизнь рисованием. Более преданные своему ремеслу мужчины предпочитали жить в дешевых студиях. Я же озабочен тем, где и как жить, поэтому для меня был важен диплом преподавателя и место в общеобразовательной школе Уэст-Фэринга.

Мне хватило одного вечера в доме Винсона, чтобы понять: он садист. Я не имею в виду, что Винсон мучил своих учеников. Пусть бы только попробовал, это не сошло бы ему с рук. В наши дни баланс силы в классной комнате мстительно сдвинулся, и издевательства стали привилегией учеников. Нет, как учитель он был на удивление терпимым и добросовестным, увлеченно преподавал свой предмет («дисциплину», как Винсон предпочитал говорить, будучи отчасти снобом-интеллектуалом, приверженным академическому жаргону) и умел заразить своим энтузиазмом детей. Он был очень строгим во всем, что касалось дисциплины, но я никогда не замечал, чтобы детям не нравилась строгость со стороны учителя, если только тот не позволял себе мелочного сарказма, который ученики, не имея возможности ответить тем же, воспринимали как особую несправедливость. Винсон прекрасно готовил их к экзаменам. Что ни говори, а это и детки из среднего класса, и их родители высоко ценят. Прошу прощения за расхожее словечко «детки», с оттенком снисходительности и льстивости одновременно. Винсон не употреблял его. Он имел привычку называть своих учеников питомцами. Веселым человеком Винсон не был. Жесткие черты его лица редко расплывались в улыбке, а когда это случалось, то напоминало скорее болезненную гримасу. Со своей худой, немного сутулой фигурой, серьезным взглядом из-за очков в роговой оправе, недовольными складками, глубоко залегшими между основанием носа и уголками решительно сжатых губ, он казался тем, за кого мы его и принимали, средних лет педантом, начисто лишенным обаяния и не очень счастливым.

Нет, не своих драгоценных питомцев он запугивал и тиранил, а жену. Впервые я увидел Эмили Винсон на Дне памяти — архаической церемонии, унаследованной от классической школы и воспринимаемой с таким пиететом, что даже преподавательские жены, которые редко бывали в школе, в этот день чувствовали себя обязанными присутствовать там. Она была на двадцать лет моложе мужа, худая беспокойная женщина с рано потускневшими рыжеватыми волосами и очень бледной, словно прозрачной кожей, какая часто бывает у рыжеволосых. Одевалась Эмили Винсон дорого и стильно, пожалуй, неуместно для столь невзрачной женщины: слишком модный костюм лишь подчеркивал ее хрупкую заурядность. Но глаза под изогнутыми аркой тонкими бровями были удивительными: необычного зеленого цвета, огромные и слегка навыкате. Она редко смотрела на меня, но когда все же бросала беглый затуманенный взгляд, это было все равно что перевернуть любительскую викторианскую картину маслом и обнаружить на обороте работу Коро.

Именно тогда, в конце празднования Дня памяти я впервые получил приглашение посетить их дом. Оказалось, что у четы Винсон был определенный жизненный стиль. Отец оставил Эмили в наследство небольшой георгианский дом идеальных пропорций, располагавшийся на двух акрах земли со сбегающей к реке зеленой лужайкой. Очевидно, отец был строителем и купил этот дом дешево у обедневшего владельца с намерением снести и поставить на его месте многоквартирный блок. Градостроительная комиссия вовремя предотвратила этот вандализм, издав распоряжение об обеспечении сохранности объекта, и отец Эмили умер через несколько недель — наверняка от огорчения, — оставив дом со всем его содержимым дочери. Похоже, ни Гарольд Винсон, ни его жена не сознавали ценности своего владения. Он ворчал по поводу затрат, она — из-за обилия работы по хозяйству, которых требовал дом. Совершенство пропорций фасада, такого красивого, что дух захватывало, оставляло их равнодушными, словно это был квадратный кирпичный блок. Даже к мебели, доставшейся вместе с домом, Винсоны относились без уважения, будто она представляла собой дешевые копии. Когда во время своего первого визита я восхитился просторностью и пропорциональностью их столовой, Винсон заметил:

— Дом — лишь пространство между четырьмя стенами. Какое значение имеет, насколько близко или далеко друг от друга расположены эти стены и из чего они сделаны? Все равно остаешься в клетке.

Когда он это говорил, его жена относила тарелки в кухню и ничего не слышала. Винсон сказал это так тихо, что я сам едва разобрал. Теперь я даже не уверен, что он хотел, чтобы я это услышал.

Брак — самый публичный и в то же время потаенный социальный институт, его беды так же неотвязны, как сухой кашель, только эти частные тревоги труднее диагностировать. И нет ничего более разрушительного для светского общения, чем личные несчастья кого-либо из присутствующих. Никому не приятно сидеть в неловком молчании, чувствуя несовместимость и взаимную неприязнь хозяев друг к другу. Создавалось впечатление, что стоило Эмили открыть рот, как Гарольда мгновенно охватывало раздражение. Никакое ее мнение не заслуживало того, чтобы выслушивать его. Пустая домашняя болтовня — а о чем еще жена могла говорить? — неизменно возмущала его своей банальностью, Гарольд с якобы безропотно-терпеливым, нарочито скучающим видом клал нож и вилку, как только она, предварительно покосившись на него, заставляла себя заговорить. Если бы Эмили была съежившимся от страха домашним животным со лживой по существу жалобной мольбой во взгляде, искушение пнуть его ногой было бы для Винсона непреодолимо. И он пинал — словесно.

Неудивительно, что у них было мало друзей. Теперь я думаю, что, вероятно, правильнее сказать, что настоящих друзей они не имели вовсе. Единственной, кроме меня, его коллегой, вхожей в их дом, была Вера Пеллинг, преподававшая естественные науки в младших классах. Но она, бедняга, была настолько непривлекательна и скучна, что выбор у нее оставался невелик. Вера Пеллинг являла собой ходячее опровержение теории, столь обожаемой журналистами, пишущими о красоте и моде в женских журналах, будто любая женщина, приложив определенные усилия, может улучшить свою внешность. Со свинячьими глазками и несуществующим подбородком Веры Пеллинг ничего нельзя было сделать, да она благоразумно и не пыталась. Прошу прощения, если высказался грубо. Вера была неплохой женщиной. И если считала, что иногда вместе со мной бесплатно поужинать у Винсонов лучше, чем есть одной в меблированной съемной квартире, то, полагаю, у нее, как и у меня, имелись на то соображения. Не припомню ни одного своего визита к Винсонам, чтобы там не было также и Веры, хотя Эмили трижды с разрешения Гарольда приходила ко мне позировать для портрета. Работа не увенчалась успехом. Результат напоминал имитацию раннего Стэнли Спенсера. Каким бы ни был смысл того тайного послания, который я надеялся уловить в необычном серо-зеленом мерцании этих удивительных глаз, передать его мне не удалось. Увидев портрет, Винсон сказал:

— Вы поступили благоразумно, мой друг, выбрав преподавание средством существования. Хотя, глядя на эту попытку, я бы сказал, что выбор едва ли был сознательным.

На сей раз я испытал искушение согласиться с ним.

Мы с Верой Пеллинг стали странным образом одержимы Винсонами. Возвращаясь с их очередного званого ужина, мы часто размышляли о проблемах минувшего вечера, словно старая супружеская пара, из года в год обсуждающая несовместимость в браке неких родственников, которые вызывают неприязнь, но с кем нельзя не встречаться. Вера была неплохим имитатором и подражала сухим педантичным интонациям Винсона: «Дорогая, мне кажется, ты рассказывала об этой не слишком интересной домашней драме в прошлый раз, когда мы ужинали вместе». Или: «И чем, моя дорогая, ты занималась сегодня? О чем увлекательном вы беседовали с достопочтенной миссис Уилкокс, пока вместе делали уборку в гостиной?»

Вообще-то, когда Вера доверительно брала меня под руку, возникала такая неловкость, что одного этого было достаточно, чтобы отвратить ее от посещения Винсонов. Но, видимо, не вполне достаточно. Поэтому-то она тоже оказалась у Винсонов в тот вечер, когда это случилось.

В день преступления — выражение избитое, однако не лишенное драматического звучания, и оно отнюдь не неуместно, когда речь идет о таком необычном злодействе, — мы с Верой должны были явиться в школу к семи часам вечера, чтобы помочь провести генеральную репетицию школьного спектакля. Я отвечал за роспись задника и кое-какой реквизит, а Вера — за грим. Время было неудобным: рано для полноценного ужина и поздно, чтобы болтаться в школе, даже не помышляя уже об ужине. В общем, когда Эмили Винсон передала через мужа приглашение нам обоим прийти к ним на кофе с бутербродами в шесть часов, принять его показалось вполне разумным. Правда, Винсон откровенно дал понять, что идея принадлежит его жене. Он был даже немного удивлен тем, что она пожелала устроить нам столь краткое развлекательное мероприятие — именно такое выражение он употребил. Сам Винсон не принимал участия в спектакле. Он никогда не возражал против того, чтобы тратить свободное время на дополнительные занятия по своему предмету, но взял за строгое правило не участвовать в том, что называл внеучебными развлечениями, прельщающими лишь отсталых подростков. В то же время Винсон был заядлым шахматистом и вечерами по средам три часа — с девяти вечера до полуночи — проводил в местном шахматном клубе, секретарем которого являлся. Он был чрезвычайно щепетилен в отношении своих привычек, и любое школьное мероприятие, проводившееся в среду вечером, в любом случае было вынуждено обходиться без него.

Каждую подробность, каждое слово, произнесенное во время того краткого и ничем не примечательного застолья, — слишком толсто нарезанные сэндвичи с сухой ветчиной и синтетический кофе, — мы с Верой пересказали суду, поэтому меня всегда удивляет, почему впоследствии я не мог представить сцену визуально. Разумеется, я точно знаю, что произошло. Сумею воспроизвести каждое слово. Но не могу, закрыв глаза, мысленным взором во всех красках увидеть тот стол и нас четверых, сидевших за ним. И Вера, и я заявили на суде, что Винсоны чувствовали себя не в своей тарелке, а Гарольд производил такое впечатление, будто наше присутствие ему в тягость.

Ключевой, если можно так выразиться, эпизод случился к концу нашего визита. В то время он показался абсолютно заурядным, однако в ретроспективе представлялся решающим. Эмили Винсон, сознавая свои обязанности хозяйки и испытывая неловкость из-за необъяснимого молчания, воцарившегося за столом, сделала над собой усилие и попыталась прервать его. Бросив нервный взгляд на мужа, она произнесла:

— Сегодня утром приходили двое таких милых, вежливых рабочих…

Винсон промокнул губы бумажной салфеткой, судорожно смял ее и необычно резким тоном перебил:

— Эмили, дорогая, ты полагаешь, сейчас уместно делиться своими рутинными домашними заботами? У меня был чрезвычайно утомительный день. И я пытаюсь сосредоточиться на предстоящей мне сегодня партии.

И все.

Репетиция окончилась около девяти часов, как и намечалось. Я сказал Вере, что забыл у Винсонов библиотечную книгу и хочу зайти за ней по дороге домой. Она не возражала. Бедная, она никогда не производила впечатления человека, который стремится домой. До дома Винсонов было всего пятнадцать минут ходу быстрым шагом и, добравшись до него, мы сразу почувствовали: что-то случилось. Две машины — одна с синим проблесковым маячком на крыше, другая «Скорая помощь» — были припаркованы в переулке, однако сомнений в том, куда они приехали, не возникало. Мы с Верой, быстро переглянувшись, бросились к парадной двери. Она была заперта. Не став звонить, мы ринулись вокруг дома. Черный ход, ведущий в кухню, был открыт. Сразу же появилось ощущение, что дом наполнен крупными мужчинами; двое были в мундирах. Помню женщину в полицейской форме, склонившуюся над лежавшей лицом вниз Эмили Винсон. Находилась там и миссис Уилкокс, приходящая прислуга. Я услышал, как Вера объясняет полицейскому в штатском, явно главному из них, что мы — друзья Винсонов и чуть раньше в тот вечер были у них в гостях.

— Что случилось? — восклицала она. — Что случилось?

Прежде чем полицейский успел открыть рот, миссис Уилкокс, сверкая глазами от гнева и лопаясь от собственной важности, чуть не брызгая слюной, принялась рассказывать. Полицейскому, очевидно, хотелось избавиться от нее, но это не так-то просто было сделать. К тому же именно миссис Уилкокс первой очутилась на месте. Она знала все. Я слышал бессвязные фразы, которые она выпаливала очередями:

— Стукнул по голове… жуткие ссадины… следы по всему паркету, где он тащил ее… везде… дьявол, а не человек… голова на подушке в газовой духовке… бедняжечка… я пришла точно в девять двадцать… всегда прихожу в это время в среду вечером, мы вместе смотрим цветной телевизор… черный ход как обычно открыт… и нахожу записку на кухонном столе…

Женщина, лежавшая на полу, вдруг изогнулась с тяжелым вздохом, издала несколько хриплых рыдающих стонов, словно животное в родовых муках, а потом поднялась и довольно связно заговорила:

— Я ее не писала! Не писала!

— Вы хотите сказать, что мистер Винсон пытался убить ее? — не веря своим ушам, спросила Вера, переводя взгляд с миссис Уилкокс на непроницаемые настороженные лица полицейских.

— Ну, миссис Уилкокс, теперь, когда здесь врачи, вы можете идти домой, — произнес полицейский. — Наш сотрудник заедет к вам позднее, чтобы записать ваши показания. О миссис Винсон мы позаботимся сами. Вам тут больше делать нечего. — Он повернулся к нам с Верой. — Если вы были здесь сегодня вечером, я бы хотел с вами поговорить. За мистером Винсоном уже послали в шахматный клуб. Не будете ли вы любезны подождать в гостиной?

— Но если он ударил ее так, что она потеряла сознание, а потом засунул ее голову в духовку, почему она не умерла? — удивилась Вера.

Ответила ей миссис Уилкокс, победно обернувшись, когда ее уже вели к выходу:

— Переоборудование, вот почему. С сегодняшнего утра нас перевели на натуральный газ. Ну, из Северного моря. Он не ядовитый. В начале десятого сюда приходили двое из газового управления.

Эмили Винсон укладывали на носилки. До нас донеслось ее высокое жалобное завывание:

— Я пыталась объяснить ему. Помните? Вы слышали, что он ответил? Я пыталась.

Предсмертная записка фигурировала на суде над Винсоном в качестве улики. Графолог из лаборатории судебно-медицинской экспертизы установил, что она была умелой подделкой, однако это не почерк миссис Винсон. Эксперт не мог определить, была ли записка делом рук ее мужа, хотя написана она оказалась на листке, вырванном из блокнота, найденного в его письменном столе. Почерк не походил на обычный почерк обвиняемого, однако, по мнению эксперта, записка точно не была написана миссис Винсон. Он привел технические доказательства, подтверждающие его вывод, присяжные уважительно выслушали их, но не удивились. Они и так знали, что миссис Винсон записки не писала. Она сказала им это, стоя на свидетельском месте. К тому же им самим было ясно, кто ее написал.

Имелись и другие доказательства. Заявление миссис Уилкокс, что «на паркете повсюду были следы», свели к одной длинной, но неглубокой двойной царапине в гостиной у входа. Однако это была весьма важная царапина. Она осталась от каблуков Эмили Винсон, а на них обнаружили частицы мастики для полов, которой пользовались в доме. Не на подошвах, а на боковых поверхностях ободранных каблуков. А в царапине на паркете нашли следы ее обувного крема.

Для дачи показаний вызвали также специалиста по отпечаткам пальцев. До того момента я не задумывался о том, что подобные специалисты обычно бывают штатскими. Унылая, наверное, работа постоянно и дотошно обследовать поверхности в поисках сплетений и завитков, выдающих преступника. Вредно для глаз. В данном случае знаменательным оказался факт, что не было обнаружено вообще никаких отпечатков. Газовые краны были тщательно протерты. Я увидел, как присяжные буквально вскинулись при этой новости. Это было явной ошибкой преступника. Обвинению не следовало указывать на то, что на кранах должны были остаться отпечатки миссис Винсон. В конце концов, ведь это она готовила еду для гостей. Более опытный убийца просто надел бы перчатки, существовавшие отпечатки он бы, конечно, смазал, однако был бы уверен, что не оставил своих. Протирать газовые краны было чрезмерной предосторожностью.

Эмили Винсон, тихая, расстроенная, но любезная, с явной неохотой свидетельствующая против мужа, держалась на свидетельском месте весьма уверенно. Я с трудом узнавал ее. Нет, она не сообщала мужу, что они с миссис Уилкокс договорились вскоре после девяти часов вместе посмотреть телевизор. Миссис Уилкокс, жившая неподалеку, всегда по средам приходила провести с ней часа два, когда мистер Винсон отправлялся в свой шахматный клуб. Нет, она предпочитала не рассказывать об этом мистеру Винсону. Он не любил, чтобы в дом приглашали посторонних. Смысл этого сообщения дошел до присяжных так же ясно, как если бы она открыто сформулировала его. Перед ними предстала картина: затравленная, малообразованная жена, тоскующая по человеческому общению, в котором муж ей отказывал, виновато смотрит популярное телешоу со своей прислугой, когда уверена, что муж их не застигнет. Я взглянул на неподвижное, словно маска, гордое, непреклонное выражение лица Винсона, на его руки, стиснутые над перилами барьера, и вообразил себе, что́ он мог думать в тот момент и сказать: «Разумеется, у тебя достаточно возможностей пообщаться с миссис Уилкокс и послушать ее разговоры, не слишком, полагаю, интересные, и без того, чтобы приглашать ее в свою гостиную. Эта женщина должна знать свое место».

Процесс не занял много времени. Винсон не привел никаких доказательств в свою защиту, лишь настойчиво твердил, глядя прямо перед собой, что и не думал убивать жену. Адвокат делал все что мог, но его упорство было упорством человека, смирившегося с поражением, а присяжные имели вид людей, чрезвычайно довольных тем, что на сей раз столкнулись с совершенно ясным делом, не вызывающим сомнений. Вердикт был предрешен. Последующий бракоразводный процесс прошел еще быстрее. Не составляет труда убедить судью в том, что брак распался, если твой муж отбывает наказание в тюрьме за попытку убить тебя.

Через два месяца после решения суда о расторжении их брака мы с Эмили поженились, и я по-хозяйски вступил в георгианский дом с видом на реку и мебелью эпохи Регентства. В этом смысле я точно знал, что́ получаю. Относительно жены подобной уверенности не испытывал. Было нечто тревожное, даже немного пугающее в той убедительности, с какой она выполнила мои инструкции. Конечно, это не составляло особого труда. Мы все спланировали вместе в те часы, когда Эмили позировала мне для портрета. Я дал ей фальшивую предсмертную записку, написанную мною на листке, который она вырвала из блокнота мужа за несколько дней до того, как наш план созрел окончательно. Мы знали, когда произойдет переключение газа. Эмили, как я ей велел, положила записку на кухонный стол, потом поцарапала каблуки своих туфель, проведя ими по натертому полу. Она превосходно справилась даже с единственным каверзным пунктом: стукнулась о кухонную стену затылком достаточно сильно, чтобы на нем образовалась впечатляющая ссадина, но не настолько, чтобы вырубиться и сорвать завершающие приготовления: положить подушку для головы в духовку, повернуть краны и пустить газ, а затем тщательно вытереть их носовым платком.

Кто бы мог подумать, что Эмили такая блестящая актриса? Порой, вспоминая тот животный страдальческий вой: «Я пыталась объяснить ему. Я пыталась…», я снова и снова спрашиваю себя: что происходит там, за этими удивительными глазами? Конечно же, она по-прежнему играет. Меня ужасно раздражает ее привычка, особенно если мы в компании, обращать на меня свой кроткий, заискивающий взгляд побитой собаки, когда бы я с ней ни заговорил. Он провоцирует на грубость. Возможно, этого Эмили и добивается. Боюсь, я начинаю приобретать репутацию садиста. К нам в дом больше никто не хочет приходить.

Здесь может быть лишь одно решение, и не стану врать, будто никогда не подумывал о нем. Человек, убивший другого просто для того, чтобы заполучить его дом, едва ли окажется слишком совестливым, чтобы убить снова. А это, вынужден признать, было убийство.

Успев отбыть девять месяцев своего срока, Винсон умер в тюремной больнице, как считалось, от внезапно свалившего его гриппа. Вероятно, вся его жизнь действительно заключалась в работе, и без своих драгоценных питомцев он просто утратил желание жить. А может, не хотел жить с памятью об ужасном предательстве жены. Не исключено, что за мелочной тиранией, нетерпимостью, грубостью таилась своего рода любовь.

Но роковое решение мне заказано. Месяц назад Эмили, мямля, как ребенок, решившийся признаться в проступке и бросив на меня искоса виноватый взгляд, сообщила, что написала признание и отдала его на хранение адвокату.

— Просто на тот случай, если со мной что-нибудь случится, дорогой.

Она объяснила: то, что мы сделали с бедным Гарольдом, мучило ее неотступно. Но теперь, описав все в подробностях, она чувствует себя лучше, поскольку может быть уверена, что после ее смерти правда наконец выйдет наружу и имя Гарольда будет обелено. Трудно было яснее дать мне понять: в моих интересах позаботиться о том, чтобы умереть первым.

Я убил Гарольда Винсона, чтобы получить дом; Эмили — чтобы получить меня. В целом выиграла от этой сделки она. Через несколько недель я потеряю дом. Эмили продает его. И я ничего не могу поделать, чтобы это предотвратить: в конце концов, дом принадлежит ей, а не мне.

После нашей женитьбы я оставил работу в школе, мне было неловко встречаться с коллегами в статусе мужа Эмили. Нет, никто не подозревал. С какой стати? У меня было идеальное алиби на время совершения преступления. Но я мечтал, что, живя в этом великолепном доме, смогу стать художником. Это оказалось великой несбыточной иллюзией.

Сейчас в конце подъездной дорожки демонтируют табличку «„Дом твоей мечты“. Продается». Эмили получила очень хорошую цену за дом и мебель. Более чем достаточную, чтобы купить в престижном жилом комплексе на севере Лондона маленький, однако претенциозный кирпичный коробок, который отныне и навсегда станет моей клеткой. Все продано. Мы не берем с собой ничего, кроме газовой плиты. Почему бы и нет, как сказала Эмили, когда я попытался возразить? Ведь она в прекрасном рабочем состоянии.

Одержимость

Она ничего не помнила о том дне жаркого августа 1956 года, когда ее отвезли жить к тете Глэдис и дяде Виктору в маленький домик на востоке Лондона, на Алма-Террас, 49. Знала, что это случилось через три дня после ее десятого дня рождения, и этим единственным оставшимся у нее родственникам предстояло заботиться о ней теперь, когда инфлюэнция с разницей в одну неделю унесла ее отца и бабушку. Но это были лишь факты, кто-то когда-то сообщил ей их без подробностей. Сама она о своей предыдущей жизни не могла вспомнить ничего. Те первые десять лет были пустыми и бесплотными, как сон, который померк в памяти, но оставил на душе шрам неизъяснимой детской тревоги и страха. Для нее память и детство начинались с того момента, когда, проснувшись в маленькой незнакомой спальне с котом Блэки, который, свернувшись калачиком, лежал на полотенце около ее кровати, она босиком подошла к окну и отдернула занавеску. Внизу, под окном, простиралось кладбище, светящееся и таинственное в ранне-утреннем свете, обнесенное железной оградой и отделенное от дальнего конца Алма-Террас лишь узенькой тропинкой. Новый день обещал быть снова жарким, и над сомкнутыми рядами надгробий висел легкий туман, кое-где пронзенный случайным обелиском или кончиками крыльев мраморных ангелов, чьи лишенные тел головы, казалось, плавали на частичках мерцающего света. Пока она, зачарованная, неподвижно стояла, наблюдая эту картину, туман стал рассеиваться, и ее взору открылось все кладбище — чудо из гранита и мрамора, ярко-зеленой травы и отягощенных летней листвой деревьев, могильных цветников и пересекающихся дорожек, простиравшееся вдаль насколько хватало глаз. Там, вдали, можно было смутно различить шпиль викторианской часовни, сверкающий, словно верхушка волшебного замка из давно забытой сказки. В восторге, состоянии для нее столь непривычном, что оно пронзило ее худенькое тельце, как укол боли, она заметила, что дрожит. И именно тогда, в первое утро новой жизни, когда прошлое ощущалось пустотой, а будущее неизвестностью, внушающей страх, кладбище стало для нее своим. Все детство и юность ему предстояло оставаться ее источником восхищения и тайны, убежищем и утешением.

То было детство без любви и даже без привязанности. Дядя Виктор приходился ее отцу старшим единокровным братом; это ей тоже рассказали. В строгом смысле слова он и его жена даже не доводились ей родственниками. Свои скудные запасы любви они расходовали друг на друга, да и их отношения были скорее не сердечной эмоцией, а пактом о взаимной поддержке, заключенным против пугающего внешнего мира, простирающегося за шторами маленькой, замкнутой со всех сторон гостиной.

Тем не менее они должным образом заботились о ней, так же, как она заботилась о коте. Считалось, что она обожает Блэки, которого привезла с собой, — единственную связь с прошлым и почти единственную свою собственность. И только она сама знала, что не любит и боится его. Однако она расчесывала ему шерсть и кормила добросовестно, как делала все, а взамен кот дарил ей рабскую преданность, не оставлял ее ни на минуту, грациозно шел за ней по пятам даже через кладбище и поворачивал обратно, только когда они добирались до главных ворот. Но другом Блэки ей не был. Он не любил ее и знал, что она не любит его. Кот был ее «напарником по заговору», глядел на нее сквозь щелки лазурных глаз, лелея некое тайное знание, каким не владела она. Ел он жадно, был ненасытен, но не толстел. Гибкое черное тело лишь удлинялось, пока, вытянувшись на солнышке у нее на подоконнике, всегда острым носом к кладбищу, он не стал выглядеть зловеще и неестественно, как покрытая шерстью рептилия.

К счастью, существовал боковой вход на кладбище с Алма-Террас, так что она могла ходить в школу и обратно коротким путем, избегая опасностей главной дороги. В ее первый школьный день дядя с сомнением произнес:

— Ну, наверное, это ничего. Хотя все же неправильно, чтобы ребенок каждый день ходил среди мертвецов.

— Мертвецы не встают из могил, — заметила тетя. — Они лежат спокойно. От них ей никакая опасность не грозит.

Голос у нее был неестественно грубый и громкий. Каждое слово звучало как заявление, почти как вызов. Но девочка знала, что тетя права. Среди мертвецов ей было не страшно, она чувствовала себя на кладбище как дома. Годы, проведенные на Алма-Террас, проскользили мимо, такие же захудалые и блеклые, как тетино бланманже, — они оставили по себе скорее некое ощущение, нежели вкус. Чувствовала ли она себя счастливой? Ей не приходило в голову задаться этим вопросом. Нельзя сказать, что ее не любили в школе; она не была ни хорошенькой, ни умной, чтобы вызывать интерес к себе со стороны детей или учителей. Заурядная девочка, необычная лишь тем, что была сиротой, однако не умевшая сыграть даже на этом своем сентиментальном преимуществе. Может, она и могла бы найти себе друзей, таких же тихих и безынициативных, как она сама, которые откликнулись бы на ее безобидную посредственность. Но было в ней нечто, что отталкивало их робкие шаги навстречу: самодостаточность, безразлично-вежливый взгляд, нежелание вложить хоть какую-то частичку себя даже в случайное приятельство. Она не нуждалась в друзьях. У нее было кладбище с его обитателями.

Среди них у нее имелись любимцы. Она знала о них все: когда кто умер, в каком возрасте, а иногда и как это случилось. Помнила их имена и наизусть выучила надписи на надгробиях. Они были для нее живее, чем живые, эти шеренги горячо любимых жен и матерей, почтенных торговцев, незабвенных отцов и горько оплакиваемых детей.

Новые могилы ее почти не интересовали, хотя она издали наблюдала за похоронами, а потом подбиралась поближе, чтобы прочитать открытки с соболезнованиями. Больше всего она любила давние, заброшенные овалы могильных холмиков и изъеденные непогодой, раскрошившиеся каменные надгробия с почти стертыми временем надписями на них. Вокруг именно таких имен давным-давно умерших людей и плела она свои детские фантазии.

Даже смену времен года она наблюдала по изменениям, происходившим на кладбище. Золотистые и лиловые пики первых крокусов, пробивающихся сквозь твердую землю. Апрель с его россыпью желтых нарциссов. На Пасху, когда родные покойных празднично украшали могилы, кладбище расцвечивалось желтым и белым. В разгар лета над ним витали запахи луговых трав и земли — будто мертвые вдыхали напоенный цветочным ароматом воздух и выдыхали собственные таинственные миазмы. Солнечный свет играл на граните и мраморе, старушки в испачканных платьях шаркали со своими вазами к крану за часовней, чтобы наполнить их водой… Первый зимний снег проделывал с кладбищем удивительную метаморфозу, надевая на мраморных ангелов причудливые высокие искрящиеся шапочки. В оттепель она не отходила от окна, чтобы не пропустить момент, когда величественное снежное убранство соскользнет и укутанные в белые саваны фигуры вновь предстанут в своем подлинном обличье.

Лишь один раз она спросила об отце, но свойственным детям чутьем поняла, что это тема, которую по неким загадочным взрослым соображениям лучше не поднимать. Она сидела тогда за кухонным столом, делала домашние задания, а тетя готовила ужин. Подняв голову от учебника истории, девочка спросила:

— А где похоронен папа?

Сковородка грохнулась о плиту, кухонная вилка выпала у тети из рук. Далеко не сразу она подняла ее, вымыла, отчистила грязное пятно с пола. Ребенок повторил вопрос:

— Где похоронен папа?

— На севере. В Кридоне, возле Ноттингема, рядом с твоей мамой и бабушкой.

— А мне можно поехать туда? Навестить его?

— Когда подрастешь. Какой смысл поклоняться могилам? Мертвых в них нет.

— А кто за ними ухаживает?

— За могилами? Кладбищенские служители. Ты давай, делай уроки.

Она не спросила о матери, которая умерла при ее рождении. Собственная покинутость всегда казалась ей неслучайной, и втайне она испытывала чувство вины. «Ты убила свою мать». Кто-то, обронив эти слова, возложил на нее тяжкое бремя. Она не позволяла себе думать о матери, но помнила, что папа всегда находился с ней, любил ее и не хотел умирать и оставлять ее одну. Когда-нибудь она сама, тайно, найдет его могилу. И не просто придет на нее однажды, а будет приходить каждую неделю. Станет ухаживать за ней, сажать цветы, стричь траву — как те старушки на местном кладбище. А если на его могиле нет надгробья, то она купит камень и закажет надпись на нем: его имя и эпитафию, которую выберет сама. Правда, придется подождать, пока она вырастет, окончит школу, начнет работать и накопит достаточно денег. Но однажды она непременно найдет своего отца. И тогда у нее появится своя могила, она будет навещать ее и ухаживать за ней. Долги любви нужно отдавать.

Через четыре года после того, как она поселилась на Алма-Террас, из Австралии приехал тетин брат. Внешне они с сестрой были похожи: оплывшие фигуры с короткими ногами, маленькие глазки на квадратных пухлых лицах. Но дядя Нед обладал дерзкой уверенностью и веселым добродушием, настолько чуждыми его замкнутой нерешительной сестре, что трудно было поверить в их родство. Две недели в маленьком доме царили его пронзительный иностранный голос и мужская самоуверенность. Были необычные развлечения, обеды в Уэст-Энде, шоу в Эрлс-Корте[1]. Дядя Нед был очень добр с девочкой, щедро одаривал ее карманными деньгами и однажды утром, направляясь за своим бюллетенем лошадиных скачек, даже прогулялся с ней по кладбищу. Вечером, спускаясь к ужину по лестнице, она услышала обрывки разговора — взрослой беседы, смысл которой в то время был ей непонятен, но фразы запали в память и остались там навсегда.

Сначала хриплый рокот дядиного голоса:

— Мы стояли и вместе смотрели на это надгробие. «Обожаемому мужу и отцу, разлученному с нами внезапно 14 марта 1892 года» — что-то в этом роде. Обломки мрамора, треснувшая урна, огромный ангел, рукой указывающий вверх, — ну, вы видели такие. А потом девочка повернулась ко мне. «Папа тоже умер неожиданно», — сказала она. Вот и выкручивайся тут. Что, Господи помилуй, заставило ее это произнести? Меня это напугало, должен вам признаться. Я не знал, куда деть глаза и как убраться с этого чертова кладбища. Хоть на Сент-Килду[2] — оттуда вид получше, это уж точно.

Подобравшись поближе, она напрягла слух, надеясь услышать, что пробормотала в ответ тетя. Тщетно. А потом снова донесся дядин голос:

— Эта старая сука никогда так и не простила ему, что Хелен забеременела от него. Никто не был достаточно хорош для ее единственной драгоценной доченьки. А когда Хелен умерла родами, она его и в этом обвинила. Бедный парень. Сидни навлек на себя несчастья в тот самый момент, когда положил глаз на эту девушку.

Снова неразборчивые голоса, звук тетиных шагов от стола к плите, скрип стула. Затем голос дяди Неда:

— Забавная девчушка, правда? Старомодная. Можно сказать, болезненно впечатлительная. Будто вся ее жизнь и жизнь проклятого кота — там, на этом кладбище костей. И внешне — вылитый отец. Точно вам говорю: я даже испугался. Смотрит на меня его глазами и выдает: «Мой папа тоже умер неожиданно». Да-а-а, доложу я вам. Хорошо еще, что имя такое обычное, — труднее найти. Сколько уже лет прошло? Четыре года? А кажется, что больше.

Только одно насторожило ее в этом разговоре. Дядя Нед уговаривал их переехать к нему в Австралию. Значит, ее могли увезти с Алма-Террас, тогда она больше никогда не увидит свое кладбище и, вероятно, придется ждать много лет, прежде чем она накопит достаточно денег, чтобы вернуться в Англию и отыскать могилу отца. Как она сможет регулярно посещать ее, живя на другом конце света? После отъезда дяди Неда прошло много месяцев, но однажды она увидела, как сквозь почтовую щель просунулся и упал на пол конверт с австралийской маркой. Ледяной страх сковал ей сердце.

Волновалась она, как оказалось, напрасно. Они покинули Англию только в октябре 1966 года, причем без нее. Когда воскресным утром за завтраком родственники сообщили ей эту новость, стало очевидно, что они и не думали брать ее с собой. Верные долгу, они дождались, пока она окончит школу и начнет сама зарабатывать на жизнь — стенографисткой в местном агентстве недвижимости. Ее будущее было обеспечено. Они сделали все, чего требовала от них совесть. Неуверенно и немного стыдливо объяснили ей свое решение, словно считали, что это для нее важно: артрит причиняет все больше неприятностей тете, они мечтают о солнце, дядя Нед — их единственный близкий родственник, и никто из них не становится моложе. План, который они мучительно шепотом обсуждали месяцами, за закрытой дверью, состоял в том, чтобы полгода провести на Сент-Килде, а потом, если им понравится в Австралии, подать документы на эмиграцию. Дом на Алма-Террас будет продан, чтобы оплатить перелет. Он уже выставлен на продажу. Но они позаботились и о ней. Когда они сообщили, что́ сделали для нее, ей пришлось низко склониться над тарелкой, чтобы не выдать своего восторга. Миссис Морган, жившая через три дома от них, согласилась взять ее квартиранткой, если она не возражает против того, чтобы поселиться в маленькой комнате, окнами выходящей на кладбище. В приливе бурной радости она не услышала того, что добавила тетя. Все знали, как миссис Морган относится к кошкам; Блэки придется усыпить.

Она должна была переехать на Алма-Террас, 43, в тот день, когда дядя и тетя вылетали из аэропорта Хитроу. Два чемодана, вместившие все, чем она владела в этом мире, были уже упакованы. В сумку она аккуратно сложила немногочисленные официальные подтверждения своего существования: свидетельство о рождении, медицинскую карту и книжку почтового сберегательного банка, где у нее на счету скопилось сто три усердно сэкономленных фунта на памятник отцу. Со следующего дня она собиралась начать поиски. Но сначала повезла Блэки в ветеринарную клинику на усыпление. Она посадила его в коробку и, поставив ее у ног, терпеливо ждала в приемной. Кот не издавал ни звука, и такое смирение тронуло ее, впервые вызвав прилив жалости и нежности. Но она ничего не могла сделать, чтобы спасти его. И они оба это понимали. Казалось, Блэки всегда знал, о чем она думает, что было в прошлом и что ждет в будущем. У них было нечто, объединявшее их, какое-то знание, какое-то общее переживание, которого она не помнила, а он не мог ей о нем рассказать. После того как его усыпят, даже эта тоненькая ниточка, связывающая ее с первыми десятью годами жизни, оборвется.

Когда очередь дошла до нее, она сказала:

— Я хочу усыпить его.

Ветеринар провел сильными умелыми руками по гладкому меху:

— Вы уверены? Он вполне здоров. Стар, конечно, но находится в удивительно хорошей форме.

— Уверена. Я хочу усыпить его.

Оставив кота, она молча ушла, не обернувшись. Ей казалось, что она будет рада освободиться от необходимости делать вид, будто любит его, от этих укоризненных глаз-щелочек. Но, возвращаясь на Алма-Террас, поймала себя на том, что плачет: слезы, непрошеные и неудержимые, градом катились по лицу.

Взять отпуск на неделю не составило труда: она скопила достаточно отгулов, а ее работа никогда не вызывала нареканий. Она подсчитала, сколько денег ей потребуется на поезд, автобус и недельное проживание в скромных гостиницах. Все было у нее распланировано на годы вперед. Она начнет поиски с адреса, указанного в ее свидетельстве о рождении — Крэнстон Хаус, Кридон, Ноттингем, — с дома, где она появилась на свет. Нынешние хозяева, возможно, вспомнят отца и ее. Если нет, вероятно, найдутся соседи или деревенские старожилы, которые еще не забыли, как умер ее отец и где он похоронен. Если и это не поможет, она попробует найти местных служителей похоронных бюро. В конце концов, прошло ведь всего десять лет. Должны же где-то в Ноттингеме храниться записи о погребениях. Она сообщила миссис Морган, что взяла отпуск на неделю, чтобы посетить старый отцовский дом, собрала дорожную сумку и на следующее утро села на самый ранний поезд до Ноттингема.

Первые признаки волнения и неуверенности возникли у нее в автобусе по дороге из Ноттингема в Кридон. До того она была спокойна, не волновалась, словно это давно запланированное путешествие было таким же естественным и неотвратимым, как ежедневное присутствие на работе, — неизбежное паломничество, предначертанное ей с того момента, когда она босоногой девочкой в белой ночной рубашке отдернула занавеску и увидела свое царство, расстилавшееся внизу под окном. Но теперь ее настроение переменилось. По мере того как автобус пробирался через предместья, она все больше ерзала на сиденье — словно тревога в душе вызывала физическое неудобство. Она ожидала увидеть зеленый сельский пейзаж, ухоженные маленькие церквушки, деревенские погосты, окруженные тисами. В выходные дни она посещала кладбища и любила их почти так же, как то, какое считала своим. Конечно же, отец должен был лежать именно на таком, освященном, оглашаемом птичьим пением. Но в последние десять лет Ноттингем разросся вширь, и Кридон представлял собой теперь лишь деревню, отделенную от большого города полосой новых домов, заправочных станций и выставляющихся напоказ магазинов. Все было незнакомо, однако она знала, что уже ездила по этой дороге прежде, испытывая волнение и душевную муку. Через полчаса автобус остановился на автостанции Кридона, и она сразу поняла, где находится. Паб «Дог и Уисл» по-прежнему стоял на краю пыльной замусоренной деревни, а перед ним все так же зеленел навес для автобусов. Стоило ей увидеть граффити на стенах, как память мгновенно вернулась к ней, словно она ничего и не забывала. Здесь папа высаживал ее по воскресеньям, когда она наносила еженедельный визит бабушке. Тут встречал ее престарелый бабушкин повар. Здесь она оглядывалась, чтобы в последний раз помахать рукой папе, который терпеливо ждал обратного автобуса. Сюда ее приводили в половине седьмого, когда он приезжал, чтобы забрать ее. Дом, где жила бабушка, назывался Крэнстон Хаус. В нем она родилась, но не считала его своим домом.

Ей не было нужды спрашивать дорогу, а когда пять минут спустя она стояла перед домом, — читать фамилию, написанную на обшарпанных воротах с висячим замком. Это было квадратное строение из темного кирпича, возвышавшееся в своем неуместном и фальшивом величии в конце деревенского переулка. Дом оказался меньше, чем она помнила, однако наводил страх. Как она могла забыть эти фронтоны с витиеватыми украшениями, высокую крутую крышу, скрытные эркеры, единственную грозную башню на восточном углу? К воротам проволокой была прикручена дощечка с объявлением агента по продаже недвижимости; сам дом пустовал. Краска на парадной двери облупилась, трава на лужайке чрезмерно разрослась, ветви на кустах рододендронов были обломаны, а гравиевая дорожка забита сорняками. Здесь не было никого, кто мог бы указать ей могилу отца. Но она знала, что должна войти, заставить себя еще раз шагнуть в эту пугающую дверь. Дом знал нечто, что было известно Блэки, и должен был рассказать это ей. Необходимо было найти агентство недвижимости и получить разрешение осмотреть дом.

Она пропустила обратный автобус, а следующий отправлялся до Ноттингема только в начале четвертого. Хоть она ничего не ела с самого раннего утра, чувство голода притупила нервозность. Однако она понимала, что день обещает быть долгим и поесть нужно. Завернув в кафе, она заказала тост с сыром и чашку кофе, потратив несколько минут, чтобы заглотить все это. Кофе был горячим и почти безвкусным, но когда первый глоток обжег горло, она поняла, как он необходим.

Девушка за кассой указала ей дорогу к агентству недвижимости, оно находилось в десяти минутах ходьбы от кафе. Там ее принял молодой человек в костюме в тонкую полоску. Наметанным взглядом окинув ее старое синее твидовое пальто, дешевый портплед и сумку из заменителя кожи, он сразу зачислил ее по собственной классификации в разряд клиентов, от которых ждать нечего. Особого внимания такое не заслуживает. Однако показал ей все спецификации, и любопытство его возросло, когда она, лишь мельком взглянув на бумаги, сложила их и сунула в сумку. На ее желание осмотреть дом сегодня же он ответил согласием — вежливо, но, как она и ожидала, без энтузиазма. Дом пустовал. Ее следовало сопроводить. А в ее унылой респектабельности не было ничего, что заставило бы агента предположить в ней вероятного покупателя. И когда он, извинившись, ненадолго отлучился, чтобы проконсультироваться с коллегой, а потом вернулся и сообщил, что сейчас же отвезет ее в Кридон, она тоже догадалась почему. Работы в агентстве было немного, и уже пришло время кому-нибудь наведаться в дом и проверить, как там и что.

По дороге они не произнесли ни слова. Когда добрались до Кридона и он свернул на аллею, ведущую к дому, ощущение, возникшее у нее при первом посещении, вернулось, только теперь оно было сильнее и глубже. Сейчас это было больше, чем просто воспоминание о былом несчастье. Это были ожившие вновь детские страдание и страх, усиленные жуткими предчувствиями. Агент припарковал свой «Моррис» на поросшей травой обочине, она подняла голову, взглянула на слепые окна, и ее охватил страх настолько сильный, что она не могла ни двинуться, ни что-либо сказать. Она отдавала себе отчет в том, что мужчина держит для нее дверцу машины открытой, ощущала его пивное дыхание, в неприятной близости от себя видела его лицо, выражавшее мученическое терпение. Ей хотелось сказать, что она передумала, дом ей совершенно не подходит, нет смысла смотреть его, и она подождет агента в автомобиле. Но под презрительным взглядом заставила себя подняться с теплого сиденья и вылезти из салона. Она молча ждала, пока он отпирал висячий замок и распахивал ворота.

Вместе они добрались до парадной двери между неухоженных газонов и разросшихся кустов рододендрона. И вдруг шаркающий звук шагов по гравию рядом с ней изменился: теперь она шла со своим отцом, как в детстве. Стоило ей протянуть руку — и она почувствует, как его пальцы сжимают ее ладошку. Агент рассказывал что-то о доме, но она не слышала, и его лишенная для нее смысла болтовня стала отдаляться, а вместо нее зазвучал другой голос, голос ее отца — впервые за десять лет:

— Солнышко, это не навсегда. Только пока найду работу. Я буду каждое воскресенье забирать тебя и водить обедать. А потом мы станем гулять, вдвоем. Бабушка обещала. И я куплю тебе котенка. Уверен, бабушка не станет возражать, когда увидит его. Черного котенка. Ты же всегда хотела такого. Как мы его назовем? Малыш Блэки? Он будет напоминать тебе обо мне. А когда найду работу, я сниму маленький домик, и мы снова будем вместе. Я буду заботиться о тебе, моя крошка. Мы будем заботиться друг о друге.

Она не смела поднять голову, чтобы не увидеть обращенных к ней глаз, полных отчаянной мольбы, не усугубить ему горечь расставания, не выказать презрения. Она уже сознавала, что должна помочь ему, сказать, что все понимает, не возражает против того, чтобы пожить у бабушки месяц-другой. Но на такую взрослую реакцию она не была еще способна. Она помнит слезы, как отчаянно цеплялась за куртку отца, помнит старика — бабушкиного повара с плотно сжатыми губами, он отрывает ее от папы и несет наверх, в кровать. И последнее воспоминание: из окна комнаты, расположенной над крыльцом, она смотрит на отца, на его ссутулившуюся, словно побитую фигуру, бредущую по дорожке к автобусной остановке.

Когда они дошли до входной двери, она подняла голову. Окно было на месте. Конечно, куда ж ему деться? Она знала каждую комнату в этом темном доме.

Сад купался в мягком октябрьском солнечном свете, однако холл обдал их холодом и мраком. Громоздкая лестница из красного дерева вела из этого мрака в черноту, нависавшую над ними, как плотная масса. Агент стал шарить по стене в поисках выключателя, но она не стала ждать. Безошибочно нащупала круглую дверную ручку, которую когда-то ее детские пальцы не могли даже обхватить и шагнула в гостиную. Комната пахла по-другому. Там ощущался аромат фиалок, перебиваемый запахом мебельной полироли. Воздух был холодным и отдавал плесенью. Стоя в темноте, она дрожала, но была совершенно спокойна. Ей казалось, будто она перешагнула барьер страха, как, наверное, жертва пыток преодолевает в какой-то момент барьер боли и для нее наступает своего рода покой. Она почувствовала, как агент задел ее плечом, направляясь к окну, где раздвинул тяжелые шторы.

— Предыдущие владельцы оставили половину мебели, — сказал он. — Так лучше. Если дом выглядит обжитым, больше вероятность привлечь покупателя.

— А кто-нибудь проявил заинтересованность?

— Пока нет. Это дом не на всякий вкус. Великоват для современной семьи. И потом убийство… Оно случилось здесь десять лет назад, но слухи еще не затихли. С тех пор дом четыре раза переходил из рук в руки, однако ни один из владельцев в нем долго не задержался. А это сбивает цену. Разве память об убийстве замнешь?

Голос его звучал беспечно, но он не сводил взгляда с ее лица. Приблизившись к пустому камину, агент провел рукой по каминной полке, следя за клиенткой, которая двигалась по комнате словно в трансе. Она будто со стороны услышала собственный голос:

— Какое убийство?

— Шестидесятичетырехлетняя женщина. Забита до смерти своим зятем. Старик-повар вошел через кухню и застал его с кочергой в руке. Вы только подумайте! Это могла быть такая же кочерга, как эти. — Он кивнул на медные каминные инструменты, прислоненные к решетке. — Все произошло на том месте, где вы сейчас стоите. Дама сидела в этом самом кресле.

