Бергер Павел

Братство тибетского паука

Павел Бергер

Братство тибетского паука

Я дьявольски хороший дворецкий!

Яна Тобосо. Темный дворецкий

Война — это не покер! Ее нельзя объявлять, когда вздумается.

Григорий Горин. Тот самый Мюнхгаузен

РОМАН

Пролог

Двигатель заглох, ветер мгновенно унес легкий запах бензина, последняя связь с цивилизаций оборвалась.

Мистер Картрайт, при рождении нареченный Огастом Октавианом Пэйджем, принял этот факт с присущим ему стоицизмом: медленно стащил мотоциклетные очки, покрытые рыхлым слоем пыли, и огляделся.

Можно ли представить себе картину более зловещую и удручающую?

Зеленые травы укрывали холмы вокруг, мелкие цветочки вспыхивали то здесь, то там. Редкие деревья да громадные, иссеченные стихиями валуны тоскливо высились среди пустоши. Камни, общим числом семь, некогда располагались полукругом на плоской вершине кургана. Один из них рухнул, поверженный в нескончаемой битве со временем. Зато остальные лишь заострились да побелели от дождей и ветров и теперь торчали как клыки свирепого доисторического монстра. Мегалиты, как гигантские антенны, излучают в воздух тревогу и безнадежность. Подушечки пальцев мистера Картрайта неприятно похолодели — казалось, он улавливал эти магические волны.

Ни малейшего признака человеческого жилья на много миль вокруг! Только блеклые бабочки да прочие мечты энтомологов трепыхали крылышками под бесстыдно-синим небом, где не нашлось места даже самому жалкому серому городскому облачку. Мистер Картрайт выпустил из рук баул с клюшками для гольфа, затем выбрался из мотоциклетной коляски — после двух лет, безвылазно прожитых среди лондонского смога и архивной пыли, его голова противно кружилась от переизбытка кислорода, — снял перчатки, провел по лицу скромным носовым платком и констатировал:

Мы заблудились. Вот и все…

Спутник мистера Картрайта вынужден был отвлечься от своего занятия — он увлеченно пинал ногой в щегольских крагах переднее колесо мотоцикла — и снисходительно обнадежил своего пассажира:

— Абсолютно исключено! Два джентльмена не могут заблудиться в Девоншире.

Южная Англия, Девон, родовое поместье графа Колдингейм Энн-Холл, в окрестностях деревни Мидл- Энн-Вилидж.

I

Май, <8, 1939 г., понедельник 10–45 по Гринвичу

Действительно, абсолютно невозможно заблудится, если у тебя есть карта. Мистер Картрайт извлек из внутреннего кармана плаща путеводитель по Девонширу — наиболее подробный из тех, что обнаружились в его любимой букинистической лавке, сосредоточил внимание на одинокой линии, обозначавшей автомобильную дорогу к поместью Энн-Холл, и пришел к весьма огорчительным выводам:

Мы совсем рядом с зыбучими песками!

Но его мужественный спутник только отмахнулся:

Не стоит драматизировать, старина. До чертовых песков не меньше шести миль, можешь мне верить, я провел здесь детство и три охотничьих сезона, так что знаю каждый камень! — молодой человек рассек прозрачный весенний воздух, указывая в направлении мрачного мегалита. — Там, за холмом, стоит коттедж графини Таффлет, моей родни по материнской линии. Кажется, она вдова маминого кузена…

Мистер Картрайт шумно вздохнул — тяготы моторизованной экспедиции в сердце Девоншира ему приходилось делить, впрочем, как и многое другое, с Эдвардом-Джорджем Арчибальдом Горрингом-младшим, племянником и единственным наследником лорда Глэдстоуна. Семейство это считалось настолько родовитым, старинным и многочисленным, что разобраться в хитросплетениях их генеалогического древа было крайне сложно даже Огасту — человеку, который знал будущего лорда со школьной скамьи и пользуется привилегией называть его попросту Эджи — сокращением от многосложного имени.

Единственной отрицательной стороной привилегии было то, что сам мистер Картрайт тоже вынужден был откликаться на школьное прозвище Гасси — сокращение от его первого имени Огаст.

Если ты знаешь дорогу, Эджи, почему мы застряли в таком жутком месте?

Бензин закончился.

Как-то он быстро закончился…

Знаешь, старина Гасси, добрые британские йомены[1] в конец обнаглели со времен Великой хартии вольностей[2], и запросто могут недолить бензин своему ленд-лорду[3].

Разве ты ленд-лорд?…

Какая разница? Говорю тебе, как человек широких политических взглядов, нам придется торчать здесь и ждать какой-нибудь автомобиль, чтобы разжиться бензином. Можем пока в гольф размяться, — фыркнул Эдвард и принялся перебирать клюшки в бауле. Помимо родословной он унаследовал от рыцарственных предков волевой подбородок, завидную физическую форму и страсть к спортивным достижениям.

Огастес ненавидел любой спорт с тех самых пор, как расшиб колено во время беговой эстафеты на кубок колледжа, и поспешил отмахнуться:

Трава слишком высокая! И вообще, нет ни лунок, ни настроения. Лучше подумай: что стряслось? Неужели в офисе нельзя обеспечить секретность для разработки десятка пропагандистских листовок? Кому пришла дикая идея собрать экспертов из разных ведомств и сослать в захудалую дыру? Наша прислуга осталась в Лондоне, здесь нас никто не встретил, что теперь будет с багажом? — живое воображение мистера Картрайта рисовало картины одна ужаснее другой. — Мы совершено одни среди полей и пашен, зыбучие пески вот-вот поглотят нас, а морской прибой смоет следы. Мы просто исчезнем. Такое постоянно происходит: я целую неделю разбирал материалы о пропавших без вести, когда стажировался в суде. Сотни томов! Считай, повезло, если скелет пропавшего бедолаги находят через много лет и опознают по вставным зубам…

Гасси, у нас еще нет вставных зубов. Ты напрасно драматизируешь. Две недели — ровно столько мы здесь пробудем. Ни днем больше! Это всего лишь пари.

Пари? — ахнул Огаст и нервно облизнул пересохшие от ветра и возмущения губы. — Ты заключил очередное дурацкое пари?

По загорелому лицу будущего лорда расплылась самодовольная ухмылка:

Увы, на этот раз обошлось без меня…

Мистер Горринг не видел причин оправдываться — он мог вообще ничего не знать. Но вышло так, что в прошлую субботу он назначил свидание леди Удече на ипподроме и выиграл некоторую сумму. Уже много лет как он взял за правило использовать часть выигрышей для покрытия клубных долгов и решил уточнить, не числятся ли за ним неоплаченные пари. Что греха таить, Эдвард имел слабость биться об заклад в самых разнообразных состояниях, главным среди которых было алкогольное опьянение, и вполне мог запамятовать какой-то мелкий должок.

Он разыскал сэра Эндрю и попросил справиться в закладной книге[4], которую тот хранил лично, как и подобает многолетнему бессменному председателю попечительского совета клуба. Сэр Эндрю Уолтроп, как всякий достопочтенный и влиятельный джентльмен в годах, успел обзавестись целым венцом эксцентричных привычек — например, пользовался для чтения исключительно одной и той же старинной лупой, которая, как на грех, куда-то запропастилась. Поиски обещали быть долгими, а добросердечный сэр Эндрю торопился на парламентское заседание и поэтому позволил просителю пролистать книгу лично.

Разумеется, Горринг беспокоился: суровый устав клуба допускал к закладной книге исключительно председателя, исполнительного секретаря и казначея клуба. Ни к одной из перечисленных должностей Эдвард не имел даже отдаленного отношения! Но сэр Эндрю многозначительно прищурил подслеповатые глаза и изрек:

— Что такое правила, юноша? Джентльмены устанавливают их исключительно для собственного удобства. Значит, что удобно — то и правильно!

Огаст улыбнулся: именно такие максимы снискали его опекуну — лорду Уолтропу — славу мудрого и дальновидного человека. Вообще-то, Горринг вполне мог обойтись без такой длинной и витиеватой преамбулы и сразу перейти к сути — он быстренько сосчитал собственные долги, а под конец изысканий наткнулся на запись о пари своего дядюшки: трухлявый пень Глэд-стоун собирался уменьшить его будущее наследство на целых две тысячи фунтов! Уменьшить — в этом нет никакого сомнения! Поскольку прожить две недели в родовом поместье британских аристократов — задача, вполне посильная для любого вменяемого человека.

Горринг сделал интригующую паузу, а затем уточнил: помнит ли присутствующий здесь мистер Картрайт, как лорд Глэдстоун в прошлый четверг разругался с другим ветераном клуба — их шефом адмиралом Синклером[5] насчет иностранцев? Дядюшка утверждал, что разоблачить человека, выдающего себя за англичанина, — сущий пустяк. Не только коренные обитатели континента, но даже вполне добронравные господа, которые появились на свет в британских колониях, совершенно неспособны усвоить английские традиции и обычаи. «Истинного англичанина нельзя воспитать или обучить. Им можно только родиться!» — кричал лорд с горячностью, не подобающей его сединам и статусу члена теневого кабинета. Тогда адмирал флота Его Величества насупился, как подбитый в бою дредноут, и предложил пари…

Пари действительно было заключено. Суть его такова:

Лорд Персиваль Глэдстоун, граф Квенси VI, обязуется выплатить две тысячи фунтов адмиралу королевского флота Хью Синклеру, если хотя бы один из джентльменов, рожденных вне географических пределов острова Великобритания, проживет в поместье Энн-Холл, Девоншир, 14 (четырнадцать) суток. Учитывается время с 12 часов дня по Гринвичу 10 мая 1939 года до полуночи 24 мая 1939 года. В противном случае адмирал Синклер обязуется выплатить другой стороне указанную выше сумму.

Эдвард добавил еще какие-то занятные подробности, но Огаст уже не слушал. От нежданных новостей у него буквально опустились руки, перчатки — замечательные, изготовленные на заказ замшевые перчатки цвета дижонской горчицы — выскользнули из похолодевших пальцев и свалились в траву рядом с экскрементами неустановленного домашнего скота. Картрайт не стал нагибаться за ними — предощущение близкой опасности расползалось по телу, как трещинки по разбитому стеклу.

Если бы он раньше узнал, что все дело в пари, наверняка нашел бы способ избежать поездки! Даже если бы пришлось сменить работу…

Потому что работа всего лишь работа. Истинной музой мистера Картрайта была история: он с упоением сдувал пыль с забытых коллизии прошлого, современная международная обстановка его занимала мало; приходилось утешаться тем, что «дипломатическая служба» — единственно возможное занятие для человека определенного круга. Любая, даже самая малозаметная, должность в Министерстве иностранных дел тешит самолюбие родственников и опекунов молодых джентльменов больше их спортивных побед, дипломов и кубков.

Но пари — это не «должность» или «деловое начинание».

Пари — нечто совсем другое, гораздо более серьезное.

Любой юный джентльмен усваивает, что значит «пари», вместе с устным счетом — не имеет значения, каковы ставки в споре. Всякое упоминание о деньгах неуместно, когда на кону оказывается честь джентльмена. Предсказать, как далеко готовы зайти достопочтенные сэры и пэры, чтобы доказать свою правоту в споре, не способны ни аналитик, ни метеоролог, ни детектив, ни магнетизер, ни сам дьявол!

Десятое мая — послезавтра. Кошмар… — пробормотал Огаст и, повинуясь темному неосознанному порыву, побрел, сминая ногами траву, к высившимся на кургане валунам, как будто древнее сооружение, пропитанное забытой магией, могло защитить его от грядущих невзгод.

Эдвард помчался за ним, размахивая айроном[6], нагнал и попытался успокоить:

Гасси, старина, прекращай ныть и хныкать…

Огаст не имел привычки ни ныть, ни тем более хныкать, но спорить не стал. Только молча поджал губы и ускорил шаг. Приятель следовал за ним, лихо сшибая клюшкой неокрепшие весенние побеги:

— У тебя просто нервы расшатались от архивной пыли! Ну сам рассуди здраво: мы оба урожденные лондонцы — о чем переживать? Подвернулся отличный шанс улизнуть из города на пару недель, только и всего. Будем наслаждаться природой, старина…

Как любой правоверный городской житель, мистер Картрайт всей душой ненавидел дикую природу вместе со всеми ее пестиками-тычинками, стеблями и сорняками, глиноземом, кроличьими норами, утренними поклевками и птичьим попевками! Даже короткий загородный пикник был для него адской пыткой.

Обрюзгшая дождевая туча уверенно загородила солнечный диск. Лучи дневного светила больше не слепили глаза, с высоты кургана было хорошо видно, как в низинах над ручьями и оврагами сгущается легкая дымка, — еще немного, и духи воды, земли и ветра явятся к древней святыне. Слышат ли они мысли смертных? Огаст душу готов был отдать им в заклад за счастье зажмуриться — и открыть глаза посреди душного читального зала в библиотеке Британского музея!

Он действительно зажмурился и осторожно протянул руку вперед. Сакральный камень был совсем рядом: пальцы уперлись в его шершавую, разогретую солнцем поверхность. Огаст глубоко вдохнул и шагнул в центр полукружья.

Воздух застыл и наполнился тихим однообразным жужжанием, а отвратительный сладковатый запах щекотал ноздри, пока не вынудил его снова взглянуть на мир. Лучше бы он этого не делал: стоило открыть глаза и посмотреть вниз, как к горлу подкатила тошнота! В самом центре магического полукруга, в примятой траве горкой были свалены разлагающиеся останки огромного зверя.

Кровь запеклась на жесткой рыжевато-серой шерсти, мухи роились над вывернутыми кишками, одна за другой вгрызались в мерзкую смердящую плоть, их крошечные тела сверкали жирным зеленым блеском, как бисер на вульгарном наряде певички из мюзик-холла, и порочили магическую красоту жертвенного камня. Гасси невольно отпрянул назад, прикрыв рот и нос воротником плаща, и налетел на Эдварда.

Хватит разглядывать эту ерунду… Идем скорее…

Приятель подхватил его под локоть и потащил обратно к дороге — там в клубах пыли вырисовывался силуэт автомобиля. Машина приближалась, уже было видно, как над капотом хищно растопырила крылья серебристая птица.

Шофер отчаянно сигналил. Он несся по дороге в манере, мало соответствующей модели «Ролс-Ройса» — слишком респектабельной, чтобы называться устаревшей. Едва поравнявшись с их мотоциклом, шофер остановил авто, выскочил наружу и завопил:

Мистер Горринг! Сэр! Ваша милость, еле нагнал вас…

Прекращай, старина! «Моя милость» — уже лишнее! — Горринг шагнул из травы на укатанную грунтовку и дружески похлопал по плечу шофера — востроносого парнишку в форменной фуражке, на кокарде которой красовался герб дома Колдингейм. — Ты вроде был у меня заряжающим в прошлый сезон? Отлично поохотились!

Так и есть, сэр! — улыбнулся польщенный паренек и тут же принялся тараторить всяческие оправдания: — Как на грех, колесо пробил, примчался к вокзалу, а мне говорят, мол, джентльмены уехали. Мотоцикл арендовали в гараже и покатили, только пыль столбом! Я бы сразу вас догнал… — парнишка поправил фуражку и заученным жестом распахнул заднюю дверцу авто, — так еще с чемоданами провозился. Не отдают на станции, и все тут! Пришлось мне бежать к смотрителю — говорю, вот управляющий враз вас за господский багаж засудит. Сейчас мистер Честер за управляющего в Энн-Холле, такой мистер, что жуть берет. С любого три шкуры спустит. Счастье, что догнал вашу милость, иначе выставили бы меня в один момент. Точно говорю. Другую работу здесь разве найдешь? Сами знаете, сэр, никакой нет, только коровам хвосты крутить… За мотоцикл даже не переживайте — я вечером его отгоню обратно в гараж…

Под жизнеутверждающую трескотню шофера горючее с установленной законами физики скоростью переместилось из одного бензобака в другой. Но Огаст больше не стал испытывать судьбу в мотоциклетной коляске, а предпочел воссоединиться с багажом и продолжить путешествие на заднем сиденье «Ролс-Ройса».

Цивилизация сразу стала ближе — вместо холмов за окном замелькали опрятные газоны, грядки, каретные сараи и коттеджи с высокими трубами из красного кирпича.

Наконец они добрались до места.

Привратник распахнул ворота, автомобиль сбавил скорость и деликатно прошуршал шинами по парковым аллеям среди живых изгородей, искусственных водоемов и геометрически правильных цветочных клумб. Еще один поворот — и Энн-Холл возник перед ними внезапно, как сказочный замок вырастает из брошенной на землю горсти магического порошка…

II

Май, 8, 1939 г., понедельник 12–30 по Гринвичу

Особняк был подкупающе красив, хотя всего лишь притворялся настоящим средневековым замком. Судя по особенностям декора, здание было построено во времена короля Якова[7] и сохранило присущую тогдашней архитектуре тяжеловесную игривость даже после изрядной прививки неоготического стиля, произведенной при реставрации. Надо полагать, дом основательно перестроили в прошлом веке, когда налет готики считался главным достоинством старинного родового гнезда. Огаст полюбовался симметричными башенками, массивными карнизами и каменной облицовкой — но самой значительной и неотъемлемой принадлежностью архитектурного стиля казалась замершая у входа фигура дворецкого в смокинге и перчатках.

— Добрый день, джентльмены! Я мистер Честер, управляющий Энн-Холла.

Рука в перчатке властно шевельнулась, лакеи сразу же пришли в движение и схватились за багаж, а сам управляющий сделал шаг навстречу гостям.

Мистер Честер был безупречен: только само совершенство может достичь высшей ступени в такой сложной иерархической системе, как прислуга в британском родовом поместье. Его черты выглядели бы тонкими, пожалуй, даже артистическими, прямой нос и высокие скулы придавали лицу властное выражение, а легкая улыбка казалась бы ироничной, будь в этом человеке хоть капля цвета.

Но мистер Честер казался настолько бледным, что всякая эмоция растворялась в его бледности мгновенно и без остатка. При любых обстоятельствах он сохранял выражение абсолютной бесстрастности. Белесые волосы, брови и ресницы только усиливали впечатление. Управляющий был почти прозрачен и умел полностью слиться с окружающим интерьером. Его спина всегда оставалась прямой, шаги — беззвучными, движения — точными, а перчатки и смокинг стали второй кожей. Невозможно было определить, сколько ему лет и насколько он образован. Словом, мистер Честер представлял собой поистине совершенную домашнюю машину!

Для нас большая честь, принимать будущего лорда Глэдстоуна. Ваша милость займет гостевые комнаты в правом крыле…

Будущий лорд водрузил мотоциклетный шлем на голову подвернувшейся статуи, звонко щелкнул по нему, бросил перчатки на поднос и отмахнулся от почестей:

Да ладно, мистер Честер, обойдемся без «милостей» и «дворецких». Будем считать, что я самый демократичный будущий лорд, которого принимали в этом доме. Как только стану членом парламента, потребую официально запретить обращение «Ваша милость!». Британская аристократия слишком закоснела в своих привычках, нам давно пора отказаться от сословных штучек и научиться ладить с простыми людьми…

Великолепный спич, сэр! Вас ждет большое политическое будущее, — с готовностью кивнул мистер Честер. «Простые люди», поддерживавшие демократические инициативы мистера Горринга, обычно вознаграждались щедрыми чаевыми. Потому Огаст не преминул съязвить:

Называйте их милость просто — «сэр Эдвард, рыцарь демократии», и достаточно!

Лесли, примите плащ у мистера Картрайта! — мистер Честер хлестнул лакея взглядом. — Мистер Лесли будет заботиться о вашем комфорте, сэр…

Огаст кивнул, присел на кушетку, вытянул ногу: земля облепила подошву туфли, в шнурке запуталась пожухлая травинка — нет, носить их он больше не сможет. Он оглядел мрачноватые дубовые шпалеры, резьбу на перилах и впечатляющих размеров гобелен, запечатлевший сцену охоты:

Я думал, Энн-Хаус выстроили задолго до якобитов..

Вы не ошиблись, мистер Картрайт. В кладовой сохранилась кладка двенадцатого столетия, а в винном погребе — фрагменты еще более раннего, изначального, фундамента, — ответствовал дворецкий. — Желаете их осмотреть?

После. Дорога была ужасной… — пробормотал Огаст и продолжил как завороженный разглядывать гобелен: расфранченные джентльмены галантных времен возвращались с охоты, их поджарые псы бежали у ног лошадей; за лордами следовала челядь — сокольничие и ловчие несли плетеные клети с глухарями и перепелками, а в самом центре композиции два дюжих поселянина, мало похожих на изображения садоводов в современных иллюстрированных журналах, прижимали к огромному камню связанного волка, а третий — готовился выпустить обреченному зверю кишки острым ножом!

На мгновение сердце Огаста замерло, как будто он превратился в часть картины и холодная сталь уже проникла в его, а не в волчье тело. Кровь застыла в жилах, и только глубокий вдох принудил ее бежать дальше привычным маршрутом. Он готов был присягнуть, что видел сегодня именно этот камень, плоский дольмен на придорожном кургане, и точно такого же зверя, только уже мертвого. Усилием воли молодой человек оторвал взгляд от слишком реалистичного изображения и пробормотал, игнорируя всяческие приличия:

Представляете, мы сегодня видели мертвого волка!

Мертвого волка?

Конечно, я точно знаю!

Гасси, много ли ты знаешь о волках? Ты их видел только в зоопарке, — хмыкнул сэр Эдвард. — Всех хищников в здешних местах перестреляли раньше, чем старина Вильгельм высадился в Девоне под радостные крики моих предков и затеял чертову славную революцию[8]. Все дело обстоит гораздо проще. Грузовик сбил пастушью собаку, а кретин водитель поленился закопать бедолагу. Оттащил тело с дороги и спрятал за валунами, испугавшись, что хозяева потребуют денег за своего пса. Логично, мистер Честер?

Скорее печально. Я отдам распоряжение садовникам — пусть предадут прах земле.

Огаст исподтишка взглянул на лицо дворецкого, но обнаружил не больше эмоций, чем у гипсовой маски:

Считаете, животное сбил грузовик?

Да. Грузовик должен был идти с хорошей скоростью, чтобы превратить голову такого крупного пса в сплошное месиво.

Дурнота подкатила к горлу Огаста от одного воспоминания об этой мерзости:

Хватит, Эджи… Я уже на куски разваливаюсь! Хочу принять ванну, но чтобы вода была не слишком горячей, а пену взбили пышную-пышную…

Будьте спокойны, мистер Картрайт. Я лично прослежу за приготовлениями.

А мне подайте пару сэндвичей с холодной говядиной в бильярдную…

Как пожелаете, сэр!

Дрова мягко потрескивали, на вышитом экране, натянутом перед камином, отсветы пламени появлялись, смешивались и исчезали, как в китайском театре теней. Комнату наполняла нега. Ласковая пена и легкий запах лаванды, исходивший от предусмотрительно согретых полотенец, почти примирили Огаста с горечью девонширского изгнания. Он даже нашел в себе силы пойти в гардеробную, отдать лакею распоряжения по поводу костюмов на завтра, обсудил с ним запонки и жилеты, лично расставил на туалетном столике черепаховые гребешки и серебряные щетки для волос — всё подлинные предметы эпохи бидермейера, а фарфоровый флакончик для одеколона — начало восемнадцатого века!

Милые старинные мелочи были его большой слабостью. На действительно серьезные антикварные приобретения у Огаста попросту не было средств. Его семья была респектабельной, не более того. Ни громадного наследства, ни гарантированного места в палате лордов ждать ему было неоткуда. Стабильный процент с семейного капитала плюс скромное содержание, которое ему выплачивал опекун — в память о многолетней дружбе с покойным отцом молодого человека, плюс жалованье.

Даже при строжайшей экономии и полном отказе от излишеств он не смог бы сохранить привычный образ жизни без жалованья. По этой низменной причине Огаст решил посвятить остаток дня работе — попросил принести в библиотеку лампу и письменный прибор и стал исследовать состав их небольшой рабочей группы в свете новых фактов.

Пари…

Что говорят клубные правила о пари? Если невозможно трактовать результат пари однозначно или возникли сомнения в честности сторон, лицо, засвидетельствовавшее пари, может опросить очевидцев из числа членов клуба и вынести окончательное решение о победе той или иной стороны.

Значит, их с Эдвардом включили в злосчастный проект исключительно как потенциальных очевидцев, способных свидетельствовать в клубе. Ведь они оба появились на свет в самом великом и ужасном на свете городе — Лондоне! Огасту стало немного спокойнее, и он продолжил свои штудии с удвоенным рвением.

Оставалось выяснить, откуда взялись три других джентльмена.

Итак, официально секретный проект, к участию в котором экстренно привлекли их с Горрингом, назывался «Программа направленного информирования авторитетных лиц в Германии и странах северной Европы». Кодовое название проекта — «Сон Мерлина». Руководителем был назначен некто Джеймс Лейтон Пинтер — офицер военно-морского флота в звании коммандера[9]. Флотские офицеры на руководящих должностях в разведке давно стали обыденностью, за годы работы адмирала Синклера в стены секретных служб МИД перебралось немалое число «морских волков», среди которых попадались и уволенные по сокращению, и даже проштрафившиеся на прежних местах.

Мистер Картрайт вооружился военно-морским справочником и выяснил, что коммандер Пинтер, прежде чем получить высокое звание, родился в Ванкувере, еще студентом женился на скромной английской девушке, оставил университетскую скамью, перебрался в Портленд, после чего посвятил себя Военно-морскому флоту Его Величества. Фактов участия капитана в кровопролитных битвах и многотрудных походах справочник не зафиксировал. Зато мистер Пинтер с определенным успехом путешествовал с должности на должность в стенах Адмиралтейства, пока не дослужился до коммандера.

Остальные двое потенциальных коллег были настолько скучны, что не оставили заметного следа в справочной литературе или на газетных страницах. Пришлось приложить немало усилий, чтобы установить: мистер М. Дуглас, судя по всему, доктор археологии, выучившийся в Геттингене, а мистер Роджер Рана Саравака Сингх — дитя смешанного брака между одним из многочисленных младших сыновей индийского князька и англичанкой — до недавнего времени истекал потом в специальном отделе таможни города Бомбея.

Все трое представляли благодатную почву как объект пари.

После всех изысканий стопки справочников и газетных подшивок высились вокруг Огаста, как крепостные стены, он перепачкал манжеты пылью, сломал три грифельных карандаша и понял, что заслужил право на толику земных радостей!

Чашка какао и изысканная, забытая книга — лучший способ скоротать вечер, благо обширная библиотека Энн-Холла содержала массу искушений для увлеченного читателя. Огаст взялся за каталог редких книг — оправленный в кожу рукописный фолиант, заполнять который начали еще полтора века назад. Тяжеленный, громоздкий том лежал на особом пюпитре и по старинной традиции был прикован цепью к кольцу в стене. Листать эти скрижали и разбирать записи, сделанные разными почерками абсолютно без всякой системы, оказалось сплошным мучением!

Поэтому Гасси решил оставить академические изыскания и предаться низменному удовольствию — взялся за пожелтевшие подшивки «романов с продолжением». В библиотеке имелась полная коллекция шестипенсовых выпусков романов «Вампир Варни» и «Лондонские дикари».

Но главным призом оказался прекрасно сохранившийся альманах 1839 года «Рассказы о чудесах и диковинки Девона и Корнуэлла, собранные каноником Бартоломью Уайтом». Одну из новелл просвещенный канонник посвятил особняку Энн-Холл, убедительно доказав, что именно в нем разворачивались исторические события, запечатленные в считалочке «Малютка Бетти», известной каждому школяру:

Малютка Бетти у Замка играла Малютка Бетти и, веты собирала.

Малютка Бетти в саду заблудилась Малютка Бетти слегка оступилась.

Малютка Бетти в колодец свалилась Малютка Бетти в крови утопилась.

Малютка Бетти из гроба встала Малютка Бетти тебя поймала,

Малютка Бетти с собой забрала!

Как истинный гурман, молодой человек вознамерился соединить два удовольствия: леденящую кровь историю и горячий напиток. Он позвонил прислуге, но шелковый шнурок лишь беспомощно дернулся в пальцах, никто не поспешил на его зов. Тогда он взял лампу и, напевая «Малютку Бетти» на популярный джазовый мотивчик, направился к черной лестнице, чтобы самолично спуститься в кухню.

Как подобает профессиональному дипломату, Огаст не рискнул сразу вторгнуться в «нижний мир», а сначала осторожно заглянул в дверной проем — на него обрушились яркий электрический свет, запахи и гомон.

В центре просторного, облицованного светлым кафелем помещения возвышался мистер Честер, между большим и указательным пальцами он сжимал некий мелкий предмет, который с абсолютным бесстрастием демонстрировал полнотелой растрепанной особе в длинном поварском переднике:

Как вы полагаете, что перед вами, миссис Диксис?

Особа вытерла руки о передник, вытащила из кармана очки, водрузила их на кончик потного носа и наклонилась к предмету, чтобы лучше рассмотреть:

Похоже на волос.

Именно. Этот волос я обнаружил в вечерней порции пудинга…

И что?

Миссис Диксис передернула налитыми плечами, причем от резкого движения на пол шлепнулась пухленькая книжка в мягкой обложке, которая, очевидно, была засунута за пояс ее передника. Отиравшийся в кухне лакей проворно подхватил книжку и верноподданнически сунул в свободную руку мистера Честера. Дворецкий взглянул на обложку, и его бесцветная бровь чуть заметно дернулась.

Да. Я читаю детективы про лорда Уимзи![10] — подбоченилась кухарка. — Что в этом предосудительного? Почему я должна читать про всяких нищебродов из полиции, католического попа или усатого бельгийского эмигранта?

Мистер Честер полюбовался своей находкой и вынес вердикт:

Лорд Уимзли сможет с легкостью определить, кому принадлежит длинный женский волос, окрашенный хной в рыжий цвет. Он принадлежит вам, миссис Диксис! Поэтому настоятельно прошу покрыть голову, как делает старшая прачка, иначе…

Мистер Честер не успел закончить фразу, как за спиной Огаста раздалось громкое:

Кхе-кхе!!!

Это был лакей Лесли. Он спускался по черной лестнице со штиблетами и грязными рубахами Огаста в руках и, обнаружив гостя в таком мало подобающем месте, подал знак соплеменникам. Выбора не осталось — мистер Картрайт шагнул вперед.

Великое сошествие джентльмена в кухню состоялось!

Сие грандиозное событие войдет в семейные придания доброго десятка людей: он и предположить не мог, что вечером в кухне толкается столько прислуги. Лакеи бросили чистить серебро, а горничные — сворачивать салфетки. Все сгрудились в дверном проеме сервировочной. Младшие прачки глазели на Огаста из-за плеча стершей, мальчишка в углу задрал голову и выронил щепу для растопки, кухарка бросилась приглаживать волосы — лишенные надзора кастрюли и чайники бурлили и шипели, девушка-подсобница опустила намыленную тарелку и не закрыла кран — пена медленно выползала из раковины!

Добрый вечер, — виновато пробормотал Огаст. — Я хотел… Я хотел бы осмотреть старинную кладку…

Прошу сюда, мистер Картрайт! — мистер Честер щелчком отбросил «волос» и провел Огаста в самый дальний угол кухни. Там помещалась небольшая ниша: плоские ступени, стертые за века нескончаемым шарканьем ног, спускались к небольшой дверке из темного дерева. Стены ниши не были оштукатурены, так что он смог рассмотреть потемневшие от времени, тщательно подогнанные каменные блоки. Огаст с видом знатока провел пальцем по стыку между блоками:

Кладка идеальная! Дверь ведет в подземную часть замка?

Нет, всего лишь в небольшой винный погреб, — ответил управляющий. — Если вы цените подлинную готику, мистер Картрайт, стоит осмотреть здание аббатства святого Михаила. Вплоть до шестнадцатого века оно входило в общий комплекс средневекового города- крепости вместе с Энн-Холлом, но счастливо избежало пожаров и реконструкций. Сейчас в аббатстве расположен частный санаторий для душевнобольных.

Спасибо за экскурсию и за совет, мистер Честер, — кивнул Огаст и вполголоса добавил: — Можно попросить чашку какао? Похоже, звонок в библиотеке заклинило…

Тщетная предосторожность: злокозненная миссис Диксис услышала его и пробормотала, помешивая длинной ложкой в медной кастрюльке:

Такие теперь порядки: сравнивать кухарку с прачкой — всегда пожалуйста, а проверить звонки в комнатах — этого нет. Такого у нас не заведено…

Держите себя в руках, миссис Диксис! — прошипел мистер Честер.

Держу из последних сил! — миссис Диксис дождалась, пока управляющий отвернулся, и с сердцем плюнула на плиту. Раздалось зловещее шипение.

Мистер Честер оглянулся и вскинул бровь:

Будете и дальше за мной подглядывать, мистер Честер?

Смотря что вы собираетесь мне показывать…

Не во мне дело, мистер. Дело в контракте. Дворецкий или управляющий, нравится вам или нет — вы не можете меня уволить! — оскорбленная миссис

Диксис поддернула рукава и принялась священнодействовать над кастрюлькой с какао.

Мистер Честер проигнорировал ее ремарки, отрядил мальчишку за привратником с наказом починить все звонки и пригрозил проверить работу лично. Горничную отправил за пледом, одного лакея в кабинет за раскладной лестницей, другого — долить чернила и заправить лампы в библиотеке, раз уж мистер Картрайт планирует работать допоздна. Старший лакей, верный Лесли, соорудил на подносе пирамиду из салфетки, трех блюдец и чашки, куда миссис Диксис собственноручно влила готовый напиток. Мистер Честер поставил в приготовлениях точку — щипцами разложил в вазочке три лепестка миндального печенья.

Между кухней и библиотекой растянулась целая процессия — длиннее тех, что провожали в царство мертвых египетских фараонов, а самого Огаста усадили и умотали в плед тщательно, как древнюю мумию.

Теперь можно было читать хоть всю ночь!

III

Май, 8, 1939 г., понедельник 19–10 по Гринвичу.

Герцог отбывая на охоту в соседнее графство с обычной пышностью: солнце играло на доспехах баронов, плащи развевались, подковы звенели, загонщики трубили в рог, а громадные лохматые псы заливались лаем. Горожане — от мала до велика — высыпали поглазеть на нарядный кортеж, а потом разбрелись по своим делам.

Только малютка Бетти — так называли дочурку пекаря — не вернулась домой ни к обеду, ни к ужину. Родители бросились искать шалунью: вечер сменился ночью, а ночь — новым днем; солнце спряталось за горизонт и снова взошло, и только на третьи сутки тело девочки обнаружили на самом дне глубокого крепостного рва, ровно под окном комнаты, которую занимал знатный гость герцога — сир Ги де Барас, тамплиер, недавно возвратившейся из Святой Земли. Горожане и раньше с опаской относились к сиру Ги, а его темнолицего слугу, постоянно что-то бормотавшего на чужом наречии, и вовсе считали злобным колдуном.

Едва выяснилось, что сир Ги де Барас не поехал на охоту вместе с остальными, сказавшись больным, как горожане всем миром ополчились на тамплиера. Прачки сообщили, что видели с реки зловещие зеленые огни в его окне; виночерпий вспомнил, что слышал странные завывания и обонял запах серы, исходившие из-за дверей комнаты храмовника; портняжка объявил, что отыскал пятна крови на плаще рыцаря, когда починял подкладку, — теперь горожан было не остановить!

Вместо того чтобы похоронить несчастное дитя, как велит христианская вера, и учинить дознание, как то предписывает закон, разъяренная толпа вломилась в замок, сбросила с лестницы и затоптала темнолицего слугу, вытащила рыцаря из постели и повлекла на главную площадь.

Напрасно городской шериф умолял сограждан одуматься, взять подозреваемого под стражу и дождаться возвращения герцога (оный был известен как мудрый и справедливый судья). Простолюдины разъярились еще больше: шерифа забросали грязью и отбросами, а сира Ги избили до полусмерти, вытащили за городские ворота и оставили истекать кровью среди огромных валунов древнего языческого капища.

Занялся новый рассвет — горожане вернулись к своим обычным делам.

Прачки отправились к реке, но не смогли выстирать белье: вода оставляла на нем кровавые потеки. Скоро и напиться стало негде: вся прочая вода в ручьях, колодцах, канавах и даже лошадиных поилках оказалась соленой и алой, как кровь!

Виночерпий и портняжка свалились в лихорадке и скончались раньше, чем отец-исповедник подоспел из аббатства. Болезнь распространялась по городу быстрее полета стрелы, люди исходили кровавым потом и корчились в судорогах, скоро все дома и улицы обезлюдели…

Когда герцог вернулся с многодневной охоты, даже дикие звери обходили стороной его проклятый замок. Одни лишь вороны неустанно кружили над высокими крепостными башнями, да седой старик в длинных белых одеждах сидел среди древних камней у проезжей дороги. Он-то и поведал герцогу о моровом поветрии, истребившем горожан, охочих до кровавых расправ.

Справедливый герцог повелел вассалам поджечь крепостную стену разом со многих сторон, дабы пламень пожрал все, что за ней находится. Все до самого основания! Он сам взошел на корабль и отбыл проливать кровь за грехи вилланов в Святую Землю, и только останки Малютки Бетти так и остались лежать в глубоком холодном подвале не успокоенными по сию пору…

Бедная, бедная Малютка Бетти!

Огаст отложил книгу, поджал ноги, поправил плед и задремал — ему снилось, как суровый, матерый волк затаился среди огромных камней, а черные птицы кружат и кружат над пустым городом. Ветер разносил запах гари, а пламя взбиралось все выше по стенам замка, пока прогоревшие башни не обрушились с адским грохотом. Огаст вздрогнул и открыл глаза.

Черт… Едва не расшибся! — мистер Горринг, чертыхаясь, перешагнул через упавший стул. — Какого пса ты сидишь в потемках, Гасси? Заперся, как Мерлин в башне, и знать ничего не хочешь! Хотя бы в окно выглянул…

Огаст бросил взгляд на узкий оконный проем — тьма и больше ничего…

Что я там должен увидеть?

«Бентли» старого пня Глэдстоуна!

Лорд Глэдстоун лично приехал сюда?

Если бы. Похоже, дядя окончательно свихнулся. Сегодня отдал мой автомобиль чертову индийскому набобу, завтра ему придет блажь оставить меня без наследства!

Эджи, ты что, пил?

Глотнул самую малость…

Знаешь, — поморщился Огаст, — в строгом смысле «Бентли» не твой. Ты просто пользовался машиной время от времени. Лишить тебя титула дядя все равно не сможет…

Толку с того? Титул нельзя ни продать, ни заложить. Гасси, ты же знаешь: если мои долги превратить в наличные, на них можно будет безбедно прожить года три!

Зачем лорду Глэдстоуну прикармливать какого-то индуса?

Мало ли — бремя белого человека и прочая политика.

Сомневаюсь, чтобы настоящий набоб устроился работать в таможню…

Таможенник или нет, на Маугли он точно не похож. Четыре перстня, два кольца, наручные часы на золотом браслете!

Как вульгарно…

Сильно подозреваю, у него и в заду есть золотое колечко. С ним прибыло двое слуг, Гасси. Двое! Дальше — больше: его уложили в спальне покойного графа!

С этого момента Огаст готов был разделить недоумение будущего лорда:

Странно. Логично было оставить апартаменты для капитана Пинтера.

Надеюсь, капитан протащит чертова дворецкого под килем! Гы-гы-гы…

Эджи, когда ты успел так напиться? — запоздало уточнил Огастес.

Как раз не успел. Сомелье, видишь ли, запер винный погреб и ушел с единственным ключом. Чтоб его задрали медведи! Врет!..

Ох… — в сущности, Огаст поддерживал благую ложь мистера Честера: его приятель уже и без того изрядно набрался.

Ну ничего, старина Гасси, под зданием есть тайный ход, я про него слышал еще в детстве от тетки Делии. Сейчас мы с тобой его найдем и доберемся до винного погреба! — будущий лорд снял со стены небольшую гравюру и поднес к свету.

Изображение представляло собой неправильный пятиугольник, сложная паутина линий разбегалась от центра к вершинам геометрической фигуры. Пятиугольник был обрамлен орнаментом из роз, перевитых лентой с надписью на классическом греческом.

Вот! Такая точно штуковина висит в бильярдной. Похоже на план подземелья?

Не особо… Поземный ход — это детская страшилка, не больше!

Гасси, ты ничего не понимаешь в архитектурных планах! А у меня фамильное чутье на такие вещи, поэтому я и занимаюсь дешифровкой. Если бы я смог перевести надпись, вроде говорится про дураков…

«Глупцы слепы, не ведают, что архимедов рычаг лежит в трех шагах к югу от центра мироздания», — привычно перевел Огаст. Он уже здорово злился, потому что устал и хотел спать. — Доволен?

Мистер Горринг кивнул, Огаст взял со стола лампу и направился к выходу:

Тогда я ухожу спать!

Погоди!.. Если ты сейчас уйдешь, я скажу дяде, мол, старина Гасси мечтает стать вашим личным секретарем. Вот. Будешь целыми днями украшать собой его приемную, отвечать на звонки и бегать с бумагами. Ты больше никогда-никогда не сможешь читать в рабочее время!

И этого человека Огаст со школьных лет считал своим лучшим, считай единственным, другом! Впрочем, у истинных аристократов не бывает друзей — только временные союзники. Разрывать союз с Горрингом- младшим время еще не наступило, поэтому пришлось ограничиться горестным вздохом и остаться на месте.

Так-то, Гасси! — будущий лорд с пьяной настойчивостью ухватил Огаста за локоть, отобрал лампу, подкрутил фитиль и двинулся по периметру библиотеки.

Затем стал разглядывать мозаичный пол — на нем была выложена «земная сфера», встал в центр «мироздания», сориентировался по компасу, встроенному в хронометр (заядлый яхтсмен, Эдвард вместо часов носил при себе хронометр), отсчитал три шага и уткнулся в стену как раз рядом с пюпитром, на котором возлежал прикованный книжный каталог, и без всякого пиетета потянул за кольцо.

Раздался тихий, опасный скрежет — Огасту пришлось прикусить кончики пальцев, чтобы не перебудить прислугу диким воплем: громадный книжный шкаф медленно сдвинулся в сторону, образовалась щель, из которой потянуло сквозняком, сыростью и плесенью. Щель становилась все шире, и наконец вход открылся полностью!

Перед ними зияла бесконечная, жуткая, черная бездна!

Эджи… Давай ни-ни-ни-ни-не пойдем туда? Отложим…

Нет уж! Я решил выпить — значит, выпью. Ничто меня не остановит! Зря, что ли, в моих жилах течет кровь крестоносного воинства?

Чем выше был градус опьянения сэра Эдварда, тем более древних предков он вспоминал, и, уж если добрался до «крестоносного воинства», остановить его не под силу даже усиленному полицейскому патрулю. Дело запросто могло кончиться скандалом. Но допустить скандал со своим участием Огаст тоже не мог. Оставалось только одно — набрать в грудь воздуху и нырнуть в темноту вслед за товарищем.

Пятнышко света от лампы было не больше ладони — оно выхватывало то выщербленную кладку на стенах, то мусор на полу, лужи и плесень, иногда — жирный хвост убегающей крысы; с низкого потолка срывались капли воды. Галереи сужались, поворачивали, здесь и там разбегались в разные стороны еще более узкими рукавами. Огаст уже не помнил, как долго они петляют по каменным лабиринтам — минуты или годы: стрелки хронометра замерли и не двигались с места. Эдвард давно протрезвел, а он сам — забыл про сон. Оба жутко устали, не представляли, куда идти дальше. От плана на гравюре толку было мало! Друзья просто брели без цели и смысла, чтобы не замерзнуть окончательно. На очередной развилке им почудились человеческие голоса — где-то рядом протяжно пела или молилась девушка: слов было не разобрать. Они бросились на звук — потолки стали выше, стены расступились, давая дорогу.

Наконец они оказались в гулком просторном помещении. Здесь было совсем сухо, а под ногами обнаружился толстый слой пыли. Огаст споткнулся обо что-то округлое, легкое и светлое. Предмет почти фосфоресцировал в темноте. Гасси опустился на корточки, поднес к находке едва живой огонек — перед ним был человеческий череп!

Череп скалился среди слоя черного пепла, кругом были разбросаны остальные кости.

— Бетти! Малютка Бетти! — взвизгнул Огаст и выронил лампу.

Разбитое стекло звякнуло, огонек вспыхнул и пропал.

Мир погрузился во мрак.

В темноте Эдвард и Гасси налетели друг на друга, вскрикнули, потом схватились за руки и побежали, натыкаясь на стены. Только эхо шагов предательски звенело в коридорах. Они бежали, пока не утомились окончательно, — но судьба наконец-то вознаградила их за страдания: они услышали журчание. Вдоль коридора, в который они забрели, тек ручеек, а может быть, был проложен узкий желоб, по которому бежала вода!

Эдвард, опустившись на колени, осторожно ощупал стены и пол, набрал живительной влаги в ладони, ополоснул лицо. Если следовать за током ручейка, можно выбраться из камня и безмолвия, заверил он. Огаст тоже прополоскал руки и даже побрызгал на лицо — вода наполняла душу и тело надеждой!

Они брели по слуху, боясь потерять направление, вдоль желоба до тех пор, пока тот не привел измученных странников к каменным ступеням, абсолютно таким же, как в кухне Энн-Холла. Ну, с той единственной разницей, что здесь коротенькая лестничка вела наверх и упиралась в маленькую дверцу, из-под которой пробивался тоненький лучик света. Дверь оказалась прогнившей и шаткой настолько, что Эдвард с одной попытки вышиб ее плечом. Наконец джентльмены выбрались через открывшееся отверстие и оказались в угольном подвале!

Дверь подвала, которую хозяева не потрудились запереть, открывалась в кухню. Незнакомая уютная кухонька забылась в предрассветном сне, приятели старались двигаться как можно тише, чтобы не потревожить покой жилища. Но преуспели очень мало: обнаружили, что дверь, ведущая из кухни во двор, заперта снаружи. Зато другая дверь — в жилую часть дома — поддалась легко, но стоило толкнуть ее чуть- чуть сильнее, как раздался треск и грохот: на них обрушилось коварно поставленное сверху оцинкованное ведро!

Тут же примчалось больше десятка мелких собачонок, они залились истерическим лаем, но весь этот гам перекрыл властный окрик:

Стоять! Шевельнетесь — буду стрелять!

Шумно передернули затвор — за окнами занимался восход, света было уже достаточно, чтобы рассмотреть габаритную женскую фигуру, возвышавшуюся на середине лестницы, которая соединяла полуподвальное помещение кухни и второй этаж. Леди держала в руках охотничье ружье и рокотала:

Бегом к телефону, Анна! Телефонируй в полицию!

Из тьмы выскользнул хрупкий девичий силуэт — очаровательная мисс медленно спускалась по лестнице, цепляясь за перила; рукава ее кимоно отбрасывали мягкие, акварельные тени.

Смелее, Анна! Я держу их на мушке!

Огаст шевельнулся — ему хотелось получше разглядеть девушку, — но старшая леди рявкнула:

Одно движение — и вы оба трупы!

Эдвард многообещающе ткнул приятеля локтем в бок, похоже, он догадался, куда их занесло непредсказуемое колесо Фортуны, поднял руки высоко над головой и вступил в переговоры:

Леди Делия, отзовите своих псов! Мы сдаемся! Не надо полиции! Это я, Эджи, сын Горринга! Помните, я приезжал сюда на охоту?

Горринг-младший? Назови свое третье имя!

Арчибальд!

Гм… Странно…

Посмотрите и убедитесь!

Сейчас. Давай, Анна, включи-ка люстру!

Щелкнул выключатель, комнату залил электрический свет, Огаст посмотрел на девушку, а девушка при виде их обоих вскрикнула и упала без чувств… Кроваво-красные брызги и черный пепел смешивались на их лицах и потеками расплывались по одежде…

Старина Честер не должен дуться, увещевал дворецкого мистер Горринг, откуда его гости могли знать, что потайная дверь в библиотеке захлопнется, схема подземелья окажется ни к черту, а лабиринт, в котором полно грязи и кроваво-красной от ржавчины воды, ведет в коттедж почтенной графини Таффлет? Да, он много раз бывал в доме тетушки, леди Делии Таффлет, но никогда не заглядывал в кухню или угольный подвал: джентльмену нечего делать в таких помещениях.

Им еще основательно повезло, что у старухи имеется избыток чувства юмора и она согласилась считать происшествие розыгрышем. В конце концов, у Эдварда под черепной коробкой самые обычные серые клеточки, а не цифровая машина Беббиджа! Но даже его ущербный мозг понимает: лучше Гасси перестать ныть и прикусить язык, иначе они оба превратятся во всеобщее посмешище. Глупо вызывать полицию из-за костей, которые валяются под землей уже лет триста, а может, и все семьсот!

Мистер Честер, лично прибывший вызволить джентльменов из затруднительного положения, и не думал «дуться»: ему не были свойственны такие глубокие душевные порывы. Зато он со стоическим спокойствием уложил в саквояж их перепачканную одежду, ловко орудуя серебряным крюком, помог джентльменам пристегнуть воротнички к чистым рубашкам и продеть запонки и даже протянул Огастесу портсигар — серебряный, но вполне достойный, старой работы.

Сигарета с тонким золотым ободком оказалась непривычно крепкой, зато сразу перебила мерзкий запах земляничного мыла, которым пользовались в доме графини. Огаст совсем не ныл, просто, как недавний прилежный студент, прослушавший курс права, он переживал, что разворошил останки без письменного разрешения родни покойника и невольно вторгся на чужую земельную собственность…

Чтобы уяснить, по каким землям пролегал их подземный маршрут, мистер Честер и Эдвард разложили подробную карту графства и принялись примерять к ней схему лабиринта. Из-за сигареты мистер Картрайт вынужден был стоять у распахнутого окна и теперь смотрел на дорогу. Пустая и пыльная, она змеилась среди пустошей, делала большой крюк на подступах к жилищу графини, а там, за холмами были видны верхушки огромных мегалитов. Если идти пешком по траве напрямик — древнее капище совсем рядом!

Огаст прикрыл глаза: он чувствовал, как легкий ветерок подхватывает прошлогоднюю сухую листву, кружит над дольменом, набирает силу, становится мощным вихрем. Воронка вращалась все быстрее и подбиралась, чтобы поглотить его душу и утащить вниз, в проклятое подземное чрево, туда, где прямо под плоским камнем находится мрачный зал и жрецы забытого культа приносят свои кровавые жертвы…

Мистер Картрайт, с вами все в порядке? Сэр? — чистый девичий голос помешал ему окончательно унестись вниз. Голос принадлежал чувствительной юной леди по имени Анна, компаньонке графини Таффлет. — Графиня просила меня передать, что ждет вас с мистером Горрингом к чаю. Леди Делия говорит, что давно так не смеялась…

Боюсь, вышло неловко… — смутился Огаст.

Мне тоже… Я очень испугалась! — девушка покраснела. Античные камнерезы мечтали бы увековечить профиль мисс Анны на камеях: она собрала волосы в простую прическу, оттенявшую ее классические черты. — Я живу здесь совсем недавно, но слышала, что прошлой весной один ненормальный сбежал из санатория для неврастеников, это неподалеку в здании Аббатства, и сжег постройку для коней во дворе!

Постройку?

Простите. Мне следовало сказать «каретный сарай», — девушка снова смутилась. Она говорила с милым, едва заметным акцентом. Огаст уже знал, что юная компаньонка вдовствующей графини мисс Львова — русская. — Графиня Таффлет надеется на ваш с мистером Горрингом скорый визит, — затем она добавила шепотом: — Здесь так тревожно!

Действительно, очень тревожно!

Молодые джентльмены покинули обиталище графини с надеждой скоро вернуться…

IV

Май, 9, 1939 г., вторник 09–15 по Гринвичу

Знн-Холл встретил их оживлением и суетой: механик у гаража протирал тряпицей новенький, казенного вида джип, а мистер Лесли, считавшийся старшим лакеем, бросившись к управляющему с максимально допустимой приличиями скоростью, отчитался: — Мистер Честер! Прибыл капитан Пинтер и просил предоставить ему просторное, светлое помещение. Я имел смелость предложить трофейный зал…

— Достойный выбор, — снизошел до одобрения мистер Честер.

— А еще мистер Пинтер требует немедленно собрать всех джентльменов… — на простодушной физиономии Лесли отразились сомнения в праве гостя самочинно распоряжаться другими джентльменами.

— Не вижу препятствий! — ободрил его управляющий.

Все трое поднялись наверх — рука дворецкого в белоснежной перчатке толкнула тяжелые дубовые створки: измотанные, оголодавшие джентльмены вошли в зал…

Такое помещение есть в любом старом английском особняке, хотя называться может по-разному: охотничьим, рыцарским или даже оружейным залом. По стенам непременно будут развешаны звериные го-

ловы со стеклянными глазами, ветвистыми рогами или пышными гривами вперемешку с дедовскими доспехами и колониальными диковинками. Впрочем, трофейный зал Энн-Холла имел свою специфику: его центр занимало одряхлевшее чучело гиппопотама. Грустный кукольный взгляд животного был устремлен прямиком в окно, на девонширские пустоши, поэтому посетителей встречала часть бегемота, противоположная голове, зато с хвостом, завершавшимся мастерски изготовленной шелковой кисточкой.

В угол был втиснут египетский саркофаг, рядом на двух крепких цепях покачивался бивень мамонта. Африканские ритуальные маски недобро скалились между палашами с золотыми насечками, ятаганами и старомодными ружьями.

Вдоль стен располагались длинные стеклянные витрины, в которых годами пылились артефакты, извлеченные из археологических раскопов: вот уже более трех веков коллекционирование оставалась любимым хобби в роду Колдингеймов.

Присесть было решительно негде!

По этой прозаической причине их потенциальный коллега, мистер Сингх, бродил среди раритетов, сложив руки на груди. Он был одного возраста с Огастом и Эджи — ему тоже недавно исполнилось двадцать четыре года, — но выглядел зрелым, даже солидным мужем. Возможно, из-за смуглой кожи и холеной окладистой бородки или из-за полувоенного покроя его френча; мистер Сингх был больше похож на оживший колониальный трофей, чем на чиновника таможенной службы. Все его доступные для обзора пальцы были унизаны перстнями с неимоверно крупными камнями, на груди теснились экзотические знаки отличия и ордена, яркие и нарядные, как елочные игрушки, а голову венчал высокий тюрбан. За мистером Сингхом неотступно следовали два слуги-сикха в таких же тюрбанах, с бородами, свернутыми в валик и убранными в специальные сеточки. Изредка сикхи тихонечко переговаривались между собой.

Как спалось, джентльмены? — вежливо осведомился мистер Сингх.

Замечательно! — выдохнул Эдвард.

Вы ничего не слышали ночью?

Нет!

Мне показалось… — индийский гость говорил на хорошем английском, но простом и пресном, как галета из флотского пайка, — что внизу плачет девушка. Бетти, кажется.

Под прикрытием бегемотовой туши Эдвард лягнул приятеля ногой, намекая, что именно его ночные вопли внесли разлад в душу мистера Сингха. Огаст уже намеревался вернуть пинок будущему лорду, но тут тень бомбейского таможенника, скользившая по бордовым шпалерам, перестала повторять его движения и зажила собственной жизнью: стала отплясывать на стене шига-джигу[11]! Огаст застыл с неприлично приоткрытым ртом, а мистер Сингх повернулся к управляющему:

Мистер Честер, скажите, в доме есть леди по имени Бетти?

Нет, сэр. Наши гости исключительно джентльмены.

Возможно, есть прислуга с таким именем?

Вся прислуга женского пола проживает в деревне.

Но я слышал!

Всего лишь акустическая иллюзия…

Я не подвержен галлюцинациям! — насупился мистер Сингх.

Взгляните сюда, — мистер Честер высоко поднял руку и пошевелил пальцами, но тень на стене превратилась в голову волка с огромной распахнутой пастью! Сердце Огаста сжалось и пропустило несколько ударов — ему пришлось одной рукой схватиться за туловище бегемота, а другой — за спортивное предплечье Эдварда, чтобы не рухнуть на пол.

Оптическая иллюзия, — равнодушно констатировал мистер Честер. — Для окон использовали особое стекло, оно преломляет солнечные лучи так, что тень искажается. В здании масса подобных приспособлений. Наличие призраков в старом доме повышает его оценочную стоимость. Так считали в прошлом столетии, и хозяева позаботились создать здесь готическую атмосферу. Вот и все.

Действительно, просто! — заметил незнакомый голос.

В зал стремительно вошел коренастый джентльмен и представился:

Коммандер Пинтер! Можете называть меня «капитан».

Пока звучали формальные приветствия, Огаст разглядывал своего временного начальника: тот был невысок или пиджак сидел на нем мешковато, как обычно выглядят костюмы, купленные в универсальном магазине, а не сшитые на заказ. Ботинки тоже мало соответствовали сезону и обстоятельствам. Зато капитан Пинтер обладал зычным голосом и походкой уверенного в себе человека.

Он оглядел помещение и презрительно скривился — ему было изрядно за сорок, морщины выглядели глубокими, голова начинала лысеть.

Что за смесь зоосада с мавзолеем?

Новый начальник числит себя остроумцем, отметил Огаст.

Придется вернуться в кабинет. Мы там отлично устроимся, если мистер Честер уберет оттуда черепушки, чтобы нам не отвлекаться на всякую стороннюю этнографию. Да, еще — я привез с собой радиоприемник, хотел включить, но не смог найти розетку…

Это вполне естественно. В кабинете нет розетки.

Ну тогда протяните шнур из соседней комнаты.

Боюсь, я не смогу этого сделать.

Так позовите электрика!

Мистер Честер взглянул на гостя и заметил с легким оттенком тоски и сочувствия:

Простите, капитан Пинтер, но в жилом крыле дома нет электричества.

Это что, шутка такая?

Нет, это завещание.

Мистер Честер кашлянул, как оперный исполнитель перед ответственной арией.

Последняя воля пятого графа Колдингейма запрещает наследникам использовать электричество в жилом крыле. Так граф решил уберечь потомков от опасного новшества. Из-за неосмотрительного опыта с электричеством в особняке случился пожар, настолько серьезный, что дом пришлось подвергнуть полной реконструкции.

Нет, мистер Честер лично далек от мысли считать электричество дешевым аттракционом. Инцидент случился в 1862 году, когда граф имел честь принимать в Энн-Холле профессора Фарадея[12]. Его сын, шестой граф Колдингейм, а затем унаследовавший титул и поместье племянник — сэр Артемиус, седьмой граф и последний владелец Энн-Холла, скончавшийся полгода назад в возрасте девяносто трех лет, были привержены традициям и повторили означенный завет в своей последней воле.

Жилое крыло дома поддерживается в неизменном состоянии с 1871 года и останется таковым до официального объявления нового наследника. Разумеется, арендаторам — будь то министерство иностранных дел или сам король — придется считаться с условиями завещания.

Нет, никакой средневековой антисанитарии здесь нет! Мистеру Пинтеру приготовят ванну по первому требованию. Разумеется, ему не придется бегать по этажам со свечкой и ночным горшком. Для этого в доме укомплектован штат прислуги.

Нет, мистер Честер не располагает текстом завещания. Существенные пункты включены в его рабочий контракт. Нет, контракт не представит: это конфиденциальный документ, разглашение условий которого строго запрещено.

Нет, управляющий поместья не подчиняется арендатору. Слуг не сдают в аренду вместе с домами даже в благословенной старушке Британии. Мистер Пинтер — такой же гость, как и прочие джентльмены, он может обратиться за разъяснением к нанимателям мистера Честера — адвокатской конторе «Томпсон, Френч и партнеры». Разумеется, управляющий получил телеграмму со списком гостей, но никаких подтверждений особых полномочий коммандера Пинтера в тексте нет. Капитан Пинтер может связаться с арендодателем и его работодателем по телефону. Есть ли в доме телефон? Нет.

С каждым «НЕТ» дворецкого капитан Пинтер все больше выходил из себя, морщины перерезали лоб, подобно молниям на грозовом небе, скулы покрыла густая сеточка алых прожилок. Он нервно постукивал пальцами по спине бегемота, все быстрее и быстрее и наконец так ударил кулаком по безвинному чучелу, что из швов струйками посыпались прелые опилки.

Но дворецкий остался непоколебим, как белые скалы Альбиона:

Ничего страшного! Дом, мебель и все предметы обстановки застрахованы, страховая компания следит за сохранностью архитектуры и инженерных коммуникаций. Я пришлю горничную прибрать. Прошу, джентльмены, переместитесь в кабинет…

Единственная уступка, на которую пошел несгибаемый мистер Честер в кабинете, — задрапировать портьерной тканью шкаф, где хранились упомянутые «черепушки».

Пока лакеи суетились со стремянками и пыльным полотнищем ткани, Огаст разглядывал содержимое шкафа: это не были черепа в обыденном антропологическом смысле, скорее человеческие головы. Высушенные, забальзамированные или магическими заклятиями уменьшенные до размеров немногим больше кулака. Украшенные яркой мозаикой, цветными стекляшками, ракушками и каменьями, они покоились в полумраке глубоких полок, в мертвых глазницах влажно поблескивали кусочки шлифованного обсидиана. Жуткое зрелище! — даже притом, что к каждой голове был прикреплен аккуратный ярлычок с указанием года, местности и этноса, где был изъят экспонат. Все присутствующие невольно почувствовали облегчение, когда раритеты были спрятаны за складками ткани. Капитан Пинтер занял обширное кресло во главе стола, ослабил узел галстука — и без того рыхлый на вкус искушенного человека, — вытащил из папки список подчиненных и начал знакомство с разноса:

Так, мистер Горринг, вам не приходила в голову мысль подстричься?

Мне, сэр? — Эдвард недоуменно провел рукой по ежику волос на затылке.

Простите, я полагал, Горринг — тот, что справа.

Школьные приятели втиснулись рядышком на маленький кожаный диванчик.

Вы, мистер Горринг, мало похожи на математика..

На математика — я?!?

Очень, очень большая ошибка — называть Эджи математиком; всякое упоминание означенной специальности приводило будущего лорда в ярость. Пальцы мистера Горринга непроизвольно сжались в кулак, но волевым усилием он удержался в рамках приличий и уточнил, какое место занимает в подлунном мире.

