Утренняя заря

УТРЕННЯЯ ЗАРЯ

Повесть

1

Дул теплый пьянящий ветер, принося запах цветущего терновника и пыльцу вербы.

Одновременно он принес запахи воды, смолы, стружек и человеческого пота — на Рабе строили мост, мост для нужд армии; строили его жители пяти сел и целый инженерный полк Советской Армии. Люди суетились, тяжело дышали от натуги, обливались потом, кричали возле дамбы. И над стремительной водой, остервенело бьющей в развалины старого моста, в сваи и плоты, то и дело звучали два слова:

«Эт ноп!»

В переводе с венгерского они означали: пять дней. Это был общий лозунг для строителей. Это был строго назначенный им срок.

Такими словами третьего дня в шесть часов утра напутствовал отправляющихся на работу военный инженер, коренастый, выбритый до синевы, с темными усами, — советский полковник.

Он стоял недалеко от моста, на крыше домика путевого обходчика.

Он стоял повернувшись лицом к солнцу, как раз напротив толпы ни живых ни мертвых местных жителей, боящихся, что их могут насильно увезти из родных мест.

— Эт ноп! — выкрикнул полковник резким, пронзительным голосом, словно отдавал приказ, и показал рукой на дамбу, на завалившийся в реку взорванный железнодорожный мост, на скрюченные рельсы. Потом он говорил что-то о Гитлере, о немцах, о Берлине, а в конце своей короткой речи снова произнес по-венгерски: — Эт ноп, мадьяр! Иртем?[1]

Люди понимали это и без переводчика, но только не очень верили в такую возможность.

Пять дней, вот еще! Разве это срок?! Да сам господь бог не построит мост за пять коротких дней! А тут нужно выстроить прочный деревянный мост, по которому будут ходить поезда, который не провалится под тяжестью танков, пушек, машин с боеприпасами, бронепоездов.

А кроме того, еще нужно возвести насыпь, а затем уложить на ней шпалы и рельсы. Насыпь должна полого, с небольшим уклоном спускаться к реке, так чтобы паровоз смог осторожно выкатиться на новый мост, если, скажем, произойдет чудо и этот мост для русской армии все же будет построен.

Когда-нибудь его, конечно, построят, но только никак не за пять дней.

Стояла тишина — тягостное молчание неверящих, отводящих глаза людей.

Ветер доносил гул артиллерийской канонады со стороны Кесега, Сомбатхея и Сентготхарда.

Там бушевали, бои, продолжавшиеся несколько дней подряд.

У подножия Австрийских Альп смертельно раненная, в последний раз показывающая свой звериный оскал гитлеровская армия пыталась судорожно изменить обстановку и на скорую руку создать новую оборонительную линию.

Лишь немногие из гитлеровцев понимали, что им пришел конец, что, как загнанных волков, их все равно ждет уничтожение, даже если они и смогут остановиться, повернуться и броситься на преследователей.

Большинство же — второпях собранная здесь толпа потерявших индивидуальность людей, — хотя и видело паническое, беспорядочное бегство нацистов и нилашистов, слишком боялось думать и тем более становиться на чью-либо сторону.

Вот они и молчали, упрямые, безразличные. Молчали в ожидании побоев, ругани, стрельбы…

Инженер-полковник, стоя на крыше сторожки, немного выждал, однако, к удивлению собравшихся, не рассвирепел, не закричал, не начал размахивать кулаками. Вместо этого он как-то мило, по-человечески почесал макушку и сказал:

— Ну? Нем иртем? Эт ноп![2]

И он показал на пальцах: речь-то, мол, идет всего-навсего о пяти днях, а потом можете отправляться куда хотите, вы нам больше не нужны, будьте здоровы, венгры.

Равнодушное, ко всему безразличное людское скопище, которое, казалось, бралось за эту задачу только по принуждению, наконец подало признаки жизни.