Голосом, таким грубым и хриплым, что сама не узнала его, она произнесла:

— Это не то кресло. То было больше. У того расшитые сиденье и спинка, подлокотники по краю обвязаны кружевами, а ножки — в форме львиных лап.

Его взгляд сделался пристальным, потом он сдержанно засмеялся. В глазах мелькнуло недоумение, сменившееся вскоре чем-то другим. Возможно, презрением.

— Значит, вы все знаете. Вы одна из них?

— Из кого — из них?

— Вы на самом деле не ищете дом. Во всяком случае, дом таких размеров едва ли можете себе позволить. Вы просто хотели пощекотать себе нервы, увидеть, где это случилось. В эту игру кто только не играет, и обычно я распознаю таких, как вы. Могу поведать вам все кровавые подробности, которые вас интересуют. Впрочем, крови было не так уж много. Череп он ей разбил, но кровотечение оказалось в основном внутренним. Говорят, лишь тонкая струйка стекала по лбу и капала ей на руки.

Речь его лилась так плавно, что она поняла: все это он рассказывал уже не раз, ему нравится это сообщать, картинкой подобного ужаса будоража своих клиентов и тем самым развеивая скуку собственного дня. Как ей хотелось, чтобы не было так холодно. Если бы она могла снова согреться, ее голос перестал бы звучать так странно.

— А кот? Расскажите мне про кота, — попросила она, почти не размыкая пересохших губ.

— О, вот это был настоящий ужас! Кот сидел у нее на коленях и лакал ее кровь. Но вы, похоже, и сами все знаете. Уже слышали?

— Да, — солгала она, — слышала.

Но она не только слышала. Она знала. Видела. Она находилась там.

А вскоре очертания кресла, стоявшего перед ней, изменились. Перед ее взором возникло нечто аморфное, черное, постепенно обретавшее форму и телесность. Бабка сидела в кресле, приземистая, как жаба, в черном платье для воскресных утренних служб, в перчатках и шляпе, с молитвенником на коленях. Она снова заметила капельку мокроты в уголке ее рта, разорванную ниточку вены на крыле острого носа. Бабушка ждала внучку, чтобы окинуть ее своим вечно недовольным взглядом перед походом в церковь. Она была ведьмой. Ведьмой, ненавидевшей ее и папу, ведьмой, говорившей, что он — бесполезный и безмозглый человек, годный лишь на то, чтобы стать убийцей ее дочери. Ведьмой, грозившей усыпить Блэки за то, что он подрал когтями кресло, и за то, что подарил его отец девочки. Ведьмой, намеревавшейся отнять ее у папы навсегда. А потом она увидела кое-что еще. Кочергу, совершенно такую, какой она ей запомнилась: длинный полированный медный шомпол с тяжелым набалдашником.

Она схватила ее так же, как сделала это тогда, и с пронзительным криком ненависти и ужаса обрушила на бабушкину голову. Она била снова и снова, слыша, как медь глухо ударяется о лопающуюся кожу кресла, один оглушительный удар за другим. И продолжала кричать. Комната звенела от ужаса. Но только после того как прошел этот припадок безумия и прекратился чудовищный шум, она по боли в горле сообразила, что кричала сама.

Она стояла, дрожа, задыхаясь, пот выступил у нее на лбу, и она чувствовала, как жгучие капли скатываются в глаза. Подняв голову, увидела уставившиеся на нее расширенные от ужаса глаза агента. Бормоча какие-то ругательства, он побежал к двери. И тут кочерга выскользнула из ее вспотевших рук и мягко ударилась о ковер.

Он оказался прав: крови почти не было. Только нелепая шляпа съехала вперед и нависла над мертвым лицом. Но присмотревшись, она увидела вялую темно-красную струйку, тянувшуюся из-под нее, зигзагами стекавшую по лбу, по морщинам на щеках, а потом монотонно капавшую на затянутые в перчатки руки. А вскоре услышала тихое мяуканье. Черный меховой шар выполз из-под кресла, и призрак Блэки с бешеным взглядом небесно-голубых глаз мягко прыгнул — так же, как десять лет назад, — на неподвижные колени. Она взглянула на свои руки. Где же перчатки? Белые перчатки, которые ведьма требовала надевать каждый раз, когда они шли в церковь. Эти руки, уже не руки девятилетней девочки, были без перчаток. Не было ничего, кроме лопнувшей кожи кресла с торчащим из прорехи пучком конского волоса и едва уловимого аромата увядших фиалок в спокойном воздухе.

Она вышла через парадную дверь, не закрыв ее за собой, как и в тот раз. Двинулась так же, как тогда, в перчатках, без единого пятнышка на одежде, по гравиевой дорожке между кустами рододендрона, потом через чугунные кованые ворота и направилась по улице, ведущей в церковь. Начали звонить в колокола: она явилась вовремя. Вдали она заметила отца, перебиравшегося через перелаз между заливным лугом и аллеей. Значит, он вышел рано, после завтрака, и пешком добрался до Кридона. Зачем так рано? Наверное, этот долгий пеший путь был нужен ему, чтобы обдумать и принять какое-то решение? А может, это была жалкая попытка умилостивить ведьму, явившись на церковную службу? Или — о, благословенная мысль! — он пришел, чтобы забрать ее, проследить за тем, чтобы к окончанию службы немногочисленные пожитки дочери были тщательно уложены? Да, именно такие мысли проносились в то время у нее в голове. Теперь она вспомнила фонтан надежды, который превратился в паводок восхитительной уверенности. Когда она вернется домой, все уже будет готово. Они встанут рядом и сообщат ведьме, что уходят, они двое и Блэки, и она больше никогда не увидит их. В конце пути она обернулась в последний раз: дорогой ее сердцу призрак пересек аллею и направлялся к роковой открытой двери.

Дальше картина утрачивала четкость. Она ничего не могла вспомнить о службе, кроме сходящихся и расходящихся как в калейдоскопе красных и синих фрагментов, слившихся в витражное окно: добрый пастырь, прижимающий к груди ягненка. А потом? Незнакомые люди, ожидавшие на крыльце, могила, озабоченные лица, перешептывания, косые взгляды, женщина в какой-то официальной форме, служебный автомобиль… И больше ничего. Память была пуста. Но теперь наконец она знала, где похоронен ее отец. И понимала, почему никогда не сможет навестить его могилу, совершить благочестивое паломничество туда, где он лежит из-за нее, в то скорбное место, куда она его отправила. Для тех, кто покоится в негашеной извести за тюремной стеной, нет ни цветов, ни обелисков, ни трогательных надписей, выбитых на мраморе. И тут, непрошено, возникло последнее воспоминание. Она снова увидела открытую дверь церкви, цепочку прихожан, тянущуюся внутрь, удивленные лица, обращенные к ней, когда она одна вошла в притвор храма и услышала высокий детский голос, который больше чем что бы то ни было иное помог набросить пеньковую веревку на шею человеку с мешком на голове:

— Бабушка? Она неважно себя чувствует и велела, чтобы я шла одна. Нет, ничего страшного. Она в порядке. С ней папа.

Йо-йо[3]

Я наткнулся на йо-йо накануне Рождества, как на давным-давно забытые реликты прошлого, когда разбирал какие-то завалявшиеся бумаги, которые замусоривали мою стариковскую жизнь. То был семьдесят третий день моего рождения, и, полагаю, на меня напал приступ memento mori[4]. Большинство своих дел я привел в порядок еще несколько лет назад, но всегда где-нибудь остается уголок, до которого не дошли руки. Мой находился в коробке с шестью старыми папками, хранившейся на верхней полке гардероба в редко использовавшейся гостевой спальне, куда я убрал ее когда-то. С глаз долой — из сердца вон. Но сейчас, по какой-то неведомой причине, эти папки всплыли в памяти с раздражающей настойчивостью. Их содержимое следовало рассортировать и какие-то бумаги архивировать, а что-то уничтожить. Генри и Маргарет, мои сын и невестка, ожидают, что я — самый педантичный из всех отцов на свете — избавлю их после смерти даже от этой ничтожной обузы. Других дел у меня не осталось. Упаковав чемодан, я ждал, когда Маргарет приедет на машине, чтобы забрать меня на семейное Рождество, которому я предпочел бы тихий вечер в одиночестве, в своей квартире в Темпле. Забрать меня. Вот во что тебя с легкостью превращают в семьдесят три года — в предмет, не то что бы ценный, но довольно хрупкий, требующий бережного обращения, который следует осторожно забрать и так же осторожно вернуть на место. Как всегда, я приготовился заранее. У меня оставалось еще два часа, чтобы разобрать коробку, прежде чем за мной приедут.

Папки, распухшие, одна с оторванной обложкой, были связаны тонкой бечевкой. Развязав ее и открыв первую папку, я ощутил полузабытый, вызывающий ностальгию запах старых бумаг. Перенес коробку на кровать, сел и принялся перелистывать разрозненные тетради, сохранившиеся со времен, когда я учился в средней школе. Давнишние школьные доклады — в одних на полях желтели какие-то чернильные пометки, другие были чисты, словно написаны только вчера, — письма от родителей в старых, ломких от старости конвертах (иностранные марки были отклеены, чтобы отдать их друзьям-филателистам), пара тетрадей с моими сочинениями, удостоившимися высших отметок, — их я, видимо, хранил, желая похвастать перед семьей в ее очередной приезд. Под одной тетрадью я обнаружил йо-йо. Он был таким, каким я его помнил, ярко-красным, блестящим, твердым на ощупь и желанным. На свободном конце прикрепленной к его оси нитки имелась петелька, чтобы надевать на палец во время игры. Моя ладонь сомкнулась вокруг гладкого дерева. Йо-йо точно улегся в нее. Он оказался холодным, даже для моей руки, а мои руки теперь редко бывали теплыми. И с этим прикосновением потоком хлынули воспоминания. Выражение избитое, но верное: они нахлынули на меня, как приливная волна, которая, откатываясь, утащила меня на шестьдесят лет назад, в этот же день, 23 декабря 1936 года. День убийства.

Я учился в частной средней школе в Суррее и, как обычно, должен был провести Рождество у своей вдовой бабушки, в ее небольшом поместье в западном Дорсете. Поездка туда на поезде была утомительной, с двумя пересадками, и там, где она жила, вокзала не было, поэтому обычно бабушка присылала за мной свою машину с водителем. Но в тот год все оказалось по-другому. Директор позвал меня к себе в кабинет и объяснил ситуацию:

— Сегодня утром мне позвонили от твоей бабушки, леди Чарлкорт. Судя по всему, ее шофер заболел инфлюэнцией и не сможет встретить тебя. Я распорядился, чтобы Сондерс отвез тебя в Дорсет на моей персональной машине. До обеда он будет мне нужен, так что вы приедете на место позднее, чем обычно. Леди Чарлкорт любезно предложила ему переночевать в ее доме. С тобой поедет мистер Майклмасс. Леди Чарлкорт пригласила его провести Рождество в ее поместье, но, разумеется, обо всем этом она тебе уже написала.

Бабушка ничего мне не написала, но я промолчал. Она не любила детей и скорее терпела меня из родственного долга — в конце концов, как и ее единственный сын, я был законным наследником, — нежели испытывала ко мне привязанность. Каждое Рождество бабушка добросовестно заботилась о том, чтобы я был доволен — в разумных пределах, — и чтобы со мной не случилось никакой беды. В доме было достаточно игрушек, соответствующих моему возрасту и полу, купленных ее водителем по списку, составленному моей матерью, но — никакого смеха, общения со сверстниками, рождественских украшений и душевного тепла. Я подозревал, что она предпочла бы провести Рождество в одиночестве, а не с надоедливым, непоседливым и недовольным ребенком. Я не виню бабушку. Теперь, достигнув ее возраста, чувствую то же самое.

Однако, закрыв дверь директорского кабинета, я ощутил тяжесть на сердце от обиды и раздражения. Неужели она вообще ничего не знает обо мне и моей школе? Не понимает, что каникулы были бы достаточно унылыми и без пристального взгляда и острого языка Майка-зануды? Он был самым непопулярным учителем в школе — педантичным, сверхстрогим и склонным к язвительному сарказму, который мальчишки переносили гораздо хуже, чем крик и брань. Теперь я понимаю, что он был блестящим учителем. Именно Майку-зануде я в наибольшей мере обязан знаниями, полученными в той закрытой привилегированной школе и позволившими мне продолжить образование. Вероятно, именно это, а также то, что они учились вместе с моим отцом в Бейллиоле[5], подвигло мою бабку пригласить его. Или отец написал ей и попросил это сделать. То, что мистер Майклмасс принял приглашение, удивило меня меньше. Домашние удобства и отличная еда были желанной переменой по сравнению со спартанскими условиями жизни и казенной стряпней в школе.

Поездка оказалась тоскливой, как я и предполагал. Вместо того чтобы сидеть на переднем пассажирском сиденье рядом со стариком Хастингсом, который всю дорогу развлекал бы меня рассказами о папином детстве, я был заперт на заднем вместе с молчавшим мистером Майклмассом. Стеклянную перегородку между нами и водителем подняли, и единственным, что я мог видеть, были его руки в перчатках на руле и затылок под жесткой форменной фуражкой, которую Сондерс был обязан надевать по настоянию директора, когда выступал в роли шофера.

На самом деле Сондерс не был водителем, но в обязанности входило возить директора, когда соображения престижа требовали демонстрации этого атрибута его статуса. В остальное время Сондерс следил за состоянием спортивных площадок и выполнял всякую случайную работу. Его жена, хрупкая женщина с кротким лицом, моложавая, заведовала хозяйством в одном из трех спальных корпусов. Сын Тимми учился в нашей школе. Лишь гораздо позднее я в полной мере осознал смысл этой странной договоренности. По слухам, Сондерс был из тех родителей, кого называют «выдающимися личностями». Я не знал, какое несчастье занесло его в нашу школу и заставило заняться такой работой. Скорее всего директор нанял Сондерса и его жену за ничтожное жалованье, предложив им взамен жилье и бесплатное обучение их сына в школе. Но если для Сондерса это и было унизительно, он никогда не выказывал своих чувств, поэтому мы, школьники, ничего не подозревали. Мы привыкли видеть этого высокого мужчину с очень светлой кожей и темными волосами ухаживающим за спортивными газонами, а в свободное время играющим со своим красным йо-йо. В тридцатые годы это была очень модная игрушка, и Сондерс демонстрировал эффектные трюки, которые мы, мальчишки, безуспешно пытались повторить со своими собственными йо-йо.

Тимми был низкорослым, слабым и нервным ребенком. Обычно он сидел на задней парте, и никто не обращал на него внимания. Один наш одноклассник, более отвязный, чем остальные, однажды сказал: «Не понимаю, почему мы должны терпеть это ничтожество в своем классе. Не за это мой отец платит такие деньги». Но большинству из нас было безразлично, а присутствие Тимми на уроках Майка-зануды мы даже ценили, поскольку он принимал на себя весь яд учительского сарказма. Вряд ли жестокость мистера Майклмасса являлась следствием снобизма, скорее всего ему в голову не приходило, что он ведет себя неподобающе. Просто он не мог смириться с тем, что приходится растрачивать педагогический талант на такого пассивного и невежественного ребенка.

Но не это занимало мои мысли во время поездки. Забившись в угол заднего сиденья, как можно дальше от мистера Майклмасса, я предался своим обидам и горестям. Мой спутник предпочитал путешествовать в темноте и в молчании, поэтому света мы не включали. Но у меня с собой была книга в бумажной обложке и тоненький фонарик, и я спросил, не будет ли его беспокоить свет, если я почитаю. Он ответил: «Конечно, читай на здоровье» и снова спрятал лицо в воротник тяжелого твидового пальто.

Я достал «Остров сокровищ» и постарался сфокусировать зрение на маленькой движущейся лужице света. Шел час за часом. Мы проезжали через маленькие городки и деревни; было отдохновением от скуки, выглянув в окно, полюбоваться ярко освещенными улицами, кричаще разукрашенными витринами магазинов и потоком запоздалых озабоченных покупателей. В одной деревушке маленькая группа людей, бренча своими ящичками для пожертвований, распевала рождественские гимны в сопровождении духового оркестрика. Эти звуки преследовали нас даже после того, как ярко освещенный островок остался позади. Казалось, мы движемся сквозь непроглядную вечность. Разумеется, дорога была мне знакома, но Хастингс обычно заезжал за мной 23 декабря утром, поэтому бо́льшую часть пути мы преодолевали при дневном свете. Теперь же, когда я сидел рядом с молчаливой фигурой в потемках автомобильного салона, а мрак снаружи давил на окна словно тяжелое одеяло, путешествие представлялось мне нескончаемым. Вскоре я почувствовал, что мы поднимаемся, и расслышал вдали ритмичное биение моря. Наверное, мы выбрались на прибрежную дорогу. Значит, теперь недолго. Я посветил фонариком на циферблат наручных часов. Половина шестого. До поместья оставалось менее часа езды.

И тут Сондерс, сбросив скорость, мягко съехал на поросшую травой обочину, опустил внутреннее стекло и произнес:

— Простите, сэр. Мне нужно выйти. Зов природы.

Услышав этот эвфемизм, я едва не прыснул со смеху. Мистер Майклмасс, немного поколебавшись, сказал:

— В таком случае нам всем следует выйти.

Сондерс обошел машину и церемонно открыл заднюю дверцу. Мы ступили на смерзшуюся комками траву и погрузились в черноту и снежную метель. Звуки моря, казавшиеся в салоне отдаленным мурлыканьем, превратились в оглушительный грохот. Вначале я ощущал лишь снежные хлопья, липнувшие к щекам и тут же таявшие, присутствие двух темных фигур рядом, непроглядную черноту ночи и острый соленый привкус моря. Когда глаза немного привыкли к темноте, различил слева очертания огромной скалы.

— Иди за эту скалу, парень, — велел мистер Майклмасс. — Только недолго там. И не отклоняйся в сторону.

Я приблизился к скале, но заходить за нее не стал; фигуры моих спутников исчезли из виду: мистер Майклмасс отправился дальше вперед, Сондерс — за ним. Через минуту, отвернувшись от скалы, я уже ничего не увидел, ни машины, ни своих спутников. Благоразумнее всего было ждать, пока кто-нибудь из них двоих вернется. Я глубоко засунул руки в карманы и, почти машинально достав и включив фонарик, стал водить лучом по нависавшему над морем утесу. Луч был узким, но ярким, и в нем на мгновение, как вспышку, я увидел момент убийства.

Мистер Майклмасс неподвижно стоял ярдах в тридцати от меня на краю утеса — темный силуэт на фоне более светлого неба. Сондерс, наверное, бесшумно подкрался сзади по тонкому снежному покрову. И в ту долю секунды, когда обе темные фигуры попали в луч моего фонарика, я увидел, как Сондерс, вытянув руки вперед, сделал резкий выпад, и почти физически ощутил силу рокового толчка. Без единого звука мистер Майклмасс исчез из поля зрения. Только что было две призрачных фигуры — и вот уже осталась одна.

Сондерс сообразил, что я все видел, как он мог этого не понять? Луч света не успел остановить его, но когда Сондерс обернулся, его лицо стало отчетливо видно. Теперь нас осталось только двое. Странно, но я не испытывал страха. Мое состояние можно было определить как потрясение. Мы двинулись навстречу друг другу, и я сказал:

— Вы столкнули его. Убили.

— Я сделал это ради своего мальчика, — произнес он. — Я сделал это ради Тимми. Выбора не оставалось: или он — или мой мальчик.

Минуту я стоял, молча уставившись на него и снова чувствуя на лице мягкое текучее прикосновение моментально тающих снежных хлопьев. Опустив фонарь, обратил внимание, что две цепочки следов уже превратились в едва заметные примятости на снегу. Скоро они и вовсе исчезнут под белым снежным покровом. Потом, ни слова не говоря, я повернулся, и мы вместе с Сондерсом направились обратно к машине, словно ничего не произошло, будто третий из нас тоже шел рядом. Помнится — хотя это может быть и игрой воображения, — что в какой-то момент Сондерс оступился, и я протянул руку, чтобы поддержать его. Когда мы добрались до автомобиля, он спросил подавленно и безо всякой надежды:

— Что ты собираешься делать?

— Ничего. А что я должен делать? Он поскользнулся и упал со скалы. Нас там не было. Ни вы, ни я ничего не видели. Вы постоянно находились со мной. Мы вместе стояли у той скалы. Вы не отлучались ни на секунду.

Он помолчал, а когда заговорил, мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова.

— Я давно это задумал, прости, Господи. Я это планировал, но так распорядилась судьба. Чему быть, того не миновать.

В тот момент слова мало значили для меня, но, повзрослев, я понял, что он имел в виду. То был единственный способ — вероятно, правильный — снять с себя ответственность. Тот толчок не был импульсивным, совершенным в состоянии аффекта. Сондерс планировал его, выбрал место, время и точно знал, что́ собирался сделать. Но очень многое от него не зависело. Он не мог быть уверен, что мистер Майклмасс захочет выйти из машины или что он так удобно встанет на самом краю скалы. Он не мог предполагать, что темнота окажется такой непроглядной и я буду находиться достаточно далеко. А одно обстоятельство сработало непосредственно против него: Сондерс не знал про мой фонарик. Если бы первая попытка не удалась, предпринял ли бы он вторую? Это был один из многих вопросов, которые я никогда ему так и не задал.

Выпрямившись, Сондерс принял почтительную позу выполняющего свои обязанности шофера и открыл мне заднюю дверцу. Забравшись в машину, я произнес:

— Мы должны добраться до первого полицейского участка и сообщить о случившемся. Объяснять буду я. Наверное, лучше сказать, что остановить автомобиль попросил мистер Майклмасс, а не вы.

Сейчас, оглядываясь назад, я с отвращением думаю о своем ребяческом высокомерии. Я говорил приказным тоном, но если Сондерса это и раздражало, он не подал виду. И он предоставил говорить мне, лишь спокойно подтвердив мои слова. Первый раз я изложил свою историю в полицейском участке маленького дорсетского городка, до которого мы доехали через четверть часа. Память всегда эпизодична, бессвязна. Какой-нибудь толчок — предмет, ощущение — и на мысленном экране, словно цветной диапозитив, возникает яркая, неподвижная картинка, вдруг осветившийся миг, застывший между двумя длинными отрезками темной пустоты.

В полицейском участке помню высоко висевшую лампу, свет которой выхватывает из мрака бьющиеся об оконное стекло, словно мотыльки, и умирающие на нем снежные хлопья; огромный угольный камин в маленьком кабинете, пропахшем полиролью и кофе; сержанта, огромного, невозмутимого, записывающего подробности; тяжелые непромокаемые плащи полицейских, покидающих участок, чтобы отправиться на поиски. Я хорошо продумал, что буду говорить.

— Мистер Майклмасс велел Сондерсу остановиться, и мы вышли из машины. Он сказал: «Зов природы». Мы с Сондерсом двинулись налево, к большой скале, а мистер Майклмасс — вперед. Было так темно, что вскоре он исчез из виду. Мы ждали его минут пять, но он не возвращался. Потом я вынул фонарик, мы стали осматривать все вокруг и увидели его следы, ведущие к краю скалы. Их быстро заносило снегом. Мы еще потоптались там, звали мистера Майклмасса, но он так и не появился. Тогда мы поняли, что случилось.

— Вы что-нибудь слышали? — спросил сержант.

Меня так и подмывало ответить: «Мне кажется, я слышал вскрик, но это могла быть птица», однако я подавил искушение. К тому же я не знал, летают ли чайки в темноте. История должна быть простой, и ее следует неукоснительно держаться. Не одного преступника отправил я на пожизненное заключение из-за того, что они игнорировали это правило.

Сержант сказал, что организует поиски, однако шансов в такую ночь отыскать след мистера Майклмасса почти нет. Нужно дождаться рассвета. И добавил:

— А если он упал там, где я предполагаю, на то, чтобы найти тело, уйдет несколько недель.

Сержант записал адрес моей бабушки и школы и отпустил нас.

Остаток пути до поместья я помню плохо — вероятно, память о нем затмили события следующего утра. Сондерс завтракал со слугами, а я с бабушкой в столовой. Мы не успели покончить с тостами и джемом, когда горничная объявила, что прибыл главный констебль полковник Невилл. Бабушка распорядилась проводить его в библиотеку и вышла. Через четверть часа позвали меня.

И вот дальше память моя работает четко и ясно, я помню каждое слово так, словно оно было сказано вчера. Бабушка сидела в кожаном кресле с высокой спинкой перед камином. Его разожгли совсем недавно, и меня поразил холод в комнате. Поленья только начинали потрескивать, и угли пока не разгорелись. Середину библиотеки занимал большой письменный стол, за которым прежде работал мой дед. Сейчас за ним сидел главный констебль, а перед ним, вытянувшись в струнку, как солдат, вызванный к командиру, стоял Сондерс. На столе, прямо перед полковником лежал красный йо-йо.

Когда я вошел, Сондерс быстро обернулся и бросил на меня взгляд. Наши глаза встретились не более чем на три секунды, но в них я уловил смесь страха и мольбы. Впоследствии я много раз наблюдал такой взгляд у подсудимых, ждавших моего приговора, и никогда не мог выдержать его хладнокровно. Сондерсу не было нужды беспокоиться, я уже достаточно вкусил удовольствия от ощущения собственной важности как человека, принимающего решения, и испытал высшее наслаждение держать все под своим контролем, чтобы выдать Сондерса сейчас или когда-либо вообще. Да и как я мог его выдать? Разве не был я теперь его сообщником по преступлению?

Выражение лица полковника Невилла было напряженным. Он сказал:

— Я хочу, чтобы ты внимательно выслушал мои вопросы и ответил на них совершенно честно.

— Чарлкорты не лгут, — заявила бабушка.

— Это я знаю, знаю. — Полковник не сводил с меня взгляда. — Ты узнаешь эту игрушку?

— Думаю, да, сэр, если она та самая.

Бабушка снова вмешалась:

— Она была найдена на краю скалы, с которой упал мистер Майклмасс. Сондерс говорит, что игрушка не его. Она твоя?

Разумеется, ей не следовало вмешиваться, и тогда я не понимал, почему главный констебль позволил ей присутствовать при допросе. Лишь позднее сообразил, что у него не было выхода. Даже в те, менее «детоцентричные» времена, несовершеннолетнего не разрешалось допрашивать в отсутствие взрослых, несущих за него ответственность. Недовольство вмешательством бабушки так быстро промелькнуло по лицу констебля, что я едва заметил его. Однако и не упустил. Я был бдителен, чрезвычайно бдителен по отношению к каждому нюансу и жесту. И я ответил:

— Сондерс говорит правду, сэр. Это не его игрушка. Она моя. Он дал мне ее, когда мы ждали мистера Майклмасса, чтобы ехать к бабушке.

— Дал тебе? Зачем он это сделал? — Голос бабушки прозвучал резко. Я обернулся к ней.

— Он сказал: за то, что я по-доброму отношусь к Тимми. Тимми — сын Сондерса. Мальчики его обижают.

Голос полковника изменился:

— Был ли этот йо-йо у тебя, когда разбился мистер Майклмасс?

Я посмотрел ему в лицо:

— Нет, сэр. Мистер Майклмасс отобрал его у меня во время поездки. Он увидел, что я верчу игрушку в руке, и спросил, как он у меня оказался. Я рассказал, и он забрал его у меня, заявил: «Что бы ни делали другие мальчики, Чарлкорт должен помнить, что ученики не принимают подарков от слуг».

Я бессознательно сымитировал сухую саркастическую интонацию мистера Майклмасса, поэтому якобы его слова прозвучали правдоподобно. Впрочем, мне наверняка поверили бы и без того. А как же? Чарлкорты не лгут.

— А что сделал с йо-йо мистер Майклмасс, когда отобрал у тебя? — поинтересовался полковник.

— Положил в карман пальто, сэр.

Главный констебль откинулся на спинку кресла и посмотрел на бабушку.

— Ну что ж, все вроде бы ясно, — произнес он. — Скорее всего было так: он поправлял что-то в одежде… — Констебль из деликатности сделал паузу, но моя бабушка была железной женщиной, поэтому продолжила за него:

— Абсолютно ясно. Мистер Майклмасс отошел от Сондерса и мальчика и приблизился к краю скалы, не сознавая опасности. Потом снял перчатки, чтобы расстегнуть ширинку, и засунул их в карманы. А когда доставал снова, йо-йо выпал. Снег заглушил звук падения. Затем, потеряв ориентацию в темноте, он шагнул не в ту сторону, поскользнулся и упал.

Полковник Невилл перевел взгляд на Сондерса:

— Это было совсем неподходящее место для остановки, хотя вы не могли этого знать.

Губами, побелевшими так, что их почти не было видно на фоне бледной кожи лица, Сондерс промолвил:

— Мистер Майклмасс попросил меня остановить машину, сэр.

— Конечно, конечно, я понимаю. Вы не могли с ним спорить. Итак, свое заявление вы сделали, больше нет причин задерживать вас здесь. Возвращайтесь в школу и приступайте к своим обязанностям. Вас вызовут для дачи показаний, но это произойдет не скоро. Мы пока не нашли тело. И взбодритесь, приятель. Вашей вины тут нет. А то, что вы сразу не сообщили о том, что подарили мальчику йо-йо, свидетельствует о вашем желании защитить его. Но в этом не было необходимости. Вам следовало рассказать все как было. Сокрытие фактов приводит к неприятностям. Запомните на будущее.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр, — пробормотал Сондерс и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, полковник Невилл поднялся с кресла, шагнул к камину и, слегка раскачиваясь на каблуках, посмотрел вниз, на бабушку. Казалось, они забыли о моем присутствии. Я отошел к двери, но остался стоять возле нее очень тихо.

Главный констебль сказал:

— Я не хотел говорить об этом в присутствии Сондерса, но не думаете ли вы, что мистер Майклмасс мог сам спрыгнуть?

Голос бабушки прозвучал совершенно спокойно:

— Самоубийство? Это приходило мне в голову. Не зря он велел мальчику идти к скале, а сам направился в темноту.

— Естественное желание остаться в такой момент одному, — заметил полковник.

— Наверное. — Она помолчала и продолжила: — Знаете, он ведь потерял жену и ребенка. Вскоре после того как они поженились. Автомобильная катастрофа. Он находился за рулем. От горя так и не оправился. Полагаю, после этого ему все было безразлично, кроме, возможно, его работы. Мой сын говорит, что в Оксфорде Майклмасс был одним из самых блестящих студентов своего выпуска. Ему пророчили выдающуюся академическую карьеру. И чем все закончилось? Тем, что он застрял в средней школе, растрачивая талант на мальчишек. Очевидно, рассматривал это как своего рода наказание.

— У него нет родственников? — спросил полковник.

— Нет, насколько мне известно.

— Конечно, я не стану упоминать на дознании о вероятности самоубийства. Это было бы несправедливо по отношению к его памяти. К тому же нет доказательств. Несчастный случай — гораздо более правдоподобная версия. Для школы это, разумеется, будет потерей. Ученики его любили?

— Вряд ли, — ответила бабушка. — В этом возрасте они все — дикари.

Так и не замеченный ими, я выскользнул за дверь.

В те рождественские каникулы я начал взрослеть. Впервые испытал коварный искус власти, возбуждение от чувства контроля над людьми и событиями, самодовольство от покровительства. И еще один урок я усвоил, его лучше всего сформулировал Генри Джеймс: «Никогда не думай, будто познал чью-то душу до конца». Кто бы мог представить, что мистер Майклмасс когда-то был преданным отцом и любящим мужем? Хочется верить, что это понимание сделало меня лучшим юристом, чем я мог стать без него, более сострадательным судьей, но я в этом не уверен. К тринадцати годам основа личности уже заложена.

Мы с Сондерсом больше не говорили об этом убийстве, даже когда нас обоих через семь недель вызвали для дачи показаний. Вернувшись в школу, мы почти не встречались; в конце концов, я был учеником, он — прислугой. Я разделял снобистские взгляды своей касты. То общее, что нас связывало, было тайной, но не дружбой, не жизнью. Однако порой я видел, как он идет вдоль кромки поля для регби и руки у него дергаются, будто он пытается что-то поймать.

Аукнулось ли нам это? Моралист, полагаю, ожидает, что нас замучили угрызения совести, а новый учитель оказался еще суровее, чем мистер Майклмасс. Ничуть не бывало. Жена директора пользовалась определенным влиянием, и я могу представить, как она сказала: «Он был великолепным учителем, разумеется, но мальчики его недолюбливали. Дорогой, может, тебе стоит найти кого-нибудь более учтивого, и чтобы мы не должны были кормить его во время каникул».

Так у нас появился мистер Уэйнрайт, нервный, неопытный еще учитель. Он нас не мучил, зато мы издевались над ним. В конце концов, мужская средняя школа — это внешний мир в миниатюре. Но Уэйнрайт взял на себя особую заботу о Тимми — вероятно, потому, что тот был единственным в классе, кто не дерзил ему. И благодаря его любви и терпению Тимми расцвел.

А убийство аукнулось по-другому — наверное, кто-то сочтет, что и не аукнулось вовсе. Через три года разразилась война, и Сондерса сразу призвали в армию. Он стал сержантом, получившим больше всего боевых наград, в том числе орден «Крест Виктории», за то, что вытащил из горящего танка троих своих товарищей. Сондерс погиб в битве при Эль-Аламейне, и его имя высечено на школьной мемориальной доске — многозначительное совпадение, знаменующее великий демократизм смерти.

Ну, а йо-йо? Я положил его обратно, между своими школьными докладами, сочинениями и теми родительскими письмами, которые, на мой взгляд, могли заинтересовать сына и внуков. Наткнувшись на него, они, наверное, мимолетно удивятся: какое счастливое воспоминание детства не позволило старику выбросить его?

День рождения

Милдред Мейбрик, сидя на переднем пассажирском сиденье «Даймлера», развернула, насколько позволяло тесное пространство салона, газету и сказала:

— Судя по сообщениям «Таймс», папа празднует свой юбилей в один день с Джулианом Саймонсом. Им обоим исполняется восемьдесят лет. Папе это должно быть приятно. Очень много знаменитостей отмечают сегодня юбилей, но только мистеру Саймонсу столько же лет, сколько папе. Вот так совпадение.

Родни Мейбрик усмехнулся. Ни их отец, ни они не были лично знакомы с известным автором детективов, и он не понимал, почему Милдред считает таким уж счастливым совпадением их общий с отцом день рождения. И еще ему хотелось, чтобы она не читала газету, когда он за рулем. Постоянное шуршание бумаги отвлекало его, а кроме того, что еще опаснее, Милдред размашисто переворачивала страницы, и они заслоняли ему обзор. Родни вздохнул с облегчением, когда она закончила изучать судебную хронику, объявления о рождениях, свадьбах и смертях, кое-как сложила газету — отнюдь не так, как было задумано издателями, — и швырнула ее на заднее сиденье поверх плетеной корзины для пикника. Теперь Милдред была готова сосредоточиться на цели их поездки.

— Я взяла бутылку пуйи-фюиссе и термос с кофе. Если миссис Доггет сразу положит вино в холодильник, оно станет годным для питья еще до нашего отъезда.

Взгляд Родни Мейбрика был прикован к дороге:

— Отец никогда не любил белое вино, разве что шампанское.

— Согласна, но я подумала, что шампанское — это чересчур. Миссис Доггет едва ли понравится, если пробки от шампанского будут летать по всему «Медоусвит-Крофту». Это переполошит других постояльцев.

Ее брат мог бы возразить, что для скромного празднования на троих достаточно одного выстрела пробкой, и это едва ли обеспокоило бы престарелых постояльцев «Медоусвит-Крофта», но он не был расположен к спорам. В том, что касалось отца, они с сестрой были едины. Их союз, наступательный и оборонительный, против этого трудного старика уже более двадцати лет представлял собой братско-сестринское согласие, которое, не будь этого общего сплачивающего раздражителя, им было бы нелегко поддерживать.

— Сегодня мне было особенно сложно освободиться. Пришлось отменить прием многих важных пациентов, создав им существенные неудобства.

Родни Мейбрик работал дерматологом-консультантом, имевшим обширную и в высшей степени доходную практику, не создававшую ему неудобств. Пациенты редко звонили ему по ночам, никогда не умирали у него на руках и, поскольку вылечить их было так же трудно, как залечить до смерти, оставались его пациентами всю жизнь. Милдред могла бы заметить, что ей тоже было весьма нелегко освободиться сегодня. Это означало пропустить заседание комитета по финансовым и общим вопросам окружного совета, который вряд ли придет к разумному решению без нее. А к тому же именно ей пришлось взять на себя заботу о пикнике.

Миссис Доггет, директриса «Медоусвит-Крофта», сообщила по телефону, что общее чаепитие с именинным тортом для постояльцев назначено на четыре часа. Желая уклониться от этого ужасного торжества, Милдред твердо заявила, что они смогут приехать только в обеденное время, привезут с собой еду и посидят либо в комнате отца, либо в саду. И раз уж ей тоже предстоит в этом участвовать, она взяла на себя хлопоты о еде. В корзинке были салаты, копченый лосось, язык, холодный цыпленок, а также фруктовый салат со сливками на десерт. Перечислив эти деликатесы, Милдред добавила:

— Остается надеяться, что он это оценит.

— Поскольку последние сорок лет отец ни одному из нас не демонстрировал признаков того, что ценит наши усилия, вряд ли он начнет теперь, даже под стимулирующим воздействием пуйи-фюиссе и бурных волнений по поводу своего восьмидесятилетия.

— Думаю, отец мог бы возразить, что, отдав нам три миллиона дяди Мортимера, достаточно оценил нас. Вероятно, он даже считает, что проявил щедрость.

— Это не щедрость, — произнес Родни, — а просто благоразумный легальный способ избежать налога на передачу капитала после смерти. В конце концов, деньги-то были семейные. Кстати, сегодня семь лет как он сделал этот дар. Если отец умрет завтра, капитал будет свободен от налога.

Оба подумали о том, что этот день рождения действительно заслуживает празднования. Но Милдред вспомнила неприятность, огорчавшую их в последнее время.

— Он не собирается умирать, и я его не виню. По мне так пусть живет хоть еще лет двадцать. Я только хочу, чтобы отец оставил эту свою навязчивую идею о переезде в «Мейтленд-лодж». За ним прекрасно ухаживают и в «Медоусвит-Крофте». Дом содержат в прекрасном состоянии, и миссис Доггет опытная и знающая женщина. У местных властей прекрасная репутация в части оказания услуг престарелым. Ему повезло, что он там.

Ее брат переключил скорость и аккуратно свернул на местную дорогу, ведущую к дому.

— Если он думает, что мы сможем каждый год находить тридцать пять тысяч фунтов и оплачивать его пребывание в таком месте, как «Мейтленд-лодж», то пора открыть ему глаза на то, что это нелепая идея.

Они с сестрой много раз обсуждали проблему и раньше.

— А все из-за ужасного старика — бригадного генерала, который постоянно навещает отца и расписывает ему, какое это замечательное место, — сказала Милдред. — Кажется, он даже возил его туда на день. А ведь они не такие уж старые друзья. Отец познакомился с ним на поле для гольфа. Бригадир во всех отношениях дурно влияет на него. Не понимаю, почему его отпускают из «Мейтленд-лоджа». Складывается впечатление, что он может в любое время нанимать машину и путешествовать по всей стране. Если он так стар и слаб, что должен жить в доме для престарелых, то почему там не следят за тем, чтобы он в этом доме и пребывал?

И Родни, и Милдред твердо намеревались сделать все, чтобы их отец Огастас остался в «Медоусвит-Крофте». В свои восемьдесят он был не так уж слаб, но неспособность готовить для себя или делать что бы то ни было, что отец считал женской работой, в сочетании с язвительностью, коей не выдерживала ни одна из прошедших через его дом экономок, за исключением тех, что были либо алкоголичками, либо сумасшедшими, либо клептоманками, сделали его переезд в дом престарелых неотвратимым. Однако его детям пришлось приложить много усилий и потратить немало времени, чтобы уговорить отца. Если не он, то они после этого испытали значительное облегчение. Во время своих нечастых посещений они не уставали убеждать его, что ему очень повезло. У него была отдельная комната, где нашлось место для коллекции заключенных в бутылки моделей кораблей, изготовлением которых отец увлекался всю жизнь.

«Медоусвит-Крофт» не располагался рядом с каким бы то ни было лугом, не являлся хозяйством, а сладким разве что посетители, неравнодушные к запаху лимона, могли назвать витающий здесь запах мебельной полироли. Однако дом прекрасно содержался, в нем царила почти воинственная чистота, а еду готовили настолько сбалансированную в соответствии с современными теориями питания людей пожилого возраста, что было бы извращением ожидать, чтобы она была еще и вкусной. Миссис Доггет имела диплом медсестры с государственной регистрацией, однако предпочитала не упоминать свою медицинскую специальность и не носила сестринскую форму. «Медоусвит-Крофт» не являлся лечебницей для ухода за престарелыми, и ее дорогие старики не должны были считать себя инвалидами. Она поощряла физические упражнения, позитивный настрой, осмысленную активность и порой огорчалась, видя, что единственной активностью, к которой испытывали склонность ее постояльцы, был просмотр телепередач в комнате отдыха. Там стулья расставляли вдоль стен и плотно прислоняли к ним, чтобы никто не мог перевернуться через спинку в самых захватывающих сценах сериала «Бержерак» или комедии «Свидание вслепую».

В целом миссис Доггет и ее подопечные хорошо ладили друг с другом, если не считать одного, но важного пункта взаимонепонимания. Миссис Доггет считала, что пожилые люди приезжают в «Медоусвит-Крофт» не для того, чтобы предаваться здесь ленивой праздности, а они не сомневались, что именно для этого. Но когда миссис Доггет заявляла, что любит своих дорогих стариков, и любит искренне, то в ее словах не было ничего, кроме правды. Чтобы любить их наиболее эффективно, она позаботилась о том, чтобы они никогда не выпадали из поля ее зрения.

Поддержанию постоянного наблюдения способствовала сама архитектура дома. Это было одноэтажное строение, буквой U окружавшее внутренний двор с лужайкой посередине, единственным деревом, которое упорно отказывалось разрастаться, и четырьмя симметрично расположенными клумбами, где весной высаживали тюльпаны, летом герани, а осенью георгины. Двор был обустроен прочными деревянными скамейками, чтобы постояльцы летом могли принимать солнечные ванны. На каждой имелась табличка в чью-нибудь память, этакое memento mori, которое могло расстраивать только «пользователей», менее стойких, чем любимые старики миссис Доггет. В конце концов, шестьдесят и более лет XX века им уже удалось прожить.

Не очень-то удобно устраивать пикник, расположившись рядком на жесткой скамейке и не имея стола. Милдред предусмотрительно прихватила большие бумажные салфетки, которые они постелили себе на колени. Она передавала по цепочке тарелки с лососем, языком, раскладывала на них листья салата и помидоры. Остальные скамейки пустовали — постояльцы не были любителями свежего воздуха, — но за участниками пикника следили заинтересованные взгляды, а из окна своего кабинета, выходившего на противоположную сторону двора, миссис Доггет ободряюще махала им рукой. Огастас Мейбрик ел охотно, но молча. Пока не покончили с фруктовым салатом, разговор тянулся пунктирно, но после этого, как и ожидалось, Огастас завел старую песню о своем переезде.

Они выслушали ее молча, потом Родни Мейбрик произнес:

— Прости, папа, но твоя идея неосуществима. Пребывание в «Мейтленд-лодже» стоит тридцать пять тысяч фунтов в год, и цена почти наверняка будет расти. Это вызовет невосполнимую убыль нашего капитала.

— Капитала, которого вам бы не иметь, если бы не я.

— Ты передал Милдред и мне бо́льшую часть наследства дяди Мортимера, и мы, разумеется, очень благодарны тебе. Можем заверить, что деньги не будут потрачены впустую. Ты бы и сам не отдал нам этот капитал, если бы не был уверен в нашей финансовой честности и эффективности.

— Я не видел причины, по которой чертово правительство должно получить мои деньги.

— Именно.

— Но сейчас я не вижу причины, по которой я сам, в свои преклонные годы, не могу получить немного комфорта.

— Папа, тут тебе вполне комфортабельно. Этот сад восхитительный, — заметила Милдред.

— Этот сад — сущий ад.

— Я не сомневаюсь, — продолжил Родни, — что, завещая деньги тебе, дядя Мортимер считал их семейным капиталом, а его следует должным образом инвестировать, преумножить и, в свою очередь, оставить своим детям и внукам.

— Ничего подобного Мортимер не думал. В то последнее Рождество, которое мы все проводили в Пентленде, — то самое, когда он умер, — он сообщил мне, что собирается послать за адвокатом, как только контора откроется после праздников, и изменить завещание.

— Мимолетная причуда. Со стариками такое случается. Но в любом случае возможности осуществить ее ему не представилось.

— Не представилось, — подтвердил отец. — Об этом я позаботился. Именно поэтому я его и убил.

Единственное, что пришло в голову Милдред при подобном заявлении, уточнить: «Что ты сказал, папа?» Однако едва ли уместно было задавать такой вопрос. Отец произнес свои слова громко и внятно. И пока она пыталась придумать что-нибудь более разумное, ее брат тихо промолвил:

— Это нелепо, папа. Ты его убил? Как ты его убил?

— Мышьяком.

К Милдред вернулся дар речи, и она напомнила:

— Дядя Мортимер умер от сердечной болезни, осложненной вирусной пневмонией и гастроэнтеритом.

— Осложненными мышьяком, — усмехнулся отец.

— Где ты взял мышьяк, папа?

Голос Родни звучал подчеркнуто спокойно. В отличие от сестры, сидевшей на краю скамейки прямо, он вальяжно откинулся на спинку и, расслабившись настолько, насколько позволяла твердость дерева, принял позу человека, собирающегося позабавиться старческими фантазиями отца.

— Я взял его у Смоллбоуна, садовника твоего дяди. Он всегда говорил, что для борьбы с одуванчиками нет ничего лучше мышьяка. Узнав об этом, Мортимер сказал, что мышьяк слишком опасен, чтобы держать его в хозяйстве, и велел Смоллбоуну уничтожить яд. Но Смоллбоун оставил немного для себя и хранил в старомодном пузырьке синего стекла, в каких держат яды. Он признался мне, что это дает ему ощущение собственной власти. Могу это понять и, зная, как он относился к своему хозяину, удивляюсь, что он не воспользовался этим мышьяком раньше меня. Смоллбоун держал мышьяк в сарае для садовых инструментов, и когда он умер, я нашел его и перепрятал еще надежнее. Мне это тоже давало ощущение власти. Смоллбоун всегда говорил, что мышьяк не разлагается со временем, и оказался совершенно прав.

— И ты, надо полагать, подсыпал его дяде в лекарство, а он, несмотря на общеизвестную чудовищную горечь мышьяка, разом проглотил его, — саркастически проговорил Родни.

Отец ответил не сразу. Он искоса бросил на детей взгляд, в котором смешались хитрость и самодовольство, и только потом произнес:

— Раз начал, лучше расскажу вам все.

— Да уж, пожалуйста! — сурово потребовал Родни. — Это, конечно, чистейшая выдумка, но ты поведай нам ее до конца, коль скоро сам завел речь.

— Помните ту фунтовую коробку бельгийских шоколадных конфет с начинкой, которую вы привезли дяде в подарок на Рождество? Надо заметить, что подарок показался ему ерундовым. Вероятно, это и послужило одной из причин, побудивших его изменить завещание.

— Дядя Мортимер обожал шоколад с начинкой, а та коробка была самой дорогой, какую можно было найти, — вставила Милдред.