Прошу прощения, сэр, но я имел честь был загребным в восьмерке колледжа! Дважды получал весло[13]. Мы выиграли университетскую регату на Темзе. Да! — лицо мистера Горринга преисполнилось законной гордостью. — А в прошлом сезоне я лично взял гран-при на парусной регате…

Впечатляющие достижения! — перервал его капитан Пинтер. — Вероятно, вам, мистер Горринг, следовало связать судьбу с королевским военно-морским флотом. Но раз вы здесь в качестве математика…

Я здесь в качестве аналитика шифровального отдела, сэр! Отдайте приказ, сэр. Я его моментально зашифрую, сэр!

Можете сесть, мистер Горринг, — капитан изучающее посмотрел на Огаста. — Мистер Картрайт… В Нормандии я был знаком с лейтенантом Эшли Картрайтом из морского десанта. Он ваш родственник?

Он мой отец, сэр…

Огаст запнулся, прежде чем назвать лейтенанта «отцом». Лейтенант Эшли с супругой взяли его из приюта для детей, осиротевших во время войны, совсем крохой. Всего через год геройский лейтенант скончался из-за последствий тяжелых ранений, его вдова вступила в новый брак, а дальнейшие заботы о маленьком Огасте принял на себя другой опекун — лорд Уолтроп, считавшийся старинным другом семьи Картрайтов. Так что лейтенанта Эшли он совершенно не помнил и сильно сомневался, что его грустная сиротская история растрогает капитана Пинтера.

Но я, сэр… я гражданское лицо… — пробормотал Гасси.

Вы сотрудник государственного учреждения, а не сленгист[14] из мюзик-холла…

Огаст торопливо заправил за ухо золотистый локон, он чувствовал себя абсолютно деморализованным.

Всю сознательную жизнь — еще с начальной школы — по поводу своих роскошных, густых, волнистых волос он слышал исключительно комплименты! Он не носил современных коротких стрижек — тщательно уложенные локоны обрамляли его лицо как золотая рама и снискали ему лавры джентльмена со стилем и манерами. Прослыть оригиналом в лондонских клубах, где стар и млад столетиями компенсируют недостаток наличных средств или скромность происхождения за счет всяческих чудачеств и экстравагантностей, — задача куда как сложная! Сегодня дендизм мистера Картрайта впервые оценили так низко, то есть не оценили вообще.

Меня мало кто видит… я сижу в архиве… — оправдывался Огаст.

Не нужно блеять! Говорите четко, быстро, по делу, если вам есть что сказать.

Так точно, сэр. Есть. Я подготовил служебную записку.

Злополучную служебную записку Огаст написал еще в Лондоне — с привлечением широкого пласта исторических материалов, публикаций в прессе и практическими рекомендациями в заключительной части. Тогда он еще искренне верил, что толково составленный документ поможет ему скорее вернуться в уютное жилище на Белгравии[15], поскольку понятия не имел об истинных целях их внезапной командировки в Девоншир.

Очень хорошо, — капитан Пинтер бросил взгляд на часы. — Боюсь, сегодняшнее собрание придется сократить. Мне необходимо лично съездить на станцию. Надеюсь, там найдется действующий телеграф. Но я ознакомлюсь с документом в дороге, давайте его сюда, мистер Картрайт.

Видите ли, записка осталась у меня в спальне… Но можно послать за ней лакея!

В отделе пропаганды принято доверять посторонним служебную информацию? Мистер Картрайт, сядьте и обдумайте, почему наша служба называется с-е-к-р-е-т-н-о-й!

Когда Огаст снова умостился на диванчике, у него оставалось всего два повода для утешения: что он избег участи служить под командой капитана Пинтера на Королевском военно-морском флоте и что даже там, на флоте, успели отменить телесные наказания.

Мистер Сингх?

Здесь, сэр! — судя по тому, как быстро подскочил и гаркнул мистер Сингх, в бомбейской таможне чиновников продолжают лупцевать за малейшую провинность — бамбуковыми палками да по голым пяткам. — Служебную записку подам сегодня вечером!

Можете не спешить. Обсудим ваши предложения завтра, в двенадцать здесь же. Потрудитесь до этого времени разыскать доктора Дугласа, джентльмены!

Джентльмены имели весьма отдаленное представление о том, что и как надлежит предпринять в связи с розыском доктора археологии. Мистер Сингх считал, что поиск пропавшего лица — прерогатива полиции. Огаст предлагал сначала позвонить доктору домой — еще вчера он выписал телефон М. Дугласа из ежегодника Королевского общества археологов и этнографов. Эдвард был готов лично съездить на «Бентли» дяди Глэдстоуна к ближайшему телефону…

Но мистер Честер, заглянувший в кабинет узнать, не испытывают ли гости неотложных нужд, поспешил успокоить всех троих. Разыскивать лиц, указанных в списке гостей, — исключительная забота управляющего, то есть самого мистера Честера, и он компетентен справиться с этим делом без сторонней помощи.

Джентльмены могут предаться досугу…

На обед личные слуги подали мистеру Сингху нечто громоздившееся на блюде высокой горой, с густым до одури запахом карри. Его бородатый прислужник, тот, что моложе, едва не рассыпал еду на белоснежную скатерть, а затем обронил на пол прибор и даже не подумал сменить его — только слегка обмахнул хозяйской салфеткой. На Огаста накатила волна брезгливости, какой он не испытывал со дня, когда вынужден был публично съесть гусеницу, чтобы избавиться от школьного прозвища Чистюля Гасси. Его спасла ловкость рук: он ухитрился подменить насекомое лакричной конфетой.

Кофе они с Эджи просили подать в музыкальный салон — приятную гостиную со светлыми шпалерами и французскими окнами. Устроились у рояля и стали спорить, какую из джазовых пьесок выбрать, чтобы исполнить в четыре руки у графини Таффлет. Решение им подсказал мистер Честер, заглянувший проконтролировать подачу кофе, — предложил бросить жребий. Названия композиций записали на листочках из блокнота, свернули и бросили в большую китайскую вазу с изображениями золотых драконов на боках. Мистер Честер — как лицо незаинтересованное — согласился вытащить лот с названием. Кисть дворецкого скользнула в узкое горлышко вазы, затем вынырнула с добычей. Управляющий развернул и разгладил листок. Перчатки на его артистически тонких пальцах сидели идеально, без единой морщинки, и были белы, как свежий снег, наручных часов мистер Честер не носил, его единственным украшением был перстень на безымянном пальце левой руки. Весьма интригующий! Огаст достаточно хорошо разбирался в антиквариате, чтобы сразу отметить: перстень старинный, изготовленный с характерной для былых времен простотой. Жалко, что камень-вставка был повернут к ладони: рассмотреть его в подробностях никак не удавалось, он и так глазел на руки дворецкого непристойно долго.

Мистер Честер с надлежащей торжественностью зачитал название и попросил джентльменов об ответном одолжении. Он был весьма обеспокоен тем, что домашняя прислуга, лишенная — в силу самой своей природы — логики и такта, будет прибираться в библиотеке и ненароком забредет в темный лабиринт, сгинет там или, хуже того, выберется и устроит скандал в сопредельных домовладениях. Любой управляющий обязан исключить такую возможность физически — например, заложить потайную дверь кирпичами.

Даже собрав всю силу любви к раритетным фолиантам, Огаст не согласился бы снова переступить порог библиотеки! Поэтому мистер Горринг просто втащил его через двустворчатые двери следом за собой, не позаботившись спросить согласия, — самому будущему лорду идея «следственного эксперимента» пришлась по душе.

Больше часа Эдвард и мистер Честер упражнялись в силе и сообразительности: дергали за цепь, перемещали толстенный каталог, пытались сдвинуть шкаф, простукивали стены и даже пол. Без всякого результата!

Какая-то сволочь заклинила чертову дверь изнутри! — злобно процедил Эджи.

Похоже…

Не вижу другого логичного объяснения! Но ничего, мистер Честер, — всегда можно спуститься в дурацкий лабиринт из угольного подвала тетки Делии и выяснить, что за идиотизм происходит…

Боюсь, джентльмены, у вас ничего не получится!

Ты боишься, Гасси? Тогда сиди и молчи. Мы тебя с собой вроде не звали…

Но Огаст проигнорировал неуместную реплику и развернул вечернюю газету — весь этот час он усердно просматривал местную прессу:

Взгляните, мистер Честер! У этого феномена имеется естественно-научное объяснение. Подземные коридоры и дверь могло завалить из-за оползня. Вот послушайте:

…крупный оползень был зафиксирован в окрестностях деревни Мидп-Энн-Виллидж. Пострадала местная система водоснабжения, историческая часть кладбища, мост чрез реку Суинни, а также парковая ограда в аббатстве Святого Михаила.

Возможность стихийного бедствия в районе кладбища задолго до происшествия предсказывал внештатный астролог «Вечерней газеты» доктор Рен.

О времени проведения ремонтных работ будет сообщено дополнительно…

Дочитать абзац он не успел: по библиотеке пронесся ледяной сквозняк, лампы погасли, плотная тень мелькнула и исчезла во мраке, другая бросилась следом за ней, последовал глухой звук удара, завывания, шорохи, шумно посыпались с полок книги — все происшествие заняло меньше минуты.

Снова вспыхнула лампа, Эдвард высоко поднял источник света над головой:

Что там стряслось, мистер Честер?

Дворецкий возвратился из мрака с трофеем в виде щекастого серого кота, перепачканного сажей и кирпичной крошкой. Кот прижимал уши, жалобно ворчал и выглядел до смерти напуганным.

Бедолага! Вероятно, свалился сюда через каминную трубу. Сейчас отнесу животное на кухню, а завтра придется вызывать работника прочистить дымоходы.

На пороге библиотеки мистер Честер остановился и строго посмотрел на гостей:

Убедительно прошу вас обоих больше не покидать дом в ночное время. После заката — ни шагу за порог! Ясно?

Его голос звучал так весомо и уверенно, что джентльмены дружно кивнули.

Отправляйтесь спать, джентльмены. Доброй ночи!

Огаст рухнул на высокие подушки и мгновенно уснул.

Липкий, душный морок уносил его все глубже — торопил, кружил, затягивал, как речной водоворот, как бездонная трясина, как зыбучие пески…

V

Май, 10, 1939 г., среда 8-10 по Гринвичу

В Энн-Холле завтрак джентльменам подавали в спальни.

Омлет выглядел блеклым и малопривлекательным, сыр с прожилками плесени напоминал стены в подземном каземате, а бекон — горелую плоть христианского мученика. После ночных кошмаров его подташнивало, как от корабельной качки, — Огаст отодвинул поднос с едой. Огорченный Лесли помчался, чтобы принести тосты и конфитюр. Вернулся он в сопровождении младшего лакея — Слайса, тому доверили нести серебряный кофейник и спиртовку, а готовить кофе мистер Честер пришел лично. Следом за ними появился мистер Горринг — в белых фланелевых брюках, теннисных туфлях, с парой ракеток в руках. Эджи лучился спортивным задором:

Гасси, старина, хватит дрыхнуть! Ветра нет, выглянуло солнышко, мы вполне успеем сыграть пару сетов до ленча.

Я не взял синий пуловер… — ерзал на подушках Огаст.

Возьми мой! Мне все равно, в каком играть, хоть в твоем белом!

Не хочется…

Мистер Картрайт совсем потерял аппетит из- за ночных кошмаров, — пожаловался мистеру Горрин- гу Лесли, намазывая кусочек тоста конфитюром. — Скушайте, сэр, хоть самый маленький кусочек… Что вам снилось?

Огаст вымученно улыбнулся:

Сначала меня засосало в зыбучие пески… Тело уходит все глубже и глубже, одна голова еще была видна над бескрайней песчаной пустошью… Потом появилась тень, черная, длинная-длинная, и привела за собой человека в плаще… Под плащом он прятал меч: тяжелый, острый — как у королевского палача. Один взмах и…

Рука Лесли застыла над вазочкой с грушевым конфитюром, а мистер Горринг присел на край стола рядом с отвергнутым завтраком и поддел вилкой остывший омлет.

Моя голова покатилась по песку… Палач догнал голову, поднял за волосы и унес с собой… Но я продолжал видеть все вокруг: как мое обезглавленное тело уносит в море и вода становится бурой от крови… Я видел лестницу, и стены, и низкий зал с колоннами, куда вошел палач, и кости на полу, и костер… высокое, зеленоватое пламя под медным котлом… я знал, что мою голову бросят прямо туда, в кипящее варево!

Ой! — лакей выронил ложку, янтарные капли конфитюра разлетелись по пижаме Огаста.

Мистер Лесли! — укоризненно вскинул бровь управляющий. — Идите принесите для мистера Картрайта другие подушки — пониже! Потом проветрите комнату, снимите с кровати полог и хорошенько вытрусите…

Не стоило вам читать на ночь такие ужасы… — Лесли скосил глаза на ночной столик, где лежала подборка выпусков «Вампира Варни», и выскользнул в коридор.

Точно, ты постоянно читаешь всякую ерунду и напрасно отказался от омлета, — мистер Горринг в два счета прикончил остатки завтрака. — Представляете, мистер Честер, наш пиратский капитан наорал на Гасси из-за прически.

Странно, у мистера Картрайта чудесные волосы…

Он и на меня орет, — вздохнул Слайс, приставленный обслуживать капитана.

Ну тебе-то, приятель, хоть чаевые за ущерб причитаются! — фыркнул Эдвард.

Боюсь, джентльмены в зеленых носках не раздают чаевые…

Слайс! Здесь не обсуждают гардероб гостей! — осадил его мистер Честер. — Возможно, капитан симпатизирует Ирландии и выбрал цвет носков в качестве политического жеста. — Присутствующие дружно хихикнули. — Иди разыщи садовника, натяните сетку на корте, джентльмены будут играть в теннис…

Эдвард протянул младшему лакею купюру.

Спасибо, ваша милость…

Не стоит. Оставлять чаевые — обязанность джентльменов, их философия и основа общественного договора. Пока его соблюдают, в обществе царит благодать и гармония, но стоит нам забыть о малых сих, начать экономить за счет собственной прислуги — все. Социалистов набивается полный парламент, начинаются стачки и революции. Не скупитесь на чаевые, джентльмены: они обойдутся Британии много дешевле!

Мистер Честер поаплодировал прочувствованному спичу:

А вы, мистер Картрайт, тоже планирует парламентскую карьеру?

Куда он денется? — Эджи хлопнул приятеля по плечу. — Парламент не может состоять из одних лордов. Кто-то должен представлять простых людей…

«Именно, надо избираться от лейбористов, и разогнать к чертям собачьим их палату лордов— позорный пережиток Средневековья и тормоз социального прогресса — даже если придется блокироваться с кембриджскими леваками!» — подумал Огаст, и вытянул шею, чтобы мистеру Честеру было удобнее повязать на нее шейный платочек.

Вот так! — дворецкий подвернул ему манжеты на пуловере и вручил ракетку. — Идите, подышите воздухом. Днем вам нечего опасаться… — и вполголоса уточнил: — Ведь вы узнаете его, верно, мистер Картрайт?

Кого? — так же тихо переспросил Огаст.

Своего палача.

Он не знал, что ответить.

…Лицо его палача скрывала тень от надвинутого капюшона. Но все в роковой фигуре: осанка, посадка головы, походка, движение рук под перчатками, тяжелый, нездоровый запах — как будто были украдены из его нынешней реальности. Все эти мелочи выглядели знакомыми и привычными — но смертельно опасными. Слишком страшным казалось узнать, кто прячется под черным плащом и следует за чужой тенью…

Он почти забыл о кошмарном сне, пока шагал к корту: солнце уже стояло высоко, заливая потоками света традиционный английский парк, в котором царила патриархальная естественность и простота. Не меньше полудюжины садовников и подсобных работников хлопотали, подстригая газоны, подравнивая бордюры живой изгороди, обрабатывая миртовые деревца и конусы туи, поливая цветочные клумбы.

Главная аллея утопала в тени вековых буков, боковые дорожки разбегались от нее в обе стороны. За центральными воротами, к которым вела тисовая аллея, стояла аккуратная сторожка привратника.

Справа, за кованой оградой парка, трава была особенно высокой и сочной, сразу за ней начиналось кладбище, среди зелени можно было разглядеть старые растрескавшиеся надгробия. Еще дальше — там, где в дымке проступали холмы, — виднелся острый шпиль кладбищенской часовни.

Высокое голубое небо отражалось в глади искусственного озерка, дорожку к нему уже успели вымести, гравий разровняли, мальчишка в форменной курточке елозил у воды на коленях — загружал в специальные лотки корм для карпов и ленивых уточек, по берегу бродила парочка чистеньких пасторальных овечек. Их серебряные колокольчики мелодично позвякивали в такт птичьим трелям — все же сельская жизнь полна неизъяснимого очарования! Оставалось только сокрушаться, что Огаст не прихватил с собой мольберт или хотя бы альбом для набросков углем.

Он так увлекся созерцанием природы, что пропустил две подачи подряд, но быстро сравнял счет и уже рассчитывал на победу в гейме, когда на территорию парка произошло военное вторжение.

Нет, то не был парашютный десант гитлеровцев или высадка красной орды из Советской России. На тенте военного грузовика, промчавшегося, вздымая песок, по центральной аллее, красовалась эмблема доблестного британского королевского флота! Следом за грузовиком появился джип капитана Пинтера. Обе машины остановились у главного входа. С корта было хорошо видно, как из кабины выскочил офицер-связист с телефонным аппаратом в руках, затем пара морских пехотинцев, прибывших в кузове, принялись выгружать ящики, маркированные надписью «Дизельный генератор», и раскатывать бухты с кабелем.

Коммандер Пинтер, лично возглавлявший десант, призывно махнул рукой подчиненным и тут же напомнил, что джентльмены прибыли в Энн-Холл с иными целями, чем спортивный досуг. Пора положить конец затянувшемуся средневековью, — возвестил коммандер. Он официальное лицо и не может сидеть посреди Девоншира, как мышь в норе, без электричества и связи. С ликующим видом он вручил мистеру Лесли запечатанный сургучом конверт, который предназначался управляющему поместьем мистер Честеру.

Мистер Честер внезапно материализовался у мраморной колонны и воззрился на окружающую тщету из-под опущенных век, как Великий Творец, горько разочарованный результатами собственного креационизма.

Он ни словом не перемолвился с капитаном.

Лесли возвратился в дом за подносом для почты, чтобы вручить письмо надлежащим образом. Мистер Честер сломал печать ровно посередине, сменил чуть испачканные сургучом перчатки на белоснежные —

Слайсу пришлось сбегать за свежей парой — и приступил к чтению. Завершив знакомство с документом, он сложил листок пополам, вернул на поднос и коротким щелчком пальцев отпустил обоих лакеев.

Все это время капитан нетерпеливо прохаживался по колоннаде и наконец осведомился, известны ли мистеру управляющему объем и значение термина «мобилизационные мероприятия», право на осуществление которых в поместье Энн-Холл дает коммандеру Пинтеру представленный документ?

Суд, капитан Пинтер, суд определит объем и значение упомянутого термина. Только суд уполномочен выносить решение о различиях между «мобилизационными мероприятиями» и ущербом, умышленно причиненным арендованной собственности. Сюрвейер страховой компании прибудет завтра, чтобы определить, превышает ли сумма иска компетенцию суда графства[16]. Вам представят копии документов и уведомят о дне предварительных слушаний, — мистер Честер направился к парадным дверям, сохраняя идеальную осанку.

Поднявшись на несколько ступеней, он остановился и взглянул на моряков сверху:

Джентльмены, потрудитесь переместить… гм… багаж в помещение гаража. Накройте брезентом, и считайте принятым на хранение до решения суда!

Дворецкий повернулся и направился в дом, не выказывая ни малейшего сомнения в том, что его распоряжение будет выполнено без промедления.

В дверях он снова остановился и оглянулся:

Простите, капитан Пинтер, совсем запамятовал. В холле вас ожидает полицейский сержант!

Сержант скрашивал ожидание, прохаживаясь по периметру ковра, занимавшего центральную часть холла. Он прибыл не один, а в обществе констебля, переминавшегося с ноги на ногу у входа, и сухопарого джентльмена весьма преклонных лет, расположившегося в кресле. Даже в такой погожий день старичок был одет в долгополое черное пальто, застегнутое на все пуговицы. Его касторовый котелок, саквояж с рыжими истертыми боками и трость разместились рядом.

Если допустить, что Шалтай-болтай не свалился во сне, а каким-то чудесным образом продержался на стене до преклонных лет, он выглядел бы именно так. Губы старикана были тонюсенькими, рот — огромным, облысевшая голова абсолютно круглой — казалось, она вот-вот распадется по линии рта на две части, как разрезанное яйцо. При этом он отличался живостью, чрезмерной для человека столь почтенных лет.

Ага! Вот и коммандер Пинтер, ведь это вы? — подскочил он, опираясь на грубую трость. — Мы с сержантом Грейсоном вас уже заждались. Ведь речь идет о человеческой жизни, нам дорога каждая минута!

Погодите, я лучше объясню, доктор Форестер, — сержант представился по форме и уточнил, известен ли капитану Пинтеру некий Маклин Ф. Дуглас, член Королевского научного общества.

Да. Я вторые сутки жду его здесь! — голос капитана Пинтера звенел как канат в морскую бурю, мистер Картрайт и мистер Горринг, которым коммандер велел следовать за собой, а не торчать посреди парка, как соломоновы столбы, замерли у входа.

В полицию поступило обращение о розыске указанного джентльмена от управляющего имением, мистера Честера. Он обеспокоен, что гость не прибыл вовремя. Мы сразу же явились сюда…

Неугомонный доктор положил руку на плечо полицейского и без всякого стеснения перебил его:

Мистера Дугласа сняли с поезда в бессознательном состоянии, я уже произвел пункцию и диагностировал менингит. Заболевание тяжелое, он не приходил в себя. Мой прогноз весьма острожный…

Доктор Форестер хочет сказать, что у больного нет документов, кто он, неизвестно. Но при нем обнаружили визитные карточки с именем некоего мистера Дугласа, члена Королевского научного общества, профессора и все прочие регалии. НО ни адреса, ни телефона на них почему-то нету. Капитан Пинтер, вам придется проследовать с нами, чтобы опознать этого джентльмена!

И поскорее! — вставил доктор. — В Плимуте сложно подыскать приличный госпиталь, который согласится принять неустановленную личность, а здесь, в деревенской амбулатории, его не выходить!

Щеки капитана Пинтера пошли багровыми пятнами:

Черт раздери, как? Как я опознаю человека, которого ни разу не видел?

Доктор насадил на нос старомодное пенсне, посмотрел в лицо капитану, сухонькими пальцами перехватил его запястье — сосчитал пульс, покачал головой:

Сэр, спокойнее! При вашей апоплексической конституции волнения абсолютно противопоказаны. Надо же понимать очевидные вещи: мне негде разместить еще одного пациента, особенно джентльмена с сердечным приступом! Погодите… — доктор Форестер покопался в саквояже и вручил капитану пузырек с темной жидкостью. — Вот. Пять капель на полстакана воды, перед едой, и ваше сердце постучит еще какое-то время…

Вы могли бы запросить его фото, капитан Пинтер? — попросил сержант. — На запрос представителя флота — или что вы там представляете — из Лондона ответят быстрее.

Предлагаете мне воспользоваться голубиной почтой? — скривился капитан.

Я настаиваю на телеграфе! — снова пришел в движение доктор. — Пусть непременно, слышите, — непременно! — молнируют портрет сюда по фототелеграфу. Такой аппарат имеется в редакции здешнего вечернего листка. Полезная штука — жаль, что в королевском флоте до сих пор не слышали о прогрессе!

Последнее замечание буквально нокаутировало капитана Пинтера: его лицо посерело, он схватился за левую сторону груди, доктор подхватил его под локоть и усадил.

Н-да, плохие дела… Десять капель на полстакана воды, капли следует принимать три раза в сутки. Слышите меня, мистер Честер? Проследите за моим больным лично.

Я не ваш больной! — простонал Пинтер.

Старенький доктор дружелюбно потрепал капитана по щеке:

Сэр, раз уж вы приехали в Мидл-Энн-Вилидж, вы мой больной. Здесь все рано или поздно попадают в мои руки! Иначе вам придется стать пациентом психиатра… Ах-ах-ах-ха! Других медиков в округе нет, — доктор снял пенсне, прищурился, разыскивая взглядом дворецкого. — Мистер Честер! Распорядитесь приготовить капитану постель, уложите, перед сном напоите травяным чаем. Телеграмму в Лондон может отправить кто угодно — хоть молодой Гор- ринг, ведь я не ошибся? Там мистер Горринг-младший подпирает стенку? До завтра он совершенно свободен…

До завтра? — дернулся капитан Пинтер. — Что произойдет завтра?

Завтра ему придется пить чай у вдовствующей графини Таффлет. Такие дела, сэр. В деревне соседи знают все друг о друге. Но вам, коммандер, лучше поскорее убраться отсюда — с таким сердцем в здешних местах долго не продержаться!

…Мистер Картрайт избегал новаций: методология «направленной пропаганды», за которую он ратовал, была проверена многовековой практикой. Еще сэр Уолсингем — конечно, Френсис, а не Томас![17]— не только вооружал своих агентов кинжалами, ядами и тайными шифрами, но и дал им в руки новое оружие: бьющее в цель и неподсудное земным судьям! Он обучил их использовать астрологию в своих политических интересах. Во времена бархатных колетов и огромных плоеных воротников термина «направленная пропаганда» еще не знали. Зато еретики и приспешники дьявола корчились в руках палачей и, напутанные ведовскими процессами, королевские астрологи и звездочеты поскромнее вынуждены были выводили готические литеры под диктовку главы секретной службы Ее Величества сэра Френсиса. Теперь сочетания небесных светил пророчили неминуемую смерть врагам рыжей королевы Бесс[18], а скорую победу и Божию благодать — ее союзникам. Тайные агенты отбывали с острова, спрятав лжепророчества в складках нижнего платья, полых каблуках, эфесах оружия или в потайных отделениях дорогих безделушек. Соленые морские ветра торопили их корабли, кони стучали подковами по мостовым Рима, Парижа и Падуи, иные, как лекарь и звездочет Бомелий, — укутавшись в меха, добирались даже до заснеженных просторов Московии, чтоб донести заветы небесных светил до жестокосердого русского tsarya[19]. Венценосные особы, понтифики и военные стратеги дрожащими пальцами разворачивали натальные карты и спешили претворить в жизнь небесный прогноз, придуманный ловким сэром Уолсингемом.

Весьма огорчительно, что в век науки вера народонаселения в магические коды начала убывать. Ученые предпочитают смотреть в микроскопы и делать спектральный анализ, но совсем отказались от таблицы эфемерид. Но даже у прогресса есть темная сторона: интерес к астрологии превратился в забаву исключительную и элитарную!

Как известно, ведущие политические фигуры Рейха с доверием относятся к сведениям, полученным из эзотерических источников, и полагаются на гороскопы. Таким образом, возможно повлиять на решения «нацистских бонз», моделируя информацию астрологического прогноза в направлении, желательном для действующего курса кабинета министров Соединенного Королевства.

Астрологические прогнозы можно передавать через агентов, доставлять с почтой, распространять в узком кругу лиц, интересующихся определенным направлением эзотерики, или публиковать в специализированных средствах массовой информации, таких как «Вестник теософского общества» или «Ежегодник общества авестийских астрологов», — полный список изданий прилагается к служебной записке.

Главное требование — чтобы гороскоп выглядел достоверно, а его составитель пользовался определенным профессиональном авторитетом или смог вызвать интерес у целевой группы…

Огаст перевел дух, тоскливо посмотрел на стакан воды и облизнул губы: он чувствовал себя крайне неловко. Ему впервые приходилось делать доклад, стоя в теннисных туфлях, еще и посреди чужой спальни. Расклеившейся капитан Пинтер был уложен в постель, со всех сторон его тело подпирали горы подушек. Стакан воды на ночном столике тоже был приготовлен исключительно для него — запить лекарство. Капли доктора Форестера уже успели оказать благотворный эффект, возвратив капитану не только естественный цвет лица, но и несносные манеры.

Очень толково, мистер Картрайт! Никак не ожидал, что от юриста будет польза!

Ноя, — смутился Огаст, — я скорее историк…

Считайте себя хоть историком, хоть новым Кристофером Марло[20] — не имеет никакого значения, для секретной службы важен исключительно результат!

Разрешите глотнуть воды, сэр? — виновато попросил Огаст.

Да, — снизошел капитан Пинтер и сразу же поторопил молодого коллегу: — Продолжайте, мистер Картрайт, мы все внимательно слушаем.

Число «всех» слушателей было невелико: если исключить Слайса, усердно поправлявшего больному подушки и менявшего стаканы с водой, и слугу- сикха, который переворачивал странички и подавал остро оточенные карандаши своему хозяину, оставался только мистер Сингх, который сидел на пуфе у ночного столика и стенографировал каждое слово. Других слушателей не было. Мистер Горринг укатил на скоростном «Бентли» с шифрованной телеграммой и не спешил возвращаться обратно.

Так что главной аудиторией оставался сам коммандер, потому Огаст решил обратиться к историческим примерам, хорошо известным мореходу.

…Итак, нет нужды напоминать капитану Пинтеру, что успех королевского флота в противостоянии с Непобедимой армадой испанцев был предрешен: философ-герметист и искушенный астролог Джон Ди усмотрел в небесах стечение звездных знамений, указывающее на буйство стихий, — жестокую морскую бурю. Действительно, шторма и ветры разбивали неповоротливые галеоны испанцев о скалы, а уцелевшие корабли маневрировали в густом тумане, лишившись возможности действовать сообща.

Капитан оживился и уселся в постели — как военный моряк он вынужден был согласиться: погодные условия были мощными союзниками британского флота…

Но была ли буря действительно предсказана астрологом или ловкие манипуляторы свершившийся факт приписали к предсказаниям позднее, чтобы придать авторитетность и достоверность прочим суждениям доктора Ди?

Использовать в астрологических прогнозах недавние объективные события — прием традиционный, но по-прежнему эффективный. Вот недавний пример в местной прессе: едва сошел оползень, как автор астрологический колонки сразу же напомнил читателям о своих смутных предупреждениях! В подтверждение мистер Картрайт передал Слайсу вчерашнюю газету, лакей развернул страницы так, чтобы перед капитаном оказалась упомянутая заметка об оползне. Таким образом, оборотная сторона газеты оказалась перед глазами самого Огаста, глаза которого невольно заскользили по строчкам:

Вояк на свободе?

Загадочное происшествие нарушило покой Мид-Энн-Виллидж в ночь с седьмого на восьмое мая. Мистер Джарли, директор передвижного зверинца, прибывшего в город на ежегодную весеннюю ярмарку, заявил о пропаже одного из питомцев — степного волка. Обстоятельства исчезновения опасного хищника выясняет полиция. Городские власти утверждают, что угрозы для людей и сельскохозяйственных животных нет, и просят горожан сохранять спокойствие.

Волк!

Мертвый зверь на дольмене древнего капища…

Огаст вздрогнул, по телу пробежала волна ледяных мурашек — здесь, в Девоне, кошмары прочно сжимали его, Гасси, в своих липких щупальцах, не желая отпустить хоть на секунду.

Капитан дернул подбородком в знак того, что можно убрать газету, и вздохнул:

Смешно, что находятся британцы, которые верят в астрологию и прочую ерунду!

Многие люди верят, сэр, — настороженно заметил мистер Сингх. — Мы всего лишь смертные, а черное колдовство убивает, не разбирая подданства…

Мы здесь занимаемся не колдовством, мы занимаемся про-па-ган-дой! — резко оборвал его коммандер. — Значит так, мистер Картрайт, разузнайте завтра, что за «доктор Рен» кропает прогнозы в местной газетенке и как его можно прищучить. Полагаю, звездочет провинциального пошиба обойдется казне дешевле. Первейший долг секретной службы— экономить средства налогоплательщиков… — он милостиво отпустил джентльменов, как только раздался гонг к переодеванию, и пригрозил сойти в столовую к обеду вместе с остальными.

VI

Май, 10, 7939 г., среда 19–45 по Гринвичу

Закатное солнце окрасило камни древнего капища алыми лучами, которые казались теперь гигантским погребальным костром, тревожно и ярко полыхавшим у пустой автомобильной трассы. Эджи не спешил вернуться, чтобы заглушить дурные предчувствия. Огаст решил спуститься вниз и немного прогуляться в парке.

Он свернул с дорожки и одиноко брел прямо по траве вдоль ограды — вечер стоял теплый и безветренный, тяжелый, сладкий аромат цветов повис над землей, как облако боевого отравляющего газа. Навязчивый запах, казалось, проникал прямо в поры тела. Чтобы избавиться от наваждения, Огаст вытащил сигарету, но спичек у него при себе не оказалось, а подниматься в курительную совсем не хотелось: он опасался снова попасть под горячую руку оклемавшемуся морскому волку.

Оставалось надеяться, что на кухне ему не откажут и выручат огоньком. Он обогнул здание и оказался на заднем дворе.

Тут кипела жизнь!

Тощая девчушка-подсобница выметала со двора черные птичьи перья, миссис Диксис шумно препиралась со слугой-сикхом:

Устроили невесть что! Разницы между птичьим двором и кухней не понимаете? — в крепкой руке кухарки была зажата скалка, и миссис Диксис многообещающе постукивала ею, как питчер бейсбольной битой, о свободную ладонь. — У младшей прислуги своей работы хватает, недосуг прибирать за каждым двор!

Мы не имеем к этому отношения! Не надо принимать нас за дикарей. Мой господин не ест мяса, потому мистер Честер разрешил мне приготовить рис…

Сейчас я вам обоим устрою… Мистер Честер! Можно вас?!? — во все горло завопила кухарка.

Мистер Честер покинул сервировочную, материализовался во дворе и воззрился на растерзанную черную птицу, которую миссис Диксис вытащила из-под крыльца. Головы у птицы не было — только обрубок шеи в запекшейся крови.

Полюбуйтесь — специально не выбросила! Говорит, это вы разрешили…

Наверное, кот задрал птицу… — поморщился индус.

Кот? — ахнула возмущенная кухарка. — Кот не обучен рубить птице голову ножом, да еще так, чтоб кровища и перо по всему двору! С тех пор как ты заявился на кухню и развел вонищу, бедный котик сидит под буфетом, носа не кажет, даже на сливки не выманить!

Миссис Диксис, выбросите эту мерзость и взгляните сюда, — мистер Честер с ловкостью циркового артиста поставил на перила поднос с обеденной посудой и поднял крышечку над сахарницей: Здесь пусто!

Пусто, и что?

Полагаете, джентльмены после чая распихали остатки сахара по карманам?

Ну, знаете, мистер Честер, чем занимаются джентльмены — не моего ума дело. Ночевали они вчера ночью в доме или нет, где были, что делали — мне без разницы, — затараторила кухарка. — Другой вопрос, кого считать джентльменами. Например, где вы видели джентльмена в казенных подштанниках?

Разве можно по кальсонам судить о человеке?

По вашим очень даже можно!

Миссис Диксис, я не стану поощрять подобных обсуждений!

Ой, мистер Честер, поверьте вдовой женщине: там нечего обсуждать. Он же гнутого фартинга чаевых никому не выдаст, а жрет за двоих, одно название — «коммандер». Я не удивлюсь, если такой типаж позарится на дармовой сахар…

Допустим. Но я провел взвешивание остатка сахара в кладовой и весьма удивлен.

Неужто стало больше? — съязвил Лесли и унес поднос в сервировочную.

Я что вам, сторож при кладовой, мистер Честер?! Вы же сами вот этим вот, — кухарка мощной дланью ткнула в сторону сикха, — гостям, прости Господи, разрешили вертеться при кухне. Прикажете мне плиту распилить из-за них напополам? Придумать, будто заморский джентльмен может отравиться моей едой! Натуральное оскорбление, ведь я член профсоюза домашней прислуги, а не какая-то поденщица. Да, я в него вступила еще до всеобщей стачки![21][22]Не говоря, что индийские блюда я умею приготовить лучше многих! Потому что выросла я в Дели, мой отец был камердинером самого полковника Джеферсона из колониальной полиции. Он-то знал, чего ожидать от дикарей из внутренних княжеств. Мяса они, может, и не едят, а удавить человека веревкой или платком им раз плюнуть! Сперва зарежут черного петуха, — вроде вот этого! — чтобы, значит, задобрить свою темную богиню и ночью чтоб с убийством сладилось…

Воспитанному гостю следует удалиться при первых звуках кухонной свары — только Огаст не мог шевельнуться: его ноги вросли в землю, как камни древнего мегалита. Все, что он читал и слышал об индийской секте душителей-тугов, разом всплыло в памяти, его пальцы похолодели и задрожали.

Почему, за какие грехи именно он попал в этот ужасный, убийственный особняк?

Это пустые суеверия! — возмутился слуга- сикх. Он держался с определенным достоинством, чтобы не сказать надменно. — Мадам, вам лучше не рассуждать о чужих культах, а вернуться к своим кастрюлям!

Правильно говорить — «мэм», — тут же указала гостю на промах кухарка. — Мадамы — это те, кто содержат бордели. Только кто же пустит такую ласкарскую [22] морду в приличный английский бордель?…

Миссис Диксис, возвратитесь в рамки благопристойности!

Я-то замолчу. Только не удивляйтесь, если утром найдете удавленника…

Кухарка со всей силы зашвырнула мертвую птицу в мусорный бак, отерла вспотевший лоб тыльной стороной руки, сняла передник и вручила мистеру Честеру.

Нет, я в этом вертепе ни минуты не останусь. Хватит!

Она вернулась в кухню. Снова вышла — уже в летнем пальто, шляпке, украшенной целым пучком искусственных растений, перчатках и с вместительной сумкой в руках.

Ноги моей здесь больше не будет.

Мистер Честер воспринял угрозу с абсолютным безразличием.

Даже бровью не дернете мистер Честер? Думаете, безмозглая толстуха Диксис прибежит спозаранку проситься обратно? Нет. Я не вернусь, даже если мне предложат 15 фунтов прибавки…

Мистер Честер с большой театральностью бросил передник в мусорный бак:

Ну что же, миссис Диксис, увольнять кухарку мне запрещал контракт. Но препятствовать вам уйти по доброй воле я тоже не вправе. Мистер Лесли, мистер Слайс, засвидетельствуйте, что миссис Дикисис сама выразила желание уйти. Я вынужден принять ее отставку. Из вашего жалованья, миссис Диксис, будет удержано в счет погашения недостачи продуктов. Прощайте, мэм!

Здрасте-нате! Я единственная приличная кухарка на всю округу. Как вы будете кормить джентльменов, а, мистер? — кухарка опустила сумку на землю и всплеснула руками. — Хотя какой вы дворецкий, вам же плевать на гостей! Чем вы тут занимаетесь — непонятно! Ну ничего. Найдется на вас управа: здесь Британия, а не какой-то Сенегал, где люди до сих пор жрут друг друга живьем. Имеется, куда обратиться, — и суд, и парламент, и даже король! Вот так!

Миссис Диксис уходила непобежденной.

Едва кухарка скрылась за углом строения, как из дверей кухни появился кот, обнаруженный вчера в библиотеке. С видом триумфатора он пересек кухонный двор и возложил свой трофей — полнотелую мышь- полевку — к ногам мистера Честера. Потом направился к арке, оплетенной живой изгородью, — Огаст более-менее успешно укрывался в тени этого архитектурного излишества и наделся ускользнуть при первой возможности. Но кот обнаружил его, подбежал, с громким урчанием стал тереться о брюки, и ничего другого, как взять его на руки и выйти из укрытия, не оставалось.

Извините, вышло так неловко… — виновато пробормотал он.

— Не беспокойтесь, мистер Картрайт! Наш сомелье и мистер Лесли возьмут на себя внеурочную сервировку легких закусок, как только возвратится мистер Горринг… Да, полагаю, мистер Радж не откажется помочь в приготовлении оригинальных блюд!

Мистер Радж склонился в почтительном поклоне — чтобы, как показалось Огасту, скрыть двусмысленную ухмылку. Впрочем, самому мистеру Картрайту было не до смеха: если приготовление пищи будет передано в смуглые руки мистера Раджа, в лучшем случае он останется голодным, а в худшем его стошнит от запахов колониальной кулинарии прямо в столовой! Надо было принимать срочные меры.

Он протянул дворецкому портсигар и, любуясь убегающей в небеса струйкой дыма, заметил, что мало знаком с принципами управления таким огромным поместьем. Наверняка подыскать подходящую прислугу в наши дни совершенно невозможно! Мистер Картрайт не чувствовал за собой права вторгаться в такую тонкую сферу, но все же имел смелость предположить, что миссис Крэйг, служащая у него экономкой, вполне способна справляться с хлопотами по кухне в течение того времени, которое он проведет в Энн-Холле. Разумеется, это не французский повар из клуба, зато дама опрятная и рачительная.

Мистер Честер с соблюдением всех приличий ответил, что такая помощь будет вполне уместна. Многолетняя служба у мистера Картрайта — лучшая рекомендация для экономки. Огаст выразил готовность завтра же отправить миссис Крэйг телеграмму. Будет достаточно позвонить, вскинул бровь дворецкий. Да, в самом доме нет телефона, но подключенный аппарат имеется в сторожке привратника, сразу за центральными воротами парка. Лесли принял на себя труд проводить мистера Картрайта через парк и заодно напомнить привратнику, чтобы расставил мышеловки возле кухни и кладовой. Дворецкий высоко подбросил мышку носком ноги, ловко поймал за хвост и отправил во все тот же мусорный бак.

Пока Огаст обсуждал с лондонским камердинером, какая бутоньерка лучше сочетается с кремовой рубашкой, но при этом уместна на патриархальном чаепитии, и просил передать ему бриджи для игры в крикет, за оконцем сторожки пронесся пыльный смерч — мистер Горринг-младший возвращался в особняк на максимальной скорости, допустимой его здравым смыслом. Будущий лорд был весьма доволен собой, хотя дело оказалось достаточно щекотливым. В самой деревне никакого телеграфа и близко не оказалось, пришлось тащиться на станцию. Но там телеграфист отказывался принимать текст, посчитав столбики цифр розыгрышем. Тогда мистер Горринг наплевал на железнодорожную бюрократию и двинулся сразу в редакцию местного листка. Телеграфный аппарат там держат исключительно для собственных издательских нужд, но ему пошли навстречу, поскольку регулярно освещают спортивные успехи единственного наследника лорда Глэдстоуна в разделе «светская хроника». Протелеграфировал, для пользы дела позвонил в офис, поднажал — как он умеет — и стал ждать ответ.

Нет, скучать ему не пришлось, он отлично скоротал время за кружкой эля с хозяином газетенки, редактором и журналистом, благо все три ипостаси соединились в одном помятом жизнью лице. Напиток, сваренный по рецептуре, не замутненной требованиями санитарной службы, следовало отнести к безусловным достоинствам сельской жизни. Вот бараньи котлетки тяжеловаты, но партия в дартс способствовала пищеварению. За ней воспоследовал чай. Фотоснимок археолога прибыл в аккурат к моменту, когда Эджи расправлялся с мясным пирогом. Пришлось бросить недоеденный кусок, — служба превыше всего! — он уложил добычу в конверт для телеграмм, отнес в полицейский участок и отдал сержанту в собственные руки. Общение с многократно отвлекавшимся служителем сельской фемиды отняло у него немало времени!

Зато на обратном пути мистер Горринг неплохо развлекся, наблюдая, как некий полудурок ползает на коленях вокруг валунов мегалита и отвешивает поклоны вослед заходящему солнцу. Поразительно, но деревенские будни полны нехитрых радостей: такого натурального эксцентрика в Лондоне даже за деньги не увидеть! Молодой человек намеревался подойти и разглядеть идолопоклонника поближе, но, пока он парковал машину, тип исчез самым непостижимым образом — истаял как бесплотный дух.

Смутные предчувствия одолевали Огаста, ему было решительно все равно, как мистер Горринг боролся с голодом и скукой, но он не успел вставить ни единого слова: привратник — дюжий, мрачный субъект — проворчал, дескать, кругом сколько хочешь припадочных и ненормальных! В санатории взяли моду выпускать психов на прогулки — пусть называют это «гуманным методом лечения», но деревенским с того не легче; они и сами выходить из домов по ночам опасаются, а уж детишек держат под замком даже днем. Сгинувшую домашнюю скотину уже давно никто не считает, за прошлый год в деревне три человека пропало — как в воду канули! Даже приезжали полицейские чины из самого Эксетера[23]. Ходили повсюду, смотрели в лупу, землю нюхали да головами качали. Только не под силу чужакам разобраться в деревенской жизни, самого полицейского инспектора пришлось вытаскивать из зыбучих песков — едва поспели! Джентльменам тоже лучше бы поостеречься, не гонять лишний раз по пустошам…

Но Лесли бойко попенял селянину за глупые суеверия, растянул резиновые губы в улыбке, повернулся к мистеру Горрингу и уведомил, что в отсутствие будущего лорда «их милостью» интересовалась молодая женщина. Запнулся и добавил:

Не решусь назвать ее леди…

Ого! — двусмысленно хмыкнул Эджи. — И здесь встречаются такие девицы?

Она не девица… То есть не такая… — окончательно спутался Лесли, — особа! Подняла страшный крик, когда ей не позволили войти. Вы бы только слышали! Но мистер Честер строго-настрого запретил нам пускать в особняк посторонних без его разрешения. Но в тот момент мистер Честер был занят, и получить разрешение я не мог.

Хм. Никаких особ я не жду, хотя занятно — блондинка или брюнетка?

Скорее, темная шатенка, — Лесли стал разглядывать носки надраенных ботинок. — Она… приходится вашей милости невестой. То есть… я не знаю. Это она так сказала!

Мистер Горринг посмотрел на мистера Картрайта — мистер Картрайт посмотрел на мистера Горринга. Их взгляды встретились и наполнились тоской, а мысли совпали.

Мардж?

Точно. Маргарет вернулась из Испании.

Леди ездила в Испанию смотреть корриду? — вежливо осведомился Лесли.

Скорее участвовать…

VII

Май, 10, 1939 г., среда 20–15 по Гринвичу

Парк странным образом изменился.

Солнечные лучи сдались и уступили место сумраку. Птицы затихли. Их звонкие утренние трели сменил стрекот сверчков и пронзительный комариный писк. Цветы стыдливо прикрыли тычинки и пестики лепестками. Черные силуэты с распахнутыми крыльями перечеркивали пронзительно-синее небо — летучие мыши приветствовали сгущавшуюся тьму. Где-то гулко ухнула сова, прошуршали в траве то ли бесстрашные мыши-полевки, то ли лесные духи и призраки древних друидов. Над водой поднимался легкий туман, осторожно подкрадываясь к белоснежным мраморным статуям. Изваяния недобро ухмылялись в ожидании полной луны, они словно жаждали спрыгнуть с постаментов и устроить кровавую охоту на припозднившихся фланеров.

Мистер Горринг ушел далеко вперед, и Огаст отчаялся нагнать его. Черный, отяжелевший от мрака особняк всеми башенками и фронтонами нависал над центральной аллеей парка, грозя рухнуть вниз и повергнуть мир в хаос и запустение.

Один лишь мистер Честер возвышался над ступенями перед входом с лампой в руках, как непобедимая преграда между светом и сумраком!

Мистер Горринг окликнул дворецкого:

Привет, Честер, старина! Найдется у вас в закромах бутылочка виски?

Безусловно. Но мой совет — воздержитесь, сэр.

Мистер Честер, мне нужен не совет, а стакан и бутылка! Если британский лорд решил напиться, так тому и быть! Никакая сила его не остановит, будь то парламентский акт, вражеская армия, ураган или апокалипсис. Я принял решение напиться, и я напьюсь!

Боюсь, сегодня вам не успеть, мистер Горринг.

Бровь мистера Честера чуть заметно дернулась, и он торжественно объявил:

Леди Маргарет Уолтроп ожидает в малой гостиной.

Надо же, какой сюрприз! — деланно удивился Горринг. — Тогда пусть мистер Картрайт идет первым. Представляете, мистер Честер, он ладит с леди Уолтроп лучше меня. Они вместе росли. Малютками их даже купали в одном корыте!

Огаст отступил назад и вознегодовал:

Нет! Все было не так! Нас купали в прелестной ванночке, и Мардж меня чуть не утопила… Но, в конце концов, это чересчур… Эджи! Позволь напомнить, Эджи, она твоя будущая жена!

Ну почему сразу «жена»? Мы всего лишь помолвлены…

Изящная лампа на столе освещала кресло, в котором непринужденно расположилась молодая особа, скрестив ноги на американский манер. Она помешивала в чашке сахар. Если бы Картрайт мог посмотреть на девушку непредвзято, то заметил бы, что ноги у нее стройные и загорелые, фигура — статная и гибкая, а на свежем лице — ни следа пудры или румян. Но у Гасси имелся собственный, особый взгляд на Маргарет Уолтроп: их, всех троих, связывала общая тайна. За прошедшие несколько лет тайна потускнела и усохла до скромных размеров секрета, и оценить разрушительную силу такого знания мистер Картрайт затруднялся.

Аккуратная, коротко стриженная голова Мардж казалась ему похожей на змеиную, а статью она напоминала молодому человеку кобру, собравшую кольца перед решительным броском. Черты лица юной особы были острыми и резкими, а глаза сверкали как рыбья чешуя. Даже серебряная ложечка в ее руках позвякивала о край чашки так, словно хирургический инструментарий болтался в стерилизационном боксе: Маргарет изучала медицину в каком-то американском колледже, доучивалась в Париже и могла бы сделать заметную научную карьеру, выковыривая для взвешивания камни из почек тамошних клошаров. Но своенравная леди жаждала признания на родине, поэтому вернулась в Лондон и некоторое время проработала в муниципальном госпитале — хирургом!

Так что единственная дочь его опекуна, сэра Эндрю Уолтропа, заслуженно считалась особой упрямой и радикальной — мало найдется тех, кто рискнул бы назвать ее «леди». Однако мистер Честер был не робкого десятка:

Еще чашку чая, леди Уолтроп?

Доктор Уолтроп!

Как угодно вашей милости…

Будущий лорд Глэдстоун сразу же поспешил на выручку своему дворецкому, вооружившись открытой белозубой улыбкой, которая приводила в восторг светских хроникеров и кинооператоров, производивших съемку спортивных турниров:

Камрад Маргарет, прекращай угнетать мою прислугу! — мистер Горринг опустился на стул, который ему услужливо придвинул лакей.

Огаст остановился за его мускулистым плечом и очень вежливо уточнил:

Здравствуйте, доктор Уолтроп. Неужели ты получила лицензию?

Мардж бросила на него взгляд, рассыпавшийся пучком электрических разрядов, саркастически скривилась и повернула надменный профиль в сторону дворецкого.

Мистер…э… вы действительно состоите на службе у этих джентльменов?

В настоящий момент — да! — ответствовал мистер Честер.

Тогда мне вас жаль! Возьмите, — Мардж щелкнула замком сумочки и положила на опустевший поднос купюру. — Мистер Горринг придерживается философии всеобщего равенства чаевых, но несколько стеснен в средствах…

Нам платят достаточно, миледи, но все равно — спасибо! Можно разливать чай.

Втягивать прислугу в обсуждение частных финансовых проблем — признак скверного воспитания, такой поступок не заслужил бы одобрения сэра Эндрю, как и большинство выходок его дочери. Единственное, что объясняло, но не оправдывало, ее поведение, — происхождение. Увы, Маргарет появилась на свет в результате мезальянса. Как еще можно назвать брачный союз британского аристократа и американской мисс из семьи богатого дельца? Питсбургский угледобытчик слыл человеком простым, чтобы не сказать вульгарным, и его внучка унаследовала не только твердую руку и выступающий подбородок вкупе с солидными средствами, но и абсолютное презрение к светским условностям.

Огаст отломил кусочек печенья, отряхнул салфеткой пальцы и попытался перевести беседу в более подобающее русло:

Маргарет, ты прекрасно выглядишь! Как тебе удалось разыскать нас здесь?

Сам не догадываешься, Гасси? Странно. Из вас двоих ты всегда считался более умненьким мальчиком, — фыркнула Мардж. — Допустим, меня пригласила в гости графиня Таффлет, когда звонила рассказать про очередную шуточку Горринга: ни свет ни заря выскочить из угольного подвала и изображать ненормальных! Джентльмены, вам незачем было прикидываться придурками: вы таковы от природы!

Ладно, пусть я паразит на теле британского общества. Но Гасси-то причем? Ему ты вообще должна сказать «спасибо»!

Интересно, за что?

Как минимум за то, что сидишь здесь, а не в лагере для интернированных….

Значит, это Гасси устроил? Прогнулся перед папочкой? — Мардж нахмурилась.

Мардж, при чем здесь «прогнулся»? Между прочим, подбитый шлюп, адмирал Синклер предлагал сэру Эндрю послать за тобой десантную посудину — крейсер или какой-никакой миноносец, и морская пехота приволокла бы тебя в Портленд с мешком на голове… Ага…

Что?!?

Но Гасси убедил стариканов, что миссия Красного Крест» — более респектабельно.

В Красном Кресте работают очень многие леди и даже коронованные особы, — приосанился Огаст. — И потом, все, чем ты там занималась, — противозаконно!

Противозаконно помогать людям? А подменить мои документы, чтобы меня запихали в самолет с диппочтой и отправили в Лондон, как посылочный ящик, — законно?

У тебя не было вообще никаких документов! Иначе в наше ведомство не прислали бы запрос…

Огаст попытался пихнуть увлекшегося подробностями Эджи под столом, но спортсмен ловко уклонился. Пришлось успокаивать леди-доктора самому:

Маргарет, мы просто исполнители, нам приказали подготовить документы, что ты сотрудник Красного Креста, и отослать. Разве предосудительно числиться в миссии, если твоя цель — помогать больным и беженцам, а не создавать проблемы сэру Эндрю?

Раздосадованная Мардж передернула плечами под темно-синим жакетом, нервно поправила платочек — левые взгляды избавили леди Уолтроп от ювелирных украшений, их место занял шелковый треугольник бесцеремонно шафранового цвета. Словно маленькая льдинка кольнула Огаста и растаяла: тюрбаны такого же цвета носила прислуга мистера Сингха. Один из них только что проскользнул по галерее с ужином на подносе — его было видно в открытую дверь. Тяжелые пряные запахи тянулись за ним, как мантия за вице-королем Индии. В носу засвербело: он ненавидел восточные специи!

Чхи! Простите…

Гасси, что с тобой? Ты такой бледный!

Не… — чхи… — ничего!

Мардж встала и направилась к нему.

Лупите своего сынка,

За то, что он чихает.

Он дразнит вас наверняка,

Нарочно раздражает![24]

Эджи, заткнись! Огаст, а папа знает, что ты потащился за Горрингом в деревню?

Ап-чхи!.. Знает… — чхи! — Я здесь по служ… — чхи!! — Ну, что за напасть, — стенал Огаст, уткнувшись в платок.

Вот я ему сейчас позвоню и спрошу!..

В поместье нет телефона!

Кошмар! Опять твои штучки, Эджи? Изображаешь потомка короля Стефана[25] в родовом замке, а у Гасси слабые легкие и сенная лихорадка. Надо срочно промыть ему нос теплой водой… и забрать отсюда в Лондон!

Ни за что! Маргарет, я абсолютно здоров, и буду жить в Девоншире и наслаждаться готикой ровно столько, сколько захочу! — Огаст встал и швырнул на стол салфетку. Ему до слез хотелось в Лондон, но даже ради такого вселенского счастья он не готов принять участь быть пациентом доктора Уолтроп. — Спасибо за чай, мистер Честер. Я иду спать. Доброй всем ночи!

Спать было еще слишком рано — Огаст нырнул в темный «трофейный зал», укрылся за громадой бегемота как за редутом, открыл окно и закурил. Пепел улетал во влажный сумрак, из распахнутых окон на террасе, примыкавшей к «графским апартаментам», в которых с комфортом разместились джентльмены с полуострова Индостан, доносились ритмичная музыка, смех, запах курящихся благовоний, а звуки чужого, гортанного диалекта напоминали заклинания…

Он отпрянул от окна и с шумом опустил раму. Смутные тревоги последних дней вдруг сложились как кусочки головоломки, обрели четкость и завершенность: черные куриные перья и капельки крови на заднем дворе. Шелковый платок, серебряная монетка, зашитая в его угол, пара крепких, смуглых рук и циничная ухмылка. Индийские гости съедят свои ритуальные кушанья и отправятся за жертвой.

Кого выбрать, чтобы быстро и бесшумно удавить шелковым платком в этом доме? Только его. Больше некого. Мелкая дрожь волнами прокатывалась по телу Огаста: собственная смерть представилась ему скорой и неотвратимой. Он почти обрадовался, когда его экзистенциальное одиночество нарушил Эджи. Школьный друг — единственный, кому Огаст был рад на краю пучины отчаяния.

Гасси, ты, что ли? Торчишь здесь один, в потемках, как призрак?

Я прячусь, — шепотом ответил мистер Картрайт.

Мардж уже собирается уходить… — Эдвард устроился рядом на подоконнике.

Слушай, Эджи, можешь оказать мне услугу?

Могу, конечно, что за глупый вопрос!

Помнишь мои запонки с черным ониксом? Из — за которых я повздорил на аукционе с младшим Аскоттом?

Горринг кивнул.

Когда я умру, не продавай их ему!

Да что ты, Гасси, лучше я твои запонки в Темзу выброшу!

Книги отошли, пожалуйста, в библиотеку колледжа; а мои галстуки, часы, брелоки, мои клюшки — даже две новые… все оставь себе!

Гасси, старина, тебе в самом деле так плохо? — забеспокоился Эдвард. — Послать за врачом?

Врач мне не поможет. Никто не поможет. Потому оставь себе все… что сочтешь нужным… — Огаст едва сдерживался, чтобы не всхлипнуть. — Только мою маленькую вышитую подушечку отдай экономке. Миссис Крэйг — добрая женщина, она уже столько лет обо мне заботится… — он сжал ладонь Эдварда ледяными пальцами.

Погоди, Гасси, может, все как-то обойдется?

Нет. На этот раз — нет! Я умру сегодня ночью.

Повисла тяжелая пауза.

Туги всегда завершают ритуал темной Богини, — прошептал Огаст.

Душители? — глаза Эджи округлились и заблестели от предвкушения риска, он тоже перешел на шепот и кивнул в сторону апартаментов потомка раджи. Ты серьезно? Думаешь, они туги? Сейчас посмотрим…

Он поднял раму и скользнул в окно раньше, чем Огаст успел его остановить; шагнул на карниз, затем перебрался на пожарную лестницу и, удерживаясь за перекладину рукой, свесился вперед так, что смог тайком заглянуть на веранду.

Огаст остался стоять у открытого окна, прижав ладони к щекам, — секундная стрелка стекала по циферблату медленно, как капля утренней россы по травинке. Эджи не сверзился во тьму и через какое-то время запрыгнул обратно:

Если эти типы — душители, все душители — идиоты! — завершив логическое построение, он отряхнул пыль с колен. — Играют в кости, причем мистер Набоб всякий раз проигрывает своему собственному слуге, надо при случае сыграть с ним. Так что, Гасси, отложи похороны до лучших времен… — мистер Гор- ринг потянулся вверх, чтобы опустить раму, но порыв холодного ночного ветра успел ворваться в открытое окно, подхватил золотые локоны Огаста и одна непокорная прядка зацепилась за значок клуба, красовавшийся на лацкане Горринга.

Ой! — взвизгнул Огаст, ухватившись за голову.

Погоди… — Эджи попытался высвободить его, впрочем, без большого успеха.

Ай-аааа…

Что вы двое делаете впотьмах? Я вас обыскалась… Эджи, отпусти его сейчас же! — бледным призрачным пятном в дверях трофейного зала обозначилась Марж, устремилась к ним, ухватила Огаста за руку и потянула к себе так, что он заорал на весь дом:

А-а-а-а-а!!!

Прекрати! Ты сейчас с Гасси скальп сдерешь! — попытался отпихнуть ее Эджи.

Виновник происшествия мог лишь вскрикивать и вертеться, пытаясь не умножать собственные страдания, пока в лучах света не явился его спаситель. Мистер Честер вошел в трофейный зал с лампой в руках, молча отцепил значок от лацкана, вернул Огасту свободу, аккуратно снял зацепившиеся золотистые волосинки и вручил их владельцу, затем так резко выдернул Огаста из рук Мардж, что сумочка, которую она прижимала локтем, упала. На пол вывалились пачка сигарет, зажигалка и пистолет, но Мардж успела наклониться и собрать свой скарб быстрее, чем дворецкий успел разглядеть оружие.

Мистер Честер привычно объявил:

Автомобиль подан. Вы намерены сопровождать леди, ваша милость?

Угу… — буркнул благовоспитанный мистер Горринг.

Как?!? — Огаст мертвой хваткой вцепился в рукав мистера Честера, ужас объял его с новой силой. — Уже ночь! Вы же сами нам запрещали! Говорили, солнце сядет… ни-ни за порог! Как я останусь — совсем один? Меня сразу удавят!

Здесь вы в полной безопасности, мистер Картрайт. Ваша спальня готова.

О нет…

Хватит истерик, Гасси, кто тебя убьет? — поморщилась Мардж. — Кому ты нужен? Не забудь промыть нос перед сном. Идем, Горринг! Пока, Гасси, — прежде чем окончательно увлечь Эдварда в ночную мглу, Мардж оглянулась на мистера Честера: — Мистер… э… неважно, подложите дополнительную грелку под ноги мистеру Картрайту.

Лучше разведите камин в моей спальне!

Сию минуту, мистер Картрайт.

Огаст снова остался в трофейном зале один. Сердце его колотилось где-то у самого горла, мрак и тишина смыкались на его макушкой, как вешние воды над утопленником. Только драгоценный металл в оружейных насечках умудрился сохранить последние искорки света. Огаст прокрался на цыпочках в противоположный угол зала, осторожно снял со стены старомодную охотничью двустволку, пошарил в патронташе, выставленном в открытой витрине среди прочих диковинок, с сухим щелчком переломил и зарядил ружье, хотя оружие не было его страстью, а стрелять ему приходилось всего пару раз в жизни, в клубном тире.

Прихватив ружье в спальню, мистер Картрайт обрел некоторую уверенность: устроил ствол рядом с собой в высоком кресле, укутался в плед и стал наблюдать за хаотическими танцами языков пламени, пока не скользнул в глубокий и узкий колодец сна…

…Душа бесконечно долго летела вниз, пока не достигла дна — замызганного, как полы в дрянной таверне, на досках которых скрючилось его бездыханное тело — тело поэта Кристофера Марло. Рыжеватые локоны разметались среди лужиц пролитого пива, засохших объедков и черепков посуды. Из глазницы торчала длинная стальная игла, она буквально протыкала голову убиенного насквозь!

Вокруг суетились и кричали люди в громоздких мрачных нарядах, пропитавшихся запахом пота, дождевой влагой и копотью. Окоченевший труп взгромоздили на носилки, прикрыли плащом и долго несли глухими переулками сквозь тьму, разогнать которую не под силу смоляным факелам. Носильщики громыхали по мостовым тяжелыми сапогами, наконец отыскали помеченную мелом дверь, бухнули в нее тяжелым медным кольцом и спросили доктора Рена.

С его позволения носильщики внесли тело и вывалили на мраморную столешницу посреди пустого, гулкого зала. Угрюмый человек в кожаном переднике до самых колен склонился над ним — лица было не разглядеть, — затем отвернулся и стал перебирать хищные хирургические инструменты; взял в руки огромный и плоский нож, похожий на орудие мясника, вернулся к трупу и одним махом отсек голову!

Она упала, покатилась по полу — только игла позвякивала о каменную кладку…

VIII

Май, И,1939 г., четверг 00–03 по Гринвичу

Огаст подскочил в кресле: тихий металлический

скрежет раздавался у самой двери спальни. Он схватил ружье и бросился на галерею. Впотьмах раздался то ли сдавленный крик, то ли всхлип, потом грохот — призрачно-прозрачное нечто летело вниз по лестнице. Огаст, не целясь, пальнул вслед: сперва из одного ствола, потом из другого. Галерею заволокло пороховым дымом, посыпалась штукатурка — внизу хлопнула дверь, кто-то тяжело упал на пол и чертыхнулся. Среди треска и скрежета захлопали двери, заспанные, бледные насельники особняка спешили показать темноте свои лица.

Что за черт происходит? — зевал бородатый мистер Сингх.

Какой придурок палит среди ночи? — негодовал капитан Пинтер.

Я угодил в крысоловку! — гоготал внизу возвратившийся мистер Горринг. — Почему заперли двери? Пришлось лезть в окно…

Среди разразившегося хаоса только мистер Честер сохранил обычную невозмутимость. Он вошел с горящей лампой, склонился над черным пятном на ковре, свободной рукой поднял за хвост ошметки крысы и объявил:

Мистер Картрайт застрелил крысу!

Поздравляю! — скривился капитан Пинтер. — Отличный выстрел!

Постепенно шум затих, особняк окончательно погрузился в сон.

Весь цвет местного общества собрался на чай у леди Делии Таффлет. Помимо самой вдовствующей графини и ее компаньонки присутствовали доктор Форестер и его коллега — врач-психиатр Рихтер, возглавлявший санаторий для страдающих нервными болезнями, местный канонник — джентльмен в круглых очках с таким же круглым брюшком; затем газетчик — мистер Гэлоп, брюзгливый тип с маленькими кроличьими глазками. Почетным гостем собрания удостоился быть судья, достопочтенный Паттерсон. Признаться, мистер Картрайт рассчитывал на нечто более уютное и душевное.

Впрочем, выбирать не приходилось.

Сотрудники секретной службы Его Величества всегда готовы к бою. Их работа продолжается двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю — так напутствовал их капитан Пинтер. Коммандера удалось убедить, что посиделки у вдовствующей графини — отличный случай разузнать, кто скрывается за именем «доктор Рен», и прикинуть, как сподручней использовать местного астролога на благо Британии и ее короля.

Сам же капитан Пинтер посвятил себя более неотложным делам, точнее — наблюдал за оценкой нанесенного поместью ущерба, которую джентльмен из страховой компании производил в обществе мистера Честера.

Подали чай, и общество, утомившееся от болтовни, музыки и смеха, наконец-то рассредоточилось вокруг стола, накрытого с большим вкусом — исключительно в белом цвете, поскольку графиня была вдовой и считала, что белый идеально подчеркивает глубокий траурный цвет ее платья. Пышные старомодные воланы из шелка приятно шелестели, когда она разливала чай, — жаль, что теперь забыт обычай шить платья особого фасона, специально для чая. Вот уже больше двадцати лет леди Делия носит траур в память о покойном супруге, к тому же руки кажутся моложе и свежее, когда в них белая чашка.

Мистер Горринг развлек общество рассказом о ночном происшествии:

Представляете, леди Делия, Огаст вчера пристрелил огромную крысу!

Лучше ему было приехать в охотничий сезон! — заметила пожилая дама.

Теперь легенды о подвигах короля Артура перепишут! — съязвила Мардж, а викарий с сомнением покачал головой:

Странно, откуда в Энн-Холле крысы? Говорят, новый дворецкий содержит поместье в образцовом порядке, какого не видели со времен королевы Виктории. Будущему владельцу можно только позавидовать…

Графиня сразу же оживилась и взглянула на судью:

Вот! Мистер Паттерсон, когда же назовут наследника?

Вопрос сложный… — достопочтенный Паттерсон отставил чашку. — Наследовать шестому графу должен был его сын. Но когда мальчику сравнялось четыре года, он вместе с матерью взошел на корабль и отбыл в Гонконг — покойный граф служил там в колониальной администрации. К великому огорчению, корабль затонул. Граф Колдингейм так и не смирился с потерей единственного ребенка: исчерпав официальные средства, он обращался в самые респектабельные сыскные агентства и назначил крупную награду за любые сведения о его сыне. До последнего вздоха он считал, что дитя выжило, и завещал сохранять имущество под опекой адвокатов ровно пятьдесят лет — на случай, если его отпрыск обнаружится. До этого счастливого момента дом переходил под опеку его племянника, известного как седьмой граф Колдингейм и последний официальный владелец Энн-Холла. После его смерти возможные наследники пытаются оспорить завещание шестого графа, рассчитывают признать его впавшим в старческое слабоумие на момент составления документа…

Как романтично! Живет где-то молодой человек и не подозревает, что он богат и знатен! — вздохнула мисс Львова. Ее волосы были взбиты в высокую прическу, она выглядела прелестной и грациозной, как девушки на рисунках Гиббсона.

Душечка, если допустить чудо, что не свойственно людям научного склада вроде меня, — объяснил судья, — искомый мальчик уже успел изрядно возмужать и даже состариться. Наследнику около пятидесяти, но в завещании граф Колдингейм отмерил ему жить до ста лет, и все это время сын может объявиться здесь и вступить в свои права!

Сто лет! Такое указание не в пользу психического здоровья составителя… — покачал головой психиатр.

Отчего же? — парировал доктор Форестер. — Современная медицина далеко шагнула, да! Страшно представить, как далеко: я как раз готовлю статью для «Вестника современной терапии» о показательном случае из моей практики… Впрочем, результаты вскрытия слишком неаппетитная тема для всех, кроме доктора Рихтера.

Я тоже ваша коллега!

Ага, графиня что-то упоминала про Красный Крест. Вы, миледи, сестра милосердия?

Я — доктор Уолторп, хирург! — поджала губы Мардж.

Надо же! — пенсне соскользнуло на кончик носа доктора Форестера, но было тут же возвращено на место. — Знаете, мэм, я застал времена, когда к хирургам еще не было принято обращаться «доктор», их называли просто «мистер». Хе-хе! Чтобы превратиться в «мистера», мало остричь волосы и влезть в штаны. Нужно еще кое-что!

Фарфоровые щечки благовоспитанной мисс Львовой зарделись, но смутить доктора Уолтроп было не так-то просто.

Значит, вы противник равенства и прогресса?

Да. Я предпочитаю, когда все идет своим чередом. От прогресса один вред. Взгляните хоть на младшего Горринга: парень до сих пор не лорд, и виноват тут медицинский прогресс, без которого его дядюшка давно бы сгнил в могиле!

Мардж состроила забавную гримасу:

Действительно, Горринг, если твой дядя проживет еще лет сто, а ты не получишь лордства, что ты будешь делать?

Будет избираться в палату общин, как мы все, — буркнул Огаст.

Гасси, ты тоже собрался избираться?

Да. Кому-то надо отстаивать в парламенте либеральные ценности!

Огаст, ты же типичный консерватор! Даже шнурки себе завязать не способен. Без прислуги превратишься в инвалида, — Мардж с сомнением смерила мистера Картрайта взглядом. — Какие либеральные ценности ты можешь защищать? Это смешно!

Смешно, если бы пролетарии вдруг стали защищать либерализм, — вклинился судья Паттерсон. — Демократия хороша исключительно для образованных и обеспеченных людей. Простецы нуждаются в водительстве, в четких приказах, возможность выбора смущает их ограниченные умы. Позвольте кухарке приготовить что-нибудь на свой вкус, и вы останетесь без обеда!

Да, поистине так! У меня как раз новая кухарка, и она дивно готовит шоколадный кекс! Анна, дорогая, распорядитесь подать кекс, заодно прихватите мое рукоделие! — леди Делия самодовольно улыбнулась и добавила: — Представьте себе, моя новая компаньонка — русская knyazhna. Бабушка мисс Львовой был фрейлиной при дворе их несчастной императрицы, которую расстреляли bolsheviky. Какие варвары! Я решила дать приют бедной русской девочке…

Но за двадцать лет многое изменилось, сейчас Soviety совсем другие! — горячо возразила Мардж. — Что вам пишут родственники из России, мисс Львова?

Мисс Львова успела возвратиться с милой корзинкой для рукоделия в руках.

Княгиня Львова никогда не рассказывала дочери о русских родственниках, а самой Анне не приходило в голову их разыскивать. Да и зачем? В Европе знакомых русских у них тоже нет. Свою далекую первую родину Анна помнит смутно. Московский особняк с белыми колонами и загородную usadbu с охотничьими угодьями, пожалованную предкам князя Львова, она видела только на фотоснимках. Зато хорошо помнит убегающие в бесконечность рельсы, заснеженные полустанки, жуткие черные паровозы, которые выскакивают из облаков пара и копоти и несутся прямо на тебя! Людская суета и толчея, узлы, тюки, и огромный клетчатый чемодан, на который усаживали маленькую Нюту, укутав в непомерно большую шубу, — ждать поезда. Настоящий дом у нее появился только в Шанхае, там Анна окончила школу при французской миссии — теперь французский язык для нее не родной, зато любимый!

Но китайский климат скверно сказывался на мамином здоровье, поэтому их маленькое семейство снова отправилось в дорогу и обосновалось в Париже. По праздникам они с мамой непременно ходили в русскую церковь, только новых знакомств среди эмигрантов так и не завели. Да и старых не поддерживали: маме столько пришлось пережить, ей слишком тягостны любые напоминания о России. Около года назад добрейшая леди Делия предложила мисс Львовой занять место компаньонки, девушка согласилась и вместе с мамой переехала в Девон. Здесь так чудесно!

Нежный голосок мисс Львовой звенел как птичья трель, хотя ее единственным слушателем был мистер Картрайт; в общей беседе за чайным столом солировал, разумеется, судья Паттерсон:

— Итак, мистер Горринг-младший рано или поздно, так или иначе попадет в парламент, как его дед — сэр Роджер Глэдстоун. Но в свои лучшие годы покойный сэр Роджер сидел совсем не в палате лордов, а на скамье в восьмиместной лодке и махал веслом не хуже прочих. Вопрос: кто был рулевым в его команде? — судья Паттерсон, выдержав профессиональную паузу, обвел слушателей взглядом.

Горринг-младший расхохотался: рулевым был присутствующий здесь достопочтенный Паттерсон! Дед сотни раз рассказывал Эдварду, как великолепная восьмерка неслась над водой — быстрей небесных ласточек, как вырвалась вперед на целый корпус. Мышцы у гребцов звенели, готовые разорваться, кровь стучала в ушах, зато полоса чистой воды между лодками становилась все шире — они увеличивали отрыв до самого финиша! Тогда джентльмены из Оксфорда на славу посрамили кембриджских снобов. Рекорд продержался пять лет…

Ну может, года три — никак не меньше. Победное весло и кубок до сих пор украшают кабинет достопочтенного судьи. Мистер Паттерсон всегда ставит на Оксфорд, а в день регаты надевает галстук цветов своего колледжа — и так уже пятьдесят лет! Регата — это не скачки в Эскоте, здесь не важна победа. Важно только одно: на чьей ты стороне — с начала и до самого конца.

Воспоминания пробудили в джентльменах спортивный азарт — сама собой составилась партия в бридж. Огаст же предпочел карточной игре общество мисс Львовой. Сначала он был уверен, что девушка круглая сирота, как и он сам, и слегка смутился, узнав, что ее мать, княгиня Львова, обретается где-то поблизости.

Но в остальном у них оказалось столько общего: оба находили политику слишком скучной, моду на загар — вульгарной, обожали романы Пруста и ненавидели пьесы Ибсена, а самое главное, они оба собирали всяческие жуткие истории.

Маленькие собачки все время вертелись у ног мисс Львовой, звонко лаяли и скакали, пытаясь ухватить девушку за подол. Они только с виду крохи: йоркшир- терьеры — настоящие охотники! Могут поднять хорька или даже лисицу! — расхвалила длинношерстных питомцев мисс Львова. Она чудесным образом ухитрялась не запутаться во множестве поводков.

Подходило время вечерней прогулки. Огаст подал юной княжне шаль и продолжил составлять ей компанию.

Они бродили среди пышных клумб, отяжелевшее за день солнце уже цеплялось краем за горизонт, а силуэт каменного мегалита был загорожен мощным разросшимся дубом. Покойный супруг леди Делии, известный в кругу почитателей археологии, утверждал, что именно на этом дубе вздернули убийцу Малютки Бетти. Знаком ли мистер Картрайт с мрачной историей, которая стоит за невинной детской песенкой о Малютке Бетти? Огаст кивнул.

Молодые люди решили взглянуть на исторический дуб поближе. Он взял колебавшуюся милую мисс за руку и обнадежил: пока светит солнце, даже в этих суровых местах опасаться нечего!

Они дружно зашагали по узкой песчаной тропке прямиком к закатному солнцу. Дерево становилось ближе, а собаки вели себя все более нервозно: жалобно скулили, прижимались к ногам княжны и пятились назад. Что могло напугать отважных маленьких охотников? Огаст должен был узнать — он выпустил руку Анны, двинулся прямиком к дереву, опустил глаза, чтобы не споткнуться о корневище, — и оцепенел! Движимая любопытством, мисс Львова шагнула за ним и тоже посмотрела вниз — и закатное небо расколол ее пронзительный вопль:

— Мертвая голова!!!

У самого ствола, среди прошлогодней листвы и перепрелых сучьев, покоилась голова крупного степного волка. Даже лишенная тела, она продолжала смотреть на мир яркими, как кусочки смальты, золотыми глазами. Она наблюдала, как Огаст успел подхватить обмякшее тело девушки, как на дорожке между домом и деревом суетятся люди, как две горничные в белых передниках снуют туда-сюда с нашатырем и успокоительными каплями, а лакей вышагивает с графином воды на подносе.

Газетчик умолял отыскать его фотоаппарат. Массивная фигура в темном вдовьем платье — графиня Таффлет — совала под нос компаньонке старомодный флакон с нюхательной солью, от всепобеждающего резкого запаха которой у Огаста невольно покатились слезы, Горринг подпирал приятеля плечом, не давая ему рухнуть на траву вместе с девушкой, одни требовали вызвать полицию, другие — врача. Затем в поле зрения появились мужская и женская головы: Мардж и доктор Рихтер склонились к самой волчьей морде, обнаружили, что глаза на ней сделаны из цветного стекла, а вся голова целиком успела побывать в руках таксидермиста. Коллеги-медики принялись азартно спорить и выяснять, как давно было изготовлено чучело.

Мир, отраженный в желтых стекляшках, покачнулся, погрузился в удушливую темноту и померк: волчью голову подняли, спрятали в узел из шали и унесли в дом. Коллеги-медики надеялись разрешить спор при помощи доктора Форестера: по общему мнению, он неплохо умел изготавливать чучела и гордился своим необычным хобби. Следом за врачами по песчаной дорожке бережно вели всхлипывающую мисс Львову — мистер Горринг и мистер Картрайт держали девушку под руки, причем бледный, с мокрым от слез лицом, Огаст мысленно молил Провидение послать ему успокоительных капель доктора Форестера.

Солидные стати графини Таффлет замыкали процессию, — она уже отрядила горничных и лакея разыскать доктора Форестера, поскольку здоровье компаньонки она могла доверить исключительно этому опытному специалисту и никому другому.

Словом, доктор оказался нужен всем и каждому!

Но мог явиться на призывы своих пациентов.

Он был мертв.

Через четверть часа лакей обнаружил тело доктора Форестера противоестественно скрючившимся под столом в кабинете вдовствующей графини.

Из его правой глазницы торчала сверкающая вязальная спица!

IX

Май, 11, 1939 г., четверг 18–20 по Гринвичу

Его честь судья Паттерсон самолично запер кабинет и опустил ключ в жилетный карман. Картину преступления необходимо сохранить нетронутой до приезда полиции, который откладывался на неопределенный срок. Местного констебля так и не удалось разыскать: полицейских в деревушке Мидл-Энн-Вилидж было всего трое и все они дружно укатили куда-то по срочному делу.

Судье Паттерсону пришлось взять ситуацию под контроль самому: пользуясь привилегиями служебного положения, он позвонил в полицейское управление ближайшего города и потребовал срочно выслать в коттедж графини Таффлет инспектора и усиленный полицейский наряд, а гостей графини просил задержаться в доме до их приезда.

Участники печального чаепития неприкаянно слонялись по гостиной.

Только верная профессиональному долгу доктор Уолтроп послала горничную за тазом с холодной водой, намочила салфетку и положила компресс на лоб мисс Львовой, вздрагивавшей от нервной икоты. Вторая мокрая тряпка шлепнулась на лоб Огаста. Ледяные капли попали на ресницы, пришлось прикрыть глаза — теперь все, за кем он наблюдал, превратились в размытые силуэты, похожие на персонажей театра теней.

Простите, графиня, вы, помнится, увлекаетесь рукоделием?

Полагаете, вязание меня утешит?

Нет! Я всего лишь прошу проверить, на месте ли ваши спицы, — объяснил судья.

Графиня Таффлет престала утирать слезы крошечным платочком и прямо-таки затряслась от возмущения:

Как можно? Мистер Паттерсон, от вас я не ожидала подобных инсинуаций! Позвольте напомнить, что я почетный председатель совета попечителей нашей поселковой клиники! Образцовой клиники доктора Форестера, причина смерти которого, заметьте, не установлена!

Думаете, его отравили мышьяком, а потом воткнули спицу в глаз для пущего эффекта? — пожала плечами Мардж. — Кто будет проводить коронерское расследование?

Никто, — отрезал судья. — Никто из присутствующих здесь.

Итак, мы все под подозрением! — скривился доктор Рихтер.

Решать не мне, а инспектору, — судья навис над чайным столом, подобно неприступному утесу, и обвел присутствующих тяжелым взглядом, как из года в год оглядывал притихшую публику в зале судебных заседаний. — Но поверьте моему опыту, леди и джентльмены, — я занимаю кресло судьи больше тридцати лет! — весь мой опыт свидетельствует, что убить человека куда сложнее, чем пишут в детективных романах. Для этого мало расчета, решимости или жгучей ненависти. Чтобы убить человека именно таким образом, нужен определенный навык, который имеется у медицинских работников. Нет нужды раскланиваться раньше времени, доктор Рихтер! Вы не единственный здесь медик — у вас есть коллеги среди прекрасных леди. Не только мисс Уолтроп, но и леди Делия, которая некогда была сестрой милосердия…

Графиня Таффлет молча подняла корзину для рукоделия, открыла и вывалила ее содержимое прямо к ногам судьи. Фрагмент вязаного полотна соскочил с толстых деревянных спиц, а разноцветные клубки разлетелись по ковру на радость собакам. Леди убрала мокрый платочек и приосанилась:

Мистер Паттерсон, простите, запамятовала, какое воинское звание вы носили, когда победоносные британские войска вошли в Преторию[26]. Лейтенанта, если не ошибаюсь? Военный тоже имеет навык убивать! Каноник это подтвердит как ветеран последней воинской кампании; а вы, мистер Гэлоп, кажется, фехтовальщик и сможете орудовать спицей как клинком, верно? Помнится, я разглядывала ваш кубок за победу в фехтовальном турнире. Еще здесь присутствует мистер Горринг-младший, просто крепкий парень, гораздый на всякие безалаберные шутки. Его выходки уже стоили здоровья однокашнику: юноша до сих пор заикается! Мне есть что сообщить инспектору, джентльмены, и никто не посмеет третировать меня в собственном доме! Запомните это! — графиня расправила складки платья и удалилась вместе с эскортом горничных, запретив беспокоить ее, пока не появится полиция.

Тишина сомкнулась за ее шелковым подолом, только ветер шуршал листвой под окном да собачонки повизгивали, сопел судья да тихонько икала в высоком кресле мисс Львова.

Для поддержания сил юной леди полезно будет выпить рюмочку хереса…

Выпить нам всем не повредит! — поддержал доктора Рихтера Горринг и поманил лакея. — Слышал доктора, приятель? Давай, живенько подай нам виски!

Нет! Я категорически запрещаю, — завопил судья, продолжая изображать непоколебимый утес. — Никакого алкоголя, раньше чем все подпишут показания! Вот чашка крепкого горячего чая была бы кстати. Подайте чай, мистер… э… Хотя нет. Погодите. Сперва скажите мне: кто из прислуги умеет вязать?

Мисс Львова отменно вяжет ирландское кружево, — ответил лакей.

Огаст даже приподнялся в кресле от возмущения: не следует называть компаньонку прислугой! Компаньонка — это оплачиваемый социальный статус. Но мисс Львова не заметила оплошности лакея и тихонько уточнила:

Ирландское кружево вяжут крючком.

Мисс Львова, а новая кухарка вяжет на спицах?

Простите, мистер Паттерсон, я не знаю…

Судья недовольно пробурчал, что докопается до правды, даже если ему придется самолично спуститься на кухню и вместо судейского молотка взяться за дуршлаги и поварешки.

Как насчет сигар, джентльмены? — предложил газетчик.

Лакей неуверенно кашлянул:

Ее милость просит гостей курить исключительно в кабинете! Прошу, джентльмены, проследуйте за мной!

Гостиная опустела — люди уступали место сумеркам. Мардж, вынув из сумочки портсигар, нервно постукивала по нему кончиком сигареты. Она хотела выйти следом за мужчнами, но задержалась у окна, залюбовавшись сельским пейзажем.

Кто теперь будет заботиться о пациентах доктора Форестера? — переживала она.

Доктор был столпом скромного местного сообщества, — вздохнул каноник. — В этом качестве его никто не заменит. Но пациентов у него почти не осталось: сельские жители отличаются отменным здоровьем, а самый тяжелый больной в лечебнице был нездешний, горожанин. Вчера он умер. Впрочем, большой беды не случится, если доктор Уолтроп навестит сельскую больницу в качестве акта благотворительности. Скверная история, — вдохнул священнослужитель и галантно открыл двери перед Маргарет. — Надо же было такому случиться в канун весенней ярмарки…

Нежные веки мисс Львовой чуть заметно подрагивали: похоже, девушка задремала. Огаст осторожно поправил съехавшую на подлокотник шаль — можно было бы сказать, что они остались наедине с милой девушкой, если бы не доктор Рихтер. Психиатр сидел на диване с видом совершенно потерянным и механически отхлебывал из плоской фляжки. Лишь раз он поднял глаза на молодого человека и горько улыбнулся:

Столпы общества! Чтобы попасть в категорию местных ноблей, надо провести в чертовой дыре лет триста, обзавестись титулом, родовым замком и парой- тройкой ручных призраков.

Огаст присел рядом с ним — он прекрасно понимал, о чем толкует медик: он тоже частенько чувствовал себя «хромой уткой» в аристократических компаниях, из-за того что не мог опереться на мощное генеалогическое древо, хуже того — не знал, кто его настоящие родители.

Нет, доктор Рихтер не претендует на сельскую практику почившего коллеги Форестера. Он никогда не оспаривал исключительное право последнего промывать разбитые коленки, вскрывать чирьи и выдирать гнилые зубы у местных аборигенов под вывеской благотворительности — проще говоря, з-а-б-е-с-п-л- а-т-н-о. Потому что господин Рихтер прибыл в Британию с единственной целью — заработать. Хотя по большому счету принимать заманчивое предложение ему не следовало, надо было подыскать себе скромное место в Германии: канцлеры приходят и уходят, а наука остается! Или хотя бы на континенте — в обнищавшем провинциальном университете вольного Данцига или в захудалой клинике Швеции. Скучное, бесперспективное дело, зато безопасное!

— Уезжайте! Уезжайте отсюда, пока еще можете… — заклинал доктор Рихтер. — Чужакам здесь не место. Даже прислуга значит для здешних старожилов больше, чем чужак. Вам никогда не откроют правду о том, что происходит за толстыми стенами родовых гнезд и аккуратными шторками сельских домиков. Если хоть краешек их темной сути выплывет наружу, никто не будет доискиваться до настоящих причин: рука руку моет. Концы спрячут в зыбучий песок, а еще скорее — за спину чужака.

Он живет в этих местах достаточно долго, чтобы понять: затевается что-то недоброе! Он был весьма удивлен, когда леди Делия пригласила его на чай в обществе здешних ноблей, и, конечно, не должен был принимать приглашение; между их оздоровительным заведением и местной общиной уже долгие годы идет тайная война из-за спорных земель. Санаторий — заведение частное, врачи в нем — обыкновенные наемные работники, и, даже если бы они признавали справедливость притязаний, все равно не смогут самочинно размежевать земельные наделы по-новому. Но разве местным упырям втолкуешь такие элементарные вещи?

Когда сгорел сарай вдовствующей графини, виноватым сделали его предшественника, врача санатория. Обвинили в пренебрежении профессиональными обязанностями, в результате чего якобы опасный больной вырвался на свободу и совершил поджог. Так будет и на этот раз. В убийстве обвинят его — чужака, вдобавок иностранца, и ему очень повезет, если полиция переключится на пациентов! Проблема только в том, что в санатории нет больных, представляющих социальную опасность. Ведь он возглавляет не психиатрическую больницу, а всего лишь место, где сравнительно здоровые люди могут восстановить психическое равновесие или пережить последствия душевной травмы…

Доктор Рихтер обреченно вздохнул, хлебнул из фляжки, протянул ее своему прилежному слушателю и сделал приглашающий жест.

Огаст, преодолевая брезгливость, глотнул — мягкое обволакивающее тепло волной прокатилось по телу. Он честно признался, что разделяет тревоги доктора; откровенно говоря, он и сам успел возненавидеть здешние места! С того дня, как он сюда приехал, точнее, с той ночи, которую он впервые провел в Энн- Холле, его мучают кошмары! В недавних снах он уже видел всю ту жуть, что случилась сегодня: зыбучие пески, ров у стены замка, и утопленников, и удавленников, и голову, насаженную на спицу; ее отрубают мечом или огромным ножом, она падет на пол, со звоном катится по мостовой в сиреневую даль…

Лицо психиатра мгновенно изменилось. Так меняется охотничий пес, заслышав рожок псаря. Доктор Рихтер привстал и стал рассматривать профиль Огаста:

У вас интересный череп, молодой человек… — он легко коснулся пальцами затылка Гасси. — В вашей семье есть духовидцы?

Кто?!

Медиумы, хотя не обязательно, — уточнил медик. — Понимаете, психика очень тонко организованная штука, но изначально зависит от физиологии. Таково мое мнение как ученого-материалиста. Существуют некоторые качества, которые даны человеку от рождения, которым нельзя научить, чтобы там ни говорили мои коллеги, склонные к пустым философствованиям. Как врожденные качества будут развиваться и к чему приведут, зависит от множества случайных факторов, это скорее сфера социальной биологии. Ну что, припоминаете среди родни людей с выраженными необычными способностями — например, фотографической памятью или необыкновенно высокой скоростью чтения? Возможно, с экстравагантными привычками или фобиями? Хотя бы со склонностью к мигреням?

Можно было ответить доктору, что он сам хоть и не имеет привычки писать исключительно зелеными чернилами, как легендарный Мистер Си адмирал Камминг[27], но всегда спит на шелковых простынях, поскольку до обмороков пугается пауков, — считается, что пауки не могут ползать по шелку. Еще он ужасно боится всяких инфекцией, заматывается шелковым шарфом почти до бровей, если приходится навещать знакомых, подхвативших инфлюэнцу, и моет руки по сто раз на дню; с тех пор, как узнал, что микробы чумы и моровой язвы могут веками жить между пергаментных страниц, читает старинные книги исключительно в перчатках! Точнее сказать, листает — ему достаточно только просмотреть книгу, чтобы воспроизвести потом содержание любой страницы с точностью до запятой.

Но речь шла не о нем, а о его родственниках, и Огаст с грустью ответил:

Не знаю, доктор. Я вырос в приемной семье.

Сочувствую. Могу посоветовать самое лучшее, самое надежное лекарство… — эскулап вручил ему свою фляжку, но, не закончив фразу, бросился к окну: там темнота расслоилась, перерезанная лучами фар, надсадно завизжал клаксон, и к дому подкатило сразу несколько автомобилей.

Похоже, прибыл инспектор, — доктор Рихтер принялся разминать длинные паучьи пальцы, суставы сухо пощелкивали. — Пойду, иначе наговорят про меня Бог весть что…

Шум разбудил мисс Львову, она поднялась с кресла, зябко кутаясь в шаль, поправила выбившийся из прически локон и растерянно улыбнулась.

Я, кажется, уснула… Извините, мне очень неловко.

Ну какие могут быть извинения, мисс Львова, вам просто повезло! Я сегодня точно глаз не сомкну всю ночь, — Огаст уже захлебывался в дурных предчувствиях. — Если вообще смогу когда-нибудь уснуть!

Знаете, я могу вам помочь, то есть не я, конечно. Знаете, графиня скверно спит когда меняется погода, ее тоже мучают кошмары. Доктор Форестер выписал ей успокоительное. Очень эффективное средство. Давайте, мистер Картрайт, я налью вам несколько капель, прямо сюда, во фляжку? — щеки Анны покраснели, и она поспешно добавила: — Уверяю, леди Делия сама обязательно предложила бы! Она всегда предлагает мне взять немного для мамы, а нескольких капель вообще не заметит. У нее доброе сердце — просто ей сейчас не до нас… До нас вообще никому нет дела — идемте, идемте скорее…

Снизу доносилось хлопанье дверей, шум и голоса.

Княжна Анна грациозно склонила голову — проверила, нет ли кого поблизости, и нежной ладошкой коснулась его запястья, Огаст не нашел сил воспротивиться. Девушка увлекла его за собой, быстро цокая каблучками.

Они поднялись на второй этаж, юркнули в крошечную комнатушку, располагавшуюся в самом конце сумрачного коридора. В нос ударил запах старомодной фиалковой воды, мисс Львова прикрыла дверь и щелкнула выключателем. Тусклая лампочка осветила громоздкий комод, из тех, в которых держали приданое девицы во времена благословенной королевы Виктории; совсем древний и громадный, как кладбищенский склеп, сундук, на котором были вперемешку уложены пыльные обувные и шляпные коробки.

По всей вероятности, комнатушку отгородили от будуара тонкой стенкой, чтобы использовать как гардеробную или кладовку. Отсюда было прекрасно слышно, что происходит в соседней комнате. Графиня кого- то отчитывала в полный рокочущий голос: за то, что не послушался ее, опять наплевал на ее предостережение! Она ведь не шутит — здесь постоянно происходит одно и то же! Ничего не меняется: так было и пять лет назад, потом — три года. То же самое случилось в прошлом году…

Судя по голосу, собеседником леди Делии был мужчина: то ли он находился слишком далеко от перегородки, то ли говорил слишком тихо — слов было не разобрать, — но джентльмену удалось здорово разозлить хозяйку дома. Леди стала кричать: что значит по-другому? Все было именно так! Нет, оползень ничего не изменит! Трупов тогда не нашли, и сейчас никто ничего не найдет, их никогда не находят! Зыбучие пески берут свое, он должен ей поверить: она знает, она видит, она медиум…

Мисс Львова взяла с комода связку ключей, открыла притулившийся в углу двухдверный шкаф — между стопок скатертей и постельного белья пряталась большая аптечная бутыль из темного стекла. По пожелтевшей этикетке расползлись чернильные буквы: «Laudanum»[28]. Девушка аккуратно вынула пробку и подняла глаза на Огаста — графиня не следит, сколько лекарства осталось: сама Анна, реже — горничная наливают ей чудодейственное средство в специальный мерный флакончик и относят в спальню. Горлышко бутылки чуть слышно звякнуло о край фляжки, как раз в этот момент леди Делия начала орать так, что шляпные коробки вибрировали и грозили посыпаться на пол: свершатся три жертвы. Одного заколют! Другого — удавят! Третьего — утопят!

От такого пророчества в глазах у Огаста потемнело: перед внутренним взором потянулись вереницы скелетов, закружились в немыслимой пляске, как на средневековых фресках. Рука его разжалась, и фляжка с грохотом упала на пол.

Что за шум? — паркет скрипнул под ногами корпулентной дамы.

Мисс Львова подхватила перепуганного Огаста под руку и скоренько втолкнула в небольшую дверцу; он едва не рухнул вниз: сразу за дверцей начиналась крутая лестница, которая, по всей вероятности, вела в жилые помещения прислуги.

Что там такое? — рокотала графиня.

Коробки не выдержали напора и, судя по звуку, попадали одна за другой. Огаст затаил дыхание.

Крыса пробежала! — ответила находчивая княжна.

Я спрашиваю, что за шум внизу?

Сию минуту, узнаю.

Поторопитесь!

Девушка скользнула в едва приоткрытую дверцу, сунула Огасту фляжку, вместе они скатились вниз так быстро, что Гасси буквально налетел на кухарку, которая стояла, перегораживая массивными плечами узенький коридорчик. Миссис Диксис уже достаточно освоилась на новом месте, чтобы учинить скандал.

Ага, вас-то мне и надо! Вы же вроде юриста, мистер Картрайт? — Огаст кивнул. — Скажите, сэр, дозволено ли полицейским вламываться в жилое помещение без ордера на обыск?

Уголовное право никогда не было специализацией Огаста — он изучал историю права, — потому он лишь неопределенно помотал головой.

Слыхали, инспектор, мой адвокат сказал: нельзя! — миссис Диксис победоносно хлопнула дверью перед самым носом у долговязого мужчины в понуром серо-мокром макинтоше. Теперь они все вместе толпились посреди небольшого помещения, в которое выходили двери комнат прислуги. — Слыханное ли дело! Ни в одном детективном романе такого нету, чтобы прислугу обвиняли в убийстве.

Здесь совершено реальное убийство, миссис Диксис. Мне необходимо знать: на месте ли ваши спицы, — вяло сопротивлялся «макинтош». Он выглядел издерганным и усталым настолько, что судья Паттерсон поспешил ему на помощь, сказав с нажимом:

Да, мэм, речь идет не о романе, это — настоящая жизнь!

Ах, настоящая жизнь? — всплеснула руками лучшая кухарка Девоншира. — Так я, ваша честь, много чего знаю про настоящую жизнь! Покойный доктор всегда звал меня на коронерские слушания. Да, так и говорил: приходите непременно! В первый ряд усаживал. А вы, сэр, меня хоть раз пригласили на суд присяжных? Мистер Картрайт, скажите, можно ли требовать отвода судьи как заинтересованного лица?

Да. Если есть достаточные основания… — Огаст виновато взглянул на судью.

Поняла. Как вам такое: мистер Паттерсон сватался к леди Делии и наш доктор Форестер, пока был живой, тоже ухаживал за ее милостью…

Инспектор вытащил из внутреннего кармана блокнот и заточенный карандаш, но судья мягко придержал его руку:

Действительно, я имел честь просить руки леди Делии! Если не ошибаюсь, в 1902 году… Много раньше, чем она стала супругой сэра Оливера Таффлета. Доктор Форестер тоже не скрывал своих намерений — он делал графине предложение вскоре после кончины его светлости графа Таффлета, это было в одна тысяч девятьсот восемнадцатом!

Так любовь не карманная кража, у нее нету срока давности, — бойко парировала миссис Дик- сис. — Леди хотя в годах, зато состоятельная, ни детишек у нее, ни близкой родни. Мало ли что между вами опять закрутилось…

Миссис Диксис, спица ваша! Верно? — словно из небытия в переполненном помещении возник мистер Честер.

Дьявол, а не человек! — ахнула миссис Диксис. — Вы-то здесь откуда взялись?

Хотел убедиться, что джентльмены благополучны. Заодно показал инспектору дорогу от Энн- Холла к графскому коттеджу, — ответил мистер Честер так, словно речь шла о самом обыденном деле, и добавил, повернувшись к полисмену: — Уверяю, инспектор, миссис Диксис — добронравная женщина, и никогда не будет вступать в дискуссию, если дело не касается ее лично!

Он строго оглядел помещение: наверняка отметил и пыль на плафоне, и недостаточно накрахмаленный передник горничной, и перепачканные дверные ручки — и наконец остановил взгляд на несвежих перчатках лакея; тут же без малейшего колебания отдал ему распоряжение:

Проводите инспектора в угольный подвал!

Инспектор Ньюпорт обследовал разворошенную кучу угля, без труда обнаружил лаз в подземелье — после такого открытия восстановить картину преступления было для сыщика делом техники. Он вооружил лопатами и фонарями обоих сопровождавших его констеблей и откомандировал их в зияющее жерло подземелья, а сам двинулся по предполагаемому маршруту преступника; любопытствующие последовали за ним.

Итак, — вещал инспектор, — предполагаемый преступник действовал по тщательно продуманному плану. Сначала он подбросил чучело волчьей головы под дерево, и сделал это в преддверии ежевечернего выгула собак. Затем проник в дом через угольный подвал. Пробраться в кухню незамеченным он не мог: там суетились кухарка с судомойкой. Тогда некто направился в жилые помещения для прислуги — днем в них никого нет, а двери открыты, — позаимствовал у миссис Диксис острую и прочную стальную спицу, о чем свидетельствуют следы угольной пыли на ручке двери в ее комнату. Двинулся по лестнице наверх, дождался всеобщей суматохи, когда обнаружилась волчья голова, вломился в кабинет и нанес смертельный укол в глаз доктору Форестеру, — инспектор эффектным жестом указал на скрюченное под столом тело.

— Нельзя считать укол смертельным, пока не произведено вскрытие, — заметил доктор Рихтер.

Но инспектор проигнорировал ремарку и продолжил осмотр. Как вообще человек в здравом уме и твердой памяти позволит ткнуть себе в глаз спицей?

Он опустился на корточки, оглядел завернувшийся угол ковра, царапины и следы на полу, сделал знак полисмену, производившему фотосъемку, — кабинет наполнили слепящие вспышки. Похоже, тело несчастного доктора пытались вытолкать в окно, но что-то напугало преступника, он отказался от затеи, запихнул тело под стол и ретировался в одиночку.

Инспектор проверил оконную задвижку — открыто!

Бегло осмотрел подоконник — частично пыль стерта, — поднял раму и, следуя логике преступника, свесился вниз. Возвратив себе исходное положение, инспектор констатировал, что дотянуться до пожарной лестницы из окна вполне возможно, а главное, окно выходит на старое кладбище, то есть в сторону, противоположную саду, куда сбежались к чучелу волчьей головы хозяйка дома и ее гости. Тут же распорядился исследовать лестницу на предмет волокон одежды или отпечатков пальцев — хотя последнее сомнительно. Краска расслоилась и осыпалась, перекладины покрыты ржавчиной. Беда, что убит именно доктор Форестер, сокрушался инспектор, прекрасный коронер: кто способен заставить безжизненное тело заговорить на вскрытии и выступить в суде лучше самого покойного?

Полицейский сержант встал в дверях кабинета, перекрыв доступ всем желающим понаблюдать за дедуктивными построениями инспектора. Они были вынуждены толкаться и вытягивать шеи, пока не пришлось пропустить двух дюжих «бобби» с носилками. Те извлекли тело доктора из последнего приюта, накрыли простыней и унесли, грохоча тяжелыми форменными сапогами.

Наконец дело дошло до свидетельских показаний — инспектор обвел замешкавшихся у двери леди и джентльменов хищным взглядом, но попросил пригласить в кабинет вдовствующую графиню Таффлет и уточнил, все ли предметы на месте.

Леди Делия задумалась. Она поднесла к носу флакончик с ароматической солью, кожа на переносице собралась мелкими морщинками, задрожала неуместно и смешно. Графиня нечасто заглядывала в кабинет мужа и при его жизни. Во времена ее замужества Британия была оплотом благопристойности, даже спальни у супругов были раздельные, не то что кабинеты. Да, кабинет графини — в противоположной части галереи, инспектор может его осмотреть и использовать помещение по своему усмотрению.

Что находилось в кабинете покойного графа, один Бог ведает! Ей теперь уже не вспомнить, что здесь было и когда пропало… Она всхлипнула, покачнулась, но мистер Честер подхватил леди под локоть и усадил в большое кресло — как и подобает вышколенной домашней прислуге, он всегда оказывался рядом, если в том возникала нужда, — принял из рук горничной свежий платочек для леди, спросил девушку, кто убирал в кабинете.

Я, сэр. Только пыль смахивала, ничего никогда не брала и даже не двигала!

Что стояло здесь? — мистер Честер указал на довольно-таки запыленную поверхность высокой этажерки, в центре которой красовался круг без единой пылинки.

Череп, сэр. Блестящий белый череп.

X

Май, И, 1939 г., четверг 23–00 по Гринвичу

Даже такой безупречный дворецкий, как мистер Честер, далеко не всесилен. Прошло еще не сколько бесконечных, томительных часов, в течение которых злополучные гости графини в устной и письменной форме излагали инспектору, где они находились, сколько чашек чая выпили, с кем беседовали, куда направлялись и кого встречали по пути, не утаив даже интимных подробностей вроде посещения туалетной комнаты!

Только глубокой ночью джентльмены добрались до Энн-Холла, выяснив по дороге, что полицейский инспектор нанес в особняк визит с целью изъять капитана Пинтера для опознания тела. Мистер Горринг удивился: если речь об упокоившемся неизвестном пациенте доктора Форстера, так он лично получил фотографии доктора археологии от коллег по Службе внешней разведки и отдал в руки сержанту, неужели полицейские не смогли сами управиться, без капитана?

Увы, злополучный больной был далеко не единственным неопознанным трупом, свалившимся на усталые плечи полицейского инспектора. Пока джентльмены коротали время за чаепитием, обнаружилось еще одно тело — рыбаки выловили его днем поблизости от морского берега, там, где прилив осторожно касается зыбучих песков.

Тело еще не успело распухнуть от воды, но голова у бедолаги полностью отсутствовала — ее отделили с большим искусством, судя по всему — профессионально. Сержант вызвал из города инспектора, тот, в свою очередь, отправил полисменов по окрестным домам — узнать, не пропадал ли кто из жителей в последнее время, а в Энн-холл счел возможным заглянуть лично, поскольку знал, что из особняка подавали объявление о розыске одного из гостей.

Мистер Картрайт заерзал на заднем сиденье автомобиля, ведь он уже слышал все это, он знал, что кто-то останется без головы! Сегодня ему точно не суждено уснуть. Если он закроет глаза, кошмары проглотят его, как зыбучие пески, высосут его душу, а тело вышвырнут в море! Он больше никогда не проснется. В отчаянии Огаст вытащил из-за борта пиджака плоскую фляжку с лекарством доктора Рихтера — живительного эликсира в ней оказалось на пару глоточков. Вся его жизнь — сплошное разочарование.

Но мистер Честер принял фляжку из его рук, поднес горлышко к носу — его тонкие ноздри вздрогнули, уловив запах, — и нашел слова утешения для молодого джентльмена: если высококвалифицированный врач прописал ему пить виски — судя по остаточным флюидам, во фляжке находился именно этот благородный напиток, — мистеру Картрайту нет нужды прерывать лечение.

Напиток подали в курительную, но без аккомпанемента в виде воды и льда. Дворецкий не счел возможным нарушить врачебное предписание: в медицинских целях алкоголь следует употреблять неразбавленным. Джентльмены приступили к лечению.

Ночь закончилась как обрыв — Огаст не смог уверенно сказать, спал он или нет. Отяжелевшая, источенная болью голова не хотела отрываться от высокой спинки кожаного кресла. Для кошмара за окнами было уже слишком светло, а для рабочего дня — еще слишком рано, и несмотря на это его расталкивал не кто иной, как капитан Пинтер! Морской волк стоял прямо перед ним в халате, лицо капитана было измятым, как картинка-пазл, которую сложили, перепутав фрагменты.

Черт! От маленького лорда никакого толку, — капитан кивнул в сторону сладко посапывавшего Эдварда, — и вы тоже ухитрились напиться, мистер Картрайт?

Я? Я — нет… — Огаст обеими руками сжимал свою злополучную голову, горячо сожалея, что ее нельзя настроить так, чтобы она улавливала человеческую речь, как радиоприемник — звуковые волны.

Мистер Картрайт боролся с последствиями нервного потрясения согласно предписаниям своего лечащего врача! — вступился за молодого человека мистер Честер. Даже в такой неурочно ранний час дворецкий был безупречно одет, выбрит и расчесан волосок к волоску; вошел в сопровождении лакея и со всем вниманием надзирал, как Лесли убирает на поднос опустевшие графины и заменяет использованные стаканы чистыми.

Капитан взял полупустую бутылку, с сомнением взглянул на дворецкого, сам налил в стакан, отпил глоток, потом опрокинул в себя остальное, удовлетворенно хмыкнул:

Кто, говорите, его лечит?

Доктор Рихтер.

Оказывается, в здешней глухомани тоже встречаются приличные врачи! Что, если пригласить его к обеду, мистер Честер?

Как пожелаете, сэр.

И еще… — он долил в стакан, помассировал ладонью область сердца и взглянул на мистера Честера почти просительно: — У меня после вчерашнего опознания до сих пор мозг плавает в тюленьем жиру. Если возможно… Переговорите с прислугой мистера Сингха. Барабанит ко мне в дверь, бормочет невнятицу — один их индийский бог Рама знает, что у них за язык такой! Чертова Сингха тоже носит неизвестно где! Здесь же ни ресторанов нет, ни борделей — где можно болтаться целую ночь?

— Прислуга мистера Сингха не состоит в моем подчинении, но я сделаю, что смогу, — заверил коммандера дворецкий.

Утренний кофе выдался унылым — за окном накрапывал запоздало холодный дождь, джентльмены хмурились, сдерживая зевоту, общий разговор никак не вязался. Ждали полицейского инспектора — полисмены обшаривали окрестные пустоши, заброшенные строения и прибрежную полосу в поисках мистера Сингха и одного из его слуг: оба пропали. Ухитрились выскользнуть в ночь неприметно для прислуги и растаяли в темноте! Оставшийся слуга то ли скверно владел английским, то ли попросту не желал ничего сообщать о цели экспедиции своих соотечественников, но вел себя крайне нервозно: сперва торопил с розысками «раджи», а потом стал умолять отвезти его к обезглавленному телу. Наконец мистер Честер послал за полицией.

Но инспектора опередила леди Маргарет!

«Доктор Уолтроп» деловито сообщила, что взял на себя хлопоты о пациентах покойного доктора Форестера: нельзя оставлять добрую четверть графства без медицинской помощи. В Энн-Холл она заглянула вовсе не за тем, чтобы слушать нытье Гасси или шуточки Горринга, — ей нужно оценить состояние здешнего больного.

Напрасно капитан Пинтер пытался выдать себя за здорового: доктор Уолтроп сразу же диагностировала у него гипертонию, сердечную недостаточность, повлекшую застой крови и отеки конечностей. Жестко отчитала за выпивку, приказала лакею подать коммандеру к завтраку чай с молоком вместо кофе. Но кофейную чашку оставить для нее — и присела к столу, не дожидаясь приглашения.

Теперь атмосферу за столом оживляла только трескотня мистера Мак-Грегора — представителя страховой компании, прибывшего вчера. Этот джентльмен числил себя археологом-любителем и ничуть не скрывал, что сам напросился на поездку в Девон. Вдумчивого ученого здесь ждет не меньше открытий, чем в Африке или Амазонии, уверял он. Если бы не косность местного населения, не желающего уступить археологическому обществу участок земли с мегалитическим сооружением, курган под каменными глыбами давным-давно бы вскрыли и выяснили, какие ритуалы совершались друидами еще до римского завоевания! Вполне возможно, здесь тоже обнаружат следы человеческих жертв — даже Юлий Цезарь указывает на жестокость культов местного населения…

Но все равно он счастлив побывать в Энн-Холле, под кровом которого собрана одна из самых полных коллекций ритуальных предметов.

Доктор Уолтроп, как ученый и прогрессивно мыслящий человек, обязательно должна взглянуть на эти редкости — он со старомодной галантностью предложил леди Маргарет руку и увлек за собой к свету науки. Остальные джентльмены вынужденно последовали за ними, впрочем, с куда меньшим энтузиазмом.

В кабинете мистер Мак-Грегор принялся кружить вокруг шкафа, указывая на полки и втолковывая, как экскурсовод школьникам-провинциалам: вот череп с Андаманских островов, украшен ракушками и камешками, с ним соседствует раритет из Бразилии — в глазницы вмонтированы зубы тапира, тотемного животного тамошних аборигенов. Возможно, леди права, и черепу не больше пятидесяти лет; в любом случае он ценен как этнографический артефакт, задействованный в погребальном обряде.

Перед ними большая редкость — подлинный «тсантсу»[29]! — ликовал археолог-энтузиаст, указывая на жутковатую, размером с мужской кулак, голову: из пучка потускневших волос скалилось обтянутое коричневой кожей лицо. Некоторые примитивные народы в верховьях Амазонки сохранили искусство уменьшать жертвенные головы до таких размеров.

Как они добиваются таких результатов?

Разумеется, магически: коптят над дымом и читают заклинания…

Тысячелетиями исконные обители южноамериканского континента используют такую практику. Они верят, что помимо физического мира, где тела живых пребывают здесь и сейчас, существуют иные миры, куда духовная сущность человека переносится на время сна или священного транса. То, что происходит в иных мирах, так же реально и осязаемо, как земное бытие. Все миры сосуществуют одновременно, как бы параллельно, их пронизывает тончайшая паутина взаимосвязей. Изменив что-то в одном мире, жрец неотвратимо меняет что-то и во всех прочих мирах! — мистер Мак-Грегор торжественно сложил руки на груди. Судя по речи, пересыпанной научными терминами и сложносоставными предложениям, он принадлежал к выходцам из Окзбриджа[30], обожал ораторствовать и не собирался умолкать.

Да-да, жрецы ввергали себя в священный транс, перемещались из границ тела в иные миры и получали способность оттуда управлять земной жизнью: вызывали всяческие бытовые происшествия, меняли людские судьбы и даже повелевали стихиями!

Если жрец уходил из земной жизни, его голову подвергали ритуальной обработке и в дальнейшем использовали как оракул для продолжения контакта с иной реальностью. Во время обряда особенно важно сохранить волосы, они усиливают возможности оракула: волосы на подобных фетишах — древний прототип современной радиоантенны…

В ушах у Огаста зашумело — так трещит в наушниках, когда настраивают радиоприемник. Он почувствовал запах гари, — возможно, по соседству жгут прошлогоднюю сухую траву? — перед глазами поплыла завеса черного дыма. Голова его закружилась, он прислониться к стене в естественной нише между двумя книжными шкафами, как будто бы знания, овеществленные в печатных строках, могли защитить его от древних суеверий; а мистер Мак-Грегор продолжал просвещать своих слушателей:

…Напрасно мисс Уолтроп иронизирует — как человек здравомыслящий, мистер Мак-Грегор не собирается проверять силу оракула экспериментальным путем и вызывать вулканическое извержение на острове Пасхи, — рассмеялся ученый-энтузиаст. Форма черепа с нижней полки кажется доктору неестественной? Что ж, у нее наметанный глаз. Именно такие артефакты породили легенды о жрецах Египта, Мезоамерики[31][32] и Тибета, якобы умевших изменять форму головы хирургическим путем, чтобы получить особое духовное зрение и способность странствовать по тонким мирам.

Если бы обнаружились материальные свидетельства таких операций, случилась бы этнографическая сенсация. Еще до войны, в его студенческие годы, болтали о русском ученом, обнаружившем такой череп на Памире. Но находка так и не была представлена международному сообществу, нет даже ее фотоснимков — только рисунки, сделанные по памяти уцелевшим участником экспедиции. Словом, это очередной апокриф.

На самом деле обычные человеческие черепа очищают и подвергают скульптурной реконструкции — достраивают посредством особой клейкой массы, просушивают на огне и расписывают минеральными красками.

Как можно быть настолько ограниченным, чтобы не понимать: электрический свет губителен для подобных артефактов! — мистер Мак-Грегор повернулся к капитану Пинтеру и в порыве негодования сжал пальцы.

Кулак выглядел очень впечатляюще, запальчивый ирландец вполне мог вызвать коммандера на боксерский поединок: оба джентльмена находились в одинаковой весовой категории и были приблизительно одного возраста. Хотя на решительном лице археолога-любителя не было таких глубоких морщин, кожу покрывал здоровый загар, а не болезненная сосудистая сеточка. Выглядеть свежо и молодо — общее свойство увлеченных людей, но серый в мелкую зеленую крапинку галстук-бабочка, слишком пышный для утреннего часа, и часы с цепочкой в жилетном кармане выдавали в нем человека из безнадежно вчерашнего поколения, живущего памятью о прошедшей войне. По счастью, в кабинете присутствовал беспристрастный арбитр — мистер Честер, который никогда не допустит вульгарного кулачного поединка в стенах особняка, вверенного его заботам.

Недавний отпуск мистер Мак-Грегор провел в Новой Гвинее и лично наблюдал, как папуасы изготовляют эдакое папье-маше из измельченной мякоти хлебного дерева и волокна лиан, пропитывают массу сладким кокосовым молоком, чтобы сделать клейкой. Они облепливают ею черепа и задорого продают свои поделки доверчивым туристам. Выглядят изделия экзотично, но, выполненные без соблюдения древних ритуалов, полностью лишены магических свойств!

…Тошнота неумолимо подступила к горлу Огаста, он чувствовал отвратительный запах, исходивший от огромного закопченного котла, рядом мерзкие старухи с черными выступающими зубами толкли в каменных ступах сухие куски лиан и древесную кору, их стеклянные бусы и иссохшие груди вздрагивали в такт ударам, на бедрах топорщились юбки из грошовой мануфактуры. Языки пламени взлетали над костром, выхватывая из темноты тощие тела воинов, покрытые ритуальными шрамами и полосками яркой краски, а монотонное песнопение туманило разум — глаза Огаста закрылись…

В круг огня прыгнул колдун, прикрытый жуткой зубастой личиной, принялся помешивать варево сучковатой палкой. Вдруг он отпрянул от котла и издал пронзительный звериный вопль, полный разочарования и боли: «Подделка!..» — у мистера Картрайта зазвенело в ушах, свет и запахи исчезли, он медленно съехал по стене и вытянулся на полу…

С его горла сняли невидимую удавку — он снова смог вдохнуть полной грудью, почувствовал запахи нашатыря и камфары. Он увидел Мардж — доктор заглядывала ему в глаз, оттянув веко, на руке, ниже закатанного рукава, саднили места уколов.

Гасси, старина! Хватит развлекаться, ты всех нас здорово напугал! — хмыкнул Горринг, взял из рук лакея большую подушку и запихал Огасту под спину. Теперь молодой дипломат почти сидел на кровати. — Старушке Мардж пришлось влить в тебя полгаллона всяких микстур, чтобы привести в чувство!

Я… видел кошмар… — Огаст облизнул пересохшие губы, осторожно ощупал шею и пробормотал: — Голова… я опять видел голову…

Экономка миссис Крэйг, успевшая приступить к обязанностям кухарки в Энн-холле, внесла поднос с чашкой горячего шоколада и стаканом воды, а дворецкий подоткнул Огасту плед:

Чужую голову, верно, мистер Картрайт?

Молодой человек вяло кивнул, стал мелкими глотками пить воду, потом экономка, покормив его из ложки шоколадом, стерла салфеткой капельку с подбородка. — Раз ваша голова все еще при вас, значит, вы способны воспользоваться древним знанием ирландского мистера.

Каким? — простонал Огаст.

Соберитесь с духом и дайте своим врагам отпор. Прямо там, в своем сне!

Но как я смогу? Я там… уже мертв… меня нет! Осталась одна голова!

Просто откройте глаза и посмотрите вокруг: кто они?

Огаст последовал совету — то есть поступил точно наоборот: опустил веки и попытался вспомнить, как выглядел колдун. Жуткая маска кривлялась и плавилась перед его мысленным взором, а сердце заколотилось со скоростью крыльев птички колибри:

Не могу…

Хватит глупостей! — прикрикнула на дворецкого леди Маргарет. — Займитесь лучше своими обязанностями.

Например? — вскинул бровь мистер Честер.

Например, откройте окно, а в дальнейшем — прекратите туго завязывать галстук мистеру Картрайта, вы его едва не удавили!

Смятый галстук Огаста лежал на туалетном столике, ворот рубахи был распахнут, а отстегнувшийся воротничок колол щеку. Огаст отважился взглянуть на себя в зеркало: на шее была отчетливо видна розоватая полоса. Маргарет посуровела, как королева Маб, готовая обратить ослушников в мышей и жаб:

Категорически запрещаю кому-либо упоминать всякие идиотские черепа в присутствии мистера Картрайта! Ему нужен покой. Можете идти. Вы, миссис, тоже свободны — незачем здесь толпиться!

Как будет угодно вашей милости, — мистер Честер открыл окно и удалился, экономка последовала за ним, безмолвно поджав губы.

Они остались втроем. Огаст отпил шоколаду и почувствовал себя гораздо бодрее. Будущий лорд Глэд- стоун присел на край подоконника и наблюдал, как его нареченная убирает шприцы и пузырьки в сверкающий стальной бокс, а коробку прячет в саквояж. Инструменты противно позвякивали. Эдвард состроил недовольную мину:

Мардж, дорогуша, зачем ты всех разогнала? Так мы останемся без обеда.

Я забочусь о Гасси.

Да? А мне идея понравилась — пусть Гасси хоть во сне кого-то отлупцует.

Горринг, прекращай молоть всякую чушь, — ощетинилась Мардж. — Вы что, вместе обнюхались кокаина? Наверняка твоя очередная блестящая идея поразвлечься…

Кокаина?! Мардж, ты в своем уме? Откуда здесь кокаин? В этой дыре даже приличного шампанского нет!

..Лауданум, это был лауданум… — легким сквоз' няком прошуршало в сознании.

…Ну выпили вечером пару лишних глотков, может быть…

Доктор Уолтроп взяла Огаста за запястье, сосчитала пульс:

Знаешь ли, сэр Эдвард, когда ты пыжишься изображать порочного кокни, выглядит ужасно глупо. Но ты, Горринг, по крайней мере, здоровый лоб. Гасси с тобой не тягаться. А ты, Огаст-Октавиан-Пейдж, если будешь глотать виски, курить, сутками читать и питаться исключительно кофе, твои локоны потускнеют и выпадут. Ты заработаешь астму, ишемию и подагру. Тебя замучают мигрени. Ты облысеешь, разжиреешь, нацепишь черепаховые очки и превратишься в точную копию моего папочки! Ты этого хочешь?

Он хотел совсем не этого!

Точнее, ничего не имел против сходства с сэром Эндрю, особенно если это сходство даст ему место в теневом кабинете или должность в совете попечителей клуба. Зато очень и очень опасался, что леди Маргарет питает к нему расположение, выходящее за рамки благотворительной помощи и даже приличий! Три года назад, когда он убедил Мардж обручиться с Горрингом-младшим, будущим лордом, их союз казался Огасту удачным марьяжем: помолвка дала Эдварду право распоряжаться процентами с отцовского капитала, да и мисс Уолтроп тоже получила определенную свободу: отец разрешил ей уехать повышать врачебную квалификацию в Европу. Но мог ли такой альянс завершиться счастливым браком?

Мистер Картрайт высвободил руку из пальцев леди-доктора:

Мардж, зачем ты это сделала?

Что? Наш бедный Гасси недоволен, что ему помешали сдохнуть? — доктор Уолтроп взяла с туалетного столика зажигалку, вытащила сигарету из его портсигара, спихнула с подоконника Горринга, села и закурила, стряхивая пепел в открытое окно.

Не обо мне речь. Зачем ты рассказала графине Таффлет про заику Бредли?

Точно! Мардж, это ты разболтала старой курице! — ахнул от внезапного открытия Горринг. — Графиня обожает всякие сомнительные истории…

Да почему я?

Больше некому!

Вас было пятьдесят человек — за столько лет любой мог проболтаться!

Любой мог, но все молчали! Потому что мы — братство. Братство — это сила! Джентльмены не сдают друг друга ни-ког-да. Тебе в жизни не понять, что такое настоящее мужское братство!

Ледяные сквозняки в дортуарах, овсянка на воде, дисциплина, которую поддерживают розгами и тростями, вечное соперничество за первенство: драки между малышней, издевательства от старшекурсников, бойкоты, коварные заговоры одних групп приятелей против других, словом, интриги, которым позавидовал бы сам Борджиа, — вот что такое частная школа, за которую респектабельные британские родители выкладывают немалые деньги. И это лучшая инвестиция в будущее, которую можно себе представить.

Выпускнику дорогостоящей частной британской школы не страшны арктический холод и африканская жара, он стоически переносит голод и готов без устали шагать многие мили. Он умеет бить и защищаться, не боится боли, умеет выбирать друзей и охотиться на врагов. Он ироничен и зол. Он всегда добьется победы — будь то поле брани, спортивный матч или парламент.

Маргарет саркастически скривилась:

Где уж мне, я ни дня не провела в ваших любимых гадюшниках — со мной занимались частные учителя!

Мардж, даже если теоретически допустить, что среди наших соучеников попался один болтливый подонок, — хотя такое совершенно исключено — он сказал бы, что дело обстряпал мистер Картрайт. Только ты могла выгородить Гасси и свалить все на меня. Дорогой товарищ Маргарет, не надо считать всех состоятельных людей идиотами!