— Да. Вы оба столько раз и так откровенно поминали ее цену, что, не сомневаюсь, дядина сиделка мисс Дженнингс, которая, кстати, еще жива, вспомнит тот подарок. Мышьяк, который я получил, был в форме белого порошка. Я отделил основание конфеты острым ножом и заменил мятную начинку мышьяком. Способ был не оригинальным, зато эффективным.

— Трудная, наверное, работа, — усмехнулся сын. — Нелегко было сделать так, чтобы дядя не заметил.

— Ничего особенно трудного для человека, который сумел построить «Катти Сарк»[6] в бутылке из-под джина. Да и ваш дядя не собирался тщательно осматривать конфеты. Я поправил ему подушки и сунул конфету прямо в рот. Он только раз куснул и сразу проглотил ее.

— И не пожаловался на горечь?

— Да, пожаловался, но я сразу дал ему другую, с малиной, и глоток джина, чтобы смыть неприятный вкус. Он не был уже тогда compos mentis[7], так что ничего не стоило убедить его, что ему показалось, будто первая конфета была горькой.

— А что ты сделал с пузырьком, в котором хранился мышьяк?

Снова последовала пауза, потом — еще один хитроватый косой взгляд. А вскоре их отец признался:

— Я спрятал ее в сожженном молнией дубе.

Никаких объяснений не требовалось. Сын и дочь поняли, что́ он имел в виду. Огромный дуб на дальнем краю пентландской усадьбы был излюбленным местом их детских игр, так же как еще раньше — местом игр их отца в его детстве. В начале века во время страшной грозы в него ударила молния, но дуб уцелел, сделавшись прекрасным «гимнастическим снарядом» для лазания, а в расщепленном стволе образовалась обширная пустота, где легко мог спрятаться ребенок.

— Все это, конечно, фантазия, — сказал Родни Мейбрик, — но советую тебе больше никому эту историю не рассказывать. Тебе она кажется забавной, и, не сомневаюсь, ты получаешь удовольствие, воображая ее подлинной, но у других людей может создаться иное мнение.

Милдред вдруг произнесла:

— Я не верю, что дядя Мортимер намеревался изменить завещание. С какой стати?

— Ему была ненавистна мысль, что в конце концов эти деньги достанутся одному из вас. Тебя, Родни, он особенно не любил. Ты оскорбил женщину, которой он был глубоко, можно сказать, страстно предан.

— Какую женщину? Я никогда даже не видел тетю Мод.

— Не тетю Мод, а миссис Тэтчер. Ты заявил, что скорее прыгнул бы в бассейн с пираньями, чем стал членом ее кабинета.

— Но это же была шутка!

— Очень дурного вкуса. Твое извращенное чувство юмора могло стоить нашей ветви семьи значительного состояния, если бы я не вспомнил о мышьяке.

— А я? — спросила Милдред. — Я-то чем провинилась?

— Это был вопрос скорее самого́ твоего существования, нежели поступков. Алчная, эгоистичная, бестактная, самонадеянная — вот слова, какие он употреблял применительно к тебе. Говорил, что Бог наградил тебя усами, желая выразить свое сожаление о том, что сделал тебя женщиной. Прочие высказывания, которые я не стану воспроизводить, щадя тебя, были еще менее комплиментарными.

— Это лишь доказывает, что он был не в своем уме, — невозмутимо сказала Милдред. — Но если дядя Мортимер хотел изменить завещание, не сообщил ли он тебе, в чью пользу? Несмотря на все его недостатки, он был предан семье. Не могу представить, чтобы дядя оставил деньги кому-нибудь постороннему.

— Нет, он не намеревался лишить этих денег семью. Они все должны были отойти австралийским кузенам.

Милдред возмутилась:

— Он не виделся с ними сорок лет! И они в этих деньгах не нуждаются. У них — миллионы овец.

— Вероятно, Мортимер считал, что они могут справиться с еще несколькими миллионами.

— Зачем ты все это нам рассказываешь, папа? — со зловещим спокойствием поинтересовался Родни.

— Меня мучает совесть. Я старик, приближаюсь к концу своего земного пути и чувствую потребность излить душу и покаяться перед миром и Создателем. Семь лет вы оба владели капиталом, на который не имели никакого права. Прежде всего, я сам не должен был наследовать эти три миллиона и, разумеется, передавать их кому бы то ни было. Это тяготит душу старика. Я считаю, что сам воздух, атмосфера «Медоусвит-Крофта» являются проводником для чувства вины и угрызений совести. Взять хотя бы воскресные визиты преподобного Хинкли, когда он и члены его «Женского светлого часа», собравшись в комнате отдыха вокруг рояля, поют для нас духовные гимны. А еще миссис Доггет настаивает на том, чтобы каждое утро громко включать радио и слушать передачу «Размышления на злобу дня». Ну и, конечно, дети из местной общеобразовательной школы на Рождество приходят к нам и поют гимны, а жена викария каждый месяц привозит товары из местной церковной лавки, что сопровождается соответствующей стимулирующей проповедью. Все это производит эффект. А прибавьте к этому здешнюю кухню, невыразимое занудство постояльцев, голос и дурной запах изо рта миссис Доггет, твердокаменные матрасы — всего этого вполне достаточно, чтобы постоянно напоминать о преисподней, ждущей нераскаявшихся грешников. Нет, я не безоговорочно верил в вечные муки ада, конечно, но жизнь в «Медоусвит-Крофте» располагает к болезненному состоянию души.

Воцарилось долгое молчание, а потом Родни сказал:

— Это, безусловно, шантаж, причем дурацкий. Никто тебе не поверит. Твою историю воспримут как бред старика, страдающего слабоумием.

— Но всем ведь очевидно, что это не так.

— И кто же, по-твоему, тебе поверит?

— Австралийские кузены. Перед ними я чувствую себя особенно виноватым. Но это не важно, поверят они мне или нет. У каждого в душе, безусловно, останутся большие сомнения. Как я уже сказал, жаль, что вы тогда купили дяде ту коробку конфет. Ну, и факт, что я передал деньги вам… Очень похоже на шантаж. Вряд ли, Милдред, окружному совету понравится эта история. Что же касается тебя, Родни, то есть у меня подозрение, что твои самые выгодные пациенты понесут свои угри кому-нибудь другому.

На сей раз пауза длилась дольше и была более напряженной. Наконец Родни сказал:

— Мы все обдумаем и дадим тебе знать о своем решении послезавтра. В течение этого времени ничего не делай и никому ни о чем не говори. Ты меня понял, папа? Никому.

Этот разговор так расстроил Родни и Милдред, что они покинули «Медоусвит-Крофт», даже не забрав из холодильника пуйи-фюиссе. Миссис Доггет сочла себя вправе конфисковать его в качестве главного приза для благотворительного летнего праздника «Лиги друзей». Мистеру Мейбрику так и не довелось выпить бокал вина в честь своего юбилея, но он утешился тем, что визит его детей прошел лучше, чем он мог надеяться.

Как только они выбрались за пределы городка и очутились на тихой проселочной дороге, Родни съехал на обочину и выключил двигатель. Нужно было принять решение, которое, по их общему мнению, невозможно было успешно обдумать на ходу. Через несколько минут Милдред сказала:

— Все это, конечно, нелепо. Братья никогда не любили друг друга, но убийство… Вряд ли отец мог зайти так далеко. Тем не менее хорошо, что дядю кремировали. У доктора, судя по всему, никаких подозрений не возникло.

— Врачи, имеющие обыкновение подозревать больных из среднего класса в убийстве родственников, как правило, кончают тем, что лишаются всех своих пациентов. В любом случае дядя Мортимер и так умирал. Если отец действительно его… убил… — он с трудом выдавил это слово, — признание дядю не оживит.

Брат с сестрой почувствовали облегчение от неоспоримого факта, что дядю Мортимера уже ничто не вернет. Потом Милдред высказала вслух то, что было у обоих на уме:

— Отсюда до Пентленда несколько миль. Если отец действительно спрятал пузырек в дубе, то он наверняка еще там. А без этой улики никто не примет его историю всерьез. Нет смысла откладывать. Во всяком случае, сейчас не менее подходящее время, чем любое другое.

— Ты не помнишь, кто купил Пентленд? — спросил Родни. — По-моему, душеприказчики продали его дешевле, чем он стоил.

— Кажется, их фамилия была Свинглтон — пожилая бездетная пара. Вряд ли они стали бы лазать по деревьям.

— Сомневаюсь, что и для нас с тобой это теперь будет легко. С теперешними своими габаритами я не залезу в ствол. Если пузырек там, придется чем-нибудь подцепить его.

— Как мы это сделаем?

— У меня в багажнике лежит трость.

— Наверное, будет нелегко найти этот пузырек. Даже в такой яркий майский день внутри разлома темно.

— Я никогда не езжу без фонаря, — самодовольно заметил Родни. — Мы можем воспользоваться им. Проблема в том, как попасть на территорию. Если ворота заперты, придется перелезать через стену. В свое время мы это неоднократно проделывали.

К их несчастью, ворота действительно были заперты. Хоть каменная ограда была высотой не более пяти футов, им оказалось весьма трудно преодолеть ее, и в конце концов они справились с задачей только при помощи складного садового стула, который лежал в багажнике. Другая проблема заключалась в том, чтобы не привлечь внимания проезжающих мимо водителей. Дважды им пришлось прерываться при звуке приближающегося автомобиля, убирать стул и делать вид, будто они бродят по обочине в поисках какой-то травы. Особенно трудно было Родни подсаживать сестру, продолжая при этом прислушиваться и поглядывать на дорогу, а для Милдред неприятным осложнением стала узкая юбка. Есть нечто особо непристойное в виде сорокапятилетней плотной дамы, застрявшей на гребне каменной ограды с болтающимися ногами и задравшейся юбкой, из-под которой постыдно выглядывают белые трусики. Родни содрогнулся при мысли, что́ подумал бы сэр Фортескью Лэкленд, его самый высокопоставленный пациент, если бы увидел их сейчас. Но что подумал бы сэр Фортескью, если бы отец привел свою угрозу в исполнение и сделал признание?

Наконец Родни и Милдред перелезли через стену, сложили стул и, подхватив трость, стали красться вдоль внутренней стороны ограды к обгоревшему дубу. С помощью все того же стула Родни достиг нужной высоты и заглянул в темную глубину разломанного ствола. Милдред подала ему фонарь, и, посветив им, он увидел дно, устеленное сморщенными листьями, высохшими желудями, маленькими веточками и кусочками коры. Поверх всего этого лежал скомканный пластиковый пакет. А рядом с ним Родни заметил нечто более интересное: маленький темно-синий пузырек с гранеными стенками.

— Он там? — тихо спросила Милдред. — Там?

— Да, здесь.

Но обнаружить пузырек оказалось легче, чем достать его. Родни не мог одновременно орудовать тростью и держать тяжелый фонарь, поэтому пришлось им обоим взобраться на стул, крякнувший под их тяжестью и грозивший вот-вот сложиться. Катастрофу удалось предотвратить: Милдред ухватилась левой рукой за один из нижних суков и, слегка подтянувшись, облегчила приходившуюся на стул тяжесть. Она направляла луч фонаря внутрь разлома, а ее брат орудовал тростью в глубине. Его план состоял в том, чтобы подцепить пузырек, подтянуть его к краю разлома по его внутренней поверхности, а потом ухватить рукой. Сначала они испугались, что потеряли его, когда пузырек провалился в кучу сухих листьев. При второй попытке он запутался в пластиковом пакете. Но вскоре Родни удалось подтолкнуть его к стенке разлома, и он начал медленно, осторожно, подтягивать пузырек вверх. Дважды пузырек оказывался на расстоянии, доступном для его левой руки, но срывался. С третьей попытки, боясь говорить и даже дышать, чтобы пузырек не сдвинулся в сторону, Родни подтащил его так, чтобы можно было дотянуться пальцами, и ухватил. Потом с облегчением спрыгнул со стула и подал руку сестре.

— Что вы тут делаете?

Голос, заставивший их, как вспугнутых кошек, в буквальном смысле взвиться с бешено колотящимися сердцами, звучал спокойно, властно и надменно. Обернувшись, они увидели двух молодых людей в твидовых кепи и куртках. Первой мыслью Милдред было, что они егери, но она почти сразу отвергла ее. Территория Пентленда была обширной — два или три акра, — однако едва ли пригодной для охоты, и молодые люди говорили и выглядели скорее как сыновья хозяина, чем его слуги. У одного из них было ружье. Брата и сестру охватил ужас.

Родни онемел от страха и смущения, но Милдред пришла в себя так быстро, что это заслуживало восхищения. Попытавшись пустить в ход все свое обаяние, она произнесла:

— Боюсь, у вас есть основание обвинить нас в незаконном проникновении. Нам надо было позвонить в дверь и попросить разрешения войти, но ворота были заперты. Мы с братом просто хотели навестить старое родовое гнездо своего дяди. Детьми, во время каникул, мы часто играли здесь, и это старое дерево — часть наших детских воспоминаний. Мы проезжали мимо и не устояли против искушения еще раз взглянуть на него.

Молодой человек, который был повыше ростом, холодно поинтересовался:

— Проезжали мимо со складным стулом и фонарем? Что именно вы тут искали?

Он протянул руку и взял пузырек у Родни.

— Мы увидели его там, на дне, и нам стало любопытно. Мы к нему, разумеется, не имеем никакого отношения.

— В таком случае мы его заберем. Это похоже на яд. Мы позаботимся о том, чтобы он был надежно заперт в безопасном месте. — Он повернулся к своему спутнику. — Генри, как ты думаешь, следует ли позвонить в полицию?

— Незачем, — беспечно отозвался Генри. — Они выглядят безобидно. Почти респектабельно, я бы сказал, хотя внешность обманчива. Но пузырек надо забрать. И мы запишем их фамилии и адреса.

— Джон Смит и Мэри Смит! — поспешно выпалил Родни. — Хай-стрит, Тутинг-Бэк.

Младший из двоих мрачно ухмыльнулся:

— Это, конечно, ваши настоящие имена и адрес. А у вас есть водительские права? Нам нужен какой-нибудь документ, удостоверяющий ваши личности.

Процедура выяснения личностей прошла в неловком молчании, после чего Мейбриков проводили до ворот, которые снова заперли за ними. Растрепанные, грязные и пунцовые от стыда, они напоминали современных Адама и Еву, изгнанных из рая. Ни один из них не произнес ни слова, пока они снова не оказались в машине и Родни не завел мотор. Только тогда Милдред произнесла:

— Если отец сделает признание и об этом напишут в газетах, молодые люди сразу объявятся. А у них в руках улика.

«К чему говорить то, что и так очевидно», — подумал Родни и, поскольку сказать было нечего, промолчал. Хорошо еще, Милдред слишком подавлена, чтобы упрекать его за то, что он назвал вымышленные имена. После недолгой паузы Милдред добавила:

— Ты свяжешься с «Мейтленд-лоджем» или это сделать мне?

Нет сомнений, что в правильно устроенном и руководствующемся законами нравственности мире мистер Мейбрик разочаровался бы в «Мейтленд-лодже»: еда неудобоваримая, вино непригодно для питья, персонал грубый, постояльцы чуждые ему по духу, и даже бригадир оказался менее приятным компаньоном, чем он был, когда навещал его в «Медоусвит-Крофте». Как ни печально, несмотря на победу силы над слабостью, «Мейтленд-лодж» и в малой степени не оправдал надежд и ожиданий мистера Мейбрика. Они с бригадиром согласились в том, что смогут прожить здесь следующие лет десять, прежде чем начать задумываться о том, не пора ли шаркать прочь из этого бренного мира. У местного персонала мистер Мейбрик стал безусловным фаворитом, в нем видели «настоящую личность», особенно когда он бывал в своем самом язвительном настроении. Наиболее приятельские отношения сложились у него с пышногрудой сестрой Бантинг, которая порой врачевала болячки постояльцев. В безупречно отглаженной, жестко накрахмаленной бело-синей форме с гофрированным чепчиком сестра Бантинг была образцом профессиональной строгости. Однако после работы давала себе волю, и они с мистером Мейбриком частенько устраивали уютные посиделки в его комнате, когда он перед сном выпивал бокал горячего виски.

— Вы слишком строги со своими родными, Гасси, — иногда укоряла она. — Не позволяете им навещать вас, писать письма, даже прислать коробку шоколадных конфет.

— Коробку шоколадных конфет — особенно, — отвечал мистер Мейбрик.

Однажды в конце августа, через три месяца после его вселения в «Мейтленд-лодж», на исходе прекрасного летнего дня они с бригадиром, обложенные подушками, сидели в удобных плетеных креслах на террасе, глядя на реку, бликующую вдали, за красивыми садами. Бейдж, буфетчик, только что принес им предобеденные аперитивы, и у обоих было умиротворенное настроение. Разговор, как это нередко случалось, коснулся обстоятельств, которые привели к благополучному решению проблемы переезда мистера Мейбрика в «Мейтленд-лодж».

— Не перестаю удивляться тому, что ваши дети проглотили эту историю, — заметил бригадир.

— А я ничуть не удивлен. Люди готовы поверить, что другие поступят так, как сами они поступили бы на их месте. Я ни минуты не сомневался, что они заедут в Пентленд. Что могло быть естественнее? А ваши ребята сыграли очень убедительно. Нагнали на них страху. Хотелось бы мне это увидеть.

— В этом одно из преимуществ военной службы, — с готовностью отозвался бригадир. — Если тебе нужно выполнить какую-нибудь работу, всегда можно найти пару отличных парней.

— А что они насыпали в пузырек?

— Вы же знаете — обычную соду.

Бригадир наслаждался своим джином с тоником, а мистер Мейбрик смаковал херес. Температура напитков была именно такой, какую они любили. Мистер Мейбрик как раз размышлял, попробовать ли орешки или одно из восхитительных канапе, сервированных на подносе, или поберечь аппетит для обеда, когда бригадир сказал:

— Мне всегда хотелось задать вам один вопрос. Не уверен, что следует это делать. Есть вопросы, которые друзьям не задают. Тем не менее естественное любопытство, знаете ли… Мне просто интересно — если не хотите, не говорите. Действительно ли вы помогли тогда своему брату?

— Убил ли я его?

— Да. Не с помощью мышьяка, разумеется. Это — орудие провинциальных отравителей и викторианских прелюбодеек. Но есть ведь и иные способы…

Мистер Мейбрик долго обдумывал ответ.

— Ну, если бы я решил это сделать, то воспользовался бы чем-нибудь совсем простым. Например, пластиковым пакетом. Надеваешь его спящей жертве на голову, плотно прижимаешь к лицу — и человек умирает тихо, как дитя во сне. И никто никогда не сможет это узнать.

— Но нужно же еще избавиться от пакета, — возразил бригадир. — Сжечь пластик нелегко. Что бы вы сделали с пакетом?

— О, — сказал мистер Мейбрик, отпивая еще глоток хереса, — наверное, просто бросил бы его в ствол сгоревшего дуба. Бригадир, будьте любезны, передайте мне газету. Что вы там хотели посмотреть завтра в два тридцать?

Убийство Санта-Клауса

I

Если вы увлекаетесь детективной литературой, возможно, мое имя — Чарлз Миклдор — вам знакомо. Я имею в виду, серьезно увлекаетесь, случайный или слишком разборчивый читатель едва ли будет интересоваться моими новинками в публичной библиотеке. Я не Гарри Китинг[8], не Дик Фрэнсис, даже не Ф. Д. Джеймс. Но я выполняю качественную работу в духе старых традиций для тех, кто любит, чтобы убийство было уютным. А моего сыщика-любителя, почтенного Мартина Карстерса, считают, хотя я и не обременял его моноклем, бледной копией Питера Уимзи вместе с его Гарриет Вейн[9]. Я зарабатываю достаточно, не женат, живу уединенно, необщителен; почему я должен ожидать, что мое писательство будет более успешным, чем моя жизнь?

Порой меня даже приглашают выступить по радио — когда кто-нибудь из более знаменитых специалистов по смерти оказывается недоступен. Я привык к вечному вопросу: а у вас самого, мистер Миклдор, есть личный опыт участия в деле об убийстве? Я неизменно лгу. Во-первых, интервьюеры никогда на правду не рассчитывают, времени нет. Во-вторых, они бы мне все равно не поверили. Убийство, к которому я оказался неким образом причастен, было не менее сложным, странным и театральным, нежели любое насильственное преступление, какое мне удалось состряпать даже в минуты высшего вдохновения. Если бы я решил написать о нем, то назвал бы книгу «Убийство Санта-Клауса». Собственно, к этому и сводится суть истории.

Случилось это в Рождество 1939 года — первое военное Рождество. Мне было шестнадцать лет, трудный возраст даже в более спокойные времена, а для меня, чувствительного, единственного в семье ребенка, сложный вдвойне. Мой отец по линии колониального ведомства служил в Сингапуре, и обычно зимние каникулы я проводил с семьей директора нашего интерната. Но в тот год родители написали, что старший единокровный брат отца Виктор Миклдор приглашает меня в свое котсуолдское поместье в Марстон-Турвилл. Распоряжения были четкими: я должен был прибыть в сочельник поездом 4.15 и уехать в среду утром, 27 декабря. На вокзале в Марстоне меня встретит мисс Мейкпис, домоправительница и секретарь дяди. Будут еще четыре гостя: майор и миссис Турвилл, у которых он купил это поместье пять лет назад; его пасынок Генри Колдуэлл, знаменитый пилот-любитель, и актриса мисс Глория Белсайз. Разумеется, слышал о Колдуэлле и мисс Белсайз, хотя, даже при всей наивности, не предполагал, что это ее настоящее имя.

Мой дядя — точнее, неродной дядя — прислал свои извинения по поводу того, что других гостей моего возраста, чтобы составить мне компанию, не будет. Это меня как раз не волновало. А вот сам визит беспокоил. Я видел дядю один раз, когда мне было десять лет, и у меня создалось впечатление, составленное, как это случается у детей, по обрывкам фраз и подслушанным замечаниям, будто отношения между ним и моими родителями были натянутыми. Кажется, когда-то дядя хотел жениться на моей будущей маме. Вероятно, теперь, когда шла война со всей ее непредсказуемостью, это приглашение стало попыткой примирения. Отец четко дал понять в письме, что мне следует принять приглашение и он рассчитывает на то, что я произведу хорошее впечатление. Драгоценную мысль, что дядя очень богат и бездетен, я выкинул из головы.

Мисс Мейкпис ждала меня на марстонском вокзале. Она поздоровалась со мной без особой теплоты, и когда мы шли к ожидавшему нас «Роверу», я подумал, что она похожа на заведующую хозяйством нашей школы, когда та пребывает в дурном настроении. Мы молча поехали через деревню, унылую и безлюдную в предрождественском покое. Помню церковь, наполовину заслоненную огромными тисами, и опустевшую школу с гирляндами из цветной бумаги, тускло просвечивавшими сквозь оконные стекла.

Марстон-Турвилл был небольшим особняком семнадцатого века, три его секции были выстроены вокруг внутреннего двора. При первом взгляде он показался мне сплошной глыбой серого камня, смутно темнеющей, как и вся деревня, под низкими рваными облаками. Дядя встретил меня в просторном холле перед дровяным камином. Из декабрьских сумерек я попал в ослепительное цветное великолепие: на гигантской рождественской елке искрились свечи; бадья, в которой она стояла, была обложена искусственными снежками из замороженной ваты; пляшущее пламя играло яркими отблесками на сияющем серебре. Гости пили чай. Мне воображается картина: жертвы на пороге смерти, с чашками, застывшими около рта, в ожидании начала трагедии.

Память, капризная и избирательная, даже одела их соответственно. Вспоминая тот сочельник, я вижу Генри Колдуэлла, этого рокового героя, в форме Королевских военно-воздушных сил, с орденскими колодками на груди. Хотя на самом деле он не мог их тогда еще иметь. Колдуэлл лишь ждал зачисления на курсы пилотов Королевских ВВС. А Глорию Белсайз я неизменно представлял в облегающем золотистом вечернем платье, которое она надевала к обеду; грудь торчит под шелком, я не могу заставить себя отвести от нее взгляд. Вижу невзрачную, пугающе деловую и эффектную мисс Мейкпис в сером шерстяном платье, служащем ей униформой, чету Турвилл в потертом деревенском твиде. Дядя, как всегда, в безукоризненном смокинге.

Он кивнул мне с мрачно-сардоническим выражением лица:

— Значит, ты — сын Элисон? Мне всегда было любопытно, какой ты.

Я понимал, о чем он думает: будь отец выбран правильно — я был бы совсем другим. Я болезненно ощутил недостаток роста рядом с его шестью футами двумя дюймами — под стать ему был только Генри — и подростковую россыпь прыщей. Он представил меня другим гостям. Турвиллы были пожилой парой с добрыми лицами и седыми волосами, старше, чем я ожидал, и оба туговаты на ухо. Меня восхитила аскетическая красота Генри, я онемел от робости и преклонения перед героем. Лицо мисс Белсайз было знакомо мне по фотографиям в журналах. Теперь я видел то, что тактично маскировала ретушь: обвисшие щеки и подбородок, глубокие морщины вокруг лихорадочно блестящих восхитительных глаз. Интересно, почему ее так возбуждает Рождество? Теперь понимаю: бо́льшую часть дня она была пьяна, мой дядя видел это, его это забавляло, и он не делал ни малейшей попытки ограничить ее. Мы представляли собой несовместимо разношерстную компанию. Все чувствовали себя не в своей тарелке. Представив меня, дядя почти не говорил со мной. Но когда бы мы с ним ни оказались вместе, я чувствовал его пристальный взгляд, словно меня изучали на предмет одобрения или неодобрения.

Первое предвестье ужаса — рождественская хлопушка, несущая в себе угрозу, — было явлено нам в семь часов. По давней традиции в сочельник деревенские жители являлись к владельцам поместья распевать рождественские гимны. На сей раз они возникли неожиданно, из-за плотных штор, один за другим; свет в огромном холле приглушили. Их было десять: семеро мужчин и три женщины. В тот морозный вечер на них были теплые плащи, а в руке у каждого — фонарь. Фонари зажгли, как только закрылись тяжелые двери. Чувствуя себя неуютно в новеньком смокинге, я стоял между миссис Турвилл и Генри справа от камина и слушал старинные невинно-ностальгические гимны, уверенно исполнявшиеся задушевными деревенскими голосами. После этого дворецкий Пул и одна из горничных вынесли сладкие пирожки с изюмом и миндалем и горячий пунш. Но деревенские ощущали себя скованно. Они привыкли петь для Турвиллов, а теперь поместье находилось в чужих руках, поэтому они ели и пили с почти неприличной поспешностью. Когда фонари погасили и дверь открыли, мой дядя поблагодарил их и пожелал спокойной ночи. Мисс Мейкпис стояла рядом. Мисс Белсайз порхала вокруг них так, словно являлась хозяйкой поместья. Турвиллы отошли в дальний конец холла; еще когда начиналось пение, я заметил, как жена высвободила свою руку из ладони мужа.

Хлопушку мы увидели почти сразу же. Она лежала на маленьком столике возле двери, ее сделали из красной и желтой жатой бумаги. Хлопушка была слишком большой, явно самодельной, но весьма искусной. Мисс Белсайз схватила ее и прочитала:

— «Виктор Миклдор». Тут написано твое имя, дорогой. Кто-то оставил тебе подарок. Как мило. Давайте ее взорвем!

Он не ответил, затянулся сигаретой и уставился на нее сквозь дым. Она вспыхнула, потом протянула хлопушку мне, и мы вместе дернули за шнурок. Бумага разорвалась бесшумно, и из хлопушки выпал и покатился по ковру маленький цилиндрик. Я наклонился и поднял его. Это оказался аккуратно завернутый в бумагу металлический амулет в форме черепа, прикрепленный к кольцу для ключей; такие продают в сувенирных магазинах. Развернув бумажку, которой он был обернут, я увидел написанный заглавными печатными буквами стишок. Глория воскликнула:

— Прочитайте его, голубчик!

Бросив взгляд на бесстрастное лицо дяди, я прочитал:

«С Рождеством, друг Миклдор!

Сну не быть, как до сих пор.

Амулет сей не забудь

Взять с собой в последний путь.

Уж колокола звучат,

Но тебе дорога — в ад.

С Рождеством, друг Миклдор!

Сну не быть, как до сих пор».

Наступила тишина. Потом Генри спокойно произнес:

— Кто-то из соседей, Виктор, тебя не любит. Но насчет колоколов он ошибается. В военное время рождественский колокольный звон запрещен. Адские колокола — другое дело. Они, разумеется, не подчиняются законам военного времени.

— Это же явная угроза: кто-то собирается тебя убить! — воскликнула Глория. — Эта женщина ведь была среди ряженых, правда? Та, чьего ребенка ты насмерть сбил машиной в прошлый сочельник. Деревенская учительница. Сондерс ее фамилия. Миссис Сондерс, она ведь была здесь!

В наступившей тишине голос дяди прозвучал как удар хлыста:

— Свидетель видел темный «Даймлер», но он был не мой. Мой в прошлый сочельник вообще не выезжал из гаража. Пул подтвердил это.

— Я знаю, дорогой. Я ничего такого не думала…

— Ты вообще редко это делаешь.

— Лучшее место для этой штуки — кухонный очаг.

— Я бы не стал уничтожать ее, — заявил Генри. — Во всяком случае, пока. Вреда от нее никакого, но если последует что-нибудь подобное и тебя станут донимать, то неплохо будет показать ее в полиции.

— Я положу это в письменный стол в кабинете, — бесстрастно проговорила мисс Мейкпис.

Она взяла подвеску для брелока и унесла ее из холла. Мы проводили ее взглядами, а Глория сказала:

— Но ты будешь запирать дверь, дорогой. Думаю, тебе следует запирать дверь спальни.

— В собственном доме я ни от кого не скрываюсь, — спокойно промолвил Виктор. — Если у меня есть враг, я встречу его лицом к лицу. А теперь, пожалуй, пора обедать.

Атмосфера за столом была натянутой. Полупьяная громкая болтовня Глории лишь подчеркивала общую подавленность. Именно тогда, за обедом, она поведала мне еще об одном обычае дяди:

— Сразу после часу ночи, дав нам время заснуть или во всяком случае улечься в постель, он надевает костюм Санта-Клауса и разносит гостям подарки. Утром каждый находит подвешенный над кроватью чулок с презентами. Посмотрите, что я получила в прошлом году! — торжественно воскликнула Глория, протягивая мне руку через стол. В блеске свечей заиграл брильянтовый браслет, и одновременно, словно выстрел, раздался треск ореха, который дядя раздавил в руке.

— Если будешь хорошо себя вести, в этом году получишь, может, что-нибудь еще.

И слова, и интонация прозвучали оскорбительно.

Остаток вечера вспоминается мне как серия ярко-освещенных миниатюр. Танцы после обеда; Турвиллы вальсируют, степенно, круг за кругом; Глория экзальтированно льнет к Генри; мисс Мейкпис, сидя у камина, презрительно наблюдает за ними. А как пробуждают теперь воспоминания тогдашние мелодии! «Полька пивной бочки», «Дип перпл», «Беги, кролик, беги», «Джиперс Криперс» и «Тигриный рэгтайм». Потом игра в охоту на кролика — по словам Генри, это была еще одна рождественская традиция Виктора, игра, в которой должны были принимать участие все, кто находился в доме. Меня выбрали кроликом. К моей руке привязали воздушный шарик и дали пять минут на то, чтобы я спрятался. Задача состояла в том, чтобы, когда меня найдут, успеть добежать до входной двери прежде, чем проколят мой шарик. Для меня это было единственное веселое развлечение за весь вечер. Помню, как хихикала служанка, как Глория гонялась за мной вокруг кухонного стола, делая напрасные попытки достать меня свернутым в трубочку журналом. Помню свой последний сумасшедший бросок к двери и Генри, выскочившего из кабинета и проткнувшего шарик одним взмахом ветки остролиста. Помню затухающее в камине пламя, отражавшееся в хрустальных графинах с напитками, которые Пул внес на подносе. Турвиллы отправились спать первыми — хотели послушать радиопередачу в своей комнате, — а вскоре их примеру последовали Глория и мисс Мейкпис. Я пожелал всем спокойной ночи без пятнадцати двенадцать, оставив дядю и Генри около подноса с напитками.

У дверей спальни меня поджидала мисс Мейкпис. Она попросила, чтобы я поменялся комнатами с Генри. Того поселили в красной комнате с кроватью под балдахином и с задергивающимся пологом, но она боялась, что после июньской катастрофы, когда во время полета в Южную Америку ему лишь за несколько секунд до крушения удалось покинуть пылающую кабину самолета, он может испытывать клаустрофобию. Мисс Мейкпис помогла мне перенести свои немногочисленные пожитки в другую комнату, в конце коридора, и пожелала доброй ночи. Меня ничуть не опечалило то, что теперь я оказался дальше от дядиной комнаты.

Сочельник завершался. Раздеваясь и направляясь в ванную за углом коридора, я размышлял о минувшем дне. Все получилось не так уж плохо. Генри выглядел отчужденным, но дружелюбным. Мисс Мейкпис меня пугала, однако ко мне у нее претензий не возникло. Я еще испытывал страх перед Виктором, но миссис Турвилл была по-матерински заботлива. Глуховатая и обносившаяся, она тем не менее сохраняла свое скромное достоинство. Справа от камина в нише стояла резная фигура Непорочной Девы. Перед началом игры в охоту на кролика кто-то привязал воздушный шарик ей на шею. Миссис Турвилл тихо попросила Пула снять его, и тот повиновался незамедлительно. Позднее она объяснила мне, что статуэтка называлась «Благословение Турвиллов» и в течение трех столетий защищала наследников рода от любого зла. Сообщила, что ее сын служит в гвардейском полку, и, спросив о моей семье, заметила, как я, наверное, рад, что мои родители в Сингапуре, где война не сможет их достать. Не сможет их достать! Ирония и сейчас отдается во мне острой болью.

Полог кровати и обивка канапе были из одинаковой пурпурной ткани, думаю, из дамаска. Из-за какого-то дефекта в полозьях полог не отдергивался до конца примерно на фут и отчасти заслонял прикроватную тумбочку. Лежа на высоком и на удивление жестком матрасе, я испытывал ощущение, будто вокруг меня полыхает огонь, и вполне разделял опасения мисс Мейкпис, что Генри здесь было бы неуютно. Тогда, будучи еще ребенком, я не понимал, что она влюблена в Генри, и не отдавал себе отчета в том очевидном для остальных факте, что Глория являлась любовницей дяди.

Заснул я почти сразу, но внутренние часы, регулирующие наши пробуждения, заставили меня вскоре очнуться. Я зажег ночник и посмотрел на часы. Без одной минуты час ночи. Санта-Клаус должен был уже отправиться в путь. Потушив свет, я стал ждать, переживая едва ли не такое же волнение, какое испытывал маленьким мальчиком в эту самую волшебную ночь года. Он появился неожиданно, бесшумно ступая по ковру. Из-за тяжелого полога я ничего не слышал, даже его дыхания. Я укрылся почти с головой, притворился спящим и наблюдал за происходящим одним прищуренным глазом. В свете фонаря, который он нес в руке, я на мгновение увидел его отороченный мехом полушубок и мягкий колпак, низко опущенный на лицо. Рука в белой перчатке сунула сверток в чулок. А потом он исчез так же тихо, как вошел.

В шестнадцать лет молодым людям не хватает терпения. Дождавшись, когда он уйдет достаточно далеко, я подполз к изножью кровати. Подарок, упакованный в красную полосатую бумагу, был плоским. Я развязал ленту. Внутри находился футляр, а в нем — золотой портсигар с выгравированными инициалами: «Г.К.». В тот момент я не подумал, что этот подарок предназначался Генри. Чтобы получить свой, мне следовало дождаться утра. Я машинально открыл портсигар. Внутри лежала отпечатанная на машинке записка: «Счастливого Рождества! Пробовать на зуб не нужно. Это действительно золото. И если ты начинаешь питать какие-то надежды, то знай: это единственное золото, которое ты получишь от меня».

Лучше бы я не открывал его и не знал об этой оскорбительной насмешке!

Мне потребовалось время, чтобы аккуратно снова упаковать подарок и обвязать пакет лентой, после чего я опустил его обратно в чулок и лег спать.

Той ночью я вставал еще раз. Мне понадобилось сходить в туалет. Коридор, как и весь дом, был погружен в темноту, только в конце его на столе горела маленькая масляная лампочка, и я ощупью пробрался на ее свет. Уже вернувшись в свою комнату, я услышал шаги и, оставив неприкрытой дверь, стал наблюдать. Майор и миссис Турвилл, в халатах, тихо прошли по коридору и украдкой, как беглецы, проскользнули в ванную. Он нес что-то похожее на свернутое полотенце. Меня разбирало любопытство, я ждал. Через несколько секунд она высунула голову из-за двери, окинула взглядом коридор и снова спряталась. Еще три секунды спустя они оба вышли. Он по-прежнему, словно грудного ребенка, нес свернутое полотенце. Испугавшись, что меня застукают за подглядыванием, я закрыл дверь. Странное это было происшествие. Но вскоре я забыл о нем, погрузившись в сон.

Перед тем как лечь, я раздвинул полог, и был разбужен первым лучом света. Высокая фигура в халате стояла около моей кровати. Это был Генри. Подойдя ко мне, он вручил обернутый в подарочную бумагу пакет и сказал:

— Прости, я тебя потревожил — пытался поменять подарки, пока ты не проснулся.

Он взял сверток, но не открыл его, а наблюдал, как я срываю бумагу со своего. Дядя подарил мне золотые часы, завернутые в десятифунтовую банкноту. Я онемел от такой щедрости и покраснел. Генри помолчал, а потом сказал:

— Интересно, какую цену он взыщет за это? Не позволяй ему тебя купить. Именно на это он тратит свои деньги — чтобы играть людьми. Твои родители за границей, ведь так?

Я кивнул.

— Вероятно, было бы благоразумно написать им, что ты не хочешь здесь гостить. Дело, конечно, твое. Я не желаю вмешиваться. Но твой дядя — плохая компания для юноши. Он вообще плохая компания, для кого бы то ни было.

Не знаю, что мне следовало ему ответить, — если в этом вообще была необходимость. Помню лишь, что испытал раздражение: Генри испортил мне радость от подарка. Но именно в тот момент мы услышали первый крик.

Это был тонкий, пронзительный, дикий женский вопль. Генри бросился в коридор, я, выкарабкавшись из кровати, последовал за ним — до конца коридора, затем за угол, к парадной части дома. Крики звучали в спальне моего дяди, дверь в нее была открыта. Когда мы добежали до нее, в проеме появилась Глория, встрепанная, в розовато-лиловом шелковом пеньюаре, с распущенными волосами. Вцепившись в Генри, она воскликнула:

— Он мертв! Убит! Виктора убили!

Мы сбавили шаг и медленно приблизились к кровати. Я догадался, что позади меня стоит мисс Мейкпис, а Пул идет по коридору с ранним чаем на подносе. Дядя лежал на спине, вытянувшись, в костюме Санта-Клауса, колпак обрамлял лицо. Рот приоткрыт в некой пародии на улыбку; острый нос торчал, как птичий клюв; руки, аккуратно вытянутые вдоль тела, казались неестественно белыми и тонкими, слишком хрупкими для тяжелого кольца-печатки. Все в нем как-то уменьшилось, стало безобидным, почти жалким. Окинув его взглядом, я заметил нож. Он торчал из груди, пришпиливая к ней угрожающий стишок из хлопушки.

Я почувствовал острый прилив тошноты, который, к моему стыду, сменился приступом страха и возбуждения. Краем глаза увидел, как мистер Турвилл встал рядом со мной, и услышал, как он сказал:

— Пойду сообщу жене. Ей не следует входить сюда. Генри, вам нужно позвонить в полицию.

— Он мертв? — спросила мисс Мейкпис таким тоном, каким уместно было бы поинтересоваться, готов ли завтрак.

— Да, — кивнул Генри.

— Но крови почти нет вокруг ножа. Почему не течет кровь?

— Это значит, что он был уже мертв, когда его проткнули ножом.

«Как они могут быть такими спокойными?» — мысленно подивился я.

Потом Генри повернулся к Пулу.

— Есть ключ от этой комнаты? — спросил он.

— Да, сэр. На доске в служебном помещении.

— Принесите, пожалуйста. Надо запереть спальню и никого сюда не пускать до приезда полиции.

На Глорию, скорчившуюся и хныкавшую около кровати, никто не обращал внимания. Судя по всему, забыли и обо мне. А я стоял, дрожа и не сводя взгляда с нелепого трупа в красном маскарадном костюме, который еще недавно был Виктором Миклдором.

Деликатно кашлянув, Пул с показавшейся комичной почтительностью спросил:

— Сэр, а почему он не защищался? Мистер Миклдор всегда держал пистолет в ящике прикроватного стола.

Генри шагнул к столу и выдвинул ящик.

Именно в тот момент Глория перестала плакать, истерически расхохоталась и пропела дрожащим тоненьким голосом:

«С Рождеством, друг Миклдор!

С вечным сном тебя, Викто́р!

Под глухой церковный звон

Знай: отныне ад — твой дом».

Но наши взгляды были прикованы к ящику.

Ящик был пуст. Пистолет исчез.

II

У семидесятишестилетнего отставного полицейского офицера, пусть даже из маленького сельского округа Форс, нет недостатка в воспоминаниях, чтобы скрасить себе тихие вечера у камина. Много лет я не вспоминал о том убийстве в Марстон-Турвилле, пока не получил письмо от Чарлза Миклдора. Уж не знаю, как ему удалось разыскать меня. Миклдор просил изложить ему мою версию тогдашних событий, о которых он в то время писал, и я удивился, с какой живостью хлынули мои воспоминания. Он сообщил, что сочиняет детективный роман, и это ему очень поможет. Нет, я не читал детективную литературу. Насколько мне известно, полицейские редко читают детективы. Когда копаешься в реальных событиях, утрачиваешь вкус к фантазиям.

Мне было любопытно узнать, что случилось с тем робким непривлекательным замкнутым мальчиком. По крайней мере, он был все еще жив. Многие из той небольшой компании людей, собравшихся в Марстон-Турвилле в 1939 году встретить Рождество, умерли насильственной смертью. Один был застрелен, другой сбит в самолете, третий погиб в автомобильной катастрофе, двое — в Лондоне под бомбежкой, а еще один, не в последнюю очередь благодаря моим усилиям, позорно кончил свои дни в петле. Не могу сказать, что это лишило меня сна. Ты просто выполняешь свою работу, а последствия — не твоя печаль. Это единственный способ сохранить душевное равновесие на службе в полиции. Но расскажу о себе.

Меня зовут Джон Поттингер, и в декабре 1939 года я был только что назначен инспектором уголовной полиции округа Форс. Смерть Миклдора была моим первым делом об убийстве. Я прибыл в поместье вместе с сержантом в девять тридцать утра. Старый доктор Маккей, исполнявший и обязанности судмедэксперта, появился сразу вслед за мной. К нашему приезду Генри Колдуэлл взял ситуацию под контроль и сделал все как положено: комната, где произошло убийство, была заперта, никому не разрешалось покидать дом, и все держались вместе. Не хватало лишь миссис Турвилл, она заперлась у себя в спальне и, по словам мужа, была слишком расстроена, чтобы встретиться со мной. Но майор хотел, чтобы я поговорил с ней, как только доктор Маккей осмотрит ее. Он был их семейным врачом, впрочем, лечил почти всю деревню. Большинство из нас, так или иначе вовлеченных в это дело, знали друг друга. В этом была моя сила и моя слабость.

Как только мы развели по́лы тяжелого, задубевшего и потемневшего изнутри от запекшейся крови полушубка Санта-Клауса, нам сразу стало ясно, что Миклдора застрелили. С близкого расстояния, прямо в сердце. Но я не мог представить, чтобы Миклдор смиренно ждал, когда в него выпустят пулю. На прикроватном столике стоял пустой стакан. Поднеся его к носу, я учуял слабый запах виски, однако не исключил, что в нем могло быть и что-нибудь еще.

Одним быстрым движением руки в медицинской перчатке доктор Маккей вытащил нож — обычный кухонный нож с острым односторонним лезвием. Потом внимательно осмотрел поверхность вокруг огнестрельной раны в поисках следов пороха, измерил температуру тела и исследовал степень его окоченения. Определение точного времени смерти — всегда вопрос везения, но в конце концов доктор сделал вывод, что Миклдора убили между одиннадцатью тридцатью и двумя часами ночи. Это предположение впоследствии подтвердилось результатами вскрытия.

В ту первую военную зиму у нас не хватало сотрудников, и я вынужден был обходиться одним сержантом и парой констеблей, выполнявших функции детективов, но не имевших никакого опыта. Подозреваемых я допрашивал сам. Если бы они попытались изобразить горе, вряд ли у них это получилось бы убедительно, но они, надо отдать им должное, и не пытались. И я, и они произносили положенные в таких случаях банальности, но это никого не могло обмануть.

Колдуэлл сообщил, что последний раз видел Миклдора, когда тот со стаканом виски в руке шел к себе в спальню, это было в коридоре незадолго до полуночи. Турвиллы и мисс Белсайз, которые отправились спать первыми, утверждали, будто к полуночи уже заснули и не просыпались до утра. Чарлз Миклдор признался, что ходил в туалет примерно после часу ночи — он не посмотрел на часы, — но уверял, что ничего не видел и не слышал. У меня было четкое ощущение, что он лжет, но я не стал давить на него на первом допросе. Молодые редко умеют лгать убедительно. У них недостаточно практики — в отличие от всех нас.

Пул и кухарка миссис Бантинг жили в отдельных квартирах в тех строениях, где раньше располагались конюшни; Миклдор не любил, чтобы слуги спали в доме. Три горничные были местными, они работали определенное время и после обеда уходили. Миссис Бантинг поставила индейку и рождественский пудинг в кладовку около одиннадцати часов и отправилась к себе, Пул ушел вместе с ней. Она вернулась в шесть часов, чтобы начать рождественские приготовления, а Пул явился в семь, чтобы разносить подносы с ранним чаем. Оба утверждали, будто безмятежно спали всю ночь, и клялись, что их ключи от дома все это время находились при них. Никто не слышал выстрела. Турвиллы вообще были глуховаты; мисс Белсайз скорее всего полупьяна — полуодурманена наркотиками; мальчишки всегда спят крепко, к тому же спальня Миклдора находилась за тяжелой дубовой дверью. И все-таки это было странно.

Должен признать, что первым я заподозрил Колдуэлла. Подобное убийство требовало железной выдержки, а ее ему было не занимать. Я понимал, что родина могла найти ему лучшее применение, нежели болтаться в петле. Однако если закон сочтет его виновным, то — война, не война — он будет обречен. Однако была деталь, которая меня сильно смущала. Мать Колдуэлла умерла в 1934 году. С какой стати ждал бы он пять лет, чтобы отомстить? И почему именно в Рождество? Я не видел в этом никакого смысла.

Если не считать мальчика, Колдуэлл и мисс Мейкпис были единственными, кто признался, что покидал ночью свою комнату. Мисс Мейкпис сообщила, что вскоре после часу ночи ее разбудил телефонный звонок. Сам Миклдор никогда не отвечал на ночные звонки, поэтому в комнате мисс Мейкпис установили параллельный аппарат. Звонил Билл Соуэрс, наш уполномоченный по гражданской обороне. Он обратил внимание на то, что в одном из окон первого этажа видна полоска света. Мисс Мейкпис разбудила Колдуэлла, они вооружились фонарями, отперли черный ход в кухне и вышли во двор, чтобы определить, откуда просачивается свет, и проверить, не нарушена ли светомаскировка где-нибудь еще в доме. После этого они выпили по глотку виски из графина, все еще стоявшего в холле — ночь была холодной для прогулок в домашних халатах, — и решили сыграть партию в шахматы. Мне это показалось странным, однако они заявили, что к тому времени сон окончательно слетел с них и им не хотелось возвращаться в постель. Оба были опытными шахматистами и с удовольствием воспользовались случаем сыграть партию в спокойной обстановке. Кто предложил это первым, не могли вспомнить, но утверждали, будто партия завершилась незадолго до трех часов, когда они и разошлись по своим комнатам.