Вы-то двое на состоятельных никак не тянете!

Значит, ты!

Нет!

Думаешь, графиня поможет тебе с медицинской лицензией?

Ничего я не думаю, а помогаю людям бес-ко- рыст-но. На вашем буржуазном языке это называется «благотворительность»…

Твое счастье! Благотворителя нельзя подвергнуть профессиональной дисквалификации. Но уверяю тебя, родственники того покойного джентльмена наверняка обратятся в суд, когда узнают, что похоронили его без сердца…

XI

Май, 12, 1939 г., пятница 12–10 по Гринвичу

В отличие от Горринга-младшего, ухитрявшегося повсеместно быть всеобщим любимцем и душой компании, Огаста так же дружно недолюбливали. Взрослые, в особенности педагоги, опасались, что сверх меры начитанный и остроумный мальчик обнаружит прорехи в броне их авторитета, а соученики считали его слишком надменным и заносчивым. «Байронизм» уже давно стал достоянием истории, и Огасту пришлось бороться за симпатии окружающих поизощреннее, чем политику за голоса избирателей. Он давал однокашникам списывать, ходил с ними в зоосад и цирк и даже удил рыбу, — хотя всей душой ненавидел рыбалку! — одалживал приятелям деньги, заключал пари, озорничал и дерзил больше других. Даже однажды принародно сожрал червяка (подменив лакричной конфетой)!

Словом, школьных хлопот ему хватило, чтобы понять: в студенческой жизни так продолжаться не может. Нужен был более радикальный способ завоевать популярность. Как известно, мерилом успеха в студенческой среде служит не столько академическая успеваемость и научные работы, сколько членство в разных клубах, командах и братствах.

Он выбрал самое престижное и закрытое «братство», разыскал его секретаря, старшекурсника, который готовил посвящение неофитов в ряды общества, и поделился с ним тайной — чудом сохранившимся палимпсестом[32], в котором была прописана процедура инициации в союзы студиозусов. Документ воспроизводил текст из далеких и темных времен, когда на троне восседали Плантагенеты, а католические ордена еще соперничали за высшую власть со жрецами не до конца уничтоженных Церковью языческих культов, ценой членства в которых была человеческая жертва…

Да-да, у «книжных мальчиков», завсегдатаев букинистических лавок, блошиных рынков и библиотечных хранилищ, тоже имеются некоторые преимущества. Например, они могут смастерить готический пергамент, что называется, из подручных средств, с той же легкостью, с какой юный Уилл Айрленд подделывал автографы великого барда[33]. Итак, мистер Картрайт сочинил свой собственный готический роман и как по писаному разыграл его в декорациях, представленных реальной жизнью.

Глава братства пришел в восторг от пергамента и сразу же захотел воспроизвести ритуал во всей его примитивной прелести. Огаст вызвался помочь. В центре темного зала разложили костер, над ним подвесили закопченый чан, раздобытый у старьевщика; пар подсветили спрятанным внутри карманным фонариком, прикрытым синим стеклом; магниевые вспышки придали происходящему демонизм и наполнили низкое помещение белым дымом, из которого явился глава братства. Он кутался в плащ, сотканный из шерсти черной овцы, остриженной в безлунную ночь — как достославный Мерлин.

Грубой выструганной деревянной ложкой он помешал варево в чане и выловил из него — человеческое сердце! Рукой, облаченной в кожаную перчатку, высоко поднял его над головой на обозрение юношей, робко жавшихся к стенам подвала, и возгласил:

— В древние времена избранные могли вкусить от священного темного сердца. Сегодня и вам даровано такое право!

Огаст первым приблизился к костру и откусил от протянутого ему сердца!

Ахнул даже глава их тайного сборища. Но желающих повторить подвиг Огаста, за исключением мистера Горринга, не нашлось. Кто-то замер в оцепенении, кто-то заорал и попытался убежать, кого-то стошнило… Наследный герцог Оклендский рухнул без чувств и очнулся, увенчанный прядью благородной седины; а бедолага Бредли остался заикой!

Про подобные происшествия не пишут в газетах, их не осуждают публично, ведь все члены братства, даже студенческого, — прошлые, живые и будущие — связаны клятвой хранить его тайны. Но молва о происшествии просочилась сквозь кирпичные стены колледжей, как световые корпускулы сквозь экспериментальные устройства, ширилась и набирала силу. В сиянии этих неосязаемых лучей Огаст вскоре сам возглавил братство и заполучил престижные должности в дискуссионном клубе и научном обществе. На него посыпались медали и призы за бессчетные достижения, он сделался желанным гостем на торжествах в любом студенческом союзе или компании и славой теперь уступал только капитану регбистов, да и то самую малость.

Теперь мистер Картрайт мог быть спокоен за свою будущую карьеру.

В скучных и сытых Американских Штатах молодые люди, жаждущие карьерного взлета, обречены корпеть над отчетами в банках или корпорациях, а в голодной и злой Европе им приходится вступать в партии, перекрикивать друг друга на митингах и бряцать оружием.

Британским выпускникам повезло гораздо больше — их карьера складывается сама собой, но при одном условии: если они состоят в определенных клубах. Когда в свой срок мистер Картрайт покинул университетские стены, перед ним — молодым человеком умеренного достатка и неясного происхождения — распахнули двери самые респектабельные и трудно доступные клубы Лондона, заповедники приватности, вроде «Уайте» или «Эгоиста», где его высочество герцог Вестминстерский дюжинами отправляет в потолок пробки шампанского, а достопочтенные джентльмены по старой памяти называют премьер- министра Джозом, а опального лорда-адмирала — Уинстоном[34].

Протежировать воспитаннику сэр Эндрю Уолтроп считал неэтичным, но и без его помощи Огаст очень быстро стал неофициальным помощником — демократические принципы клуба запрещали джентльменам из попечительского совета привлекать профессиональных секретарей — одного из самых влиятельных столпов клубного мира — лорда Глэдстоуна. Это означало светлое, безоблачное и до тоски предсказуемое будущее.

Можно было расслабиться и целиком предаться чтению — неведомая сила подхватила его под руки и неумолимо тащила вперед и вверх, так что Огаст сам порой готов был поверить в магическую силу «темного сердца».

Но поверить он не мог, потому что знал совершенно точно: сердце, кусочки которого сжевали они с Эджи, было свиным и хорошо проваренным. Настоящее, человеческое сердце всего лишь выполнило свою функцию в довольно несложном фокусе, и, как всякому престижу, ему была уготована незавидная роль — сгореть в костре! Пользуясь всеобщим замешательством, Огаст сбросил его на пол и запихнул ногой в огонь, как только вытащил съедобного дублера из рукава студенческой мантии.

Ничего ужасного в этом поступке не было — сердце всего лишь разделило судьбу всего человеческого тела, которое кремировали в тот же день. Вот раздобыть настоящее сердце для церемонии было гораздо сложнее!

Использовать подделку с самого начала было невозможно: среди потенциальных братьев присутствовали будущие врачи и биологи. Втягивать в дело людей, причастных к университету, тоже было нельзя, чтобы не разрушить тайну. Он был вынужден обратиться за помощью к Мардж — она как раз вернулась из своей учебной поездки в Соединенные Штаты и напросилась на работу в какой-то муниципальной клинике Кэмбриджшира. Маргарет всегда была девицей радикальных левых взглядов, водила компанию не только с декларированными леваками из «Общества апостолов»[35], но даже с записными анархистами и, придя в восторг от предложения до полусмерти напугать целую толпу богатеньких оксфордских шалопаев, согласилась стащить из анатомички подходящее сердце.

Вот и вся история. История, которую Огаст до вчерашнего дня считал известной только им троим. Приложив некоторые усилия, он выбрался из огромной кровати, набросил на плечи халат, взял сигарету и присел на окно рядом с Мардж:

Хорошо. Ты не говорила старой карге лично, но кому-то ты рассказала?

Огаст, какая разница — я даже не знала имени покойника!

Узнать его имя очень просто: по записям морга и похоронной конторы.

Оставь меня в покое, Гасси. Я же не выпытываю, где ты раскопал свой дурацкий каннибальский ритуал.

Не имеет значения… — занервничал Огаст. — Считай, что мне приснилось…

Действительно, он не смог бы сказать с уверенностью, видел ли он это собственными глазами, когда со свойственным малышу любопытством приоткрыл потайную дверь в доме одного респектабельного джентльмена, или ему привиделся обычный кошмар…

Маргарет спрыгнула с подоконника, бросила короткий взгляд в зеркало, поправила складки на юбке и повернулась к отцовскому воспитаннику:

Вы здесь в Британии совсем помешались на политике умиротворения. Но война уже идет — там, за Ла-Маншем, мертвых забрасывают грязью в танковых рвах, не разбираясь, где чьи головы, руки или ноги, и никто не вспоминает про «цвета колледжа»…

Мардж, война идет постоянно. В Европе, в Африке, в азиатских колониях — где угодно, ты устанешь за нею гоняться. А на Британских островах царит мир. Здесь нельзя просто так взять и начать войну! Для этого должен быть принят парламентский акт, ему предшествует одобрение премьер-министра, речь короля, дипломатические шаги и все такое прочее. Понимаешь, что это значит? Что преступления в старой доброй Англии продолжают совершать из корысти! Шантажист, тот же грабитель… — им все равно, кто марксист, а кто анархист, им безразличны политические убеждения. Их интересуют только деньги. А деньги у тебя есть, и много. Ясно?

Зачем тетке Эдварда, состоятельной леди, опускаться до шантажа?

Думаю, старая сплетница Таффлет — не единственная, кто знает…

Отстань от меня, Гасси, — перебила его молодая особа. — Вчера человека убили, а ты истерику закатил из-за студенческого розыгрыша. Жалко, что ты настолько ленив, — мог бы стать неплохим адвокатом, цинизма тебе не занимать!

Назначат коронера, и всех нас вызовут как свидетелей.

На досудебных слушаниях[36] — как свидетелей, а дальше — кто знает? Я слышал, здесь случаются странные вещи. Из года в год пропадают люди, а виноватых ищут среди приезжих, «чужаков». Давайте лучше заранее договоримся, что мы видели-слышали и что будем отвечать коронеру…

Гасси прав. В этом проклятом месте надо соблюдать осторожность и трижды подумать над каждым словом, — вчерашние события стерли с лица мистера Горринга обычную белозубую улыбку, он помрачнел и выглядел старше и суровее — словом, совсем не так, как в Лондоне. — Кругом что-то непонятное творится, все живут в страхе: привратник рассказывал, что селяне из домов боятся выходить по ночам. Даже такая старая перечница, как леди Делия, держит заряженное ружье у кровати…

Портьеры тревожно зашелестели, ветер — слишком холодный и злой для весны — наполнил комнату, Огаст поежился и отчетливо вспомнил невольно подслушанные им слова леди Делии: «Такое уже было и пять лет, и три года назад, даже в прошлом году…» Надо будет просмотреть старые газеты, подумал он, и предостерег Маргарет:

Боюсь, нам всем скоро потребуется хороший, настоящий адвокат.

Эдвард насупился и объявил с видом политика, с треском продувшего муниципальные выборы:

Надо дать знать сэру Эндрю, он подыщет походящего.

Лично мне адвокат не требуется, я сама могу за себя постоять! Я под присягой буду говорить правду, я ни в чем не виновата, — доктор Уолтроп подхватила медицинский саквояж и вышла, оставив двери открытыми. Огаст и Эдвард слышали, как тонкие каблучки юной леди цокают по полу. Маргарет носила туфли отменного качеств и очень дорогие — среди ее человеческих достоинств не числилось умения ладить с ближними и навыка заводить полезные связи. Поэтому ей не приходило в голову отказаться от хорошей обуви или французской модистки ради расположения «простых людей».

По счастью, звук ее шагов больше никому не досаждал — капитан Пинтер и мистер Честер вместе со слугой-индусом укатили в Мидл-Энн-Вилидж на опознание: инспектор предположил, что обезглавленное тело принадлежит мистеру Сингху.

Ничто не препятствовало джентльменам провести остаток дня, как заправские сыщики. Кем бы ни был убийца доктора, он свободно ориентировался в доме. Логично предположить, что либо он бывал в доме раньше, либо ему помогал кто-то из домочадцев. Огаст взял блокнот, воспроизвел в памяти все помещения коттеджа графини, в которых успел побывать, и набросал что-то вроде поэтажного плана, а затем попросил Лесли принести цветные чернила, чтобы стрелками отметить перемещения гостей.

Тем временем мистер Горринг отразил на своем листке все перипетии карточной партии, сыгранной в доме графини. Играли вчетвером: он сам, старая клуша Таффлет, викарий и судья. Из-за карточного стола партнеры не отлучались до самого вопля русской девицы. Эдвард жирной чертой подчеркнул записи и вздохнул:

Как думаешь, удастся теперь взыскать со старых пердунов мой выигрыш?

Что, много выиграл?

Ну, как посмотреть: триста пятьдесят фунтов…

Огаст присвистнул:

Лихо!

А ты думал! Я почти решился перебраться в эту глухомань до конца лета: у чертовых провинциалов полно денег и проигрывать им нет нужды — они мне не боссы, не кредиторы, не опекуны, я вообще никак не завишу от их влияния! Вот леди Делия, когда наезжает погостить в Лондон, изображает бедную родственницу: ворчит после каждой поездки в такси, проклинает дороговизну и оплакивает каждый фунт чаевых прислуге, а живет не так плохо! Поднимала до пятисот фунтов. Даже сморчок-викарий вывалил на кон две сотни и глазом не моргнул.

Слушай, а откуда у провинциального викария такая сумма? Откуда вообще у них такие деньги — при себе, наличными?

А куда им тратиться в такой дыре? — пожал плечами Эдвард. — В сезон — охота, а остальное время перекинуться в картишки, считай, единственная радость…

Думаешь, они копят денежки специально на игру?

Вот уж не знаю. Я не считаю чужие деньги, я и свои-то не считаю! — расхохотался Горринг. — Скверно, что инспектор изъял все записи. Теперь попробуй докажи, кто кому и сколько должен…

Попробуем завтра с ним договориться. Мне кажется, он тоже не из местных!

Они склонились над блокнотом, сопя и переругиваясь, и принялись обозначать на плане перемещения гостей, которым сами были свидетелями. К концу этого изнурительного действа Огаст сделал еще одно неожиданное открытие: никто из присутствовавших в доме джентльменов не мог быть собеседником леди Делии, когда он и Анна по недоразумению подслушивали в кладовке. Аналитический ум Горринга сразу же сделал логический вывод:

О-па! Старина, завтра мы сможем порадовать нашего морского волка…

Сомневаюсь…

Гасси, старина, прекращай ты во всем сомневаться! Лучше сам подумай: мы знаем, кто такой «доктор Рен»! Это наверняка тетушка Таффлет! Она и в Лондоне частенько гадает девицам по чайным листикам и составляет натальные карты. Наверняка это она строчит астрологические заметки в газеты, раз вопит дурным голосом, что медиум. Больше некому.

Она кричала про какие-то смерти и трупы — пять лет и три года назад…

Да, действительно, что такого криминального здесь уже случалось?

Еще несколько часов приятели шуршали газетными подшивками, просматривали разделы криминальных новостей в поисках сообщений об убийствах, поджогах, неопознанных телах и пропавших без вести людях. Если верить выпискам, расположенным в хронологическом порядке, в этой части графства за последние пятьдесят лет пропало около ста человек! Эджи внимательно изучил список и обнаружил в нем некоторую почти математическую логику. Криминальные происшествия случались здесь с определенной периодичностью: тридцать — пятнадцать — десять — пять лет! Получалось, что временные интервалы между пиками несчастных случаев, подозрительных смертей и исчезновений людей становились все короче. Огаст вспомнил, как почтенная леди Делия упомянула прошлый год. Немедленно получить ответ они не могли: после смерти последнего графа газеты в Энн-Холл престали выписывать и возобновили подписку только три месяца назад — с появлением нового дворецкого. Эджи решил потолковать насчет криминальной хроники со стариной газетчиком, с которым они успели стать добрыми приятелями, а Гасси не без удовольствия принял на себя обязательство еще раз заглянуть к леди Делии и посплетничать о местных секретах. Нехитрый план привел Огаста в умиротворенное состояние духа, и он уснул почти счастливым.

…Ему снился театр. Он сидел в зрительном зале одинокий и всеми забытый, а на сцене разыгрывали пьесу в некогда модных сюрреалистических декорациях. Единственный актер был заключен в громадный стеклянный резервуар, сужавшийся книзу и на треть заполненный песком. Конструкция напоминала верхнюю половинку песочных часов, тем более что песок медленно и неумолимо утекал из резервуара куда-то в адские бездны, заключенные прямо под сценой. Актер подстелил под ноги яркий афганский коврик и с цирковой ловкостью балансировал на зыбком песчаном основании, время от времени взмахивая руками, как напуганная птица, и призывая на помощь то ли отсутствующих зрителей, то ли постановщика пьесы.

Большего идиотизма нельзя было вообразить! — представление категорически не понравилось Огасту. Скорее из не изжитого мальчишеского озорства, чем из эстетических чувств он извлек из внутреннего кармана портсигар и, хорошенько размахнувшись, вполне осознанно, запустил им в стеклянный резервуар.

Разбежалась паутинка трещинок, раздался хруст, хлынул целый ливень острых стеклянных осколков. В том месте, куда попал портсигар, на глазах росла дыра, в которую лавиной устремился песок, унося с собой и коврик, и исполнителя. Артист потерял равновесие и рухнул, уткнувшись смуглым лицом в миниатюрный песчаный холмик.

Пустой зал взорвался аплодисментами, вспыхнул свет — наступило утро…

XII

Май, 13, 1939 г., суббота 14–15 по Гринвичу

Для ленча Огаст выбрал шейный платок цвета терновых ягод: терпкий и вязкий привкус разочарования еще жил у него внутри.

Проснувшись утром, он обнаружил свой старинный позолоченный портсигар — предмет довольно тяжелый — валяющимся на полу спальни и первым делом поинтересовался у мистера Честера, не разбилось ли где-нибудь в доме окно? Или какое-нибудь стекло?

Но дворецкий уверил его, что ничего подобного не случилось. Ночь прошла без происшествий, если не считать того, что капитан Пинтер пригласил к ленчу инспектора, сообщил мистер Честер, впрочем, без всякого выражения. После трапезы джентльменам придется отбыть вместе с полицейскими в деревню, коронер начнет предварительные слушания.

Сон! Пустой сон. Все остальное — глупые суеверия, иногда доктор Уолтроп оказывается права. Огаст выдохнул, под окостеневшей броней ребер легкие свернулись как крылья уснувшей птицы. Ему стало бы легче, но разочарование басовой нотой портило гармонию солнечного утра.

Молодые люди застали инспектора Ньюпорта меряющим шагами трофейный зал: у него возникло предположение по поводу головы того самого чучела волка. Ее могли позаимствовать в одном из окрестных домов: сельские коттеджи принято украшать охотничьими трофеями. Но здесь, в Энн-Холле, хранилась только огромная зубастая голова полярного волка, слишком старая и крупная. Новых чучел, с тех пор как мистер Честер занял свою нынешнюю должность, не заказывали. Но как дворецкий любезно сообщил инспектору, ремонтировать имеющиеся экспонаты им помогал не кто иной, как доктор Форестер. Покойный был настоящим натуралистом и преуспел в самых неожиданных отраслях знаний. Вполне возможно, именно он изготовил злополучную голову.

Сегодняшнее дознание будет кратким, заверил инспектор. Очевидно, что доктор Форестер убит, и по факту будет произведено полноценное расследование.

Коронер принял решение отложить слушания о причинах смерти обезглавленного джентльмена до тех пор, пока его личность не установлена. Инспектор сделал безнадежный жест рукой — мол, что уж тут поделать? Заминка вышла по бытовой причине: городок невелик и знатока наречий Индостана в нем не нашлось, так что придется подождать, пока главный полицейский департамент подберет и пришлет сюда подходящего. Рапсан Ранжита, служивший при мистере Сингхе, не слишком уверенно владеет английским, что может привести к судебной ошибке, объяснил полицейский, устраиваясь за накрытым к ленчу столом. Мистер Пинтер опознал обезглавленное тело как принадлежащее именно мистеру Сингху. Местный лакей заявил, что не может опознать тело в таком виде. Слуга предположительно покойного — мистер Ранжита — настаивает, что погибший — второй слуга, а сам его господин пропал без вести. Возможно, дело в его скверном английском, и с прибытием переводчика недоразумение разъяснится.

Хотя — полицейский поднял ладонь — никакой спешки нет. Говорить упомянутый Ранжита сможет еще не скоро, сотрясение мозга — коварная штука.

Что стряслось с уважаемым сикхом?

Инспектор и сам хотел бы знать: после опознания Ранжита покинул местную амбулаторию, глубокий подвал которой служит моргом, и должен был бы пойти к автомобилю, в котором прибыл из Энн-Холла, но по неясным причинам свернул совсем на другую улицу и там вступил в драку с несколькими неустановленными лицами. Его отсутствие еще долго могло бы оставаться незамеченным, если бы какой-то кретин не швырнул камнем в окно амбулатории — инспектор бросился сперва к окну, потом наружу, разнимать дерущихся. Но они метнулись в разные стороны, как будто каждый из них распался на три темные тени, и истаяли как дым над костром — словом, он успел только подобрать сикха с пыльного тротуара, из его рассеченной губы текла кровь, голова была разбита. Коронер и молодая докторша оказали ему всю возможную помощь и по настоянию инспектора уложили на заднее сиденье автомобиля. Полисмен лично привез мужчину в санаторий для нервнобольных и сдал под надзор доктора Рихтера. Пострадавший нуждается в круглосуточном наблюдении, и оставить его на попечение… гм… особы женского пола инспектор счел непристойным.

Он замолчал, прикрыл глаза, устало потер переносицу. Когда пострадавшего осматривал врач, из одежды посыпался песок — мелкий светлый песок сыпался и сыпался из каждой складки, из каждого кармана, из каждого шва! Инспектор знал, знал слишком хорошо, где искать такой песок. Он отрядил двух констеблей и волонтеров из местной пожарной команды прочесать окрестности зыбучих песков.

За последние сутки этот район исследовали уже дважды, но получили результат только теперь, когда догадались перевернуть прогнившую лодку. Под ней обнаружились пестрый тканый коврик, размотавшаяся чалма, штаны особого сикхского покроя, френч полувоенного образца, в его кармане лежало вот это: инспектор вынул из кармана и развернул прямо перед их глазами платок пронзительного шафранового цвета. Шелк просвечивал на свету — в уголки платка были зашиты кругляшки монет.

Огаст ахнул и обеими руками вцепился в чашку с чаем. Наверное, чашка была очень горячей, но он ничего не чувствовал — окаменел как статуя!

Душители туги? — аж подскочил на стуле мистер Горринг.

Это всего лишь досужие колониальные байки! — усомнился капитан Пинтер.

Как сказать, сэр… — инспектор скрутил платок в тугой жгут, взялся за монетки, резко выбросил жгут перед собой и затянул воображаемую петлю. — Я и сам долго не верил, пока мне не пришлось увидеть собственными глазами… Когда строили железную дорогу на Бомбей, вскрыли целое кладбище удавленников. Три десятка скелетов, никак не меньше, и все со сломанными шеями. Такие дела, джентльмены…

Приходилось служить на железной дороге, инспектор Ньюпорт?

Нет, сэр. Я был военным, кавалеристом — мы всего лишь патрулировали строительство стратегических объектов. Места там довольно дикие, и не все местные жители так дружелюбны к британцам, как пишут в газетах…

О! Я был уверен, — голос мистера Мак-Грегора звенел от восторга. — Я всегда знал, что они существуют! Темные жрецы культа Кали!

Инспектор с сомнением покачал головой:

Я ценю ваш энтузиазм ученого, мистер МакГрегор, но скелеты пролежали в земле больше пятидесяти лет…

Это не имеет никакого значения! Поймите же наконец: пора отбросить шоры прогресса, вспомнить, что тень предмета столь же материальна, как и сам предмет! — глаза этнографа-любителя сверкали так, что, присмотревшись, можно было различить в них язычки адского пламени; капельки слюны вылетали изо рта вместе с криком, он даже привстал со стула: Сражение древних культов — подумать только! Я и мечтать не мог, что буду следить за расследованием ритуального убийства. И где? Рядом со старинным капищем друидов. Непосредственно в Девоншире…

Пока вы следите за расследованием акта вандализма.

Что?

Расчленение мертвого тела тоже преступление, сэр.

Я не понимаю! — мистер Мак-Грегор встал и подскочил к инспектору.

Утопленнику отрезали голову. Скажу вам как бывший кавалерист: сделали это с большим искусством — совсем не просто отсечь человеку голову с одного маху. Таковы выводы коронера. Тут надо иметь особый навык — это сделал либо военный, либо мясник, либо врач. Уверяю вас, он будет установлен и понесет заслуженное наказание! Хотя он не убийца. Некий мистер отдыхал на берегу реки: сперва посидел на коврике, потом снял одежду, спрятал под лодку и решил искупаться. Но не рассчитал своих возможностей: вода в реке еще слишком холодная. Возможно, судорога, возможно — угодил в омут и утоп. Течением тело унесло в море, поэтому коронер обнаружил в легких речную, а не морскую воду. Такие случаи не редкость — тело попало в море уже мертвым.

Но зачем отрезать голову случайному человеку? Зачем?

Хм… Допустим, злоумышленник намеревался извлечь череп, расписать цветными красками, закопать на недельку-другую в землю, прокалить на огне, чтобы кости покрылись трещинами и копотью, и продать какому-нибудь любителю редкостей за хорошие деньги.

Вы шутите, мистер Ньюпорт?

Я констатирую. Пока есть покупатели, найдутся люди, готовые добывать для них товар. Здесь, в Девоншире, корысть гораздо более очевидный преступный мотив, чем желание ублажить богиню Кали. Сколько может стоить череп, обработанный под этнографическую редкость, мистер Мак-Грегор?

Разочарованный натуралист вернулся на свое место и тяжко вздохнул:

От пятисот фунтов до двух-трех тысяч: зависит от качества работы…

Вам лично по карману такая покупка?

Погодите, инспектор… — вклинился в разговор мистер Горринг, пока любитель этнографии, замявшись, формулировал достойный ответ. — Мистер Сингх — я имею в виду при жизни — носил ценные ювелирные украшения. Один его перстень с сапфиром стоил гораздо дороже двух тысяч. Снять кольца проще, чем возиться с головой!

— Безусловно, — кивнул инспектор. — Если бы кольца были на утопленнике, их бы похитили. Но мы нашли драгоценности вместе с одеждой — в кармане френча. Затем я и прибыл сюда — произвести опознание обнаруженных ювелирных украшений. Вам под силу будет узнать вещи мистера Сингха, джентльмены?

Дождавшись утвердительного ответа, он сделал знак мистеру Честеру, внесли маленький столик, на него водрузили поднос, на котором инспектор расстелил самый обычный застиранный носовой платок. В платок были завернуты индийские сокровища. Сам Ньюпорт вернулся к столу — делать заметки для протокола.

Украшения сверкали и переливались в лучах света: грубоватая восточная работа подчеркивала природное совершенство крупной серой жемчужины; широкое золотое кольцо украшала тончайшая резьба. Но более всего притягивал и завораживал перстень с сапфиром — он казался Огасту живым: словно тяготился массивной оправой и обрамлением из россыпи мелких бриллиантов и беззащитно оглядывался в поисках нового хозяина.

Жаль, если кольцо окажется ему слишком велико!

Огаст опустился на корточки, глаза оказались вровень со сверкающим чудом — и благодарное кольцо поделилось с ним своим секретом. Между звездочками были искусно вписаны несколько символов: некоторые обозначали звезды, другие были ему незнакомы. Судя по всему, перстень изготовили флорентийские мастера, и очень-очень давно, если только феи не перенесли перстень сюда прямиком из волшебных миров, о которых пишут книги чернильные люди «Инклинги»[37].

За спиной Гасси инспектор задавал скучные вопросы, ему отвечали, карандаш скрипел по бумаге, выводя стенографические знаки, — звуки сыпались на пол как пыль. Никто не заметил безмолвного заговора между Картрайтом и перстнем — молодой человек медленно выпрямился, закрыл глаза и вставил указательный палец в ободок кольца. Ледяной круг сжался, палец прошили тысячи разящих морозных игл — Огаст прикусил губу, чтобы не вскрикнуть, попытался стащить перстень.

Бесполезно! Драгоценный металл буквально впился в кожу — так, что палец мгновенно посинел и опух, вся рука онемела, словно ее обложили кусками льда. Картрайт повернулся и тронул Горринга за локоть, шепнул:

Не могу… палец застрял… Потяни!

Мистер чемпион не заставил просить себя дважды — дернул так, что боль едва не разорвала Огаста в клочья.

А-а-а-а-а-а!

Черт!

Осторожнее, мистер Горринг! — дворецкий успел перехватить руку Гасси раньше, чем Эдвард повторил попытку. — Скорее, идемте со мной!

Запястье Огаста тут же туго перехватили салфеткой как жгутом, втащили на кухню, из ранки на пальце выдавили кровь, сунули ладонь под струю холодной воды, но она показалась Огасту потоком кипящей смолы, всю руку охватил приступ адской боли, в висках заколотились маленькие назойливые молоточки. Мистеру Картрайту приходилось прилагать усилия, чтобы разобрать, как коммандер Пинтер кричит и требует послать за садовником и подходящим инструментом, чтобы перекусить или перепилить металл. Слышал даже свой собственный голос, вопивший: «Никогда! Никогда! Семнадцатый век! Лучше палец отрезать!»

Огаста колотил озноб, пот липкими струйками стекал со лба на щеки, колени хотели подогнуться, и только острая боль не давала ему потерять сознание. Около мойки хлопотала экономка, поливая его руку маслом из маленькой бутылочки. Ощущение от этой процедуры было настолько отвратительным, что кольцо наконец-то соскользнуло в раковину и теперь насмешливо плескалось в потоке воды. Оно рассталось с Огастом, отказавшись признать его своим хозяином. Перстню Гасси категорически не понравился!

Кисть продолжала саднить, палец посинел — Картрайта запихали в машину и повезли…

Солнце достигло зенита, замерло над древним мегалитом и слепило глаза. Огаст смотрел на каменные глыбы из автомобиля и молил чужих древних и будущих духов о прощении за свое самоуправство…

…Это почти как новая религия. Почитатели мистера Толкиена рассредоточены по всему миру, их многие, многие тысячи! Время от времени они собираются вместе, наряжаются в карнавальные костюмы ушастых эльфов и прочих персонажей из романов профессора и разыгрывают сценки — свои собственные сюжеты о мирах Средиземья. Поистине волшебное действо, во время которого все переговариваются между собой через специальные бруски с кнопочками, в них играет музыка и светятся картинки…

Он бредит?

Скорее у него конфабуляции, инспектор. Боюсь, в таком состоянии мистер Картрайт не сможет свидетельствовать на предварительных слушаниях. Теперь над Огастом склонялись сразу две фигуры: инспектора и доктора Уолтроп. Мардж обхватила его запястье указательным и большим пальцами.

Отек уменьшился, я поставлю капельницу. Внешнее напоминает химический ожог, но интоксикация очень сильная, яд еще оказывает действие на психику..

Как тебя угораздило, Гасси?

Кольцо… Я не нравлюсь кольцу! Оно меня не любит…

Огаст, ты собрался баллотироваться в парламент Средиземья? Наверняка там есть оппозиция из валаров и теневой кабинет из джентльменов, разругавшихся с кольцом. Но в Великобритании избиратели предпочитают вменяемых политиков! Возьми себя в руки, — доктор Уолтроп проколола вену старого друга иглой.

Гасси дернулся, голова съехала в сторону, но мистер Честер тут же поправил ему подушку:

Мистер Картрайт, вам не стоит корить себя из- за кольца. Просто некоторые вещи умеют защищаться.

Вы тоже перенервничали, мистер Честер. Налить вам успокоительных капель?

В этом нет нужды, миледи. Покойный доктор Форестер был человеком старой закалки и не держал других успокоительных, кроме лауданума.

Где вы служили, мистер Честер?

Разве я похож на военного?

Сложно сказать, но повязка была наложена очень профессионально.

Ваша милость, моя служба проходила исключительно в старинных родовых поместьях, в домах с биографией. Зачастую в них живут люди весьма преклонных лет, их тела источены множеством болезней, а души — предрассудками и странностями, многие ненавидят и боятся врачей, прислуге приходится заботиться о них. В таких почтенных домах можно встретить не только старых людей, но и мудрые вещи, предметы с собственной тайной, как это кольцо. Такие были популярны еще в семнадцатом веке, когда в моду вошли миниатюрные механизмы. Сначала полость, спрятанную под камнем-вставкой, наполняют смертоносным зельем, а когда кольцо надевают, малюсенькие шипы, встроенные в оправу, впиваются в кожу, пропитывая ее ядом. Драгоценности живут дольше людей, время разрушает даже яд, в итоге новым хозяевам достается просто занятный артефакт. Но этому перстню повезло: его стальному жалу вернули жизнь…

Пока мистер Честер произносил свой монолог, доктор Уолтроп разглядывала кольцо в лупу, затем провела по его изгибам кусочком ваты, предусмотрительно намотанным на спичку, и тотчас сбросила в чашку Петри — приступит к анализу яда, как только вернется в коттедж графини Таффлет. Кому могло прийти голову отравить мистера Картрайта?

Дворецкий чуть заметно покачал головой: скорее, перстень пытались защитить от похитителей. Вполне закономерный шаг, принимая во внимание, что речь идет об уникальном в своем роде и весьма дорогостоящем предмете.

Мистер Картрайт всего лишь случайная жертва.

До слушаний оставалось меньше четверти часа. Хотя Мидл-Энн-Виллидж представлял собой небольшой и спокойный населенный пункт, но здание суда здесь имелось, и сейчас поселяне устремились к нему. Одеты они были опрятно, просто, вне всякого сезона и времени. Огаст все еще витал между видениями, снами и галлюцинациями, и не смог бы сказать наверняка, в каком году происходят события. Он перевел взгляд на небо и стал считать мелькавших на нем стрижей.

Сторож, лакей и пожилая сиделка никак не пытались скрасить его тоскливое одиночество, хотя востроглазая старушонка не преминула сообщить джентльмену, что во-он тот огромный букет белых роз — больших денег стоит, сэр, как полагаете? — прислал докторше мистер, который гостит в Энн-Холле. Вычислить поклонника Маргарет оказалось делом минуты. Поскольку ни он сам, ни тем более Эджи Горринг цветов «докторше» посылать даже не думали, а мистер Пинтер был женат если не счастливо, то как минимум безнадежно, дарителем мог быть только мистер Мак- Грэгор. Огаст фыркнул и отвернулся к стене: от отравы или от лекарств, но голова его стала легкой, как воздушный шарик, и он унесся в заоблачные высоты.

Что произошло на досудебном разбирательстве, он узнал только вечером из рассказов Горринга и стенограммы, которую ему любезно позволил просмотреть инспектор Ньюпорт.

XIII

Май, 13, 1939 г., суббота 18–05 по Гринвичу

Хотя трагическая смерть доктора Форестера потрясла местных жителей, предварительные слушания по факту его смерти не сулили никаких неожиданностей. Коронер ознакомился с отчетом о вскрытии и начал опрос свидетелей. Все они с большей или меньшей уверенностью показывали, как входили в кабинет, как не сразу увидали тело и как ахнули-закричали — попятились при виде спицы. Процесс явно шел к завершению — Горринг успел основательно вздремнуть и сговориться с журналистом перекусить на пару в местной пивнушке. Публика утомилась, самые нестойкие выскользнули из зала, когда коронер вызвал мисс Уолтроп.

Представившись, свидетельница потребовала занести в протокол, что она имеет ученую степень по биологии и является дипломированным врачом с опытом практической работы. Коронер был похож на суслика и отличался свойственным этому животному добросердечием, потому Маргарет Летицию не перебивал, указал секретарю сделать в протоколе пометку и в дальнейшем называл леди Уолтроп доктором.

Но доктор Уолтроп ответила коронеру черной неблагодарностью. Покончив с формальными вопросами, она решила сделать заявление, относящееся к сути дела.

Коронер: Что вы подразумеваете под «сутью дела», доктор Уолтроп?

Свидетельница: Причины, по которым был убит доктор Форестер.

Коронер: Коронеры лишь устанавливают факт насильственной смерти и указывают на необходимость начать уголовное расследование. Причины убийства вне моей компетенции, можете изложить «суть дела» инспектору Ньюпорту.

Свидетельница: Я хотела бы сделать это в вашем присутствии, сэр.

Коронер: Хорошо, раз леди настаивает. Инспектор Ньюпорт, прошу вас, примите заявление доктора Уолтроп.

«Этот коронер — сообразительный малый, сразу понял, что спорить с Мардж — себе дороже», — хмыкнул Горринг.

Свидетельница: Во время чаепития у присутствующей здесь миссис Таффлет доктор Форестер публично упоминал, что работает над некой сенсационной научной статьей. С разрешения попечительского совета больницы Мидл-Энн-Виллидж я оказывала помощь пациентам покойного мистера Форестера. В процессе работы мною были обнаружены обгоревшие фрагменты истории болезни пациента, обозначенного N. и тетрадь с рабочими записями доктора. Из тетради вырвано несколько страниц. Прошу инспектора засвидетельствовать, что я передала ему свои находки.

Свидетельница передает инспектору Норфолку пакет с фрагментами обгоревшей бумаги и разорванную тетрадь.

Свидетельница: Сохранившиеся в кабинете лабораторные материалы позволяют сказать, что доктор Форестер в последние дни поводил исследование вируса кори.

Коронер: Вполне естественно: он лечил джентльмена с тяжелой формой кори, осложнившейся менингитом. К несчастью, больной скончался накануне. Я сам подписывал разрешение на кремацию его тела.

Свидетельница: Не имея согласия родственников покойного?

Лимит благодушия коронера исчерпался, он перешел на крик.

Коронер: Каких родственников, доктор Уолтроп? Это было неустановленное лицо!

Свидетельница: Прошу опросить присутствующего здесь мистера Горринга. Он представил документы, идентифицирующие личность больного, констеблю…

Горринг уже хотел подняться, чтобы дать показания по второму кругу, но коронер не стал его вызывать, а устало развел руками.

Кооонер: Уверен, полицейский департамент выяснит, что произошло, но к смерти мистера Форестера это не имеет касательства.

Свидетельница: Имеет прямое касательство! В ночь смерти пациента доктор Форестер написал письмо, в котором изложил итоги своих изысканий. Он считал, что пациента N искусственно заразили особо опасной мутацией вируса кори, и полагал, что вирус может быть опасен для всех, кто контактировал с больным. Доктор Форестер требовал проинформировать карантинную службу и установить в Мидл-Энн-Виллидж двухнедельный карантин. Вот. В корзине для бумаг я обнаружила копировальную бумагу с оттиском его письма. Прошу вас, инспектор Ньюпорт…

Тут не только коронер занервничал, но и инспектор пришел в замешательство, когда принимал папочку из рук Маргарет. Зрители уже не просто шушукались, а переговаривались в полный голос. Огаст тоже поморщился: даже будь он частным детективом, он нипочем не стал бы копаться в чужой мусорной корзине!

Коронер: Спасибо, доктор Уолтроп! Пройдите на свое место.

Свидетельница: Но я еще не закончила!

Коронер: Вы сказали достаточно. Напомню, мы здесь рассматриваем обстоятельства смерти мистера Форестера! Ваше заявление не имеет отношения к делу. Сядьте. Констебль, проводите доктора Уолтроп к ее месту.

Коронеру пришлось колотить молоточком, чтобы унять расшумевшийся зал.

Коронер: Слушания закончены!

Но вместо того чтобы покинуть зал, как того требовал коронер, доктор Уолтроп ухватила под руку инспектора, подтащила его к судье Паттерсону и стала убеждать их срочно отрядить констебля на почту и произвести выемку почтовых квитанций. Дело в том, что письмо адресовалось «дорогому другу Эндрю», а коронера звали именно Эндрю. Кроме того, старушка- сиделка, которая ходила отправлять письмо, вроде бы вспомнила, что адресовано оно было в Плимут. Но на почте доктору Уолтроп отказались представить какую-либо информацию о почтовых отправлениях — требуется вмешательство полномочных лиц! Мистера Форестера вполне могли убить, чтобы скрыть информацию о возможности эпидемии. Ведь скоро начнется весенняя ярмарка — мероприятие доходное и важное для сельской общины, но в случае карантина оно окажется под угрозой отмены.

Мисс Уолтроп очень волевая молодая женщина, заметил инспектор, — по ее настоянию из Плимута в деревню прибудет эпидемиолог. Но любая настойчивость имеет границы: даже если допустить, что инспектор установит адресата по записям о почтовых отправлениях, и вдруг окажется, что это действительно коронер, никаких оснований считать смерть больного в амбулатории насильственной и проводить дополнительное расследование все равно нет и не будет. Тело уже кремировано!

Джентльмены переместились в курительный салон. Высокие спинки кожаных кресел, в которых они расположились, год за годом поглощали запахи сигар и напитков, считавшихся аристократическими. Время неумолимо смешивало нотки ароматов, позволяя выветриться всему сиюминутному и лишнему, комната наполнялась аурой мудрости.

Напитки подавали с размеренной четкостью, которой уже не встретишь в суете лондонских салонов, а мистер Честер незримо дирижировал церемонией.

Инспектор длинным глотком осушил сразу полбокала хереса: за последние дни он чертовски устал. Он заглянул сюда, чтобы просить джентльменов — раз им самим нечего сообщить полиции — вести себя предусмотрительно, поскольку все пострадавшие были гостями Энн-Холла.

Мистер Честер возник за высокой резной спинкой кресла, в котором отдыхал инспектор, и заметил:

Прошу простить, сэр. Но все мои гости здесь, они благополучны и достаточно здоровы, чтобы разделить с вами вечернюю трапезу, — голос дворецкого звучал ровно, почти монотонно. — Упомянутые вами неустановленные лица вовсе не пострадавшие — оба скончались от естественных причин: один утонул, другой был болен инфекционной болезнью. Мистер Сингх с помощником отсутствуют всего несколько суток. Надеюсь, они скоро возвратятся под наш гостеприимный кров!

Если только они не угодили в зыбучие пески, — инспектор покончил с выпивкой, поднялся и подошел к окну. — Гиблое там место…

Неужели никому не удавалось спастись?

Почему же?.. В прошлом году мальчонка умудрился выбраться из зыби, с тех пор он молчит как немой. Моего предшественника инспектора Хьюза тоже успели откопать. Только радость от того не велика: он теперь сидит в инвалидном кресле, смотрит в стену не моргая и улыбается, когда санитарка утирает ему слюни. Никто не возвращается из песков прежним. Старые люди говорят, что пески никого не отпускают: если не смогут отнять тело, то отбирают у человека душу и разум…

Мистер Ньюпорт потянулся за новым бокалом.

Хотя о разуме жалеть не стоит. Только кажется, что люди живут разумом. На деле же они совершают иррациональные поступки. Гоняются за тенями прошлого, вместо того чтобы шагать по жизни не оглядываясь. Родные места притягивают их как магнит, сюда они возвращаются в поисках смерти.

Пятнадцать лет назад мать инспектора Ньюпорта решила прополоскать белье, взяла в руки таз, свалила в него барахло, махнула рукой детям и закрыла за собой дверь. Больше ее никто не видел.

Мистер Ньюпорт-старший не был образцовым супругом: пропивал весь скудный заработок, волочился за каждым подолом, дебоширил. Но, оставшись без жены, разительно изменился. Он взял в привычку при каждой возможности отправляться к зыбучим пескам, просто сидел, струйкой пересыпая песок из ладони в ладонь, или смотрел на море — как будто оно могло вернуть ему супругу. Друзья подыскали ему работу на большом рыболовецком судне в надежде, что работа отвлечет его от грустных мыслей, но он так и не вышел в море. Когда корабль отошел от берега достаточно далеко, перегнулся через борт и бросился в пучину. Соленые морские воды сомкнулись над его головой. Стало быть, нет никаких отеческих могил, и мистер Ньюпорт, комиссовавшись из армии из-за участившихся жестоких приступов малярии, мог бы подыскать работу в Лондоне, в Ливерпуле, в Дублине — да где угодно! Но он вернулся сюда, к дождливым пустошам Девона, к морю и зыбучим пескам…

И только здесь он понял: не всякое преступление надо раскрывать.

— Доброй ночи, джентльмены! — инспектор ушел в темноту.

В амбулатории мистер Картрайт основательно выспался и сейчас, ворочаясь между холодными шелковыми простынями в замке, размышлял: за что убили доктора?

Хотя Огаст панически боялся всякой заразы, карантинно-эпидемиологическая версия Маргарет казалась ему несостоятельной. Ярмарка — важное событие в деревенской жизни, но и без ярмарки в местной казне достаточно средств — если община оплачивает судебные издержки по тяжбам за спорные земли с владельцами санатория. Доктор Рихтер жаловался ему, что судебное разбирательство длится уже много лет и становится все более накладным для обеих сторон, но община и не думает сдаваться!

Он предположил, что покойный доктор не только не пытался предотвратить местную эпидемию, но, наоборот, пугал коллегу-коронера с целью получить разрешение кремировать тело. Ему необходимо было быстренько сжечь труп, чтобы скрыть личность больного, а не его болезнь! Но по какой причине? В этой истории подозрительно много неизвестных для населенного пункта, где все жители знают друг друга с пеленок!

Возможно, доктор спешил избавиться от тела именно потому, что знал, кто это. Знал и хотел скрыть. Но ведь и второму погибшему могли отрезать голову с той же целью — скрыть его истинную личность, хорошо известную в здешних местах!

От неожиданного открытия Огаст даже сел в кровати: ему срочно понадобилось кое-что проверить. За окном уже брезжил рассвет. Картрайт быстро натянул пуловер и брюки, сунул ноги в теннисные туфли. Бесшумно метнулся через холл, скользнул в спальню мистера Горринга-младшего и принялся трясти того за плечо:

Эджи, Эджи, проснись!

Что? Пожар? Какого… — крепкая рука мистера Горринга сжала подушку, а кулаком другой будущий лорд едва не огрел возмутителя спокойствия. — Ой… Гасси? Ты что, в уме повредился?

Вставай скорее…

Вставать? — Эдвард сладко зевнул. — Я даже не ложусь так рано, тем более не встаю…

Вставай! Я знаю кое-что про мистера Сингха! — с воодушевлением прошептал Огаст и швырнул в приятеля халатом. — Идем, надо попасть в его комнаты.

Мистер Горринг, поеживаясь и зевая, набросил на пижаму халат:

Ладно… Идем, попросим ключ у мистера Честера.

Мы никому не должны доверять!

Так мы и не будем ему доверять. Возьмем ключ, и все. Не суетись, Гасси, предоставь это дело мне, ты же знаешь: я умею ладить с простыми людьми как никто!

То, что будущий лорд Глэдстоун умеет «ладить» с простыми людьми, выяснилось уже в средней школе. Им было лет по десять-одиннадцать, когда после очередной взбучки от взрослых Эджи уговорил приятеля сбежать, как Том Сойер и Гекельберри Финн. Конечно, Лондон не захудалый американский штат, но и читали они тоже не только Твена, но и Диккенса, к тому же тайком пробирались в мюзик-холл и видели, как джентльмены на подмостках изображают кокни, так что запросто найдут общий язык с любым ворьем. Жить им предстояло по волчьим законам большого города — пришлось сменять свои школьные кепи и форменные галстучки у старьевщика на поношенные фуражки и безобразного вида растянутые шарфы. Мистер Горринг запихал в карман печенье, перочинный нож, спички и яблоко, а мистер Картрайт — обмылок, шоколадку, расческу, несколько монеток, а так же заблаговременно похищенный у преподавателя латыни окурок сигары. Экипировавшись таким образом, они проехались на подземке, насколько хватило денег, а дальше пешком зашагали через мост туда, где торжествовали вонь, мерзость и порок, и какое-то время бодро бродили среди развешенных повсеместно простыней и рубах, а также угольных куч, мусорных свалок и покрытых разводами мазута луж.

Никому не было до них дела — ни красноруким прачкам, ни провонявшим джином размалеванным девкам, ни подвыпившим работникам, кучковавшимся у пабов, ни худеньким замурзанным ребятишкам, игравшим в пристенок гнутыми монетками, под ногтями у которых было полно черной грязи, а кожа была покрыта ссадинами и цыпками.

Беглецы уселись на ступеньках перед домом с выбитыми окнами, съели свои припасы и принялись затягиваться сигарным окурком, демонстративно передавая его друг другу. Но карманные воры и продажные женщины все равно не спешили заключить перспективных хулиганов в свои объятия!

Будущий лорд Глэдстоун счел подобное небрежение к нему оскорбительным, без всяких видимых причин спихнул проезжавшего мимо мальчугана с облезлого велосипеда и основательно оттузил. Мальчуган залился горючими слезами и убежал прочь. Пока мистер Горринг-младший, воплощавший в себе спортивную гордость школы, со знаем дела раздавал тумаки хилым ребятам, по наивности подтянувшимся поглазеть на драку, зареванный велосипедист успел нажаловаться матери, и эта миссис подоспела к месту побоища с полицейским сержантом!

Сержант хоть и назвал их «достопочтенными джентльменами», но отвесил каждому по паре подзатыльников, а затем препроводил в самый настоящий участок. Там им пришлось назваться полными именами и несколько часов сидеть на жесткой холодной скамье, дожидаясь, когда за ними прибудет водитель сэра Эндрю Уолтропа.

— Ну как, джентльмены, научились ладить с простыми людьми? — поинтересовался у них лорд Уол- троп по прибытии. «Джентльмены» молча переглянулись.

Честно признаться, по прошествии времени, подросшие до размера полноценных джентльменов, они частенько рассказывали соученикам по колледжу, как «в детстве месяцами жили среди отпетых кокни», вставляли в спичи простецкие словечки, а подвернувшиеся фразы на жаргоне записывали на чистой стороне визитных карточек, как некоторые выписывают цитаты из античной литературы. Выходило очень стильно!

XIV

Май, 14,1939 г., воскресенье 06–15 по Гринвичу

История про клюшку для гольфа, одолженную индийскому гостю и срочно потребовавшуюся мистеру Горрингу в седьмом часу утра, на вкус Огаста, не выглядела достаточно убедительной. Но мистер Честер не стал задавать уточняющих вопросов, а, отдав некоторые распоряжения по кухне, поднялся наверх вместе с ними и отпер заветную дверь.

В комнатах все еще витал запах тяжелых, сладких благовоний. Огаст заглянул в спальню: узнать марку парфюма мистера Сингха — его давняя мечта, поспешно объяснил он и выразил надежду, что мистер Честер простит ему эту маленькую слабость. Он прошел в спальню к трюмо, стал разглядывать пузырьки и баночки, неприметно провел ладонью по поверхности столика и ощутил микроскопические затвердевшие капельки. Нельзя так обращаться с раритетной мебелью! Как можно превратить главную спальню родового поместья в гримерную?

Огаст обожал театр и не раз участвовал в любительских постановках, поэтому знал некоторые секреты эффектных превращений. Именно такие капельки остаются от клея, которым крепят к лицу накладные бороды и усы. Среди притираний и одеколонов обнаружилась аптечная бутылочка, судя по этикетке с настоем грецкого ореха. Его используют, чтобы сделать кожу смуглой — чаще в цирке или мюзик-холле, там, где важно, чтобы цвет хорошо держался, выглядел естественно и не потек от пота…

Вот и весь секрет: любой человек станет похож на индийца, если приложит некоторые усилия — валик бороды, высокая чалма, смуглая кожа, избыток роскоши, подчеркнуто экзотичные привычки и, наконец, надежные сообщники, готовые защитить от избытка внимания и даже жизнью рискнуть, чтобы сохранить его тайну.

Кто же он на самом деле — мистер N в степени п?

Огаст заглянул в ящики ночного столика — ничего интересного, поднял крышку шкатулки — пусто. Потянулся к книге, забытой у лампы, — Диккенс. Он улыбнулся книге, как давнему знакомому, — такой томик просто обязан был появиться в доме, где сосуществуют «мистер Честер» и «мистер Радж»[38]. Книга оказалась вторым томом «Нашего общего друга».

Нет, этот опус не входил в число любимых Огастом романов Диккенса — без всякого пиетета он взял томик за обе стороны обложки и встряхнул над кроватью. Маленькие газетные вырезки, похожие на засушенных прошлогодних бабочек, посыпались на покрывало — все они были астрологическими прогнозами доктора Рена. Огаст сгреб их, спрятал в задний карман, а книгу вернул на столик, провел пальцем по корешку — роман о человеке, который хочет, чтобы его считали умершим, и возвращается домой под чужой личиной…

Он присел на краешек кровати, попытавшись представить, каково это.

Однажды узнать о себе всю правду.

Ему было слышно, как мистер Горринг болтает с дворецким в гардеробной, он поспешил присоединиться к ним.

— …Я слишком долго служу в приличных домах, меня не удивляют подобные происшествия. Нет, сэр. Никакие другие тоже не удивляют. Поэтому я занимаю место управляющего, и как профессионал я не мог одобрить выбор мистер Сингха. Нельзя назвать мистера Раджа опытным камердинером и вообще хорошим слугой. Посмотрите, в каком удручающем состоянии хранится гардероб его хозяина! Боюсь, будет затруднительно отыскать клюшку в таком бедламе…

Действительно, гардеробная выглядела так, как будто здесь все специально перерыли. Френчи однотипного покроя были свалены грудой подкладкой вверх, на штанах вывернуты карманы, драгоценности вывалены из ларчика прямо на столик, обувь вытащена из шкафчика — но не начищена! А полосы ткани, из которых, как догадался Огаст, сворачивают восточные головные уборы, расползлись по всему помещению, подобно ядовитым змеям. Даже ковер на полу лежал неровно!

Мистер Честер не удержался и принялся носком безупречно надраенной туфли разглаживать складку:

— Незамедлительно пришлю сюда лакея. Немыслимо оставлять помещение в таком состоянии, — он наклонился, что-то поддел ногтем, отполированным ничуть не хуже, чем у самого Огаста, и, вытащив из-под ковра длинную тонкую золотую цепочку с медальоном овальной формы, аккуратно положил ее в кучку прочих украшений. Медальон качнулся как раз перед глазами Огаста, и он мог бы поклясться, что на заключенной в медальон эмали был изображен молодой человек, весьма похожий на мистера Раджа! Чтобы убедиться, что ему не привиделось, Гасси зажмурился и резко открыл глаза: изображение никуда не исчезло.

Пора было возвращаться к себе.

Ранний завтрак для них обоих, хотя есть им совершенно не хотелось, подали в спальню мистера Горрин- га. Эджи все же обмакнул кренделек в какао, целиком запихнул его в рот и с набитым ртом подвел итог их изысканиям:

Тут и думать нечего! Они поменялись местами — слуга и его господин. Надо было мне сразу догадаться, как только я увидал, что этот якобы мистер продул собственной прислуге. Это же абсурд! Вот ты когда-нибудь проигрывал прислуге?

Нет. Мне вообще не приходило в голову играть с прислугой в азартные игры… — ответил Гасси, а затем с сомнением добавил: — Хотя… Один раз я выиграл у лорда Глэдстоуна в бридж…

От такого заявления мистер Горринг-младший подавился крендельком и закашлялся:

Что?!? Гасси, ты что, рехнулся?

Но я же не специально! Бёрджис[39] держал банк, и так меня подставил — насовал мне хороших карт, — а я не так профессионально играю, как ты!

Так надо сначала научиться прилично играть, Гасси, а только потом усаживаться за карточный стол! Поражаюсь, как дядюшка тебе голову не откусил.

Все же обошлось! Лорд уже наверняка забыл про эти несчастные тридцать фунтов.

Ты что, сэр Персиваль Глэдстоун — самый злопамятный человек в Британии! Он никогда и ничего не забывает и ненавидит проигрывать. Он на тебе еще так отыграется, что надолго запомнишь…

Может, обойдется? — захныкал Огаст.

Посмотрим, когда в Лондон вернемся. Ладно, пока мы здесь, давай искать чертова индийского набоба. Надеюсь, он нас щедро вознаградит за хлопоты.

Если он жив… если умер, вознаградят его родственники.

Да жив он — полез купаться, начал тонуть. Слуги побросали драгоценности и одежду, кинулись его вытаскивать, один из них утоп. Второй слуга отрезал трупу голову, чтобы сохранить тайну личности своего господина.

От мысли о таком реликтовом проявлении верности Огаст поежился.

Пока слуга возился с головой, джентльмен того — тю-тю… Слуга уверен, что господин жив, только не знает, где его искать.

А я знаю! — с гордостью объявил Огаст. — Единственное место, где этого типчика можно успешно спрятать и от местных жителей, и от полиции, и от нас, даже от его собственного слуги, — частный санаторий доктора Рихтера.

Мистер Горринг-младший, взвесив все за и против, изрек:

Согласен. Сколько я баек слышал про это заведение, когда приезжал на охоту… — он подошел к окну и прикинул маршрут до переоборудованного в санаторий аббатства святого Михаила. — Пойдем, прогуляемся туда, посмотрим, что и как. Если повезет, проберемся в эту цитадель душевного здоровья. У нас полно времени до ленча!

Как дипломат и штатный сотрудник Министерства иностранных дел, мистер Картрайт был убежденным сторонником переговорных процессов и политики умиротворения, потому предпочел бы просто побеседовать с доктором Рихтером в урочное время, а не тащиться пешком за целых две мили в семь часов утра с целью вторгнуться в частные владения.

Нас могут заметить, получится неудобно… — промямлил он.

Но самый спортивный из будущих лордов сунул ему в руки чехол с ракетками:

Сделаем вид, что мы играем в бадминтон! — и увлек его за собой.

Они пошли напрямик, прямо по росистой траве, и уже через полчаса могли оценить толщину и прочность старинных стен аббатства. Глубокий крепостной ров тоже сохранился, протянувшись по периметру строения, как пояс целомудрия, хотя кое-где осыпался и порос высокий травой. Горринг принялся живописать, как во времена его рыцарственных предков на дно таких рвов поселяли свирепых медведей, дабы зазевавшиеся путники рисковали свалиться вниз и быть тут же разодранными в кровавые клочья!

Балка с крюком, которую еще можно разглядеть над воротами, служила, чтобы выставлять на поругание тела казненных преступников. Но так бывало только в мирное время. В дни осад ров наполняли водой, в которую — согласно тогдашним варварским военным обычаям — без счета бросали разлагающиеся трупы, а иногда еще живых заразных больных, чтобы вызвать эпидемию в стане врага.

По счастью, современники Эджи и Огаста не были столь коварны и кровожадны: они не стремились встречать гостей кипящей смолой и расплавленным свинцом, а ограничились рядами колючей проволоки, уныло торчащей над крепостной стеной, толченым стеклом, аккуратно рассыпанным под проволокой, да мощными прожекторами по углам. К окованным воротам вел уже не подвесной, а довольно новый стационарный мост, но все равно они были закрыты наглухо, их створки — обшиты вполне современной бронированной сталью, как в банковском хранилище; про бойницы и оконца в стене напоминала только свежая кирпичная кладка. Сооружение выглядело суровым и неприступным, как тюрьма.

Но в каждой, даже в самой близкой к совершенству, обороне имеется слабое звено! Горринг деловито свернул и зашагал параллельно стене в направлении древнего капища; не сбавляя шага, объяснил, что узнал про секретную брешь во время прошлогодней охоты. Мальчишка-заряжающий, тот самый, что сейчас служит шофером в особняке, поведал ему, что порядки за стенами аббатства поддерживаются строгие: не только больным, но и сотрудникам лечебно-оздоровительного учреждения выход в большой мир строго-настрого запрещен. Но санитары там — живые люди и не дураки выпить: приспособились приобретать алкоголь у здешних жителей. Дело в том, что под стеной с незапамятных времен проходит канава для сточных вод. Канава перегорожена стальной решеткой, но сотрудники санатория оборачивают деньги в непромокаемую клеенку, обвязывают бечевкой вместе с подвернувшейся деревяшкой и, не выпуская конца веревки, отправляют в плавание по канаве. Поставщик алкоголя вылавливает деревяшку, пересчитывает плату, привязывает бутылку за горлышко к той же самой веревке и дает покупателю знак, дернув три раза. За стеной веревку начинают сматывать, пока вожделенный напиток не оказывается в руках жаждущего.

Огаст и Эрвард выбрали удобную для наблюдений полянку, с которой хорошо просматривались низкая овальная арка в самом основании стены, а также решетка, канава и проселок, сворачивавший к главным воротам санатория. Как истинные конспираторы, они разошлись в разные стороны и принялись прилежно изображать игру.

Эджи отточенным движением отправил волан в полет — однако негостеприимный девонширский ветер унес волан в сторону, Огаст побежал было за ним, но остановился, обнаружив, что по проселку плетется старомодная двуколка, запряженная парой понурых пони. Графиня Таффлет управляла транспортным средством лично, причем делала это с ловкостью, поразительной для ее возраста и комплекции. Леди всегда леди, шляпка с вуалеткой выглядела на голове пожилой дамы как корона.

Двуколка свернула и скрылась за стеной аббатства.

Горринг ладонью прикрыл глаза от солнца и смотрел вслед графине, недоумевая, куда это респектабельная тетушка торопится в столь ранний час. Огаст же не сомневался: старая леди собралась нанести визит доктору Рихтеру — он собственными глазами видел в ее кладовой здоровенную бутыль лауданума.

Покойный доктор Форестер любил пользовать больных этим проверенным средством. Эджи оставалось только пожалеть, что он не успел стать пациентом местного эскулапа: дед рассказывал ему, что при покойном тезке — короле Эдуарде VI — опиум стал повальным увлечением аристократии. В самой занюханной курильне на Лайм-Хаусе можно было встретить больше лордов, чем на парламентском заседании, а состоятельным людям рангом поплоше приходилось часами ждать своей очереди! Может статься, в их числе был молоденький медик Форестер, а графиня заглядывала туда в мужском платье и представлялась «доктор Рен, астролог»?

Друзья принялись упражняться в остроумии и так увлеклись, что едва не проглядели более серьезную опасность: леди Уолтроп ехала на велосипеде по узкой тропинке прямо на них!

Велосипедистка по мере сил скрывалась за высоким кустарником, стараясь держаться в тени, и наконец остановилась. Она спрыгнула с велосипеда, притаилась за высоким мегалитом и стала пристально всматриваться в изумрудную зелень холмов, опасаясь упустить что-то из виду, пока не уткнулась взглядом в опешивших джентльменов. За неимением головного убора, который он смог бы приподнять в знак приветствия, Огаст улыбнулся и вежливо поздоровался:

Доброе утро, Маргарет!

Что вы двое тут делаете?

Это же очевидно: мы играем в бадминтон! А ты, надо полагать, следишь за старой леди Таффлет?

С какой стати мне за кем-то следить? Просто еду в деревню — проведать больных, вчера троих ребятишек пришлось запереть в карантине с подозрением на корь.

Огаст невольно попятился к плоскому валуну в центре капища — подальше от леди-доктора, потому что страшно боялся подхватить заразу. Мардж презрительно скривилась:

Сидели бы лучше в особняке! Кого угораздило доверить вам настолько серьезное дело?

Джентльмены переглянулись.

Насколько серьезное? — переспросил Эдвард.

Настолько, что из-за него двух человек убили, одного ранили, еще двое пропали, а тебя лично, мистер Картрайт, как минимум дважды пытались отравить. Вам самим не надоело еще прикидываться придурками и делать вид, что ничего не происходит? Тоже мне, военная тайна! Служба внешней разведки 313 всегда снимает особняки в глубинке для своих секретных проектов; если любому толковому журналисту вроде мистера Филби[40] это известно, то вражеские диверсанты знают и подавно! Британские спецслужбы так увязли в своей славе, что неспособны объективно оценить возможности противника. Половины вашей группы уже нет, значит, дело серьезное. Хотела бы я знать какое…

Сказать по правде, Огасту не приходило в голову связать печальные происшествия последних дней с профессиональными задачами их группы. Ведь они даже не успели толком приступить к работе — если не считать его служебной записки. Именно его! У него противно зазвенело в ухе, а рот наполнила горечь: его, его должны были убить первым — вот что называется «поплатиться за собственное трудолюбие»! Перевернуть все с ног на голову и испортить всем настроение — это Мардж умеет. С какой же истинной целью создали их группу, в который раз задумался он, и опять не нашел ответа.

Спроси у своих кембриджских приятелей, Мардж, — у журналюг. Они лучше информированы и могут себе позволить трепать языком за дармовую выпивку в советском или немецком посольстве…

Бёрджису точно ничего не будет, он, считай, член королевский семьи. Когда мы с ним побились об заклад, кто дольше просидит в фонтане нагишом, полицейские его сразу отпустили, а меня продержали до самого утра и оштрафовали на пять фунтов!

Горринг, ты это серьезно?

— Да.

Лучше бы молчал про свои подвиги!

Что такого постыдного — я же выиграл! Теперь твой приятель должен Гасси.

Почему же он должен Гасси, если выиграл ты?

У него не нашлось ста фунтов, и он одолжил у Огаста, чтобы отдать мне.

Зато у Огаста всегда есть деньги — просто поразительно..

Потому что я хорошо работаю, за успехи меня премируют, и лично я не буду разглашать служебную информацию всяким неблагонадежным лицам!

Что? Ты про меня?

Да, Маргарет. У тебя полно знакомых в Коминтерне!

Милый мой Гасси, что ты-то знаешь про Коминтерн? Самая свежая газета, которую ты прочитал, была за 1740 год, — Мардж повернулась в его сторону. — Откуда же тебе знать, что товарищи, которым я помогала в Каталонии, имеют серьезные идейные разногласия с этой организацией?! Мне плевать, какую политику сдерживания изобретает Министерство иностранных дел, но, если лично ты хочешь сохранить голову на плечах, лучше тебе проводить ночи в Энн- Холле и не высовывать оттуда носа…

Мардж, чего ты к нему прицепилась?

Потому что он без носков! Камердинер не выпустил бы его без носков!

Да мы оба сегодня ночевали в Энн-Холле! — вступился за приятеля Горринг. — Гасси вообще половину ночи пробыл у меня, мы торопились и одевались сами!

Ага. Как здорово! Торопились одеться, пока не нагрянула прислуга… Значит, правду болтают, что вы вместе живете?

Мардж, не заводись, ты бы все равно узнала!

Что в этом предосудительного? Да, мы живем вместе… Сейчас многие снимают жилье вскладчину, чтобы сократить расходы. Все же Горринг будущий лорд, он не может обосноваться в какой-нибудь дыре на Ист-Сайде. Мы с ним договорились…

Ой, Гасси, перестань. Миссис Горринг прошлой осенью отдала Эдварду свою прекрасную квартиру на Стренде, ни продать, ни заложить которую он не может, зачем Горрингу что-то снимать?

Зато я могу сдавать маменькину квартиру в аренду. Поселил там знакомых американцев за приличную сумму, а Гасси меня приютил: ему дорого оплачивать жилье в одиночку…

Эджи, куда тебе столько денег? Как ты умудряешься их тратить?

На прибыль от удачной сделки с недвижимостью мистер Горринг-младший приобрел навигационное оборудование для яхты, новые паруса, оснастку и прочую мелочевку, скрашивающую морские будни джентльмена, вроде панелей красного дерева в каюту, серебряной посуды с гербом яхт-клуба и чехлов на кресла из шкуры гималайских медведей. Но посвящать в такие подробности потенциальную леди Глэдстоун не стоило, она и так выглядела взбешенной. Щеки Мардж полыхали алым цветом, глаза сверкали, а суровая морщинка пересекала лоб, как молния грозовое небо, и выглядела очень по-мужски. Если дойдет до рукоприкладства, Огаст и фартинга не поставил бы на победу своего школьного друга!

Интересно, кем была Мардж в прошлой жизни? Предводительницей гуннов? Жестокой скифской воительницей? Кровожадной дикарской жрицей? Если в прошлой жизни доктор Уолтроп вообще была женщиной… С этими мыслями Огаст сделал еще несколько мелких шажков, чтобы дистанцироваться от возможной схватки, вознамерился присесть на согретый солнцем камень — и обмер.

Рядом с дольменом, в густой тени, лежало нечто продолговатое, закутанное в черную ткань! Гасси попытался сглотнуть — во рту мгновенно пересохло. Он хотел было дотронуться до гигантского свертка носком ноги, но дух ветра опередил его, не допустив кощунства, подхватил и поднял край черной ткани — взглядам открылось расписанное пронзительно-яркими красками лицо дикаря! Глаза его были закрыты, он не дышал: назойливая черная муха беспрепятственно ползла по его носогубной складке, потом взлетела — и опустилась на желтоватый череп, валявшийся рядом…

…Яркие цветы на косынке у Мардж, зеленая трава, суровый серо-желтый цвет камня, белое пятно пуловера Эджи — все перемешалось, как цветные стеклышки в детском калейдоскопе; он бежал со всех ног — подальше от жертвенного капища!

Он бежал в сторону городской стены — в шум и ярость многодневной битвы. Расположившись лагерем под красными стягами Ланкастеров, мятежные бароны гнали своих наемников на городские стены, как гонят разгоряченных охотничьих псов в логово свирепого вепря. Город полыхал и задыхался в облаках гари и копоти, его стены были изъедены потеками масла и расплавленного свинца. Пушки изрыгали языки пламени, подобно драконам на знаменах, греческий огонь с адским грохотом превращал камень в искры, пламя и клубы дыма, а громадные осадные машины, запуская в полет ядра и смрадные горшки, скрипели и покачивались, напоминая озверевших диковинных чудовищ, — и все равно он бежал прямо к ним! Ужасы осады стали привычны городским мальчикам за годы смуты, а старуха в черном плаще, которая гналась за ним от самого капища, казалась в сто раз страшнее. Еще немного — и он свалится в ров с водой, вон там, чуть поодаль от разгорающихся и затихающих боев… Туда, за мост, он поплывет к самой стене, нырнет, отыщет дыру в решетке, такую маленькую, что протиснуться в нее под силу только ребенку, и вынырнет уже под защитой неприступной каменной твердыни!

Должно быть, она была настоящей ведьмой — жрица старой, забытой и проклятой религии: она спрятала за пояс огромный сверкающий тесак и помчалась над зеленой травой, как черная птица с огромным крючковатым клювом, и нагнала его — успела схватить за шиворот на краю рва.

На его счастье, тяжелое раскаленное ядро свалилось в воду прямо перед ними, вверх взмыл фонтан брызг и песка, старуха поскользнулась и едва не сверзилась вниз, но чудом удержалась за чахлый ивовый куст и продолжала крепко сжимать его воротник.

Он завис между двумя мирами — водой и смертью, когда над самой его головой сверкнул вострый меч — и под корень срубил несчастное растение. Оба они бултыхнулись в ров. Отчаянно извиваясь, мальчишка ухитрился укусить мерзкую старуху за руку, скрюченные пальцы разжались, вода сомкнулась над головой старой ведуньи. А рыцарь застыл на берегу, наблюдая, как темное пятно плаща исчезает в глубине, и лучики солнца играли на его щите, украшенном золотой «Адамовой головой».

Мальчишку, которым он был, била мелкая дрожь, но он собрался с силами, набрал в грудь побольше воздуха, зажмурился и нырнул…

XV

Май, 14, 1939 г., воскресенье 11–10 по Гринвичу

Череп не поврежден!

Доктор Рихтер и Мардж разглядывали на просвет рентгеновский снимок черепа. Оба были в хирургических перчатках, белых халатах, волосы убраны под высокие докторские колпаки. Медиков окружали белоснежные стены и такая же белая мебель. Даже оконные стекла были закрашены белой краской и забраны решетками, сочившийся через эти окна свет казался стерильным.

Обыкновенный ушиб. Его счастье, что он свалился на траву. Был бы испорчен такой прекрасный, практически идеальный череп! Мистер Картрайт, как вы себя чувствуете? Вы меня слышите?

Огаст тихо застонал. Под ним была жесткая кушетка, он перевернулся на бок — его тошнило, речная вода, перемешанная с тиной и пеплом, рвалась из него наружу.

Доктор Рихтер склонился над ним и вытер ему рот медицинской салфеткой.

Вы потеряли сознание, упали и ушибли голову. Ничего страшного!

Травмированный повертел головой в знак удовлетворительного самочувствия и сел на узенькой клеенчатой кушетке. Комната пару раз качнулась перед его глазами и послушно заняла предусмотренное гравитацией положение. Он увидал, что на соседней кушетке лежит мистер МакГрэгор в длинной, похожей на саван больничной рубахе. Санитар в марлевой маске осторожно протирал его лицо, перепачканное цветными полосами краски, время от времени выполаскивая салфетку в тазу.

Огаст испуганно отвернулся и спросил, тяжело ворочая языком:

Он умер?

Доктор Рихтер развел руками:

Нет.

Огаст издал тихий звук — голос застрял в пересохшем горле, как в зыбучих песках; доктор Рихтер налил в стакан газированной воды из сифона, вынул из белоснежного холодильного шкафа несколько кубиков льда, бросил в стакан и протянул ему.

Его убили? — вытряхнул из себя Огаст после нескольких глотков.

Нет, мистер Картрайт, успокойтесь. Он жив, просто находится… в перемещенном состоянии сознания…

Это называется «кома», — уточнила Маргарет, разглядывая что-то в зрачках мистера Мак-Грегора; доктор повернулся к ней, продолжил:

Полагаю, мистер принял некое ядовитое вещество. Мисс Уолтроп сказала, что он увлекался этнографией, хотя не был профессионалом в этой области. Вероятно, он пытался воспроизвести некий первобытный ритуал с использованием галлюциногенных средств. Обычаи примитивных народов всегда губительны для людей цивилизованных.

Нельзя считать народности примитивным только за то, что они используют в своих ритуалах ядовитые растения!

Простите. Назовите такие племена альтернативно развитыми или как вам будет угодно… На состоянии пациента это никак не скажется. Мы сделали все возможное, чтобы привести его в сознание. Хотя… Внешних повреждений на теле нет, он выглядит вполне крепким, здоровым мужчиной. Если анализы подтвердят это — попытаюсь вернуть его к жизни посредством электрического разряда[41].

У вас есть оборудование для электроконвульсионной терапии?

Да. В этих стенах собрана исключительно передовая техника!

Но метод клинически не апробирован и получил такие противоречивые отзывы!.. Многие психиатры считают его губительным для личности пациента. Насколько этично…

Этично? Для меня этично все, что позволяет сохранить человеку жизнь. Я гуманист, мисс Уолтроп.

А что с его черепом? — подал голос Огаст, вспоминая жуткий желтоватый предмет, валявшийся рядом с любителем этнографии.

Его череп тоже не был поврежден, — заверил профессионал.

Другой череп. Там… с ним рядом лежал череп…

Череп? — насторожился доктор.

Мардж устремилась к Огасту, стаскивая на ходу перчатку:

Ему просто привиделись круги… Так часто бывает при солнечном ударе, — она приложила тыльную строну ладони ко лбу Огаста, а другой незаметно, но ощутимо ущипнула его за предплечье, прошипела «заткнись» и добавила уже в полный голос: — Полагаю, мистера Картрайта необходимо госпитализировать…

Солнечный удар? Сомневаюсь, мисс Уолтроп. Температура низкая и гиперемии кожи нет! Руки просто ледяные, его тошнит речной водой… Мистер скорее похож на несостоявшегося утопленника, — хохотнул доктор Рихтер, но Огасту стало тревожно от такой шутки. — Мне недавно посчастливилось иметь дело с удавленником. Удавленник и утопленник — подходящее сочетание для дешевого детективного романа, а не для лечебного учреждения. Не вижу нужды удерживать здесь мистера Картрайта. Лучше ему прогуляться на свежем воздухе.

Каждая прогулка мистера Картрайта заканчивается на больничной койке!

Действительно? Тогда тем более — ему надо отдохнуть, как-то развлечься. Я уверен, его обморок стал следствием хронического переутомления.

От чего он мог утомиться? Вся его жизнь — сплошное развлечение!

Развлечения тоже могут истощить нервную систему, — парировал доктор Рихтер. — Мистер Картрайт, я бы советовал вам что-то простое и милое — вроде деревенской ярмарки. Новые впечатления, которые развлекут, но не утомят!

Графиня Таффлет привезла вам утром приглашение на ярмарку?

Мне? Нет, боюсь, старая леди меня не жалует. Я не в претензии, у меня и здесь хватает дел… — он помог Огасту подняться, поддержав под локоть. — Голова не кружится? Нет? Идемте, из Энн-Холла уже прислали за вами автомобиль.

Мало нашлось бы вещей, о которых Огаст мечтал сильнее, чем убраться из этого царства белого цвета, отсутствия запахов и ватной тишины как можно скорее и дальше! Но теперь, когда он самым естественным образом попал в запретный мир за стенами аббатства, было расточительством уйти отсюда, не задав главный вопрос. Он галантно пропустил Мардж вперед, предоставив ей гордой цаплей вышагивать по промытому электрическим светом коридору, а сам отстал на шаг и тихонечко попросил:

Простите, доктор Рихтер, можно мне взглянуть на вашего удавленника?

Не похоже, что его вопрос застал доктора врасплох! Тот кивнул:

Вам, мистер Картрайт, можно! Дайте джентльмену халат, бахилы и маску.

Огаста запаковали в белоснежную прожаренную ткань. В процессе приготовлений он чувствовал себя абсолютно беззащитным, и в довершение всех несчастий леди Маргарет, вместо того чтобы выйти и ждать его в машине, неслась по коридору обратно от входных дверей с лицом перекошенным, как у разъяренной гарпии. Огаст едва не захлебнулся в волнах ее гнева. Оказывается, водитель не позволил ей сесть в автомобиль, объявив: дескать, мистер Честер велел ему доставить джентльмена, а про леди никаких распоряжений не дал! Мардж требовала, как разобиженное дитя, чтобы Огаст позвонил в Энн-Холл и немедленно поставил своего зарвавшегося дворецкого на место. Если Гасси не имеет к управляющему Энн-Холла никакого отношения, тогда кто наниматель этого мистера? Дворецкий не месяц в ясном небе — он не может существовать сам по себе!

Огаст сильно пожалел, что имел глупость напомнить Маргарет про испанских камрадов с их борьбой за мир без денег, сословий и уж точно без дворецких. Раз уж в Британии такого дивного нового мира нет, она леди Уолтроп и заставит с собой считаться! — орала Мардж. — Леди подобного безобразия не оставит без последствий, доберется и до рекомендателей этого типчика, и до его хозяев, вот тогда мистер Честер лишится своей непыльной работенки и не найдет другой даже в профсоюзе мусорщиков!

Эхо, обосновавшееся в пустом коридоре, множило крики Маргарет Летиции почище громкоговорителя, возможно, они долетали до самого Энн-Холла, санитары переглядывались, смущенный доктор Рихтер переминался с ноги на ногу рядом с ними, простирал к коллеге облитые перчатками руки и умолял соблюдать тишину — ради его больных! Отчаявшись, он сунул Маргарет в руки колпак и марлевую маску и объявил, что покажет ей нечто уникальное — при условии, что она замолчит; и пошел вперед.

Сгинуть, заблудившись в лабиринтах аббатства, — такова была бы участь любого непосвященного. Но они следовали за опытным проводником, благополучно миновали повороты, ныряли под низкие арки и наконец замерли перед стальной дверью со сложным сейфовым замком. Доктор набрал код и впустил их в стерильную палату, где находился единственный постоялец. Его лицо едва прорисовывалось среди бинтов и гипса, наложенных на голову, нос и шею. Отечное, нездорового цвета, с изрядным куском клейкого пластыря на щеке, гладко выбритое — все равно Огаст сразу и без ошибки узнал мистера, выдававшего себя за слугу по имени Радж, пока доктор Рихтер демонстрировал Маргарет рентгеновский снимок с очередным черепом.

Доктор Уолтроп, вглядываясь в монохромное изображение трещин и осколков, действительно выглядела заинтригованной:

Надеетесь, что после такой травмы он будет жить?

Он и сейчас живет, мисс Уолтроп…

Дыхание пациента было ровным, почти механическим, но веки иногда чуть заметно подергивались.

Если это его снимок — у него мозг вытек через нос!

Как человек, далекий от медицины, Огаст сразу же ощутил легкий приступ дурноты и ухватился за руку доктора Рихтера; тот поспешил ободрить гостя:

Мисс Уолтроп шутит! Такое маловероятно. Судя по травмам, с которыми его подобрали санитары, этот молодой человек — большой забияка. Сперва он с кем-то дрался, причем в пылу потасовки его пытались задушить: на шее сохранилась характерная борозда. Но шейные позвонки не успели пострадать. Потом он упал в ров, головою на острые камни. Неизвестно, как это произошло: возможно, его толкнули или он сам потерял равновесие. Он был едва жив. Пришлось с ним основательно повозиться, зато теперь я имею серьезные основания рассчитывать, что здоровье молодого человека восстановится.

Какая у него будет жизнь? Вы же ему должны были выгрести изрядный кусок мозга вместе с мелкими осколками черепа. Я тоже люблю фантастические романы, доктор Рихтер! Но в современной медицине это невозможно.

Невозможно, — откликнулся доктор Рихтер, как эхо в пустом коридоре, но при этом смотрел на своего пациента с выражением счастливым и вдохновенным. Так художник наносит завершающий штрих на картину, архитектор взирает на свое творение, воплощенное в камне, режиссер аплодирует слову «конец» в финальных титрах, а мать смотрит на богоданное дитя. — Что такое череп, доктор Уолтроп? Это всего лишь коробка, упаковка, в которой хранится вещество, известное как мозг. Верно? Что произойдет с содержимым, если сменить упаковку?

Мардж опустила снимок и внимательно посмотрела на доктора:

Вы действительно это сделали?

Доктор удовлетворенно улыбнулся:

Нет. Разумеется, нет. Мне неизвестно, каким материалом можно заменить такой значительный фрагмент костной ткани. У вас есть мысли на сей счет, коллега?

Огаст отчетливо представил, как молчаливые санитары доктора Рихтера выбегают из ворот, встревоженные шумом, как осторожно поднимают со дна рва едва живого молодого человека, как бегут по белому коридору готовить операционную. А их коллеги в это же самое время находят у решетки в сточном канале утопленника, пытаются сделать ему искусственное дыхание, но, осознав тщету своих усилий, зовут доктора. Как победно сверкают его глаза над стерильной маской и омерзительно визжит пилка для трепанации. Как те же самые дюжие молодцы волокут труп к морю, но уже без головы и спихивают в воду, а одежду и драгоценности прячут под лодку — потому-то поисковая группа, отправленная инспектором, не обнаружила вещи, когда прочесывала берег в первый раз. Из-за этого и в легких у несчастного обезглавленного была речная вода.

Огаст тихо спросил:

А если бы у вас был подходящий череп?

Гасси, не морочь доктору голову своими дилетантскими рассуждениями. Есть операции, которые просто невозможно сделать.

Просто никто не пытался их сделать. Я знал медика, доктор Уолтроп, который рискнул и перелил трупную кровь живому человеку[42].

Какой кошмар! Опыт поставили на приговоренном к смерти? Он скончался?

Нет, нашелся доброволец, студент-медик. Он выжил и стоит перед вами. У пересадки органов большое будущее, коллега. Человеческое тело — это склад органов, нельзя пренебрегать таким богатством, и должен быть тот, кто решится начать первым…

Потрясенная «коллега» не ответила.

Пауза затягивалась, тишина начала вибрировать как скрипичная струна. Огаст первым отважился нарушить их общую медитацию:

Его никто не ищет?

Он вам знаком?

Не думаю… сомневаюсь… — промямлил Огаст после некоторого раздумья. Тот, кто пытался отнять жизнь у индийского джентльмена, остается за надежными вековыми стенами аббатства и имеет ничтожно мало шансов проникнуть сюда. Осчастливить капитана Пинтера весточкой о выжившем подчиненном он всегда успеет. — Здесь ведь деревня, все на виду, если его никто его не ищет, он нездешний.

Кто его будет искать? — отмахнулся доктор. — Обыкновенный бродяга, был весь в лохмотьях. Наверняка притащился на ярмарку побираться. Подрался с такими же отщепенцами за полгинеи подачки или бутылку вина. Ага, я не сказал? Он был чертовски пьян, этот молодой человек, и должен благодарить за спасение не меня, а тех, с кем угощался виски — трезвым он бы скончался от болевого шока…

У вас наверняка получится отличная статья об этом случае!

Я не пишу научных статей, мисс Уолтроп, я практик. Мне не приходится рассчитывать на признание коллег. Этот случай, — доктор Рихтер запнулся, — в своем роде благотворительность, помощь страждущим, не более того. У меня был шанс спасти жизнь, и я его использовал. Прошу за мной, я провожу вас к выходу. Если у вас есть нужда в автотранспорте, доктор Уолтроп, можете располагать моим автомобилем…

Энн-Холл встречал Огаста жизнерадостным оживлением — все вокруг собирались на весеннюю ярмарку: горничные пересмеивались, шушукались о платьях и шляпках, водитель и привратник — о фейерверке и об эле, который варят по старому рецепту специально для этого знаменательного дня.

Даже капитан Пинтер на один вечер отложил составление отчета о напастях, постигших его группу, и мучил лакея подготовкой парадной морской формы: его пригласили быть почетным председателем жюри на цветочной выставке. Испокон веку жюри возглавляли представители рода Колдингейм, владевшие поместьем, но на этот раз устроители ярмарки посоветовались и решили, что джентльмен в форме морского офицера, увешанной наградами, справится с этой ролью ничуть не хуже урожденного графа, и обратились с приглашением к гостю особняка.

Прислуга носилась по дому со скоростью крылатых купидонов, непрерывно болтая о том, что происходит в деревне. Там уже готовили карусель и прочие аттракционы, растягивали провода с цветными фонариками, у здания суда садовники расставляли горшки и кадки с цветами, а потом с упорством жителей пустыни опрыскивали их перед решающим конкурсом. Торговцы раскладывали свои товары под полосатыми тентами, а ребятишки кружили вокруг, прикидывая, на какие сладости и игрушки им хватит монеток, собранных в пузатых свинках-копилках, пока их матери меняют привычные передники на нарядные платья.

На окраине уже растягивал купол цирк-шапито, зазывалы в потрепанных клоунских костюмах взобрались на ходули и бродили вокруг ярмарочной площади, обещая чудеса и диковинки на вечернем представлении. Ветер сдул с неба последние облачка — их ждет теплая, звездная ночь.

В Энн-Холл явился мальчишка-грум с письмом от графини Таффлет. Должно быть, он чувствовал себя настоящим королевским глашатаем, когда вручил мистеру Горрингу старомодный кремовый конверт и получил от него взамен полновесную гинею! В конверте оказалось приглашение на благотворительный аукцион, который леди Делия по традиции устраивала в финале цветочной выставки, а также собственноручная записка графини с просьбой заехать за мисс Львовой и леди Уолтроп. Сама леди Делия, как и ее транспортное средство, будут слишком заняты в подготовительном комитете, чтобы отвезти девушек.

Мистер Горринг собирался играть в крикет и прохаживался по двору, одетый в бриджи и пуловер, примеряясь к молоткам, обнаружившимся в особняке. А вот Огаст совершенно не представлял, какая одежда может быть уместна на сельской ярмарке. Какое- то время он сокрушался о скудости своего гостевого гардероба, растянувшись на канапе среди мягких подушечек, потом со вздохом взглянул на часы и пересел к трюмо. Подобрал волосы вверх, повернул голову, чтобы оценить профиль, и спросил у зеркальной глади, как королева из волшебной сказки:

Если я подстригу волосы, меня оставят в покое?

Нет, — ответило зеркало голосом мистера Честера. — Вы слишком ценный трофей!

Огаст улыбнулся: мысль о незримых и опасных преследователях приятно будоражила. Жаль, что зеркало не умело льстить с таким же изяществом, как дворецкий. Оно безжалостно сообщало, что ресницы у него выгорели, губы пересохли и потрескались, а предательская тень загара все же успела тронуть скулы и лоб.

Ни в коем случае не следует больше выходить из дома без кепи! Он взял щетку с черепаховой ручкой, украшенной гербом какого-то исчезнувшего благородного семейства, и отбросил волосы назад:

Тогда я хотя бы стану похож на человека, у которого есть охотничьи угодья?

Мистер Картрайт, вы дипломат, вас ждет блестящая карьера. Скоро весь мир превратится в ваши угодья. Берегите каждый свой волос! — заверил его дворецкий и отобрал щетку. Огаст не стал препятствовать и всецело доверил свой стиль и образ искушенному вкусу мистера Честера.

В конце концов, модно только то, что носишь ты сам[43], то, что носят другие, — безобразно и отвратительно!

Мисс Львова только-только успела завершить организационные хлопоты, вернулась и еще прихорашивалась в своей комнате. Мистеру Горрингу и Огасту не осталось другого выбора, как принять извинения юной леди, расположиться в гостиной и потягивать лимонад в обществе Маргарет, которая курила сигарету и надписывала конверты. Придется заехать на почту, уведомила их доктор Уолтроп, ей срочно потребовались европейские медицинские журналы со статьями о методиках лейкотомии[44] и других операций на мозге, используемых в психиатрии.

Визит за неприступные стены богадельни доктора Рихтера произвел неизгладимое впечатление на его молодую коллегу, и скрывать это впечатление она не собиралась. В санатории для нервных больных, или даже в психиатрической клинике, не требуется так тщательно соблюдать стерильность. Такие меры нужны только там, где оперируют. Постоянно оперируют. Маргарет почти уверена: этот талантливый иностранный хирург— а доктор Рихтер безусловный талант, судя по тому, что они сегодня видели, — занимается тем, что изо дня в день кромсает британские мозги, не имея на то никакого законного права. Существует достаточно научных работ о том, что хирургическим воздействием на нейронные связи лобных долей мозга с другими отделами можно скорректировать психическую болезнь, избавить от непереносимых болей, изгнать вредные привычки, лишить человека памяти или изменить личность! Но скальпель хирурга — по ошибке или намеренно — может превратить в слюнявого идиота с синдромом лобной доли не только буйнопомешанного, но и фактически любого здорового человека. Потому пока в Британии существует демократия, такие операции должны осуществляться исключительно по решению суда. Иначе государство очень быстро скатится к произволу, существующему у германских национал-социалистов, вернувших в медицинскую практику эксперименты на сумасшедших и представителях «низших рас».

Вполне возможно, что покойный доктор Форестер собрал вопиющие факты об экспериментах «психиатра», даже сделал записи, которые затем похитили, и погиб по этой причине. Опытному хирургу вполне по силам убить человека, ткнув спицей в глаз. И сообщников у него сколько угодно — например, санитары.

Они и пролезли через угольный подвал, пытались вытащить тело через окно — но просто не успели.

Маргарет, дорогая, не стоит сгущать краски! — скептически поморщился Огаст. Сейчас он чувствовал себя невольным сообщником доктора.

Тем временем мистер Горринг, так и не получивший утром допуска в медицинское святилище, успел заскучать под влиянием просветительской лекции своей суженой, взял с воздушной этажерки колоду карт, перетасовал их жестом профессионального чародея и принялся раскладывать пасьянс. Он поддержал Огаста:

Нет никаких доказательств, что мистер Рихтер занимается чем-то незаконным.

А этот бедолага, которого он нам сегодня показал? Эджи, ты хоть представляешь, сколько надо практиковать, чтобы сделать такую операцию?

Но бедолага как раз жив, а без операции он бы умер — правильно я понимаю?

Жив… — Маргарет смяла недокуренную сигарету в пепельнице, задумалась, описала окурком большой круг в воздухе. — Но должны быть и те, кто умер. При значительном числе сложных операций смертей не избежать. Куда-то он должен девать трупы?

Может, их кремируют? Например, договаривается с коронером…

Нет, Огаст, ты же сам слышал: он не в ладах с местным сообществом и не станет посвящать никого из них в свои секреты, тем более коллегу. Эджи, ты неплохо знаешь эти края, подумай, где удобнее всего устроить маленькое неприметное кладбище?

Хм… — Эдвард отвлекся от пасьянса и придал лицу выражение, свойственное гениальным сыщикам из кинематографических лент. — Это элементарно, коллеги! Они сбрасывают мертвецов в подпол.

Издеваешься?

Ничуть. Мардж, старушка, под всеми строениями в этом чертовом поселении есть подземелья — мы с Гасси успели туда заглянуть и узрели, где старые кости лежат!

Гасси, скажи мне, что твой приятель шутит.

Нет. Мы действительно видели… — посерьезнел Огаст.

Представь, Гасси решил, что это запчасти от Малютки Бетти из считалочки!

Малютка Бетти? Вы тоже слышали песни Малютки Бетти, мистер Картрайт? — зазвенел у них над головами хрустальный голосок мисс Львовой. Она как раз вошла в гостиную, но остановилась у этажерки и беспокойно оглянулась: — Знаете, говорят, ее неуспокоенная душа до сих пор бродит вокруг замка, поет и плачет. С теми, кто услышит плач Малютки Бетти, в течение года случится большая беда…

Глаза чувствительной девушки наполнились слезами и были сейчас прекрасны, как у кинодив с крупных планов в немых лентах. Молочную белизну кожи подчеркивало платье персикового цвета — затканный сложными узорами китайский шелк струился и переливался богатством оттенков, длинная нитка жемчуга терялась в драпировках. Волосы Анны были подхвачены высоким черепаховым гребнем, такие обожали модницы в начале прошлого столетия — абсолютный demode[45]. И этот наряд, и она сама были слишком хороши для прогулки по сельской ярмарке. Княжна Львова была восхитительно несовременной юной леди!

Глупости, — передернула плечами Маргарет.

Действительно, не берите в голову, мисс Львова! — поспешил успокоить юную красавицу Эдвард. — Такие поверья — сплошная ерунда! В Оксфорде тоже болтают, что если лодка во время регаты выбьется в лидеры уже за мостом и получит приз, то все ребята из команды умрут в ближайшие пять лет. Мой дядя, лорд Глэдстоун, был рулевым в такой проклятой восьмерке, но продолжает коптить небо уже больше двадцати лет после того происшествия! Поехали скорее, иначе леди Делия нам устроит аутодафе за опоздание на цветочный аукцион.

XVI

Май, 14, 1939 г., воскресенье 17–15 по Гринвичу

Энергии почтенной леди Делии можно было только позавидовать: она укатила с утра пораньше по каким-то делам, дав молоденькой компаньонке с десяток поручений, велела не беспокоиться о ней, но обязательно возвратиться в коттедж за леди Маргарет, дождаться джентльменов и ехать на ярмарку вместе с ними.

Когда респектабельный «Ролс-Ройс» из Энн-Холла доставил всю четверку в деревню, крокетный матч уже успел закончиться, но до конкурса садоводов с последующим аукционом оставалось чуть больше часа. Сама леди Делия еще не появилась в цветочном павильоне, так что канонику пришлось лично знакомить почетного члена жюри — капитана Пинтера — с его обязанностями, экспозицией и даже планом реконструкции кладбищенской часовни, на которую должны были пойти собранные средства.

Чтобы избегнуть плачевной участи слушать монотонные разглагольствования каноника вместе с коммандером, молодежь всей компанией двинулась к рыночной площади — прогуляться вдоль торговых рядов. Огаст подарил мисс Львовой три невесомых воздушных шарика; а леди Уолтроп выбрала себе яблоко в карамели и тут же поругалась с мистером Горрингом, кому из них платить за это приобретение. Эдварду все же удалось соблазнить продавца крупной купюрой, обиженная Маргарет швырнула надкушенное яблоко в урну, развернулась и зашагала в сторону цирка, остальным пришлось прибавить шагу, чтобы угнаться за леди-доктором.

Мистер Картрайт считал цирк забавой низкопробной и вульгарной и теперь испытывал чувство вины перед юной княжной, что притащил ее сюда. Выгоревшие флажки и китайские фонарики болтались на грубом проводе над сколоченной из струганых досок сценой. Человек в костюме Пьеро прохаживался по ней взад-вперед и извлекал протяжные стоны из концертино. У самого края сцены дремал нестриженый королевский пудель в клоунском колпачке, фальшивый факир отправлял горящие факелы прямиком себе в трахею, а изможденная леди в расшитом блестками трико вертела на шее обруч. Все это жалкое фиглярство предваряло обещанное в программе «Воздушное шоу». Действительно, время от времени над полями взмывал и переворачивался кверху брюхом допотопный фанерный самолетик, разрисованный яркими красками, с названием шапито на боку. Потом опускался вниз и замирал, тяжело пыхтя перегретыми моторами.

Наглотавшись запахов пыли, конской мочи, бензина и опилок, Огаст уже предложил мисс Львовой руку, чтобы удалиться, оставив балаган в удел менее взыскательной публике, но напоследок решил оглянуться… Поискав глазами Эдварда, он стал очевидцем того, как Мардж, бросив будущего лорда, двинулась к цепи, перегораживавшей доступ на импровизированное летное поле, призывно помахивая рукой пилоту. Маргинальный персонаж отсалютовал ей в ответ, на американский манер приложив к шлему два пальца. Затем он скинул кожаную летную куртку, шлем и перчатки, швырнул все это барахло на руки своему сменщику, перепрыгнул через цепь и по-мужски пожал Маргарет руку.

— Вильямс, мой давний товарищ, — представила его Мардж, хотя нельзя сказать, чтобы мистер Картрайт денно и нощно мечтал о знакомстве с человеком, на шее которого болтается перепачканное шелковое кашне, а кончики усов нафабрены на зависть конферансье из захудалого мюзик-холла. Но его частное мнение мало волновало леди Уолтроп, поэтому «товарищ Вильямс» был инкорпорирован в их небольшое общество и даже перехватил у Маргарет сигаретку, после чего взгрустнул:

— Плохи наши дела, Мэгги! Видишь, до чего мы с Фрэнки докатились. Если большая война в Европе не начнется до осени, придется нам собираться в Австралию — перевозить комбикорм и компост между фермами. Хотели мы податься в Латинскую Америку, так их клятые каудильо[46] нормального истребителя в глаза не видели… — он говорил с чудовищным американским акцентом, сжав сигарету зубами.

Знакомец Мардж был военным летчиком и в настоящий момент зарабатывал себе на жизнь цирковыми шоу — хотя на его родине такой способ заработка не поощрялся. Но с тех пор как правительство Испанской Республики лишилось сперва средств платить по контрактам с иностранными военными летчиками, потом своих портфелей и наконец голов, дела его шли не шибко. В Германии, Советской России, Италии и далекой Японии полным-полно собственных летчиков, готовых без раздумий сложить горячие головы исключительно за идею, так что рассчитывать на деньги в таких конкурентных условиях не приходится, сокрушался

Вильямс, прикуривая новую сигарету от окурка предшествующей.

Под болтовню боевых товарищей они снова возвратились на ярмарочную площадь. Огаст всегда старался избегать больших скоплений народа, но деревенский праздник оказался хуже любого другого сборища: то здесь, то там мелькали знакомые лица. Горничные прокричали им что-то с карусели, Лесли и Слайс прогуливали двух хохотушек в ярких платьях и взялись махать им руками как добрым знакомым, миссис Диксис бросила перебирать шали и подбежала к мистеру Картрайту с распростертыми объятиями, как к родному.

Только мистер Честер, несмотря на отсутствие привычного смокинга, сохранил предписанную социальными условностями дистанцию, не стал отвлекаться от своего занятия, и продолжил с завидной меткостью разносить мишени в тире.

Если верить часам, установленным на башенке здания суда, аукцион должен был начаться уже минут пятнадцать назад, но у цветочного павильона царило некоторое замешательство. Каноник, с излишней тщательностью протирев очки, обменялся парой фраз с величавой леди, после чего подхватил под локоть капитана Пинтера и снова повел его к выставочным столам разглядывать экспонаты, а величавая леди двинулась в противоположном направлении — прямиком к пятерке молодых людей. Она тяжело опиралась на трость, и толпа расступалась перед нею, подобно морским водам перед жезлом пророка Моисея. Трость и сама по себе заслуживала пристального внимания — изготовленная из черного дерева, слишком толстая и тяжелая для дамы, она завершалась округлым набалдашником из серебра и слоновой кости, разглядеть который в подробностях мешали расстояние и сжимавшая его рука в перчатке. По неполным данным Огаст атрибутировал предмет концом восемнадцатого столетия.

Нюта! — окликнула леди мисс Львову, голос прозвучал неожиданно звонко и молодо для благородных седин. Девушка сразу же бросилась к ней навстречу. — Нюта, скажи, где могла задержаться леди Делия? Мы не можем начинать без нее.

Я не знаю, — легкомысленно ответила мисс Львова, подхватила даму под руку, подвела на несколько шагов ближе к Огасту и защебетала: — Мама, это мистер Картрайт, который гостит в Энн-холле. Мистер Картрайт, это моя мама княгиня Львова!

Миссис Львова, — поправила почтенная леди и чуть склонила голову. Под черным кружевным шарфом, заменявшим ей головной убор, сверкнули бриллиантовые серьги. — Нюта, беги на телеграф, позвони ее милости графине, надо решить, что делать!

Милая мисс Львова кивнула и тут же побежала на телеграф — действительно побежала со всех ног! А Огаст остался стоять перед княгиней и пытался произвести благоприятное впечатление, но миссис Львова, чуть сощурившись, смотрела куда-то вдаль, за его плечо, потом спросила:

Простите, мистер Картрайт, вам не известно, кто во-он тот джентльмен у тира?

В сером костюме? — уточнил Огаст и ответил: — Это дворецкий…

Ваш дворецкий, мистер Картрайт? — улыбнулась княгиня.

Дворецкий из Энн-Холла, миссис Львова. Мой штат прислуги гораздо скромнее и не предполагает должности дворецкого. В Лондоне у меня служат только камердинер и экономка, разумеется не считая шофера и младшей прислуги: я живу по средствам!

Жить по средствам — редкое достоинство для молодого человека нашего круга, — мистеру Картрайту почудилась нотка благосклонности в глубоком, бархатистом голосе русской княгини. — Заглядывайте к нам на чай, когда будете располагать свободным временем.

Все время джентльмена свободное — и все оно ваше, миссис Львова!

Вы действительно очень приятный молодой человек, мистер Картрайт, — княгиня оперлась о его руку, и они двинулись к цветочному павильону. — Заходите завтра. Как видите, я нездорова, по воскресеньям леди Делия отпускает Анну навестить меня. Приезжайте вместе… Вот и Анна идет к нам. Что там, Нюта?

Мисс Львова выглядела очень обеспокоенной: графини дома не оказалось, во всяком случае, на призывы единственной оставшейся на хозяйстве служанки — подсобной девушки с кухни — никто не ответил, спальня старой леди и кабинет заперты, а ключей от запертых комнат у девушки нет.

Каноник принял соломоново решение и доверил провести аукцион единственному родственнику графини, обнаруженному поблизости, — то есть мистеру Горрингу, благо у Эдварда имелся изрядный опыт в таких делах. Эджи объявлял лоты, постукивал молоточком, радовал поселян шутками-прибаутками с таким успехом, что пару раз сорвал настоящие аплодисменты! — но Анна не стала слушать, а решила срочно возвратиться в коттедж.

Графиня Таффлет не бросила бы свое взлелеянное детище — цветочный конкурс — на произвол судьбы. Значит, что-то стряслось. Надо открыть комнаты, убедиться, что графини там нет, а затем обзвонить места, куда она теоретически могла направиться. Хотя большинство из тех, у кого могла бы задержаться леди Делия, собрались сейчас здесь, на ярмарке. Огаст вызвался сопровождать княжну Анну — солнце клонилось к закату, а день к вечеру: девушке будет неуютно одной в пустом и холодном доме. Маргарет объявила, что тоже поедет: графиня уже немолода, случиться могло всякое, вдруг потребуется медицинская помощь?

Как подобает джентльмену, мистер Картрайт уступил переднее сиденье леди Уолтроп, а сам сел рядом с мисс Львовой.

Подоспевшая к месту экстренного совета миссис Диксис обругала «потаскушкой» камеристку графини — Нелли: наверняка развлекается где-то с мужиком, а про хозяйку и думать забыла! Кухарка со вздохом решила пожертвовать собой: если леди и джентльмены сами начнут шарить по кладовкам и гардеробным, толку никакого не выйдет, так что она тоже поедет! Не дожидаясь возражений, стряпуха втиснула объемистые телеса на сиденье рядом с мисс Львовой, и молодые люди вынуждены были прижаться друг к другу, чтобы дать ей достаточно места.

Они сидели молча, его мизинец коснулся прохладной ладошки княжны, потом их пальцы переплелись, стали теплыми:

Мисс Львова, скажите, куда графиня собиралась сегодня утром? Мы с мистером Горрингом видели ее около семи утра, она погоняла пару пони на дороге у аббатства.

В такую рань? — Анна с сомнением покачала головой. — Не знаю, мистер Картрайт. Мы вчера отправились в постель позже обычного: графине не спалось, она смешала колоду таро и стала с ее помощью задавать вопросы Вселенной. Ей было знамение, что в Энн-Холл вернулся законный хозяин. Карты поведали леди Делии все без утайки: что человек этот — «король мечей».

«Казенный человек», полицейский, военный, судейский чиновник и тому подобное, — перебила ее, объясняя, миссис Диксис. Лично она доверяет гаданию старой леди, домашние пророчества которой всегда сбываются! — Что еще рассказали карты?

«Король мечей» явился в дом не по своей воле, но быстро станет в нем полновластным хозяином, поднявшись вверх по колесу судьбы, избегнув опасности от воды, огня и стали. Путь ему откроет некая бумага…

Доктор Уолтроп тут же повернулась к ним — стриженый затылок перед глазами Огаста сменился лицом с острыми скулами и тонкими губами:

Скажите, сотрудник страховой компании мог быть «королем мечей»?

Не знаю, миледи, сама я не гадалка! Лучше вам спросить их милость самолично. Наверное, может… — откликнулась словоохотливая кухарка и в свою очередь принялась выспрашивать у «докторши»: — Это что же, леди Уолтроп, вы знаете такого джентльмена?

Нет, уверенности у меня нет — могу только предположить…

Так предполагайте скорее, у меня аж сердце зашлось! — схватилась за бюст миссис Диксис.

Один джентльмен из страховой компании прибыл в Энн-Холл, — огласила свои подозрения Маргарет. — Он выглядит молодо, судя по портретам в холле: членам того рода свойственно сохранять моложавость; волосы и глаза у него такого же цвета. Он сам рассказывал, как стремился попасть именно в этот дом. Но это не главное: он увлечен этнографией, всякими темными культами-ритуалами — настолько, что это увлечение выходит за грань нормы. Это еще не психическая болезнь, но уже патологическая наклонность, которая передается по наследству, как и другие особенности…

Кухарка выглядела разочарованной. Она поудобнее расположилась на сиденье:

Э нет, миледи! Не там вы ищете и не того.

Мало ли джентльменов имеют такую склонность? Вот и наш сельский каноник частенько копается на кургане, и доктор Рихтер — прости его Господь — бродит по кладбищу с заступом, оба собирают старые косточки. По-вашему, выходит, они сыночки покойного графа? Нет и нет, скажу я вам.

А кого вы считаете «королем мечей», миссис Диксис? — заинтересовался Огаст.

Дело это совсем простое, — улыбнулась кухарка, довольная тем, что нашла слушателей. — Что называется, на одну чашку чая. Допустим, человеку надо скрыться, но уехать он не может. Что он сделает?

Переоденется в кого-то другого! — догадался Огаст.

Верно! Лорд Уимзи всегда говорит: правильная версия сама притягивает доказательства. Надо идти от мелочей — что бы вы сказали, мистер Картрайт, если бы узнали, что костюмчики вашему дворецкому нашил тот же дорогущий и модный портной, что и вам самому? Мы с прачкой каждый шов и пуговицу сравнили — уж будьте уверены!

Ну… Что прежний хозяин подарил ему свой гардероб.

Подарил, включая белье, и носовые платки, и перчатки, запакованные в новые коробки по полдюжины? Нет, сэр. Такого не бывает. И потом, мистер Честер до того брезгливый, что никогда чужих штанов не стал бы носить… Опять же, где вы видели такого дворецкого, который не заводит любимчиков, никогда не сплетничает с другими слугами про своих прежних господ, не выгадывает себе кусок со стола или лишний фунт? Который плевать хотел и на гостей, и на гостей гостей и ничуть не дорожит своим местом? Который муштрует лакеев хуже армейского лейтенанта?

Вы тоже заметили? — удивилась Маргарет. — Я приняла его за отставного офицера, когда он сказал, что срубить голову одним махом совсем не просто даже кавалеристу… И еще он так специфически перевязал руку Гасси и стреляет отменно…

Это еще что, миледи, это вы не видели, как он на бильярде играет! Нальет себе виски безо льда, пойдет в бильярдную, целый вечер шары гоняет и мочит. На нас — на остальную прислугу — он плевать хотел, не его поля ягоды. Я ему говорю: «Мистер Честер, ну пусть даже вы не любите женщин, но не до такой же степени! Вдруг в охотничий сезон приедут леди, а у нас деваха с брюхом выше носа! Далеко ли до греха, если Эмми — горничная — погуливает то с газетчиком, то с каноником». А он мне отвечает: «Кого бы из двоих вы выбрали, миссис Диксис?» Ну представляете? Прислуга так не шутит друг с другом — вот к чему я веду.

Но мне казалось, мистер Честер отлично управляется с прислугой!

Именно что управляется! Любой джентльмен из приличной семьи знает, как управляться с прислугой, но он не умеет быть прислугой. Потому и нанимают камердинеров или дворецких — они уже не вполне слуги, но еще не господа, а так, «джентльмены джентльменов» — посредники между двумя мирами. Да мистер-то Честер не таков — он именно «управляется» с нами как со своей собственной прислугой.

Зачем кому-то выдавать себя за прислугу? — удивилась мисс Львова.

Уж точно не за тем, чтобы стащить столовое серебро и продать в скупку. У него денег полные карманы! Даже у мистер Горринга — я ведь в юности служила горничной у его мамаши, леди Лидии, так что знаю, — в хороший день столько не бывает. Мало ли какие затруднения случаются у джентльменов? Аналитический метод сэра Уимзи подсказывал мне, что никакой он не Честер, а просто скрывается здесь — пересиживает смутные времена или ждет чего-то. Теперь я знаю, чего он ждет — бумагу. Документ, подтверждающий его наследные права. Вот так вот.

Ха! Точно сказали, мэм, — рассмеялся шофер. — Если мистер Честер станет хозяином Энн- Холла, для нас, для прислуги, мало что изменится. Как гонял в три шеи, так и будет гонять, только называть его будем не мистер, а «ваша милость».

Как волнительно, наверное, заботиться о доме, все в нем обустроить и вдруг узнать, что он твой собственный! — мисс Львова сладко вздохнула, склонила головку к плечу Огаста — выбившийся из ее прически завиток щекотно коснулся его щеки — и шепнула: — Наверное, это неловко… но я спрошу… Мистер Картрайт, а почему вы не ищете своих родителей? Своих настоящих родителей?

Вопрос застал Огаста врасплох, он невольно стиснул пальчики девушки — из нежных и теплых они стали горячими. Маргарет, обладавшая хорошим слухом и еще лучшей интуицией, тут же повернулась к ним и состроила саркастическую гримасу:

Мисс Львова, вы даете весьма опасный совет! Если мистер Картрайт узнает, что его мать была не герцогиней, а торговкой овощами, а папаша отнюдь не принц Уэльский, но кэбмен или рыбак, он сразу же утопится в умывальном тазу.

Его родители — достойные люди! Я уверена! — чтобы поддержать Огаста, мисс Львова тоже пожала его пальцы.

Вы всерьез считаете, что красивый ребенок может родиться только у аристократов? — насупилась Маргарет. — Это какой-то социальный расизм!

Ну что вы, леди Уолтроп, у аристократов вполне может появиться дитя с заурядной внешностью… — княжна выдержала паузу и примирительно добавила: — Не во внешности дело! Когда мистера Картрайта принесли в приют, на его пеленках и чепчике были вышиты герцогские гербы…

Откуда вам это известно? — сердце у Огаста тревожно сжалось и замерло, словно сдавленное герцогской короной.

От леди Делии, конечно.

Но я… Я был представлен графине Таффлет только по приезде сюда, раньше мы не встречались. Откуда ей знать о моих пеленках? Тем более обсуждать мою биографию.

Не знаю. Но леди Делия рассказывала об этом доктору Форестеру, когда услышала, что мистер Картрайт приехал погостить в Энн-Холл. Я заглянула в гостиную за пяльцами, когда они разговаривали, и в этот момент графиня говорит: «Мистер Картрайт вырос из малютки в пеленках с гербами…» — фарфоровые щечки юной княжны зарделись так, что Огаст почти физически ощутил их пленительное тепло.

Мощные лучи автомобильных фар выхватили здание коттеджа из тьмы, встревоженная служанка бросилась к ним, как перепуганная ночная птаха, размахивая шалью. У прибывших в дом ушло больше часа на то, чтобы обшарить коттедж от подвала до чердака, но всюду царила только пыльная пустота.

Мисс Львова без малейшего успеха перебрала все номера из сафьяновой телефонной книжечки. Тогда неугомонная миссис Диксис вызвала хромого старика- на-привратника, отчитала шофера из Энн-Холла, вооружила садовым фонарем и заставила обоих идти вместе с нею. Они прочесали оранжерею, гараж, перестроенный из конюшни, добрались даже до обгорелого остова каретного сарая — летом его использовали как прачечную. Через окно Огаст увидел, как заметался огонек. А спустя минуту в гостиную примчался бледный, перепуганный шофер и дрожащим голосом попросил вызывать полицию: старая леди нашлась…

Девицам туда лучше не ходить!

Инспектора выдернули прямиком из разгара ярмарочного веселья, на плечах его неизменного макинтоша поблескивали остатки конфетти, а бумажный цветок в петлице понурился и навевал мысли о погребальных венках.

Вам, сэр, — обратился он к Огасту, — глядеть на нее тоже не стоит. Утопленник, знаете ли, зрелище не из приятных…

Утопленник? — переспросил мистер Картрайт в надежде, что ослышался.

Именно. Старую леди сунули головой в корыто для стирки и держали так, пока она не нахлебалась воды до смерти. Не повезло нам, сэр.

Почему? — удивился Огаст и подался назад: от инспектора Ньюпорта разило дешевым одеколоном и таким же дешевым вином.

Нам придется искать здорового, сильного мужика — немного радости иметь дело с таким здоровяком при задержании. Но хилому такого не провернуть, леди Делия была старуха крепкая и голосистая. Лицо у нее все опухло, а тело раздулось, пока она валялась среди стираных простыней.

Значит, ее убили давно? Понимаете, я видел леди Делию сегодня утром…

Понимаю, сэр, я и сам хотел бы знать время графининой смерти. Лучше бы ирландские черти сразу забрали меня к себе в ад, когда я решил вернуться в этот гнусный городишко. В самом поганом припортовом районе Лондона, сэр, и то убивают реже, чем в здешней благословенной глухомани. Так у тамошних «бобби» есть шанс изловить бандита по горячим следам. А мне что прикажете делать? В помощниках у меня сельские пентюхи, которые не отличат пули от пуговицы на кальсонах, сам я не врач, а найти доктора среди ночи мне негде! — инспектор пьяно икнул. — Она скончалась какое-то время назад, скажем так, пока коронер не прибудет и не добавит чего толкового.

Тут Огаста осенила гениальная идея:

У нас есть врач, мистер Ньюпорт, он прямо здесь! Доктор Уолтроп осмотрит тело прямо сейчас.

Он увлек инспектор за собой вниз, в помещения для прислуги, туда, где только что мелькнула клетчатая юбка Мардж, и на ходу закричал:

Леди Маргарет! Маргарет!

Они спустились вниз по лестнице и обнаружили, что леди стоит в угольном подвале, как раз напротив распахнутой дверцы в подземный лабиринт, и как завороженная смотрит куда-то в бесконечную темноту.

Никогда прежде мистер Картрайт не видел «стальную Мардж» такой: руки ее бессильно болтались вдоль тела, сеточка голубоватых жилок просвечивала сквозь побледневшую до прозрачности кожу, рот был полуоткрыт, глаза выцвели. А веки механически скользили вверх-вниз. Казалось, черная дыра в стене вытянула из нее все цвета, мысли и вот-вот отберет жизнь. Она не повернулась на скрип двери и звук шагов, не оглянулась, когда Огаст ее окликнул.

Инспектор подошел к леди и с непосредственностью подвыпившего человека заорал ей в самое ухо:

Миледи? Эй, миледи, тоже успели хорошенько глотнуть винца на ярмарке?

Маргарет проявила наконец признаки жизни; встрепенулась, поежилась, как после долгого сна, и осторожно оглядела комнату, затем остановила взгляд на алчном черном жерле за распахнутой дверцей:

Я… Добрый вечер, мистер Ньюпорт!

Здра-а-а-асте! — протянул инспектор.

Простите, вы осматривали подвал за этой дверью?

Нет, миледи. Сам лично туда не заглядывал и вам не советую. Эй, парень, поди сюда! — окликнул он шофера. — Давай-ка сбегай за привратником, прихватите досок, молоток да побольше гвоздей и заколотите к такой-то матери вход в подвалы, пока новой беды не стряслось. Идемте со мной, доктор Уолтроп…

Погодите! — остановила его Мардж. — Сначала ответьте мне, инспектор, вы нашли в этом подземном помещении кости?

Сколько угодно! Выгребли оттуда прямо-таки чертову прорву костей, доктор! Приезжайте — покажу, если вам интересно. Других экскурсантов, желающих поглазеть на это богатство, все равно нету. А сейчас пойдемте, леди-доктор, бросим прощальный взгляд на тело, пока ее мертвая милость не завоняла.

Мистер Картрайт не стал соваться в каретный сарай, а остановился в полуярде от входа, размышляя, куда направиться дальше: слух о несчастье успел достигнуть деревни, прислуга бросилась домой в сопровождении любопытствующих, толпа народа, несмотря на поздний час, толкалась у садовой ограды.

Инспектору пришлось вызвать подкрепление, и теперь полисмен дежурил у ворот, вяло покрикивая на излишне любознательных поселян. Впустил только каноника и прибывшего с ним вместе мистера Честера.

Коттедж сразу же ожил: одно за другим загорались окна, на улице были слышны всхлипы, команды, лай собачек и просто крики — все смешивалось в общий гам. Но здесь, во влажной темени, на фоне шума солировал уверенный голос доктора Уолтроп: «Судя по множеству ссадин и содранной коже на лице, а также по кровоподтекам, оставшимся на затылке и шее — графиня Таффлет умерла не сразу, ее несколько раз окунали головой в корыто. Почему леди Делия не сопротивлялась? Не звала на помощь?» «Что хотел узнать от нее неведомый преступник?» — мысленно добавил Огаст.

Инспектор попросил с вниманием осмотреть голову и запястья — возможно, графиню оглушили и связали перед тем, как начать истязать? Доктор действительно обнаружила шишку — слева, чуть выше виска. Следов веревок на запястьях нет, зато она нашла след от укуса. Нет, это не собака — за запястье левой руки графиню укусил человек. Судя по характеру следа, размеру челюсти и отсутствию определенных зубов, это ребенок лет девяти или десяти, констатировала Маргарет.

Холодные мелкие капельки пота выступили у Огаста на лбу — его знобило: такого просто не может быть! Гасси потянулся за сигаретой. Но стоило ему щелкнуть зажигалкой, на огонек, будто назойливые мошки, подтянулись Маргарет и инспектор. Встав рядом с ним, они, синхронно стряхивая пепел, обсуждали время смерти леди Делии.

Либо в каретном сарае весь день было очень и очень жарко, либо… леди Делию убили больше суток назад — еще вчера вечером, — утверждала леди- доктор. Огаст не выдержал: они видели графиню Таффлет сегодня утром, причем почтенная леди была жива и весьма бодра, судя по тому как ловко она правила своими пони!

Кто может подтвердить слова мистер Картрайта? Мистер Горринг и сама доктор Уолтроп. Мардж выпустила красивое колечко дыма: лично она леди Делию утром не видела, пони в хозяйстве графини тоже нет, конюшню давным-давно переделали в гараж. Что там почудилось джентльменам, она понятия не имеет. Но уточнит время смерти жертвы и сообщит инспектору время после вскрытия — если корнер позволит ей присутствовать…

Полицейский не стал больше задерживать Огаста, и тот вернулся в дом — княжна Анна сидела в своей комнате на диванчике, на фоне книжного шкафа, уставленного любовными романами с одинаковыми золотистыми корешками, уткнувшиь в неоконченную вышивку, и тихонько всхлипывала в окружении грустно поскуливавших собачек.

Ей было очень жаль и покойную леди Делию, и осиротевшую компанию Йорков, и свою замечательную должность компаньонки, и комнатку с видом на сад! Но оставаться в этом ужасном доме на всю ночь, совсем одной настолько жутко! Милой княжне нет нужды томиться здесь в тревожном одиночестве, заверил девушку Огаст. Ведь за песиками найдется кому присмотреть из прислуги. А для Анны он исходатайствовал у инспектора разрешение уехать в деревню, под материнский кров.

XVII

Май, 14, 1939 г., воскресенье 22–45 по Гринвичу

Ночь обещала быть звездной и тихой, но к полуночи ветер пригнал клочковатые тучи, воздух пропитался влагой и готов был взорваться электрическими разрядами. Над черными глыбами капища плавали зеленоватые фосфоресцирующие шары. Зрелище было настолько ирреальным, что даже юная княжна перестала плакать, припала к окну автомобиля и выпустил руку своего кавалера. Признаться, Огаст был даже рад этому: вид плавающих во мраке светящихся сфер заставил его пальцы дрожать и вибрировать, дрожь со скоростью электрического разряда распространилась вверх и замерла таким же светящимся шаром внутри, у самого горла.

— Что это? — прошептал Огаст, причем собственный голос показался ему чужим и далеким, — шар в горле угрожал взорваться как праздничная петарда и разнести череп своего хозяина на тысячу жизнерадостно сверкающих огоньков.

Вполне распространенное природное явление, — бесстрастным голосом объяснил мистер Честер, которому пришлось временно принять на себя обязанности шофера: инспектор в который раз опрашивал рыжеволосого парнишку-водителя, обнаружившего тело графини. Автомобиль прибавил скорости, и все равно Картрайту казалось, что злобные зеленые огни увязались за ними следом и, если догонят, — все, от железного корпуса авто до самых мелких их косточек — растает без следа в этом осклизлом зеленом мареве, мраке и ужасе и только мистер Честер продолжит вещать с невозмутимостью радиодиктора:

В предгрозовой атмосфере электрические разряды имеют свойство накапливаться у верхушек острых предметов. Католики называют означенное явление «огни святого Эльма» и осеняют себя крестом, столкнувшись с ними…

Бедная княжна Львова тут же перекрестилась на свой манер зашептала что-то по-русски, вероятно молитву. Огаст считал себя человеком светским и далеким от суеверий и перекрестился лишь мысленно, впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы невидимый шар в его горле растаял без следа. Они пересекли границу деревни, вдоль улиц замелькали фонари, которых из- за ярмарки было больше обычного, да и окна во многих домах еще горели — странных зеленых светлячков не стало видно.

Львовы арендовали часть скромного коттеджа на тихой боковой улочке. Стоило мисс Анне оказаться дома, как она снова всхлипнула и бросилась к матери на шею, причитая на своем родном языке:

— Mamochka, chto teper delat'? Kak mi budem zhit'? Neuzeli mne opyat' pridetsya plesti venki v pohoronnom buro?

В отличии от дочери миссис Львова умела смирять чувства, она мягко отстранила дочь и даже отчитала ее: неловко говорить при мистере Картрайте на языке, которого он не понимает, и уж тем более неприлично рыдать при гостях — Бог знает, что о них подумают! — и указала Огасту на кресло.

Призраки былой роскоши расползлись по укромным местам гостиной: на этажерке в углу были сложены альбомы для фотоснимков в тяжелых сафьяновых переплетах; в простеньком буфете, запертый, как бабочки в бауле энтомолога, теснился изысканный фарфоровый сервиз; длинные китайские курительные трубки стояли в специальной подставке, украшенной перламутром; надсадно тикали часы в резном футляре хорошей работы; с ним соседствовал портрет мужчины с ухоженной бородкой, в парадной офицерской форме; угол портрета был перетянут черной креповой лентой. Огаст удивился было тому, с каким почтением в доме Львовых относятся к покойному английскому королю Георгу, но быстро выяснил, что столь похожий на Его усопшее британское Величество благообразный джентльмен — последний русский император[47].