Тут мне показалось, что я могу их прищучить. Я сам неплохо играю в шахматы, поэтому попросил мисс Мейкпис и Колдуэлла сесть в разных концах комнаты и записать ходы — сколько сумеют вспомнить. Я до сих пор могу воспроизвести фрагменты той партии. Мисс Мейкпис играла белыми и сделала первый ход королевской пешкой на два поля. Колдуэлл разыграл сицилианскую защиту. Примерно через полтора часа белым удалось превратить пешку в ферзя, и черные сдались. Как выяснилось, они помнили бо́льшую часть ходов, и я был вынужден признать, что в шахматы они действительно играли. Колдуэлл, безусловно, обладал крепкими нервами. Но сумел ли бы даже он хладнокровно разыгрывать сложную шахматную партию, в то время как еще не остывший труп его жертвы лежал наверху?

Слова Билла Соуэрса тоже не вызывали сомнения. Я находился с ним, когда он звонил его из будки деревенского автомата. Мы как раз вместе вышли из церкви после заутрени и сразу заметили — как и большинство прихожан — свет, нарушавший требования светомаскировки. Как всегда пунктуальный, Билл посмотрел на часы. Звонок в поместье был сделан в шесть минут второго.

Лишь в половине пятого я покинул поместье и направился на доклад к главному констеблю. То были времена начальников старого образца, среди них не было выпускников университетов или интеллектуалов, окончивших полицейский колледж. Я обожал старого полковника Мейбрика. Моего отца убили под Ипром, и, наверное, полковник в какой-то мере заменил мне его. Он не приступал к обсуждению убийства до тех пор, пока его жена не усадила меня перед камином с чашкой чая и ломтем домашнего рождественского пирога. Мой отчет Мейбрик выслушал молча, а потом произнес:

— Я говорил с Турвиллом по телефону. Он ведет себя исключительно порядочно, как и подобает джентльмену. Сказал, что не имеет права участвовать в работе суда, пока дело не будет раскрыто. Должен признать, я с ним согласен.

— Да, сэр.

— Странно, хотя ему я об этом не говорил, что они с миссис Турвилл вообще делали в поместье? Приглашение оттуда — не из тех, какие им следовало бы принимать. Миклдор вынудил их отдать ему поместье со всеми потрохами, обманул с ценой, если люди не врут, и они соглашаются провести Рождество под его крышей? Невероятно. И потом эта опять же странная реакция миссис Турвилл. Вы так и не получили возможности поговорить с ней или обыскать комнату?

— Она позволила мне войти после того как доктор Маккей осмотрел ее. Миссис Турвилл, что вполне естественно, была расстроена, однако спокойна. Единственное, что она мне поведала, что легла — у них раздельные кровати — вскоре после того, как в десять пятьдесят пять прослушала по радио струнный квартет Дворжака, и спала, не шелохнувшись, до тех пор, пока муж не разбудил ее и не сообщил об убийстве.

— Это повергло ее в шоковое состояние, — подхватил главный констебль. — Не очень-то похоже на Мэри Турвилл. Вы когда-нибудь видели ее на охоте?

— Нет, сэр.

— Конечно, тогда она была моложе. И вообще, то был другой мир. Но миссис Турвилл не из тех, кто испытывает стресс при упоминании о трупе, которого даже не видела.

Я промолчал, но, полагаю, он догадался, о чем я подумал: может, она и видела труп, видела его первой, в тот момент, когда он перестал быть Миклдором и превратился в мертвое тело.

Шеф продолжил:

— И эта секретарша, она же домоправительница… Почему она там живет? Говорят, он обращается с ней, как с рабыней.

— Сомневаюсь, сэр. Она слишком полезна. Трудно найти первоклассного секретаря, который одновременно согласится и дом вести.

— Пусть так, все равно едва ли работа ей приятна.

— В этом смысле она была весьма откровенна. У нее мать инвалид. Миклдор оплачивает услуги сиделки.

— К тому же, не сомневаюсь, платит хорошее жалованье.

Странно, что мы говорим о нем в настоящем времени, — мелькнуло у меня в голове.

— А Глория Белсайз? Что привлекает ее в этот дом?

Ответ на вопрос был мне известен, его следовало искать в рождественском чулке. В прошлом году — брильянтовый браслет, в этом — изумрудная пряжка. Рассказанная ею история сводилась к тому, что она в порыве благодарности бросилась в комнату Миклдора и нашла его мертвым.

Шеф отрезал мне еще кусок пирога.

— Свет в окне видели все мы, выйдя из церкви. Кто-нибудь признался в этой небрежности?

— Свет был в задней ванной комнате первого этажа. Только Чарлз Миклдор признался, что заходил туда ночью. Он говорит, что мог раздвинуть шторы и посмотреть на поля, но не уверен.

— Странно не помнить таких вещей. Хотя сочельник… Возбужденное состояние. Чудно́й дом. Эта дурь Миклдора с переодеванием в костюм Санта-Клауса… Вы говорите, мальчик — единственный, кто его видел?

— Единственный, кто в этом признался.

— Тогда он — свидетель. Он узнал своего дядю?

— Не отчетливо, сэр. Но утверждает: ему и в голову не пришло, что это мог быть кто-либо другой. К тому же факт, что ему оставили подарок, предназначавшийся Колдуэллу. Мисс Мейкпис заявила, что об обмене комнатами знали только мальчик, Колдуэлл и она.

— То есть Санта-Клаус, кто бы им ни был, этого не знал. Или нам это намеренно внушают.

— Чего я не могу понять, так это почему пистолет не оставили возле тела или не вернули в ящик стола. Зачем было уносить и прятать его?

— Вероятно, чтобы посеять сомнения в том, что он — действительно орудие убийства. Мы не сумеем доказать это, пока не найдем его. После войны у людей осталось много старых служебных револьверов. Например, у Сондерса есть револьвер его дяди. Он рассказал мне об этом, когда мы в прошлом месяце обсуждали проблемы гражданской обороны. Да, как же я забыл об этом? У Сондерса есть револьвер!

— Уже нет, сэр. Я спросил и об этом, когда ходил опрашивать его и жену насчет хлопушки. Сондерс сказал, что избавился от него после того, как убили его дочь.

— Он объяснил — почему?

— Боялся, что не сможет преодолеть искушения убить Миклдора.

— Откровенно. И куда он его дел?

— Выбросил в пруд Поттера, сэр.

— Теперь он лежит на дне, глубоко увязнув в иле. Очень кстати. Из пруда Поттера никогда еще ничего выудить не удавалось. Но вам тем не менее следует попытаться. Нам нужен этот револьвер, кому бы он ни принадлежал.

Мне не доставляло удовольствия допрашивать Сондерсов. Вся деревня уважала Уилла и Эдну: скромная, трудолюбивая чета, которая души не чаяла в своей единственной дочери. Мы были в дружеских отношениях, но я знал: они негодовали по поводу того, что мы не поймали водителя «Даймлера», который насмерть сбил их дочь. Не поймали не потому, что не старались. И мы, и они знали: единственным подозреваемым был Миклдор. Во всей округе только у него был «Даймлер», и несчастный случай произошел на узкой улочке, ведущей к поместью. Но на его машине не обнаружили никаких поддающихся идентификации повреждений, и Пул был готов поклясться, что автомобиль не выезжал из гаража. Мы не могли арестовать Миклдора лишь на основании подозрений, не подкрепленных уликами.

Мне нужно было провести беседу очень тактично. Когда я прибыл, они только вернулись из церкви. Мы расположились в их уютной гостиной, и миссис Сондерс разожгла огонь. Но мне не предложили выпить, как сделали бы это прежде, и я понимал, что они вздохнут с облегчением, когда я уйду. И еще кое-что я знал. Убийство Миклдора не являлось для них новостью. У них имелся телефон — Сондерс водил единственное в деревне такси, — и, судя по всему, кто-то из поместья уже оповестил их. Я даже догадывался кто. Мисс Мейкпис и миссис Эдна Сондерс были старыми подругами по колледжу.

Сондерсы отрицали, что им было что-нибудь известно о хлопушке или спрятанной в ней записке. После того как миссис Сондерс вернулась с рождественского песнопения, они провели весь вечер, сидя у камина и слушая радио. В девять часов передавали новости, а через пятнадцать минут — «Робинзона Крузо». В десять началась «Волна преступлений в замке Блэндингс»[10]. Миссис Сондерс особенно хотела послушать этот радиоспектакль, поскольку была поклонницей актеров Глэдис Янг и Чарлтона Хоббса.

Они пересказали мне то, что сообщалось в девятичасовых новостях: награждение офицеров и матросов подводной лодки «Урсула», крупная облава на членов ИРА в Дублине, рождественское послание папы римского. Я деликатно подводил их к критическому времени. Они заявили, что прослушали торжественную полуночную мессу, которая закончилась после полуночи, и легли спать. Смогли описать даже музыку. Но это не значило, что слушали они ее оба. Чтобы выпустить пулю в Миклдора, нужна была всего одна рука.

Я очнулся от воспоминаний. Шеф продолжал говорить:

— Похоже, хлопушку принес в дом кто-нибудь из песнопевцев. Но не исключено, что ее подложил и кто-либо из домашних.

— Это мог быть тот, кто находился около двери.

— Если один из Сондерсов или они оба убили Миклдора, то у них должен был быть сообщник. Во-первых, они не могли знать, где искать хлопушку. А во-вторых — не сумели бы войти в дом, если бы кто-то не открыл им дверь.

— Колдуэлл и мисс Мейкпис отперли черный ход, когда выходили искать светящееся окно. Это было около десяти минут второго.

— Преступник не мог на это надеяться. Разумеется, не составляло труда проникнуть в спальню Миклдора. Надо отдать ему должное, он никогда не запирал свою дверь. И самое подходящее для этого время — пока он разносил подарки. Все знали, что в его комнате никого не будет. Убийца проскальзывает внутрь, берет револьвер и прячется — где?

— Там есть большой гардероб, сэр.

— Очень удобно. А эта игра в охоту на кролика давала ему возможность появляться где угодно, не вызывая подозрений, даже в чужой спальне. Дурацкая игра для взрослых людей. Кто ее придумал?

— Миклдор. Это часть его рождественского ритуала.

— Значит, преступник мог рассчитывать, что в нее будут играть. Ему оставалось лишь спрятать нож и хлопушку в своей одежде, чтобы позднее перепрятать их в спальне Миклдора.

— Мисс Белсайз это было бы трудно сделать, сэр. Она была в облегающем вечернем шелковом платье. И мне трудно представить ее слоняющейся в окрестностях кухни.

— Тем не менее нельзя ее исключать, Джон. Если завещание, найденное вами в кабинете, действительно, она наследует двадцать тысяч фунтов. Так же, как и мисс Мейкпис. А Пул, как вы сказали, — десять тысяч. Мужчины и женщины убивали и за гораздо меньшее. И, возвращаясь к главному, нужно отыскать оружие.

Нам предстояло найти револьвер. Но при более удивительных и драматических обстоятельствах, чем кто-либо из нас мог представить.

III

Не самый приятный способ провести Рождество — подвергнуться полицейскому допросу, особенно если его ведет инспектор Поттингер с невозмутимым упорством и обвиняющим взглядом. В непроизвольном порыве юношеского благородства я решил защитить миссис Турвилл и не сообщил, что видел ее с мужем ночью. Описывая визит Санта-Клауса, я намеренно выражался неопределенно. В том, насколько мне удалось обмануть Поттингера, я не был уверен; умение лгать требует опыта. И к концу расследования у меня его стало гораздо больше.

Допросы длились бесконечно. Генри вызвали в кабинет даже во время рождественского обеда. Застолье было невеселым. Миссис Бантинг уже засунула в печь крупную индейку, когда стало известно об убийстве, и все решили: раз уж она приготовлена, можно ее съесть. Но насчет пудинга Генри высказался определенно: сочетание рождественского пудинга и убийства совершенно неудобоваримо, пудинг подождет до следующего года. Поэтому вместо пудинга мы ели пирожки с изюмом и миндалем. У меня был здоровый юношеский аппетит, и я отдавал себе отчет в том, что ем с откровенным удовольствием, между тем как взрослые лишь ковыряли вилками свою остывшую индейку и раскромсанные кочанчики брюссельской капусты.

Потом Пул подал кофе в холле, и в три часа мы в полном молчании прослушали традиционную рождественскую речь короля. В 1939 году он закончил ее цитатой на тему: человек на пороге нового года, свет да проведет его через незнаемое. С тех пор я слышал это много раз, но никогда это не звучало так горько, как в то Рождество.

Мы все испытали облегчение, когда в половине пятого инспектор Поттингер покинул поместье, оставив сержанта продолжать поиски оружия. Пул, принесший чай, сообщил, что инспектор отправился с докладом к главному констеблю. У Пула имелись свои тайные способы узнавать о намерениях полиции.

Но в покое нас не оставили. Около семи часов инспектор вернулся. Его громкий стук в дверь, отчетливо слышный в холле, прозвучал как тяжелая поступь рока. Пул проводил его в дом со своей обычной высокомерной церемонностью, и я заметил, что взгляды гостей обратились к полицейскому со смесью страха и любопытства. Поднос с напитками был принесен еще раньше, и Глория шумно смешивала коктейли для себя и Генри. Но, похоже, она уже выпила к тому времени, даже я своим неопытным взглядом видел, что она подшофе. Не успел инспектор произнести бесстрастное: «Добрый вечер», как Глория резко развернулась к нему со стаканом в руке.

— А вот и наш деревенский Пуаро со своими шевелящимися маленькими серыми клеточками! Но без наручников. Разве вы пришли не затем, чтобы арестовать малышку Глорию?

Генри приблизился к ней и прошептал что-то ей на ухо. Но она лишь рассмеялась в ответ, направляясь к елке. И вдруг стала срывать с нее игрушки и со злостью швырять их. Нить мишуры повисла на шее «Благословения Турвиллов», но миссис Турвилл и бровью не повела. Глория начала выкрикивать:

— А теперь время подарков! В семь часов нам всегда снимали подарки с елки! Не будем нарушать традицию! Виктору это не понравилось бы! Это вам, Пул! А это вам, миссис Бантинг. Ловите!

Глория срывала и бросала Пулу свертки, которые тот со словами «Благодарю вас, мисс» клал на приставной столик. Генри шагнул вперед и схватил ее за руку. Но она вырвалась и сдернула с елки очередной сверток:

— А это тебе, дорогой! Тут рукой Виктора написано: «Для Генри».

Голос Генри был ледяным. Я никогда раньше не слышал, чтобы он разговаривал таким тоном.

— Прекрати. Сейчас не время для подарков. Я возьму его с собой.

— Не порти всем удовольствие, дорогой! Ты же хочешь посмотреть, что тебе подарили. Давай Глория развернет сверток.

Наступила тишина, которая потом, задним числом, представилась мне зловещей. Вероятно, теперь, через сорок четыре года мне лишь кажется, будто присутствующие, застыв в неподвижности, наблюдали, как Глория разрывает яркую оберточную бумагу. Внутри была еще одна упаковка из красной и желтой гофрированной бумаги, не той ли, в которую была завернута хлопушка? Бумага крест-накрест скрепляла два больших льняных носовых платка, сложенных конвертом. Развернув платки, Глория вскрикнула, а затем пронзительно завизжала. Ее руки разомкнулись, и револьвер, наконец найденный, с глухим стуком упал к ногам Поттингера.

После этой находки атмосфера в доме незаметно переменилась. Раньше мы утешались версией, которую энергично поддерживали, что кто-то неизвестный сумел проникнуть в дом через незапертую дверь черного хода, пока Генри и мисс Мейкпис осматривали окна снаружи. Он нашел хлопушку, обшаривая кабинет, и в знак презрения пригвоздил записку ножом к груди трупа.

Теперь уже не так легко было поверить, что преступник явился с улицы. Мы прекратили все разговоры об убийстве, опасаясь того, что могло быть сказано невзначай, и стали прятать глаза друг от друга. Миссис Турвилл, которая сразу как-то сильно постарела, пыталась ободрить и утешить меня. Я радовался тому, что она не знала, как мало я нуждался в доброте и как мало заслуживал ее. Полицейский допрос продолжился, став более жестким и требовательным. К тому времени, когда инспектор Поттингер ушел, мы были вконец обессилены и с готовностью ухватились за желание пораньше лечь как за предлог поскорее удалиться к себе.

Было десять часов, когда я услышал стук в дверь. Сердце у меня заколотилось, я выскользнул из постели и прошептал: «Кто там?». В дверь снова постучали, более настойчиво. Я осторожно открыл ее. Глория, дрожа от страха и холода, шмыгнула в комнату.

— Чарли, дорогой, вы не смогли бы переночевать у меня в комнате? Там есть большое кресло, а вы прихватите свое одеяло. Мне страшно оставаться одной.

— А вы не можете запереть дверь?

— Там нет замка. А снотворное я принять боюсь — вдруг он явится, когда я буду спать?

— Кто — он?

— Убийца, разумеется.

Какой шестнадцатилетний юнец устоит перед зовом рыцарского духа? Польщенный ее просьбой, и сам не прочь разделить с кем-нибудь одиночество, я двинулся следом за Глорией по коридору. Мы подтащили тяжелое кресло к двери, и я устроился в нем даже с определенным комфортом. В спальне было на удивление уютно; свет от ночника возле кровати играл на светлых волосах Глории. Мы разговаривали шепотом, как заговорщики.

— Они думают, будто Виктора одурманили моими снотворными таблетками, а потом убили во сне. Поттингер постоянно спрашивает меня, не пропали ли у меня несколько пилюль. Откуда мне знать? Мой врач в Мейфэр выписывает мне столько, сколько я попрошу. У меня здесь в ящике стола — их целый флакон. Кто угодно мог отсыпать себе. Я же их не считаю.

— А разве он не ощутил бы вкус лекарства? — спросил я.

— Нет, если его растворить в виски. Я не чувствую.

Глория приподнялась на локте и подалась ко мне:

— Вам не приходило в голову, что это Пул? Он мог это сделать. Пул знает, что Виктор сбил машиной дочь Сондерсов. Но солгал, заявив, что «Даймлер» не выезжал из гаража. Ему пришлось. У Виктора на него кое-что было.

— Что именно?

— Пул сидел в тюрьме за растление малолетних. Если бы это выплыло наружу, то он бы здесь в деревне недолго протянул. И еще ему выгодно, что Виктор умер именно сейчас. Тот подумывал изменить завещание. Поэтому-то вас и пригласили. Если бы вы ему понравились, он мог бы сделать вас своим наследником, а нас вычеркнуть.

Значит, ей тоже было выгодно, что мой дядя умер именно теперь.

— Откуда вы знаете про завещание? — поинтересовался я.

— Виктор мне сказал. Он любил меня мучить. Умел быть чудовищно жестоким. Говорят, что это он довел свою жену до самоубийства.

К тому времени Глория уже приняла снотворное, и голос у нее стал тихим. Мне приходилось напрягать слух, чтобы разбирать слова.

— А еще ведь есть Турвиллы.

— А что с ними?

Я понял, что выдал себя. Она усмехнулась:

— Она вам нравится, правда? Она всем нравится. Идеальная дама. Не то что малышка Глория. Вы хотите защитить милых Турвиллов. А между тем они что-то замышляли. У них дверь была приоткрыта. Глухие не сознают, что шепчут очень громко. Он говорил: «Мы должны покончить с этим, дорогая. Мы потратили деньги и все так тщательно продумали… Так тщательно». Голос Глории становился все тише, и наконец она замолчала.

«Какие деньги, на что потратили?» — размышлял я, полулежа в кресле и прислушиваясь к низкому утробному дыханию Глории. У меня сна не было ни в одном глазу, и я стал мысленно воссоздавать все события этого необычного Рождества. Свое прибытие на вокзал, молчаливый проезд через погружавшуюся в сумерки деревню, школу с гирляндами из цветной бумаги за окнами. Как я впервые увидел суровое лицо дяди, его оценивающий взгляд. Песнопевцев, один за другим возникающих из-за светомаскировочных штор. Игру в охоту на кролика. Молчаливую фигуру Санта-Клауса около моей постели. Себя самого, стоящего у постели Виктора и подмечающего малейшие детали нелепого, одетого в маскарадный костюм трупа. Доктора Маккея, выходящего из спальни миссис Турвилл со старомодным гладстонским саквояжем. Нить мишуры, наброшенная Глорией на шею «Благословения Турвиллов». Револьвер, падающий к ногам Поттингера.

Эпизоды мелькали перед моим мысленным взором, словно мгновенные фотографии. И вдруг мешанина образов и звуков выстроилась в связную картину. Проваливаясь в сон, я уже знал, что мне делать. Завтра нужно будет поговорить с инспектором Поттингером. А потом я встречусь один на один с преступником.

IV

Сначала я повидался с инспектором Поттингером и сообщил ему кое-что, а затем отправился на поиски Генри. Тот сидел в главном холле вместе с Турвиллами. Я спросил, не могли ли бы мы поговорить наедине. Деликатные, как всегда, Турвиллы встали и молча удалились.

— Я знаю, что это были вы, — сказал я.

Тот шестнадцатилетний юноша теперь чужой для меня, и память вводит в самообман. Конечно же, не мог я быть столь уверенным и самонадеянным, каким представляюсь себе сейчас. Но в том, что́ именно я заявил тогда, сомнений не возникает. И я отлично помню — как такое забудешь? — выражение его лица и слова, которые он произнес.

Генри посмотрел на меня с высоты своего роста и очень спокойно, без тени страха, немного печально спросил:

— Может, объяснишь, как ты догадался?

— Когда Санта-Клаус опускал ваш подарок в мой чулок, на руке у него была белая перчатка. Убийца должен был надеть перчатки, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Но на руках трупа перчаток не было, и возле кровати они тоже не валялись.

— И ты утаил столь важную улику от полиции?

— Я хотел защитить Турвиллов. Ночью я видел, как они подозрительно крались по коридору. И он нес что-то, завернутое в полотенце. Я думал, что там — револьвер.

— И как же, по-твоему, они от него избавились? Ведь Поттингер обыскал все комнаты.

— Миссис Турвилл тогда притворилась больной. Я думал, что она отдала оружие доктору Маккею, когда он осматривал ее, и тот мог вынести его в своем гладстонском саквояже.

— А когда револьвер обнаружился, ты понял, что твоя версия была неверна. Турвиллы оказались невиновны.

— Прошлой ночью я догадался. Доктор Маккей действительно кое-что вынес в своем саквояже: «Благословение Турвиллов». Вот что они замышляли: заменить копией ту статую, которая, как они верили, защитит их сына. Теперь, когда он сражался на войне, им очень нужно было получить ее обратно.

— И тогда ты выбрал подозреваемым номер один меня. Считаешь, что и хлопушку соорудил и оставил на столике я?

— Нет. Мы с вами стояли рядом во время песнопения. Думаю, вы просто воспользовались появлением хлопушки, чтобы усложнить дело — вот почему вы предложили сохранить записку, — но сделала ее миссис Сондерс. Она вполне могла взять немного жатой бумаги, какую выдали ее ученикам для изготовления рождественских украшений. Я заметил также, что стихи написал человек, который грамотно расставляет знаки препинания. И в записке не было смертельной угрозы. Ее авторы хотели только напугать Виктора, испортив ему Рождество. То была маленькая, жалкая месть за гибель дочери.

— Ну, продолжай. Пока все сходится.

— Вы взяли хлопушку, кухонный нож и украли у Глории горстку снотворных таблеток, пока мы играли в охоту на кролика. Эта игра была традицией, вы могли не сомневаться, что она обязательно состоится. И это вы попросили обменяться со мной комнатами. Вам нужно было находиться ближе к спальне моего дяди, а меня удалить как можно дальше от нее, чтобы я не услышал выстрела. Турвиллы глухие, а Глория под действием снотворного спит как убитая. Опасность представлял только мой острый молодой слух. Но даже я не мог бы услышать звук выстрела, лежа за тяжелым пологом, окружавшим мою кровать со всех сторон. На самом деле у вас никакой клаустрофобии нет, правда? Иначе вас бы не зачислили в Королевские ВВС.

Генри все так же сверху вниз смотрел на меня, его красивое лицо было по-прежнему спокойным, без тени страха. И я снова подумал, что именно он был Санта-Клаусом. Никто другой в доме не мог сравняться ростом с моим дядей.

Когда он заговорил, голос его звучал иронично, почти весело:

— Продолжай. Ты ведь подходишь к самому захватывающему моменту?

— Вы растворили снотворное в виски Виктора, когда вместе с ним выпивали или позднее, когда он был в ванной. Потом взяли его револьвер и, когда он, одурманенный, раздетый, спал в своей постели, застрелили его — примерно между четвертью и половиной первого. Сразу после часа ночи вы переоделись в Санта-Клауса и в таком виде подменили подарок в моем чулке. Затем облачили труп в костюм Санта-Клауса и ножом пригвоздили угрожающий стишок из хлопушки к его груди. И это вы раздернули светомаскировочные шторы в ванной комнате, зная, что это немедленно повлечет за собой телефонный звонок. Если бы мисс Мейкпис вас не разбудила — но выбора у нее не было, — вы бы притворились, будто услышали, как она крадется за дверью. Вам не составило труда уговорить ее сыграть с вами партию в шахматы и таким образом невольно обеспечить вам необходимое алиби на время после часу ночи.

— Прими мои поздравления, — спокойно промолвил Генри. — Тебе бы сочинять детективные рассказы. Есть что-нибудь, чего ты еще не знаешь?

— Да. Что вы сделали с белыми перчатками и амулетом-черепом из хлопушки?

Он посмотрел на меня, потом наклонился, пошарил рукой в гуще ватных снежков, которыми было обложено основание елки, извлек туго скрученный хлопчатобумажный белый шарик с прилипшими к нему блестками и бросил его в камин. Пламя лизнуло шарик и вспыхнуло.

— Я ждал случая, чтобы сделать это. К полуночи огонь уже угас, а когда его утром разожгли снова, в комнате постоянно кто-то находился.

— А амулет?

— Кто-нибудь сломает об него зуб на следующее Рождество. Я снял тряпицу и промасленную бумагу с рождественского пудинга и утопил в нем амулет. Теперь он там, внутри, вместе с шестипенсовыми монетками. Даже если его найдут на будущий год, будет слишком поздно, он уже ничем не поможет Поттингеру.

— А револьвер вы сразу после выстрела завернули в жатую бумагу от хлопушки, написали свое имя и спрятали среди подарков, висевших на елке. Покидая поместье, просто прихватили бы его с собой, если бы Глория так эффектно не обнаружила его. Неудивительно, что вы пытались остановить ее.

— Свидетелей нашего разговора нет. Я доверяю тебе, однако не так, как ты скорее всего думаешь.

Я посмотрел ему в лицо:

— Я вам тоже доверяю. Пять минут назад я попросил о встрече инспектора Поттингера, сказав, будто вспомнил нечто чрезвычайно важное, и сообщил, что отчетливо видел золотое кольцо-печатку на пальце Санта-Клауса, когда тот опускал ваш подарок в мой чулок. У вас пальцы гораздо толще, чем у Виктора. Вы не смогли бы надеть его кольцо. Если я буду придерживаться своей лжи — а я буду, — они не посмеют арестовать вас.

Генри не поблагодарил меня, и я не сказал больше ничего, только выкрикнул:

— Но почему? И именно сейчас, в Рождество?

— Он убил мою мать. О нет, я никогда не смогу это доказать. Но она покончила с собой через два года после того, как вышла за него замуж. Я всегда хотел убить его, но шли годы, и воля моя слабела. А вскоре началась война. Нынешняя дутая война продлится недолго и начнется настоящая, та, в которой убийства будут происходить всерьез. Я стану сбивать молодых пилотов, обычных порядочных немцев, с кем не имел никаких разногласий. Это придется делать. И они при случае сделают то же самое со мной. Но теперь, когда я убил того человека, который этого действительно заслуживал, это будет для меня не так невыносимо. Я сдержал слово, мысленно данное матери. И если мне суждена смерть, умирать будет легче.

Я представляю объятый пламенем «Спитфайр», который, закручиваясь спиралью, стремительно падает в канал, и гадаю: действительно ли ему было легче?

V

Я отослал по почте свой отчет об убийстве в Марстон-Турвилле Чарлзу Миклдору — бог его знает, зачем он ему понадобился. То дело едва ли можно зачислить в разряд моих удачных расследований. Мне так и не довелось никого арестовать, и тайна остается тайной по сей день. Как только мальчик вспомнил, что видел кольцо на пальце своего дяди, мои доводы против Колдуэлла рухнули. Медицинская экспертиза показала, что Миклдор был мертв задолго до трех часов ночи, когда Колдуэлл и мисс Мейкпис закончили шахматную партию. Колдуэлл не мог застрелить его и сделать все, что требовалось, за несколько минут между раздачей подарков и телефонным звонком уполномоченного по гражданской обороне.

Алиби Колдуэлла выстояло.

Турвиллы погибли, отправившись в Лондон на один день и попав под обстрел ракетами «Фау-2». Что ж, они умерли именно так, как хотели: быстро и вместе. Но в том доме Турвиллы живут по сей день. Их сын вернулся с войны и выкупил свое родовое поместье. Интересно, пугают ли друг друга в сочельник его внуки легендами об убийстве Санта-Клауса?

Ни Пулу, ни мисс Белсайз не было суждено долго наслаждаться полученным наследством. Мисс Белсайз купила себе «Бентли» и разбилась, управляя им в нетрезвом состоянии. Пул приобрел дом в деревне и стал изображать джентльмена. Но не прошло и года, как старый грех сладострастия к маленьким девочкам одолел его снова. Я уже был готов арестовать Пула, когда он сам повесился у себя в гараже на бельевой веревке. Палач сделал бы это искуснее.

Порой я думаю: не солгал ли Чарлз Миклдор насчет того, что видел кольцо. Теперь, когда мы поддерживаем связь друг с другом, мне хочется спросить его об этом. Но прошло более сорока лет — старое преступление, старая история… А что касается Генри Колдуэлла, то, если тот и был в долгу перед обществом, он оплатил его сполна.

Жертва

Разумеется, вы знаете принцессу Илсу Манчелли. Я имею в виду, что вы не могли не видеть ее на кино- и телеэкране или на фотографиях в газетах: вот она прибывает в какой-нибудь аэропорт со своим последним мужем, вот отдыхает на их яхте, вот, увешанная драгоценностями, присутствует на премьере, гала-концерте — в общем, на любом светском мероприятии, где богатые и успешные обязаны появляться. Даже если вы, подобно мне, испытываете лишь усталое презрение к тому, что, кажется, называют наднациональной элитой, то, живя в современном мире, не могли не слышать об Илсе Манчелли. И не можете не знать хоть что-нибудь о ее прошлом. Короткая и не слишком успешная кинокарьера: даже ее красота, заставляющая сердце замирать, не сумела компенсировать скудость таланта. Последовательность браков: сначала замужество за режиссером, который снимал ее первый фильм и который ради нее разрушил свой брак, длившийся двадцать один год, потом — за техасским миллионером и наконец — за принцем.

Месяца два назад я увидел сентиментальную фотографию, на ней она была запечатлена с сыном двух дней от роду в римской частной лечебнице. Похоже, этому браку, освященному, как положено, богатством, титулом и материнством, предназначено стать ее последней авантюрой.

Мужа, предшествовавшего кинорежиссеру, заметьте, больше не упоминают. Вероятно, агент Илсы по связям со средствами массовой информации опасается, как бы факт насильственной смерти, тем более не раскрытой, не бросил тень на биографию Илсы и не запятнал лучезарный образ. Кровь и красота — на ранних стадиях ее карьеры никто не мог пройти мимо такой дешевой побочной сенсации. Теперь начальный период ее биографии, до замужества за кинорежиссером, видится весьма туманно, хотя подразумеваются скромное происхождение и трудовая юность, должным образом вознагражденная. Я — самая туманная часть этой туманности. Что бы вы ни знали или ни думали, будто знаете, об Илсе Манчелли, обо мне вы точно никогда не слышали. Механизм публичности предписывает мне быть безымянным, безликим, не упоминаемым, больше не существующим. Ирония заключается в том, что этот механизм прав: ни в каком значимом смысле я действительно не существую.

Я женился на ней, когда она была семнадцатилетней Элси Боуман. Я работал младшим библиотекарем в местном отделении библиотеки и был на пятнадцать лет старше ее — тридцатидвухлетний девственник, непризнанный ученый с тонкими чертами лица, начинающими редеть жидкими волосами, немного сутулый. Элси работала продавщицей в косметическом отделе магазина на Хай-стрит. Она и тогда была красива, но обладала тем нежным, неуверенным, безыскусным очарованием, которое отнюдь не предвещало ее сегодняшней лощеной зрелой красоты. Наша история вполне заурядна. Однажды вечером, когда я дежурил на выдаче, Элси пришла, чтобы вернуть книгу. Мы разговорились. Она попросила меня посоветовать, что ей взять для мамы. Я тянул время, разыскивая на полках подходящие любовные романы, попробовал заинтересовать ее своими любимыми книгами, расспросил о ней самой, о жизни и устремлениях. Элси оказалась единственной женщиной, с которой я смог говорить. Я был очарован ею и совершенно потерял голову.

В обеденный перерыв, быстро поев, я неизменно отправлялся в магазин и, спрятавшись за ближайшей колонной, наблюдал за ней. По сей день мое сердце заставляет замирать картина: она смазывает запястье духами и кладет обнаженную руку на прилавок, чтобы вероятный покупатель уловил аромат, проходя мимо. Элси была целиком поглощена своей работой, выражение серьезной занятости не сходило с ее лица. Я молча наблюдал за ней и чувствовал, как слезы затуманивают мне глаза.

То, что она согласилась выйти за меня замуж, было чудом. Ее мать (отца у нее не было) встретила сообщение о нашей свадьбе если и без энтузиазма, то смиренно, дав мне, однако, откровенно понять, что не считает меня такой уж находкой. Тем не менее у меня была хорошая работа, с кое-какими перспективами, я был степенный, надежный и имел характерный выговор выпускника классической школы, который, хоть она и притворялась, будто высмеивает его, повышал мой статус в ее глазах. А кроме всего прочего, для Элси любое замужество было лучше, чем никакого. Я смутно догадывался — когда давал себе труд подумать об Элси в связи с кем-нибудь, кроме себя самого, — что они с матерью не ладили.

Миссис Боуман решила, как она сама выразилась, произвести фурор. Хор пел в полном составе, и звонили во все колокола. Она сняла церковный зал и устроила там настоящее сидячее застолье на восемьдесят человек, неуместно пышное и при этом с плохой едой. Между приступами нервозности и несварения я замечал ухмылки официантов в коротких белых курточках, хихиканье подружек невесты, ее коллег по магазину, их веснушчатые руки, выпиравшие из трещавших по швам розовых таффетовых рукавов; здоровенных родственников-мужчин с красными физиономиями и бутоньерками из пионов и листьев волнистого папоротника, отпускавших непристойные шутки и больно хлопавших меня по спине. Произносились речи, лилось теплое шампанское. И посреди всего этого — Элси, моя Элси, словно белая роза.

Наверное, глупо было с моей стороны думать, будто я смогу удержать ее. Уже сам вид наших лиц, улыбающихся друг другу в зеркале ванной комнаты, должен был подсказать мне, что это ненадолго. Но я, несчастный, сам себя обманывавший дурак, даже представить не мог, что потеряю ее — разве что в случае собственной смерти. О том, что может умереть Элси, я и помыслить не смел. И тогда впервые в жизни я стал бояться за себя. Счастье сделало меня трусом. Мы переехали в новый дом, выбранный Элси, сидели на новых стульях, выбранных Элси, спали на утопающей в оборках кровати, выбранной Элси. Я был так счастлив, что мне казалось, будто я теперь в некой иной реальности, дышу другим воздухом, смотрю на самые обычные вещи как на новые создания. В любви человек не обязательно робок и покорен. Разве неразумно знать цену такой любви, как моя, и надеяться, что любимого человека любовь преображает так же сильно?

Элси сказала, что не готова завести детей, а без работы ей часто бывало тоскливо, поэтому она окончила краткосрочные курсы стенографии и машинописи при местном техническом колледже и нашла место стенографистки-машинистки в фирме «Коллингфорд и Мейджер». По крайней мере, начинала она с этой должности. А потом стала одним из секретарей мистера Родни Коллингфорда, затем его личным секретарем, позднее доверенным личным секретарем. В своем мечтательном любовном блаженстве я лишь краем сознания отмечал ее «карьерный рост»: сначала Элси лишь время от времени стенографировала под его диктовку в отсутствие секретарши, вскоре стала щеголять в подаренных им драгоценностях и наконец — делить с ним постель.

Он воплощал все то, чего не было у меня. Богатство (его отец сколотил себе состояние на производстве пластмасс сразу после войны и оставил фабрику сыну), грубую красоту того типа, какой нравится женщинам: смуглая кожа, крепкие мускулы, абсолютная самоуверенность. Гордился тем, что берет все, что хочет. Элси наверняка была одной из самых легких его добыч.

До сих пор не могу понять, почему Коллингфорд захотел жениться на ней. В то время я думал, что он не смог преодолеть искушение лишить жалкого, бедного, непривлекательного мужа награды, коей он не заслуживал ни видом своим, ни талантами. Я замечал такое за богатыми и успешными. Они не могут спокойно видеть незаслуженный успех. Половина удовольствия состояла для него в том, чтобы забрать Элси у меня. Отчасти именно поэтому я решил, что должен убить его. Но теперь я в этом не так уверен. Вероятно, я к нему несправедлив. Все могло быть и проще, и сложнее. Видите ли, она действительно была — и продолжает быть — такой красивой!

Сейчас я понимаю Элси лучше. Она была способна на доброту, отзывчивость, даже великодушие при условии, если получала то, что хотела. Когда мы поженились и еще года полтора после этого ей доставляли удовольствие наши интимные отношения. Ни ее эгоизм, ни любопытство не могли устоять против такой восхищенной, такой ошеломительной любви, как моя. Но Элси не считала, что брак — это навсегда. Наш брак являлся для нее первой и необходимой ступенькой на пути к той жизни, какой она желала и какую была намерена заиметь. Элси была добра ко мне, и в постели и вне ее, пока я был для нее тем, что она наметила для себя на определенном этапе. Но как только ей встретился некто лучше, моя нужда в ней, ревность, горечь и обида представились ей жестоким и преднамеренным нарушением ее основного права — права иметь то, чего она хочет. В конце концов, Элси пробыла со мной почти три года. Это было на два года больше того, на что я имел право рассчитывать. Так думала она. Так считал ее дорогой Родни. Когда мои коллеги в библиотеке узнали о нашем разводе, я по их глазам прочитал: они этого ждали.

А Элси не могла взять в толк, на что я обижаюсь. Родни с радостной готовностью признал себя виновной стороной. Разумеется, они не рассчитывали, что я поведу себя как джентльмен, сказала она мне, и заплачу за развод, но Родни сам об этом позаботится. И на алименты Элси тоже подавать не собиралась. У Родни денег более чем достаточно. В какой-то момент она даже была близка к тому, чтобы подкупить меня деньгами Родни, чтобы я отпустил ее, не поднимая шума. И тем не менее так ли просто все было? Какое-то время она любила меня или, по крайней мере, нуждалась во мне. Может, видела во мне отца, которого потеряла в пятилетнем возрасте?

Пока длился бракоразводный процесс, через который щедро оплаченные юристы легко провели меня, словно я был неприятной, но одноразовой помехой, от какой следовало избавиться как можно быстрее, оставаться в здравом уме мне помогала лишь мысль, что я убью Коллингфорда. Я знал, что не сумею дальше жить в мире, где он дышит тем же воздухом, что и я. Мой мозг ненасытно питался идеей о его смерти, смаковал ее и начал методично, с пугающим удовольствием планировать.

В преступлении успех зависит от того, насколько хорошо ты знаешь свою жертву, ее характер, распорядок дня, слабости, неизменные и саморазоблачительные привычки, составляющие стержень личности. Я очень многое знал о Родни Коллингфорде. Мне были известны факты, которыми Элси делилась в первые недели своей работы в его фирме, — сплетни из машинописного бюро. И более полные и интимные подробности, какие она нечаянно роняла в первые дни своей увлеченности им, когда ни предосторожность, ни деликатность не были способны скрыть ее одержимость новым боссом. Мне бы следовало уже тогда насторожиться. Кому незнакома эта потребность говорить об отсутствующем возлюбленном?

Так что же я знал о нем? Разумеется, то, что и остальные. Родни богат, ему тридцать лет, он большой любитель гольфа. Живет в нарочито роскошном псевдо-георгианском доме на берегу Темзы, который обслуживает целый штат приходящей, излишне высокооплачиваемой прислуги. У него есть прогулочный катер с каютой. Его рост — шесть с небольшим футов. Родни хороший бизнесмен, но имеет репутацию скупца. Он твердо привержен своим привычкам. В моем распоряжении был набор разрозненных, никак не связанных между собой сведений о Коллингфорде, иные из которых могли оказаться полезными, важными, но не всеми я мог воспользоваться.

Я знал — и это весьма удивительно, — что у него умелые руки и он любит мастерить что-нибудь из металла и дерева. Родни даже соорудил себе просторную и дорого оборудованную мастерскую в полуподвале дома и по четвергам проводил там вечера в одиночестве. Он был человеком привычки, и такая уступка творческому началу, пусть банальному и прозаическому, показалась мне интригующей, но я не позволил себе зацикливаться на этом. Меня в личности и привычках Родни интересовало лишь то, что могло иметь отношение к его смерти. Я никогда не думал о нем как о человеке. Он существовал для меня как объект ненависти. Родни Коллингфорд, моя жертва…

Сначала я принялся размышлять об орудии убийства. Пистолет представлялся мне самым надежным оружием, но я не знал, где его достать, и отдавал себе отчет в том, что не сумею ни зарядить его, ни выстрелить из него. Кроме того, я прочитал тогда много книг об убийствах и знал, что пистолет, каким бы хитроумным способом ты его ни раздобыл, легко отследить. Но было и еще кое-что. Пистолет бесконтактен и слишком безличен. А я желал физического контакта в момент смерти Родни. Хотел находиться достаточно близко, чтобы увидеть его предсмертный взгляд, исполненный ужаса и невозможности поверить в происходящее, чтобы он одновременно узнал меня и осознал свою смерть. Я мечтал вонзить нож ему в шею.

Я купил нож через два дня после развода. Не потому, что спешил убить Коллингфорда. Знал, что должен проявить терпение и выждать время, если не хочу попасться. Когда-нибудь, когда мы состаримся, я, вероятно, намеревался все рассказать Элси. Но отнюдь не собирался позволить поймать себя. Это должно было быть идеальное убийство. Следовательно, я не должен был спешить. Родни предстояло прожить еще целый год. Однако понимал: чем раньше куплю нож, тем труднее будет через двенадцать месяцев отследить мою покупку. Я не стал покупать его поблизости от того места, где жил, а отправился однажды воскресным утром поездом, а потом в автобусе в северо-восточный пригород и нашел неподалеку от Хай-стрит оживленный универсальный магазин со скобяным отделом, в витрине которого были выложены самые разнообразные ножи.

Лезвие того, какой я выбрал, имело шесть дюймов в длину, было сделано из закаленной стали и снабжено простой деревянной ручкой. Наверное, нож предназначался для разрезания линолеума. Его острое, как бритва, лезвие было для предосторожности защищено ножнами из плотного картона. Ручка легко и удобно легла в мою ладонь. Я отстоял небольшую очередь, и продавец, даже не взглянув на меня, принял деньги и отсчитал сдачу.

Но самое большое удовольствие доставил мне второй этап плана. Я намеревался запугать Коллингфорда и заставить страдать. Хотел, чтобы он знал: его ждет смерть. Мне было недостаточно, чтобы Родни понял это в последнее мгновение перед тем, как я всажу в него нож. Две секунды агонии, сколь угодно ужасной, не были бы равноценным возмездием за то, что он со мной сделал. Я желал, чтобы Родни отдавал себе отчет в неизбежности смерти со все возрастающей обреченностью, и каждое утро спрашивал себя: не сегодня ли его последний день. А если это сделает его осмотрительным, заставит постоянно быть начеку? Ходить с оружием у нас в стране запрещено. И вести дела, имея при себе ни на шаг не отходящего телохранителя, тоже невозможно. Как и подкупить полицию, чтобы она в течение всего дня не спускала с него глаз. К тому же Родни не захочет прослыть трусом. Я предполагал, что ему и дальше придется жить с показным спокойствием, делая вид, будто все эти угрозы нереальны и нелепы и над ними можно лишь потешаться в компании приятелей-выпивох. Он был как раз из тех, кто смеется над опасностью. Но полной уверенности у Родни не будет никогда. И в конце концов нервы у него сдадут. Элси перестанет узнавать мужчину, за которого выходила замуж.

Проще всего было бы воспользоваться телефоном, но я понимал, что это неразумно. Звонки легко отследить; Родни может отказаться разговаривать со мной, и я не был уверен, что сумею сильно изменить голос. Значит, напоминания о смертном приговоре ему нужно посылать по почте. Разумеется, я не мог писать записки и подписывать конверты сам. Изучение науки убийства доказало мне, как трудно изменить почерк до неузнаваемости, а вырезание букв из газет и наклеивание их на бумагу представлялось слишком грязной работой, отнимающей много времени, к тому же ее неудобно выполнять в перчатках. Знал я и то, что было бы опасно пользоваться собственной портативной пишущей машинкой или пишущими машинками в библиотеке. Эксперты могли идентифицировать шрифт.

И тогда я нашел решение. Начал проводить субботы, а иногда и свободные полдня по будням, в походах по лондонским магазинам, где продавали подержанные машинки. Уверен, вам знакомы подобные магазины: множество разнообразных машинок разных лет выпуска: допотопные, относительно новые выставлены там на столах, и потенциальный покупатель может их опробовать.

Есть и новые машинки, достоинства которых хозяин демонстрирует сам, он же готов обсудить и условия сдачи их напрокат. Посетители бесцельно бродят по залу, рассматривая машинки и останавливаясь, чтобы напечатать какой-нибудь пробный текст. Для этой цели в каждую был заранее вставлен лист грубой бумаги. Разумеется, я не пользовался этими бумажными обрезками. Я приходил со своей бумагой — самого распространенного типа, какой продается во всех канцелярских магазинах и книжных киосках на любом вокзале. Запасался такой бумагой и конвертами раз в два месяца, никогда не покупая их в одном и том же месте. Перед их использованием я всегда надевал тонкие перчатки, которые стягивал сразу же, как только заканчивал печатать. Если кто-нибудь ошивался рядом, я писал обычную сентиментальную чепуху насчет рыжей плутовки-лисы или добрых людей, приходящих на помощь. Но если вокруг никого не было, я печатал совершенно другое.

«Коллингфорд, это первое послание. Отныне ты будешь получать их регулярно, чтобы не забывал, что я собираюсь убить тебя».

«Ты от меня не уйдешь, Коллингфорд. И не трудись извещать полицию. Она тебе не поможет».

«Я все ближе, Коллингфорд. Ты уже составил завещание?»

«Осталось недолго, Коллингфорд. Каково это — жить под смертным приговором?»

Предупреждения эти не назовешь изящными. Будучи библиотекарем, я мог бы найти цитаты, которые прибавили бы оттенок индивидуальности и стиля, вероятно, даже сардонической иронии этим прямолинейным приговорам. Но я не рисковал привносить в них оригинальность. Эти записки должны были быть простыми, какие мог бы послать ему кто угодно — рабочий, конкурент, муж-рогоносец.