Из опасения ляпнуть еще какую-нибудь чушь и окончательно утратить благорасположение миссис Львовой, безупречной леди, он поспешил откланяться. Хозяйка поднялась, чтобы попрощаться, выпрямилась, опираясь на подлокотник. Ее трость стояла чуть поодаль, прислоненная к креслу. Огаст не мог удержаться, чтобы хоть мельком не взглянуть на великолепный артефакт: черное дерево и набалдашник «Адамова голова» — выточенный из слоновой кости, отполированный до блеска череп в серебряной короне. Миссис Львова проследила за его взглядом и улыбнулась уголками губ:

— Наша фамильная реликвия, хранилась в семье моего отца, его предки нашли защиту и дом в России, когда во Франции случилась революция. Но это слишком долгая история… Завтра, мистер Картрайт, мы ждем вас к чаю, правда, Нюта? Светским людям не следует менять своих намерений под влиянием обстоятельств.

Время неслось к полуночи со скоростью курьерского поезда, а по рыночной площади все еще бродили возбужденные группки людей. От одной из них отделилась длинная темная фигура и с воплями бросилась наперерез «Ролс-Ройсу», мистер Честер едва успел притормозить и опустил боковое стекло:

Что стряслось, Слайс?

На щеке у Слайса — именно он бросился под колеса автомобиля — красовался свежий кровоподтек, волосы на непокрытой голове были растрепаны, верхний карман жакета — ободран и болтался так, что виднелась подкладка:

Ой, тут такое — ужас! Я сбегал, позвонил в Энн-Холл — два раза, а вас там нету…

Перестаньте орать как медведь гризли, угодивший под трамвай! Вдохните и выговаривайте все звуки четко. Начинайте.

Слайс вытянулся в струнку, глубоко вдохнул, и объявил, как мажордом, оглашающий список гостей великосветского раута:

Капитан Пинтер, сэр Горринг и мистер Лесли сидят в каталажке.

Чудесно, — выражение лица дворецкого не изменилось, но он вылез из автомобиля, обошел Слайса, разглядывая со всех сторон, поправил его оторванный карман и осведомился: — Надеюсь, пребывание в камере развлечет коммандера и его милость сэра Эдварда?

Сомневаюсь, ихнюю милость изрядно помяли, когда тащили в полицию…

На то были причины?

Никаких особых причин не было, уверял преданный Слайс.

Драки случаются на любой ярмарке, и даже если джентльмены выпили лишнего, то пиво продают именно для этой цели. Парень сразу же отклонил предположение мистера Картрайта, что причиной раздора между мистером Горрингом и американским летчиком стало внимание леди Уолтроп. Джентльмены дискутировали исключительно о качестве местного пива, подчеркнул младший лакей. Американский мистер сказал, что пиво в Британии дерьмовое. Мистер Горринг имел другое мнение и собственные аргументы на этот счет. Лесли бросился их разнимать, на сторону летчика подтянулись пришлые ребята из цирка, сельским жителям такое, естественно, не понравилось, ну, а уж когда расколотили витрину в пабе, подоспела полиция и стала тузить всех без разбора.

Конечно, разобрать в общей буче, кто именно подбил глаз полицейскому сержанту, не представлялось возможным. Когда джентльменов все же потащили в каталажку, капитан Пинтер подошел к судье Паттерсону, как раз собиравшемуся покинуть ярмарку, и попытался донести до него это простую и справедливую мысль. Но вышло только хуже! Достопочтенный Паттерсон был непреклонен и отстоял верховенство права: задержали и самого коммандера. За что? Да за то, что он в пьяном виде поощрял драчунов криками, призывал устроить тотализатор, препятствовал действиям полиции и оскорблял самого судью!

Судя по раздраженному виду достопочтенного представителя правосудия мистера Паттерсона, он не намерен рассматривать дело до вторника, традиционного дня здешних судебных заседаний, значит, джентльменов промордуют в застенках еще больше суток, а циркачи за это время безнаказанно уберутся из деревни!

Слайс сразу же бросился к телефону и попытался разыскать мистер Честера, но в Энн-Холле управляющего не застал, номер графини Таффлет был все время занят, а в десять часов почту закрывали, и его турнули прочь…

Часы на здании суда старательно отбили четверть двенадцатого.

Черт! — бровь мистера Честера дернулась.

«Пари! Пари! Пари!» — звенело в висках у Огаста с каждым ударом.

Если коммандер по милости замшелого пня судьи Паттерсона проведет целых две ночи в камере, выиграет лорд Глэдстоун, а проиграет его, Огаста, начальник, точнее, начальник его начальника. Мистер Картрайт никогда не был карьеристом, зато, как истинный джентльмен, с пиететом относился к клубным обычаям — пари должно быть честным, никто не вправе искусственно создавать преимущества для одной из сторон! Надо было срочно спасать положение. Он опустил руку в карман, но выгреб только горсть мелких монеток — рачительный Гасси старался не иметь при себе крупных сумм наличными.

После боя часов уши заполнила вязкая тишина.

У вас имеются при себе деньги, мистер Честер?

О какой сумме идет речь?

Двести фунтов — по сотне за голову.

Дворецкий без колебаний вручил ему хрустящие

купюры:

В вашем распоряжении всего четверть часа, мистер Картрайт! Надо немедленно возвратить вас в особняк… — но Огаст не услышал, он уже вошел в полицейский участок.

Констебль повертел купюры в пальцах и запер в проржавевшем сейфе, поскольку сейчас имел дело не со взяткой, а с обыкновенным залогом, внесенным с минимальным отступлением от процедуры. Нои проступок джентльменов не так велик, сумма в любом случае перекроет штраф: юридическая наука не знает прецедентов, когда фингал под глазом полисмена высокий суд оценил дороже, чем в 50 фунтов!

Деньги, честное слово морского офицера и лакей в полный рост — зарука того, что завтра рано поутру оба законопослушных джентльмена возвратятся за решетку, чтобы оставаться там до решения суда. В конце концов, сам констебль будет только в выигрыше — ему не придется всю ночь сторожить эту скандальную ватагу.

Обретших дорогостоящую свободу джентльменов запихнули в автомобиль, который рванул с места. Вздымая пыль и песок, как на гоночной трассе, «Ролс- Ройс» резко свернул с дороги на узкий проселок и помчался через кладбище. Кресты, надгробные памятники и живописные склепы мелькали в свете фар:

Странную дорогу вы выбрали, а, мистер Честер? — бухтел коммандер. Хмель еще не успел выветриться из его головы, и он неуверенно ориентировался на местности.

Первые дождевые капли тревожной дробью застучали по кузову автомобиля:

Так значительно ближе! — ответил дворецкий, выжимая сцепление.

Мы куда-то спешим?

Горничная бросила горящий камин, как бы в доме не случилось пожара!

Автомобиль резко ушел вправо, снова выскочил на дорогу, а прямо за ними молния разорвала небесный свод напополам, шарахнула в засохший ствол рядом, языки пламени мгновенно разбежались по ветвям и сучьям. Огасту показалось, что в свете искр среди веток и мрамора мелькнул и синий плащ и яркая косынка, но это были всего лишь причуды битвы между светом и мраком. Дерево продолжало полыхать, хотя вода лилась с небес сплошным потоком и кружевными брызгами разлеталась из-под колес. Фары выхватили из смеси воды и мрака ворота парка, привратник едва успел распахнуть их — ветер трепал полы его неуклюжего дождевика.

Не сбавляя скорости, они пронеслись через парк. Их преследовали порывы ветра — с хрустом ломались ветки деревьев, мутные потоки дождевой воды неслись по канавам со скоростью горных рек. Статую Фавна сорвало с постамента, под раскаты грома она рухнула наземь и раскололась, не попав на капот только потому, что автомобиль успел остановиться секундой раньше. Ветер превратил единственный зонт в инженерное недоразумение за секунды; они зашагали ко входу, сгибаясь под нещадно хлеставшими струями ливня. Мистер Честер с усилием распахнул перед ними двери: — Прошу под гостеприимный кров Энн-Холла, джентльмены!

Огаст переступил порог — особняк встречал их как победителй.

Бой часов возвещал полночь.

XVIII

Май, между 14 и 15 числом, 1939 г. 00–00 по Гринвичу

Огаст почти согрелся, но продолжал лежать на кровати без сна: стоило закрыть глаза, как из черной воды всплывала дряблая распухшая рука, на ней изгибался подковой фиолетовый след от укуса. «Ты убил ее, ты!» — Огаст вылез из постели, взял блокнот, карандаш и разобрал свой утренний кошмар, как детские кубики, — нет, злобная старуха мало напоминала графиню Таффлет.

Ее черты затенял надвинутый капюшон, но он точно помнил крючковатый нос, сухощавую фигуру, и руки — очень крепкие, цепкие, почти мужские руки в грубых перчатках. Еще он тщательно зарисовал эмблему, которую видел на щите своего спасителя- рыцаря, — «Адамова голова», символ христианского спасения и искупления греха жертвенной Кровью

Христовой: череп на фоне скрещенных берцовых костей. Только у рыцаря фоном для черепа служили не кости, а две скрещенных сабли.

Мистер Картрайт набросал эмблему в блокноте — череп получился очень похожим на набалдашник трости княгини Львовой. Только информации в таком знании было до обидного мало: черепа использовали как эмблему все кому не лень — от монахов-аскетов до морских «джентльменов удачи»!

Он долго сидел, подперев голову ладонью, — мысли путались, но не спешили уступить место сну. Жаль, что в его идеальный череп своевременно не пришла мысль попросить у доктора Рихтера снотворного или хотя бы успокоительных капель!

— Огаст… Оооооогааааст… Гааасссси — ас- ссссиии… иии…. — позвали его из темноты.

В спальне он был один, но звук не замер — он продолжал сочиться как комариный писк, проникая прямо в мозг; противно щекотал внутри черепной коробки и принуждал встать и идти, идти на этот ноющий, всепроникающий звук. Он вышел из комнаты и отправился в путь по бесконечному коридору.

Гроза закончилась, лунные лучи струились сквозь оконные переплеты неоготического стиля, но ему не нужен был свет: невидимый поводырь уверенно подталкивал его вперед и вперед, пока не привел к двери кабинета.

Дверь была не заперта и бесшумно открылась, стоило слегка надавить на нее. Здесь было свежо — порывы ветра распахнули двери узенького балкончика, на пол натекла целая лужа воды, наглотавшиеся лунного света головы из этнографического собрания семейства Колдингейм излучали мерцающий свет, тяжелые портьеры намокли от дождя. Огасту показалось, что за одной из них кто-то стоит: влажная ткань облепила человеческую фигуру, а ниже совершенно явно просматривались очертания носков обуви.

Мистер Картрайт затаил дыхание, как можно тише и незаметнее пошарил рукой по стене и дернул за шнурок звонка — одновременно с его движением портьера оборвалась и с глухим звуком рухнула к его ногам вместе с телом. Огаст мог бы грохнуться рядом или заорать, но за последние дни ему довелось перевидать столько тел в самых неожиданных и плачевных состояниях, что на этот раз он предпочел молчать и сохранять вертикальное положение до появления мистера Честера.

Дворецкий молча вручил Огасту лампу, опустился на колени и осторожно разобрал складки ткани, представив его взору знакомую шелковую косынку, прямой профиль, высокие скулы и стриженые волосы леди Уолтроп!

Обеими руками Маргарет прижимала к груди книгу — Огаст немало удивился, вытащив том из замерших пальцев: это был любовный роман с золотистым корешком — из тех, что он видел в девическом обиталище мисс Львовой. В игривой виньетке поблескивало название: «Железная дева».

Железная дева — так называлось средневековое пыточное устройство с острыми иглами внутри, протыкавшими тело несчетной жертвы сразу во многих местах. Маргарет очень подошло бы такое прозвище! Только не сейчас — сейчас Мардж была больше похожа на тряпичную куклу, чем на «железную деву»: расслабленные конечности выскальзывали из рук джентельменов, пытавшихся устроить ее на кровати, а голова съезжала с подлокотника кожаного дивана, на который ее пытались уложить. Жизнь в ней еще теплилась, в этом Огаст убедился лично, прижав дрожащие пальцы к голубой жилке на шее. Кожа Маргарет была теплой, она дышала — но никак не реагировала на происходящее. Огаст добросовестно хлопал ее по щекам и растирал ладонями уши, как советуют поступать в справочниках по первой помощи с людьми, испытавшими переохлаждение. Мистер Честер попытался влить «ее милости» в рот коньяка — единственного напитка, обнаруженного в кабинете, но эта мера тоже не возымела успеха. Тогда дворецкий вытащил английскую булавку и без всякого пиетета уколол леди в руку — она даже не дернулась. Чтобы вызволить телесную оболочку Мардж из мокрой одежды и запихать в плед, пришлось вызвать с кухни экономку (которая уже возилась с завтраком).

Леди Уолтроп требовалась срочная медицинская помощь!

Несмотря на ранний час, доктор Рихтер, которому Огаст бросился звонить, пока Мардж переносили с дивана на кровать в освободившейся спальне, выслушал его со вниманием и пообещал прибыть незамедлительно.

Надо было успеть привести себя в порядок! — из- за временного отсутствия Лесли дворецкий помогал Огасту облачиться в утренний туалет лично.

От недостатка сна мистер Картрайт пришел в философское расположение духа и размышлял вслух:

Если бы сэр Эндрю знал, в каком состоянии находится сейчас его единственное дитя, то счел бы это результатом левацких экспериментов мисс Уол- троп! — Огаст отхлебнул шоколад, пока мистер Честер выбирал ему шейный платочек: они успели прийти к согласию, что в такой ранний час галстук будет выглядеть излишне формально. — Разумеется, лорд был бы прав. Огаст лично вообще не понимает, почему состоятельные и благополучные молодые люди вроде Маргарет или Бёрджиса с его кембриджскими приятелями ищут такие экстравагантные развлечения? Неужели им мало делать ставки на скачках или самими играть в конное поло?

Мистер Честер объяснил, пристегивая ему воротничок:

Люди сталкиваются с проблемами независимо от наличия финансовых средств или социального статуса: им недостает любви, здоровья, искренности. Они живут среди небрежения и обмана, скованные сетями светских условностей, как кандалами, стареют и умирают, как и все остальные, — ну почти все. Поэтому у некоторых состоятельных и благополучных людей возникает опасная иллюзия. Им кажется, что, если сменить политического лидера или общественное устройство, а еще лучше — вовсе отменить деньги, тогда их личные проблемы разрешатся сами собой, и они слишком поздно понимают, что подобное невозможно, — мистер Честер иронично улыбнулся, защелкнул запонки и полюбовался своей работой — полностью одетым и причесанным Огастом, после чего спросил: — Мистер Картрайт, простите мое любопытство, но почему вам пришло в голову заглянуть в кабинет?

Не знаю… — Огаст хотел пожать плечами, но воздержался, чтобы не измять так удачно повязанный шейный платок. — Кажется, она меня позвала…

То есть когда вы вошли, леди Маргарет могла говорить?

Нет. Понимаете… — Огаст запнулся в поисках подходящих слов и почему-то перешел на шепот: — Был такой… неявный звук… просто движение внутри моей головы…

Ясно, — мистер Честер поставил на поднос пустую чашку и вскинул белесую бровь: — Почему бы вам в качестве эксперимента не позвать ее милость таким же образом?

Таким же образом?

Именно. Доктор Уолтроп ратует за справедливость и равенство, это будет вполне справедливо: сначала она позвала вас, теперь вы позовите ее!

Он взял поднос и вышел.

Считать ли предложение дворецкого шуткой? Огаст еще некоторое время раздумывал над этим, сидя перед зеркалом, пока ему не стало казаться, что отражение в серебряной амальгаме, упрятанной под слоем драгоценного венецианского стекла, изменилось. Он не узнавал себя прежнего — не потому что осунулся из-за бессонных ночей, а потому, что его зеркальный двойник по собственному хотению перебрался на жительство в мир иллюзий и снов и их больше ничего не связывало, кроме шейного платка одинаковой расцветки.

Наконец Гасси решился.

На огромной кровати под узорчатым балдахином лежала леди Уолтроп в длинной, отороченной кружевами ночной рубашке, по всей вероятности позаимствованной из невостребованного приданного экономки. Выглядела она спокойной и совершенной, как сказочная спящая красавица. Огаст осторожно присел на краешек постели, взял ее за руку, потрогал коротко остриженные ногти — под ними осталась земля, а кончики пальцев были расцарапаны и стерты почти до крови. Он закрыл глаза, как можно точнее вспомнил свое зеркальное отражение, коснулся платка, посылая ему внутренний приказ:

Маргарет… Марджиии…джиии…иии…

Звук еще звенел где-то внутри, а леди уже села на кровати, зевнула, потянулась, оглядела комнату и себя, и подозрительно прищурилась:

Что это за место?

Графская спальня в Энн-Холле, — Огаст совершенно опешил от такого успеха.

Интересно, как я здесь оказалась? Гасси, ты что, напоил меня, привел сюда и раздел?

Я?!? Маргарет, зачем бы я тебя раздевал? Мне ничего подобного даже в голову прийти не могло — я позвал прислугу…

Гасси, ты что, совсем рехнулся? Извращенец! Меня что, действительно раздевал ваш одомашненный упырь «мистер-честер»? Я тебе не певичка из мюзик-холла, чтобы так со мной развлекаться! Я с тебя, гаденыш, скальп сниму своими руками, я тебе сейчас устрою… — Маргарет соскочила с кровати, но запуталась в длинном подоле рубашки. — Откуда взялся этот кошмар фетишиста? Где моя нормальная одежда?

Леди со всей силы швырнула в него подушкой — Огаст едва успел увернуться: никогда, никогда больше он не будет поступать с людьми по справедливости! Надо оставить это опасное занятие в удел профильным специалистам: психиатрам и политикам.

Маргарет, погоди, успокойся! Твоя одежда вся в грязи, ее пришлось отдать прачке — похоже, ты бродила по кладбищу под дождем.

Не выдумывай, Огаст!

Ты совсем ничего не помнишь? — он более- менее правдиво рассказал леди Уолтроп, в каком состоянии обнаружил ее в кабинете с книжкой в руках, перепугался и вызвал доктора Рихтера и как она чудесным обозом очнулась.

Нахмурившись, Маргарет выслушала его и попросила сигарету: последнее, что сохранила ее память, — пиво, которое они заказали в деревенском пабе на ярмарке. Все.

Дальше зияла бездонная воронка: смерть графини Таффлет, прогулка под ливнем, несанкционированный визит в дом — все события вчерашней ночи исчезли в зыбучих песках забвения. Маргарет посмотрела на свои исцарапанные пальцы и задумалась — лоб пресекла глубокая, похожая на шрам морщинка, а в уголке глаза хрустальной искоркой сверкнула слезинка: Мардж очень боялась. Боялась стать похожей на свою мать: покойная леди Уолтроп закончила дни в психиатрической клинике…

Она хорошо помнила вчерашнее утро — как Огаст свалился с солнечным ударом и они с Горрин- гом оттащили его в засекреченную клинику доктора Рихтера. Помнила она и мистера Мак-Грегора, валявшегося в траве и имевшего малохарактерный для «человека цивилизованного» вид. Именно неуемный научный энтузиазм любителя этнографии привел Маргарет к древнему капищу: днем раньше мистер Мак-Грегор прислал ей миленький букетик из роз, свою карточку и приглашение на дружеский обед в сельском стиле. Впрочем, обед вышел скорее деловым: ученый любитель поделился с Маргарет намерением реконструировать старинный ритуал друидов в естественных условиях. Для этого ему требовался человеческий череп, и он знал наверняка: таковой имеется либо в амбулатории, либо в кабинете покойного доктора Форестера. Мистер Мак-Грегор просил нового доктора одолжить ему череп буквально на несколько часов! За эту необременительную услугу он готов был внести финансовую компенсацию.

Доктор Уолтроп в деньгах не нуждалась, но готова была помочь из научного интереса, при условии что этнограф разрешит ей понаблюдать за ритуалом и произвести измерение некоторых медицинских показателей — чтобы выяснить, каким образом подобные вещи влияют на здоровье. Этнографа такой подход не слишком обрадовал, он обязался сохранить в тайне подробности ритуала, описание которого добыл с большим трудом, но в итоге договаривающиеся стороны нашли компромисс: перед ритуалом мистер Мак-Грегор обещал заглянуть в амбулаторию, где доктор сможет измерить пульс, давление, частоту дыхания — вообще все, что сочтет нужным, и передаст ему череп. А через два часа — ритуал займет именно столько времени — Маргарет может прибыть к каменному капищу, произвести повторные измерения и забрать череп.

Сначала все шло согласно плану: всесторонне обследованный любитель этнографии взял череп и отбыл совершать свой ритуал. Любознательная доктор Уолтроп не стала дожидаться оговоренных двух часов, а когда прошло каких-то полчаса, взяла велосипед и покатила к каменным глыбам, старясь особо не афишировать своего присутствия, но вместо мистера Мак-Грегора обнаружила там двух джентльменов, развлекающихся утренней игрой в волан!

Графиню она не видела, во всяком случае, не помнит! — хотя должна была ее заметить, ведь ехала по той же самой дороге. Череп Маргарет спрятала в заросли лопуха, пока они таскали Огаста в санаторий, а потом без всяких приключений забрала и вернула в кабинет покойного доктора Форестера. Хотя никакой этнографической ценности череп, по мнению доктора Уолтроп, не представлял, скорее его можно назвать продуктом черного медицинского юмора: он был собран из удачно подогнанных друг к другу фрагментов нескольких черепов. Остается надеяться, что среди душеприказчиков покойного доктора Форестера окажутся люди, способные оценить такой анатомический кунштюк по достоинству.

Где, при каких обстоятельствах она исцарапала руки, Маргарет не знала. Царапины пустяковые, достаточно обработать их йодом или любым спиртовым раствором для дезинфекции. Но если доктор Рихтер увидит ее в эдаком балахоне, то моментально поставит диагноз «шизофрения». Поэтому Огаст должен немедленно принести ей что-нибудь из нормальной одежды, хотя бы из своей — они практически одного роста. Ничего ужасного с его гардеробом не случится, — с Горрингом он же постоянно меняется тряпками! — а если будет капризничать, Маргарет пойдет и возьмет сама! Решительная леди выглянула в коридор, но сразу юркнула обратно: по лестнице в холл спускалась печальная процессия.

Во главе ее вышагивал лакей Слайс — ссадину на его щеке залепили пластырем, с ним он выглядел как настоящий герой; перед собой он держал два аккуратно свернутых пледа, увенчанных подушкой. За ним следовала экономка миссис Крэйг с плетеной корзиной для пикников в руках, за корзиной стелился шлейф из запахов свежей выпечки, жареной ветчины и апельсинов — такого запаса провизии наверняка хватит, чтобы обогнуть земной шар, а потом перезимовать на Южном полюсе. Далее следовали капитан Пинтер с недовольной и помятой физиономией и мистер Гор- ринг — напротив, во вполне приподнятом настроении. Будущий лорд держал под мышкой объемистый томик Шекспира, и только узкий круг посвященных знал, что под непритязательной обложкой фолианта в специальном углублении сокрыта фляжка виски. Замыкал процессию мистер Честер с подносом для писем в руках, на котором лежали вечерние газеты.

Понаблюдав за этим шествием через щель — дверь она прикрыла не до конца, — Маргарет тихонько полюбопытствовала:

Горринг собирается устроить пикник в такую рань?

Нет, джентльмены возвращаются в тюрьму.

Надеюсь, на этот раз Эджи никого не покалечил?

Насчет твоего Никого — не знаю, он подбил глаз полицейскому сержанту. После ленча придется ехать к достопочтенному Паттерсону — вымаливать снисхождение суда…

Мардж фыркнула, молнией скользнула в спальню Огаста и стала рыться в шкафу, абсолютно игнорируя его протесты. Чтобы не удавить наглую налетчицу голыми руками, Огасту пришлось призвать на помощь всю свою благовоспитанность и углубиться в томик, озаглавленный «Железная дева».

Роман представлял собой слабый раствор сочинения Филдинга о найденыше Томасе Джонсе[48], пролитый на современную почву. В аннотации книгу называли «загадочной и романтической», но на деле она была просто вульгарной и наверняка сошла бы за порнографию во времена добрейшей королевы Виктории.

Сюжет был затрепан до банальности: юная аристократка из разорившегося семейства ищет легкого заработка и устраивается в иллюзион. Девушка придумывает номер в стиле Гуддини под названием «Железная дева» — выбирается из стальной статуи с шипами внутри, куда ее запирают партнеры по номеру. Актриса становится звездой эстрады, любимицей светской публики и попадает в тенета циничного аристократа. Результатом порочной связи стало дитя, отданное в приемное семейство. Чтобы сохранить связь с малюткой, мать отказалась от блеска эстрадной карьеры, а также от руки и сердца, предложенных безусловно положительным персонажем, и устроилась прислугой в дом, где рос мальчик. Она следила не только за его обедами и уроками, но и за тем, чтобы малютка оставался единственным возможным наследником. Когда в семье появился собственное дитя, «Железная дева» выкрала крошку, подбросила в приют, а несчастную мать уверила, что новорожденная умерла.

Во второй части книги подросшие мальчик и девочка, преследуемые жестокими законами сентиментального жанра, встретились и полюбили друг друга! Затем стали жертвами злобного шантажиста, уверявшего, что они брат и сестра. Тогда на помощь бестолковой парочке пришла леди-детектив миссис Флит, лучший в англоязычном мире специалист по расследованию семейных тайн и секретов, владеющая уникальным психоаналитическим методом дознания. Конечно, мудрая миссис Флит быстренько отыскала и возвратила: сыну — мать-прислугу; семье — потерянную дочь; влюбленным — семейное счастье! Оставалось только пожалеть, что возвратить потраченные на эту ерунду деньги и время читателю уже никто не сможет, — таков был приговор Огаста.

Пока он пересказывал книгу, леди Уолтроп как раз успела нацепить его любимую рубашку из кремового шелка и абсолютно новые фланелевые брюки в клетку, фасона «принц Уэльский». Подходящей обуви для нее не нашлось, и Маргарет позаимствовала в комнате индийца его ночные шелковые туфли без задников, зато с вышивкой бисером и каменьями. Все вместе выглядело несколько экзотично, но свежо. Мардж прошлепала по комнате, взяла книгу, повертела в руках, взглянула на форзац, пропустила странички между пожелтевшими от йода пальцами.

В жизни доктор Уолтроп не читала подобной ерунды. Но! В доме покойной графини Таффлет полно романов этой… она перевернула книгу и прочитала имя автора: Диана Флер-дю-Мар. Маргарет не раз видела книги с такими же слащавыми обложками и аляповатыми золочеными корешками в руках писклявой компаньонки графини.

Вот кто благодарный читатель историй с королевской свадьбой в финале!

Охотничьи угодья, особняки, фамильные бриллианты, вышивки, кружева и брачные перспективы занимают весь объем фарфоровой головки княжны Львовой, считала леди Уолтроп. Она на днях спросила малютку Анну, что та думает про доктора Рихтера. Что доктор — плохая партия для девушек нашего круга, объявила свой вердикт милая мисс, ведь у него нет ни титула, ни состояния!

Знаешь, Маргарет, ты тоже собираешься замуж отнюдь не за члена гильдии нищих, — не выдержал Огаст. — Ты помолвлена с будущим лордом, а не с боксером, саксофонистом, товарищем из профсоюза металлургов или летчиком!

Ведешь учет моих поклонников?

Мардж, не будь буржуазной ханжой, назови их любовниками!

Какой ты сплетник, Гасси, хуже любой бабы. Девок Горринга ты тоже считаешь?

Не надо создавать поводов — и сплетен не будет!

Горрингу наплевать на сплетни, его не волнует, где я и с кем! Для будущего лорда он очень современных взглядов.

Но не все лорды таких передовых взглядов, Мардж!

Ты на что намекаешь?

Я констатирую, а не намекаю. Если сэр Эндрю узнает про твои шашни с летчиком — не с этим доходягой-циркачом, а с русским летчиком, он найдет способ закатать тебя в миссию Красного Креста в какой-нибудь восточной Гвиане на вечные времена. Думаешь, это большой секрет? Наверняка в Коминтерне его обыскались: не так много русских пропало в Испании без вести. Если товарищам повезет его найти, я очень, очень ему сочувствую…

Огаст, по-моему, очень недальновидно и глупо верить в пропаганду, которую сам же придумываешь! Наверняка это джентльмены из Внешней разведки, которые занимают кабинеты по соседству с твоим архивом, в целях пропаганды сочинили байку, что в Советах расстреливают любого и каждого, кто вступал в связь с иностранцами.

Нет, Мардж, за сочувствие анархо-синдикалистам ему точно не поздоровится![49]

Ой, Гасси, издай книгу «Как стать гением шпионажа, не покидая клуба»!

Знаешь, леди Маргарет, следовать глупой моде на коммунизм — это одно: половина Лондона бегает на приемы в Советское посольство есть икру и глазеть на tovarishchej, как в прошлом веке ходили в опиумные курилки, а привести под кров сэра Эндрю, столпа Консервативной партии, зятя из Коминтерна — другое…

Я вообще не собираюсь замуж, ни за кого — ясно тебе?

Они уже готовы были перейти от слов к затрещинам и кулакам — им частенько приходилось драться в общем детстве под кровом лорда Уолтропа, — но прибыл доктор Рихтер и сторонам пришлось заключить временное перемирие.

XIX

Май, 75, 1939 г., понедельник 09–25 по Гринвичу

Из-за внезапно постигшей Энн-Холл нехватки лакеев мистеру Честеру пришлось самому распахивать дверь за дверью, пока мистер Картрайт и леди не добрались до цели.

После ночного происшествия кабинет успели привести в состояние, близкое к идеальному: портьеры сменили, мокрый ковер унесли, деревянные поверхности натерли воском — теперь они выглядели теплыми и ласковыми, — а мозаичный паркет начистили так, что от него исходило сияние.

Доктор Рихтер! — объявил дворецкий, пропуская их в комнату.

Психиатр стоял посреди чистоты, заложив руки за спину, и разглядывал заключенные в шкаф этнографические раритеты. Он обернулся, кивнул молодым людям в знак приветствия и обратился к дворецкому:

Здесь у вас в Энн-Холле очень славно, мистер Честер! Светло и чисто — как в хорошей операционной. Мистер Картрайт, вам очень повезло с дворецким!

С дворецким повезло скорее Энн-Холлу, а мне неловко, что я вас побеспокоил, — принялся извиняться Огаст. — Но леди Маргарет уже стало значительно лучше.

Жизнеутверждающая новость! — доктор улыбнулся молодой женщине и добавил, кивнув в сторону шкафа с коллекцией: — Не беспокойтесь, мистер Картрайт. Мне стоило встать пораньше и приехать сюда ради таких редкостей… Можно взглянуть поближе?

Мистер Честер отпер шкаф, доктор нырнул в его темное нутро, как тюлень в морские воды, и принялся изучать головы одну за другой, бормоча:

Впечатляет… Действительно, очень занятно! Я впервые вижу такую обширную частную коллекцию ритуальных голов. Хотя!.. — доктор Рихтер говорил без свойственного многим германским эмигрантам акцента, но рублеными фразами, которые предпочитал начинать с местоимения «я». — Я не обнаружил самого главного.

Самого главного?

Именно. Если следовать логике коллекции, в ней обязательно должен быть гибридизированный череп[50], если это корректное название. Смотрите, — доктор встал у шкафа, как лектор перед классной доской, и принялся поочередно указывать на экспонаты: — Вот мумифицированные головы — выглядят жутко, но их возможности невелики: они позволяют шаманам воздействовать на врагов, не больше того. Вот череп из города инков с дырой от ритуальной трепанации, знаменательный артефакт для истории медицины. — Доктор просунул палец в разукрашенный череп, оценивая отверстие. — Но как эзотерический объект неказист: позволяет душе проникать в мир мертвых, и ничего иного. Вот этот трансформированный череп уже куда более ценен, он позволял жрецам входить в иные миры, а потом возвращаться обратно, быть посредниками между реальностями. Но особые духовидческие возможности служителям культа открывает именно череп человека, объединенный с черепом животного…

Жрецы собирали конструкции вроде этих из человеческих и звериных костей? — заинтересовалась Маргарет.

Не вполне. В более развитых и сложных культах, например в религии бон, кости животных трансплантировали в череп избранного монаха при его жизни, так он обретал особые способности, продлевавшие его земное существование до нескольких сотен лет. Такой совершенномудрый гуру мог принять решение о переходе в иной мир по своему произволу, тогда его череп подвергали посмертной обработке и хранили как величайшую святыню. Боюсь, сегодня древнее искусство боннских лам претерпело много искажений…

Искажений? Доктор Рихтер, это абсурд! Такое не-воз-мож-но! Даже при современном высоком уровне развития медицины! И уж тем более немыслимо сделать даже самую примитивную трепанацию каменным ножом без малейшего представления об асептике…

Ничего невозможного нет, — возразил доктор, — просто человеческое знание ограниченно на каждом историческом этапе, а прогресс, который превратился в новую религию человечества, всего лишь иллюзия знания. Карантинные мероприятия, которые эффективны до сих пор, разработали во времена средневековых эпидемий, задолго до возникновения микробной теории.

Племена, сохранившие первобытный жизненный уклад, продолжают использовать ритуальное шрамирование: рассекают кожу и натирает ранку кровью члена племени, переболевшего опасными инфекциями, примитивный аналог вакцинации. Европейские эскулапы переливали своим пациентам кровь животных — они ведать не ведали, насколько это опасно, и получали успешный результат исключительно в силу своего неведения! Полевые хирурги выполняли успешные трепанации черепа еще в шестнадцатом веке — извлекали пули и закрывали отверстие серебряной монеткой, прополоскав ее в вине: никто не читал им лекций об асептике, они руководствовались только практикой и интуицией, но их пациенты жили после операций еще долгие годы!

В анналах Королевского научного общества можно найти многочисленные описания таких случаев, и даже еще более любопытных: например, в 1739 году некий британский аристократ, искушенный в науках, заменил часть мозговой оболочки своего ловчего, Джима Уотерса, раздробленную во время несчастного случая на охоте, фрагментом черепной коробки волка. Ловчий выздоровел и прожил еще пятнадцать лет — вы наверняка слышали эту историю…

Маргарет смотрела на ораторствующего доктора незнакомым, прозрачным взглядом, от которого Огасту стало тревожно: он вспомнил гобелен, висевший в холле. Несчастного серого хищника ждет участь куда более плачевная, чем стать чучелом. Был ли аристократ просвещенным эскулапом или всего лишь воспользовался случаем и вернул в мир древнюю, чужеземную магию? И кто совсем недавно здесь пытался повторить его ритуал: убил волка, черного петуха, но так и не нашел достойной человеческой жертвы?…

— Какая дикость царила в медицине всего триста лет назад — ставить жестокие эксперименты на человеке! Сегодня в Британии подобное невозможно.

Сегодня в Британии — всего лишь незаконно, — иронично уточнил доктор.

Мистер Рихтер, с такими взглядами вам не стоило уезжать из Германии, говорят, там по-прежнему в чести медицинские эксперименты на сумасшедших и «низших расах».

Ха-ха, мисс Уолтроп! Признаюсь, мне очень не хотелось попасть в число подопытных, именно поэтому я переехал сюда, в Британию.

Вы еврей? — удивилась Маргарет.

Нет, конечно. Я коммунист. Сказать точнее, я разделял коммунистические убеждения в молодые годы, боюсь, излишне активно; в Германии моих былых заблуждений не забудут и не простят. Зато в Британии царит социальный договор, здесь никому нет дела до чужих убеждений, если ты играешь по общепринятым правилам. Даже ученому позволено верить в то, что…

Что?!

…что в монастырях секты бон, расположенных высоко в горах, где низкие температуры и снежный покров создают условия естественной асептики, а растительные наркотики заменяют анестезию, монахи производили достаточно экзотичные операции, и продвинулись по пути гибридизации гораздо дальше нас, даже дальше, чем русские доктора Воронов или Иванов…[51]

Леди Уолтроп может считать это не фактом, а медицинскими байками: право каждого иметь собственное мнение — основа буржуазной демократии. Доктор Рихтер сложил пальцы в некую восточную мудру, уставился на нее, разрешил внутреннее сомнение и продолжил:

— Такой череп — гибрид человека и не-человека существует.

Доктор Рихтер видел его лично. Своими собственными глазами, хотя их свидание длилось всего несколько секунд. Он стоял, смотрел на череп и задыхался от счастья!

Перед самой войной русский этнограф Горовой возвратился из экспедиции по внутренней Монголии и продемонстрировал череп среди прочих находок в Географическом обществе. Тогда он, Генрих Рихтер, был еще желторотым студиозусом, и ему фантастически повезло: профессор с кафедры физиологии позволил сопроводить его на демонстрацию, которую проводили для членов Географического общества!

Необычный череп больше не выставляли. По слухам, его вывезли из России во время революционных волнений. Когда речь идет о Советах, сложно отличить правду от пропаганды. Вполне возможно, они продолжают его использовать…

Как можно использовать старый череп со следами трепанации?

Разумеется, по его прямому назначению — как культовый предмет!

В двадцатых годах Советы много экспериментировали в самых неожиданных областях, объяснил доктор. В двадцать первом году красные войска вторглись в Монголию, оккупировали ее и объявили социалистической страной. Следом за конницей туда отправили сотни ученых, десант прогресса атаковал древние ламаистские монастыри. Каждый день они изымали, описывали и отправляли в Москву тысячи «единиц хранения»: ритуальную утварь, музыкальные инструменты, книги, ковры, одеяния, статуи… Даже резные колонны и штукатурку с текстами и росписями снимали со стен, упаковывали в ящики и вывозили специальными эшелонами. Монахов сгоняли с насиженных мест, запихивали в железнодорожные вагоны вместе с их ручными воронами и лохматыми псами и тоже увозили неизвестно куда.

Он лично не участвовал в этом красном шабаше — его научные интересы находились в иной сфере. Знает только, что многочисленные экспонаты так и не попали в музейные экспозиции, а каталоги не были опубликованы. Ни в агитационных листках, ни в солидных научных сборниках так и не появились статьи о религии черных монгольских лам. Почему так случилось, уже не выяснить: прошло несколько лет и тех, кто выпотрошил монгольские святыни, тоже загнали в тюремные камеры, многих расстреляли. Устоял только сам профессор Горовой — стал академиком, получил все возможные награды, сегодня он весьма авторитетное лицо в советской науке!

Он действительно знаменит, раз доктор Уолтроп тоже слышала о нем.

Обнаружил ли советский академик то, что искал? Доктор Рихтер не знал ответа — он успел покинуть Москву в двадцать восьмом, но это уже не важно…

После такого эмоционального рассказа психиатр выглядел взвинченным и добавил:

Важно совсем другое! Мисс Уолтроп, не подвергайте себя больше риску переохлаждения и прочим неприятностям, разгуливая по кладбищу, не ищите могилку ловчего Джима Уотерса: черепа с заплаткой из волчьей кости там нет. Поверьте мне как товарищу, коллеге и человеку, который лично перерыл проклятое кладбище вдоль и поперек. Извините, я не хотел вас напугать! Но вы приняли меня за призрак и убежали быстрее, чем я успел вас окликнуть…

Пока доктор говорил, Маргарет побледнела и впилась пальцами в подлокотник кресла с такой силой, что вскрикнула и отдернула руку:

Я видела, я помню — дождь, и кладбище, и надгробную плиту: Джим Уотрес, 1709–1754, и череп… Я все помню!

Да, действительно, под датой на надгробии изображена так называемая Адамова голова, — кивнул психиатр. — Но сейчас май 1939 года, доктор Уолтроп. За триста лет череп мог выкопать любой, у кого есть лопата или заступ, а не только ногти: любознательные джентльмены из семейства графов Колдингейм, наш покойный коллега Форестер или какой-нибудь симпатичный энтузиаст вроде мистера Мак-Грегора.

Как, кстати, он себя чувствует? — вежливо полюбопытствовал Огаст исключительно затем, чтобы дать Маргарет передышку: она выглядела подавленной и нечастной. Встала с кресла; шаркая расшитыми туфлями, подошла к окну и застыла, глядя на зеленые травы…

Так же. Ток подействовал на него не больше, чем на тряпичную куклу.

Мы уведомили страховую компанию, где он служит, о его болезни телеграммой. Без подробностей. Неужели древний ритуал может сотворить с человеком такое?

Сложный вопрос, мистер Картрайт. Сколько бы наши современники ни гордились прогрессом, тем, что создали механизмы, способные летать в небе и плавать под водой, о собственной психике люди знают ничтожно мало. Что происходит с сознанием во время транса? Шаманов или жрецов наставники учили годами, они сдавали своеобразные экзамены — проходили инициации. Они понимали, как миры сознания взаимодействуют с объективной реальностью, что надо сделать там, чтобы получить желаемый результат здесь. Неофиту недоступны такие тонкости. Современный экспериментатор механически воспроизводит ритуал, его душа перемещается в иные миры, блуждает там и не знает, как вернуться обратно, в результате имеем длительную, глубокую кому…

Но если его духовная сущность заблудилась неизвестно где, надо просто позвать его обратно в наш материальный мир, — предложил Огаст.

Доктор Рихтер посмотрел на него с профессиональным интересом, но леди Маргарет только отмахнулась:

Огаст, что за чушь? Ты же сотрудник Министерства иностранных дел, пора сменить круг чтения с манускриптов некромантов на раздел политических новостей в газетах, — она повернулась к психиатру: — Доктор Рихтер, представляете, наш доблестный инспектор извлек из подвалов под коттеджем покойной графини целую гору человеческих скелетов и разрешил приехать взглянуть на них.

Огаст не знал, на какую реакцию рассчитывала коварная леди, но ее ожидания не оправдались: доктор Рихтер ничуть не смутился, а, наоборот, преисполнился энтузиазма:

Спасибо, я — с превеликим удовольствием, в Девоне бушевало несколько крупных эпидемий, наверняка кости сохранили их следы. Очень, очень интересно — поедете с нами, мистер Картрайт?

Нет, это зрелище не для Огаста, его тошнит даже при виде раздавленной мухи!

Мистер Картарйт мог бы возразить: во-первых, то была не муха, а паук — причем огромный! Во-вторых, такое случилось всего один раз, и очень-очень давно! В-третьих, он ужасно устал от инсинуаций леди Маргарет. Но вынужден был отказаться от дискуссии об арахнофобии[52] в пользу более приятной обязанности — принесли записку от мисс Львовой: у княжны возникла надобность переговорить с ним по юридическому вопросу, и он поспешил откланяться:

— Сожалею, но не смогу составить вам компанию — мне придется предпочесть визит к судье Паттерсону, пока старину Горринга не вздернули над городскими воротами!

XX

Май, 15, 1939 г., понедельник 12–10 по Гринвичу

Было достаточно одного слова, чтобы описать особняк судьи Паттерсона, прилегающий к нему парк, фермы арендаторов, рыбный пруд, поля и пашни: все это, взятое вместе, вполне заслуживало определения «респектабельность».

По стенам холла и вдоль лестницы на равном расстоянии друг от друга расположились портреты джентльменов в камзолах и с буклями: политиков и ученых в зените славы запечатлели кисти таких же знаменитых живописцев — в разное время все они посещали этот скромный уголок Девоншира.

Визитер восторгался полотнами так громко и искренне, что растопил ледяной панцирь справедливости, сковывавший грудь достопочтенного Паттерсона, и получил приглашение в кабинет. Оставалось только сожалеть, что он явился в обитель трудов и дней судьи графства без сопровождающего. Его одиночество создавало огорчительный диссонанс с обстановкой кабинета, судя по которой мистер Паттерсон испытывал почти болезненную тягу к симметрии. По обе стороны от мощного дубового стола наличествовали два суровых книжных шкафа, два противоположных угла занимали прозрачные витрины, в которых были во множестве выставлены спортивные кубки. На стене рядом с каждой была закреплена полочка с веслом — таким награждают гребцов за победу в университетской регате, а над каждым веслом — рамка с фотографией команды — победительницы. Единственным непарным предметом в кабинете — кроме высокого чипендейловского кресла и помещавшегося в нем судьи — было чучело головы вепря, подвешенное рядом с одним из фотоснимков. Общая логика декора кабинета нашептывала Огасту, что непременно должен был присутствовать второй охотничий трофей: на другой стороне стены, рядом со вторым снимком, ему удалось разглядел крошечную черню точку — след от гвоздя. Его сердце тревожно екнуло, он понял: именно на этом месте недавно красовалось чучело волчьей головы!

Спрашивать напрямик Огаст счел неосмотрительным, зато поспешил выразить восхищение многогранной личностью мистера Паттерсона: занятой человек, судья графства, успевает отдавать дань традиционной забаве британских джентри — охоте!

Судья Паттерсон вынул из ящика стола кусочек замши и стал протирать очки: нет, он не охотник. Среди его личных наград исключительно медали и кубки. Действительно, Огаст с легкостью нашел на старинном, желтовато-коричневом от сепии снимке команды гребцов-победителей будущего судью. Все его награды собраны с левой стороны, объяснил судья.

Кабанья же голова, как и все трофеи, расставленные с правой стороны, принадлежит его сыну Ричарду, действительно отличному стрелку и любителю охоты. Судья, старчески покряхтев, привстал из-за стола, указал на снимок команды гребцов, сделанный, судя по всему, незадолго до войны:

Вот он, мой Ричард, второй слева.

Огаст ничего не знал об указанном молодом человеке, но некоторые из триумфаторов были ему знакомы — за мускулистыми плечами гребцов просматривался блеклый профиль сэра Глэдстоуна. Он уже тогда был лордом, именно ему повезло родиться на три месяца раньше кузена Горринга, фамильная белозубая улыбка и античный торс которого составляли центр композиции на фото.

Надо же, ваш сын входил в одну восьмерку с отцом мистера Горринга!

Увы, мистер Картрайт. Мой покойный сын тоже оказался в этой проклятой команде! На финише мальчишки были так счастливы, что смогли вернуть Оксфорду его славу, ведь вырваться вперед за Барнсским мостом практически невозможно! — и смеялись над глупой старой легендой, пророчащей скорую смерть всем гребцам из такой команды как жестокую плату судьбе за нереальный успех. Но чрез год началась война, и за пять лет никого из них не осталось в живых…

Огасту стало неловко от того, что он из пустого любопытства разбередил воспоминания почтенного джентльмена. Чтобы хоть как-то оправдаться, он пробормотал:

Но сэр Глэдстоун, ведь он жив!

Жив… — судья глубоко вздохнул, снял очки и потер переносицу. — Жив потому, что не попал в жернова той войны. Помните китайскую притчу об от- носительностй беды и радости? У землепашца родился сын — радость! Сын упал и охромел — беда! Началась война, и хромого сына не призвали в армию — радость! Так и вышло с Глэдстоуном. Его увезли в госпиталь прямо с регаты, на финише ему стало совсем худо, фотографу пришлось просить поддержать его под руки, чтобы сделать общий план. После этого происшествия суфражистки взвыли воем, а газетчики им вовсю подпевали: не слишком ли дорогую цену платит британское юношество за спортивные победы во славу своих колледжей? Но вот настал пятнадцатый год! И тогда никто из них не задавался вопросом, не слишком ли высока цена военных побед — когда проклятые боши смешивали цвет британской нации с грязью при Сомме, травили газом и топили вместе с крейсерами. Хотел бы я увидеть на этой стене рогатую каску с убитого боша вместо охотничьего трофея — вот был бы лучший памятник моему бедному мальчику!

Мистеру Горрингу еще повезло: он умер в госпитале, успев увидать новорожденного сына. Семья смогла с ним проститься… А моего несчастного Ричарда никто не искал, когда его смыло с палубы в разгар боя! Соленая вода стала ему могилой. Но сэр Глэдстоун не мог быть призван в армию по состоянию здоровья. Ему было бы впору скорбеть о погибших друзьях и взывать к отмщению, а не распивать шампанское на приемах с Риббентропом да нашим развеселым высочеством и не ратовать в парламенте за политику умиротворения. Вояки же, как водится, идут на поводу у политиков и тоже лепечут о мире под оливами и стратегическом партнерстве. Какой, к черту, может быть союз между нами и проклятыми германцами?

Огаст решился прервать монолог достопочтенного Паттерсона:

Мистер Паттерсон, ни один член парламента не разделит вашего гнева больше, чем военный или офицер королевского флота. Например, коммандер Пинтер — убежденный противник политики умиротворения! — Огаст подался вперед и понизил голос, чтобы придать ему доверительные нотки: — Он даже оказался в опале у начальства, поскольку не скрывал своих взглядов. Поверьте, сэр, судебный штраф может сильно повредить его карьере — я приехал просить вас о помощи!..

Судья некоторое время молча разглядывал свои тщательно протертые до блеска очки, затем перевел взгляд на Огаста и с сомнением спросил:

Что же я смогу сделать?

Джентльмены внесут деньги на нужды местной благотворительности!

Пожалуй, я найду возможность и рассмотрю правомерность их содержания под стражей. Но боюсь, мистер Картрайт, даже при ваших очевидных дипломатических талантах не со всеми вам удастся договориться так же легко, как со мной! Мистер Честер — крепкий орешек! Он нашел средства и убедил лорда Глэдстоуна прибыть в Энн-Холл, чтобы лично участвовать в слушаниях об ущербе, причиненном особняку. Сэр Глэдстоун возглавляет фонд, распоряжающийся поместьем до объявления наследника… — судья хмыкнул. — Возвратив коммандеру свободу, я всего лишь обеспечу равенство сторон в процессе о взыскании ущерба! Соблюду принципы права, так сказать… хе-хе… Приезжайте сегодня на экстренные вечерние слушания и подумайте, где искать ключ от стального сердца мистера Честера, иначе вашему начальнику несдобровать.

Слушания будут экстренными?

Да. Энн-Холл — поселение скромных размеров, площади для содержания задержанных тоже невелики, так что мне volens-nolens придется выпустить и мистера Горринга, и прочих бедокуров. Инспектор просит освободить камеру — он задержал подозреваемого в убийстве графини Таффлет.

Никаких подробностей, кроме времени слушаний, судья не сообщил. Огаст обдумывал обескураживающие новости, пока автомобиль катил по проселкам Девона.

Даже сейчас коттедж покойной графини не выглядел осиротевшим, а больше напоминал оживленный отель. Прислуга сновала из комнаты в комнату с чемоданами и коробками, выбивала и просушивала перины, меняла скатерти, натирала паркет и чистила каминные решетки.

Анна тоже хлопотала на кухне: вместе с кухаркой они пересчитывали столовое серебро, сличали количество кухонной утвари с записями в учетных книгах, раскладывали по коробкам оплаченные и еще не погашенные счета.

«Старая леди» вела домовые записи крайне неряшливо! — сокрушалась миссис Диксис. — Теперь сам черт в них ногу сломит!

Все дело в том, что собственные средства леди Делии были весьма скромными, а личных вещей — лишь малая толика. Коттедж — полностью меблированный и оснащенный — был предоставлен ей в пожизненное владение согласно завещанию предпоследнего графа Колдингейма, и нынешний энтузиазм прислуги питался надеждой если не сохранить за собой место в доме, то по крайней мере исходатайствовать у душеприказчиков выплату жалования, которое покойница имела привычку задерживать.

Надеюсь, не будет никаких юридических препятствий и я смогу забрать собачек к себе? — переживала княжна. — Куда мне обратиться с такой просьбой? Боюсь, графиня не составила завещания и не предусмотрела пансиона для бедных животных…

Неужели у леди Делии совсем не было собственных средств? — поразился Огаст. — Ведь она как- то ухитрялась платить прислуге и каждый сезон устраивала охоту!

Не совсем так… Поэтому я не знаю, как мне поступить, мистер Картрайт, идемте в кабинет графини — я вам все объясню…

Они вошли в тишь и полумрак кабинета и сразу же пропитались ароматом дамских романов: рассыпавшейся рисовой пудры, чернил, греховных слез, засохших желтофиолей, разбитой любви и сердечных капель. Огаст вложил отнятый у Маргарет томик в трепетные ладони мисс Львовой:

Вот… Я хочу вернуть! — он смутился и добавил: — Леди Уолтроп брала почитать…

Леди Уолтроп прочла «Железную деву»? — поразилась княжна. — Это вульгарное «бульварное чтиво»? Такие романы не держат у себя люди нашего круга…

Но, похоже, леди Делия увлекалась их чтением, — Огаст обвел рукой кабинет: сочинения мадам Флер-дю-Мар расползлись по нему, как желтофиоли по запущенной садовой клумбе.

Щеки мисс Львовой залились румянцем, который был ей очень к лицу! Она потупилась и созналась:

Нет, что вы, леди Делия была умной и достойной дамой! Ради удовольствия она никогда не взялась бы читать ничего подобного. Графиня их сочиняла…

Что?!? — ахнул Огаст, испытав невероятное облегчение.

Да, миссис Таффлет ради заработка писала романы для невзыскательной публики, — кивнула мисс Львова. — Если у вас есть слезы — готовьтесь пролить их, говорят о таких книгах. На них большой спрос, а графиня постоянно нуждалась в деньгах. Детективы о леди-сыщике с собственным психоаналитическим методом пользовались успехом, особенно в Америке, а некоторые романы издали во Франции. Пока мы с мамой жили в Париже, мне иногда случалось подрабатывать переводами и готовить тексты к изданию. Я перевела две книги леди Делии. Графине было комфортно со мной сотрудничать, она пригласила меня в Девон, я продолжала помогать ей с рукописями — как секретарь…

— Бедная старая графиня! — взгрустнул Огаст. — Лучше бы она писала эссе об охоте и войне в африканских бушах. Ей бы не пришлось скрывать свое хобби!

Но дело было вовсе не в жанре, а в деньгах. Гонорары леди Делии были ничтожны как самостоятельный источник средств, но оказывались солидной прибавкой к прочим доходам, основным из которых служило пожизненное содержание, выплачиваемое по завещанию все того же графа Колдингейма. Появись у старой леди хоть какой-то иной официальный доход, она лишалась права проживать в коттедже и денежных выплат.

Чтобы разрешить это противоречие, графиня Таффлет учредила благотворительный фонд «Хранителей традиций благородной охоты на лис», который сама же и возглавила. Все желающие — будь то физические или юридические лица — могли вносить пожертвования.

Мисс Львова вынула из шкафа папку с банковскими документами и гроссбух. Конечно, средства поступали не только от издательских домов: леди и джентльмены, гостившие у леди Делии в охотничий сезон, тоже вносили пожертвования, случалось довольно крупные. На чеках от донаторов фонда мистер Картрайт обнаружил немало знакомых имен — даже сэра Эндрю Уолтропа и еще пары-тройки политиков, публично ратовавших за запрет охоты, и продолжил слушать Анну. Хотя княжна считалась компаньонкой графини, жалованье ей выплачивали из средств фонда как секретарю. Так же платили шоферу и садовнику. На деньги фонда леди Таффлет покупала кое-что для себя: нужное — и не очень…

Что делать с документами, мисс Львова не знала: на счетах фонда остались мизерные средства. Но всего два месяца назад ее милость сняла со счета фонда впечатляющую сумму — двадцать тысяч фунтов наличными. Для чего ей могли потребоваться такие деньги, Анна тоже не знала, но мысль, что деньги стали причиной убийства старой леди, не оставляла ее. Они пошептались еще несколько минут, склонившись головой к голове над документами. Мисс Львова умоляла Огаста не упоминать о литературных опытах леди Делии при ее матери: княгиня никогда не одобрит подобный способ заработка!

Мистер Картрайт был счастлив согласиться хранить этот маленький секрет, они спустились вниз, держась за руки, и ждали у автомобиля, пока горничная вынесет некоторые вещи мисс Львовой. К ним подбежала миссис Диксис и напомнила княжне, чтобы та подыскала в деревне какого-нибудь поденщика — привести в порядок садовые дорожки и клумбы, пока они окончательно не превратились в свинарник!

Представьте только, мистер Картрайт, сегодня полицейские арестовали садовника! Выдумали, что этот безмозглый увалень убил старую леди. Нашли его отпечатки пальцев в сарае, даже волокна с одежды. Вроде бы она надрала уши его сынишке, а садовник увидал такое дело, так кровь ему в голову — сперва толкнул ее, а потом утопил в корыте! Он, конечно, ирландская морда — только дай кулаками помахать. Но графиня никогда не стала бы обижать мальчугана, наоборот, возилась с ним, как с родным. Игрушки ему покупала, сладости, краски и альбомы, даже буквы с ним выучила…

Но почему инспектор не опросил мальчика, чтобы внести ясность…

Как же его опросить? Мальчишка ведь немой! Молчит с тех пор, как его затянуло в зыбучие пески…

В самом деле, ее милость никогда бы не стала истязать несчастного ребенка!

О чем я говорю! Нет, далеко еще инспектору Ньюпорту до настоящего детектива, помяните мое слово. Я возьму в кабинете еще пару книжечек про леди-детектива почитать, если вы не против, княжна Анна?

Читайте, разумеется…

Горничная поставила в автомобиль кофр и несколько шляпных коробок, водитель захлопнул дверцу. Кухарка помахала им вслед рукой.

XXI

1939 г., Май, 15, понедельник 15–15 по Гринвичу

Назвать княжну Анну «бесприданницей» было решительно невозможно, пока слава княжеского рода Львовых не потускнела от времени. Огаст любовался портретами юных дев, порхающих в вальсе, как хлопья русского снега, с junkerami, чью стать подчеркивала воинская форма; usadbam с дорическими портиками; сверкающими диадемами на дамах в дни tzarskih балов. Княгиня Львова переворачивала страницы своих воспоминаний, и снимки в альбомах сменялись вместе с ними: вот она смеется, музицирует, катается на лодке, беззаботно играет в серсо у пруда — всякий раз в компании светской молодежи.

— Нюта, детка, подавай чай! — скомандовала княгиня. — Мы, знаете ли, живем теперь совсем просто, без условностей и, чтобы чаю выпить, пяти часов не дожидаемся… — и снова склонилась над страницами альбома.

Тогда она предпочла князя Львова всем прочим соискателям ее благосклонности. Никому не под силу опередить судьбу и заглянуть в будущее — порой, ворочаясь без сна на продавленных матрасах в меблированных комнатах или глотая пыль в железнодорожных вагонах, она вспоминает былых поклонников. Каково живется повзрослевшим студентам и юнкерам? Вчера ей даже привиделся один из них — Дмитрий Деев, даровитый юноша, стажировался у ее отца.

Вот он, — миссис Львова пододвинула альбом к гостю, указала на молодого человека с подкрученными по тогдашней моде усиками.

Было что-то знакомое и в его твердом подбородке, и в отрешенном взгляде, и в магическом ощущении внутренней силы, скрытой в стройном почти до худобы теле. Огаст склонился к снимку, чтобы лучше разглядеть, — молодой человек неуловимо напоминал мистера Честера! — и вопросительно взглянул на княгиню. Но миссис Львова только покачала головой:

Нет. Это случайное сходство, зрелые люди редко похожи на самих себя в юности. Я подтверждение этого горького правила, — она посмотрела в зеркало, поправила гребень и вздохнула: — Дмитрий не покидал Россию, он пошел служить к bolshevikam. Говорят, много преуспел в военной карьере, достиг чина полковника, его похоронили с почестями. Впрочем, мне безразлично, что происходит на их красном шабаше.

Миссис Львова остановила взгляд на невидимой точке где-то за плечом Огаста, в бесконечной дали, где вечная зима и кружит белая пурга, горько вздохнула:

Не люблю белый цвет. Когда алая кровь проливается на белый снег, он тает, становится водой и уходит в землю. Мы ждали чуда, каждый день молились, чтобы белое воинство вошло в Москву, удержало Крым, Владивосток, Ургу, — но снегу никогда не победить. Всегда так было, даже здесь, на белых скалах Альбиона, Иорки выбрали себе белую розу, но им пришлось пролить за нее столько крови, что она стала такой же алой, как и роза на гербе Ланкастеров. Алая и белая розы слились на эмблеме Тюдоров лишь потому, что британцы дорожат миром больше, чем победой. Нет, не люблю его — белый цвет никому не приносит счастья…

Тем временем Анна хлопотала над подносом: разлила чай по пережившим годину бедствий фарфоровым чашкам, старательно отставила ситечко на подставку, серебряными щипчиками положила Огасту кусочек сахара — над чашкой взметнулся игрушечный фонтанчик и тяжелая коричневая капля плюхнулась прямо на белоснежную скатерть.

Какая ты неловкая, Нюта! — вспылила княгиня. — Твое счастье, что у покойной леди Делии был добрый нрав, я бы такую прислугу тотчас выгнала. Не знаю, как ты собираешься жить дальше…

Миссис Львову прервал стук в дверь. Повинуясь жесту матери, Анна бросилась открывать: на пороге стояла Маргарет!

Хотя доктор заглянула в комнату, не дождавшись приглашения, но вела себя сдержанно, почти формально: напомнила миссис Львовой о своем утреннем звонке — и только тут заметила Огаста. Тот при виде леди Уолтроп поспешил укрыться под защитой буфета с посудой и пересел в кресло в самом дальнем углу комнаты. Что Мардж здесь понадобилось?

Леди Уолтроп тоже состроила недовольную гримасу:

Простите, я не ко времени — у вас гости…

— Ну что вы, доктор Уолтроп, присоединяйтесь к нам, мистер Картрайт не будет против. Анна, приготовь еще одну чашку для леди…

Миссис Львова открыла следующий альбом: на свадебных фото князь был уже далеко не юным, но статным и привлекательным мужчиной. Ему прочили блестящую придворную карьеру или лавры ученого, но он предпочел армию. Пока царит мир, офицеры имеют особый дар очаровывать девиц. Но наивным созданиям невдомек, что, если начнется война, именно они овдовеют первыми. Ее супруг погиб на германском фронте. Но война никого не жалеет: когда войска адмирала Колчака эвакуировались из Омска, княгиня сильно обморозила ноги, заболела пневмонией и только Божиим промыслом осталась в живых. С тех пор ее жизнь превратилась в цепь бесконечных и бесцельных скитаний: Владивосток, Харбин, Шанхай, Констанца, Марсель, Париж, Лондон — сменялись квартиры, поезда и пароходы. Однополчане покойного мужа помогли им перебраться в Европу, когда в Китае начались гонения на иностранцев.

Багажа у них становилось все меньше: белье и платья разрезали на бинты, столовое серебро украли, книги ушли на растопку, меха истрепались, хрусталь разбился, а драгоценности пришлось распродавать по камушку! Княгиня провела рукой по нитке отменного жемчуга, обвивавшей ее гордую шею, — остались сущие крохи.

В Девон они прибыли налегке…

Маргарет отхлебнула чай, вернула чашку на стол и заметила:

Но вам совсем не обязательно так жить, миссис Львова! Вы можете вернуться…

Куда?

Вернуться домой.

Либо у человека есть дом, либо его нет! Куда вы мне предлагаете вернуться, доктор Уолтроп, на чердак в Париже или в румынский клоповник?

Нет, вы можете вернуться в Россию.

России больше не существует.

Вы можете вернуться к своему отцу, — поправилась Маргарет. — Академик Горовой — авторитетный ученый, он столько лет разыскивает вас и внучку, испробовал все официальные и неофициальные каналы. Одни московские знакомые просили передать вам… Вот это…

Маргарет вынула из сумочки и протянула княгине плотный сероватый конверт. Миссис Львова взяла его, пробежалась пальцами по краям. Потом внимательно посмотрела на леди Уолтроп, перевела взгляд на лицо Огаста, чуть прищурилась, как будто сравнивая, и осведомилась:

Вы двое родственники?

Нет!

Но мы вместе выросли, — уточнила леди-доктор.

Ясно, — миссис Львова сложила конверт пополам, не вскрывая, аккуратно разорвала по сгибу, вновь сложила половинки — разорвала еще и еще раз, пока не превратила его в бумажные клочки, швырнула их на пол. Покончив с письмом, она выпрямилась в полный рост, с усилием подняла тяжелую трость и указала набалдашником на двери так решительно, что покачнулась:

Покиньте мой дом! Оба!

Мама! Но мистер Картрайт ни в чем не провинился… его не за что выгонять, — княжна подхватила мать под локоть, усадила ее в кресло, а затем шагнула к молодому человеку: — Огаст!

— Annal Syad'. Proklyanul

— Tak nelzyal Nelzya, — разрыдалась девушка.

Огаст замешкался, хотел было броситься к Анне, но княгиня с непреклонностью повторила:

Вон отсюда! Немедленно!

Дверь скрипнула, вытолкнув Гасси и Мардж предвечернюю духоту. День выдался на удивление безветренным, деревья отцвели, и лепестки беззвучно осыпались вниз, улицы опустели, остались только длинные и печальные тени…

Говорить не хотелось. Мистер Картрайт молча пошел к рыночной площади, сразу за которой находилось здание суда, а тени словно гнались за ним, угрожая настигнуть и взять в кольцо. Он уже обогнул сельскую амбулаторию, делившую невысокое опрятное здание с полицейским участком, и перешел на другую сторону улицы, чтобы укрыться в тени от косых лучей заката, когда Маргарет нагнала его и зашагала с ним в ногу.

Хватит за мной шпионить — оставь меня в покое! — бросил он через плечо.

Я просто иду в суд: интересно, какой штраф взыщут с Горринга в этот раз. Гасси, зачем ты мне нужен, сам подумай?

Леди Уолтроп презрительно передернула плечами. Вдруг на дорогу прямо перед мистером Картрайтом свалился здоровенный мохнатый паук, белые пятнышки на его спине напоминали оскалившийся череп.

Огаст остановился и резко повернулся к леди Уолтроп:

Мардж, ты специально это подстроила!

Что я подстроила?

Это письмо дурацкое!

Знаешь, Гасси, когда люди хотят быть вместе, их никто не разлучит. Вы с нею вправе жить, как хотите. Например, я никогда не спрашиваю разрешения у отца… — Маргарет оперлась на его руку.

Любознательным старушкам, глазевшим на молодых людей из-за клетчатых занавесок, они должны были казаться любезничающей парочкой. Огаст улыбнулся невидимой публике и зашипел Маргарет прямо в ухо:

Потому что привыкла брать все, что пожелаешь, и ни с кем не считаться! Ты просто так развлекаешься, и ничего больше, эгоистичная сука! Не смей меня больше называть Гасси. Я тебе не родня, и никогда не буду, поняла! Как же я тебя ненавижу, с самого детства… Надеюсь, ты подохнешь, как и твоя мамаша, в психушке!

Маргарет побледнела и повисла у него на руке:

Огаст, ты тоже его слышишь? Череп зовет тебя, скажи?

Он с трудом отпихнул леди подальше от себя, в висках колотилось и шумело — паук полз по дорожке прямо к нему, подбирался все ближе. Черное и опасное нечто надвигалось вместе с ним, как вечерние тени, противно тянуло за ниточки внутри, звенело высокой нотой и не давало покоя:

Ничего я не слышу! Мне не нужен чужой череп — у меня есть свой собственный!

Паук замер, поравнявшись с носком Огастова ботинка. Гасси в сердцах поддел мерзкое создание ногой и отшвырнул так, что черный мохнатый шар перелетел через живую изгородь и исчез в газонной траве. Воздух сразу же наполнился колючими электрическими разрядами и запахом гари. Раздался сухой треск: стекла в здании полицейского участка лопнули и рассыпались, из окон вырвались языки пламени — многочисленные, высокие и смертоносные, похожие на головы сказочного дракона. Следом выпрыгнул полицейский, упал на землю и катался по ней, чтобы погасить тлеющую одежду, а наружу уже пополз черный маслянистый дым — разом из всех щелей, взмывая вверх вместе со сполохами и искрами, собираясь в высокий гудящий столб.

Дом полыхал, как брошенная в камин обувная коробка. Раздался истерический звон пожарного колокола, люди бежали отовсюду и во всех направлениях одновременно. Доктор Уолтроп устремилась к огню, успевшему перекинуться на амбулаторию:

Череп!.. Череп остался в кабинете! Он сгорит…

Глупо было ее удерживать — Огаст только вырвал из рук Маргарет сумочку, а сама леди исчезла в клубах дыма и пламени.

Надо было бегом бежать — разыскивать полицейских, узнать, что стало с задержанными, запертыми в полицейском участке. Ведь оставалась надежда, что их успели отвести в здание суда! Но ноги не слушались — двигались так медленно, как будто Огаст брел в глубокой темной воде; он сам не заметил, как оказался в водовороте событий, все ближе подбирался к эпицентру людской суеты, пламени и жара.

На площади появилась сверкающая, как детская игрушка, пожарная машина, команда растягивала брезентовый рукав прямо у него под ногами, причем растерянного джентльмена без церемоний оттеснили к стене.

Мимо на одеяле пронесли обгоревшего полисмена — очертания людей и предметов расплывались в жаре и дыму, Картрайт начал задыхаться, стащил галстук, попытался расстегнуть воротничок — черное, едкое нечто заполняло мозг, напрочь вытесняя мысли. Пришлось схватиться за подоконник коттеджа, у стены которого он оказался, чтобы устоять на ногах. Цветочные горшки попадали на газон, цветы вывалились, а земля высыпалась на них могильными холмиками. Инстинктивно Огаст прижался лбом к холодному оконному стеклу: ему было видно, как с другой, благодатной, стороны на подоконнике стоит большая птичья клетка, а в ней скачет и щелкает клювом крупный дрозд. Птица смотрела на него и молила вернуть ей свободу!

Выпустить дрозда — вот его самое неотложное, первоочередное дело; Огаст ухватился за эту мысль, как за спасительный канат, способный выудить его из черной пучины подступавшего небытия. Несколько раз он безуспешно толкнул оконную раму локтем, потом наклонился, подыскал на земле подходящий камень и с размаху бросил в окно — звон разбитого стекла потерялся в общем шуме. Похоже, дом был пуст.

Никогда в жизни он не делал ничего подобного! И уж тем более не покушался на чужую собственность… Он просунул руку через дыру в стекле, острые края разорвали ткань на пиджаке, но ему все же удалось открыть дверку клетки. Благодарная птица выпорхнула наружу, сделала круг над пожарищем, затем резко спикировала вниз и весело заработала клювом: добычей отважной птахи оказался большущий черный паук.

Гасси досмотрел птичью трапезу до самого конца. Голова его стала пустой и легкой, как воздушный шарик, за затылок приклеенный к облакам. Он побрел следом за птицей, порхавшей с ветки на ветку над самой землей, — подальше от гари, грохота и гама, мимо опустевших домов с газонами и клумбами, туда, где вымощенные камнем дорожки сменились утоптанной травой, пока не вышел на самую окраину деревни — перед ним расстилалось старое кладбище…

Дрозд несколько раз взмахнул крыльями, набирая высоту, а потом медленно опустился вниз и исчез в центре кладбища неподалеку от заброшенной часовни.

Неведомая, неподвластная разуму сила понудила мистера Картрайта бродить по запущенным кладбищенским дорожкам в поисках своего крылатого поводыря, пока он не споткнулся о выпачканный свежей землею заступ, брошенный на треснувшую могильную плиту:

Джим Уотерс 1709–1754

! Он сохранил голову!

Между датами и надписью был весьма реалистически изображен череп — таращил пустые глазницы в синее небо и ухмылялся. Фоном для «Адамовой головы» служили два скрещенных меча. Огаст встрепенулся, поежился, как человек, внезапно проснувшийся от глубокого и тяжелого сна, не в силах сообразить, где он, что с ним приключилось.

Напуганный дрозд вспорхнул вверх, но скоро вернулся и продолжил склевывать мелкие кусочки галеты, которые сыпала на могильную плиту рука, обтянутая белоснежной перчаткой, — она принадлежала мистеру Честеру!

Дворецкий покончил с печеньем, тщательно отряхнул кончики пальцев и с невозмутимостью, мало соответствующей месту и обстоятельствам их встречи, заметил:

Мистер Картрайт, вот вы где! Вас повсюду ищут. В Энн-Холл прибыл его милость лорд Глэдстоун. Где остальные джентльмены?

Не знаю… — горько вздохнул Огаст.

Конечно, вы знаете! — уверил его дворецкий. — Просто подумайте о них.

Но Огаст мог думать только о прожорливых языках пламени, жирных хлопьях сажи и безысходном скрежете, с которым рушились вниз перекрытия в горящем здании. Скорбный мраморный ангел, украшавший соседний склеп, уронил слезу вместе с ним. Капли вечерней росы собирались в изгибах каменных кудрей, устремлялись вниз по щеке, соединяясь с влагой, задержавшейся в складках греческого одеяния, созданных резцом скульптора, и уже тонюсенькие ручейки воды стекали вниз, на скудную почву. Кованая решетка, закрывавшая вход в склеп, давным-давно проржавела. Мох укутывал изножье статуи, а земля вокруг склепа выглядела мягкой и рыхлой.

Ангел поманил его пальцем — статуя чуть заметно качнулась: земля под ногами молодого дипломата зашевелилась и застонала, черные, мертвые пальцы выскользнули наружу из-под решетки и попытались ухватить его за штанину. Огаст в ужасе отпрянул:

Сэр… эй… сэр… — взвыли земные недра. Затем раздался глухой звук удара и металлический скрежет, голос зазвучал куда более явственно: набрал силы, мощи и наглости: — Иди сюда, придурок!

Призракам нет места на освященной кладбищенской земле: за свою богатую литературными впечатлениями жизнь Огаст прочел достаточно готических романов, чтобы затвердить это правило. Но сколько времени уходит у мертвецов на превращение в призраков, авторы скромно умалчивали. Видимо, не слишком много: голос очень напоминал… сгинувшего в огне коммандера Пинтера.

Чертовы идиоты! Вы там, сверху! Дерните решетку — кто-нибудь! — раздался еще один вопль. Огаст уже мог разглядеть в глубинах склепа отчетливое видение во внешней оболочке Эдварда Горринга. — Выпустите нас отсюда!

Не обремененный пиететом перед творениями романтиков мистер Честер наклонился к самой решетке, затем подобрал заступ, сковырнул им проржавевший замок с такой ловкостью, словно всю жизнь ничем другим не занимался, поддел заступом прутья и потянул решетку на себя. Она со скрипом открылась.

Через низкую арку входа, чертыхаясь и кашляя от пыли, выбрался капитан Пинтер, за ним воспоследовал доктор Рихтер, и наконец на поверхность выкарабкались мистер Горринг и Лесли, волочившие бездыханное тело леди Уолтроп.

Они опустили Маргарет на зеленную траву, Горринг потер плечо:

Уф… Мне стоило обручиться с какой-нибудь другой, более стройной и миниатюрной леди! — он глубоко вздохнул свежий, пропитанный запахом зелени воздух и улыбнулся: — Гасси, старина, здорово, что ты тоже вспомнил про подземные коридоры!

Мистер Картрайт растерянно промолчал.

Мы едва не загнулись…

Будущий лорд отряхнул с плеча клочья свалявшейся пыли и паутины: все они были изрядно перемазаны пылью, жидкой грязью, кирпичной крошкой, сажей и еще бог весть чем. Одежда кое-где разорвалась, кое-где обгорела. В подземельях полно всякого дерьма, заметил Горринг, кишмя кишат крысы, летучие мыши и пауки. Болтаться там — даже если неплохо помнишь карту — мало вдохновляющее занятие, но все равно лучше, чем превратиться в сильно прожаренный стейк!

Заключенным основательно повезло, что здание амбара, который позже перестроили в общественно полезные заведения, а именно в амбулаторию и полицейский участок, сохранило выход в подвалы и что этот выход находился именно в камере. Да, пришлось здорово подналечь на крышку люка, скрытую под нарами, но за долгие годы дерево основательно прогнило и в конечном счете не выдержало натиска…

Мистер Честер критически оглядел джентльменов и уведомил:

Лорд Глэдстоун сегодня прибыл в Энн-Холл. Недопустимо, чтобы их будущая милость предстал перед их милостью в столь неприглядном виде! Придется вернуться в деревню…

Доктор Рихтер кашлянул — как иностранец, он не претендовал на соблюдение протокола британского гостеприимства, но мог предложить более короткий маршрут: санитарно-гигиенический визит во вверенный его заботам санаторий.

XXII

Май, 1939 г., 15, понедельник 17–05 по Гринвичу

Плачевная участь сгореть заживо могла постигнуть и доктора Рихтера. Коллега Уолтроп любезно предоставила ему оборудование, имевшееся в амбулатории, и он, радостно предвкушая научное открытие, погрузился в изучение фрагментов костной ткани, изъятых полицией из подземных ходов. Доктор рассчитывал проверить одну гипотезу…

Он всегда питал интерес к явлениям, известным как «психические эпидемии», когда некое психическое отклонение или расстройство, поразившее одного человека, распространяется на целые массы. Что служит катализатором таких процессов? Доктор Рихтер проанализировал большее число подобных происшествий по описаниям, сохранившимся в фольклоре и летописях, медицинских изданиях и трактатах, даже в заметках современных газет, и отметил, что зачастую массовые психозы предшествуют эпидемиям. В результате он пришел к выводу, что нервное истощение открывает ворота инфекции. Местная легенда о Малютке Бетти подтверждала его предположение. Что произошло в городе, согласно легенде, изложенной сразу в нескольких письменных источниках? Некий рыцарь отказался ехать на охоту, сославшись на плохое самочувствие. На его постели, плаще и одежде обнаружили пятна крови — повышенная проницаемость сосудов. Разнообразные кровотечения — типичный признак геморрагической лихорадки, которой рыцарь мог заразиться в Северной Африке. Его слуга провел общепринятые в тот период карантинные мероприятия: окуривал помещения, на что указывает дым, который видели местные жители; готовил снадобья из кореньев и листвы — запах, который они унюхали. Обратив свой гнев на больного рыцаря, вытащив его из изолированного помещения и массово контактируя с ним во время расправы, горожане ослабили свои естественные защитные силы эмоциональной перегрузкой и не смогли противостоять болезни, малохарактерной для Европы. Так появился миф об убийственном проклятии — «кровавой лихорадке», выморившей городок. Хотя доктор Рихтер не был эпидемиологом, но рассчитывал обнаружить следы возбудителей болезни и идентифицировать их. Постоянная низкая температура, характерная для подземных сооружений, была его союзницей, он приготовил препараты, припал к окуляру микроскопа — для начала осмотрел детский скелетик со сломанными шейными позвонками и характерными раздроблениями теменных костей — и пришел к выводу, что злополучная Малютка Бетти просто свалилась в ров с высокой стены! Но когда перешел к датировке прочих фрагментов, то пришел в некоторое недоумение: в большинстве кости не имели отношения к временам мечей и еретических костров, они были не старше пятидесяти лет, некоторые и вовсе новенькие! Доктор так увлекся, что осознал опасность слишком поздно: когда в кабинет влетела леди Уолтроп и схватила череп, стоявший на полке. Ее волосы и одежда дымились, а глаза выглядели такими же пустыми и бессмысленными, как глазницы черепа: леди успела наглотаться угарного газа и свалилась без чувств.

Нужно было срочно вынести ее на свежий воздух, чтобы вернуть к жизни, но пожар распространялся с пугающей скоростью, отрезав все возможные выходы, помещение наполнялось дымом, становилось все жарче, огонь рокотал уже совсем рядом, психиатр тоже закашлялся, стащил белый халат, скомкал и прижал к лицу. Внезапно для узников амбулатории открылась дорога к спасению: где-то под полом рухнуло перекрытие — оба доктора провалились в дыру буквально на голову джентльменам. Дальнейшее путешествие по подземным лабиринтам они проделали все вместе…

Упомянутых джентльменов как раз приводили в приличествующий этому определению вид силами медицинского персонала. По этой причине мистер Честер составил аудиторию слушателей немецкого эскулапа вместе с Огастом.

Доктор говорил, обрабатывая сочившуюся сукровицей ранку на предплечье Маргарет. Само повреждение выглядело крохотным, но рука вокруг него распухла так, что рукав пришлось разрезать. Однако доктор Уолтроп все равно не разжала пальцев и не выпустила своей добычи — пожелтевшего черепа.

Пока молодую женщину волокли по подземным коридорам, ее укусил паук, что само по себе довольно странно, объяснил доктор Рихтер. Нет, в самом факте существования ядовитых пауков нет ничего особенного. Просто до сегодняшнего дня он полагал, что плотоядные виды, способные вырвать у человека кусок мяса, не более чем плод фантазии странствующих журналистов и путешественников, оказавшихся в Тибете. Как, его гости не знакомы с историями о тибетских монашеских сектах, практикующих глубокие, многонедельные медитации, которые считаются выходом из земного тела в высшие миры? Немногочисленные европейцы, возвратившиеся из горных монастырей, уверяют, что монахам под силу обращать в явь собственные галлюцинации. Подоплека этой байки имеет вполне реалистическую природу: последователи учения бон используют паучий яд — исключительно сильный галлюциноген, а чтобы получать его, культивируют в горных пещерах пауков особого вида, питающихся свежим мясом.

Остается только сожалеть, что мистер Горринг растоптал паука, которого стряхнул с руки леди: экземпляр представлял безусловный научный интерес!

Во всяком случае, гораздо больший интерес, чем злополучный череп. Когда доктор попытался вытащить предмет из застывших пальцев коллеги, Огасту показалось, что внутри его собственной головы пронесся легкий сквозняк, невидимая рука легко коснулась его затылка, побуждая помочь. Он присоединился к доктору у кушетки пациентки — стоило ему прикоснуться к шершавой поверхности, как пальцы Маргарет разжались, череп свалился на пол и покатился к дальней стене.

Доктор Рихтер остановил его ногой, как спортсмен футбольный мяч, поднял и продемонстрировал гостям: перед ними всего лишь ловкая подделка — тонкие блестящие проволочки скрепляют друг с другом фрагменты кости, изъятые из черепов разных людей. Судя по толщине, цвету и прочим признакам, люди принадлежали к разным возрастным и фенотипическим группам. Логика, которой руководствовался автор этой своеобразной скульптуры, очевидна: некто пытался собрать идеальный череп.

Возможно, этот результат жалких потуг и представляет культовый интерес или может быть выгодно продан коллекционерам, но человеку пока не под силу превзойти совершенство природы: череп мистера Картрайта много эффектнее и гармоничнее! Психиатр воззрился на Огаста так пронзительно, что тот невольно потер шею и повертел головой, а затем спросил:

Скажите доктор, зачем вообще нужны ритуальные черепа? Как их используют?

Что я могу вам ответить, мистер Картрайт? Я не шаман, даже не этнограф и слабо представляю, как обряды происходят на практике. Мое суждение сугубо гипотетическое. Полагаю, жрец посредством ритуальных танцев, барабанного боя и наркотических средств доводит себя до состояния помрачения сознания, транса, в котором способен — как ему кажется — перенестись сознанием в ритуальный череп и получить некие качества, недоступные жрецу в его естественном состоянии…

Ответить с точностью на следующий вопрос мистера Картрайта: возможно ли, чтобы посторонний проник в голову к живому человеку и использовал ее как ритуальный череп, доктор Рихтер не смог. Но попытался выстроить цепочку допущений.

Романы под общей обложкой могут сосуществовать в виде сборника. Но живой организм не механическая совокупность элементов. Два сознания под одной костной оболочкой приведут к психическому расстройству. Значит, чтобы этого избежать, надо отключить одно сознание. Да! Теперь психиатр был вполне уверен, что возможно использовать голову живого человека аналогично культовому черепу, пока ее обладатель пребывает в бессознательном состоянии. Ритуальный череп подобен музыкальному инструменту, на котором посвященный служитель культа может сыграть свою собственную мелодию…

Они не договорили — в кабинет всей компанией ввалились отмытые, переодетые и возбужденно переговаривающиеся погорельцы: Лесли замер у двери, ожидая указаний дворецкого; капитан Пинтер бодренько прошел к столу, остановился и несколько раз щелкнул по сборному черепу — занятная штука, не слишком похоже на музыкальный инструмент…

Череп больше похож на оружие! — дернул бровью дворецкий. — Доверять свое оружие посторонним — недопустимо.

Глубокое замечание. Мистер Честер, вы наверняка сможете практиковать как психоаналитик, когда вам откажут от места, — съязвил капитан Пинтер.

Ни в коем случае! Мистер Честер — образцовый дворецкий, у него не возникнет проблем с работодателями, — будущий лорд, временно задержавшийся в статусе джентльмена, принял сторону «простых людей» в лице дворецкого, а потом подошел к кушетке. Маргарет тихо застонала и повернулась на подголовнике.

Доктор, как полагаете, мой брак с леди, которая предпочитает черепа живым джентльменам, признают недействительным?

Полагаю, доктором Уолтроп двигал вполне объяснимый научный энтузиазм.

Огаст настороженно покосился в сторону Маргарет: там внутри, под ее черепной коробкой, не было пустоты — он ощущал чужеродную вязкую субстанцию, опасную и страшную, как глубокая пещера, в которой устроили гнездовье ядовитые черные пауки. Страшно было от самой мысли, что где-то существуют такие ужасные твари! Молодой человек поежился — да, он по-прежнему очень боится пауков.

Но ведь пауки тоже чего-то боятся?

Чего могут бояться существа, веками плодящиеся в темных пещерах?

Света. Они должны бояться солнечных лучей — Огаст поймал лучик заходящего солнца на циферблат часов и пустил солнечный зайчик на лицо Маргарет. Леди поморщилась и отвернулась, затем громко чихнула и села на кушетке:

Чхи! Что это за гадость? — она стряхнула с подола и прихлопнула туфлей маленького черного паучка, потерла переносицу: — Нос чешется, голова раскалывается…

Вы надышались дыма и гари, — объяснил доктор Рихтер. — В амбулатории случился пожар, помните?

Его коллега кивнула и поднялась на ноги.

Принести вам таблетку аспирина, мисс Уолтроп?

Нет, я предпочту обходиться без германских лекарств! — отрезала Маргарет и нахмурилась: похоже, она совершенно пришла в себя.

В кабинете бесшумно возник медбрат, сделал знак доктору, тот поспешно вышел, пробормотав извинения: похоже, мистер Мак-Грегор очнулся и впал в некоторое буйство, медицинскому персоналу пришлось зафиксировать его смирительной рубашкой и поместить в ванну с ледяной водой, чтобы угомонить.

Надо выяснить, как он себя чувствует…

Доктор Рихтер, указывая дорогу гостям, торопливо зашагал через внутренний двор, центр которого был занят пестрым ковриком клумбы. По периметру клумбы санитары расположили плетенные из ротанга кресла-качалки и рассаживали в них пациентов с перебинтованными головами — началась вечерняя прогулка. В одном из них Огаст без труда опознал мистер Сингха. Кажется, индус тоже узнал его и попытался улыбнуться болезненно-бледными губами.

У дверей Энн-Холла их встретил личный камердинер лорда Глэдстоуна — мистер Карпентер. Если в подлунном мире кто-то способен превзойти британских ноблей высокомерием — то это только их собственная прислуга! Обладатель благородных седин, аристократической худобы и чувства собственного достоинства, большего, чем у всех вице-королей Индии, взятых вместе, камердинер просил джентльменов и… остальных присутствующих, джентльменами не являющихся, соблюдать в доме полную тишину! Полнейшую!

Сэр Персиваль Глэдстоун только что уснул, автомобильные переезды в тягость его милости. Больше того — верх безответственности пригласить его лорда сюда, персонально, зная, что суд в установленный срок не состоится, так как судья погиб при пожаре, а представитель страховой компании манкирует служебными обязанностями. Джентльмены не впадают в «перемещенные состояния сознания» в рабочее время! Да, именно так.

Камердинеру неизвестно, что означает фраза «обстоятельства непреодолимой силы», и абсолютно безразлично, где находились присутствующие во время упомянутого пожара. Зато он знает, где им должно было находиться!

В этом доме он наблюдает тотальную некомпетентность управляющего персонала, представленного мистером Честером, и прискорбное несоответствие коммандера Пинтера занимаемой государственной должности. Свои выводы мистер Карпентер всенепременно изложит лорду по пробуждении оного!

Пристыженные, насельники Энн-Холла бесшумно рассосались по комнатам.

Огаст осторожно прошел в кабинет: после разъяснений доктора Рихтера ему не терпелось пообщаться с ритуальными головами. Молодой человек закрыл глаза и попытался мысленно взглянуть на себя из недр ближайшей размалеванной черепушки, точно так же, как он взглянул на себя из зеркала, когда звал Маргарет.

Но ничего не произошло — головы молчали.

Эксперимент можно было бы считать провалившимся, если бы мистер Картрайт не решил, что преградой для его сознания, жаждущего примериться к новым обиталищам, служит стекло в дверце шкафа. Он не стал дергать за шнурок вызова прислуги, а отправился на розыски дворецкого, чтобы попросить ключ от шкафа. Мистер Честер пребывал в трофейном зале — контролировал, как горничные смахивают пыль, а лакеи до блеска натирают округлые бока бегемота специальным средством для полировки кожи. Он терпеливо выслушал Огаста, отстегнул от связки затейливый латунный ключик, вложил в его ладонь и беспристрастно добавил:

Мистер Картрайт, зачем вам чужой череп, ведь у вас есть свой собственный!

От такого напутствия Огаст смутился:

Но если череп — оружие, как вы недавно заметили, мистер Честер, мне сложно воспользоваться собственной головой в таком качестве…

Мистер Честер загадочно улыбнулся:

Тогда будьте воином, а не оружием!

XXIII

Май, 75, 1939 г., понедельник 19–40 по Гринвичу

Последние закатные луни солнца еще пыталось растопить высокие скалы мегалита, прежде чем светило окончательно исчезло за холмами, бросив девонширские пустоши на разграбление ночной темени, когда мистер Картрайт тайком покидал свою спальню.

Лестница, игнорируя режим всеобщей тишины, установленный мистером Карпентером, пыталась скрипнуть под ногами у мистера Картрайта, но ему удалось незамеченным проскользнуть мимо кухни: экономка отпустила младшую прислугу и задремала в кресле-качалке, укутав ноги пледом.

Он беспрепятственно пересек задний двор и зашагал в сторону коттеджа покойной графини Таффлет. Неотложное дело требовало его присутствия там, крайне срочное и конфиденциальное, — речь шла о его настоящих родителях. Огаст почти бежал, теребя в кармане записку, написанную крупным и разборчивым, но простецким почерком, ведь ее писала женщина малообразованная, обычная кухарка! Он обнаружил запечатанный конверт на трюмо в спальне, когда вернулся и устроился на пуфике с намерением обдумать слова мистера Честера. Но, прочитав записку, сменил пиджак и неприметно выскользнул в догорающий вечер.

Песок на садовых дорожках тревожно поскрипывал под его ногами: коттедж покойной леди Делии погружался в темноту, как тонущий корабль в морскую пучину; он забарабанил по двери входа для прислуги кулаком— звук вышел глубоким и гулким; его сердце точно так же колотилось, угрожая расшибиться о ребра.

Миссис Диксис впустила его, сразу же отвернулась, пошла вперед, утирая слезы кухонным полотенцем, и остановилась только в кабинете графини, обвела рукой полки, заполненные романами Дианы Флер-дю-Мар, и снова всхлипнула:

Все в ее книгах правда, мистер Картрайт! Все, от первой до последней строчки. Будь они неладны! Из-за них убили бедную старую леди, я точно знаю. Но зачем, скажите, оно мне надо — такое знание? Сижу одна-одинешенька в потемках, трепещу от ужаса и жду, когда меня пристукнут.

Волосы на затылке Огаста аж зашевелились от дурных предчувствий; он поспешил щелкнуть выключателем — электрический свет разогнал призраков. Миссис Диксис умерила рыдания и высморкалась в уголок полотенца:

Смотрите, я вам сейчас все расскажу, чего я тут откопала, вы же толковый молодой человек и придумаете, как такими вещами распорядиться да не угодить в беду, лучше, чем я. Иначе, мистер Картрайт, нам всем головы посносят и не станут разбирать, что мы знаем, а чего нет!

Кухарка пододвинула к нему томик, происходивший из собрания сочинений Дианы Флер-дю-Мар и озаглавленный «Песнь лесной нимфы» — трогательная история неосмотрительной аристократки, вступившей в любовную связь с человеком из общественных низов, пока ее супруг воевал в Европе.

Любовники встречались в провинциальном отеле «Лесная нимфа». Но вот супруг страстной леди возвратился домой, обреченный на скорую смерть из-за ранений. Мысль об угасающем фамильном дереве подтачивала его здоровье быстрее гноящихся ран, и молодая женщина, чтобы скрасить его угасание, решилась родить дитя от любовника-простолюдина. В свой секрет она посвятила горничную, девушку милую и бойкую. Настолько бойкую, что очень скоро любовник хозяйки стал законным супругом ее служанки. Мучимая угрызениями совести молодая вдова не стала наказывать горничную — отсчитала ей некоторое приданое и даже помогла найти новое место…

Да, так все и было: миссис Горринг не такая, как другие леди. Да и грешно мне ее осуждать — мой покойный супруг уж такой был раскрасавец, какого не во всякой кинокартине увидишь! Как наденет пожарную форму, да как глянет, так прямо сердце в груди замирает. Все верно здесь написано: леди подарила мне в приданое ровно дюжину серебряных ложек и помогла получить место кухарки у покойного графа…

Огаст оторвался от книги:

Но в романе любовник героини — конюх! Возможно, это случайное совпадение?

Куда там, совпадение! — отмахнулась миссис Диксис, принесла и поставила на стол пожелтевшую обувную коробку, набитую документами и фотографиями, выудила листок и разгладила на столе: — Вот смотрите: счет из гостиницы «Лесная нимфа» за пребывание четы Смит, а подпись-то — леди Горринг! С шестнадцатого года тут у старой карги хранится. Вот фото леди на охоте, в гостях у миссис Таффлет, аккурат в четырнадцатом году! Небось сама старая ведьма свидания им устраивала, чтобы потом сподручнее деньги тянуть, — миссис Диксис постучала ногтем по изображению статного молодого человека на заднем плане: — Это мой Диксис — красавец писаный! Хотя выпить любил, за бабами напропалую волочился и в картишки перекинуться тоже был не прочь — ни одного греха мой муженек не пропустил мимо себя, прости его Господь! По молодости он служил именно что грумом у старого графа, а уже потом леди Лидия его вытащила в Лондон и пристроила в пожарные…

Кухарка со вздохом подняла и перевернула коробку, высыпав на крышку бюро целый ворох счетов, документов, снимков, писем, свернутых театральных афиш, билетов, телеграмм, открыток, снимков людей известных и незнакомых, даже детских рисунков. Огаст с интересом развернул ближайший, — по страничке разбегались черные лохматые пауки, намалеванные нетвердой детской рукой! — он поспешил отодвинуть листок.

— Любуетесь, сэр? Таких я нашла пять коробок! Пять! Графиня-покойница любила шикануть: то на воды в Баден-Баден ездила, то в Париж за туалетами — ну к чему это в ее-то годы? Не по средствам она жила, ох не по средствам, такое добром не кончается. Понятное дело, нашелся среди ее персонажей тот, кому надоело платить. Вот он приехал сюда, подкараулил ее и стал окунать старую головой в воду и выспрашивать, где документы, только силенок не рассчитал… — миссис Диксис бросилась к окну и, плотно задернув шторы, продолжала: — Вдруг этот тип бродит около дома и вынюхивает, как проникнуть внутрь! Ведь коли разобраться, что из всех этих свидетельств да к какому роману относится, будешь жить припеваючи, если имеешь такт, ум и скромность…

Огаст перебирал разномастные документы, фотографии, даже обрывки лент, засохшие цветы и картонные коробочки с пузырьками от лекарств, подержал в пальцах смятую гильзу… — и с пугающей четкостью понял секрет благосостояния карточных партнеров Горринга: графиня собрала эту впечатляющую коллекцию свидетельств человеческих грехов не в одиночку. Средства, поступавшие от жертв шантажа в ее благотворительный фонд, делились между подельниками сообразно их вкладу в дело.

Дама, которая известна как медиум, вхожа в лучшие дома. Она достаточно разбирается в психологии, чтобы вызнать у своих будущих жертв альковные и прочие секреты под видом гадания и порой предлагает помощь — сомнительную с точки зрения морали и закона. Сельский врач, который лечит заезжих гостей от срамной болезни, приторговывает опиумной настойкой и принимает незаконнорожденных малюток, а когда случается сомнительная смерть, выступает коронером; каноник, с которым прихожане советуются по деликатным вопросам; судья — человек, уполномоченный запросить информацию, недоступную простым смертным, и замять дело, даже когда речь идет о преступлении. Они не только заправляли этим клубом, но и прикармливали с руки журналиста, который всегда был готов выплеснуть историю с душком на страницы газет, погубив репутацию несчастной жертвы.

Они много лет действовали как сыгранная команда, опустошали карманы своих жертв, не встречая ни малейшего сопротивления: финансовые возможности леди и джентльменов, оступившихся на жизненной стезе, были им хорошо известны. Нет, сомнительно, чтобы кто-то вдруг отказался платить и пошел на убийство, перебирал варианты мистер Картрайт. Что же тогда произошло?

Они перессорились между собой. Возможно.

Тогда в чем была причина ссоры?

Огаст сгреб все, что находилось на столе, и обеими руками переместил эту груду поближе к кухарке:

Миссис Диксис, почему вы решили разделить это… э… бремя именно со мной?

Кухарка потерла кулаком покрасневшие от слез глаза:

Самой мне не справиться, мистер Картрайт! Я в высоких кругах не вращаюсь, где уж мне смекнуть, кто есть кто в этих бумажках. Представляете, если я заявлюсь в порядочный дом да с таким деликатным делом? Полицию вызовут, и все на том закончится.

У меня же сыночек на джентльмена в колледже учится — зачем ему дурная слава? Опять же, читаю очень медленно — мне этих романов на два года хватит, я сегодня с утра еле-еле корешки на книжках в шкафу перечитала… Вы совсем другое дело. Образованный молодой человек, со связями, не болтливый, не пьющий, не гуляка, не транжира, только со средствами у вас заминка…

Миссис Диксис сделал паузу, выжидая, какой эффект произвела ее лесть, а затем выложила на столешницу главный козырь — лоскуток детской пеленки, отороченной дорогим, сплетенным вручную кружевом. Уголок ткани был украшен вышитым гербом с герцогской короной.

— Вот! Сдается мне, это ваше, сэр? Тоже лежало в этой коробке, поройтесь в ней хорошенько, потом отыщите на полке книжку про маленького приемыша, принятого на воспитание в семейство лорда, и сможете обнять папашу с мамочкой — если захотите, само собой…

Герб наверняка имеется в геральдических справочниках предвоенной Европы — Огаст нежно погладил его подушечкой указательного пальца — шелк был прохладным на ощупь. Нет, ему не было нужды искать книжку — он помнил ее до запятой!

«Железная дева».

Ему оставалось воспользоваться советом бойкой кухарки и еще раз просмотреть содержимое коробки, чтобы отыскать аккуратно свернутую афишу. Номер с таким названием был поставлен в иллюзионе некоего

Магистра высшей магии Дзаферелли. Центр плаката украшало изображение тоненькой девушки, изгибавшейся на фоне монструозного стального ящика: непросто будет узнать ее в повзрослевшей на двадцать четыре года леди. К афише была аккуратно приколота скрепкой заметка из газеты о несчастном случае, приключившемся с восходящей звездой иллюзиона. Из-за ошибки партнеров по номеру девушка серьезно травмировала руку и вынуждена была временно прекратить выступления. На запястье у нее должен был остаться заметный шрам. В подборке документов обнаружился и счет за лечение травмы руки из французской клиники, причем подпись оплатившего счет Огаст узнал бы из тысячи!

Она была сделана рукой сэра Эндрю Уолтропа. Мистер Картрайт закрыл глаза и глубоко вдохнул. Итак, молодой мистер Уолтроп состоял в связи с некоей акробаткой — узнать о ее судьбе и реальном имени не составит труда, ведь гастрольная труппа приехала в Великобританию с континента уже после вступления Соединенного Королевства в войну, они пересекали границу под своими реальными именами! Ему достаточно будет обратиться к знакомым из таможенной или паспортной службы.

Действительно, очень просто — если знать, что искать.

Хотя как обойтись с опасным знанием, сгубившим даже отлаженный за четверть века механизм? Огаст снова взглянул на сверкающие вульгарным золотым тиснением корешки: случиться могло только одно: кто- то из достопочтенных джентльменов наконец-то прочитал романы покойной леди Делии.

В сущности, графиня мало рисковала, превращая разномастные житейские истории в сюжеты для своих опусов и зарабатывая некоторые дополнительные деньги, которые могла расходовать исключительно по собственному усмотрению, без дележа с сообщниками. Ведь в светском обществе, к которому принадлежали реальные прототипы ее историй, не принято читать подобные книги. Романы издавались под легковесным псевдонимом, сдобренные мелодраматическими слезами, приторными эротическими сценами и сверкающей мишурой детектива. Но некто прознал о литературном хобби старой леди и совсем не желал, чтобы его личная тайна превратилась в сюжет для дамского романа! Некто подстроил все так, что шантажисты перессорились между собой и начали убивать друг друга, как пауки в банке…

Как пауки…

Пауки…

Огаст снова взял в руки и разгладил детский рисунок, потом еще один: темная фигура у костра держит в руках что-то круглое. Пляжный мяч? Нет, предмет меньше. Череп, с горечью констатировал Огаст. Поверх цветного рисунка была намалевана черная паутина. На третьем рисунке фигура выглядит так, словно кормит пауков, как селянка цыплят…

Он подошел к книжным полкам, пробежался пальцами по корешкам книг, задержал палец на корешках романов: «Обитель призраков», «Синеглазый раджа из Бомбея», «Ангел сельской лечебницы», «Поцелуй врага», «Маленькая пророчица»; если ему удастся вырваться из проклятого Девоншира живым, его ждет занимательное чтение!

Но сейчас он не стал терять времени, а предпочел спросить у миссис Диксис:

Послушайте, мэм, вы прочитали все названия, не попадалось ли такое, в котором упоминались ядовитые пауки, просто пауки или паутина?

Нет, мистер Картрайт. Я сама страсть как люблю читать про всякие ужасы, и такое название наверняка запомнила бы!

Нет и не может быть, понял Огаст. Если убийца покончил с излишне любознательной графиней Таффлет, чтобы избежать обнародования своей тайны, книгу бесполезно искаться среди изданных. Но чтобы напугать убийцу, роман должен быть как минимум написан. Значит, ему следует искать не книгу, а рукопись!

Мистер Картрайт снова обратился к кухарке:

Вам известно, над какой книгой леди Таффлет работала в последнее время?

Да откуда же мне знать? Ее покойная милость мне не докладывалась, и отработала я здесь всего ничего…

А где графиня хранила свои рукописи, черновики, рабочие записи?

Миссис Диксис только руками развела:

Вот уж не знаю! Надо спросить у молодой леди, у мисс Анны, она помогала графине со всякой писаниной, — кухарка вынула из кармана передника потрепанную записную книжку, перелистала, слюнявя палец, отчеркнула ногтем нужный номер: — Вот, мистер Картрайт, возьмите и позвоните ей. Наверняка сидит сейчас дома, рядом со своей мамашей и подливает ей чай…

Пришлось спуститься из кабинета вниз — в провинции все еще остаются верны традиции устраивать специальные телефонные комнаты, в коттедже леди Делии тоже имелась такая, соседствовавшая с кухонной кладовой. Огаст снял трубку и попросил даму на коммутаторе соединить его с номером миссис Львовой.

Раздались привычные щелчки, и в трубке прозвучал незнакомый скрипучий голос.

Кто у телефона? — переспросил мистер Картрайт.

Ханна, хозяйка дома! А ты кого хотел услыхать, сэр? — заорали на другом конце провода. — Саму убийцу только-только увезли, в гостиной полно кровищи — каких жильцов я после такого найду? Эта дрянь, ее девчонка, сбежала следом, даже прибраться не соизволила! Пусть ищет себе другое жилье, так ей и передайте, если встретите!

Трубку бросили на рычаг, тишина сменилась длинными гудками — Огаст стоял с трубкой в руках, пытаясь понять, что могло случиться и куда увезли преступника, при условии что полицейский участок только что сгорел дотла?

Наличествовало только одно подходящее место! Здание суда.

Он отстранил миссис Диксис, набросившуюся на него с расспросами, и кинулся к двери. Если он хочет быстро попасть в деревню, ему потребуется автомобиль. Кажется, еще никогда в своей жизни Огаст ничего не желал так же сильно, как прямо сейчас увидать перед собой машину. Он замер перед дверью на задний двор, с силой толкнул ее — створки распахнулись, — его ослепил свет фар!

Два желтых луча прорезали сгущавшийся ночной мрак, как отточенные ножи — черничный пиро, и потухли, двигатель затих.

С водительского сиденья авто выпрыгнула доктор Уолтроп.

Маргарет? Что ты здесь делаешь? — глупо спросил Огаст.

Вообще-то, я здесь живу! — огрызнулась доктор и помогла выбраться своему пассажиру — заливающейся слезами мисс Львовой. Маленькая сумочка и обвитая атласными лентами шляпная коробка выглядели такими же растерянными и неуместными, как и сама юная княжна на заднем дворе коттеджа! Идти мисс Львовой теперь было совершенно некуда: полицейские опечатали их скромное обиталище как место преступления.

Все, что случилось сегодня в деревне, было чудовищно и необъяснимо: мать отправила Анну узнать, что там полыхает за окнами, отравляя воздух дымом и копотью. В отсутствие девушки кто-то попытался вломиться в комнату, где расположилась княгиня; защищаясь, она проколола незваного гостя насквозь острой, как игла, шпагой! Да, шпага была спрятана внутри трости, как в ножнах. Жертвой смертоносного оружия пал мистер Вильямс — летчик из циркового шоу.

Слезинки, сверкающие, как чистое венецианское стекло, замерли на нежных щеках мисс Львовой: она никогда не знала об устройстве трости, видела американского летчика всего один раз, понятия не имела, что могло связывать его с княгиней и зачем он пробрался в их дом! Возможно, он покушался на материнские драгоценности, может быть, хотел о чем-то поговорить или просто ошибся дверью! Никакого оружия при нем не нашли, так что дела ее матери плохи…

Произошло то, чего княжна Анна опасалась уже много лет: рассудок княгини Львовой окончательно помутился! Любого, даже самого ничтожного повода было достаточно, чтобы случилась страшная, чудовищная, непоправимая ошибка. Надо набраться мужества и признать правду: ее мама уже долгие годы злоупотребляла опиумом. Еще со времен, когда они жили в Китае: с тех пор как княгиня обморозила ступни, ее мучили страшные боли в ногах, средств на лечение Львовым отчаянно не хватало, а наркотик приносил облегчение.

Впрочем, за свободу от боли — пусть даже такую временную и иллюзорную — княгине пришлось заплатить дорогую цену. Раз за разом наркотики разрушали ее сознание — сладкие опиумные грезы сменялись кошмарами. Княгиня подхватывалась с кушетки и приказывала дочери укладывать вещи, они снова и снова уезжали куда-то, спасаясь от коварных и безжалостных преследователей. В детстве Анна ужасно боялась «их» — каждая тень в сумерках казалась ей угрозой. Но когда девушка стала старше, то поняла, что никаких «их» попросту не существует. Невидимые и неосязаемые преследователи лишь плод материнской фантазии, подхлестываемой наркотическим зельем. Но Анна никогда не перечила матери — исправно укладывала чемоданы, несла в скупку очередной бриллиант или жемчужину из колье и покупала билеты на пароход или поезд. И всякий раз надеялась, что на новом месте их жизнь изменится!

Но становилось только хуже!

Теперь княжна молится, чтобы ее маму не повесили в наказание за убийство. Даже если ей исхлопочут королевское помилование и отправят в тюрьму, ее здоровье не выдержит! — княжна снова разрыдалась, уткнувшись в плечо Огаста.

Оказавшись здесь, в Девоншире, Анна окончательно убедилась в своих подозрениях: тем, кто выбрал в союзники опиум, он приносит не только забытье, но и кошмары! Графиня Таффлет тоже долгие годы искала избавления от ревматических болей в лаудануме и к старости стала подвержена таким же навязчивым идеям, как и княгиня Львова, с той только разницей, что покойная леди Делия боялась не подосланных комиссарами наемных убийц и агентов Коминтерна, а ядовитых пауков. Да, после того как случился оползень, ее милость вбила себе в голову, что «пауки разбежались», что «теперь они повсюду», и велела каждое утро опрыскивать ковры и портьеры в кабинете одеколоном, а каждый вечер протирать спинку кровати уксусом и категорически запрещала выключать свет на ночь! Так она наделась защититься от черных плотоядных пауков, способных разорвать человека на части. Рано или поздно повелитель этих адских тварей, безжалостный убийца, появится и натравит их на графиню. Покойная леди Делия не могла избавиться от навязчивых мыслей, даже усаживаясь работать над рукописями, и назвала последний роман «Братство черного паука»: с каждым днем угроза рисовалась старой графине все более близкой и неизбежной…,

Она дописала книгу? — тихо спросил Огаст.

Какую? — всхлипнула девушка.

Про черного паука…

Миссис Диксис принесла из кухни мокрую салфетку и протянула Анне, а перед Маргарет поставила чашку чая.

Страсти какие! Старая леди писала про пауков?

Какая теперь разница, о чем писала графиня? — пожала плечами леди Уолтроп. — Убийцу леди Делии поймали и успели допросить еще до пожара — инспектор говорит, он во всем признался! Что вбежал в сарай из-за шума, обнаружил, что старая хрычев- ка — простите за цитату — теребит его мальчугана за руку и кричит на него словами, которых приличной даме и знать-то не полагается. Садовник попытался отобрать у нее сына и толкнул — слишком сильно: леди упала, ударилась головой о дверной косяк и больше не шевелилась. Инспектора такой итог вполне устраивает: садовник погиб в участке во время пожара и теперь его слова можно преподнести суду, как ему будет удобно…

Маргарет замолчала, понаблюдала, как чаинки красиво оседают в чашке: мисс Львовой не стоит убиваться раньше времени. Великобритания — гуманная страна, здесь не привлекают к суду людей с психическими расстройствами. Когда констебли выводили доктора Уолтроп из здания суда, она столкнулась с «коллегой Рихтером», кажется, его привез мистер Честер. Он психиатр, сможет оценить состояние княгини и дать нужное заключение…

Откуда там взялся мистер Честер? — удивился Огаст.

Инспектор позволил мисс Львовой позвонить в Энн-Холл, но ты болтался неизвестно где, к телефону подошел дворецкий. Он очень быстро приехал и привез доктора Рихтера, — Маргарет строго сдвинула брови. — Вильямсон сам виноват! Придурок: не надо было пугать такую женщину. Вполне предсказуемый финал жизни для человека, который воевал за деньги, а не за идею…

Мисс Львова наконец-то перестала плакать и легко коснулась ладони Огаста:

Вам действительно важно узнать про пауков? Идемте, мистер Картрайт, я покажу вам рукопись!

Девушка выдвинула средний ящик лакового китайского бюро в кабинете графини, вынула оттуда папку с наклейкой «Братство черного паука», положила на письменный стол перед Огастом и тут же опрометью выбежала из кабинета, крикнув на ходу:

— Погодите, я сейчас! Я его забыла!

Огаст раскрыл картонные створки: часть рукописи успели переписать на «Ремингтоне» — пишущая машинка притулилась тут же, в кабинете на специальном приставном столике, а часть текста была записана от руки аккуратными круглыми буковками — княжна записала их под диктовку графини Таффлет.

На этот раз леди-детектив миссис Флит взялась за непростое дело разоблачения тайной секты. Члены секты воспроизводили древние ритуалы друидов — приносили человеческие жертвы, с тем чтобы продлить свою земную жизнь. Годы шли, сектанты дряхлели, им приходилось собираться для своего кровавого таинства все чаще — сперва раз в пять лет, потом через три года, пока кровавый ритуал не пришлось превратить в ежегодный. Жертв им требовалось все больше, но сектанты чувствовали себя вольготно: убитые пополняли списки пропавших без вести. Единственным свидетелем их черных деяний оказался маленький мальчик — перепуганный ребенок потерял дар речи. Дошлая миссис Флит призвала на помощь свой психоаналитический метод: подарила мальчугану краски, карандаши и альбом для рисования, потом собрала его рисунки и по ним установила личности сектантов…

На этом сюжетном повороте, по мнению Огаста, леди-детективу было самое время прекратить прятаться среди зыбучих песков, лично выслеживая оккультистов, и призвать на помощь полицию. Но автор — графиня Таффлет, — видимо, имела другие резоны для построения сюжета: просмотреть книгу до конца он не успел.

XXIV

Май, 15, 1939 г., понедельник 22–15 по Гринвичу

В кабинет, запыхавшись от беготни по лестницам, вернулась мисс Львова. Она поставила на кресло свою шляпную коробку, проверила, плотно ли задернуты шторы, выбежала в коридор, убедилась в его заговорщицкой пустоте, захлопнула двери и заперла на задвижку, бросилась к Огасту и зашептала:

— Надо куда-то его деть, мистер Картрайт! Избавиться от него поскорее! Вы же мне поможете, правда? Мама так велела. Сказала, чтобы я отнесла череп вам. Сказала, вы знаете, где его спрятать… — мисс Львова говорила без остановки и нервно теребила атласные ленточки на коробке, пока они не соскользнули на пол все сразу. Девушка подняла крышку: — Вот он! Смотрите… Осторожнее! К нему нельзя прикасаться голыми руками — он может затмить разум и отобрать жизнь…

Внутри круглой картонки, бережно завернутый в индийскую шаль, лежал череп! Белоснежный и поблескивающий, как сахарная голова, идеально гладкий, неестественно вытянутой формы, так что сразу и не понять, человеческий или нет.

— Это череп моего дедушки, — мисс Львова густо покраснела и принялась объяснять: — То есть не так. Дедушка жив, он даже иногда присылал маме письма.

Только она ему не отвечала, даже не читала их никогда и мне не разрешала. Дедушка остался в Советской России, он там известный ученый-академик.

Когда Советов еще не было, дедушка был скромным приват-доцентом, он получил средства в императорском Географическом обществе и устроил экспедицию в Монголию, привез оттуда это — «святыню». Когда мама выходила замуж — отдал ей в приданное. Мамина семья жила очень скромно, не так, как князья Львовы.

Сколько себя помню, мы его всюду за собой таскали, прятали в шляпы на всех таможнях, выдавали за театральный реквизит, мама даже прозвала его Йорик, пыталась разговаривать с ним и огорчалась, что «святыня» ее не слышит, представляете? Такая глупость… Она не могла простить дедушке, что он связался с большевиками, тогда, еще до революции, и разбудил для них «святыню». Когда мы перебрались сюда, мама одолжила его графине Таффлет на время для какого-то доброго дела, так она сказала, — мисс Львова вздохнула. — Это я виновата… Надо было оставить череп здесь, в коттедже, когда леди Делия умерла! Пусть бы его нашла полиция, да кто угодно! Я могла его выбросить или утопить. Тогда никакой беды с мамой не случилось бы!

Девушка смотрела на череп, ее пушистые ресницы подрагивали.

Не вините себя, Анна, княгиня разыскала бы его даже на дне океана!

Наверное… Мама велела спрятать его. Если ей будет спокойнее, значит надо спрятать! Закопать. Только… я так его боюсь…

Пустые глазницы черепа казались бездонными, как зыбучие пески, они открывали врата в небытие… он сохранил голову… хранитель…

Могила ловчего на кладбище — вот куда надо отнести череп, пронеслось в сознании Огаста: теперь он знал, что следует предприянть:

Не бойтесь, Анна! Я знаю, где его спрятать.

Не говорите мне где, ладно?

Больше они не сказали друг другу ни слова — молча переложили череп в большую жестяную коробку из- под чая, обернув старой газетой. Перетянули коробку шпагатом, хранившимся в столе. Мистер Картрайт бережно прижал коробку к груди — от него требовалось не так уже много: пересечь парк за коттеджем, пролезть между прутьями ограды, а там до кладбища рукой подать!

Мисс Львова помогла ему неприметно выбраться в сад через веранду, он спрыгнул в ночную росу и побрел вперед. Колючие сорные травы цеплялись за брюки и умоляли остановиться, он то и дело спотыкался о низенькие садовые фонари. Похоже, эти миниатюрные порождения садово-парковой архитектуры уже забыли, когда их зажигали в последний раз, и сквозь подслеповатые стекла следили за огоньками светлячков с нескрываемой завистью. Ледяной ветер перебирал ветки деревьев — они отвечали тревожными шорохами, где-то вдали пронзительно и страшно кричали неведомые птицы, взяться за холодные прутья решетки было все равно что пожать руку призраку. Ночь уже вступила в свои права, залив все кругом глубокой чернильной тьмой, даже светлые песчаные тропки притворялись сиреневыми. Мраморные амуры, установленные вдоль аллеи, провожали его подозрительными взглядами.

Мистер Картрайт очень сожалел, что из опасения столкнуться с Маргарет не стал заходить на кухню: ему бы не помешал карманный фонарик, керосиновая лампа или хотя бы самая примитивная свеча! Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Огаст предпринял попытку выстроить недавние происшествия в единую причинно-следственную цепочку. С чего все началось?

Сэр Глэдстоун заключил пари, и группа джентльменов отправилась в Девон…

Нет! Не так.

Сначала появилась «святыня» — этот самый череп, который он держит в руках. Предмет, желанный для коллекционеров, этнографов и эзотериков, навлек настоящее проклятие на захолустное поселение в Девоншире — и привезла его княгиня Львова. Она передала «святыню» графине Таффлет. Почему?

Боялась держать у себя? Нет!

Княгиня — отважная женщина и никого не боялась

Ради денег? Тоже не: Львовы продолжали бедствовать.

Ради «дорогого дела»! Ну конечно: княгиня Львова не могла простить отцу, что он каким-то мистическим обрядом помог большевикам прийти к власти — «разбудил для них череп». Значит, графиня Таффлет — а она была хороший психолог, любому шантажисту приходится быть таковым — вполне могла заполучить вожделенный раритет, уверив женщину, что проведет обряд, который погрузит опасную «святыню» в сон.

Судя по финансовым записям благотворительного фонда, обряд, который собирались проводить, был делом не только «добрым», но и весьма дорогостоящим. Графине пришлось лишний раз потеребить тех, кто регулярно платил ей за свои былые грехи, ошибки и преступления. Чтобы припугнуть кого-то и изыскать дополнительные средства, леди Делия написала и грозилась опубликовать новую книгу.

В этот ключевой момент их злополучную пропагандистскую группу и снарядили для работы в Энн- Холле. Один из членов группы — археолог! — вообще не доехал до места дислокации. Способ убийства при помощи инъекции концентрированного возбудителя болезни выдает в его убийце профессионального медика.

Доктор Форестер поспешно избавился от трупа под предлогом эпидемической угрозы, как только узнал от местного журналиста, что имеются материалы, позволяющие опознать тело. Логично предположить, что умерший больной был хорошо известен здешней аристократии и представлял для нее угрозу.

Если признать, что все романы графини Таффлет имели своеобразную документальную основу, можно предположить, что археолог снабжал местных последователей возрожденного кровавого культа чем-то необходимым для их ритуалов…

Огаст на секунду остановился: ему показалось, что в траве мелькнул черный паук. Как он сразу не догадался о таком очевидном факте? Недавно все газеты трезвонили об организованной немецкими нацистами экспедиции в Тибет. Вполне возможно, что некий входивший в нее археолог смог вывезти оттуда ядовитых пауков и продать тому, кто смог предложить за них хорошую цену. Снова столкнувшись со своими покупателями лицом к лицу в Девоншире, он превращался в опасного свидетеля!

Следующей жертвой оказался сам доктор Форестер. Выбор необычного оружия убийства — вязальной спицы — позволяет предположить, что убийство было спонтанным. Доктор вполне мог потребовать у графини Таффлет «святыню» в оплату за оказанную услугу — убийство и последующую утилизацию тела археолога, ведь его собственные многолетние попытки изготовить идеальный череп (то ли для научных, то ли для эзотерических нужд) потерпели фиаско. Но старая леди, еще довольно крепкая, не пожелала делиться с доктором своим сокровищем.

Судья — как человек, искушенный в криминальных расследованиях, — быстро понял, что произошло, и обвинил графиню в убийстве доктора. Графиня со своей стороны пригрозила разоблачением всей остальной компании.

Но перессорившимся членам сельского клуба любителей охоты на лис пришлось пойти на компромисс и объединить усилия, на этот раз — чтобы покончить с троицей джентльменов, выдававших себя за индусов, чтобы скрыться от любопытных глаз и предпринять в здешних местах свое собственное расследование. В драке одному из них разбили голову, другого столкнули в воду, потом попытались устранить и третьего…

Талантливый, но неразборчивый в средствах хирург доктор Рихтер спас жизнь одному из молодых людей, подлатав его череп чужими костями, для чего лишил головы тело утопленника, и запутал все дело.

Что же приключилось с милейшим энтузиастом этнографии мистером Мак-Грегором, который выбыл из игры следующим? То же, что произошло с самим Огастом, примерившим перстень с ядовитым шипом. Ему досталась вещь, которая умеет защищаться: хотя череп, собранный доктором Форстером, не оправдал возлагавшихся на него ожиданий как ритуальный объект, но был не так прост и тоже умел защищаться. Всякий, кто брал его в руки, — будь то Мак-Грегор или Маргарет — испытывал галлюцинации, терял сознание или впадал в кому. Потому что череп пропитан какой-то мощной отравой. Возможно, ядом тибетских пауков? Надо попросить доктора Рихтера отковырнуть кусочек от этой штуки и сделать анализ! Связываться с другим доктором — леди Уолтроп — у Огаста не было ни малейшего желания.

Костлявая длань смерти подбиралась все ближе к самой графине Таффлет: под угрозой оказался ее маленький немой свидетель. Старая леди тепло относилась к мальчугану — Огаст не мог игнорировать это обстоятельство, поэтому ему пришлось существенно трансформировать версию инспектора Ньюпорта. Он предположил, что таинственный Некто — объект шантажа графини — просил устроить встречу со свидетелем, но, убедившись, что таковой действительно существует, попытался просто-напросто убить его! Графиня вступилась за ребенка, его тянули за руки в разные стороны, а, когда на шум подоспел отец мальчишки, ее противник уже успел скрыться. И вот садовник, человек физически крепкий, к тому же взрывного нрава, толкнул старую леди — та упала, ударившись головой о дверной косяк. Подлинный же убийца следил за этой сценой и воспользовался удачно подвернувшейся возможностью, чтобы покончить с графиней.

Но прежде чем лишить леди Делию жизни, он хотел узнать, где ушлая старушка хранит свою коллекцию компромата, и устроил ей допрос с пристрастием, окуная головой в корыто с мыльной водой. Но силы были слишком не равны — пожилая женщина умерла раньше, чем выдала свой секрет.

Трудно назвать человека, прибегающего к подобным методам, «джентльменом», но определенный социальный статус и воспитание за его действиями вполне просматривались: человек, принадлежащий к светскому кругу, может убить, но никогда не станет лично копаться в обувных коробках или урнах с мусором, оставив это грязное занятие прислуге. Челочек, числящий себя аристократам, будет забавляться, наживаясь на мелких и крупных страстишках ближних, но когда не унизится до вульгарной кражи! Скорее, он подрядит для такого малопочтенного мероприятия менее разборчивого в средствах мистера. Такого, кто согласен на любую работу, лишь бы она хорошо оплачивалась… Вроде американского летчика Вильямса.

Наемник пробрался во временное обиталище княгини Львовой, чтобы выкрасть магический череп, в уверенности, что женщина побежала смотреть на пожар вместе с прочими любопытствующими, но просчитался — и поплатился за свою ошибку жизнью.

Но всем этим эпизодам не хватало связующего звена, чтобы превратиться в цельную историю. Чья-то черная тень лежала на каждом эпизоде и не позволяла заглянуть в лицо тому, кто ее отбрасывал, как не позволял увидать своего лица палач из ночных кошмаров Огаста.

Тени бывают очень обманчивы и мало похожи на сам предмет. Когда на небе появляется полная луна, они так и рвутся зажить своей собственной жизнью. В блеклом свете тени вздыхали и норовили броситься вдогонку за джентльменом, понуро бредущим среди холмов и пустошей.