Порой у меня выдавались удачные дни. Магазин оказывался большим, с богатым ассортиментом и почти пустующим. Я имел возможность переходить от одной машинки к другой и уходил чуть ли не с дюжиной записок и конвертов, готовых к отправке. Я всегда носил с собой сложенную газету, в нее прятал бумагу и конверты. Туда можно было быстро сунуть маленькую стопку готовых посланий.

Изготовлять подобные записки стало для меня второй работой, к тому же я открыл для себя интересные районы Лондона и магазины. Данная часть плана, повторяю, доставила мне особое удовольствие. Коллингфорд должен был получать по два письма в неделю: одно — отправленное в воскресенье, другое — в четверг. Я хотел, чтобы каждый понедельник и каждую пятницу он являлся на работу со страхом и находил на полу просунутый почтальоном в щель для писем знакомый конверт. Чтобы поверил: угроза реальна. И почему бы ему не поверить? Как могли сила моей ненависти и решимость не передаться через бумагу и машинописные буквы непосредственно в его постепенно сознающий опасность мозг?

Мне нужно было держать свою жертву под постоянным наблюдением. И это оказалось нетрудно — мы жили в одном городе, хотя и в разных мирах. Родни был общительным и любил крепко выпить; моя нога никогда не ступала ни в какой паб, а в заведении такого типа, завсегдатаем которых был он, я бы чувствовал себя не в своей тарелке. Но время от времени я видел Родни в городе. Обычно наблюдал за ним, когда он парковал свой «Ягуар», и прежде чем запереть дверцу, украдкой бросал быстрый взгляд налево, потом направо. Казалось мне это или он действительно постарел, и его самоуверенность иссякла?

Однажды воскресным утром, ранней весной я увидел, как Родни ведет свой катер через Теддингтонский шлюз. Элси — я знал, что, выйдя за него замуж, она сменила имя, — в белом брючном костюме, с развевающимися волосами, схваченными красным шарфом, — находилась с ним. Похоже, они собирались устроить пикник на воде: я заметил еще двоих мужчин и двух девушек и расслышал визгливый женский смех. Быстро развернувшись, я смущенно зашагал прочь, будто был в чем-то виновен. Но успел взглянуть на лицо Коллингфорда. На сей раз ошибки быть не могло. Серым и напряженным его лицо было отнюдь не из-за того, что ему приходилось заниматься скучным и утомительным делом: вести катер через шлюз, стараясь не поцарапать его.

Третья часть моего плана заключалась в переезде. Мне не было жаль покидать старый дом. Женский, мещанский, пахнувший свежей краской, с новой претенциозной мебелью, которую выбрала Элси, он был ее домом, не моим. Запах Элси еще витал в шкафах и исходил от подушек. В этой чуждой мне обстановке я познал величайшее счастье, какого мне уже больше не видать. Но теперь я нервно бродил из одной опустевшей комнаты в другую, мечтая поскорее уехать.

Потребовалось четыре месяца, чтобы найти такой дом, какой мне нужен. Он должен находиться на берегу реки или как минимум очень близко к ней, в двух-трех милях вверх по течению от дома Коллингфорда, быть небольшим и достаточно дешевым. Деньги особой проблемы не представляли. Это было время, когда цены на дома росли, и свой современный дом я продал дороже, чем купил. Я легко мог бы получить ссуду, если не запрашивать слишком много, но, имея в виду то, что я задумал, предпочтительнее было заплатить наличными.

Мои доводы агентам по недвижимости представлялись вполне убедительными: для одинокого мужчины дом с тремя спальнями слишком велик; и даже если мои новые требования казались им несколько расплывчатыми и их раздражали невнятные причины, по которым я отвергал их предложения, они продолжали посылать мне разрешения на осмотр новых домов. Однажды в апреле я вдруг нашел именно то, что искал. Дом действительно располагался на берегу, от воды его отделяла лишь узкая пешеходная дорожка. Это была односпальная деревянная лачуга под черепичной крышей, стоявшая посреди маленького заброшенного участка подтопленной травы, с заросшими цветниками. Когда-то здесь имелся деревянный причал, но теперь от него сохранились тянувшиеся в заиленное дно две увитые водорослями опоры с болтающимися обрывками сгнившей веревки.

Краска на маленькой веранде давно облупилась. Обои с рисунком из вьющихся роз в гостиной покрылись пятнами и выцвели. От бывшего владельца остались два плетеных стула и полуразвалившийся стол. Кухня была убогой, плохо оборудованной. Повсюду виднелись следы упадка и разрушения. Летом, когда соседние коттеджи наполнялись отпускниками и любителями пикников, здесь, конечно же, становилось веселее. Но в октябре, когда я намеревался убить Коллингфорда, округа была такой же пустой и изолированной, как заброшенный морг. Я купил домишко, заплатив наличными. Мне даже удалось сбить цену на двести фунтов.

Тем летом я был почти счастлив. Должным образом выполнял свою работу в библиотеке. Жил в лачуге один, заботясь о себе сам, как до женитьбы. По вечерам смотрел телевизор. Изображения, мелькавшего перед глазами, я практически не видел, оно было лишь черно-белым фоном моих навязчивых кровожадных мыслей.

Я тренировался управляться с ножом, пока он не стал так же привычен для руки, как столовые приборы. Коллингфорд был на шесть дюймов выше меня, поэтому удар следовало направлять снизу вверх. Для этого нож нужно было держать по-другому, и я экспериментировал, стараясь найти наиболее удобный и эффективный захват рукоятки. Подвесив постельный валик на дверь спальни и отметив на нем нужную точку, я часами наносил по ней удары — разумеется, не протыкая валика, чтобы не затупить лезвие. Раз в неделю — в качестве особого удовольствия — натачивал его, делая режущую кромку еще острее.

Через два дня после переезда я купил темно-синий спортивный костюм безо всяких нашивок и пару легких кроссовок. Все лето по вечерам я совершал пробежки по пешеходной дорожке вдоль реки. Владельцы соседних коттеджей — когда находились дома, что случалось нечасто, — привыкли к звуку телевизора за задернутыми шторами и моей фигуре, бегущей мимо их окон. Я держался обособленно от всех, и так лето перетекло в осень. Ставни на всех окнах, кроме моих, плотно закрылись. Пешеходная дорожка покрылась опавшими и раскисшими листьями. Смеркалось теперь рано, летние виды и звуки на реке умерли. И вот наступил октябрь.

Смерть его пришлась на четверг, 17 октября, — годовщину окончательного решения о расторжении нашего брака. Это обязательно должен был быть четверг, поскольку этот вечер Родни Коллингфорд привычно проводил один в своей мастерской. По счастливой случайности годовщина выпала именно на данный день. Я знал, что он будет на месте. Почти год я каждый четверг в вечерних сумерках неслышно пробегал две с половиной мили по пешеходной дорожке, ненадолго останавливаясь, чтобы взглянуть на освещенные квадраты полуподвальных окон на фоне темной громады его дома.

Вечер был теплым. Весь день моросил дождь, но к заходу солнца небо прояснилось. Слабый серебристо-белый свет луны отбрасывал на реку дрожащую лунную дорожку. Пожелав коллегам хорошего вечера, я в обычное время ушел из библиотеки. В течение рабочего дня вел себя так же, как всегда: обособленно, без малейшего намека на внутреннее смятение, тщательно выполняя свою работу и разве что позволяя ироническое высказывание.

Вернувшись домой, я не был голоден, но заставил себя съесть омлет и выпить две чашки кофе. Потом надел плавки и повесил себе на шею пластиковый мешок с ножом. Поверх плавок натянул спортивный костюм и сунул в карман пару тонких резиновых перчаток. Примерно в четверть восьмого я вышел из дома и приступил к пробежке по пешеходной дорожке.

Приблизившись к намеченному заранее месту напротив дома Коллингфорда, я увидел, что все в порядке. Дом тонул в темноте, но окна мастерской были по обыкновению освещены. Я постоял, прислушиваясь, однако не уловил ни звука. Стих даже легкий ветерок, и желтеющие листья вязов, росших вдоль реки, висели неподвижно. Пешеходная дорожка была совершенно пуста. Я нырнул в тень кустарника, там, где деревья росли плотнее, и отыскал место, которое наметил заранее. Надел перчатки, стянул спортивный костюм, завернул в него кроссовки, и вскоре, внимательно поглядывая то налево, то направо, направился к реке.

Я точно знал, где должен войти в воду и выйти из нее. Берег здесь плавно изгибался, дно было твердым и относительно чистым. Вода обожгла холодом, но к этому я был готов — всю осень каждый вечер купался в ледяной воде, чтобы приучить организм к этому шоку, — и поплыл к противоположному берегу размеренным тихим брассом, почти не тревожа темную поверхность воды. Я старался держаться в стороне от лунной дорожки, но время от времени оказывался в ее серебристом сиянии и видел, как расходятся передо мной мои кисти в красных перчатках — словно они уже испачкались в крови.

На противоположном берегу я вылез из воды, воспользовавшись причалом Коллингфорда. Снова постоял, прислушиваясь. Ни звука, если не считать постоянных стонов реки и редкого одинокого крика ночной птицы.

Я тихо пошел по траве. У двери мастерской опять остановился: из-за нее доносился звук какого-то работающего станка. Я не знал, заперта ли дверь, но та открылась легко, стоило только повернуть ручку, и на меня хлынул яркий свет.

Я понимал, что нужно делать, и был совершенно спокоен. Мне потребовалось около четырех секунд. Вряд ли у Родни был шанс. Склонившись над токарным станком, он был поглощен своим занятием, и вид почти голого мужчины, решительно направляющегося к нему, ошеломил и буквально парализовал его. Но после первого шока Родни узнал меня. О, да! Он меня узнал.

Я выкинул руку из-за спины и ударил. Нож вошел так мягко, словно плоть Коллингфорда была из масла. Как я и ожидал, он зашатался и упал, и я, позволив себе расслабиться, упал сверху. Глаза у него остекленели, рот открылся, из раны потекла темная кровь. В пароксизме злобы я несколько раз повернул нож, наслаждаясь звуком рвущихся сухожилий. Потом я чуть-чуть подождал, спокойно сосчитал до пяти, поднялся с распростертого тела и, нагнувшись, внимательно рассмотрел его, прежде чем выдернуть нож. Когда же я его выдернул, из горла дугой ударил фонтан сладковато пахнущей крови. И еще одно, чего я не забуду никогда. Кровь должна быть красной, какой же еще? Но в тот момент струя показалась мне золотистой, и такой кровь будет в моем представлении теперь уже всегда.

Прежде чем выйти из мастерской, я проверил, нет ли на мне пятен крови, и вымыл руки холодной водой в умывальнике. Мои босые ноги не оставили следов на досках пола. Я тихо закрыл за собой дверь и еще постоял, прислушиваясь. По-прежнему — ни звука. Дом был пустым и темным.

Обратный путь был более утомительным, чем я мог представить. Казалось, река стала шире и я никогда не достигну берега. Хорошо, что я выбрал мелкое место с твердым дном: не уверен, что мне удалось бы выбраться на сушу через засасывающий ил и тину.

Застегивая «молнию» на куртке спортивного костюма, я сильно дрожал. Несколько драгоценных секунд ушло на то, чтобы зашнуровать кроссовки. Пробежав милю по дорожке вдоль берега, я набил мешок с ножом камнями и зашвырнул его на середину реки.

Я догадывался, что в поисках орудия убийства полицейские прочешут участок Темзы вблизи дома Родни, но всю реку они едва ли смогут обыскать. А даже если и обыщут, пластиковый мешок ничем не отличался от тысяч других таких же, и я был уверен, что нож никогда не приведет их ко мне.

Через полчаса я уже находился в своем доме. Телевизор оставил включенным, там как раз заканчивались новости. Я сварил себе какао и сел смотреть их. Мои тело и рассудок были опустошены, словно после любовного акта. Я не ощущал ничего, кроме усталости; но по мере того как мое заледеневшее тело возвращалось к жизни в тепле электрического камина, меня охватывало необыкновенное умиротворение…

Наверное, Родни Коллингфорд нажил себе кучу врагов. Ко мне полицейские пришли только недели через две. Их было двое: детектив-инспектор и сержант, оба в штатском. Говорил в основном сержант, другой полицейский просто сидел, посматривая через окно на реку, время от времени переводя взгляд холодных серых глаз с одного из нас на другого, — словно все это расследование им уже надоело.

Сержант начал с банальных замечаний насчет «нескольких вопросов». Я волновался, но это меня не тревожило — они понимали, что я буду нервничать. Сказал себе: что бы я ни делал, не нужно стараться выглядеть умным. И не надо много говорить. Я решил сказать им, что весь тот вечер смотрел телевизор, и не сомневался, что никто это не опровергнет. Никакие друзья зайти ко мне не могли. Что же касается коллег, то едва ли кто-нибудь из них вообще знал, где я живу. Телефона у меня не было, так что не было и причин опасаться, что чей-то звонок остался неотвеченным в течение тех решающих полутора часов.

В целом все оказалось проще, чем я ожидал. Только один раз я почувствовал себя в опасности риска — когда в разговор вдруг вмешался инспектор и хрипло спросил:

— Он ведь женился на вашей жене, не так ли? Можно сказать, увел ее у вас. Лакомый кусочек, судя по ее внешности. Вы не испытывали обиды? Или все прошло тихо-мирно, и у вас, старина, не осталось злобного чувства, как это бывает?

Очень раздражала его неуважительная интонация, но если он рассчитывал спровоцировать меня, то у него этого не получилось. Я ожидал данного вопроса и был готов к нему. Взглянув на свои руки и выждав несколько секунд, я произнес то, что заранее придумал:

— Мне хотелось убить Коллингфорда, когда жена впервые сообщила мне о нем. Но пришлось смириться. Видите ли, она уходила к деньгам. А если у тебя такая жена, что ж, рано или поздно она все равно уйдет. Так лучше раньше, чем когда семья уже будет полноценной. В общем, вовремя избавился, скатертью дорога. Я не говорю, разумеется, что именно так думал с самого начала. Но в конце концов — причем раньше, чем думал, — я пришел именно к такому выводу.

Это единственное, что я сказал об Элси тогда и когда-либо потом. Они приходили трижды, попросили разрешения обыскать мой дом, обыскали его, забрали три моих костюма, в том числе спортивный, на экспертизу, а через две недели вернули без комментариев. Я так и не узнал, что́ они подозревали и подозревали ли вообще. С каждым их новым визитом я говорил все меньше, ничего не менял в своих показаниях, никогда не позволял им спровоцировать меня на обсуждение моего брака или этого преступления в целом. Просто сидел и повторял одно и то же. И не испытывал страха. Я знал, что полицейские с помощью драги обследовали дно реки на довольно длинном отрезке, однако орудия убийства так и не нашли. И в конце концов сдались. У меня всегда было ощущение, что я занимаю у них место где-то внизу списка подозреваемых и их визиты ко мне — просто дань следственной рутине.

Элси пришла ко мне через три месяца — хорошо, что не раньше. Было бы подозрительно, если бы она явилась в мой дом, когда у меня сидели полицейские. Я не видел ее после смерти Коллингфорда. В местной и центральной печати появлялись фотографии Элси: хрупкая, в темных мехах и черной шляпе, на допросе; мужественно сдержанная в крематории; сидящая у себя в гостиной в дневном платье и жемчугах, с собакой мужа у ног — воплощение одиночества и печали. «Не представляю, кто мог это совершить, наверное, какой-нибудь псих. У Родни вообще не было врагов».

В библиотеке это ее заявление вызвало несколько язвительных комментариев. Один из младших библиотекарей заметил:

— Я слышал, что он оставил ей состояние. Ей повезло, что у нее нашлось алиби. Тот вечер она провела в Лондоне, в театре, где давали «Макбета». Иначе, судя по тому, что говорят о Коллингфорде, у людей могло бы возникнуть подозрение, что он подцепил маленькую вдовушку на свою голову.

Спохватившись, он смущенно взглянул на меня, сообразив, кто эта вдовушка.

Итак, Элси явилась в пятницу вечером. Она сама вела машину. Темно-зеленый «Сааб» подкатил к моим полуразвалившимся воротам. Элси вошла в гостиную, огляделась с презрительным недоумением, молча села в одно из плетеных кресел у камина, положила ногу на ногу, стала ласково поглаживать одну о другую — никогда прежде не видел, чтобы она так сидела, — и, подняв голову, посмотрела на меня. Я с холодным видом и пересохшим ртом стоял перед ее креслом, а когда заговорил, сам не узнал своего голоса:

— Значит, ты вернулась?

Элси уставилась на меня, не веря своим ушам, а потом расхохоталась:

— К тебе? Насовсем? Не будь идиотом, дорогой! Это просто визит. Да я бы и не отважилась вернуться — из страха, что ты воткнешь нож и мне в горло.

Лишившись дара речи, я глазел на нее, чувствуя, как кровь отливает у меня от лица. А потом услышал ее высокий, почти детский голос, который звучал едва ли не дружелюбно:

— Не волнуйся. Я никому ничего не скажу. Ты был прав насчет него, дорогой, совершенно прав. Родни вовсе не был таким милым, каким казался. А к тому же — скупердяй! Твоя скупость меня не слишком раздражала. В конце концов, ты не так уж много зарабатываешь. Но у него-то было полмиллиона! И при этом он был так скуп, что захотел, чтобы я продолжала работать у него секретарем даже после свадьбы. Ты только подумай, дорогой! Я должна была печатать его бесконечные письма! И я их печатала! Во всяком случае, все те, какие Родни посылал из дому. Каждое утро я должна была просматривать его почту, в том числе вскрывать те конверты, на которых стоял маленький секретный значок, означавший, что они — сугубо личные, как он говорил друзьям.

— Значит, все мои послания… — с трудом произнес я побелевшими губами.

— Родни их не видел, дорогой. Ну, мне не хотелось тревожить его. К тому же я знала, что они — от тебя. Ты всегда делал ошибку в слове «послание». Я это давно, еще до нашей свадьбы, заметила по твоим письмам к агентам по недвижимости и адвокатам. Меня это очень смешило, учитывая, что ты образованный человек, библиотекарь, а я работала лишь помощницей продавца в магазине.

— Так ты все это время знала! Ты знала, что́ должно случиться!

— Ну, я допускала, что это возможно. Но Родни и впрямь был чудовищем, дорогой. Ты даже представить не можешь. А теперь я получила полмиллиона! И разве не везение то, что у меня есть алиби? Я так и подумала, что ты, вероятно, придешь в тот четверг. А Родни не любил серьезных пьес.

Больше я никогда не видел Элси и не разговаривал с ней. Я по-прежнему обитал в домике, но после смерти Коллингфорда жизнь утратила для меня всякий смысл. Планировать его убийство было хотя бы интересно. Без Элси и без моей жертвы жить стало в общем-то незачем. А приблизительно через год после смерти Родни я начал видеть сон.

Я и сейчас его вижу. Обычно по понедельникам и пятницам. Словно проживаю все сначала: вот я бесшумно бегу по пешеходной дорожке через месиво опавших мокрых листьев; вот тихо переплываю реку; молча открываю дверь; замахиваюсь ножом, злобно поворачиваю его в ране; слышу животный звук рвущихся сухожилий, вижу фонтан золотистой крови. Только обратный путь отличается от того, что происходило в действительности. В моем сне река — не искупительный очищающий поток, мерцающий под лунным серпом, а вязкая, непроницаемая, медленно ползущая кровавая трясина, через которую я в панике стараюсь пробиться к неумолимо отдаляющемуся берегу.

Я понимаю, что означает этот сон. О том, что такое чувство вины с точки зрения психологии, я прочитал все. С тех пор как потерял Элси, я жил только книгами. Но это не помогает. Я уже не знаю, кто я. Знаю, кем когда-то был, — младшим библиотекарем нашей местной библиотеки, тихим, образованным, робким мужем Элси. А потом я убил Коллингфорда. Тот, кем я был, не мог бы этого сделать. Не таким он был человеком. Так кто же я теперь? Наверное, нет ничего удивительного в том, что библиотечный комитет деликатно предложил мне поискать менее напряженную работу. Менее напряженную, чем работа младшего библиотекаря? Но их нельзя за это винить. Никто не может выполнять свои обязанности эффективно и сосредоточиваться на работе, если не знает, кто он есть.

Иногда, сидя в пабе — а именно там я теперь, потеряв работу, провожу бо́льшую часть времени, — я заглядываю через чье-нибудь плечо в газету, вижу фотографию Элси и говорю:

— Это красавица Илса Манчелли. Я был ее первым мужем.

Я уже привык к тому, что люди стараются подальше отодвинуться от меня, вездесущего надоеды, как отводят взгляд, как нарочито сердечно вдруг звучат их голоса. Но порой, может, потому, что им повезло на скачках и они испытывают прилив щемящей жалости к несчастному замороченному придурку, посетители пододвигают бармену несколько монет и заказывают мне выпивку, перед тем как направиться к выходу.

Убийство под омелой

Одна из незначительных сложностей профессии сочинителя криминальных бестселлеров — вечный вопрос: «А вы лично когда-нибудь были причастны к настоящему расследованию убийства?» Иногда его задают с таким видом и таким тоном, которые предполагают, что отделу убийств Столичной полиции было бы нелишним раскопать мой задний дворик.

Я неизменно отвечаю — нет, отчасти из сдержанности, отчасти потому, что рассказывать правду было бы слишком долго, да и мое участие по прошествии пятидесяти двух лет трудно удостоверить. Но теперь, когда мне исполнилось семьдесят и я осталась единственным живым участником того невероятного Рождества 1940 года, историю эту, конечно, уже можно рассказать, ничего не опасаясь, — хотя бы для собственного удовлетворения. Назову ее «Убийство под омелой». Омела играет в ней малую роль, но мне всегда нравилось это рождественское украшение. Имена я изменила. В живых не осталось никого, чьим чувствам или репутации мой рассказ мог бы нанести ущерб, однако по мне так и мертвым нельзя отказывать в подобной милости.

Когда это случилось, мне было восемнадцать лет, и я недавно овдовела: мой муж погиб через две недели после нашей свадьбы, он оказался одним из первых пилотов Королевских ВВС, сбитых в воздушном бою. Я вступила в Женскую вспомогательную службу ВВС, убедив себя, что он был бы этим доволен, но главным образом — из-за потребности заглушить горе, начав новую жизнь, с новыми обязанностями.

Это не помогло. Тяжелая утрата — то же, что серьезная болезнь. Кто-то умирает, кто-то выживает, но лекарством служит лишь время, а не смена обстановки. Начальную подготовку я одолела с мрачной решимостью довести дело до конца, ни на что не отвлекаясь, но, когда за полтора месяца до Рождества пришло приглашение от бабушки, приняла его с облегчением. Оно решало одну из моих проблем. Я была единственным ребенком в семье; мой отец, врач, записался добровольцем в Королевский корпус армейских медиков, а мать уехала в Америку. Многие школьные друзья — некоторые тоже служили в армии — приглашали меня провести Рождество с ними, но я и помыслить не могла даже о скромном празднике и боялась оказаться «мертвецом на их семейном пиру».

А еще мне было интересно посмотреть на дом, где выросла моя мама. Она никогда не ладила со своей матерью, а после замужества и вовсе порвала с ней отношения. Я видела бабушку только один раз, в детстве, и запомнила как грозную, острую на язык и не особо привлекательную для юной особы даму. Но я уже не была юной особой, разве что годами, и то, на что она деликатно намекала в письме — теплый дом со множеством дровяных каминов, домашняя еда, хорошее вино, покой и тишина, — было тем, о чем я мечтала в тот момент.

Никаких других гостей не предвиделось, кроме моего кузена Пола, который надеялся получить увольнение на Рождество. Мне хотелось познакомиться с ним. Он был моим единственным, если не считать бабушку, живым родственником, младшим сыном маминого брата, лет на шесть старше меня. Мы никогда не встречались, отчасти потому, что его мать была француженкой и бо́льшую часть юности он провел на ее родине. Его старший брат умер, когда я училась в школе. У меня сохранилось смутное детское воспоминание о какой-то постыдной тайне, о которой шептались, но никогда не говорили прямо.

В письме бабушка заверила меня, что помимо нас троих будут только дворецкий Седдон и его жена. Она выяснила, что самый удобный автобус в сочельник отправляется от вокзала «Виктория» в пять часов вечера, на нем я доеду до ближайшего к поместью городка, где меня встретит Пол.

Ужас от убийства и сосредоточенность на том глубоко травмировавшем меня Дне подарков[11], который могу воспроизвести час за часом, стерли из моей памяти подробности поездки и прибытия. Сочельник вспоминается как серия отдельных кадров истершейся черно-белой пленки, разрозненных и немного нереальных.

Автобус с затемненными стеклами и тусклым светом фар, ползущий по обширным, без единого огонька, сельским просторам под плывущей по небу луной; высокая фигура моего кузена, выступающая мне навстречу из темноты на вокзале; я сижу рядом с ним, укутанная пледом, в его спортивной машине, мы едем через темные деревни, сквозь внезапно налетевшую метель. Но одна волшебная картинка возникает перед глазами отчетливо: Статли-Мэнор, увиденный мною впервые. Он угадывался в темноте — строгий непреклонный абрис на фоне серого неба, пронзенного немногочисленными высокими звездами. А вскоре луна вышла из-за облака, и дом проявился, как фотографии: красивый, симметричный и загадочный, он купался в белом лунном сиянии.

Через пять минут я уже поднималась за маленьким кружком света от фонаря Пола на крыльцо, уставленное атрибутами деревенской жизни: тросточками, грубыми башмаками, резиновыми сапогами и зонтиками, и, поднырнув под светомаскировочную штору, входила в теплый и ярко освещенный квадратный холл. Помню полыхающий огонь в гигантском дровяном камине, семейные портреты на стенах, атмосферу обветшалости и уюта, переплетенные ветки остролиста и омелы над картинами и дверями — единственное рождественское украшение. Моя бабушка, более худая и хрупкая телосложением, чем мне помнилось, немного ниже ростом даже моих пяти футов трех дюймов, медленно спустилась по широкой деревянной лестнице поприветствовать меня. Но ее рукопожатие оказалось на удивление крепким, и, встретив острый, умный взгляд, посмотрев на свидетельствовавшее о своеволии характера резкое очертание губ, так похожих на мамины, я поняла, что она была по-прежнему грозной дамой.

Я радовалась, что приехала, познакомилась со своим единственным кузеном, но в одном бабушка ввела меня в заблуждение. В доме находился еще один гость, дальний родственник семьи, который прибыл на машине из Лондона раньше меня.

Впервые я увидела Роуленда Мейбрика, когда перед обедом мы собрались на аперитив в гостиной, располагавшейся слева от входа в холл. Он сразу не понравился мне, и я была благодарна бабушке за то, что она не предложила ему взять меня с собой и привезти из Лондона на автомобиле. Бестактность, с какой он, здороваясь со мной, воскликнул: «Пол, ты не предупредил, что меня ждет встреча с прелестной юной вдовушкой!», усилила мое внутреннее предубеждение, и я мысленно назвала его «типом».

Мейбрик был в форме капитана авиации, но без крыльев в петлицах — мы считали таких «бескрылыми чудо-юдами», — и по-своему красив какой-то мрачной красотой: полные губы под тонкими усиками, любопытный и оценивающий взгляд самоуверенного человека. Я и раньше встречала мужчин подобного типа, но никак не ожидала увидеть одного из них здесь, в поместье.

Как выяснилось, в гражданской жизни он был антикваром. Пол, видимо, почувствовавший мое недовольство присутствием лишнего гостя, объяснил, что семье потребовалось продать кое-какие ценные монеты. Роуленд, специализировавшийся как раз в нумизматике, должен был отсортировать и оценить их, а также постараться найти покупателя. Однако интересовали его не только монеты. Взгляд простирался и на мебель, картины, фарфор и бронзу; длинные пальцы касались и гладили их, словно он оценивал и их для продажи. Мне казалось, что, будь у него хоть полшанса, он бы ощупал и меня, чтобы определить мою стоимость на вторичном рынке.

Дворецкий и повариха моей бабушки, непременные малозначительные персонажи любого убийства в сельском доме, были почтительными и знающими свое дело, но им недоставало доброжелательности. Если бы бабушка дала себе труд подумать об этом, то, вероятно, охарактеризовала бы их как заслуживающих доверия преданных слуг, но я в этом сомневалась. В 1940 году ситуация начала меняться. Миссис Седдон казалась заваленной работой и переутомленной — тягостное сочетание, а ее муж едва скрывал мрачное недовольство человека, подсчитывающего, на сколько больше он мог бы заработать в качестве труженика тыла на ближайшей базе ВВС.

Комната мне понравилась: кровать с выцветшим пологом на четырех столбцах, удобное низкое кресло у камина, элегантный письменный столик, засиженные мухами гравюры и акварели в оригинальных рамках. Перед тем как лечь спать, я погасила лампу на тумбочке возле кровати и немного отдернула светомаскировочную штору. Небо было пугающим: высокие звезды и холодный лунный свет. Но ведь был сочельник — конечно, сегодня самолеты не станут летать. И я подумала о тех женщинах по всей Европе, которые вот так же отдергивают шторы и со страхом и надеждой глядят на зловещую луну.

На следующее утро я проснулась рано с тоской по рождественскому перезвону колоколов, в 1940 году они стали глашатаями налетов. На следующий день полиция заставит меня снова прожить весь этот день минута за минутой, поэтому каждая его подробность врезалась в память и хранится там более полувека. После завтрака мы обменялись подарками. Бабушка, похоже, разорила собственный ларец с драгоценностями, одарив меня брошью из золота с эмалью. Подозреваю, что подарок Пола — викторианское кольцо с гранатом в оправе из мелкого жемчуга — происходил из того же источника. Я тоже подготовилась: привезла два своих сокровища в знак семейного примирения — первое издание «Парня из Шропшира»[12] для Пола и раннее издание «Дневника незначительного лица»[13] для бабушки. Подарки были приняты благосклонно. Вклад Роуленда в рождественский стол состоял из трех бутылок джина, коробок чая, кофе и сахара, а также фунта масла, вероятно, украденного со склада базы ВВС. Незадолго до полудня прибыл хор местной церкви, досадно фальшиво спел полдюжины рождественских гимнов а капелла, был с ворчанием вознагражден миссис Седдон глинтвейном и сладкими пирожками и с явным облегчением, поднырнув под светомаскировочную штору, разошелся по домам в предвкушении домашнего рождественского обеда.

После традиционного полдника, поданного в час дня, Пол предложил мне прогуляться. Я не знала, зачем ему понадобилась моя компания. Он почти все время молчал, пока мы упорно и уныло, словно в учебном марш-броске, топали по замерзшим бороздам опустошенных полей и перелесков. Снег идти перестал, но тонкий белый хрустящий наст остался лежать под серым стальным небом. Когда начало смеркаться, мы вернулись домой, приблизившись к затемненному дому — L-образному серому контуру на белом фоне — с заднего крыльца. Настроение у Пола вдруг резко переменилось, он принялся зачерпывать руками снег и лепить снежки. Кто, получив ледяной комок в лицо, устоит против желания отплатить? И мы битых минут двадцать, как школьники, швыряли снежки друг в друга и в стену дома, пока снег на лужайке и гравиевой дорожке не превратился в жидкое месиво.

Вечер провели в бессвязных разговорах, сидя в гостиной, подремывая и читая. Легкий ужин — суп и омлет с травами, приятный контраст сытным гусю и рождественскому пудингу — подали по обыкновению рано, чтобы отпустить Седдонов и дать им возможность провести вечер с друзьями в деревне. После него мы снова переместились в гостиную на первом этаже. Роуленд завел патефон, неожиданно схватил меня за руки и произнес: «Давайте потанцуем». Это был патефон, который автоматически менял пластинки: «Джиперс Криперс», «Полька пивной бочки», «Охота на тигра», «Темно-фиолетовый» — мы исполняли вальс, танго, фокстрот, квикстеп, кружа по всей комнате и даже захватывая холл. Роуленд был первоклассным танцором.

Я не танцевала со дня смерти Аластэра, но теперь, подхваченная безудержными ритмами, забыв обо всем, сосредоточилась на том, чтобы следовать постоянно усложнявшемуся Роулендом рисунку танца.

Очарование исчезло в то мгновение, когда, вальсируя со мной по холлу, он теснее прижал меня к себе и сказал:

— Наш юный герой, кажется, несколько подавлен. Может, у него появились тайные мысли насчет своей добровольной службы?

— Какой службы?

— Не догадываетесь? Мать-француженка, сорбоннское образование, говорит по-французски как француз, знает страну. Он же натуральный француз.

Я промолчала. Мне было интересно, откуда Роуленд все это знал и имел ли право знать.

— Наступает момент, когда эти благородные юноши осознают, что все это уже не игра, — продолжил он. — Отныне и впредь это реальность. Вы больше не в старой любимой Англии, а на вражеской территории: реальные немцы, реальные пули, реальные пыточные камеры и реальная боль.

И реальная смерть, подумала я и выскользнула из его рук. Входя в гостиную, я слышала его громкий смех за спиной.

Около десяти часов бабушка собралась спать и сказала Роуленду, что вынет монеты из сейфа в кабинете и оставит их для него там же, на столе. Поскольку он завтра возвращается в Лондон, было бы хорошо, чтобы он изучил их сегодня вечером. Роуленд моментально вскочил, и они вышли из комнаты. Ее последними словами, обращенными к Полу, были слова:

— Наверное, я послушаю по радио пьесу Эдгара Уоллеса. Она заканчивается в одиннадцать. Если хочешь, можешь зайти в это время пожелать мне доброй ночи. Но не позднее.

Как только они удалились, Пол предложил:

— Давай послушаем вражескую музыку.

И вместо танцевальной пластинки поставил Вагнера. Пока я читала, он достал колоду карт из маленького столика и стал раскладывать пасьянс, с сердитой сосредоточенностью глядя на карты; слишком громкая музыка Вагнера била мне по ушам. Когда на фоне одного из спокойных пассажей часы в форме кареты, стоявшие на каминной доске, пробили одиннадцать, Пол собрал карты и произнес:

— Пора пожелать бабушке доброй ночи. Тебе ничего не нужно?

— Нет, — ответила я, немного удивившись. — Ничего.

Если я от него чего-то хотела, так это чтобы он уменьшил громкость звука, и когда он вышел, сразу выключила патефон. Вскоре Пол вернулся. Когда полиция допрашивала меня на следующий день, я заявила, что, по моему мнению, он отсутствовал минуты три, не дольше.

— Бабушка хочет тебя видеть, — сказал он.

Мы вместе вышли из комнаты и пересекли холл. Именно тогда я своими сверхъестественно обостренными чувствами отметила два факта. Об одном я сообщила полиции, о другом — нет. Шесть омеловых ягод из ветки, переплетенной с остролистом и закрепленной над притолокой двери, ведущей в библиотеку, словно рассыпанные жемчужины, лежали на натертом полу. А около лестницы виднелась маленькая лужица воды. Проследив за моим взглядом, Пол вынул носовой платок и, промокнув ее, проговорил:

— Наверное, я расплескал питье, когда нес его бабушке.

Она сидела на кровати под балдахином, откинувшись на подушки, и казалась маленькой, совсем не грозной, а усталой и очень старой женщиной. Я с удовольствием отметила, что бабушка читала подаренную мной книгу. Та лежала открытой на круглом столике возле кровати рядом с лампой, радиоприемником, изящными маленькими настольными часами, небольшим наполовину полным графином воды, накрытым перевернутым стаканом, и подставкой в форме руки, выглядывающей из украшенного оборками манжета, на которую она нанизала свои кольца.

Бабушка протянула мне руку; пальцы были вялыми, рука холодной и безвольной, рукопожатие совсем не таким, как вчера, когда она здоровалась со мной.

— Я просто хотела пожелать тебе спокойной ночи и поблагодарить за то, что ты приехала. Во время войны семейные распри — излишество, которого нельзя себе позволять.

В порыве чувств я наклонилась и поцеловала ее в лоб, ощутив губами влагу. Это было ошибкой с моей стороны. Если бабушка чего и хотела от меня, то отнюдь не проявления нежности.

Мы вернулись в гостиную. Пол спросил, пью ли я виски. Я ответила, что не люблю виски, и он достал из бара бутылку для себя и графин с кларетом для меня. Потом снова взял со стола карты и предложил научить меня играть в покер. Так я провела рождественский вечер примерно с десяти минут двенадцатого почти до двух часов ночи: играя в карты, слушая Вагнера и Бетховена, вороша шипящие и потрескивающие дрова в камине и наблюдая за тем, как мой кузен постепенно напивается — пока бутылка с виски не опустела. В конце концов и я согласилась выпить бокал кларета: мне показалось неучтивым позволять ему пить одному, словно я его осуждаю. Когда часы-карета пробили без четверти два, Пол встал и сказал:

— Прости, сестричка. Я надрался. Позволишь мне на тебя опереться? В постельку, «уснуть… и видеть сны»[14].

По лестнице мы тащились медленно. Прислонив Пола к стене, я открыла дверь в его комнату. Его дыхание лишь чуть-чуть отдавало виски. С моей помощью он доковылял до кровати, рухнул на нее и замер.

На следующее утро в восемь часов мистер Седдон принес мне поднос с ранним чаем, включил электрический камин и, безо всякого выражения произнеся «Доброе утро, мадам», бесшумно удалился. Полусонная, я протянула руку и налила себе первую чашку чая. Раздался нетерпеливый стук, дверь открылась, и вошел Пол. Он был одет и, к моему удивлению, похоже, не испытывал никаких симптомов похмелья.

— Ты не видела сегодня Мейбрика? — спросил Пол.

— Я только что проснулась.

— Миссис Седдон сказала, что его постель не тронута. Я только что проверил, он в ней действительно не спал. Его нигде нет. А дверь библиотеки заперта.

Тревога Пола невольно передалась и мне. Он протянул мне халат, я его надела и, немного подумав, сунула ноги не в тапочки, а в уличные туфли.

— Где ключ от библиотеки? — произнесла я.

— Вставлен в замок изнутри. Он у нас всего один.

В холле царил полумрак, который не рассеялся даже после того, как Пол включил свет. Молочно-белые ягоды омелы, осыпавшиеся с ветки над дверью в библиотеку, по-прежнему тускло мерцали на темном деревянном полу. Я подергала дверь, потом, наклонившись, заглянула в замочную скважину. Пол был прав: ключ торчал в замке изнутри.

— Давай войдем через французское окно — можно разбить стекло.

Мы вышли из дома через дверь в северном крыле. Ледяной воздух обжег мне лицо. Ночь была морозной, и тонкий снежный наст хрустел под ногами везде, кроме того места, где накануне мы с Полом резвились. Окна библиотеки выходили в маленькое патио, дальним концом упиравшееся в гравиевую дорожку, тянувшуюся по краю лужайки. На снегу отчетливо виднелись две цепочки следов. Кто-то вошел в библиотеку через французское окно, а затем удалился тем же путем. Следы были крупные, немного смазанные; вероятно, оставленные ботинками с гладкой резиновой подошвой, предположила я. Вторая цепочка чуть-чуть перекрывала первую.

— Не затопчи следы, — предупредил Пол, — иди под самой стеной.

Французское окно было закрыто, но не заперто. Плотно прижавшись спиной к стене, Пол вытянул руку и открыл его, проскользнул внутрь и отвел в сторону светомаскировочную штору, а потом тяжелую парчовую. Я последовала за ним. В комнате было темно, если не считать света, падавшего на стол от лампы под зеленым абажуром. Я двинулась к столу медленно, с любопытством и осторожностью, сердце у меня бешено колотилось. Сзади раздался скрежет, это Пол резко раздернул обе пары штор. Комнату залил яркий утренний свет, в котором растворилось тусклое зеленое свечение и во всем своем ужасе предстало то, что было распластано на столе.

Мейбрик был убит ударом невероятной силы, обрушившимся ему на прямо на темя. Руки, раскинутые в стороны, лежали на столе. Левое плечо обвисло, будто по нему тоже нанесли удар, а кисть представляла собой месиво из спекшейся крови с торчащими из него острыми обломками костей. Циферблат его массивных золотых часов был разбит, и крохотные осколки стекла сверкали как бриллианты. Несколько монет скатились на ковер, остальные блестели на столешнице, разлетевшись по ней от удара. Подняв голову, я удостоверилась, что ключ действительно торчит в двери. Пол застыл, уставившись на разбитые часы.

— Половина одиннадцатого, — пробормотал он. — Либо его действительно убили в это время, либо кто-то хочет, чтобы мы так считали.

Рядом с дверью висел телефон. Я стояла молча, пока Пол через коммутатор вызывал полицию. Потом он отпер дверь, и мы вместе вышли из библиотеки. Когда Пол снова запирал дверь, теперь снаружи, ключ повернулся бесшумно, словно замок только что смазали. Он положил ключ в карман. Именно тогда я заметила, что мы растоптали несколько омеловых ягод.

Инспектор Джордж Блэнди прибыл через полчаса. Это был коренастый сельский житель с волосами цвета соломы, такими толстыми, что они напоминали соломенную крышу над квадратным обветренным лицом. Двигался он медлительно — то ли по привычке, то ли еще не отошел от рождественского чревоугодия.

Вскоре после него приехал сам главный констебль. Пол рассказал мне о нем. Сэр Роуз Армстронг раньше был губернатором колонии, а нынче — последним представителем старой школы главных констеблей, явно перевалившим за пенсионный возраст. Очень высокий, с орлиным профилем, он поздоровался с бабушкой, назвав по имени, и проследовал за ней наверх, в ее личную гостиную, с мрачно-заговорщическим видом человека, которого призвали, чтобы посоветоваться по некоему важному и щекотливому семейному делу. У меня создалось впечатление, что инспектор Блэнди чуточку оробел в его присутствии, и не было особых сомнений насчет того, кто станет руководить этим расследованием.

Наверняка вы подумали: «Типичная Агата Кристи» и были правы; именно эта мысль и меня поразила в тот момент. Если не принимать во внимание степень жестокости убийства, Англия моей матери похожа на «Мэйхем-Парва»[15] леди Агаты. И абсолютно уместным представляется то, что тело должны найти именно в библиотеке, этой роковой комнате популярной британской литературы.

Труп нельзя было трогать, пока не прибудет судмедэксперт. Тот присутствовал на любительском представлении пантомимы в ближайшем городке, и чтобы связаться с ним, потребовалось время. Доктор Байуотерз был толстым, низеньким человечком с большим самомнением, рыжий и краснолицый. Я подумала, что в силу врожденной вспыльчивости он бы точно сорвал на ком-нибудь злость, если бы преступление оказалось менее важным, чем убийство, а место преступления — не таким престижным, как бабушкино поместье.

На то время, пока он производил осмотр, нас с Полом деликатно удалили из кабинета. Бабушка решила оставаться наверху, в гостиной. Седдоны, подкрепленные сознанием своего неопровержимого алиби, занимались тем, что готовили и подавали множество бутербродов, чашек чаю и кофе и, похоже, впервые получали удовольствие от происходящего. Рождественские подношения Роуленда пришлись как нельзя кстати, и я, отдавая должное его чувству юмора, подумала, что он бы оценил иронию ситуации. Тяжелые башмаки топали по холлу туда-сюда, машины подъезжали и отъезжали, кто-нибудь постоянно звонил по телефону. Полицейские мерили, совещались, фотографировали. Наконец укрытое простыней тело вынесли из дома на носилках и засунули в зловещий черный фургончик. За всем этим мы с Полом наблюдали из окна гостиной.

У нас сняли отпечатки пальцев — для того, как объяснила полиция, чтобы исключить их из тех, что будут найдены на столе. Странное это было ощущение, когда меня аккуратно брали за палец и прижимали его к чему-то, что напоминало штемпельную подушечку. Нас, разумеется, допросили вместе и каждого в отдельности. Помню инспектора Блэнди, сидящего напротив меня в гостиной: его грузная фигура заполняет собой кресло, мощные ноги упираются в ковер, и он дотошно расспрашивает меня обо всех подробностях рождественского дня. Именно тогда до меня дошло, что почти каждую его минуту я провела в обществе своего кузена.

В половине восьмого вечера полиция еще находилась в доме. Пол пригласил главного констебля отобедать с нами, но тот отказался — не столько, думаю, из-за нежелания разделить трапезу с вероятным убийцей, сколько из необходимости вернуться к своим внукам.

Перед отъездом он долго сидел в комнате у бабушки, потом вернулся в гостиную, чтобы сообщить нам о первых результатах расследования. Интересно, был бы он так же обходителен, если бы жертвой оказался рабочий с фермы, а местом преступления деревенский паб?

Главный констебль представил нам свой отчет короткими четкими фразами человека, удовлетворенного проделанной работой.

— Я не стану звонить в Скотленд-Ярд. Восемь лет назад, когда здесь в последний раз случилось убийство, я позвонил. Это было большой ошибкой. Единственное, что они сделали, взбудоражили местных. Факты достаточно ясны. Его убили одним ударом, нанесенным с огромной силой человеком, стоявшим перед столом, в тот момент, когда сам он вставал со стула. Орудие — тяжелый тупой предмет. Череп оказался раскроен, но крови мало — ну, это вы сами видели. Я бы сказал, что преступник был высокого роста; рост самого Мейбрика — шесть футов два дюйма. Убийца проник через французское окно и так же вышел.

Отпечатки мало что дают — слишком нечеткие, однако очевидно, что вторые нанесены поверх первых. Это мог быть случайный грабитель или дезертир, в последнее время здесь был такой случай. Удар вполне мог быть нанесен прикладом ружья: и длина, и вес подходят. Дверь, ведущая из библиотеки в сад, наверное, оставалась незапертой. Ваша бабушка велела дворецкому Седдону запереть все двери, но просила Мейбрика, когда он соберется спать, проверить, заперта ли библиотечная дверь.

Из-за затемнения преступник не мог видеть, что в библиотеке кто-то есть. Дернул дверь, вошел, заметил монеты на столе и убил почти спонтанно.

— Тогда почему он не украл монеты? — спросил Пол.

— Сообразил, что они не являются законным платежным средством, их будет трудно сбыть. Или запаниковал, услышав какой-то шум.

— И запер дверь, ведущую в коридор?

— Преступник заметил, что ключ торчит в замке, и повернул его, чтобы труп не обнаружили, пока он не успеет убраться подальше.

Главный констебль помолчал, и лицо его приобрело хитрое выражение, которое совсем не вязалось с надменно-орлиными чертами.

— Другая вероятность, — продолжил он. — Мейбрик заперся сам. Ждал тайного посетителя и не хотел, чтобы им помешали. Должен задать вам один вопрос, мой мальчик. Весьма деликатный. Насколько хорошо вы знали Мейбрика?

— Довольно плохо. Он мне доводился троюродным братом.

— Вы ему доверяли? Простите, что спрашиваю.

— У нас не было причин не доверять ему. Бабушка не попросила бы Мейбрика продать для нее эти монеты, если бы имела сомнения на его счет. Он — член семьи. Дальний, но все же родственник.

— Ну да, конечно. Родственник. — Главный констебль помолчал, а потом произнес: — Вот что мне пришло в голову: это могла быть инсценировка нападения, в которой кто-то переусердствовал. Вероятно, у Мейбрика был сообщник, с кем он договорился об этой инсценировке, чтобы украсть монеты. Мы попросим Скотленд-Ярд проверить его лондонские связи.

Мне хотелось заметить, что симуляция нападения, в результате которой фиктивной жертве размозжили череп, это уж слишком эффектная симуляция, но я промолчала. Едва ли главный констебль приказал бы удалить меня из гостиной — в конце концов, я присутствовала при обнаружении трупа, — но я чувствовала его недовольство моим очевидным интересом: ведь чувствительная молодая женщина последовала бы примеру бабушки и ушла бы в свою комнату.