Огаст прибавил шагу, хотя передвигаться среди скользких могильных плит и разрушенных временем склепов было совсем непросто. Надгробие Джима Уотерса он отыскал быстро: споткнулся о перепачканный свежей землей заступ, который так и остался валяться рядом с могильной плитой. До сегодняшнего дня мистер Картрайт имел сугубо теоретическое представление о том, как функционирует это орудие труда. Заступ оказался тяжеленным! Он добросовестно попытался поддеть и приподнять им могильную плиту, но преуспел в том очень мало. Зато обнаружил, что надпись с нее исчезла — остались только имя и дата. В лунном свете может примерещиться и не такое, решил Огаст. Чтобы худо-бедно произвести земляные работы, пришлось подыскивать «святыне» временное пристанище: он пристроил коробку в один из провалов на выщербленной кирпичной кладке, поднял с земли пару кирпичей и загородил дыру ими, чтобы коробка не свалилась вниз.

Затем мистер Картрайт снял пиджак, поплевал на ладони — он не знал, чем этот нехитрый акт может ему помочь, но видел такое в фильме про золотоискателей. Дело действительно пошло быстрее — Огаст сковырнул слой зеленого дерна рядом с плитой и принялся ковырять рыхлую влажную землю, когда почувствовал, что на него надвигается черная тень. Громадный непроницаемый силуэт принес с собою знобящий холод и тревожный шорох. Тень подбиралась все ближе и ближе…

Он выронил заступ из рук, прикусил пальцы, чтобы не закричать, и замер, прислонившись спиной к стене часовни. Тень превратилась в фигуру и двигалась прямо на него, скрывая лицо под надвинутым капюшоном:

— Кто здесь? — громко и отчетливо спросил мистер Картрайт без всякой уверенности, что призраки боятся звуков. Рука призрака, облитая темной перчаткой, простерлась во тьме и накрыла его рот. Никогда не следует отказываться от тактики, успешность которой уже доказана, — Огаст без колебаний укусил ладонь.

Ай…. — вскрикнул призрак и, отдернув руку, прошипел: — Огаст? Ты чего? Сдурел?

Мардж?!?

Перестань орать!

Я не ору, — Огаст перешел на сдержанный шепот. — Что ты здесь делаешь?

А ты?

Иду в Энн-Холл.

Один, ночью, через кладбище? — леди Маргарет сбросила капюшон и тряхнула волосами. — Идиоткой меня считаешь?

Нет, Маргарет, что ты… Просто не ожидал встретить тебя посреди кладбища. Так правда гораздо ближе. Мистер Честер недавно показал нам короткую дорогу…

Ладно, раз ты все равно здесь, подержи! — она сунула ему в руки шелковый платок, в который было завернуто что-то круглое.

Пальцы Огаста задрожали:

Там что, ч-ч-череп?

Да, — Мардж схватила заступ и деловито пояснила: — Сейчас я закопаю этот идиотический череп в могилу на вечные времена. Понял?

Огаст кивнул и осторожно уточнил:

Угу. Кто тебя попросил это сделать, Маргарет?

Никто, — леди Уолтроп прислонилась к часовне рядом с ним, стащила перчатку, провела по лицу, как будто снимая невидимую паутину, и тихо добавила: — У меня все время звенит в голове, как будто комары там летают и жужжат. Только не смейся, Огаст, наверное, я уже свихнулась. Но я знаю, это из-за черепа, он меня зовет, просит закопать его поскорее…

Поделку из кабинета доктора Форестера? Ты не свихнулась, Мардж, это доктор был не в себе, он пропитал этот череп сильным ядом. Если взять череп голыми руками — начнутся галлюцинации, если держать долго — потеряешь сознание, впадешь в кому и умрешь!

Не бывает таких сильных ядов!

Мардж нахмурилась и закурила сигарету — догорающая спичка полетела вниз, но застряла в густой паутине, оплетавшей засохший кустик у склепа.

Бывает. Яд тибетских пауков! Убитый археолог привез их в Девон, графиня, каноник и доктор пытались устроить что-то вроде «паучьей фермы» в здешних подземельях: пауки боятся дневного света…

Огаст заглянул в шелковый узелок, а потом осторожно опустил сверток на землю.

XXV

Май, 16, 1939 г., вторник 00–05 по Гринвичу

Звук его голоса натолкнулся на мрак, как мотылек на стекло: Огаст вдруг физически ощутил, как темнота сгущается, уплотняется, тени становятся длиннее, вытягиваются, растут, растут, растут, как огромные крылья, дотрагиваются до шелкового свертка и тащат, тащат его к себе — он успел наступить на краешек шелка ногой.

«Череп… череп… череп…» — зашуршала темнота.

Он оглянулся вокруг, но только встретился взглядом с Маргарет, которая шепнула:

— Слышишь? Кто это?

Огаст схватил Маргарет за руку:

— Где он?

«Череп… отдай мне… череп…» — вполне отчетливо выдохнула тьма, земля у него под ногами медленно качнулась, потом поплыла куда-то, не позволяя сделать ни шагу, — череп покатился и исчез в открытой черной пасти соседнего склепа, а через минуту тьма взорвалась иголками тяжелого, истерического хохота…

«Ты совсем не такой умненький мальчик, Гасси, как многим хочется… — утробно взвыла темнота. — Поделка старого кретина Форестера, которую он состряпал, как лоскутное одеяло, украсил куском волчьей кости и рассчитывал обмануть меня? Это все, что ты смог найти, милый?»

Земля качалась в такт этому хохоту, в такт каждому слову — так сильно, что доктор Уолтроп обязательно упала бы на колени. Огасту пришлось ухватить леди за пояс дождевика, а самому вцепиться в чугунную решетку на окне часовни:

Сэр! — крикнул он темноте. — Сэр! Вам лучше вылезти оттуда! Пауки разбежались по всему подземелью, когда здесь случился оползень, а ваши приятели сговорились и обманывали вас, сэр, никто из них не позаботился о пауках. Теперь пауки очень голодны, сэр! Они бросаются на все, что движется!

Что ты знаешь про пауков? Седьмой граф Колдингейм, вот кто знал в них толк! Он привез их из поездки в Индию на своем собственном теле и поселил здесь, — голос, звучавший из-под земли, стал спокойным и вкрадчивым. — Пауки научили его говорить с землей и небом, проникать в их тайны подобно жрецам друидов. Пауки примиряют человека с болью, учат жить с нею. Граф разделил со мной свое великое знание, а я понес его дальше, новым посвященным. Тем, у кого была своя боль и своя тайна. Чем больше нас становилось, тем больше пауков нам требовалось для обрядов, а чем больше пауков плодилось, тем чаще они вырывались на волю и, ополоумев от света, жалили жалких, ничтожных людишек. Чтобы сберечь тайну, нам приходилось сбрасывать тела отравленных укусами в подземелье и сжигать их там. Да, мы ввели этот обычай в число своих ритуалов…

Глупые, суеверные люди никогда не заглядывали под землю в поисках пропавших. Собственный страх, суеверие и глупость не пускали их туда — пропавших всегда искали в зыбучих песках. Но в прошлом году пауков стало слишком много, они жалили слишком часто, в эти края примчались и стали рыскать полицейские ищейки — старая дура Делия так напугалась, что сожгла сарай, в котором они жили. Напрасно она так поступила, напрасно пыталась скрыть от меня, что купила новых пауков. Напрасно доктор мастерил этот череп, чтобы выдать его за «святыню».

В своей гордыне они зашли так далеко, что пытались сами воспользоваться «святыней» и обрести бессмертие. Эгоистичные, смешные людишки, им не было никакого дела до моего политического влияния, ради которого я искал «святыню» долгие годы. Я должен был начать свою собственную войну, чтобы стать в ней победителем…

Но без меня им было не обойтись: им были недоступны суть и смысл древних обрядов. Когда они поняли это, то посмели запугивать меня — меня! Человека, чьими бледными тенями были. Тень не может убежать из-под власти своего господина, а господин всегда может освободиться от тени и вырастит себе новую. Все, что ты отважишься взять, принадлежит тебе по праву. И кто мог запретить мне? Доктор застал меня со «святыней» в руках — пришлось с ним по-

кончить. Делия не хотела убить мальчишку, подсмотревшего, как кормят пауков, а напыщенный старый индюк Паттерсон мнил себя новым верховным жрецом, пока не взлетел на воздух вместе с полицейским эскортом! Потому что только я знаю, как обращаться со «святыней», только я слышу ее голос, только я могу не бояться пауков.

Может, вы просто прихватили с собой фонарь, чтобы отпугнуть их, сэр?

Земля перестала дрожать и качаться, одна из черных теней вытянулась из-за сорванной решетки склепа и уплотнилась до физически осязаемого состояния человеческой фигуры, укрытой не то черным саваном, не то одеянием палача. Ветер раздувал ткань — фигура выглядела огромной и зловещей.

Считаешь себя умненьким мальчиком, Огаст? Дай мне взглянуть, кто стоит рядом с тобой! — их ослепил поток белоснежного света: палач включил мощный фонарь и направил прямо на стену часовни, за которую они цеплялись. — Многие так считают, милый. И все они ошибаются, они всегда ошибаются, даже когда выбирают пастуха для своего безмозглого стада. Ты тоже ошибаешься. Ты ошибся целых три раза: сделал — не то, принес — не то, привел — не то. Нет, ты — не Мерлин! Ты всего лишь говорящая голова. Голова, фаршированная глупыми мозгами. Ты непосильная ноша для самого себя, бедняжечка. Жаль, что я не свернул тебе шею малюткой, когда ты по своей неизбывной глупости сунул нос в мой кабинет во время ритуала… — его собеседник медленно опустил капюшон, и Огаст удостоился лицезреть лорда Глэдстоуна. — Глупенький Гасси — у тебя тоже был шанс пристрелить меня. Но ты ухитрился промазать и убил крысу! Поэтому сейчас мы на равных, но ты уже ошибся, я же — не ошибаюсь никогда…

Сверкнула сталь, палач подобрался к ним совсем близко, оставив слепящий фонарь на каком-то надгробии, в долю секунды выхватил острый меч — самый настоящий: длинный, тяжелый и острый — и приготовился взмахнуть им.

Огаст вскрикнул и шарахнулся в сторону, но Маргарет удержала его, притянула к себе, обняла за шею. Ледяная сталь уперлась в его висок, раздался сухой щелчок — раньше, чем он сообразил, что случилось:

Сэр, сделайте три шага назад! Или я прострелю ему голову!

Мардж… — сдавленно пробормотал Огаст.

«На брата брат и кровь на кровь родную»[53] — понимаете, о чем я, леди Уолтроп?

Маргарет не ответила.

Вы действительно хотите убить его?

Я испорчу череп. Остальное — как получится…

Темная фигура замерла.

Испорчу его поганый череп!

Огасту стало очень страшно: он вдруг понял, что мистеру Сингху пришлось портить собственный череп самому, бросившись на острые камни, когда он понял, что не сможет сберечь голову!

Луч превратился в тишину. Огаст отпустил решетку в окне часовни, зажмурил глаза, не в силах больше выносить молочно-белый поток света. Его пальцы скользнули вниз по кирпичной кладке, открыли жестяную коробку, просочились сквозь мятые газеты и коснулись абсолютно гладкой поверхности черепа, земля под ногами с глухим стоном обрушилась, они сверзились вниз…

… и помчались по подземным галереям, освещенным коптящими факелами, к заветной дверце, о которой поведал мессир де ла Поль, отправляя своих верных пажей за стены осажденного города. Юноши выбрались наружу, перелезли через колючий кустарник и во весь дух помчались через лесную чащу, так что полы плащей хлопали за спиной. Неслись и не оглядывались, пока их не настиг свирепый собачий лай: по следу беглецов пустили охотничьих псов. Скоро к гомону собак прибавилось конское ржание, топот и гортанное гиканье французских наемников — враг настигал их, они переглянулись и, не сговариваясь, повернули в сторону зыбучих песков.

Лес поредел, сменился кустарником, дюны и камыши милосердно согласились служить им прикрытием. Пригибаясь, пажи добрались до холодной и опасной песчаной полосы, расстегнули застежки на плащах, сбросили их и распластали на песке, как крылатых птиц. Так, осторожно переползая с одного куска ткани на другой и перемещая следующий плащ вперед, был шанс добраться до линии прибоя целыми и невредимыми, избегнув смерти в зыбучей бездне. Если они смогут выбраться к морю, до спасения будет рукой подать, за реликвией должна прибыть шлюпка.

Погоня тоже достигла границы песков: среди дюн зашелся от лая пес, лошадь под всадником истерически захрапела. Не нащупав передними копытами дна, она провалилась в песок — по самую грудь. Обезумевшее от ужаса животное отчаянно взбрыкивало, запрокидывало голову, не слушалась повода, но только погружалось все глубже и глубже и пыталось избавиться от лишнего груза, сбросив седока. Спутники рыцаря соскочили с седел, поспешили к нему на выручку, но тяжелые доспехи увлекали их одного за другим в зыбкую толщу песков, к неминуемой смерти.

Кавалер, увязший до пояса, вскинул боевой топор, намереваясь запустить вслед юношам, успевшим добраться до полосы прибоя, и беспечно вскочить на ноги. Но один из них успел зарядить арбалет и выстрелить — стрела с черным оперением проткнула горло врага, его тело медленно погрузилось в зыбучий песок.

Лучше было спрятать это в лесу…

Мы не можем! Мы поклялись отдать это в руки мейстеру Ордена и доложить ему о мятеже — слишком рискованно доверять великую тайну пергаменту и чернилам…

Они взялись за руки и смотрели на море, и надежда их таяла вместе с вечерними облаками: водная гладь тянулась далеко за горизонт, не было на ней ни одной шлюпки, ни одного паруса, ни самой жалкой рыбацкой фелюги. Зато единственный уцелевший наемник вскочил на коня и поскакал прочь, в свой лагерь у стен полыхающей крепости, чтобы вернуться с подкреплением, вооруженным знанием о зыбучих песках — ловушке, подстроенной у берега самим Провидением.

Солнце клонилось к воде, как усталый путник.

Что же нам делать? Нельзя оставаться здесь слишком долго, начинается прилив. Если мы утонем, никто ничего не узнает…

Надо попросить помощи!

У кого?

У него…

Он спит, он не слышит нас! Кому из живущих под силу разбудить его?

Нам! Мы оба слышим его, мы вместе можем попробовать…

Юноши опустились на колени прямо в прибывающую воду, склонились над ларцом, ветер смешал их локоны — темные и золотые, трепещущими пальцами откинули они кедровую крышку, прижали ладони к великой святыне и, смежив веки, предались молитвам. Небесные светила остановили свой ход, и время замерло в ожидании.

Когда пажи вновь решились понять веки, от горизонта к берегу плыли во множестве корабли под парусами дивной белизны, легкими, как лепестки белых роз на гербах Йорков, увенчанными алым орденским крестом. Скоро шлюпка доставила их на борт, и теперь они стояли на палубе и смотрели, как по мановению десницы мессира, увенчанной перстнем с орденской печатью в виде «Адамовой головы», рыцари грузятся в лодки, а затем высаживаются в бухте. Теперь у стен аббатства разворачивалась новая битва: лихая военная удача заставила наемников разбежаться, а бунтовщики, порочившие знамена Ланкастеров, сдались и выдали зачинщиков мятежа.

Отступники проливали слезы раскаяния на городской площади, молили судей о снисхождении и последней милости — умереть без мук, быть казненными через отсечение головы, как подобает людям благородного звания! Только из гордой груди сира Колдингейма палач не исторг покаянной молитвы. Его протащили по всем городским мостовым, привязав к конскому хвосту, а потом вздернули на высоком мощном дереве, «удавив веревкой за шею до самой смерти…», как и записано в приговоре. Тело его качалось на ветвях, терзаемое воронами и стервятниками, а голова всякий раз сама собой разворачивалась лицом к старому языческому капищу. Затем останки предали огню.

Очистительный костер полыхал у стен аббатства в тот самый день, когда юных пажей его милости возводили в рыцарское достоинство. Сам великий мейстер братства принял их обеты и позволил на прощание коснуться кедрового ларца с великой реликвией, прежде чем его погрузят на корабль.

Юные сэры побежали провожать судно, остановились у самой кромки зыбучих песков и смотрели ему вслед, пока верхушки мачт не скрылись за горизонтом.

XXVI

Его увезут в далекую землю, за высокие горы, и надежно спрячут. Никто не будет знать, где он, никто не вспомнит о нем до той поры, пока не покончат с мятежом везде и повсеместно, пока не накажут всех братьев, тайно вернувшихся в старую веру, пока красная и белая роза не совместятся в одном гербе и великое братство не соединится вновь, только тогда он явится миру и засияет в великой славе!..

Май, 16, 1939 г., вторник 05–40 по Гринвичу

Сознание медленно возвращалось к Огасту: он сначала ощутил, как его хлопают ладонью по щекам, потом почувствовал, что ладонь сухая и теплая. Потом он услышал тихий голос. Женщина шептала, склонившись к самому его уху:

Огаст… Огаст… очнись… открой глаза… Бедный мой сыночек!..

Крупная горячая слеза упала на его щеку — «Железная дева» плакала!

Мама?.. — он с усилием открыл глаза и увидал миссис Крэйг. Она опустилась на песок рядом с ним, положила его голову к себе на колени, осторожно убрала прядь волос с его лба; Огаст отчетливо различил чуть выше запястья тонкую полосу шрама, убегавшую под белый шелковый манжет. Он видел этот шрам каждый день многие годы и привык не замечать его! Но сейчас доказательства не имели для него никакого значения — он просто поцеловал материнскую руку.

Мамочка… — прошептал он, уткнувшись в ее ладонь. — Как я здесь оказался? Как ты нашла меня?

Огаст, Огаст, мать всегда знает, где искать свое дитя! Да и мистер Честер вроде бы видел, как ты идешь к зыбучим пескам… Разве это важно? Материнское сердце подсказало мне верный путь.

Миссис Крэйг тихо всхлипнула и снова погладила Огаста по щекам.

Какой ты бледненький, Гасси, совсем исхудал! Моя вина, сыночек, что тебя едва не убили, только моя! Нужно было давно тебе все объяснить — ты не стал бы доискиваться до истины, не приехал бы сюда и не связался бы с этой безумной женщиной — леди Делией… Она любила называть себя «леди», хотя родилась в семейке местного арендатора и служила младшей горничной в доме графа Колдингейма! Когда ее вышвырнули, поймав на мелкой краже, Делия уже успела нахвататься кое-каких манер, прикарманить достаточно денег и пару хозяйских платьев. Без рекомендаций хорошего места тогда было не найти, да она и не стремилась, а решила направиться в колонии, где проще выдать себя за леди из приличной семьи и подыскать богатого муженька!

На ее счастье, в Южной Африке как раз началась война с бурами, никто не интересовался биографиями девушек, готовых работать в госпиталях сестрами милосердия. Там-то она и познакомилась с графом Таффлетом и вышла замуж, прельстившись скорее его титулом, чем плешью и осколочным ранением. Семья графа не одобрила неравного брака, молодожены вернулись в Великобританию и постоянно мыкались в поисках средств. Тогда в большой моде был спиритизм, Делия стала устраивать сеансы ясновидения для состоятельных леди и джентльменов, ее «магический салон» пользовался шумным успехом, но быстро приелся, как всякая мода. Когда началась война, она уже подрабатывала тем, что, прикрыв лицо восточной чадрой, показывала свои фокусы по мюзик-холлам и варьете. Так мы и познакомились, она сама рассказал мне свою биографию, которую считала историей невиданного успеха, — полную противоположность моей собственной.

Делия была женщиной умной и хитрой, но, как большинство простолюдинов, не понимала, что титул стоит денег только для тех, кому приходится его покупать. Тем же, кто унаследовал герб и громкое имя, никаких средств это не приносит, даже, напротив, закрывает для своих обладателей многие двери. Когда началась война, вся Европа рассыпалась, как лоскутное одеяло, сотни титулованных особ лишились своих скромных доходов, а порядочным девушкам из родовитых семей были доступны лишь две профессии: гувернантки и сестры милосердия…

Но от вида кровавых ран меня мутило, а гувернанткой стать шансов я не имела вовсе, потому что не знала ни латыни, ни географии, ни арифметики! Наш герцогский род кичился тем, что считает колена от римских патрициев, выделялся среди прочих золотисто-медным цветом волос и античными профилями, но! Знатные генуэзские семейства живут по старинке: нанимать девочкам репетиторов не в обычае. Дочерей учат следить за кухарками и стряпней, пересыпать лавандой простыни в сундуках и прочим домашним премудростям, а не решать уравнения или переводить Еврипида! Но самое удручающее то, что я, хотя прекрасно танцевала, была слишком худенькой и высокой для настоящей итальянской красавицы. И вот, когда мой отец расхворался и умер от «испанки», а единственный брат пережил его всего на несколько недель, достойного жениха мне не нашлось. Даже уйти в монастырь я не могла, не расплатившись с семейными долгами.

Пришлось продать все, за что предлагали деньги, и сдавать запустевший палаццо в наем всякому сброду. Один из постояльцев, иллюзионист, как-то раз предложил мне подменить девушку, сбежавшую с офицером. Номер пользовался успехом и стал приносить мне больше денег, чем разрушавшийся с каждым днем дом. Я отправилась гастролировать по городам и весям, пока не добралась до Парижа. Там я познакомилась с милым английским журналистом, молодым человеком по имени Эндрю, — он еще не был ни лордом, ни политиком. Зато представился католиком, и мы обвенчались…

Но война преследовала нас по пятам, пока не загнала наш иллюзион в Британию. Эндрю помог мне получить английские документы и перебраться в Лондон, а сам остался на континенте — делать репортажи про авиаторов и генералов. Других вестей, кроме статей в газетах, он мне не присылал, мои письма возвращались обратно, цеппелины сбрасывали на Лондон бомбы, немецкие субмарины таранили английские корабли, поговаривали о немецком десанте! То были тяжелые времена. Но когда граф Таффлет погиб от зажигательного снаряда, его родичи соизволили выделить Делии скромный пенсион и разрешили поселиться в маленьком деревенском коттедже в девонширской глубинке. Я согласилась перебраться к ней, с тем чтобы помочь вести дом. Она мечтала иметь хоть какую-то прислугу, а в моем положении уже пора было забыть о сцене.

В этом доме ты и родился, Гасси! На пеленках и чепчиках я вышила фамильный герб нашего дома — другого приданого у меня никогда не было. Многие молодые женщины тогда отдавали детишек в приюты, чтобы освободиться для лучшей жизни, но только не я! Делия считала меня ужасной дурой, но я не рассталась бы с тобой даже на сутки! По ночам мне снились кошмары: что ты утонул в реке, свалился в колодец, что жуткие черные пауки утащили моего бедного мальчика прямиком в ад!.. Сны предвещали мне беды, я считала, что Эндрю погиб где-то в Арденнах, но вышло еще хуже. Однажды я прочитала в газете о его свадьбе с какой-то американкой и прорыдала целую неделю.

Но Делия была не такой рохлей, как я. Она скоренько разнюхала, что мистер Уолтроп собирается баллотироваться в парламент. Не знаю уж, что она там ему нагородила, — я не ездила с нею. Двоеженство — плохое начало для карьеры политика, глупо спорить с очевидным, Эндрю приехал сюда уверять меня, что в нашей разлуке виновата исключительно скверно работавшая военная почта!

Не держи на него зла, Огаст, он не был негодяем, просто не имел ни гроша за душой, а его американская женушка была весьма состоятельна. Скандал загубил бы его карьеру и превратил в нищего! Что ждало нашу воссоединившуюся семью? Мы оба знали цену бедности и нашли компромисс: Эндрю готов был растить тебя, как родного сына, дать тебе надлежащее джентльмену образование и знал, как это устроить. Даже Октавиан Август[54] вырос в приемной семье, уговаривал он меня. Но я не смогла отдать своего крошку на воспитание в чужой дом. Мне надо было знать, что ты ешь на обед, с кем ты играешь, здоров ли ты и одет ли по погоде… — миссис Крэйг поправила его воротничок. — Пришлось дать Эндрю обещание, что я никогда не буду вмешиваться ни в его жизнь, ни в жизнь его домашних…

— Значит, вы с графиней на пару шантажировали моего отца? — Огаст не знал, что Маргарет лежит среди жухлой травы и песка где-то рядом, и не заметил, когда она пришла в себя, села и стала прислушиваться к их с матерью разговору.

Шантажировала? Трудно назвать это шантажом, миледи. Я всего лишь напомнила Эндрю, что у него есть законная жена и ребенок! Вот, Огаст, возьми. Ты разумный молодой человек, сам решай, как поступить с этим дальше… — миссис Крэйг отстегнула от связки маленький ключик и вложила в руку сына. — Ключ от банковской ячейки, в которой хранится твоя метрика и мое свидетельство о браке. Когда-нибудь ты сможешь подтвердить права на отцовский титул: леди все равно не сможет быть наследницей отца…

Вот если бы у моих родителей родился сын… — вспыхнула Маргарет.

…Он был бы незаконнорожденным! Ребенок, который родился вне законного брака, — а второй брак при нерасторгнутом первом в любом суде признают незаконным — называется «ублюдок». Смешной вопрос, леди из респектабельной семьи должна понимать порядок наследования. Впрочем, ваш дед — то ли мусорщик, то ли угольщик?

Мой дед — состоятельный джентльмен, и вы все живете на его деньги!

Не состояние делает джентльмена, а джентльмен — состояние! Мои предки никогда не марались черной работой, они надели герцогскую корону раньше, чем открыли континент, на котором ваш дедушка заработал свои грязные деньги, — вздохнула миссис Крэйг. — Много ли счастья мы на них получили?

Я никогда не стояла на пути вашей матери, леди Мардж, и, пока жила в доме Уолтропа, заботилась о вас ровно так же, как об Огасте… Если я чем-то и провинилась перед вами, то только тем, что не вмешивалась и позволяла отцу баловать вас больше, чем сына. Вы не были обделены ничем, кроме забот родной матери, которой виски был дороже всего на свете…

Миссис Крэйг помогла Огасту подняться:

— Не стоит долго сидеть на песке, утро нынче прохладное. Пойдемте в дом, я сварю вам шоколад, пока вы не подхватили простуду…

Они двинулись в сторону Энн-Холла.

Час был ранний, солнце только-только разгоралось, окрашивая небо в теплые оттенки, и ветви деревьев все еще казались прорисованными черной китайской тушью поверх акварели. Огасту было тревожно от каждого их движения. Они уже свернули на дорогу к Энн-Холлу, когда он — не удержавшись — оглянулся: вид на древнее капище заслонял вековой тис. Он зажмурился: ему показалось, что среди ветвей покачивается висельник, в точности такой же, как в его недавнем видении. Он открыл глаза, но тело не исчезло! Вороны рассекали воздух вокруг трупа, как вражеские цеппелины, прицениваясь к остывающей плоти, а его лицо, белевшее в обрамлении черного капюшона, было повернуто к древнему капищу. Огаст сделал еще один шаг и остановился рядом с притихшей Маргарет — кто знает, может быть, им продолжает сниться один и тот же сон?

Но миссис Крэйг тоже увидала тело и зашлась в пронзительном крике!

Вскоре надсадно завыла полицейская сирена, по дороге заспешили люди из ближайших домов, из пыльного автомобиля вывалился инспектор Норфолк; чертыхаясь сквозь зубы, оглядел место преступления и очень быстро обнаружил второе тело. Мертвый каноник лежал на спине рядом с каменным дольменом, а в его горле торчала стрела с черным оперением! Арбалет валялся в траве неподалеку — констебли обнаружили его, когда огораживали место происшествия.

Чертова работа… Что здесь творится — вроде война идет? Дел об убийствах уже больше, чем жителей в деревне! После мертвого лорда меня точно разжалуют в уличные постовые…

Безумие не разбирает титулов, инспектор Ньюпорт! — раздался уверенный голос мистера Честера. Он прошел к инспектору сквозь группку любопытствующих. — Полагаю, его милость в припадке сумасшествия, вызванного приемом обезболивающего, застрелил каноника, приняв его за призрак. Затем пришел в ужас от содеянного и покончил с собой… Он был тяжело болен, вы не знали?

Нет… — инспектор задумался, прикидывая расстояние от земли до висельника. — Хотел бы я, чтобы вы оказались правы, мистер Честер. Но как покойный сэр Глэдстоун мог сам забраться достаточно высоко, чтобы повеситься?

Инспектор, спросите у любого психиатра, и он подтвердит: самоубийцы весьма изобретательны! Его покойная милость мог забросить веревку на ветку как аркан, затем взобраться на высокий валун, надеть на шею петлю и спрыгнуть вниз. Но при этом, совершая конвульсивные движения ногами, случайно оттолкнуть камень. Как полагаете? Вот тот валун выглядит вполне подходящим…

Дворецкий указал на серый валун и услужливо протянул инспектору Ньюпорту рулетку для измерения расстояний между землей, камнем и ветками — на его пальце блеснул перстень с изящно вырезанной «Адамовой головой». Печать средневекового мейсте- ра братства! Ночной кошмар переползал в явь медленно и уверенно, как танковая гусеница. Огаст застыл у края дороги, не в силах двинуться с места, пока мистер Честер не подошел к нему:

Мистер Картрайт, сэр, я имел смелость распорядиться упаковать ваши вещи. Раз вы смогли сохранить голову на плечах, ваша жизнь обязательно изменится. Полагаю, вам пришло время возвращаться в Лондон!

Голова у Огаста закружилась, он молча кивнул и отвернулся. Какую роль уготовило ему старинное братство, если оно действительно существует? Миссис Крэйг возилась с мальчуганом, хныкавшим в толпе зевак:

Разве это подходящее зрелище для ребенка? — она взяла малыша за руку. — Посмотрите, как он напуган, что за родители отпустили сюда ребенка? Успокойся, милый! Давай-ка разыщем твоих папу с мамой… Скажи мне, где ты живешь?

Он не сможет ответить вам, мэм, мальчик немой, — объяснила ей бойкая деревенская кумушка. — Это Чарли, сынишка садовника, что сгорел вчера в участке. Как теперь с ним быть, ума не приложу. Такого убогого даже в приют не примут…

— Пойдем, Чарли, я тебя угощу печеньем… — миссис Крэйг увела мальчика к дому. — Мы найдем, кому о тебе позаботиться!

Маргарет перепрыгнула через ограждение и привычно спорила с инспектором о недоступных Огасту криминалистических нюансах состояния тела — они вертели висельника так и эдак, но мертвые глаза сэра Глэдстоуна все равно продолжали смотреть на древнее капище.

Огаст подошел к дольмену и положил руку на согретую солнцем поверхность — мелкие белые цветы распустились на кусте шиповника; рядом с плоским камнем, в небе над его головой, кружил черный дрозд. Затем птица опустилась вниз, рядом с его рукой, склевала крошечного светлого паучка и хитро подмигнула. Он вернулся к себе, упал на кровать прямо в одежде и мгновенно уснул — без снов и сновидений.

Капище отпустило его, он действительно мог уезжать.

XXVII

Лондон, середина июля 1939 г.

До прихода портного оставалась еще четверть часа.

Мистер Картрайт отправил лакея в библиотеку со списком книг об обрядах посвящения, сектах и тайных обществах, которые хотел получить для чтения, и велел ему поторопиться.

Затем просмотреть почту — газеты отложил сразу: про международное положение он знал больше самых дошлых газетчиков, а о таинственных смертях в девонширской глубинке престали писать еще на прошлой неделе. Печальные события отнесли на счет халатности местных властей: входы в подземные сооружения залили бетоном, а зыбучие пески оградили цепями и предупредительными табличками. Теперь туристы толпами валили в деревеньку Мидл-Энн-Вилидж, чтоб через ограждения полюбоваться светлым песком и чахлой травой, произрастающей на нем.

Самоубийство лорда Глэдстоуна не стало сенсационным событием: он долгие годы болел и лишь положил конец своим мучениям, уверяли в обществе, хотя и находили излишней театральность, с которой лорд ушел из жизни. Его наследник — сэр Эдвард Горринг Глэдстоун — сразу завоевал расположение журналистской братии добротными шутками и здоровым спортивным задором, с которым начал свою парламентскую карьеру, а главное, тем, что не отказывался от интервью и выставлял собеседникам хорошую выпивку. Новый лорд Глэдстоун уже успешно соперничал со звездами кинематографа по числу упоминаний в светской хронике! Но старину Эджи Огаст и так встречал буквально каждый день, иногда по нескольку раз, так что газетам нечем было его удивить.

Мистер Картрайт отобрал конверты и стал вскрывать их один за другим ножом для бумаги с перламутровой ручкой — его любимый бидермайер. Письма он просматривал мельком, пока не добрался до большого квадратного конверта с напечатанным на пишущей машинке адресом. В конверте содержался отчет детективного агентства — документ сухой и скучный, в отличие от романов Дианы Флер-дю-Мар: надо признаться, что несколько книг этой дамы прижились на его письменном столе.

Организованные в таблицу цифры и пояснения уведомляли мистера Картрайт, сколько его средств было истрачено, чтобы доподлинно установить следующее.

Копий или подлинников рекомендаций мистера Честера в архивах адвокатской фирмы «Томпсон, Френч и партнеры» не сохранилось. Впрочем, секретарь нашла запись в регистрационной книге: неким соискателем были представлены рекомендации от лорда Кимберли и герцога де ла Анжела. Но в этих почтенных домах не смогли припомнить джентльменов, внешне соответствующих представленному описанию или носивших фамилию Честер.

Указанный Честер не значился в списках членов профсоюза домашней прислуги и никогда не посещал специализированных клубов дворецких, не являлся подписчиком профильной прессы, не заглядывал в питейные заведения, где имеют привычку собираться люди этой редкой квалификации.

Огаст перебрал фотоснимки джентльменов по фамилии Честер, собранные детективами: все они более или менее соответствовали его описанию и указанному возрасту и со всех смотрели чужие, незнакомые лица. Он поморщился, вернул снимки в конверт и отряхнул пальцы носовым платком. Наивно было полагать, что частные детективы справятся с задачей, оказавшейся не по силам ни полиции, ни экспертам из Внешней разведки!

Выяснение истиной личности управляющего осложнялось тем, что он не оставил по себе ни фотоснимков, ни образцов почерка, ни личных вещей; он всегда платил наличными, обходился без банковского счета и страхового свидетельства. Не отправлял и не получал писем. Он настолько редко снимал перчатки, что искать опечатки его пальцев в Энн-Холле было бессмысленной затеей. Словом, дворецкий мог оказаться кем угодно, но мистером Честером он не был совершенно точно.

Избавившись от униформы дворецкого — смокинга и белых перчаток, он растворился в плотном потоке лондонских пешеходов, как льдинка в весеннем ручье.

Огаст на некоторое время замер у окна, разглядывая прохожих.

Рядом деликатно кашлянули. Камердинер сообщил:

Мистер Картрайт, телефонирует его милость сэр Эдвард, — дождавшись кивка, прижал холодную трубку к уху Огаста:

Алло, Гасси, старина! Слушай, я сейчас в гольф- клубе, тут вышла такая закавыка, — голос лорда Глэдстоуна звучал весьма жизнерадостно, такое начало всегда беспокоило Огаста. — Представь, подходит ко мне наш отставной капитан Пинтер и без всяких обиняков говорит, что принял на должность дворецкого в Энн-Холл камердинера покойного дяди Глэдстоуна — старого пня Карпентера! Представляешь?

Что от него ждать, Эджи? Он человек не нашего круга и уже никогда им не станет. Такие люди не понимают, что сманивать чужую прислугу — признак дурного воспитания. Не вздумай с ним драться — не уподобляйся ему! Миссис Крэйг пишет, он привозил в Энн-Холл архитектора — собирается срубить половину парка и построить бассейн с подогревом, как на модных американских виллах.

Еще и заявил мне, что, пока в Британии царит демократия, слугу нельзя завещать вместе с домом! Ведет себя очень уверенно, хотя знает, что судебные слушания опять отложили… Еще неизвестно, признают ли его наследником графа Колдингейма…

Боюсь, что признают, Эджи, документы все подлинные, я сам их видел, когда вскрывали личный сейф лорда Глэдстоуна в клубе. Там был и список пассажиров с парохода, и билеты, и документ из приюта, и отчет детектива. Адвокат капитана собрал полсотни его фотографий в разном возрасте и получил заключение от художника и хирурга, что на всех снимках одно лицо…

Чертов дядя, зачем было держать эту макулатуру в клубном сейфе? Лучше бы бросил в камин! Мне пришлось цистерну виски выпить с разными людьми, чтобы только газетчики не прознали, какое он имел отношение к этой дикой истории с похищением малолетнего наследника шестого графа Колдингейма. Нет, что ни говори, а седьмого графа сложно назвать нормальным: додумался спасти собственного племянника во время крушения судна только затем, чтобы сдать в приют при католической миссии под чужим именем…

Думаю, он не мог стать убийцей, вот и нашел компромисс. Твой покойный дядя только усовершенствовал этот компромисс, когда не стал предавать гласности отчет детективного агентства, разыскавшего наследника..

Ладно, теперь уже ничего не изменить. Если старая клюшка миссис Диксис еще у тебя, попроси ее срочно подыскать моей милости дворецкого в лондонский особняк. Но меня устроит только исключительный, дьявольски хороший дворецкий!

Хорошо… — Огаст хотел вернуть трубку лакею, но голос Горринга остановил его:

Гасси, погоди… Ты никуда не собираешься?

Нет. Сейчас месье Жискар приедет снимать с меня мерки…

Ну тогда предупреждаю: к тебе поехала Мардж.

Ко мне? Что ей от меня нужно?

Хочет сказать, что разрывает со мной помолвку. Я сейчас играю с товарищем министра финансов, поэтому никак не смогу броситься к тебе на подмогу! Прости, старина…

Успокойся, Эджи, я справлюсь!

Огаст попросил камердинера спуститься в кухню и задержать миссис Диксис, которая проводила собеседование с кухонной прислугой. Любительница детективов недавно перебралась в Лондон и открыла агентство по подбору домашней прислуги: «Исключительно квалифицированный персонал и полная конфиденция!» — значилось в ее рекламном буклете, а мистер Картрайт рискнул стать одним из первых клиентов.

Ему незамедлительно требовались кухарка и экономка: постоянно заказывать еду из ресторанов и ужинать в клубах он не привык! А миссис Крэйг решила остаться жить в Девоне, арендовала коттедж покойной леди Таффлет и посвятила себя заботам о маленьком Чарли. Ей помогал доктор Рихтер. Идея использовать рисование как терапию для людей с психоэмоциональными проблемами пришлась по душе психиатру, и он часто навещал миссис Крэйг с ее маленьким подопечным. Мама писала часто — делилась сельскими новостями и успехами своего воспитанника: мальчуган быстро нагонял сверстников, прекрасно рисовал и даже пытался разговаривать. Огаст собирался подыскать ему в Лондоне хорошего логопеда и пригласить миссис Крэйг на Рождество…

Камердинер вежливо пропустил миссис Диксис вперед, следом за ней вошли закройщик и двое его помощников, в одинаковых синих нарукавниках, с подвешенными на лацкан вместо орденов подушечками для булавок. Не теряя ни секунды, они очистили Огаста от верхнего платья, водрузили на обтянутый кожей пуф и принялись обмерять сразу двумя сантиметровыми лентами, объявляя результаты на французском языке. Месье Жискар вставил в глаз монокль, отчего сразу же приобрел вид сказочного Белого кролика, и заносил мерки в блокнот с набросками будущих костюмов.

Бывшая кухарка понаблюдала за работой портных и заметила:

Такие скверные времена наступили, мистер Картрайт, что приличного портного в Лондоне еще можно найти, а вот хорошей прислуги — днем с огнем! Прямо хоть бери и частного детектива нанимай для поисков, можете мне поверить.

Неужели? Но его милость сэр Эдвард рассчитывает с вашей помощью приискать респектабельного дворецкого.

Если его милости нужен дворецкий — совсем беда. Другому я бы сходу десяток предложила, но его милости врать не стану. Сейчас среди британцев проще наемного убийцу найти, чем толкового дворецкого!

Глубоко внутри щелкнула невидимая шестеренка: действительно, дворецкий мог вовсе не быть англичанином. Может быть, он действительно русский — тот самый, которого упоминала княгиня Львова? Как же была его фамилия? Кажется, Деев? Вполне возможно раздобыть фотографию 1оуапвЬа Оееуа, если он был военным… Через джентльменов из Военной разведки или через Бёрджиса с его кембриджскими приятелями, вхожими в Советское посольство и Коминтерн. Огаст же хотел сделать пометку в календаре для записей, но отложил остро отточенный карандаш, так и не прикоснувшись им к бумаге. Посредник между верхним и нижним мирами вообще не нуждается в национальности. Он сам найдет Огаста — если в том будет нужда.

Узнает ли он «мистера Честера», когда встретит в новом обличии?

Дворецкий может быть иностранцем или выходцем из колоний, — сказал мистер Картрайт излишне громко, чтобы заглушить смутные мысли. — Вы же знаете, миссис Диксис, его милость — человек широких политических взглядов…

Только из уважения к его милости — есть у меня один джентльмен на примете, только немолод, зато начинал лакеем при дворе короля Эдуарда, еще прежнего[55], упокой Господь его душу. Есть и другой — из беглых русских, говорит, служил при великом князе, но как тут проверить? Правда, говорит с акцентом, зато внешность презентабельная, бакенбарды — прямо загляденье! Прислать вам Curriculum Vitae[56]?

Пришлите непосредственно его милости… — ответствовал Огаст и едва не обрушился с высоты своего положения от вихря, поднятого появлением леди Уолтроп. Мардж просто-напросто нырнула в кабинет под рукой камердинера, добросовестно пытавшегося воспрепятствовать такому бесчинству:

Нет, миледи, остановитесь! Мистер Картрайт не одет!

Миледи даже не думала останавливаться — пронеслась по комнате, встала прямо напротив Огаста, оглядела его со всех сторон, как рассматривает экспонаты провинциальный учитель, наконец-то добравшийся до залов Британского музея, и картинно всплеснула руками:

Н-да уж… Значит, на континенте действительно скоро начнется война, раз наш прозорливый мистер Картрайт решил запастись французскими костюмчиками.

Причем тут война, Мардж? Меня избрали вице-председателем клуба вместо покойного лорда Глэдстоуна… — он посмотрел на Маргарет сверху вниз, не опуская подбородка: именно так взирали на сенат его тезки Августы[57], полновластные римские императоры. — Я буду самым молодым вицепредседателем в истории клуба и не собираюсь приступать к обязанностям нагишом! Поняла?

Нагишом ты произвел бы фурор!

О! — монокль выскользнул из глаза месье Жискара, его помощники зарделись и потупились. — Нам следует удалиться…

Они принялись поспешно укладывать сантиметры и подушечки для булавок:

Ждем вас в любое время, мистер Картрайт, — бормотал месье Жискар, склонив голову и пятясь к выходу. — Нужно выбрать ткани…

Лакей и камердинер сразу же поспешили на помощь своему джентльмену — подхватили под руки, вернули с пуфика на грешную землю, упаковали в расписанное белыми и золотыми хризантемами кимоно, перехватили шелковые полы поясом, расправили складки и бесшумно удалились. Огаст вернулся в кресло, напустил на себя деловитый вид и углубился в чтение корреспонденции.

Мардж пододвинула свой стул поближе к столу, принялась нервно барабанить пальцами по инкрустированной столешнице, потом не выдержала и объявила:

Я уезжаю.

Удачной тебе поездки.

Тебе совсем не интересно куда? — пальцы Маргарет остановили барабанную дробь и стали перебирать всякую мелочевку.

Маргарет, ты совершеннолетний, вменяемый человек с собственными средствами. Никто не может запретить тебе делать что пожелаешь. Ни я, ни даже отец…

Ты уже сказал отцу?

Что именно?

Что ты все знаешь и ненавидишь его за вашу с матерью испоганенную жизнь…

Некоторые люди никогда не меняются! Огаст вынужден был отвлечься от изучения корреспонденции и посмотреть на леди Уолтроп:

Это ты его ненавидишь, Марж! Я отношусь к сэру Эндрю с уважением, он дал мне надлежащее воспитание, положение в обществе и всегда меня поддерживает.

Значит, ты промолчишь и все останется по- старому?

Да. Поверь, так будет лучше…

Быстрые пальцы леди перебрали все мелкие предметы на столешнице и дотянулись до аккуратной стопочки книг Дианы Флер-дю-Мар. Доктор придвинула книжки к себе, взглянула на заглавия — ее губы изогнулись в саркастической улыбке и стали похожи на средневековый лук, оружие весьма опасное в умелых руках. Маргарет зачитала вслух:

«Маленькая пророчица», «Синеглазый раджа из Бомбея», «Железная дева», «Братство черного паука»… Гасси, ты что, действительно читаешь романы для шоферов и девиц из цветочной лавки?

Надо признаться, что мистер Картрайт в самом деле прочитал все романы Дианы Флер-дю-Мар, все до единого! Абсолютно все изданные романы, а также рукописи, черновики и наброски, хотя так и не стал поклонником литературного дарования писательницы. Из всего многообразия только одна книга действительно впечатлила его до глубины души, до самого ее чистого дна: «Синеглазый раджа из Бомбея».

Сентиментальная история немолодых любовников — сельского доктора и рано овдовевшей леди. Греховная страсть привела к естественному финалу: леди готовилась стать матерью — как раз в канун охотничьего сезона. Доктор пребывал в глубокой печали: он совсем не хотел, чтобы из-за их связи его подруга лишилась пенсии от богатой родни покойного супруга и благорасположения друзей-аристократов, имевших обыкновение проводить охотничьи сезоны в пасторальном сельском коттедже вдовы. Он решил солгать любовнице, сказать, что их младенец родился мертвым, а новорожденную девочку передать в какую- нибудь состоятельную семью, которая действительно потеряла малыша. Возвратить некоей женщине радость материнства вместо горечи потери представлялось ему весьма гуманным и даже не лишенным благородства!

Но судьба сыграла с доктором злую шутку: из-за его профессиональной ошибки умер сынишка индийского князька, который привез супругу-англичанку рожать наследника в Британию, полагаясь на здешнюю прогрессивную медицину больше, чем на врачей из колониальных миссий и местных повитух. Если бы дело получило огласку, скромный доктор лишился бы лицензии и практики.

Подменить мертвого маленького принца девочкой доктор тоже не мог! Он уже успел порадовать отца вестью о наследнике, но случилось так, что мальчик не прожил и часа, а других рожениц в крохотной деревушке не предвиделось. Тогда доктор призвал на помощь все свое рацио — под предлогом необходимости в консультации увез супругу раджи в Лондон. Здесь в дорогой частной клинике младенцы появлялись на свет с регулярностью автомобилей на заводском конвейере, и он смог воплотить свой план наилучшим образом! Его милая дочурка оказалась в колыбели, увенчанной гербом лорда, а здоровенький мальчуган из наследного лорда превратился в индийского раджу.

Шли годы, вдова устроила спиритический сеанс и узнала от духов, что ее злополучное дитя живо! Она разыскала пособницу доктора, сиделку из дорогой клиники, и под грузом неопровержимых улик вынудила былого любовника сознаться во всем. Выяснив правду, она частенько приглашала погостить одну решительную молодую особу из хорошей семьи…

Огаста настолько впечатлила эта история, что он готов был написать продолжение. Роман о юноше- брахмане, глаза которого были лазурными, как весеннее небо над Гангом. Он в свой срок был посвящен в темные таинства исконных религий Индостана, где по сию пору почитают псиглавцев и черную богиню Кали, и научился быть посредником между мирами. Высшие учителя отправили его в далекую землю, чтобы спасти тайны своей веры и вернуть святыню, похищенную много веков назад, даже если ему придется пожертвовать собственной головой в этой великой битве.

Но писать ничего такого мистер Картрайт, разумеется, не стал: джентльмены не пишут женских романов! Кроме того, мистер Сингх из таможенной службы уже достаточно окреп, чтобы дать письменные показания и изложить толково и твердо, как он сообщил в колониальную администрацию о попытке некоего германского археолога контрабандно, минуя карантинный контроль, вывезти из Бомбея опасных ядовитых насекомых. Подозрительный путешественник сразу был взят под наблюдение, а когда обратился за видом на жительство в Соединенном Королевстве, попал в сферу внимания Внешней разведки: британские секретные службы жаждали узнать, кто заказчик опасного груза, а затем превратить германского агента в своего собственного. Но археолог был убит подельником заказчика, заказчик покончил с собой, даже у опасных ядовитых пауков не было шанса выжить среди холодных и влажных пустошей Девоншира…

Делиться с мисс Уолтроп своими богатыми литературными впечатлениями Огаст не спешил, поэтому отобрал у нее романы, сразу же запер их в шкаф с крепкими створками из резного дуба и коротко пояснил:

Мисс Львова оставила мне несколько книг на память…

Как трогательно! Ты что, действительно собираешься поехать на их помолвку?

Мистер Сингх — достойный человек… Когда Анна навещала княгиню Львову в санатории, то помогала ухаживать за ним… Он еще долго будет нуждаться в ее заботах.

Еще бы. Достойный, князь и весьма состоятельный, что у него есть — шале? Угодья?

Есть особняк в Бомбее и чайные плантации, только не в этом дело. Княгиня Львова их благословила… — Огаст вздохнул и добавил: — Помолвку перенесли из-за траура — княгиня скончалась на прошлой неделе, в пятницу, и отказала мне в завещании вот это… — он поднялся, подошел к стойке для тростей и достал прекрасную старинную трость с набалдашником в виде черепа, увенчанного герцогской короной.

По периметру благородного венца бежала латинская надпись: «Береги свою голову».

Доктор Уолтроп протянула ладонь к гладко отполированному черепу — но натолкнулась на руку Огаста. Их пальцы переплелись и одновременно коснулись гладкой поверхности набалдашника. Однако ощутили только приятную прохладу — «Адамова голова» крепко спала и больше не беспокоила никого из них.

Они молча смотрели друг на друга, пока в дверном проеме не возник камердинер:

Его милость сэр Эдвард прислал автомобиль… Прикажете погрузить ваши вещи, мистер Картрайт?

Разумеется. Проверьте лично, чтобы мои верчение костюмы сразу распаковали…

Огаст, ты что, переезжаешь к Горрингу? — ахнула Маргарет.

Что в этом предосудительного? Эджи действительно пригласил меня погостить… пожить в особняке какое-то время — помочь разобрать антикварные коллекции покойного лорда, записи, библиотеку… много всего. Горрингу самому не справиться!

Маргарет сухо рассмеялась:

Добрая старушка Британия! Здесь никогда ничего не меняется, кроме порядковых номеров рядом с именем короля. Поэтому я хочу уехать! — она резко поднялась, пошла к дверям, остановилась только у самого порога: — Поеду в Мексику, там нашли примечательный видоизмененный череп.

Огаст выскочил из-за стола и поспешил за нею, путаясь в бесконечно длинных шелковых полах халата:

Маргарет, такого не может быть! Наверняка какой-то сенсационный хлам…

Да. Но я должна убедиться.

На прощание они обнялись, их пряди перемешались, как в полузабытом сне.

Поверить не могу, Гасси, что ты мой брат! Мы совсем не похожи…

Нет, Маргарет, мы с тобой похожи, как никто!

Конец

Примечания

1

Йомен — крестьянин в средневековой Англии.

2

Хартия вольностей (лат. Magna Charta Libertatum) была подписана английским королем Иоанном Безземельным в 1215 г., закрепляла сословные права и вольности, стала основой последующих законодательных актов о гражданских правах и обязанностях.

3

Ленд-лорд — помещик.

4

Закладная книга — книга для записи условий пари, заключенных между членами клуба

5

Хью Синклер, адмирал, — с 1923 по 1939 г. возглавлял службу британской внешней разведки Зесге1 ш1еШ§еп1 зетсе (сокращенно 313). Структура формально входила в состав Министерства иностранных дел — Рогещп ОШсе, хотя имела высокую степень автономности.

6

Айрон — разновидность клюшки для гольфа с металлической головкой.

7

Король Яков I из шотландской династии Стюартов правил в Великобритании с 1603 по 1625 г. Стилистика архитектуры и дизайна помещений, сформировавшаяся в период его правления, получила название «якобитского стиля», для которого характерны пуризм и утилитарность с добавлением лишь незначительных декоративных элементов, сближающих «якобитский стиль» с фламандским барокко. В эпоху короля Якова широко использовались мебель, панели, балюстрады, лестницы из дуба, украшенные резьбой.

8

Славная (бескровная) революция — государственный переворот 1688 г., в результате которого к власти пришел герцог Оранский, правивший Британией под именем Вильгельма III.

9

Коммандер — британское звание офицера королевского военно-морского флота, соответствующее капитану II ранга в континентальной традиции.

10

Лорд Уимзи — детектив-любитель аристократического происхождения, герой серии «классических детективов» — повестей и романов писательницы Дороти Ли Сэйерс, популярных в Великобритании между двумя мировыми войнами.

11

«Плясать шига-джигу» — жаргонное описание рефлекторных движений повешенного.

12

Майкл Фарадей (1791–1867) — английский физик, основоположник учения об электромагнитном поле, изобретатель генератора, член Королевского научного общества, что не мешало ему оставаться членом радикальной христианской секты.

13

«Весло» — символическая награда, которая вручается членам команды гребцов, победившей в университетской регате, в которой соревнуются команды Оксфорда и Кембриджа. На весле гравируют название колледжа, который представляла команда.

14

Сленгист — актер разговорного жанра, представляющий миниатюры на сленге (преимущественно кокни), пародирует социальные типажи за счет гротескных манер и костюмов.

15

Белгравия — престижный район Лондона, в котором сконцентрированы аристократические клубы.

16

Суд графства — низшая судебная инстанция в Британии, полномочен рассматривать иски по делам, влекущим обязанность возместить ущерб, но сумма ущерба ограничена законодательно. Иски на крупные суммы подпадают под юрисдикцию судов более высокой инстанции.

17

Френсис Уолсингем (1532–1590) — министр при дворе королевы Елизаветы I, создатель разветвленной шпионской сети, разработал новаторские для своего времени системы контрразведывательных мероприятий, вербовки и дезинформации. В частности, контролировал составление гороскопов и посредством советов астрологов влиятельным лицам лоббировал принятие выгодных для Великобритании политических решений. Томас Уолсингем (1377–1422) — монах Сент-Олбанского аббатства, известный как историк и хронист.

18

То есть Елизаветы I.

19

Элезеус (Елисей) Бомелий (1530–1579) — голландец по происхождению, лекарь и «чародей», длительное время пользовался доверием Ивана IV Грозного, прибыл в Московию с дипломатическим посольством из Британии, предположительно — в качестве одного из агентов сэра Френсиса Уолсингэма.

20

Кристофер Марло (1534–1593) — поэт и драматург, погиб при невыясненных обстоятельствах во время драки в трактире, считался агентом тайной службы сэра Френсиса Уолсингэма. Являлся членом общества драматургов «Университетские умы», членов которого подозревали в ереси и организации тайных богохульных обрядов.

21

Всеобщая стачка 1926 г. — крупнейшая стачка в истории Великобритании, участниками которой стали до пяти миллионов трудящихся.

22

Ласкары — презрительное наименование моряков индийского происхождения.

23

Эксетер — административный центр графства Девоншир.

24

Льюис Кэролл. Алиса в стране чудес. Перевод Нины Демуровой.

25

Стефан — король Британии с 1096 по 1154 г. Его восшествие на престол спровоцировало продолжительную гражданскую войну.

26

Претория до Англо-бурской войны являлась столицей республики Трансвааль, была взята британскими войсками

27

Мэнсфилд Камминг — адмирал, первый руководитель SIS, возглавлял службу с 1909 по 1923 г., знаменит своими шокирующими и экстравагантными манерами: писал исключительно зелеными чернилами, использовал самокат как средство передвижения по офису и т. д. Прозвище Камминга Мистер Си стало нарицательным для всех последующих руководителей ведомства.

28

Laudanum— латинское название спиртовой настойки опия, которая широко использовалась в XIX в. практикующими врачами как обезболивающее, успокоительное и снотворное средство.

29

«Тсантсу» — ритуальный объект у племен Южной Америки: голову врага высушивают, заполняют песком и мелким камешками и коптят над огнем в течение длительного времени. После мумификации голова существенно уменьшается в размерах, долгое время может использоваться в ритуальных целях.

30

Оксбридж — ироничное обобщающе определение для выпускников ведущих британских университетов Оксфорда и Кембриджа. Используется также как обозначение принадлежности к политической элите.

31

Мезоамерика — обобщенное название архаичных культур, существовавших на американском континенте до его колонизации.

32

Палимпсест — пергамент, надписи на котором счищены, а на освободившейся поверхности сделана новая запись. Иногда при помощи особых технических приемов изначальную запись удается восстановить.

33

Уильям Генри Айрленд (1775–1835) — английский литератор, снискал славу мастерской подделкой автографов Шекспира, а затем нескольких сонетов и пьес. Многие авторитетные эксперты первоначально подтверждали авторство великого поэта. Юношескую подделку разоблачили с трудом. В дальнейшем Айрленд написал и издал уже под своим именем несколько поэм и готических романов, но они не имели коммерческого успеха.

34

Имеются ввиду Джозеф Чемберлен и Уинстон Черчилль.

35

«Общество апостолов» — философско-литературный клуб, организованный в Кэмбридже в конце XIX в. В 30-х г. XX в., когда левые и коммунистические взгляды стали широко популярны в среде студентов и преподавателей, клуб превратился в оплот вербовки агентуры для советского ИНО НКВД. Традиции обязывали членов общества хранить тайны и никому не открывать своего членства в нем, что способствовало конспирации.

36

lnquest — предварительные слушания, или досудебное коронерское разбирательство: коронер выносит решение о факте совершения преступления и определяет дальнейшие юридические шаги, которые ведут затем к судебному следствию и судебному процессу.

37

«Инклинги» — литературная группа в Оксфорде, существовала с 30-х до 50-х гг. XX в., объединяла авторов, давших начало жанру фэнтази, в нее входили Дж. Толкиен и К. Льюис, их читатели и ряд литературных критиков.

38

Мистер Радж и мистер Честер — персонажи романа Ч. Диккенса «Барнеби Радж».

39

Гай Бёрджис — британский аристократ, выпускник Кембриджа, придерживался левых убеждений, в начале тридцатых годов был завербован советским резидентом в Британии А. Дейчем и входил в так называемую Кембриджскую пятерку, длительное время работал журналистом на радио ВВС.

40

Гарольд (Ким) Филби — советский разведчик британского происхождения, член «Кембриджской пятерки», занимал высокие посты в Secret intelligent service, во время гражданской войны в Испании работал в этой стране как военный журналист.

41

Электросудорожная (электроконвульсионная) терапия (электрошок) — провоцированный направленным электрическим разрядом эпилептоидный припадок. С 30-х до 50-х гг. XX в. широко применялась в психиатрической и неврологической практике. Как любое новшество, методика считалась передовой и перспективной, но применение электрошока крайне болезненно для пациента, имеет сложно прогнозируемые последствия. В настоящее время электрошок запрещен к применению либо применяется в сочетании с общим наркозом.

42

Описанный эксперимент был успешно и неоднократно произведен профессором А. Богдановым (Малиновским) в Московском институте крови и подтвержден документально.

43

Искаженная цитата из пьесы Оскара Уайльда «Идеальный муж».

44

Лейкотомия — устаревшее название лоботомии, метод лоботомии был разработан в 1935 г. Эгаром Монишем. Первая операция была проведена в 1936 г. и включала этап трепанации черепа для доступа к его лобным частям. В 1949 г. автор метода был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине. Лоботомия оставалась востребованным хирургическим вмешательством до середины 1950-х г., в дальнейшем была заменена фармацевтическими препаратами.

45

demode — находящийся вне моды, не сиюминутный.

46

Каудильо — название диктатора, единоличный правитель в испаноязычных странах.

47

Георг V (1865–1936) — король Великобритании с 1910 г., двоюродный брат последнего русского царя Николая II (1868–1918). Кузены были настолько похожи внешне, что в среде многочисленных августейших родственников заслужили прозвище «кузенов-близнецов», их нередко путали, и это неоднократно приводило к крупным курьезам, например на свадьбе Георга в 1893 г.

48

Генри Филдинг (1707–1754) — классик британской литературы, прозаик и драматург, автор романа «История Тома Джонса, найденыша». Исполнял должность судьи и создал один из первых отрядов охраны правопорядка (предтеч полиции).

49

Анархо-синдикализм — радикальное направление анархизма, делающее упор на низовые, не-иерархические звенья социума — рабочие и сельские коммуны и местное самоуправление. Во время гражданской войны в Испании анархосиндикалистские организации «Национальная конфедерация труда» и «Федерация анархистов Иберии» выступали как самостоятельная политическая и военная сила, пользовались широкой поддержкой населения в Каталонии и Иберии. Испанские анархисты находились в сложных отношениях с другими левыми партиями и объединениями, вплоть до жестоких военных столкновений. Идеология анархистов осуждалась представителями Коминтерна и советскими наблюдателями.

50

Гибридизация — популярное на стыке XIX и XX вв. направление биологии и физиологии, предполагало возможность скрещения разных видов, межвидовой трансплантации органов; продуктивного развития в медицинской практике не получило. Однако хирург, гений и безумец, соединяющий людей и животных в химер и зооморфов, на долгие годы стал излюбленной фигурой у романистов и авторов комиксов.

51

Доктор Воронов — русский эмигрант, в 1920-х гг. практиковавший пересадку органов приматов человеку с целью омоложения, опубликовал несколько статей по этому вопросу. Профессор Иванов — советский селекционер и гибридизатор, пытавшийся скрестить приматов с человеком, один из прототипов профессора Преображенского в повести М. Булгакова «Собачье сердце».

52

Арахнофобия — боязнь пауков.

53

Уильям Шекспир. Ричард III. (Перевод А. Радловой)

54

Октавиан Август (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.) — внучатый племянник Гая Юлия Цезаря, усыновленный им и в дальнейшем возглавивший Римскую империю. Обычаи его правления вошли в историю под названием принципата.

55

В 1939 г., когда происходит действие романа, королем Великобритании был Георг VI (1895–1952), занявший престол после отречения в 1936 г. его брата Эдуарда VIII (1894–1972), правившего страной менее года. Однако миссис Диксис имеет ввиду их деда, короля Эдуарда VII (1841–1910). — Примен. ред.

56

Curriculum Vitae — жизнеописание, резюме.

57

Огаст — английская транскрипция латинского имени Август.

Content

Бергер Павел Братство тибетского паука

Павел Бергер Братство тибетского паука

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

Примечания