— Вам не кажется странным то, что нападавший разбил часы? — спросил Пол. — Смертельный удар по голове выглядит хорошо рассчитанным. Но убийца зачем-то наносит еще один сокрушительный удар, по руке. Не могло ли это быть сделано специально, чтобы запечатлеть точное время смерти? А если так, то для чего? Или он переставил время, прежде чем разбить часы? Не был ли Мейбрик убит позднее?

К этим фантазиям главный констебль отнесся снисходительно:

— Немного натянуто, мой мальчик. Думаю, мы установили время смерти точно. Исходя из степени окоченения, Байуотерз считает, что она наступила между десятью и одиннадцатью часами. И потом, мы не можем с уверенностью сказать, в каком порядке наносились удары. Убийца мог сначала шарахнуть его по руке, а потом по голове. Или после удара по голове он запаниковал и машинально еще раз жестоко обрушил свое орудие. Жаль, что вы ничего не слышали.

— У нас патефон был включен на полную громкость, а стены и двери здесь очень толстые. К тому же, боюсь, к половине двенадцатого я был не в том состоянии, чтобы вообще что-либо замечать. — Когда сэр Роуз встал, собираясь уходить, Пол добавил: — Я бы хотел воспользоваться библиотекой, если вы там закончили. Или собираетесь опечатать ее?

— Нет, мой мальчик. В этом нет необходимости. Мы сделали все, что требуется. Никаких отпечатков, разумеется, но мы и не надеялись их обнаружить. Они, конечно, есть на орудии убийства, если только преступник не был в перчатках. Но в любом случае орудие он унес с собой.

После того как полиция покинула дом, в нем стало необычно тихо.

Бабушка находилась в своей комнате, ужин ей принесли туда на подносе, а мы с Полом, вероятно, не желая видеть пустой стул за обеденным столом, съели суп и сандвичи в гостиной. Я была встревожена и физически обессилена, а еще немного испугана.

Наверное, мне было бы легче, если бы я смогла с кем-нибудь поговорить об убийстве, но Пол устало промолвил:

— Давай отдохнем от всего этого. На сегодня хватит о смерти.

Поэтому мы сидели молча. В семь сорок включили «Радио водевиль» внутренней службы Би-би-си и стали слушать концерт джаз-оркестра Билли Коттона, потом симфонический оркестр Би-би-си под управлением Адриана Боулта. После девятичасовых новостей и комментария на военную тему в девять двадцать Пол сказал, что пойдет проверить, запер ли Седдон все двери.

Именно тогда я, отчасти просто по наитию, пересекла холл, приблизилась к двери в библиотеку и повернула ручку очень осторожно, словно боялась увидеть внутри Роуленда, сидящего за столом и алчно перебирающего монеты. Светомаскировочные шторы были задернуты, в комнате пахло не кровью, а старыми книгами. Сам стол с пустой столешницей представлял собой обычный, совсем не страшный предмет мебели, стул аккуратно стоял на своем месте.

Я задержалась в дверях, уверенная, что в этой комнате находится ключ к разгадке тайны. Потом из любопытства шагнула к столу и стала выдвигать ящики. В обеих тумбах было по одному глубокому ящику и одному мелкому над ним. Левый был набит бумагами и папками настолько, что я с трудом открыла его. Правый глубокий ящик оказался пуст. Я выдвинула мелкий. В нем лежала стопка счетов и квитанций. Порывшись в ней, я обнаружила квитанцию на три тысячи двести фунтов от некоего лондонского торговца монетами, с полным списком купленного. Квитанция была датирована пятью неделями раньше.

Не найдя больше ничего интересного, я задвинула ящик и начала измерять шагами расстояние от стола до французских окон. В тот момент почти бесшумно открылась дверь, и я увидела своего кузена. Тихо подойдя ко мне сзади, он беспечно спросил:

— Что ты делаешь? Пытаешься изгнать страх?

— Наверное, — ответила я.

Несколько секунд мы молчали, потом Пол взял меня за руку и сказал:

— Прости, сестренка, это был чудовищный для тебя день. А мы ведь хотели устроить тебе мирное Рождество.

Я ощущала его близость, тепло, силу. Когда мы вместе направлялись к выходу, я подумала, но не произнесла вслух: «Так ли? Действительно ли вы хотели устроить мне мирное Рождество, и только?»

С тех пор как погиб мой муж, я плохо спала, вот и теперь неподвижно лежала под пологом кровати, воспроизводя в памяти этот невероятный день, складывая вместе аномалии, мелкие происшествия, ключики-подсказки, надеясь составить осмысленную картину и попытаться кое-как упорядочить хаос. Думаю, это я старалась делать всю свою жизнь. Но именно та ночь в Статли-Мэнор решила мою профессиональную судьбу.

Роуленда убили в половине одиннадцатого, одним ударом, нанесенным с расстояния ширины стола, то есть трех футов шести дюймов. Но в половине одиннадцатого мой кузен находился со мной, он вообще весь день почти не выпадал из поля моего зрения. Я являлась его неоспоримым алиби. Не для того ли меня и пригласили, соблазнив обещанием тишины, покоя, вкусной еды и хорошего вина, — именно тем, о чем мечтала молодая вдова, недавно вступившая во Вспомогательную службу.

Жертву тоже заманили в Статли-Мэнор. Для него приманкой послужила перспектива добраться до ценной коллекции монет и устроить их продажу. Но монеты, которые, как мне сказали, нужно было оценить и продать, на самом деле, как выяснилось, уже продали пять недель назад, почти сразу после того, как я приняла приглашение бабушки. Я задумалась о том, почему не уничтожили квитанцию, но ответ нашелся быстро: квитанция требовалась для того, чтобы монеты, сослужившие свою службу, можно было продать и компенсировать три тысячи двести фунтов. Так же, как использовали меня, использовали и других людей.

Рождество — единственный день, когда можно быть уверенным в отсутствии слуг в доме. Полиции также отвели вполне определенную роль.

Инспектор, честный и добросовестный, но не слишком умный, скованный пиететом перед старинным родом и присутствием главного констебля. Главный констебль, перешагнувший пенсионный возраст, однако ввиду военного времени остающийся на посту, не имеющий опыта расследования убийств, друг семьи и последний человек, кто заподозрил бы местного сквайра в жестоком преступлении.

Фрагменты соединялись в узор, начинала вырисовываться картина, картина с лицом убийцы. Я мысленно шла по его следам. Верная традициям расследования преступления в духе Агаты Кристи, я назвала его Икс.

В какой-то момент сочельника бумаги из правого ящика письменного стола переложили в левый, а в правый засунули резиновые сапоги. Там же, вероятно, спрятали оружие. Нет, возразила я себе, вряд ли это возможно, поскольку потребовалось бы много времени, чтобы до него добраться. Я решила отложить вопрос об оружии и перешла к роковому дню Рождества.

Без четверти десять бабушка отправляется в спальню, сообщив Роуленду, что вынет монеты из библиотечного сейфа, чтобы он осмотрел их до своего отъезда на следующий день. Икс мог не сомневаться, что в половине одиннадцатого Роуленд будет сидеть за столом в библиотеке. Он тихо входит, вынув ключ из замка, и, бесшумно вставив его с внутренней стороны, запирает дверь. Орудие либо у него в руках, либо спрятано где-то в комнате в пределах досягаемости.

Икс убивает жертву, вдребезги разносит часы, чтобы обозначить время, переобувается в резиновые сапоги, отпирает дверь в патио и широко распахивает ее. Затем разбегается, насколько позволяют размеры библиотеки, и прыгает в темноту. Он должен быть молод, здоров и спортивен, чтобы перемахнуть через шестифутовую полосу снега и приземлиться на гравиевой дорожке; и он как раз молод, здоров и спортивен.

Ему нет нужды бояться оставить следы на дорожке. Мы перемесили там весь снег во время наших дневных забав. Первую цепочку следов преступник прокладывает к библиотечной двери, закрывает ее, вскоре прокладывает вторую цепочку, в обратном направлении, следя за тем, чтобы вторая перекрывала первую. Отпечатки пальцев на дверной ручке не страшны, их наличие там вполне объяснимо. После этого он снова входит в дом через боковую дверь, где заранее отодвинул щеколду, надевает туфли, а резиновые сапоги возвращает на место, на крыльцо. В тот момент, когда преступник пересекает холл, комок снега с сапог падает на деревянный пол и, растаяв, оставляет лужицу.

Откуда же еще там могла взяться вода? Конечно, мой кузен солгал, предположив, будто она выплеснулась из графина. Графин, стоявший возле кровати бабушки, был наполнен лишь наполовину и накрыт перевернутым стаканом. Вода из него никак не могла пролиться, если только тот, кто его нес, не споткнулся и не упал. И таким образом я наконец могла назвать преступника его собственным именем. Но если Роуленда действительно убил мой кузен, как это могло произойти в то самое время? Пол оставил меня не более чем на три минуты, чтобы пожелать бабушке спокойной ночи. Как он успел забрать орудие, дойти до библиотеки, убить Роуленда, оставить следы, избавиться от орудия, очистив его от крови, и вернуться ко мне таким спокойным, чтобы сказать, что бабушка хочет меня видеть?

Допустим, доктор Байуотерз, сбитый с толку временем, которое показывали часы, ошибся и поспешно сделал неверный вывод. Предположим, что Пол перевел стрелки, прежде чем разбить часы, и на самом деле убийство произошло после половины одиннадцатого. Но медицинская экспертиза представила неопровержимое доказательство того, что убийство не могло произойти позднее половины первого. А даже если бы и могло, Пол к тому времени был слишком пьян, чтобы рассчитать удар.

Впрочем, был ли он пьян? Не прикидывался ли? Пол спросил, пью ли я виски, до того как принес бутылку, и, помнится, его дыхание лишь чуть-чуть отдавало алкоголем. Но нет, время сомнению не подлежит. Невозможно, чтобы Пол убил Роуленда.

А если он был лишь сообщником? Само убийство совершил кто-то другой, например, его сослуживец, которого Пол тайно впустил в дом и спрятал в одной из многочисленных комнат. Этот кто-то проскользнул вниз в десять тридцать и убил Мейбрика, пока я обеспечивала Полу алиби, а бурная музыка Вагнера поглотила звук ударов? Тогда, совершив свое злодеяние, он покинул библиотеку, прихватив с собой орудие, спрятал ключ в ветках остролиста и омелы над дверью, потревожив их так, что несколько ягод упало на пол. Вскоре явился Пол, достал ключ с притолоки, постаравшись не наступить на упавшие ягоды, запер дверь библиотеки изнутри, оставив ключ в замке, после чего сфальсифицировал следы так, как я уже это представила.

В качестве сообщника, а не исполнителя убийства Пол тоже вызывал много вопросов, однако подобный поворот отнюдь не казался невозможным. Армейский сослуживец вполне мог обладать необходимой выдержкой и сноровкой. Вероятно, с горечью подумала я, они все это представляли как учебное упражнение. К тому времени, когда я попыталась успокоиться и заставить себя уснуть, решение у меня уже созрело. Завтра я тщательно сделаю то, к чему полиция отнеслась небрежно: попробую разыскать орудие убийства.

Теперь, с дистанции времени, мне не кажется, будто я испытывала особое смущение от того, что собиралась сделать, и не считала нужным сообразовываться с действиями полиции. Проблема была не только в том, что мне нравился кузен и был неприятен Мейбрик. Думаю, это каким-то образом связывалось в сознании с войной. Хорошие люди умирали по всей земле, и то, что убили одного неприятного типа, было относительно менее важным.

Теперь я понимаю, что не права. Никакое убийство нельзя ни простить, ни искупить. Но я не сожалею о том, что сделала на следующий день; каждый должен иметь право на последний выбор.

Я проснулась очень рано, еще до рассвета, но запаслась терпением; отправляться на поиски в темноте было бессмысленно, а привлекать к себе внимание искусственным светом я не хотела. Я дождалась, когда миссис Седдон принесет мой утренний чай, приняла ванну, оделась и около девяти часов спустилась к завтраку. Кузена в столовой не было. Миссис Седдон сказала, что он уехал в деревню, в автосервис. Именно такая возможность и была мне нужна.

Мои поиски завершились в маленьком чулане на чердаке. Он был настолько забит вещами, что приходилось карабкаться через сундуки, жестяные ящики и чемоданы. В одном из деревянных сундуков хранились обшарпанные крикетные биты и мячи, покрытые пылью и не использовавшиеся с тех пор, как внуки в последний раз участвовали в деревенских соревнованиях. Я задела великолепную, но облезлую деревянную лошадку, от чего та стала энергично раскачиваться со страшным скрипом, запуталась в обросшем паутиной наборе «Хорнби» для детской железной дороги и ударилась щиколоткой об огромный «Ноев ковчег».

Под единственным окном стоял деревянный ящик, и я открыла его. Туча пыли поднялась с грубой оберточной бумаги, которая прикрывала шесть крокетных молотков, мячи и воротца. Меня осенило: такой молоток с длинной ручкой мог оказаться подходящим орудием, но эти явно пролежали здесь нетронутыми долгие годы. Я закрыла крышку и продолжила поиски.

В углу стояли два мешка для гольфных клюшек, и именно здесь я нашла то, что искала, — одна клюшка, та, что имеет большую деревянную головку, отличалась от остальных. Ее головка была чистой и блестящей.

Неожиданно я услышала, как кто-то снаружи подошел к двери. Я обернулась и увидела своего кузена. Знала, что на моем лице отразилось чувство вины, но Пол казался совершенно спокойным.

— Могу я тебе помочь? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Просто я кое-что искала.

— Нашла?

— Думаю, да.

Пол вошел в чулан, закрыл за собой дверь, прислонился к ней и небрежно произнес:

— Тебе нравился Роуленд Мейбрик?

— Нет, не нравился. Но то, что он кому-то не нравился, еще не повод убивать его.

— Нет, это не повод, — кивнул Пол. — Но есть кое-что, что тебе следует узнать о нем. По его вине умер мой старший брат.

— Ты хочешь сказать, что он его убил?

— Не в буквальном смысле. Мейбрик его шантажировал. Чарлз был гомосексуалистом. Мейбрик прознал об этом и заставил брата платить. Чарлз покончил с собой, потому что не захотел жить во лжи, оставаться во власти Мейбрика и лишиться этого дома. Он выбрал достоинство смерти.

Мысленно возвращаясь назад, я вынуждена напоминать себе, насколько иным было общественное мнение в сороковые годы. Сейчас представляется невероятным, чтобы кто-то убил себя из подобных побуждений. Но тогда я с горестной уверенностью сразу признала, что это правда, и лишь спросила:

— Бабушка знала, что он гомосексуалист?

— Да. Думаю, не много найдется такого, чего не знало бы ее поколение. Бабушка обожала Чарлза.

— Понятно. Спасибо, что рассказал. — Помолчав, я добавила: — Наверное, если бы ты отправился исполнять свой долг, зная, что Роуленд Мейбрик останется жив и здоров, ты бы чувствовал, что у тебя осталось незавершенное дело?

— Как хорошо ты все поняла, сестренка. И как точно выразила. Именно это я и чувствовал бы: что оставил дело незавершенным. А что ты тут делала?

Я достала носовой платок, взглянула Полу прямо в лицо, так обескураживающе похожее на мое собственное, и ответила:

— Просто стирала пыль со старых клюшек.

Через два дня я покинула бабушкин дом и никогда больше ни с кем не говорила о том, что там произошло. Расследование продолжилось, не дав никаких результатов. Я могла бы поинтересоваться у своего кузена, как он все это проделал, но не спросила и много лет думала, что никогда так и не узнаю.

Мой кузен погиб во Франции. Слава богу, не под гестаповскими пытками, а был застрелен в бою. Мне очень хотелось выяснить, выжил ли его армейский сослуживец или тоже погиб на войне. Бабушка в одиночестве дожила в своем доме до девяносто одного года, завещав его на благотворительность в пользу обедневших дам дворянского происхождения, чтобы либо устроить в нем для них жилье, либо продать его. Никогда бы не подумала, что она выберет подобный вид благотворительности, — благотворительность в форме продажи.

Единственное, что бабушка завещала мне, — книги. Большинство из них я тоже продала, но прежде чем сделать это, навестила дом, желая отобрать те, какие мне захочется сохранить. И там я нашла фотоальбом, втиснутый между двумя скучными томами проповедей девятнадцатого века. Усевшись за тот самый стол, за которым убили Роуленда, и листая страницы альбома, я улыбалась, разглядывая снимки дам с высокими бюстами, с затянутыми талиями, в украшенных цветами огромных шляпах.

А потом вдруг, перевернув очередную плотную страницу, я увидела бабушку в молодости. На ней было комичное маленькое кепи вроде жокейского, в руке она уверенно, словно зонтик, держала клюшку для гольфа. Сбоку аккуратным почерком было выведено ее имя, а внизу написано: «Женский чемпионат графства по гольфу 1898 года».

Заурядное убийство

— В субботу мы работаем до двенадцати, — сказала блондинка в агентстве недвижимости. — Если задержитесь там дольше, киньте потом ключ в почтовый ящик, пожалуйста. У нас только один ключ, а в понедельник, возможно, еще какой-нибудь покупатель захочет осмотреть квартиру. Подпишите вот здесь, будьте любезны… сэр.

«Сэр» было добавлено после заминки, нехотя и укоризненно. Она не верила, что этот жалкий старик с хриплым голосом и сомнительной претензией на джентльменство действительно собирается покупать квартиру. У нее был профессиональный нюх на настоящего покупателя. Эрнест Гейбриэл. Странное имя, наполовину обычное, наполовину какое-то причудливое.

Но он вежливо поблагодарил ее, извинившись за хлопоты, и взял ключ. Никаких хлопот, подумала она. Мало кто интересовался этой убогой маленькой конурой, тем более за те деньги, какие они за нее просили. В общем, ей было плевать, даже если бы он продержал ключ у себя целую неделю.

Она была права. Гейбриэл хотел не купить, а только взглянуть. С тех пор как все это произошло шестнадцать лет назад, он впервые вернулся сюда. Не как паломник, не как кающийся грешник. Он вернулся под воздействием некоего побуждения, которое даже не дал себе труда осмыслить. Ехал навестить единственную живую родственницу, старую тетку, недавно ее поместили в гериатрическое отделение больницы, и он даже не подумал о том, что автобус будет проезжать мимо этого дома. Но вдруг обнаружил, что они ползут через Кэмден-таун, дорога казалась знакомой, как постепенно фокусирующееся изображение в видоискателе, и с удивлением, от какого по телу пробежал холодок, узнал дом с двумя входами, в нижнем этаже которого располагались магазины, а над ними — по квартире. В окне было выставлено объявление агентства недвижимости: «Продается». Почти бессознательно Гейбриэл вышел на следующей остановке, уточнил название агентства и пешком одолел отделявшие его от дома полмили. Все это представлялось таким же естественным и неизбежным, как ежедневная автобусная поездка на работу.

Через двадцать минут он уже вставлял ключ в замок и входил в душную пустоту квартиры. Закопченные стены еще хранили слабый запах еды. На вытертом линолеуме валялись разбросанные конверты, испачканные и помятые ногами предыдущих посетителей. В передней с потолка свисала голая лампочка, дверь в гостиную была распахнута. Справа находилась лестница, слева — кухня.

Гейбриэл постоял несколько секунд, потом зашел в кухню. Через окно, до половины прикрытое грязными льняными занавесками в полоску, он посмотрел вверх, на огромное темное здание напротив, его стена была глухой, если не считать одного маленького квадратного окошка на пятом этаже. Именно из него шестнадцать лет назад Гейбриэл с начала до конца просмотрел заурядную маленькую трагедию, разыгравшуюся между Дэнисом Спеллером и Эйлин Морризи.

Он не имел права наблюдать за ними, не должен был находиться в здании после шести часов вечера. В этом и состояла суть вставшей перед ним впоследствии мучительной дилеммы. Все произошло случайно. Мистер Морис Бутман велел ему, как делопроизводителю фирмы, просмотреть бумаги в каморке покойного мистера Бутмана на случай, если там есть что-либо, что следует архивировать. Это не были конфиденциальные или важные документы — о них уже несколько месяцев назад позаботились члены семьи и юрист фирмы. Здесь же осталась лишь куча разрозненных пожелтевших докладных записок, старых счетов, квитанций и выцветших газетных вырезок, которыми были набиты ящики стола старого мистера Бутмана. Он обожал копить всякую ерунду.

Но в глубине нижнего левого ящика стола Гейбриэл нашел ключ. Он наугад попытался вставить его в замок одного из угловых шкафов, ключ подошел, и внутри обнаружилась небольшая, но избранная коллекция порнографической литературы покойного мистера Бутмана.

Гейбриэл захотел непременно прочитать эти книги, однако не так, чтобы тайно урывать для этого минуты, одним ухом постоянно прислушиваясь к шагам на лестнице и гудению лифта, и бояться, что кто-нибудь зайдет в кабинет, пока он ненадолго отлучится, и все увидит. Нет, Гейбриэл желал читать их в уединении и покое. И у него созрел план.

Осуществить его было нетрудно. Как заслуживающий доверия сотрудник он имел ключ от автоматического американского замка боковой двери, через которую доставляли товары. Перед уходом с работы вахтер запирал ее изнутри. Гейбриэлу как одному из тех, кто часто покидал контору последним, ничего не стоило вновь отщелкнуть язычок замка, после чего вместе с вахтером выйти через парадную дверь. Он позволял себе такой риск раз в неделю и всегда выбирал пятницу.

Поспешно ехал домой, съедал свой одинокий ужин у газового камина в единственной жилой комнате, потом возвращался и входил в здание через ту боковую дверь. Единственное, что теперь требовалось, это дождаться, когда в понедельник утром контора снова откроется, и, смешавшись с первыми приходящими на работу сотрудниками, успеть запереть боковую дверь раньше, чем вахтер привычно подойдет открыть ее для приема товаров.

Эти пятничные вечера стали для Гейбриэла вожделенной, однако постыдной радостью. Все происходило по одной и той же схеме. Он усаживался перед камином в низкое кожаное кресло старого мистера Бутмана, клал книгу на колени, ссутулившись, склонялся над ней и в свете маленького фонарика, которым водил по строчкам, принимался читать и разглядывать. Гейбриэл не рисковал включать верхний свет и даже в самые холодные ночи не разжигал газового камина — опасался, что его шипение заглушит звук приближающихся шагов, а свет от огня просочится сквозь толстые оконные шторы или запах газа сохранится в комнате до понедельника и выдаст его. Он смертельно боялся разоблачения, хотя страх усиливал возбуждение от тайного удовольствия.

Впервые Гейбриэл увидел их в третью пятницу января. Вечер был теплым, но облачным и беззвездным. Утренний дождь превратил снег на тротуарах в слякоть и размыл заголовки газет на стендах, истекавших теперь грязными слезами. Гейбриэл тщательно вытер ноги, прежде чем подняться на пятый этаж. В тесной конуре пахло пылью и чем-то кислым, воздух здесь показался ему холоднее, чем снаружи, и он подумал: не рискнуть ли открыть окно и впустить в комнату кусочек промытого дождем приветливого неба?

Именно тогда Гейбриэл увидел женщину. Внизу напротив чернели входы в два магазина, над каждым находилась квартира. Окна одной из них были забиты досками, но в другой, похоже, кто-то жил. К асфальтированному дворику перед входом с улицы вела железная лесенка. В свете уличного фонаря он разглядел женщину, остановившуюся у нижней ступеньки и что-то искавшую в сумке. Потом, словно бы преисполнившись решимости, она стремительно поднялась по лесенке, почти бегом пересекла дворик и приблизилась к двери.

Гейбриэл наблюдал, как женщина, прячась в тени под козырьком, быстро повернула ключ в замке и исчезла из виду. Он успел лишь заметить, что на ней был бледного цвета плащ, застегнутый под самое горло, на воротник сзади падала копна светлых волос, а в руке она держала сетчатую сумку, судя по виду, полную продуктов. Казалось странным, что одинокий человек возвращается домой вот так, украдкой.

Гейбриэл подождал и почти сразу же увидел свет, вспыхнувший в нижней комнате слева от входа. Вероятно, это была кухня. Он видел, как неясная женская тень двигается туда-сюда, склоняется и распрямляется, и догадался, что женщина раскладывает продукты. Вскоре свет погас.

Несколько мгновений квартира была погружена во тьму, затем зажегся свет в верхнем окне, более яркий, чем первый, и теперь Гейбриэл мог видеть женщину четче. Она и вообразить не могла, насколько четче. Шторы были задернуты, но они были очень тонкими. Наверняка хозяева, уверенные, что их некому увидеть, проявили беспечность. Хотя силуэт женщины в окне представлял собой лишь расплывчатое очертание, Гейбриэл заметил, что в руках у нее поднос. Вероятно, женщина собиралась поужинать в постели. Потом она начала раздеваться.

Он мог видеть, как женщина снимает одежду через голову, наклоняется, чтобы стянуть чулки, сбрасывает туфли. Вдруг она приблизилась к окну, и контуры ее тела сделались отчетливыми. Судя по всему, она приглядывалась и прислушивалась. Гейбриэл поймал себя на том, что почти не дышит. Затем женщина отошла от окна, и свет потускнел. Он догадался, что она выключила верхнюю лампу и оставила только свет возле кровати. Теперь комнату освещало мягкое розоватое сияние, в котором движения женщины казались иллюзорными, как во сне.

Прижавшись лицом к холодному стеклу, Гейбриэл продолжил наблюдение. Вскоре после восьми часов появился молодой парень. Гейбриэл всегда потом мысленно называл его «парнем». Даже теперь, с дистанции времени, его молодость и уязвимость были очевидны. Он приближался к дому более уверенно, чем женщина, но все равно как бы крадучись, остановился на верхней ступеньке, словно оценивая ширину омытого дождем дворика.

Наверное, она ждала его. Как только парень постучал, женщина впустила его, приоткрыв дверь. В окне верхней комнаты появились две тени, они сходились и отстранялись друг от друга, сходились снова, пока, слившись воедино, не подошли к кровати и не исчезли из поля зрения Гейбриэла.

В следующую пятницу, стоя у окна, он уже ждал их. И они появились, в то же время и в той же последовательности: женщина первой, в двадцать минут восьмого, парень через сорок минут после нее. А Гейбриэл, напряженный и неподвижный, стоял на своем наблюдательном посту, глядя, как свет в верхнем окне вспыхивает ярко, потом приглушается. Две обнаженные фигуры, тускло просвечивавшие через шторы, снова двигались туда-сюда, сходились и расходились, сливались воедино и вместе кружились в какой-то пародии на ритуальный танец.

На сей раз Гейбриэл дождался, пока они не разошлись. Парень ушел первым, быстро выскользнув из полуоткрытой двери, и едва ли не вприпрыжку спустился по лестнице, словно пребывал в состоянии радостной экзальтации. Женщина вышла через пять минут, заперла дверь и, низко опустив голову, стремительно пересекла дворик.

С тех пор Гейбриэл следил за ними каждую пятницу. Они завораживали его даже больше, чем книги мистера Бутмана. Заведенный ими порядок почти никогда не менялся. Иногда парень приходил позднее, и Гейбриэл видел, как женщина, застыв у окна спальни за занавесками, ждала его. Гейбриэл тоже стоял, затаив дыхание и разделяя ее мучительное нетерпение, желая, чтобы парень пришел поскорее. Обычно тот приносил бутылку вина, но однажды это была бутылка в плетеной корзинке, и нес он ее с большой осторожностью. Вероятно, они собирались отпраздновать какое-то событие. Женщина всегда приносила сумку с едой. Ели они в спальне.

Каждую пятницу Гейбриэл стоял в темноте, не сводя взгляда с верхнего окна, пытаясь разгадать очертания их обнаженных тел и представляя, чем они занимаются.

Они встречались уже два месяца. Однажды Гейбриэл опоздал. Автобус, на котором он обычно ездил, не пришел, а следующий оказался переполненным. К тому времени, когда он добрался до своей конуры, в спальне уже горел свет. Он прижался лицом к окну, от его горячего дыхания стекло запотело. Поспешно протерев его рукавом пальто, Гейбриэл снова припал к нему. Ему почудилось, будто в спальне две фигуры, но, как выяснилось вскоре, это была лишь игра света. Парень должен был явиться через полчаса, а женщина, как всегда, пришла вовремя.

Через двадцать минут Гейбриэл отправился в туалет этажом ниже. В последние несколько недель он осмелел и теперь передвигался по зданию бесшумно, при свете лишь маленького фонарика, однако почти так же уверенно, как днем. В туалетной комнате Гейбриэл провел около десяти минут. На его часах было самое начало девятого, когда он вернулся к окну. Сначала он решил, что пропустил приход парня. Но нет, парень только сейчас взбегал по лесенке и пересекал двор, направляясь к двери под козырьком.

Гейбриэл видел, как он постучал и стал ждать, когда ему откроют. Дверь не отворялась. Свет в спальне горел, однако за шторами не было никакого движения. Парень постучал снова — Гейбриэл смотрел, как костяшки его пальцев выбивали дробь по дереву, и опять подождал. Откинувшись назад, взглянув в освещенное окно. Возможно, даже рискнул тихонько позвать. Гейбриэл этого, конечно, не слышал, но чувствовал напряженность его ожидания.

Парень постучал снова. Никакого ответа. Гейбриэл страдал вместе с ним, пока в двадцать минут девятого парень не сдался и не ушел. Тогда Гейбриэл распрямился и шагнул в вечернюю темноту. Поднимался ветер, молодая луна просвечивала сквозь рваные облака. Холодало. Он не надел пальто и пожалел об этом. Ссутулившись против колючего ветра, Гейбриэл шел, понимая, что это последняя пятница, когда он приходит в здание фирмы вечером. Для него, так же, как для этого брошенного парня, глава окончена.

Впервые Гейбриэл прочитал об убийстве в понедельник, в утренней газете по дороге на работу. Он сразу узнал на снимке вход в ту квартиру, хотя он казался необычным из-за толпы детективов в штатском, сгрудившихся у дома, и бесстрастного полицейского в форме, охранявшего верхнюю площадку.

Известно пока было немного. Некая миссис Эйлин Морризи, тридцати четырех лет, была найдена поздно вечером в воскресенье заколотой в квартире в Кэдмен-тауне. Ее обнаружили квартиросъемщики, мистер и миссис Кили, вернувшись от родителей миссис Кили, у которых они гостили. Расследование ведет главный детектив-инспектор Уильям Холбрук. Предполагается, что женщина подверглась сексуальному насилию.

Гейбриэл сложил газету с той же аккуратностью, с какой проделывал это в любой обычный день. Разумеется, ему следует рассказать полиции о том, что он видел. Он не мог позволить, чтобы пострадал невинный человек, независимо от того, что это поставит в неловкое положение его самого. Намерение, продиктованное гражданским долгом верности правосудию, принесло ему искреннее удовлетворение. Весь день Гейбриэл копался в своих картотечных шкафах с тайным самодовольством человека, решившего принести себя в жертву.

Но почему-то его первоначальный замысел после работы, по дороге домой зайти в полицейский участок закончился ничем. Спешить не имело смысла. Вот если парня арестуют, тогда он все расскажет. Смешно рисковать репутацией и ставить под угрозу службу, пока неизвестно даже, является ли парень подозреваемым. Полиция может никогда и не узнать о его существовании. Вставать сейчас на защиту парня — значит навести подозрение на невиновного. Благоразумный человек повременил бы. И Гейбриэл решил быть благоразумным.

Парня арестовали через три дня. И снова Гейбриэл прочитал об этом в утренней газете. На сей раз в ней не было никаких фотографий и сообщалось мало подробностей. Эту новость затмили тайный побег с возлюбленным некой дамы света и крупная авиакатастрофа, занявшие первые полосы. В крохотной заметке было написано: «Дэнис Джон Спеллер, помощник мясника, девятнадцати лет, проживающий, по его словам, в Мусуэлл-Хилле, был арестован сегодня по подозрению в убийстве миссис Эйлин Морризи, матери двенадцатилетних близнецов, которую закололи в прошлую пятницу в квартире в Кэдмен-тауне».

Итак, теперь полиции примерно известно время смерти. Вероятно, пора туда сходить. Но откуда ему знать, что этот Дэнис Спеллер — тот самый молодой любовник, которого он видел по пятницам? Такая женщина могла иметь сколько угодно мужчин. До суда ни одна газета не опубликует ни одной фотографии подозреваемого. Однако больше информации можно будет получить во время предварительных слушаний. Их-то он и дождется. В конце концов, подозреваемого могут даже не отдать под суд.

Кроме того, надо и о себе подумать. Время еще есть. Если жизнь молодого Спеллера окажется под угрозой, тогда, конечно, Гейбриэл расскажет то, что видел. Но это будет означать конец его работы у Бутмана. Хуже того, он никогда не найдет другой. Уж мистер Морис Бутман об этом позаботится. Его, Гейбриэла, ославят как вуайериста с грязными мыслишками, как Любопытного Тома[16], который готов рисковать своими средствами к существованию ради того, чтобы провести час-другой над пикантной книгой или иметь возможность подглядывать за чужим счастьем. Подобная «реклама» взбесит мистера Мориса, и он не простит человека, послужившего ее сюжетом.

А все сотрудники фирмы будут смеяться над ним. Он станет «героем» лучшей шутки за много-много лет — смешным, жалким и никчемным. Педантичный, уважаемый, строгий Эрнест Гейбриэл наконец показал свое истинное лицо! И никто даже не оценит того, что он все выложил начистоту. Им и в голову не придет, что он мог бы промолчать.

Если бы ему удалось найти убедительное оправдание своего присутствия в здании в тот вечер! Но такого оправдания не существует. Едва ли он сможет утверждать, будто поздно задержался из-за обилия работы, ведь сам позаботился о том, чтобы покинуть здание вместе с вахтером. Сказать, что вернулся позднее, чтобы доделать то, что не успел днем, тоже нельзя: Гейбриэл всегда все выполнял вовремя, ему нравилось, чтобы его ставили в пример. Даже собственная эффективность работала сейчас против него.

Кроме того, он не умел лгать. Полицейские не поверят его рассказу. После того как столько времени потратили на это дело, они едва ли обрадуются новому доказательству в виде запоздалого откровения. Гейбриэл представил их недовольные осуждающие лица, официальную вежливость, едва прикрывающую неприязнь и презрение. Нет смысла подвергать себя суровому испытанию, не удостоверившись в фактах.

Однако и после предварительных слушаний, в результате которых решили передать дело в суд, прежние аргументы не утратили своей актуальности. К тому времени Гейбриэл знал, что Спеллер действительно был тем молодым любовником, какого он видел. Впрочем, особых сомнений у него и прежде не возникало. Теперь дело, которое будет слушаться в суде, обрело четкие очертания. Обвинение постарается доказать, что это преступление на почве страсти; парень, измученный угрозами женщины бросить его, убил ее из ревности и мести. Обвиняемый станет отрицать, что в тот вечер входил в квартиру, снова и снова твердить, будто стучал, но ему не открыли, и он ушел. Подтвердить это может только Гейбриэл. Однако и тогда это будет преждевременно.

Гейбриэл решил пойти на суд. Таким образом он сможет наблюдать, к чему склоняется процесс. Если будет похоже, что дело идет к вердикту «не виновен», он промолчит. А если все обернется плохо, то испытает особое волнение и особую, пугающую прелесть, встав в тишине переполненного зала суда и огласив свои показания. Допрос, критика, дурная слава — это все позднее. А в тот момент он переживет свой миг славы.

Обстановка в суде удивила и немного разочаровала Гейбриэла. Он ожидал более внушительного, драматичного антуража в цитадели правосудия, чем этот современный, пахнувший чистотой, деловой зал. В нем было тихо и опрятно. При входе никакой толчеи, никто не стремился захватить свободные места. Процесс вообще не привлек особого внимания публики.

Проскользнув на место в заднем ряду, Гейбриэл огляделся вокруг, сначала опасливо, потом более уверенно. Волновался он напрасно. В зале не было ни одного знакомого. Здесь собрались какие-то скучные люди, едва ли заслуживающие той драмы, какую он собирался разыграть перед ними. Некоторые зрители, наверное, работали со Спеллером, другие, вероятно, жили на одной улице с ним. Всем явно было не по себе, у всех был неуверенный вид людей, очутившихся в необычной и пугающей обстановке. Среди публики находилась худая женщина в черном, она тихо плакала, уткнувшись в носовой платок. Никто не обращал на нее внимания, никто не утешал ее.

Время от времени одна из двух дверей в конце зала открывалась, и вновь пришедший украдкой проскальзывал на свободное место. В тот момент все лица моментально поворачивались в его сторону безо всякого интереса, без узнавания, чтобы уже в следующее мгновение переключить внимание на худощавую фигуру молодого человека на скамье подсудимых.

Гейбриэл тоже глазел на него. Сначала он отваживался бросать лишь беглые взгляды, сразу опуская голову, словно это представляло отчаянный риск. Он и думать не мог о том, чтобы встретиться глазами с подсудимым, чтобы тот не дай бог не заподозрил, будто в зале находится человек, который может спасти его, и не послал ему отчаянный сигнал — мольбу о помощи. Но посмотрев на парня раза два-три, Гейбриэл понял, что бояться нечего. Одинокий страдалец никого не видел, и все ему были безразличны, кроме себя самого. Это был лишь ошеломленный, растерянный и испуганный молодой человек, чей взгляд был обращен внутрь, в какой-то свой личный ад. Он напоминал попавшего в западню зверька, утратившего надежду и способность бороться.

Судья был пухлый, краснолицый, с многочисленными подбородками, утопавшими в воротнике. Его маленькие ладони покоились на столе, за исключением тех моментов, когда он делал записи. Адвокат замолкал, а после паузы продолжал медленнее, словно не хотел торопить судью, и глядел на него как озабоченный отец, что-то втолковывающий своему не слишком сообразительному сыну.

Но Гейбриэл знал, в чьих руках власть. Это пухлые руки судьи, которые он невинно складывал на столе, как ребенок в молитве, крепко держали человеческую жизнь. В зале суда находился лишь один человек, обладавший большей властью, чем эта фигура с алой лентой через плечо, сидевшая на возвышении под гербом. И это был он, Гейбриэл. Осознание этого, внезапно нахлынув на него, вызвало приступ ликования, одновременно пьянящий и умиротворяющий. Он злорадно тешился этим знанием. Ощущение было новым и невероятно сладким.

Гейбриэл окинул взглядом серьезные настороженные лица и подумал: интересно, как изменится их выражение, если он вдруг встанет и выдаст то, что знает? Произнесет это твердо и уверенно. Его ничто не испугает. Он скажет: «Ваша честь, обвиняемый невиновен. Он действительно стучал в дверь, а потом ушел. Я, Гейбриэл, видел это».

И что случится потом? Этого он не представлял. Может, судья объявит перерыв, все соберутся в его кабинете, чтобы без публики выслушать показания? Или Гейбриэла сразу вызовут на свидетельское место? Ясно одно — никакой суеты, никакой истерии не возникнет.

Но предположим, что судья просто прикажет вывести Гейбриэла из зала. Допустим, будет слишком потрясен, чтобы осознать то, что он скажет. Гейбриэл вообразил, как судья в раздражении наклоняется вперед, приложив ладонь к уху, а полицейские уже медленно приближаются, чтобы вывести из зала нарушителя порядка. Конечно же, в этой спокойной стерильной атмосфере, где само правосудие кажется академической процедурой, голос правды будет воспринят как вторжение вульгарности. Никто ему не поверит. Никто не станет его слушать. Они обустроили эту продуманную сцену, чтобы доиграть свою драму до конца. И не поблагодарят Гейбриэла за то, что он испортил им спектакль. Время, когда еще не поздно было заговорить, миновало.

Даже если Гейбриэлу и поверят, никто не отдаст ему должного за то, что он высунулся. Его будут осуждать за то, что он слишком поздно спохватился и позволил подвести невинного человека так близко к виселице. Это если Спеллер действительно невиновен. А кто знает это наверняка? Может, он постучал в дверь и ушел только для того, чтобы вернуться, проникнуть в квартиру и убить. Он, Гейбриэл, не стоял после его ухода у окна и не видел дальнейшего развития событий. Его жертва может оказаться напрасной.

Он так и слышал язвительные официальные голоса: «Как можно доверять этому Гейбриэлу, который отложил свое признание на последнюю минуту? Трус проклятый. Какие еще непристойные книги ты прочитал за последнее время?» Его выставят из конторы Бутмана, и ему даже не будет дано утешения в виде общественного признания.

Да, он станет новостью номер один в газетах. Можно вообразить эти заголовки: «Взрывная сенсация в Олд-Бейли», «Мужчина предоставляет алиби обвиняемому»… Только вот никакое это не алиби. Что оно доказывает? Гейбриэла сочтут нарушителем общественного порядка, жалким соглядатаем, слишком трусливым, чтобы сразу пойти в полицию. А Дэниса Спеллера все равно повесят.

Избавившись от сомнений и решив ничего не предпринимать, Гейбриэл начал получать едва ли не удовольствие от происходящего. В конце концов, не каждый день выпадает возможность наблюдать за британским правосудием в действии. Он слушал, мысленно отмечая и оценивая отдельные моменты. Обвинение разворачивало перед судом впечатляющее дело. Гейбриэлу нравился представитель обвинения. Этот человек с высоким лбом, орлиным носом и умным худощавым лицом выглядел гораздо внушительнее, чем судья. Именно таким и должен быть прокурор. Он излагал позицию обвинения бесстрастно, почти бездушно. Но Гейбриэл знал, что именно так и работает закон. Прокурор не должен стараться убедить. Его задача — честно и добросовестно представить дело суду.

Вскоре он начал вызывать свидетелей. Миссис Бренда Кили, жена квартиросъемщика. Блондинка, одета со вкусом, типичная потаскушка, хотя Гейбриэл никогда ни одной не видел. Тем не менее он считал, что ему хорошо знаком данный тип женщин. Он представил, что́ сказала бы о ней его мать. Всем понятно, что́ ее интересует. И, судя по ее виду, она себе в этом тоже не отказывает. Расфуфырилась как на свадьбу. Шлюха.

Всхлипывая в платок и отвечая на вопросы обвинителя так тихо, что судья вынужден был попросить ее говорить громче, миссис Кили сообщила: да, она согласилась предоставлять свою квартиру Эйлин на пятничные вечера. Они с мужем каждую пятницу ездят в Саутенд навестить его родителей. Они всегда отправлялись в путь, как только муж закрывал магазин. Нет, он ничего не знал об их договоренности с подругой. Она дала миссис Морризи запасной ключ, не посоветовавшись с ним. Насколько ей известно, других запасных ключей нет. Почему она это сделала? Ей было жаль Эйлин. И та очень просила. Она не считает, что у супругов Морризи был счастливый брак.

В этом месте судья перебил ее, попросив придерживаться вопросов обвинителя. Она повернулась к нему:

— Я просто пыталась помочь Эйлин.

Потом прокурор предъявил в качестве улики письмо. Его передали всхлипывавшей на свидетельском месте женщине, и та признала, что оно было написано миссис Морризи и адресовано ей. Секретарь суда медленно забрал письмо и торжественно отнес прокурору, который зачитал его вслух:

— «Дорогая Бренда, мы все же договорились встретиться у тебя на квартире в пятницу. Я подумала, что нужно сообщить тебе об этом на тот случай, если у вас с Тэдом изменились планы. Джордж начинает что-то подозревать, и мне надо подумать о детях. Я ведь всегда знала, что когда-нибудь это закончится. Спасибо за то, что ты такая верная подруга. Эйлин».

Размеренный, аристократический голос смолк. Глядя на присяжных, чья ложа располагалась напротив, прокурор медленно опустил письмо на стол. Судья склонил голову и снова что-то записал. После этого свидетельницу отпустили.

Так оно и пошло. Следующим вызвали продавца газет, чей киоск находился в конце Маултон-стрит. Тот вспомнил, что Спеллер покупал у него «Ивнинг стандард» около восьми часов. Под мышкой у него была бутылка вина, и выглядел он бодро. Да, он не сомневается, что покупателем был именно обвиняемый.

Вскоре свидетельское место заняла жена владельца паба «Рассвет» на углу Маултон и Хай-стрит, которая подтвердила, что подавала обвиняемому виски незадолго до половины девятого. В пабе тот задержался недолго — ровно столько, сколько нужно, чтобы выпить виски. Выглядел расстроенным. Да, она совершенно уверена, что это был обвиняемый.

Несколько посетителей, сидевших тогда в пабе, подтвердили ее показания. Гейбриэл никак не мог взять в толк, зачем нужно было их вызывать, пока не сообразил, что Спеллер отрицал, будто заходил в паб, потому что ему хотелось выпить.

После этого для дачи показаний вызвали Джорджа Эдварда Морризи, представившегося служащим агентства недвижимости, — мужчину с вытянутым лицом, узкими бедрами и негнущейся спиной, одетого в свой, видимо, лучший синий костюм. Он заявил, что брак его был счастливым, он ничего не знал и не подозревал. Жена говорила ему, что вечерами по пятницам посещает курсы по изготовлению керамики. В зале раздалось хихиканье. Судья нахмурился.

Отвечая на вопрос обвинителя, Морризи сообщил, что сам проводил эти вечера дома, присматривая за детьми. Они пока еще слишком малы, чтобы оставлять их одних. Да, тот вечер, когда убили его жену, он тоже провел дома. Ее смерть для него — большое горе. А связь жены с обвиняемым — страшный удар. Слово «связь» Морризи произнес с отвращением, словно оно было горьким на вкус. Нет, обвиняемого он никогда в жизни не видел.

Были представлены медицинские доказательства — гадкие, специфические, но, к счастью, краткие и милосердно изложенные сугубо научным языком. Потерпевшая была изнасилована и получила три колотых раны в область яремной вены. Вызывали также хозяина мясной лавки, где работал обвиняемый, тот поведал невнятную и ничем не подтвержденную историю о пропаже обвалочного ножа. Хозяйка квартиры, которую снимал обвиняемый, подтвердила, что в ночь убийства он вернулся домой расстроенным и на следующий день не пошел на работу. Некоторые ниточки были тонкими. Какие-то — вроде показаний мясника — ничего не стоили даже в глазах обвинения. Однако все вместе они сплетались в веревку, достаточно крепкую, чтобы выдержать вес повешенного.

Адвокат Спеллера старался изо всех сил, но у него изначально был вид человека, знающего, что он обречен на поражение. Адвокат вызывал свидетелей, те подтверждали, что Спеллер был славным хорошим малым, преданным в дружбе, заботливым сыном и братом. Присяжные верили им. Верили они и тому, что он убил любовницу. Слово предоставили обвиняемому. Спеллер говорил неубедительно и косноязычно. Если бы парень выказал хоть какое-то сочувствие по отношению к убитой женщине, подумал Гейбриэл, ему это, может, и зачлось бы. Но тот был слишком поглощен мыслями об опасности, грозившей ему самому, чтобы думать о ком-либо еще. Совершенный страх изгоняет любовь[17], подумал Гейбриэл.

В своем напутственном слове судья с тщательной беспристрастностью подытожил результаты судебного следствия, объяснил присяжным реальную цену косвенных доказательств, а также растолковал смысл выражения «разумные сомнения». Жюри выслушало его с почтительной сосредоточенностью. Невозможно было догадаться, что происходит за этой дюжиной пар одинаково внимательных глаз. Отсутствовали присяжные недолго.

Через сорок минут после объявления перерыва в заседании они вернулись. Обвиняемого тоже привели обратно, судья задал требуемые формальные вопросы. На вопрос, виновен ли обвиняемый, старшина присяжных четко и громко дал ожидаемый ответ: «Виновен, Ваша честь». Никого это не удивило.

Судья объяснил Спеллеру, что он признан виновным в безжалостном убийстве женщины, любившей его. Тот с напряженным пепельно-серым лицом смотрел на судью широко открытыми глазами и, кажется, почти не слышал его. Приговор прозвучал вдвойне ужасно от того, что был произнесен беспристрастным судейским тоном.

Гейбриэл с интересом посмотрел на черную судейскую шапку и с удивлением обнаружил, что это лишь квадрат какой-то черной ткани на тулье, нелепо торчащий поверх судейского парика. Судья поблагодарил присяжных и собрал со стола бумаги, как бизнесмен в конце напряженного рабочего дня. Присутствующие встали. Осужденного увели. Все закончилось.

На работе у Гейбриэла суд не вызвал особых дискуссий. Никто не знал, что Гейбриэл присутствовал на нем. Взятый им на один день «отпуск по личным обстоятельствам» восприняли без интереса, как любое его предыдущее отсутствие. Он держался среди сотрудников обособленно и был слишком непопулярен, чтобы разделять с ним офисные сплетни. Затворник своей пыльной плохо освещенной комнаты, изолированной рядами канцелярских шкафов, он являлся объектом легкой неприязни или в лучшем случае жалостливой терпимости. Кабинет Гейбриэла никогда не становился центром уютных посиделок. Но мнение одного из руководителей фирмы он однажды все-таки услышал.

После суда мистер Бутман с газетой в руке вошел в канцелярию, когда Гейбриэл разбирал там утреннюю почту, и произнес:

— Ну, кажется, с нашей местной неприятностью покончено. Очевидно, парня повесят. Это хорошо. Судя по всему, это была грязная история тайной страсти и обычной глупости. Заурядное убийство.

Никто ему не ответил. Сотрудники постояли молча, а потом вернулись к работе. Вероятно, они сочли, что сказать тут больше нечего.

Вскоре после суда Гейбриэлу начал сниться сон. Он «посещал» его раза три в неделю, и это всегда был один и тот же сон. Под кроваво-красным солнцем Гейбриэл с трудом брел через пустыню, ему нужно было добраться до отдаленной крепости. Иногда он отчетливо видел ее, но никогда не мог к ней приблизиться. Во внутреннем дворе крепости теснился народ — молчаливая толпа людей в черном, лицами обращенных к возвышавшемуся в центре помосту. На нем стояла виселица. Это было на удивление изящное сооружение с двумя прочными столбами по краям и чуть изогнутой перекладиной, с которой свисала петля.

Люди, как и виселица, были из другой эпохи. Это была викторианская толпа: женщины в шалях и капорах, мужчины в цилиндрах или котелках с узкими полями. Среди них Гейбриэл видел свою мать, ее худое лицо просвечивало сквозь вдовью вуаль. Внезапно она начинала плакать, и лицо постепенно менялось, превращаясь в лицо женщины, плакавшей на суде. Гейбриэлу отчаянно хотелось добраться до нее, утешить, но с каждым шагом он лишь глубже увязал в песке.

Потом на помосте тоже появлялись люди. Один из них, в цилиндре, сюртуке, с бородой и усами, был начальником тюрьмы. Он имел вид викторианского джентльмена, но лицо над пышной бородой принадлежало мистеру Бутману. Рядом с ним стоял капеллан в рясе, по бокам — два тюремщика в темных куртках, застегнутых до самого подбородка.

А под петлей — осужденный. Он в бриджах и расстегнутой на груди рубахе, у него белая и нежная шея, как у женщины. Может, это та самая шея, она выглядела такой тонкой. Осужденный вперил взгляд поверх пространства пустыни прямо в Гейбриэла, но в этом взгляде нет отчаянной мольбы, лишь глубокая печаль. И на сей раз Гейбриэл знает, что должен спасти его, добраться до места вовремя.

Но песок засасывает его ноющие щиколотки, и хоть он кричит: «Я иду, иду, иду!», ветер, словно жар из доменной печи, выхватывает слова из его пересохшего горла и относит в сторону. Согбенная спина покрыта волдырями. На нем нет пиджака. Почему-то, совершенно иррационально, Гейбриэла охватывает беспокойство от того, что пиджак пропал, с ним что-то случилось, — надо не забыть его найти.

Когда он, пошатываясь, на заплетающихся ногах, начинал все же двигаться, крепость мерцала впереди сквозь раскаленное марево. А потом отдалялась, тускнея и уменьшаясь в размерах, пока наконец не превращалась в туманное пятно между далекими песчаными барханами. Гейбриэл слышал пронзительный отчаянный крик, доносившийся из внутреннего двора крепости, и тут, проснувшись, понимал, что кричал он сам, и горячая влага на его лбу была по́том, а не кровью.

В относительном утреннем здравомыслии он анализировал свой сон и сознавал, что увиденное в нем было сюжетом, навеянным картинкой из викторианской газеты, которую он однажды рассматривал в витрине букинистического магазина. На ней изображалась казнь Уильяма Кордера, убившего Марию Мартен в Красном амбаре[18]. Воспоминание успокаивало его. Значит он, по крайней мере, еще не утратил связи со здравым осязаемым миром.

Однако все это угнетало Гейбриэла. Пора было проанализировать свою проблему. Он всегда отличался разумностью, большей, нежели требовала работа. Именно за это остальные служащие недолюбливали Гейбриэла. Настало время применить свой разум. Итак, что конкретно его тревожит? Была убита женщина. Кто в этом виноват? Разве ответственность за это не лежит на нескольких людях?

Например, на блондинке-потаскушке, предоставлявшей им квартиру. На муже, которого оказалось легко обмануть. На парне, который соблазнил ее и заставил забыть о своем долге перед мужем и детьми. На самой жертве — да, особенно на ней. Ей было недостаточно одного мужчины. Расплата за грех — смерть. Что ж, теперь она расплатилась сполна. Гейбриэл снова вспомнил тот смутный силуэт за занавесками спальни, ее руки, когда она притягивала голову Спеллера к своей груди. Мерзость. Распутство. Непотребство. Вертевшиеся в голове слова, казалось, пачкали мозг. Что ж, Морризи и ее любовник получили по заслугам. Он оказался прав: оба они должны были заплатить за это. И он, Эрнест Гейбриэл, не имеет к этому никакого отношения. Чистой случайностью было то, что он заметил их из окна пятого этажа, как и то, что он видел, как Спеллер постучал в дверь, а потом ушел.

Правосудие свершилось. Во время процесса над Спеллером он своими глазами наблюдал величие и красоту непререкаемой справедливости. И он, Гейбриэл, являлся ее частицей. Если бы он тогда дал показания, вероятно, прелюбодеяние сошло бы им с рук. Он свой долг выполнил. Устоял перед соблазном все рассказать.

Именно в таком настроении Гейбриэл вместе с небольшой молчаливой группой людей стоял перед входом в тюрьму в утро казни Спеллера. Ровно в восемь, с первым ударом часов, он, как и остальные, обнажил голову. Глядя в высокое небо над тюремными стенами, он снова испытал приятное возбуждение от сознания собственной силы и власти. Это от его имени, по его, Эрнеста Гейбриэла, воле, безымянный палач там, за стеной, выполняет свою страшную работу…

Но все это случилось шестнадцать лет назад. Через четыре месяца после суда фирма, расширявшаяся и нуждавшаяся в более престижном помещении, переехала из Кэмден-тауна на север Лондона. Гейбриэл перебрался вместе с ней. Теперь он был одним из немногих сотрудников, еще помнивших старое здание. Служащие в наше время меняют работу слишком часто; нет больше смысла хранить лояльность по отношению к фирме.

Когда Гейбриэл в конце года уйдет на пенсию, от старых времен, прошедших в Кэмден-тауне, останутся лишь мистер Бутман и вахтер. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет на одном рабочем месте, в одной и той же однокомнатной квартире, в одной и той же атмосфере сдержанной неприязни со стороны коллег. Но у него был свой миг могущества. И он вспоминал его теперь, оглядывая маленькую убогую гостиную с отслоившимися обоями и грязными досками пола. Шестнадцать лет назад она выглядела по-другому.

Гейбриэл припомнил, где стоял диван, на котором умерла Морризи. Припомнил он и кое-что еще — как колотилось у него сердце, когда он шел через асфальтированный дворик; как постучал; как проскользнул через полуоткрытую дверь, прежде чем женщина успела понять, что это не ее любовник; он припомнил ее обнаженную фигуру, трусливо пятящуюся назад, в гостиную; тонкую белую шею; удар канцелярским шилом, которое вошло в плоть легко, как в мягкую резину. Сталь пронзила шею гладко и нежно.

И еще кое-что он с ней сделал. Но этого лучше не вспоминать. А потом унес шило обратно на работу и держал его в туалете под краном до тех пор, пока на нем не осталось ни пятнышка крови. Затем положил его на место, в ящик стола, рядом с полудюжиной таких же. Теперь даже он сам не мог отличить то шило от остальных.

Все оказалось так просто. Когда Гейбриэл вытаскивал шило, кровь хлынула из раны, но ею запачкался только обшлаг его рукава. Вернувшись в офис, он сжег пиджак в топке. Гейбриэл помнил ощущение жара, пыхнувшего ему в лицо, когда пиджак полетел в огонь, и рассыпавшиеся крупинки золы, словно песок под ногами.

От тех событий не осталось ничего, кроме ключа от квартиры. Тогда он лежал на столе в гостиной, и Гейбриэл забрал его с собой. Сейчас он вытащил его из кармана и сравнил с ключом, выданным ему женщиной — агентом по недвижимости, положив оба на ладонь рядом. Да, они были идентичны. Хозяева сделали другой ключ, но не потрудились сменить замок.

Гейбриэл смотрел на ключ, пытаясь вызвать возбуждение тех недель, когда он был и судьей, и палачом, но не чувствовал ничего. Все это случилось так давно. Тогда ему было пятьдесят, теперь — шестьдесят шесть. Слишком поздно для эмоций. А потом он вспомнил слова мистера Бутмана. В конце концов, то было и впрямь заурядное убийство.

В понедельник утром девушка из агентства недвижимости, вынув корреспонденцию из почтового ящика, зашла к управляющему.

— Странно! — воскликнула она. — Тот старик, который осматривал квартиру в Кэдмен-тауне, вернул другой ключ. На этом нет нашей бирки. Может, он ее оторвал? Какая наглость! Но зачем он это сделал?

Она шлепнула на стол управляющего стопку писем и протянула ему ключ. Управляющий безразлично взглянул на него.

— Но ведь ключ тот, тем более, что другого у нас и не было. Может, бирка оторвалась, и он обронил ее. Привязывайте их покрепче.

— Но я привязала крепко! — возразила девушка.

Управляющий поморщился:

— Тогда привяжите другую, повесьте ключ на доску и ради бога не приставайте ко мне с пустяками.

Она хотела возразить, но лишь пожала плечами, вспомнив, что он всегда немного странно относился к этой квартире в Кэдмен-тауне.

— Ладно, мистер Морризи, — сказала она.

Наследство Боксдейла

— Видишь ли, мой дорогой Адам, — мягко объяснял каноник, прохаживаясь с главным суперинтендентом Дэлглишем под вязами возле своего пасторского дома, — как бы нам ни было кстати это наследство, оно не принесет мне радости, если моя приемная бабушка Элли получила в свое время эти деньги недостойным способом.

Каноник имел в виду, что они с женой не смогут воспользоваться пятьюдесятью тысячами фунтов, оставленными им его приемной бабушкой Элли, если шестьдесят семь лет назад она отравила своего престарелого мужа мышьяком, чтобы получить их. Поскольку в 1902 году это обвинение было снято с тетушки Элли судом, который, по мнению ее хемпширских соседей, в качестве публичного зрелища мог состязаться с церемонией коронации, щепетильность каноника казалась не совсем уместной. Нет сомнений, подумал Дэлглиш, что большинство людей, кому светило бы получение пятидесяти тысяч фунтов, с радостью подписались бы под общепринятым правилом, гласящим: когда английский суд выносит вердикт, истина считается установленной раз и навсегда. Вероятно, в мире ином существует более высокая юрисдикция, но в этом — едва ли. Было бы естественно, если бы Хьюберт Боксдейл верил в тот вердикт и радовался удаче. Но его щепетильная совесть перед лицом неожиданно привалившего наследства не была спокойна. Мягкий, но упрямый голос продолжил:

— Помимо того что было бы безнравственно принять нечистые деньги, они не принесли бы нам счастья. Я часто думаю об этой несчастной женщине, которая металась по Европе в поисках душевного покоя, о ее одинокой жизни и трагичной смерти.

Дэлглиш вспомнил, что тетушка Элли, со своей привычной свитой слуг, очередных любовников и постоянных прихлебателей, предсказуемыми маршрутами переезжала из одного роскошного отеля Ривьеры в другой, либо в зависимости от прихоти жила в Париже или Риме. Он не был уверен, что эту последовательную программу комфорта и развлечений можно было квалифицировать как метание по Европе в поисках душевного покоя. И умерла тетушка Элли, упав за борт с яхты некоего миллионера во время разнузданной вечеринки, которую тот устроил в честь ее восьмидесятивосьмилетия. По моральным стандартам каноника, это был поучительный конец, но Дэлглиш сомневался, что в тот момент она действительно была несчастна. Вероятно, последней мыслью тетушки Элли (невозможно было представить, чтобы кто-то называл ее иначе), если она еще могла тогда связно рассуждать, была мысль, что это прекрасный способ уйти из жизни.

Однако едва ли стоило излагать подобную точку зрения его нынешнему собеседнику.

Каноник Хьюберт Боксдейл был крестным отцом главного суперинтендента Адама Дэлглиша. Отец Дэлглиша учился с ним вместе в Оксфорде, и они оставались друзьями всю жизнь. Хьюберт Боксдейл был прекрасным крестным: любящим, снисходительным и заботливым. В детстве Дэлглиша никогда не забывал о его днях рождения и проявлял изобретательность в выборе подарков, исходя из увлечений и желаний мальчика.

Адам очень любил его и считал одним из немногих по-настоящему хороших людей, каких ему довелось знать. Удивительно, что каноник дожил до семидесяти одного года в плотоядном мире, где благородство, гуманность и непрактичность едва ли способствуют выживанию, не говоря уж об успехе. Но доброта в определенном смысле защищала его. Перед лицом такой очевидной невинности даже те, кто злоупотребляли ею, а таких было немало, расширяли границы своего покровительства и сочувствия, будто видели в канонике отчасти блаженного.

— Бедный старикан, — говорила его приходящая домработница, кладя в карман плату за шесть часов, в то время как проработала всего пять, и не стесняясь прихватить пару яиц из холодильника. — Его нельзя оставлять без присмотра.

Молодой тогда и немного самодовольный констебль-детектив Дэлглиш удивился, поняв, что каноник прекрасно знал и об отработанных часах, и о яйцах, просто считал, что миссис Копторн с ее пятью детьми и нерадивым мужем нуждается в том и другом больше, чем он. Понимал он также и то, что, начни он ей платить за пять часов, она станет работать четыре и прихватывать еще пару яиц и что этот маленький и единственный обман каким-то образом необходим ей для самоуважения. Он был добрым, но не глупым.

Они с женой, конечно, жили бедно. Но не были при этом несчастны, это слово вообще совершенно не вязалось с каноником. Гибель на войне в 1939 году двух сыновей опечалила, но не сломила его. Однако свои тревоги у него имелись. Жена страдала рассеянным склерозом, и ей становилось все труднее обслуживать себя. Она нуждалась в определенных приспособлениях и удобствах. Сейчас, с запозданием, он был готов уйти в отставку, но пенсия у него будет маленькая. Наследство в пятьдесят тысяч фунтов позволило бы им обоим по-человечески прожить остаток жизни и, в чем Дэлглиш не сомневался, дало бы приятную возможность больше делать для своих многочисленных подобранных увечных собак. Да, подумал Дэлглиш, каноник как никто другой заслуживает скромного наследства. Почему этот милый глупый чудак не может просто взять деньги и перестать волноваться?

— Тетушка Элли, как вы знаете, была признана невиновной английским жюри присяжных, — вкрадчиво произнес он. — И все это случилось почти семьдесят лет назад. Почему бы вам не заставить себя согласиться с их вердиктом?

Но щепетильный ум каноника был совершенно непроницаем для подобных лукавых инсинуаций. Дэлглиш напомнил себе то, что знал с детства: совесть дядюшки Хьюберта работала как набатный колокол. В отличие от большинства людей он никогда не притворялся, будто не слышит его. Или, услышав, решил, что в его механизме какая-то поломка.

— О, пока она была жива, я верил. Знаешь, после дедушкиной смерти мы никогда с ней не виделись. Я не хотел навязываться. В конце концов, тетушка Элли была состоятельной женщиной. Женившись, мой дед переписал завещание и оставил ей все, что имел. Мы с ней вели очень разный образ жизни. Но я всегда поздравлял ее с Рождеством и получал от нее открытки в ответ. Я хотел сохранить контакт на тот случай, если когда-нибудь ей понадобится кто-то, к кому можно было бы обратиться, и она вспомнит, что я священник.

Зачем бы ей это было нужно? — подумал Дэлглиш. Чтобы очистить свою совесть? Неужели милый старикан имел в виду именно это? Значит, сомнения у него возникали с самого начала. Дэлглиш знал кое-что о той истории и о том, что у членов семьи и друзей было ощущение, будто тетушке Элли очень повезло избежать виселицы.

Мнение его отца, выраженное немногословно, нехотя и с жалостью, в сущности не отличалось от мнения, высказанного в те дни репортером местной газеты: «Каким же образом она надеялась выйти сухой из воды? Если бы меня спросили, я бы ответил: ей чертовски повезло, что ее не вздернули».

— Сообщение о наследстве стало для вас полной неожиданностью? — поинтересовался Дэлглиш.

— Да. Я видел ее первый и последний раз в жизни на том Рождестве, через полтора месяца после их женитьбы, когда умер мой дед. Мы всегда называли ее тетушкой Элли, хотя на самом деле, как ты знаешь, она была лишь женой моего деда. Но как-то трудно было представить ее своей приемной бабушкой.

То был обычный семейный сбор в Коулбрук-Крофте, родители привезли меня туда вместе с сестренками-близнецами. Мне тогда исполнилось четыре года, а близнецам — по восемь месяцев. Я совсем не помню ни дедушку, ни его жену. После убийства — если уж приходится употреблять это ужасное слово — мама увезла нас, детей, домой, оставив отца разбираться с полицией, адвокатами и газетчиками. Это было ужасное для него время. Думаю, что о само́й дедушкиной смерти родители сообщили мне не раньше чем через год. Моя старая няня Нелли, которую отпустили на Рождество к семье, поведала мне о ней вскоре после нашего с мамой возвращения. Я спросил ее: «И дедушка теперь навсегда останется молодым и красивым?» Бедная женщина, видимо, приняла это за детское чутье и почтительность. Боюсь, бедная Нелли была суеверна и сентиментальна. Но в то время я не знал никаких подробностей дедушкиной смерти и, разумеется, ничего не помню о том Рождестве и о моей новой, приемной бабушке. Слава богу, я был разве что не младенцем, когда произошло убийство.

— Кажется, раньше она была артисткой мюзик-холла? — спросил Дэлглиш.

— Да, причем талантливой. Дедушка увидел Элли, когда она выступала с партнером в Канне. Он поехал на юг Франции в сопровождении слуги, чтобы подлечиться. Насколько я понимаю, она проделала с ним фокус: его часы, висевшие на золотой цепочке, оказались у нее, и когда он пришел за ними, она «погадала» ему, сказала, что он англичанин, недавно перенес какую-то желудочную болезнь, у него два сына и дочь и вскоре его ждет замечательный сюрприз. Все было правильно, кроме того, что его единственная дочь умерла при родах, оставив ему внучку, Маргерит Годдар.

— Все это было нетрудно выяснить, — заметил Дэлглиш. — Догадываюсь, что под «сюрпризом» она имела в виду женитьбу?

— Это действительно оказалось сюрпризом, причем в высшей степени неприятным для семьи. Легко порицать снобизм и условности другой эпохи. В эдвардианской Англии действительно было много заслуживающего порицания, но это и впрямь был неподходящий брак, учитывая несоответствие происхождения, образования, образа жизни и недостаток общих интересов. А кроме того разницу в возрасте. Дедушка женился на женщине, на три месяца моложе его собственной внучки. Неудивительно, что семья была озабочена, полагая, что этот союз не принесет ни счастья, ни даже удовлетворения ни одной из сторон.

И это еще мягко выражаясь, подумал Дэлглиш. Брак не способствовал и общему семейному благополучию. С точки зрения семьи, он был катастрофой. Он вспомнил рассказ о конфузе, случившемся, когда местный викарий с женой, приглашенные на ужин в Коулбрук-Крофт в день убийства, знакомились с молодой женой. Старик Огастас Боксдейл представил ее так:

— Познакомьтесь с самой прелестной артисткой всех варьете на свете. Умыкнула у меня золотые часы и бумажник так, что я ничего не заметил. Она бы и резинку из трусов у меня могла вытащить, если бы я зазевался. В любом случае она украла мое сердце, правда, милая?

Это сопровождалось шлепком по мягкому месту и восторженным визгом дамы, которая сразу продемонстрировала свое мастерство, вынув из левого уха преподобного Артура Венаблза связку его собственных ключей.

Дэлглиш счел бестактным напоминать Канонику об этой истории.

— Что вы хотите что бы я сделал, сэр? — поинтересовался он.

— Я знаю, что прошу слишком многого, учитывая твою занятость, но если бы ты сумел подтвердить невиновность тетушки Элли, я бы принял наследство с легким сердцем. Я подумал, что ты, вероятно, просмотришь протоколы заседаний суда. Наверное, они дадут тебе зацепку. Ты так умен в подобного рода вещах.

Он говорил безо всякой лести, однако с невинным удивлением: какие странные бывают у людей призвания. Дэлглиш действительно был очень умен в подобного рода вещах. Дюжина мужчин, в настоящее время пребывающих в особо охраняемых блоках тюрем Ее Величества, могли бы это засвидетельствовать, как и кучка других, разгуливающих на свободе благодаря своим адвокатам, которые в своем деле оказались так же умны, как главный суперинтендент Дэлглиш в своем. Но чтобы пересмотреть дело шестидесятилетней давности, требовалось скорее ясновидение, чем ум. Судьи, председательствовавшего тогда, и адвокатов обеих сторон вот уже лет пятьдесят не было на свете. Две мировые войны собрали скорбную жатву. Четыре венценосца сменились на троне. Видимо, из тех, кто ночевал под крышей Коулбрук-Крофта в тот роковой День подарков 1901 года, в живых остался только каноник. Но старик был озабочен, искал помощи, и Дэлглиш, имея в запасе несколько дней от отпуска, мог посвятить их ему.

— Сделаю все, что смогу, — пообещал он.

Чтобы получить расшифровку стенограммы суда, состоявшегося шестьдесят семь лет назад, даже главному суперинтенденту Столичной полиции понадобилось приложить усилия и потратить много времени. Но это мало помогло выполнению просьбы каноника. Судья Беллоуз подвел итог с отеческим простодушием, с каким имел обыкновение обращаться к присяжным. Их он считал группой исполненных благих намерений слабоумных детей. Впрочем, факты были доступны даже ребенку. Напутственная часть заключительного слова судьи была прозрачно ясна:

— Итак, господа присяжные, мы подходим к вечеру двадцать шестого декабря. Мистер Огастас Боксдейл, вероятно, немного переевший по случаю Рождества, после ленча удалился к себе, чтобы прилечь и отдохнуть, поскольку почувствовал признаки расстройства пищеварения, которым страдал. Вы слышали, что во время ленча он сидел за столом вместе со всей семьей и не ел ничего такого, чего бы не пробовали остальные. Ленч можно исключить из списка вероятных причин смерти, если не принимать во внимание его излишнего изобилия.

Обед был подан ровно в восемь часов, как принято в Коулбрук-Крофте. На нем присутствовали: миссис Огастас Боксдейл, жена покойного, его старший сын капитан Морис Боксдейл с женой, младший сын преподобный Генри Боксдейл с женой, его внучка мисс Маргерит Годдар и двое соседей — преподобный Артур Венаблз с женой.

Вы слышали, что подсудимая съела только первое блюдо, рагу из говядины, после чего вышла из-за стола и в восемь двадцать отправилась посидеть с мужем. Вскоре после девяти она вызвала горничную Мэри Хадди и велела ей принести мистеру Боксдейлу тарелку жидкой овсяной каши. Вы также слышали, что покойному каша понравилась. Приготовленная кухаркой миссис Манси каша действительно была питательным и самым подходящим блюдом для пожилого джентльмена, страдающего несварением.

Вы слышали рассказ миссис Манси о том, как она готовила эту кашу в соответствии с чудесным рецептом миссис Битон и в присутствии Мэри Хадди — на тот случай, чтобы та могла сварить ее, если хозяину захочется каши в ее отсутствие. Когда каша была готова, миссис Манси попробовала ее ложкой, и Мэри Хадди отнесла тарелку наверх, в спальню, вместе с кувшином воды — разбавлять кашу, если та покажется слишком густой. Когда она приблизилась к двери, из спальни вышла миссис Боксдейл с кучей носков и белья. Она сказала, что идет в ванную положить все это в стирку, и попросила горничную поставить поднос на умывальный столик у окна в гардеробной, что Мэри Хадди и сделала в ее присутствии. Мисс Хадди сообщила, что заметила миску с замоченными в воде липучками для мух. Она знала, что это раствор, который миссис Боксдейл использует как косметическое средство для протирания кожи. И все женщины, находившиеся в тот вечер в доме — кроме миссис Венаблз, — подтвердили, что миссис Боксдейл обычно именно так готовила этот раствор.

Мэри Хадди и обвиняемая вышли из спальни вместе, и миссис Манси, как вы слышали, засвидетельствовала, что Мэри вернулась в кухню через несколько минут. Вскоре после девяти часов дамы направились в гостиную пить кофе. В девять пятнадцать мисс Годдар извинилась и пошла посмотреть, не нужно ли чего ее дедушке. Время установлено точно, поскольку в тот момент часы пробили четверть, и миссис Венаблз отметила, какой мелодичный у них звон. Вы также слышали показания миссис Морис Боксдейл и миссис Генри Боксдейл о том, что ни одна из них не покидала гостиную в течение всего вечера. Мистер Венаблз засвидетельствовал, что все три джентльмена находились вместе до того момента, когда приблизительно минут сорок пять спустя не появилась мисс Годдар, чтобы сообщить, что ее дедушке вдруг стало очень плохо, она попросила немедленно послать за врачом.

Мисс Годдар сказала вам, что, когда она вошла в спальню, дедушка заканчивал есть кашу и ворчал по поводу ее вкуса. У нее сложилось впечатление, что он делал это скорее в знак протеста против того, что его лишили ужина, чем потому, что с кашей действительно что-то было не так. Во всяком случае, он почти полностью доел ее, как показалось мисс Годдар, не без удовольствия, несмотря на ворчание.

Вы слышали, как мисс Годдар рассказывала, что забрала у него тарелку, когда он заявил, что больше каши не хочет, и поставила ее на умывальный столик в гардеробной, после чего вернулась к кровати, и они втроем — она, мистер и миссис Боксдейл — играли в вист примерно минут сорок пять.

В десять часов мистер Огастас Боксдейл пожаловался на плохое самочувствие. У него начались рези в животе, слабость и понос. Как только обнаружились эти симптомы, мисс Годдар спустилась вниз, сообщила, что дедушке хуже, и попросила немедленно послать за доктором Эверсли. Доктор Эверсли тоже представил вам свои показания. Он прибыл в Коулбрук-Крофт в десять тридцать и нашел пациента расстроенным и слабым. Он сделал все что мог, чтобы снять симптомы и облегчить состояние больного, но незадолго до полуночи мистер Огастас Боксдейл скончался.

Господа присяжные, вы слышали показания Маргерит Годдар о том, что, видя, как у ее дедушки усиливаются спазмы, она вспомнила о каше и подумала: не могла ли она каким-то образом стать причиной приступа? Об этом она сказала своему старшему дяде, капитану Морису Боксдейлу. Капитан Морис Боксдейл, в свою очередь, сообщил вам, что передал тарелку с остатками каши доктору Эверсли и попросил его запереть тарелку в шкафу в библиотеке, опечатать дверцу и держать ключ у себя. Вы слышали, что позднее был сделан анализ, и знаете его результаты.

Необычная предосторожность со стороны галантного капитана, подумал Дэлглиш, и удивительная проницательность со стороны юной леди. Интересно, случайно или преднамеренно ту тарелку, как только старик поел, не отнесли вниз, чтобы вымыть? Почему Маргерит Годдар не вызвала горничную, чтобы та ее забрала? Мисс Годдар представлялась единственным другим вероятным подозреваемым. Дэлглиш хотел бы узнать о ней побольше.

Но, за исключением главных героев, остальные действующие лица трагедии из стенограммы суда вырисовывались весьма смутно. Да и с какой стати? Британская система обвинения нацелена на то, чтобы ответить на единственный вопрос: виновен ли при отсутствии разумного сомнения подозреваемый в преступлении, которое ему вменяется? Исследованию нюансов характера личности, рассуждениям и сплетням нет места в свидетельской ложе. Братья Боксдейлы представлялись весьма скучными типами. Они и их достопочтенные респектабельные супруги с отвислыми бюстами сидели за ужином у всех на виду с восьми до начала десятого (солидная, однако, трапеза этот ужин), о чем и поведали со свидетельского места. Бюсты этих дам могли распирать чувства, далекие от почтенных, — неприязнь, зависть, смятение, негодование по отношению к самозванке. Но если так, суду они об этом не сообщили.

В любом случае братья с женами были невиновны, даже если бы сыщику в те времена и пришло в голову заподозрить таких в высшей степени уважаемых представителей знати в преступлении. Их безупречные алиби несли на себе печать социальной и сексуальной принадлежности. Преподобный Артур Венаблз поручился за джентльменов, его жена — за дам. А кроме того, какой у них мог быть мотив? Они ничего не выгадывали от смерти старика. Скорее в их интересах было заботиться о том, чтобы тот прожил подольше, в надежде, что он разочаруется в своем браке, возьмется за ум и изменит завещание. Пока у Дэлглиша не было ничего, что он мог бы предъявить канонику в качестве доказательства, на которое тот надеялся.

Дэлглиш вспомнил про Обри Глатта. Он был богатым криминалистом-любителем, изучившим все известные отравления викторианской и эдвардианской эпох. Его не интересовало ничто, относившееся к более раннему или более позднему временам, он был одержимо предан своему историческому периоду, как любой серьезный историк, каким он не без основания называл себя. Глатт жил в Винчестере, в георгианском доме — его любовь к викторианскому и эдвардианскому векам не распространялась на архитектуру — в трех милях от Коулбрук-Крофта. Посетив Лондонскую библиотеку, Дэлглиш удостоверился, что Глатт не написал книгу об этом деле, но трудно было поверить, что он совсем не заинтересовался преступлением, случившимся так близко от его жилища и от исторических временны́х пристрастий. Иногда Дэлглиш помогал ему разбираться с техническими подробностями полицейского расследования. И Глатт в качестве ответной любезности охотно откликнулся на телефонный звонок Дэлглиша, пригласив его на чай, чтобы поделиться информацией.

Чай был сервирован в элегантной гостиной, прислуживала горничная в чепчике с оборками и лентами. Интересно, сколько платит ей Глатт, чтобы она согласилась носить такой чепец? Девушка выглядела так, словно готова была сыграть роль в любой из его викторианских фантазий, и у Дэлглиша возникла неприятная мысль, что мышьяк можно подмешать и в сандвичи с огурцом. Глатт откусывал по кусочку и откровенничал:

— Занятно, что вы проявляете неожиданный и, если позволите так выразиться, необъяснимый интерес к убийству Боксдейла. Я только вчера просматривал свои записи по данному делу. Коулбрук-Крофт собираются снести, чтобы построить на его месте новое домовладение, и я как раз собирался съездить туда, посмотреть на него в последний раз. Семья не живет в поместье с окончания Первой мировой войны. С архитектурной точки зрения оно ничем не примечательно, но жаль сознавать, что его больше не будет. Если хотите, можем съездить туда вместе после чаепития. Знаете, я ведь так и не написал книгу об этом деле. Собирался назвать ее «Тайна Коулбрук-Крофта, или Кто убил Огастаса Боксдейла». Но ответ был слишком очевиден.

— Никакой тайны? — поинтересовался Дэлглиш.

— А кто еще это мог быть, как не Аллегра Боксдейл? Кстати, в девичестве она была Аллегрой Портер. Полагаете, ее мать думала о Байроне?[19] Сомневаюсь. Кстати, на второй странице моих записей есть снимок, сделанный фотографом в Канне в день их свадьбы. Я бы назвал его «Красавица и чудовище».

Фотография немного выцвела, но через дистанцию почти в семьдесят лет с нее улыбалась Дэлглишу приемная бабушка Элли. Широкое лицо с крупным ртом и вздернутым носиком обрамляли, словно два крыла, черные волосы, высоко взбитые по тогдашней моде и увенчанные огромной шляпой с цветами. Черты лица у нее были грубоватыми для настоящей красавицы, но глаза — восхитительные и подбородок округлый и решительный. Рядом с этой полной жизни амазонкой бедолага Огастас Боксдейл, вцепившийся в руку невесты и словно искавший в ней опоры, смотрелся хилым недоростком. И поза была выбрана неудачно. Казалось, что невеста вот-вот закинет его себе на плечо.

— Не похожа на убийцу? — усмехнулся Глатт. — Знавал я убийц и еще менее похожих на злодеев. Ее адвокат, конечно, предположил, что старик сам отравил кашу в короткий промежуток времени, пока та остывала на умывальном столике, а его жена отлучилась в туалет. Но зачем бы ему это делать? Все свидетельствует о том, что он пребывал в состоянии послебрачной эйфории, несчастный слабоумный дурак. Наш Огастас отнюдь не спешил отправиться на тот свет, тем более столь мучительным способом. Кроме того, я сомневаюсь, что он вообще знал, где стои́т тарелка. Он ведь, как вы помните, лежал в постели в соседней комнате.

— А как насчет Маргерит Годдар? — спросил Дэлглиш. — Ведь никто не может подтвердить, когда именно она вошла в спальню.

— Я знал, что вы об этом подумаете. Да, она могла прийти, когда миссис Боксдейл была в туалете, отравить кашу, спрятаться либо в главной спальне, либо еще где-нибудь наверху, подождать, пока кашу отнесут Огастасу, а затем присоединиться к нему и его жене, сделав вид, будто только что поднялась по лестнице. Признаю, такое возможно. Но неправдоподобно. Ее меньше, чем кого бы то ни было в семье, заботил дедушкин брак. Мать ее была старшим ребенком Боксдейла, она рано вышла замуж за богатого предпринимателя, занимавшегося производством патентованных лекарств, и умерла в родах, а муж пережил ее всего на один год. Маргерит Годдар являлась их единственной наследницей. Кроме того, она была весьма перспективно помолвлена с капитаном достопочтенным Джоном Брайз-Лейси. Молодая, красивая, обладательница наследства Годдара, не говоря уж о годдаровских изумрудах, и старший сын лорда едва ли могут быть заподозрены всерьез. С моей точки зрения, адвокат защиты — а им, как вы помните, был Рональд Горт Ллойд — очень благоразумно не принял ее в расчет.

— Наверное, впечатляющая была защита?

— Превосходная. Нет никаких сомнений, что своей жизнью Аллегра Боксдейл обязана Горту Ллойду. Я помню его заключительную речь наизусть: «Господа присяжные, заклинаю вас именем правосудия хорошо подумать, прежде чем сделать то, о чем вас просят. На вашей и только вашей совести решить судьбу этой молодой женщины. Вот она перед вами, юная, трепетная, сияющая здоровьем, будущее простирается перед ней со всеми его обещаниями и надеждами. В вашей власти срубить эту жизнь под корень, как вы срубаете крапиву одним взмахом своей трости; обречь невинную женщину на медленную муку ожидания близкой смерти, на последний короткий проход до места казни; покрыть ее имя незаслуженным позором, осквернить память о нескольких счастливых неделях брака с человеком, который беззаветно любил ее, и бросить в кромешную тьму бесславной могилы. — Для эффектности Глатт сделал паузу, а потом повысил голос: — И на основании чего, господа? Я спрашиваю вас! — Еще одна пауза. И наконец раскат грома: — На основании каких доказательств?!»

— Действительно впечатляющая защита, — произнес Дэлглиш. — Хотелось бы посмотреть, как бы это прошло с нынешними судьей и присяжными.

— С присяжными образца 1902 года это, во всяком случае, прошло прекрасно. Конечно, отмена смертной казни умерила театральность адвокатских речей. Не уверен также, что сравнение со срубанием крапивы не отдает дурновкусием. Однако присяжные оценили послание и решили, что не желают брать на себя ответственность и посылать обвиняемую на виселицу. Они отсутствовали шесть часов, стараясь прийти к единогласному вердикту, и когда объявили его, в зале даже раздались аплодисменты. Если бы кому-нибудь из этих достойных граждан предложили поставить пять собственных кровных фунтов на ее невиновность, подозреваю, вердикт мог бы быть иным. Разумеется, и сама Аллегра Боксдейл помогла своему адвокату. Закон о полиции и доказательствах по уголовным делам, принятый тремя годами ранее, обязывал его вызвать обвиняемую в качестве свидетельницы. Недаром она была актрисой. Каким-то образом ей удалось заставить присяжных поверить, что она искренне любила старика.

— Может, и любила, — заметил Дэлглиш. — Вряд ли в ее жизни было много доброты. А он был к ней добр.

— Естественно. Но любовь… Мой дорогой Дэлглиш! Он был исключительно уродливым шестидесятидевятилетним стариком. А она — привлекательной девушкой двадцати одного года!

Дэлглиш сомневался, что любовь, эта бунтарская страсть, поддается столь примитивным арифметическим подсчетам, но спорить не стал. А Глатт продолжил:

— Следствию не удалось установить никаких других романтических связей Аллегры Боксдейл. Полиция связалась с ее прежним партнером. Он оказался лысым коротышкой, шустрым, как куница, пронырой с полногрудой женой и пятью детишками. Когда их дуэт с Аллегрой распался, он перебрался на южное побережье и к тому времени работал уже с другой девушкой. Он сообщил им, что с новой партнершей ладит неплохо, но в Элли камня не бросит, и если ей удастся вытащить голову из петли и когда-нибудь потребуется работа, она знает, куда идти. Даже самому подозрительному полицейскому было ясно, что его интерес — чисто профессиональный. Как он выразился, какие могут быть счеты между друзьями?

После суда жизнь Боксдейлов сложилась несчастливо. Капитан Морис Боксдейл погиб в тысяча девятьсот шестнадцатом году, не оставив потомства, преподобный Генри Боксдейл потерял жену и дочерей-близнецов во время эпидемии гриппа в восемнадцатом году. Сам он дожил до тридцать второго года. Его сын Хьюберт, может, еще жив, хотя сомневаюсь. Семейство всегда было болезненным.

Самым большим своим достижением я считаю то, что мне удалось проследить за судьбой Маргерит Годдар. Я и не думал, что она до сих пор жива. За Брайз-Лейси, как, впрочем, и за кого бы то ни было вообще, она замуж не вышла. Он прославился в войне тысяча девятьсот четырнадцатого — восемнадцатого годов, выжил в ней и позднее женился на женщине, сестре своего боевого товарища. Титул унаследовал в двадцать пятом году, а умер в пятьдесят третьем. А Маргерит Годдар, насколько я знаю, может быть жива по сей день. Вероятно, она по-прежнему обитает в скромном отеле «Борнмут», где я ее и отыскал. Но мои труды не были вознаграждены. Маргерит Годдар категорически отказалась встречаться со мной. Вот, кстати, записка, которую мне от нее передали. Смотрите.

Записка была педантично вклеена в блокнот согласно хронологии событий и добросовестно снабжена примечанием. Обри Глатт был подлинным исследователем. Дэлглиш отметил, что его страсть к аккуратности не могла найти более полезного применения, чем тщательное документирование событий, связанных с убийством.

Записка была написана черными чернилами, изящным прямым почерком, тонкими, но четкими и ровными линиями.

«Мисс Годдар свидетельствует свое почтение мистеру Обри Глатту. Она не убивала своего деда и не имеет ни времени, ни желания удовлетворять его любопытство, обсуждая лицо, которое это сделало».

— После неучтивой записки, — сказал Обри Глатт, — я решил, что действительно не имеет смысла продолжать работу над книгой.

Страсть Глатта к эдвардианской Англии явно распространялась не только на сферу расследования убийств. В Коулбрук-Крофт они отправились в элегантном «Даймлере» 1910 года выпуска по узким зеленым горным дорогам Гемпшира. Глатт был в тонком твидовом пальто и охотничьей шляпе — как у Шерлока Холмса, подумал Дэлглиш, которому оставалось признать себя сопровождавшим его Ватсоном.

— Мы поспели вовремя, дорогой мой Дэлглиш, — произнес Глатт, когда они приехали. — Техника для разрушения уже на месте. Вон тот шар на цепи похож на око Господа, готовое извергнуть молнию. Давайте согласуем свой визит с ответственным мастером. Вы же не хотите нарушать границы чужого владения?

Снос дома еще не начался, но внутри все уже было разорено и ободрано. Их шаги эхом отдавались от стен огромных помещений так гулко, как в опустевших казармах после окончательного отступления войска. Они переходили из комнаты в комнату, Глатт скорбел о забытой славе эпохи, в которой был рожден слишком поздно, чтобы успеть насладиться ею; мысли Дэлглиша занимали проблемы более близкие по времени и имеющие практическое значение.

План дома был прост и симметричен. На втором этаже, где находилось большинство основных спален, имелся длинный коридор, тянувшийся вдоль всего фасада. Спальня хозяина помещалась на его южном конце и имела два больших окна, из них открывался дальний вид на башню Уинчестерского собора. Внутренняя дверь вела в небольшую смежную гардеробную.

В главном коридоре в ряд располагались четыре одинаковых больших окна. Медные карнизы с деревянными кольцами были сняты (теперь они наверняка стали добычей какого-нибудь коллекционера), но декоративные резные панели остались. Здесь должны были висеть тяжелые парные шторы, которые давали отличное убежище любому, кто хотел на время исчезнуть из поля зрения. Дэлглиш с интересом отметил, что одно из окон находилось строго напротив входа в хозяйскую спальню. К тому времени, когда они покинули Коулбрук-Крофт и Глатт высадил Дэлглиша возле Уинчестерского вокзала, у того в голове начала складываться версия.

Следующей задачей было — найти Маргерит Годдар, если она еще жива. На это у Дэлглиша ушла почти неделя утомительных скитаний из отеля в отель вдоль Южного побережья, и они приносили лишь разочарования. Почти везде его расспросы вызывали настороженность. Вырисовывалась обычная история очень старой дамы, которая становилась все более требовательной и эксцентричной по мере того, как слабело ее здоровье и истощалось состояние. Она третировала управляющих и других постояльцев. Отели были весьма скромными, порой и вовсе захудалыми. Интересно, куда подевалось легендарное богатство Годдара? — думал Дэлглиш.

От последней хозяйки гостиницы Дэлглиш узнал, что мисс Годдар серьезно заболела и полгода назад ее поместили в местную окружную больницу общего профиля. Там он ее и нашел.

Старшая медсестра отделения оказалась миниатюрной темноволосой девушкой с усталым лицом и внимательным взглядом.

— Мисс Годдар тяжело больна. Мы положили ее в одну из отдельных боковых палат. Вы родственник? Если так, то вы первый, кто соизволил ее навестить, и вам повезло, что вы успели. В бреду она всегда поминает капитана Брайз-Лейси, ждет его. Это не вы?

— Капитан Брайз-Лейси не придет. Нет, я не родственник. Мисс Годдар меня даже не знает. Но я хотел бы повидать ее, если она в состоянии и захочет меня принять. Не могли бы вы передать ей записку?

Было бы бездушно навязывать себя беззащитной умирающей женщине. Она все еще имела право сказать «нет». И Дэлглиш боялся, что мисс Годдар откажется встречаться с ним. Если это случится, то он никогда не узнает правды. На обратной стороне листка из своего ежедневника Дэлглиш написал четыре слова, поставил подпись, вырвал страницу, сложил ее и вручил медсестре.

Та вернулась очень скоро и сообщила:

— Мисс Годдар примет вас. Она, конечно, слаба и очень стара, но сейчас в полном сознании. Только, пожалуйста, не утомляйте ее.

— Постараюсь не задерживаться долго.

Девушка рассмеялась:

— Не беспокойтесь. Если ей надоест, она выставит вас в два счета. Капеллан и библиотекарша из «Красного креста» ее даже побаиваются. Четвертый этаж, палата слева. Под кроватью есть скамеечка. Когда время посещения закончится, мы дадим звонок.

Она упорхнула, предоставив Дэлглишу самому искать дорогу. В коридоре было тихо. В дальнем его конце сквозь открытую дверь общей палаты он заметил строгие ряды кроватей, покрытых бледно-голубыми одеялами, яркие пятна цветочных букетов на тумбочках и нагруженных гостинцами посетителей у каждой постели. Слышался тихий гул приветствий и разговоров. Однако в боковых палатах посетителей не было. Здесь, в тиши стерильного коридора, Дэлглиш ощущал запах смерти.

Женщина в третьей палате слева, полулежавшая в кровати, опираясь на взбитые подушки, уже мало походила на человеческое существо. Тело было неподвижным, длинные руки, словно плети, покоились на одеяле. Это был скелет, обтянутый тонкой пленкой плоти, в желтой прозрачности которой связки и вены были видны так же ясно, как на анатомическом манекене. Она была почти лысой, вытянутый череп под реденькими волосами казался хрупким и уязвимым, словно младенческий. Только в глазах еще оставалась жизнь, они горели в глубоких глазницах живучестью. Но когда женщина заговорила, голос зазвучал четко и ровно, давая представление о ее надменной молодости, от которой в облике уже не осталось и следа.

Она поднесла к глазам его записку и прочитала вслух:

— «Это был ребенок». Вы, конечно, правы. Четырехлетний Хьюберт Боксдейл убил своего деда. Вы подписались «Адам Дэлглиш». Но это имя никогда не всплывало в связи с тем делом.

— Я детектив Столичной полиции, но здесь не по долгу службы. О деле знаю очень давно от своего близкого друга. И мне из естественного любопытства хотелось узнать правду. Вот у меня и созрела версия.

— И вы, как тот позер Обри Глатт, хотите написать книгу?

— Нет. Я вообще никому ничего не расскажу. Даю слово.

В ее голосе прозвучала ирония:

— Большое спасибо. Я умираю, мистер Дэлглиш. Говорю вам это не потому, что хочу вызвать жалость, да с вашей стороны было бы наглостью ее и выказывать. Вот уж чего я никогда не желала и не просила, так это чтобы меня жалели. Просто хочу объяснить, почему для меня больше не имеет никакого значения, что вы скажете или сделаете. Но у меня тоже есть естественное любопытство. И ваша записка была предназначена, чтобы разбередить его. Да, я хочу выяснить, как вам удалось докопаться до истины.

Дэлглиш вытащил из-под кровати скамеечку для посетителей и сел рядом с ее постелью. Мисс Годдар не смотрела на него. Руки, в одной из которых была зажата его записка, не двигались.

— Все, находившиеся тогда в Коулбрук-Крофте, кто мог убить Огастаса Боксдейла, были тщательно проверены — кроме одного человека, которого никто не принимал во внимание, маленького мальчика. Он был умненьким, умел ясно выражать свои мысли. И совершенно очевидно, что в те дни он был предоставлен самому себе. Его няня не сопровождала семейство в поездке, а слуги, оставшиеся на Рождество в Коулбрук-Крофте, были загружены дополнительной работой и заботами о младенцах-близнецах. Вероятно, мальчик значительную часть времени проводил с дедушкой и его новой женой, которая тоже чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Наверное, ходил за ней по пятам и мог видеть, как она готовила свой мышьяковый раствор. Когда он, как всякий любознательный ребенок, поинтересовался, зачем этот раствор нужен, она могла ему ответить: «Чтобы быть молодой и красивой». Мальчик любил дедушку, но не мог не понимать, что тот отнюдь не молод и не красив. Наверное, проснулся вечером от переедания и волнений, связанных с рождественскими праздниками. Предположим, он направился в комнату Аллегры Боксдейл в поисках утешения и, чтобы не быть одному, увидел там тарелку с кашей и миску с мышьяковым раствором, стоявшие рядом на умывальном столике. Мальчик решил, что может сделать что-то хорошее для дедушки. А кто-то стоял незамеченным напротив дверей и наблюдал за ним.

— Значит, вы прятались за шторами в коридоре и все видели через открытую дверь?

— Разумеется. Мальчик влез коленками на стул, пухлыми ручками ухватил миску с ядом и очень осторожно влил какое-то количество в дедушкину кашу. Я наблюдала за ним, пока он не поставил миску на место и не накрыл ее снова салфеткой. Потом слез со стула, аккуратно вернул его к стене, протопал в коридор и вернулся обратно в детскую. Через несколько секунд Аллегра вышла из ванной, и я видела, как она понесла кашу дедушке. Секунду спустя я вошла в гардеробную. Миска с ядом была тяжеловата для маленьких ручек Хьюберта, видимо, он расплескал немного жидкости, я заметила крохотную лужицу на полированной поверхности умывального столика и промокнула ее своим носовым платком. После этого я долила воды из графина в миску, чтобы не было заметно, что уровень жидкости понизился. Это заняло пару секунд — и я была готова присоединиться к Аллегре и дедушке в спальне, где сидела возле его постели, пока он ел кашу.

Я наблюдала, как он умирает, без жалости и угрызений совести. Я одинаково ненавидела их обоих. Дедушка, который обожал, ласкал и баловал меня все мое детство, деградировал и превратился в отвратительного старого распутника. Он не мог не лапать Аллегру, даже когда я находилась в комнате. Отверг меня и семью, поставил под угрозу мою помолвку, сделал саму нашу фамилию посмешищем в глазах всей округи — и это ради женщины, которую моя бабушка не наняла бы даже прислугой. Я хотела, чтобы они оба умерли. И вот они вскоре должны были умереть. Но не от моей руки. Я сумела обмануть себя, убедить в том, что это сделала не я.

— Когда она догадалась? — спросил Дэлглиш.

— В тот же вечер. Когда у дедушки началась агония, Аллегра вышла в гардеробную за водой, чтобы смочить ею салфетку и положить ему на лоб. Тут-то она и заметила, что уровень воды в графине понизился, а на столе осталось пятно от промокнутой лужицы. Я должна была сообразить, что Аллегра увидит его. Ведь ее глаз был натренирован замечать мелочи. Сначала она подумала, что Мэри Хадди расплескала воду, когда ставила поднос с кашей на столик. Но кто кроме меня мог промокнуть ее? И зачем?

— Когда она сказала вам, что ей все известно?

— Только после суда. Аллегра обладала незаурядной храбростью. Знала, что́ поставлено на кон, но понимала и каков будет выигрыш. И рискнула жизнью ради богатства.

Теперь Дэлглиш сообразил, куда подевалось наследство Годдара.

— Она заставила вас платить?

— Разумеется. Я отдала ей все до последнего пенни. Состояние Годдара, изумруды Годдара. Шестьдесят семь лет Аллегра прожила в роскоши на мои деньги. Ела и одевалась на них. Переезжала из одного роскошного отеля в другой со своими любовниками — на них. Содержала любовников — на них. И если после нее хоть что-то сохранилось, в чем я сомневаюсь, то это тоже мои деньги. Дедушка-то оставил совсем немного. У него было уже старческое слабоумие, и деньги просыпа́лись сквозь дедушкины пальцы, как песок.

— А ваша помолвка?

— Она была расторгнута, можно сказать, по обоюдному согласию. Брак, мистер Дэлглиш, это тоже в определенном роде юридический контракт. Успешным он бывает, когда обе стороны уверены, что он им выгоден. Капитана Брайз-Лейси обескуражил скандал в связи с убийством в нашей семье. Он был человеком консервативных взглядов и очень заботился о собственной репутации. Капитан еще мог бы смириться со всем этим, если бы состояние Годдара и его изумруды отбили дурной запах случившегося. Но наш брак неминуемо рухнул бы, когда он обнаружил бы, что женился на женщине не только более низкого по сравнению с ним социального статуса, происходящей из оскандалившегося семейства, но еще и без компенсации в виде хорошего приданого.

— Как только вы начали платить, у вас не осталось выбора — продолжать платить дальше, — произнес Дэлглиш. — Это я понимаю. Но зачем вы начали? Вряд ли она рассказала бы свою историю, ведь это значило бы вовлечь в скандал ребенка.

— Нет! Вовсе не это Аллегра собиралась сделать. Она и не думала вовлекать ребенка. Она была женщиной сентиментальной и любила Хьюберта. Нет, Аллегра намеревалась обвинить непосредственно меня. И тогда, если бы даже я открыла подлинную правду, чем бы это мне помогло? В конце концов, я же действительно промокнула жидкость и долила воду в миску. А Аллегра, заметьте, ничего не теряла — ни жизни, ни репутации. Ее не могли дважды судить за одно и то же преступление. Вот почему она и дождалась окончания суда. Это обеспечивало ей безопасность уже навсегда.

А я? В тех кругах, где я в то время вращалась, считалось, что репутация — это все. Стоило Аллегре только шепнуть свою историю на ухо нескольким слугам — и мне был бы конец. Правда бывает на удивление липучей. И проблема не только в репутации. Я платила, потому что жила в тени виселицы.

— Но разве она смогла бы что-нибудь доказать? — спросил Дэлглиш.

Мисс Годдар неожиданно взглянула на него и разразилась визгливым зловещим смехом. Он рвался из ее горла, пока Дэлглиш не испугался, что у нее вот-вот лопнут натянувшиеся на шее сухожилия.

— Разумеется, смогла бы! Вы глупец! Неужели не понимаете? Она украла у меня платок, тот самый, которым я промокнула яд. Не забывайте, что это была ее профессия. В какой-то момент, в тот самый вечер, возможно, когда мы все столпились вокруг дедушкиной кровати, два мягких пухлых пальчика незаметно проскользнули между шелковыми складками моего платья и выудили этот испачканный чертов кусок льна.

Ослабевшей рукой мисс Годдар потянулась к прикроватной тумбочке. Дэлглиш понял, что она хочет сделать, и выдвинул верхний ящик. В нем лежал маленький квадратик очень тонкого льна, вручную обвязанный кружевом. Он взял его в руку. В уголке была изящно вышита ее монограмма. И половина платка была до сих пор испачкана засохшим и затвердевшим коричневым пятном.

— Аллегра оставила распоряжение своим душеприказчикам вернуть его мне после ее смерти. И всегда знала, где я нахожусь. Но теперь она умерла. Скоро и я последую за ней. Можете забрать этот платок, мистер Дэлглиш. Теперь он ни одной из нас не нужен.

Дэлглиш молча положил платок в карман, решив, что сожжет его при первой же возможности. Но он должен был сказать еще кое-что.

— Есть ли что-нибудь, о чем вы хотели бы меня попросить? Может, вам надо что-то кому-то передать или о чем-то спросить? Нужен ли вам священник?

Снова раздался тот же жуткий визгливый смех, но на сей раз потише.

— Нет, мне нечего сказать священнику. Я сожалею о том, что сделала, но лишь потому, что мне не удалось достичь цели. Едва ли это подходящее душевное состояние для смиренной исповеди. Но я не держу на нее зла. Нужно уметь проигрывать. Однако я расплатилась за все сполна, мистер Дэлглиш. Платила шестьдесят семь лет. А в этом мире, молодой человек, богатый платит только раз.

Мисс Годдар откинулась на подушки, словно силы вдруг покинули ее. Несколько минут оба молчали. А потом она с неожиданной бодростью проговорила:

— Думаю, ваш визит пошел мне на пользу. Была бы вам очень признательна, если бы вы в течение следующих трех дней приходили снова. Больше я вас не побеспокою.

Дэлглиш не без труда добился продления отпуска и снял номер в местной гостинице. Он приходил к мисс Годдар каждый день. Убийство они не обсуждали. А когда Дэлглиш явился на четвертый день ровно в два часа, ему сообщили, что мисс Годдар мирно скончалась предыдущей ночью, никого не потревожив. Как и сказала, она умела проигрывать.

Через неделю Дэлглиш отчитался перед каноником:

— Мне удалось повидаться с человеком, который тщательно изучал это дело. Я прочитал полную стенограмму суда, побывал в Коулбрук-Крофте. И встретился с еще одним человеком, кто был связан с данным делом, но теперь этот человек мертв. Знаю, что вы, уважая право каждого на конфиденциальность, не заставите меня сказать больше, чем я сочту необходимым.

Каноник молча кивнул, и Дэлглиш продолжил:

— Могу дать вам слово, что вердикт был справедливым и что ни один пенни из доставшегося вам наследства деда не получен нечестным путем.

Каноник отвернулся и посмотрел в окно. Воцарилась тишина. Вероятно, старик мысленно возносил благодарность Богу. Потом, не оборачиваясь, заговорил. Что-то было сказано о его признательности, о времени, затраченном Дэлглишем на расследование.

— Адам, пожалуйста, не пойми меня неправильно, но, когда будут соблюдены все формальности, я бы хотел сделать пожертвование от твоего имени кому-нибудь, кто тебе сердечно дорог.

Дэлглиш улыбнулся. Он делал пожертвования каждые три месяца — безымянно, банковским распоряжением. Наверное, каноник представлял пожертвование как старую одежду; ко всей сохраняется привязанность, но какая-то сидит на тебе лучше, и к ней ты привязан больше.

И тут его осенило:

— Очень любезно с вашей стороны подумать об этом. Мне понравилось то, что я узнал в ходе расследования о вашей приемной бабушке Элли. И мне было бы приятно, если бы свое пожертвование вы сделали от ее имени. Не существует ли какого-нибудь общества помощи ушедшим со сцены и неимущим артистам варьете и фокус- никам?

Как он и ожидал, каноник знал, что таковое существует, и мог назвать его.

— Тогда, полагаю, сэр, бабушка Элли согласилась бы, что пожертвование этому обществу от ее имени абсолютно уместно.

Двенадцать ключей Рождества

Фигура, в зимних сумерках выскочившая с обочины на дорогу и лихорадочными жестами сигнализировавшая приближающемуся автомобилисту остановиться, казалась так похожа на литературного персонажа, что первой мыслью сидевшего за рулем новоиспеченного сержанта Адама Дэлглиша было: каким-то образом он оказался участником одной из рождественских историй, призванных повергать в дрожь читателей еженедельных журналов для состоятельной публики. Но фигура была вполне реальной, и у этого человека, судя по всему, действительно случилось нечто чрезвычайное.

Дэлглиш опустил стекло своего автомобиля, и в салон ворвался холодный декабрьский воздух и маленький вихрь мягкого снега.

— Слава богу, вы остановились! — воскликнул незнакомец. — Мне нужно позвонить в полицию. Мой дядя покончил с собой. Я из Харкервилл- Холла.

— У вас нет телефона?

— Если бы был, я не стал бы вас останавливать. Он не работает. Это с ним часто случается. А теперь еще и машина сломалась.

По дороге Адам заметил телефонную будку на окраине деревни, которую проезжал пять минут назад. С другой стороны, он находился всего в десяти минутах от дома своей тетушки на суффолкском побережье, куда направлялся отмечать Рождество. Впрочем, неудобно навязывать ей непрошеный визит не слишком приятного человека, подумал он и произнес:

— Я подброшу вас до телефона-автомата, мимо которого только что проезжал на окраине Уайвенхейвен.

— Тогда поторопитесь. Это срочно. Он мертв.

— Вы уверены?

— Разумеется. Он холодный, не дышит, и у него нет пульса.

Дэлглишу хотелось заметить, что в таком случае никакой спешки нет, но он промолчал.

Голос у незнакомца был грубый, а интонация нравоучительная. Адам предположил, что и лицо у него должно быть неприятное. Однако мужчина был в толстом твидовом пальто с высоко поднятым воротником, и ничего, кроме длинного носа, рассмотреть не удалось. Адам наклонился, открыл пассажирскую дверцу, и незнакомец сел в машину. Неудивительно, что он задыхался от волнения, однако Адам понял, что в его волнении было больше тревоги и досады, нежели горя.

— Наверное, я должен представиться, — нелюбезно сказал пассажир. — Хельмут Харкервилл, и я не немец. Просто моей матери нравилось это имя.

Вряд ли на это можно было что-либо ответить. Дэлглиш тоже назвал себя, и они доехали до телефонной будки в молчании. Выходя из машины, Харкервилл сердито воскликнул:

— Господи, я забыл деньги!

Дэлглиш порылся в кармане пиджака и, протянув ему пригоршню монет, последовал за ним к будке. Местная полиция едва ли будет в восторге от того, что ее вызывают в половине пятого вечера в сочельник, и если это окажется неким розыгрышем, то он предпочел бы не являться его участником. С другой стороны, следовало позвонить тетушке и предупредить ее, что он задержится.

Первый разговор продолжался несколько минут. Выйдя из будки, Харкервилл с раздражением сказал:

— Они отнеслись к случившемуся весьма спокойно. Можно подумать, что самоубийство под Рождество в этой стране — заурядное событие.

— Жители Восточной Англии — люди здравые, — ответил Дэлглиш. — Если у кого-нибудь порой и возникает искушение, большинству удается преодолеть его.

Когда Адам сделал свой звонок, они вернулись к тому месту, где он подобрал пассажира. Харкервилл коротко скомандовал:

— Здесь — направо. До дома менее мили.

Пока Адам молча вел машину, ему пришло в голову, что, вероятно, его обязанности не ограничиваются тем, чтобы высадить пассажира у порога дома. В конце концов, он — офицер полиции. Здесь — территория не его ответственности, однако следует убедиться, что человек действительно мертв и помочь ему уже ничем нельзя, и дождаться прибытия местной полиции. Он спокойно, но твердо заявил об этом своему спутнику и после его минутного колебания получил неохотное согласие.

— Делайте что хотите, но вы зря теряете время. Он оставил записку. Мы едем в Харкервилл-Холл. Если вы местный, то, наверное, сами знаете этот дом, хотя бы по внешнему виду.

Дэлглиш знал дом по внешнему виду, а его хозяина — по репутации. Дом трудно было не запомнить. Он подумал, что в нынешние времена даже самая снисходительная планирующая организация едва ли выдала бы разрешение возвести вблизи столь привлекательных участков береговой линии Суффолка подобное сооружение. Видимо, в тысяча восемьсот семидесятые годы градостроительная администрация отличалась большей терпимостью. Тогдашний Харкервилл заработал свои миллионы, составляя снотворные лекарства, средства от диспепсии и импотенции на основе опия, бикарбоната соды и лакрицы, а уйдя на покой, поселился в Суффолке и построил тут символ своего статуса, призванный впечатлять соседей и создавать как можно больше неудобств прислуге. Нынешний его владелец имел репутацию человека такого же богатого, жадного и нелюдимого.

— Как обычно, я прибыл провести здесь Рождество с сестрой Гертрудой и братом Карлом. Жена со мной не приехала. Неважно себя чувствует. Да, тут еще временная кухарка, миссис Догуорт. Дядя велел мне дать объявление в «Компаньон дамы» и привезти ее сюда, что я и сделал вчера вечером. Его постоянная кухарка-домохозяйка и горничная Мэйвис разъехались по домам встречать Рождество.

Предоставив Адаму этот явно ненужный бытовой отчет, он снова замолчал.

Дом возник перед ними так неожиданно, что Адам машинально нажал на тормоз. Он дыбился в свете фар, больше похожий на аберрацию реальной действительности, нежели на человеческое жилье. Архитектор — если в строительстве он вообще участвовал — начал возводить это уродство с огромного квадратного краснокирпичного здания со множеством окон, потом, в пароксизме какого-то извращенного творческого неистовства, соорудил гигантский декоративный портик, который больше приличествовал бы собору, швырнул на фасад пригоршню эркеров, а крышу украсил четырьмя башенками по углам и увенчал куполом посередине.

Всю ночь шел снег, но утро выдалось ясным и очень холодным. Теперь же снова полетели первые хлопья, и снег стал усиливаться, заметая двойной след автомобильных шин, явно различимый пока в свете фар. Они тихо подкатили к дому, который казался необитаемым. Только в цокольном этаже, да в одном из верхних окон сквозь узкие просветы в задернутых шторах сочился слабый свет.

В огромном холле, обшитом дубовыми панелями и плохо освещенном, было холодно. В каминной нише горел электрический обогреватель всего с двумя спиралями, пучки остролиста были заткнуты за рамы нескольких тяжеловесных весьма посредственных портретов, скорее усугублявших мрачность атмосферы, нежели оживлявших ее. Мужчина, впустивший их и захлопнувший за ними массивную дубовую дверь, судя по всему, был Карлом Харкервиллом. Как и у его сестры, которая поспешно выступила вперед, у него были типичный харкервиллский нос, блестящие, глядевшие с подозрением глаза и тонкие поджатые губы. Вторую женщину, с каменным лицом, на котором застыло выражение неодобрения, стоявшую чуть в стороне, не представили. Наверное, это была временная кухарка, хотя тонкая полоска пластыря на среднем пальце правой руки могла свидетельствовать об отсутствии навыка владения ножом. Маленький злой ротик и темные подозрительные глаза наводили на мысль, что ее ум так же туго затянут в корсет, как и тело. Хельмут представил Адама как «сержанта Столичной полиции», это сообщение было встречено его родственниками недовольным молчанием, а миссис Догуорт едва сдержала испуганный вскрик. Когда члены семьи повели Адама наверх, в спальню покойного, она последовала за ними.

Комната, также обшитая дубовыми панелями, оказалась огромной. Кровать тоже была дубовой, с балдахином на четырех столбиках. Покойный лежал поверх стеганого одеяла в одной пижаме, в петлицу была воткнута маленькая веточка остролиста, чрезвычайно колючая, с засохшими ягодами. Нос Харкервилла торчал вверх, изъеденный оспинками и рубцами, как побитый в дальних плаваниях непогодой нос корабля. Глаза были плотно закрыты, словно он сам зажмурился, широко раскрытый рот забит чем-то похожим на рождественский пудинг, шишковатые руки с неожиданно длинными ногтями, измазанными какой-то мазью, сложены на животе. На голове у него красовалась корона из китайской шелковой бумаги, вероятно, выстреленная из хлопушки. На массивном прикроватном столике стояла лампа, включенная в режиме приглушенного света, пустая бутылка из-под виски, пузырек из-под пилюль с аптекарским ярлычком, тоже пустой, открытая жестяная баночка с отвратительно пахнувшей мазью — на ярлычке значилось: «Харкервилл. Восстановитель волос», — маленький термос, уже использованная рождественская хлопушка и рождественский пудинг, еще не вынутый из формы, но из его верхушки кто-то пятерней выдрал большой кусок. Тут же лежала записка.

Она была написана от руки, твердым почерком. Дэлглиш прочитал: «Я давно собирался это сделать, а если вам не нравится, придется смириться. Слава богу, это будет мое последнее семейное Рождество. Больше никаких сытных пудингов Гертруды и пережаренных индеек. Никаких шутовских бумажных шляп. Никаких остролистов, натыканных по всему дому. Слава богу, я больше не увижу ваших омерзительно уродливых физиономий и не буду вынужден разделять вашу мерзкую компанию. Я имею право на покой и радость. Направляюсь туда, где получу их и где меня будет ждать моя любимая».

— Он всегда любил устраивать розыгрыши, — произнес Хельмут Харкервилл, — но уж умереть-то следовало хоть с каким-то достоинством. Для нас стало шоком найти его в таком виде — особенно для моей сестры. Впрочем, дядя никогда не принимал во внимание других.

— Nil nisi bonum[20], Хельмут, — с тихим укором сказал его брат. — Nil nisi bonum. Теперь это не имеет значения.

— Кто его нашел? — спросил Дэлглиш.

— Я, — ответил Хельмут. — Ну, во всяком случае, я первым поднялся по лестнице. У нас не принято пить чай в постели по утрам, но дядя всегда брал с собой на ночь термос с крепким кофе, чтобы, проснувшись, выпить его с глотком виски. Обычно дядя встает рано, поэтому, когда он не вышел к завтраку в девять часов, миссис Догуорт пошла посмотреть, что случилось. Дверь оказалась заперта, но он крикнул, чтобы его не беспокоили. Когда же он не вышел и к ленчу, моя сестра снова попыталась выяснить, в чем дело. Поскольку из-за двери нам никто не ответил, мы принесли лестницу и подобрались к его окну. Лестница все еще там.

Миссис Догуорт неподвижно стояла возле кровати с осуждающим видом.

— Меня наняли приготовить рождественский ужин на четверых, и никто не предупредил, что здешний дом — чудовищная неотапливаемая пещера, а хозяин склонен к самоубийству. Бог знает, как тут уживается его постоянная кухарка. В кухне ничего не меняли уже лет восемьдесят. Заявляю: я здесь больше не останусь. Как только прибудет полиция, я уеду. И напишу жалобу в «Компаньон дамы». Вам очень повезет, если вы найдете другую кухарку.

— Последний автобус отправляется в Лондон рано утром в сочельник, и до Дня подарков другого не будет. Придется вам дождаться его, так что продолжайте делать то, за что вам заплатили, займитесь-ка чем-нибудь полезным, — проговорил Хельмут.

— Для начала приготовьте нам чай, горячий и крепкий. Я здесь с холоду умру, — подхватил Карл.

В комнате действительно было чрезвычайно холодно.

— В кухне теплее, — сказала Гертруда. — Слава богу, у нас есть «Ага»[21]. Пойдемте туда.

Дэлглиш надеялся на что-нибудь посущественнее чая и с тоской подумал о великолепном столе, ждавшем его в доме тетушки, об уже открытой бутылке изысканного бордо, о дровяном камине, в котором, потрескивая, горели плывуны, распространяя запах моря. Но в кухне было хотя бы теплее. Плита фирмы «Ага» являлась здесь единственным результатом разумной модернизации оборудования. Пол был каменным, двойная мойка вся в пятнах, одну стену занимал гигантский кухонный шкаф, забитый кувшинами, кружками, тарелками, жестяными банками, и несколько посудных полок. С высоко прикрученного держателя, как белые флаги, свисали посудные полотенца, чистые, но покрытые неотстирывающимися пятнами.

— Я привезла рождественский пирог, — сообщила Гертруда. — Можно его нарезать.

— Не надо, Гертруда, — возразил Карл. — Не уверен, что смогу проглотить хотя бы кусочек, пока в доме лежит мертвый дядя. В шкафу на обычном месте есть банка с печеньем.

С лицом, являющим собой маску крайнего недовольства, миссис Догуорт сняла с полки банку с надписью «сахар» и начала ложкой накладывать из нее чай в чайник, потом запустила руку в глубь другой полки и достала большую красную жестяную банку. Печенье оказалось залежалым и размякшим. Дэлглиш отказался от него, но чашку чая, когда ему ее подали, принял с благодарностью.

— Когда вы в последний раз видели своего дядю живым? — спросил он.

На вопрос ответил Хельмут:

— Он ужинал с нами вчера вечером. Мы приехали в восемь часов, и, естественно, его кухарка нам ничего не оставила. Никогда не оставляет. Но мы привезли с собой холодное мясо и салат, этим и поужинали. Миссис Догуорт открыла банку супа. В девять часов, сразу после новостей, дядя сказал, что идет спать. С тех пор его больше никто не видел и не слышал, кроме миссис Догуорт.

— Когда я позвала его завтракать, — сказала миссис Догуорт, — он крикнул из-за двери, чтобы я уходила, потом я услышала, как взорвалась хлопушка. В девять часов или в самом начале десятого он был жив.

— Вы уверены, что это была хлопушка?

— Разумеется. Неужели не знаю, как взрывается хлопушка? Мне это показалось странным, поэтому я приблизилась к двери и спросила: «Мистер Харкервилл, у вас все в порядке?» А он прокричал в ответ: «Естественно, у меня все в порядке. Уходите и не возвращайтесь». Это был последний раз, когда он с кем-то разговаривал.

— Он должен был стоять близко к двери, чтобы вы услышали его, — заметил Дэлглиш. — Дверь очень массивная.

Миссис Догуорт вспыхнула и сердито огрызнулась:

— Дверь, может, и массивная, но я знаю, что́ я слышала. Сначала хлопушка, затем он велел мне уходить. В любом случае совершенно ясно, что́ произошло. Вы видели предсмертную записку, разве нет? Она написана его рукой.

— Пойду наверх, продолжу осматривать комнату, — произнес Адам. — А вам лучше здесь подождать местную полицию.

В том, чтобы продолжать осмотр комнаты, не было необходимости, и он ожидал возражений. Однако никто не стал спорить, и Адам один поднялся по лестнице. Войдя в спальню, он запер дверь ключом, который по-прежнему торчал в замочной скважине, подошел к кровати и, склонившись, внимательно осмотрел тело, хоть лицо его и искажала гримаса отвращения от мерзкого запаха мази. Было очевидно, что, прежде чем лечь в постель, Харкервилл обильно умастил ею голову. Ладони покойного были полусомкнуты, и в правой зажат ком рождественского пудинга. Трупное окоченение только-только начало наступать с верхней части туловища, но Дэлглиш сумел слегка приподнять голову и осмотрел подушку под нею.

Обследовав хлопушку, он переключил внимание на записку. Оборотная ее сторона была чуть коричневатой, будто бумагу слегка подпалили. Шагнув к необъятному камину, Дэлглиш заметил, что кто-то жег в нем бумаги. На решетке высилась пирамидка белого пепла, он поднес к ней ладонь и уловил слабое тепло, которое еще исходило от нее. Сгорело почти все, не считая крохотного кусочка картона с остатком изображения, напоминавшим рог единорога, и обрывка письма. Бумага была плотной, и на ней сохранилось несколько напечатанных на машинке слов. Адам прочитал: «…восемьсот фунтов не чрезмерная». Больше ничего там не было, и он вернул оба фрагмента на место.

Справа от окна стоял массивный дубовый письменный стол. Вероятно, Катберт Харкервилл спал спокойнее, если все важные бумаги находились у него под рукой. Стол был не заперт, но пуст, если не считать нескольких стопок старых квитанций, стянутых резинками. Так же пусты были поверхности стола и каминной полки. В гигантском платяном шкафу, пропахшем нафталином, висела только одежда.

Адам решил — не без сомнения на тот счет, не является ли это незаконным проникновением, — взглянуть на соседние комнаты. Комната, предоставленная миссис Догуорт была пуста и безлика, как тюремная камера, единственной ее достопримечательностью было ветхое чучело медведя с медным подносом в лапах. Так и не открытый чемодан миссис Догуорт лежал на кровати, слишком узкой, чтобы на ней удобно спать, и с единственной подушкой.

Комната справа была такой же маленькой, но отсутствовавшая Мэйвис, по крайней мере, придала ей хоть какую-то девичью индивидуальность. По стенам были развешены афиши кинофильмов и портреты поп-звезд. Обшарпанное, но удобное плетеное кресло стояло в углу, а кровать была застелена стеганым покрывалом с изображением прыгающих розовых и голубых ягнят. Маленький шаткий гардероб пустовал, наполовину использованные баночки с косметикой Мэйвис выбросила в мусорную корзину, а поверх них швырнула разную старую испачканную одежду.

Адам вернулся в хозяйскую спальню и завершил безуспешные поиски двух недостающих предметов.

Деревня располагалась в четырех милях от дома, и прошло полчаса, прежде чем прибыл констебль Тэплоу. Это был коренастый мужчина средних лет, его туловище казалось громоздким под многими слоями одежды, которой он счел необходимым утеплить себя для декабрьской велосипедной поездки. Несмотря на то что снегопад стихал, он настоял на том, чтобы поставить велосипед в холле, к очевидному, но невысказанному вслух недовольству хозяев, и, аккуратно прислонив его к стене, ласково погладил по седлу, словно лошадь, заведенную в стойло.

После того как Адам представился и объяснил причину своего присутствия, констебль Тэплоу произнес:

— Полагаю, теперь вы продолжите свой путь. Больше нет смысла торчать здесь. Я сам займусь этим делом.

— Я пойду с вами, — твердо возразил Адам. — У меня ключ. Я счел предусмотрительным запереть дверь.

Взяв у него ключ, констебль Тэплоу хотел отпустить замечание насчет излишней суетливости Столичной полиции, но воздержался. Они вместе поднялись наверх. Тэплоу с легким осуждением взглянул на труп, проверил содержимое ящиков стола, понюхал баночку с мазью и взял в руки записку.

— Все достаточно ясно, как мне кажется, — сказал он, прочитав ее. — Покойный не мог выдержать еще одного семейного Рождества.

— Вы встречались с его родственниками прежде?

— Никогда никого из них, кроме покойного, не видел. Известно, что семья каждый год съезжается сюда на Рождество, но они не появляются на людях — так же, как и он.

— Подозрительная смерть, — деликатно предположил Адам. — Вам не кажется?

— Нет, не кажется, и я объясню почему. Здесь важно знать местную ситуацию. Эта семейка безумна или, во всяком случае, они с такими причудами, что до сумасшествия — рукой подать. Его отец совершил то же самое.

— Покончил с собой в Рождество?

— В Ночь Гая Фокса. Набил карманы огненными колесами и шутихами, заткнул за пояс большие ракеты, высосал целую бутылку виски и прыгнул прямо в праздничный костер.

— То есть ушел без нытья, так сказать, громко хлопнув дверью. Детей, надеюсь, рядом не было?

— Дверью он хлопнул громко, это уж точно. И детей в Харкервилл-Холл не приглашают. И викария с псалмопевцами вы тут сегодня не увидите.

Адам счел своим долгом вернуть констебля к делу.

— Его стол почти пуст, — сказал он. — Кто-то сжег все бумаги. Однако остались два весьма интересных обгоревших клочка.

— Самоубийцы обычно сжигают все свои бумаги. В свое время я посмотрю то, что осталось. Но самая важная бумага — вот она. Как ни крути, а это предсмертная записка. Спасибо, что дождались меня, сержант. Теперь я беру расследование в свои руки.

Но к тому времени, когда они дошли до холла, констебль Тэплоу, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно, промолвил:

— Может, добросите меня до ближайшей телефонной будки? Пусть все же группа криминалистов осмотрит место, прежде чем тело старика увезут.

Наконец Адам свернул на дорогу, ведущую к морю, с чувством удовлетворения от сознания того, что сделал все, чего требовали от него долг и совесть. Если он понадобится местным криминалистам, они знают, где его найти. «Загадочное дело с рождественской хлопушкой», как он назвал столь эксцентричное вступление к Рождеству, можно спокойно передать суффолкской полиции.

Но если Адам рассчитывал на уютный тихий вечер, то его ждало разочарование. Едва он успел неторопливо принять ванну, распаковать чемодан и усесться перед камином с первым вечерним бокалом в руке, как в дверь постучал инспектор Пек. Он совершенно не был похож на констебля Тэплоу: молодой для своего звания, с острыми выразительными чертами лица под шапкой темных волос и, судя по всему, невосприимчивый к холоду, поскольку на нем были лишь свободные брюки и куртка — его единственной уступкой декабрьскому морозу являлся большой разноцветный вязаный шарф, дважды обернутый вокруг шеи. Галантно извинившись перед мисс Дэлглиш, он не стал терять времени на церемонии, обращаясь к ее племяннику:

— Я кое-что разузнал про вас, сержант. Вечером в сочельник это было не так-то просто сделать, однако в Столичной полиции нашелся кое-кто живой и трезвый. Похоже, вы — любимчик инспектора. Мне сказали, что у вас голова на плечах и острый глаз. Так что вы едете со мной обратно в Харкервилл-Холл.

— Прямо сейчас, сэр? — Адам красноречиво взглянул на камин.

— Сейчас, сей момент, немедленно, сразу же. Заводите машину. Я бы привез и отвез вас обратно сам, но мне лучше какое-то время побыть там, в доме.

Уже опустилась ночь. Подходя к автомобилю, Дэлглиш почувствовал, что похолодало, воздух стал морозным. Снег наконец прекратился, луна просвечивала сквозь быстро несущиеся облака. Доехав до Харкервилла, они поставили свои машины рядом.

Дверь открыла миссис Догуорт. Не произнеся ни слова, лишь сверкнув злобным взглядом, она впустила их и тут же исчезла в кухне. Когда они поднимались по лестнице, внизу появился Харкервилл. Подняв голову, он проворчал:

— Я думал, что вы собираетесь увезти тело дяди, инспектор. Едва ли прилично оставлять его здесь в таком виде. Патронажная сестра могла бы приехать и подготовить тело к погребению. Все это чрезвычайно тяжело для моей сестры.

— Всему свое время, сэр. Я жду полицейского судмедэксперта и фотографа.

— Фотографа?! Зачем, черт возьми, вам его фотографировать? Я считаю это совершенно неприличным и сейчас позвоню главному констеблю.

— Позвоните, сэр. Вы можете найти его в Шотландии, у сына, невестки и внуков, но он наверняка будет рад вас услышать. Не сомневаюсь, ваш звонок очень украсит ему Рождество.

Дойдя до спальни, инспектор Пек сказал:

— Как я понял, вы считаете, что предсмертная записка выглядит не слишком убедительно. Я склонен согласиться, но объясните это коронеру. Вы уже знаете их семейную историю?

— Частично. Мне рассказали о «вознесении» дедушки.

— И он был не единственным. У Харкервиллов какое-то отвращение к естественной смерти. Жизни у них ничем не примечательны, поэтому, наверное, они и заботятся о том, чтобы смерти были эффектными. Итак, что вас особенно насторожило в этой маленькой шараде?

— Количество странностей, сэр, — ответил Дэлглиш. — Если написать об этом детективный рассказ, я бы назвал его «Двенадцать ключей Рождества». Конечно, требуется живость ума, чтобы довести количество до двенадцати, но это не будет большой натяжкой.

— Сократите умные рассуждения, дружище, и переходите к фактам.

— Начнем с якобы предсмертной записки. Мне она напоминает последнюю страницу письма к одному или нескольким членам семьи. Листок изначально был сложен, чтобы засунуть его в конверт. Оборотная сторона немного подпалена: кто-то пытался утюгом разгладить складки. Получилось не очень хорошо, присмотревшись, можно и сейчас увидеть следы этих складок. Далее — формулировки. Из текста следует, что это Рождество Харкервилл собирался провести с семьей в последний раз: он пишет, что в последний раз впихнет в себя ненавистный пудинг Гертруды. Тогда почему он убил себя накануне Рождества?

— Передумал. А что, по-вашему, в таком случае означает это письмо?

— Он собирался уехать отсюда, вероятно, за границу. В камине сохранился крохотный клочок картона с частью головы единорога. Рог ясно виден. Кто-то сжег его паспорт, вероятно, для того, чтобы скрыть факт, что он недавно продлил срок его действия. Должны были быть и дорожные документы, но родственники сожгли их вместе с паспортом. И еще есть маленький клочок сожженного письма. Можно предположить, что в нем у него требовали денег, но я так не думаю. Посмотрите на точку, сэр. Перед ней наверняка были еще цифры. Например, «четыреста тысяч восемьсот фунтов не чрезмерная сумма, учитывая количество земли». Это могло быть письмо от агента по продаже недвижимости. Или он собирался продать поместье, добавить вырученную сумму к своему нынешнему состоянию и навсегда распрощаться с этим местом.

— Сбежать в теплые края? Не исключено. А любимая, которая будет ждать его там?

— Вероятно, она его уже ждет. Только на Коста-Браве, а не на небесах. Вам следует взглянуть на одну из соседних комнат, на комнату его горничной, сэр. В гардеробе не осталось ничего хоть сколько-нибудь ценного, а куча старой одежды свалена в мусорную корзину. Наверное, Мэйвис сейчас сидит на солнышке в ожидании своего престарелого сердечного друга и мечтает о том, что впереди у нее несколько лет совместного наслаждения роскошью, а потом — богатое вдовство до конца жизни. Возможно, именно поэтому он заботился о волосах. Нелепо все это выглядит, должен заметить.

— Дружище, вы никогда не станете инспектором, если не укротите свое воображение. Что касается служанки, то она живет в деревне. Не составляет труда проверить, там ли она сейчас.

— Итак, это три ключа, — продолжил Адам: — отглаженная утюгом записка, почти полностью сожженный паспорт и клочок письма. Далее — восстановитель волос. Зачем втирать его в кожу, если собираешься совершить самоубийство?

— По привычке. Самоубийцы не всегда ведут себя рационально. Самоубийство и само по себе действие иррациональное. К чему предпринимать одно действие, которое отсекает возможность любого другого? Впрочем, согласен: втирать мазь для роста волос перед смертью глупо.

— А он наложил ее на голову весьма обильно, сэр. Ключ номер четыре — испачканная подушка. Когда я впервые увидел покойного, трупное окоченение еще только начиналось, и мне удалось приподнять голову. Подушка вся грязная и липкая от мази, она пропиталась ею гораздо больше, чем бумажная корона. Следовательно, корону наверняка надели уже после его смерти. Теперь хлопушка. Если ее взорвали здесь, в комнате, то где сувенир, который в ней находился? Записочка с предсказанием осталась в хлопушке, а сувенира нет.

— Не вы один тщательно проводили обыск, — произнес инспектор Пек. — Я попросил, чтобы все освободили кухню и ждали в гостиной. И вот что нашел под посудным шкафом. — Он сунул руку в карман и вынул запечатанный пластмассовый пакетик. Внутри оказалась дешевая безвкусная брошь. — Мы выясним производителя и продавца, но едва ли стоит сомневаться, откуда это взялось. Бог знает, почему они не взорвали хлопушку в спальне, разве что суеверные люди считают, что нельзя шуметь в присутствии покойника. Дарю вам ключ рождественской хлопушки, сержант.

— А как насчет ключа подставной кухарки, сэр? Зачем Харкервилл велел племяннику дать объявление? Известно, что он был скупым и мелочным, а из «предсмертной» записки следует, что обычно неудобоваримые рождественские ужины готовила Гертруда. Думаю, миссис Догуорт привезли не вчера вечером, а сегодня утром, чтобы состряпать доказательство и обеспечить алиби остальным: якобы она слышала, как хлопушка взорвалась в самом начале десятого. Если миссис Догуорт приехала вместе со всеми вчера вечером, как они утверждают, то почему ее чемодан лежит нераспакованный на кровати в соседней комнате? И еще: она заявила, что записка написана почерком Харкервилла. Откуда она может знать его почерк? Это Хельмут Харкервилл, а не его дядя, нанял ее. И еще кое-что: вы видели, какой беспорядок в кухне? Тем не менее, когда она готовила для нас чай, то знала, где что искать. Ей доводилось стряпать в этой кухне и раньше.

— Когда, вы считаете, она приехала?

— На раннем утреннем автобусе. Было важно, чтобы Катберт Харкервилл ее не увидел. Наверняка миссис Догуорт бывала здесь прежде. Кто-то из них встретил ее в Сэксмундеме. Сейчас машина, может, и не на ходу, но когда я ехал сюда, то в свете фар видел два следа от шин. Их уже, конечно, замело снегом, но тогда я видел их отчетливо.

— Жаль, что вы их не сохранили. Теперь это не улика. Впрочем, вы не знали, что столкнетесь с подозрительной смертью. Я дам вам еще два ключа к подставной кухарке. Немного рискованно было бы доверяться постороннему человеку, не правда ли? Почему не обойтись силами семьи?

— Так они и сделали. Если вы обратитесь к миссис Догуорт как к миссис Хельмут Харкервилл, полагаю, она не сумеет сдержать реакцию. Неудивительно, что она такая угрюмая: находиться в подчинении у других ей не очень приятно.

— Продолжайте, сержант. Мы еще не набрали двенадцать ключей.

— Остролист, сэр. Веточка чрезвычайно колючая. В спальне остролиста нет, значит, кто-то принес ее, возможно, из холла. Если это был сам Катберт Харкервилл, то как ему удалось не исколоть пальцы, когда он доставал и нес ветку или вставлял ее в петлицу? К тому же стебель остролиста не испачкан мазью.

— Вероятно, он вставил ее в петлицу до того, как начал втирать мазь в голову.

— Но разве она осталась бы тогда на месте? Она болтается в петлице свободно. Думаю, ее воткнули туда уже после его смерти. Нелишне было бы спросить кухарку, почему у нее палец заклеен пластырем. Бьюсь об заклад, что это остролист, сэр.

— Логично. Согласен, ветка могла держаться так, как она держится сейчас, только если он воткнул ее после того, как втер мазь в голову. Хорошо, сержант, я знаю, что́ вы скажете дальше. Мы, сотрудники суффолкского уголовного розыска, не так уж тупы. Наверное, назовете это ключом рождественского пудинга?

— Да, подобное название вполне уместно, сэр. При осмотре пудинга — а он собой представляет несозревшее бледное месиво — ясно видно, что кусок из него был вырван, а не отрезан. Кто-то запустил в него пятерню. Если это была рука Катберта Харкервилла, почему у него под ногтями нет частиц пудинга? Единственное пятно осталось на правой ладони. Кто-то испачкал ее этим пудингом уже после его смерти. Глупая ошибка. Впрочем, Харкервиллы произвели на меня впечатление людей скорее изобретательных, чем умных. И последний ключ, может, самый убедительный. Судя по трупному окоченению, он умер между восемью и девятью часами, во всяком случае, рано утром. Думаю, они подсыпали избыточную дозу снотворного в его термос с крепким кофе, зная, что она окажется смертельной, соединившись с традиционно щедрой порцией виски. Тогда почему пепел в камине был еще теплым, когда я осматривал тело восемь часов спустя? И, что еще важнее, куда девались спички? Таким образом, по моим подсчетам, мы приходим к искомой цифре двенадцать.

— Верю вам на слово, сержант. Какого черта я дал втянуть себя в эту дурацкую арифметическую игру? Итак, мы поставили двенадцать вопросов. Посмотрим, удастся ли нам найти двенадцать ответов.

Харкервиллы с несчастным видом сидели в кухне вокруг большого стола. Кухарка находилась вместе с ними, но, словно бы желая показать, что подобная фамильярность не в порядке вещей, стремительно вскочила при их появлении. Ожидание оказало на семейство определенное воздействие. Адам видел, что перед ним и инспектором теперь — трое испуганных людей. Лишь Хельмут попытался скрыть тревогу за пустой угрозой.

— Инспектор, пора вам объяснить свое поведение! — воскликнул он. — Я требую, чтобы тело моего дяди подготовили к погребению, увезли из дома и семья могла обрести покой.

Не удостоив его ответом, инспектор Пек посмотрел на кухарку:

— Миссис Догуорт, похоже, вы хорошо знакомы с этой кухней. Может, расскажете, почему, если приехали вчера вечером, ваш чемодан до сих пор лежит нераспакованным на кровати, а также откуда вы знаете, что предсмертная записка написана рукой покойного?

Заданные спокойно и мягко, эти вопросы произвели гораздо более драматический эффект, чем ожидал Адам. Повернувшись к кухарке, Гертруда завизжала:

— Ах ты, тупая дрянь! Неужели не можешь даже простейшую вещь сделать так, чтобы не превратить все в бардак?! И ведь так было с самого начала, с того момента, как ты вошла в нашу семью!

Хельмут Харкервилл, пытаясь исправить ситуацию, громко проговорил:

— Прекрати! Никто больше не должен отвечать ни на один вопрос. Я требую своего адвоката.

— Разумеется, это ваше право, — произнес инспектор Пек. — А пока, все трое, будьте любезны проследовать со мной в полицейский участок.

На фоне поднявшегося шума упреков и взаимных обвинений Адам тихо попрощался с инспектором и вышел, предоставив разбираться им самим. Натянув складной верх автомобиля, он въехал во встречный поток холодного освежающего ветра и направился в сторону ритмичного рокота Северного моря.

Мисс Дэлглиш не имела ничего против работы своего племянника, считая правильным, чтобы убийцы были пойманы, однако предпочитала не углубляться в подробности процесса. Но сегодня вечером любопытство одолело ее. Пока Адам помогал носить на стол беф-бургиньон[22] и зимний салат, она поинтересовалась:

— Надеюсь, тебе не зря испортили вечер? Дело раскрыто? Что ты о нем думаешь?

— Что? — Адам помолчал, размышляя, и ответил: — Моя дорогая тетушка Джейн, вряд ли у меня когда-нибудь еще будет подобное дело. Это была чистая Агата Кристи.

Примечания

1

Британский выставочный и спортивный центр; место проведения многочисленных культурных мероприятий. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Архипелаг в северной части Атлантического океана.

3

Игрушка, состоящая из двух одинаковых по размеру и весу дисков, скрепленных между собой осью, на которую веревка надевается петелькой.

4

Помни о смерти (лат.).

5

Один из наиболее известных колледжей Оксфордского университета.

6

Один из наиболее известных и единственный сохранившийся до XXI века чайный клипер. С середины XX века является кораблем-музеем.

7

В здравом уме и твердой памяти; вменяемый (лат.).

8

Генри Реймонд Фитцвальтер (Гарри) Китинг (1926–2011) — известный английский писатель, обладатель двух «Золотых кинжалов» — престижной литературной награды за произведения в области детективного жанра.

9

Романы Дороти Л. Сэйерс о знаменитом сыщике Питере Уимзи и писательнице Гарриет Вэйн составляют единую историю — их жизнь сплетается из вереницы детективных сюжетов, образуя при этом свой собственный причудливый сюжет.

10

Роман П. Г. Вудхауса.

11

Праздник, отмечаемый в Великобритании 26 декабря, на следующий день после Рождества.

12

Сборник стихов Альфреда Хаусмана.

13

Комический роман Джорджа Гроссмита.

14

У. Шекспир. Гамлет. Пер. Б. Пастернака.

15

Писатель Роберт Барнард собирательным термином «Мэйхем-Парва» обозначал английскую деревушку, являющуюся местом преступления, где «парва» — неизменная, типичная часть названий деревень, а mayhem в переводе с английского языка означает «нанесение увечий», «драка».

16

Соглядатай — человек с нездоровым любопытством, подсматривающий за купальщицами, заглядывающий в окна и т. п.

17

Анафраза цитаты из Первого послания Иоанна: «…совершенная любовь изгоняет страх» (1 Ин. 4:18).

18

Преступление, совершенное в 1827 году в графстве Суффолк. Мария Мартен была застрелена своим любовником Уильямом Кордером. Они собирались бежать в Ипсуич, где планировали совершить тайное бракосочетание, и договорились встретиться в Красном амбаре. После этого Мария исчезла, Кордер пустился в бега. Хотя он посылал семье Мартен письма с утверждениями, что она пребывает в добром здравии, ее тело было найдено закопанным в амбаре после того, как ее приемная мать сказала, что видела убийство во сне.

19

Умершую в пятилетнем возрасте незаконнорожденную дочь лорда Байрона и Клэр Клэрмонт звали Аллегрой.

20

О мертвых (следует говорить) или хорошо или ничего (лат.).

21

Кухонная плита из литого чугуна.

22

Традиционное блюдо французской кухни.

Content

Филлис Дороти Джеймс
ДВЕНАДЦАТЬ КЛЮЧЕЙ РОЖДЕСТВА
(Сборник рассказов)

Предисловие

Вступление

Дом твоей мечты

Одержимость

Йо-йо

День рождения

Убийство Санта-Клауса

Жертва

Убийство под омелой

Заурядное убийство

Наследство Боксдейла

Двенадцать ключей Рождества

Примечания