— Пять дней! Ого! — прозвучал чей-то грубый, нахальный, вызывающий голос. — Послушай, русский, а чем платить будешь?

Толпа зашумела.

Чего только не было в этом неразборчивом, громком, как ураган, вздохе? Ругань, хохот, злорадство, недовольство!

Были в нем и страх, и боязнь наказания. От всего этого плотная толпа, ряды которой тесно переплелись, начала волноваться, как море.

Вокруг, возле рощи и прибрежного кустарника, поблескивали штыки.

Те, кого толчок застал врасплох и кому опереться было не на что, свалились в лужи с позеленевшей водой.

Еще минута — и начнется всеобщая паника: озверевшая, гонимая ужасом толпа бросится прочь, люди затопчут друг друга, налетят на штыки.

— Стой! — Приказ, как выстрел, раздался сверху, о крыши сторожки. Это был пронзительный крик, доходивший до самых костей не хуже острого клинка.

— Талмач![3]

Из тени сторожки от приставленной лестницы вышел неуклюжий, переваливавшийся с боку на бок коротконогий человечек. Он отошел назад, по-старорежимному застыл по стойке «смирно», снял шапку, прижал ее к груди и, откинув назад совершенно лысую, круглую, как выточенный на станке шар, голову, закричал так, что жилы вздулись у него на висках:

— Слушаюсь, товарищ полковник!

Переводчик был русский, многие здесь его знали — это был дядя Иван, попавший в венгерский плен еще во времена первой мировой войны. Он не вернулся на родину из-за женщины, ставшей его женой. Отблагодарит ли он за венгерский хлеб, попытается ли превратить в шутку этот дерзкий и безответственный вызов?

Переводчик поступил так, как от него и ожидали: улыбнулся, махнул рукой, повел плечом. Но все было бесполезно. Несколько резких, нетерпеливых вопросов, и он, хотелось ему того или нет, был вынужден сказать правду.

Реакция, поведение инженер-полковника были до странного непонятны собравшимся. Он свистнул, вымолвил:

— Ого! — А затем вытянулся, поднес руку к козырьку фуражки и с обворожительной улыбкой, обращенной ко всем, доходящей до самого сердца, произнес лишь одно олово: — Кесенек[4].

То есть, когда мост будет построен, платой будет «спасибо».

Это было слишком! На это никто не рассчитывал. Не рассчитывали и на то, что случилось вслед за этим. Кто-то, одни из этих двух тысяч, захохотал, будто его вдруг защекотали. Потом он поднял вверх руку и легко, словно брошенный ему мяч, вернул стоявшему по стойке «смирно» и отдающему честь полковнику все те же два слова, которые воспринимались как лозунг:

— Эт ноп!

Уж не издевался ли он над полковником?

Нет, так обычно подтрунивают над друзьями, над близкими, понимающими шутку.

Но кто обратил на это внимание?

Кто заметил это в громовом, буйном, доводящем до слез хохоте?

А люди уже хохотали, вскрикивали, хлопали друг друга по спине. Лес рук, звон голосов говорили о том, что они верят, что они не боятся, что они приняли этот лозунг и считают его уже своим.

«Эт ноп!»

2

Когда же все это происходило? Позавчера?

Андраш Бицо опустил топор к ноге, вздохнул, вытер пот с лица и посмотрел направо, в сторону моста.

— Вот это да! — произнес он. — Инженер-полковник говорил со знанием дела.

Рядом с завалившимся в реку стальным мостом, похожим на какое-то страшное животное с переломанным хребтом, уже стояла основа нового деревянного моста.

Она стояла в облаке пыли и дыма. В свайные котловины быков моста с грохотом валился базальт. Звенела циркулярная пила, надрывно ревели моторы лодок. Тросы, за которые они тянули плоты, дрожали и глухо хлопали о воду, когда лодки меняли курс. Стучали топоры, огромные железные скобы сыпали искрами, а на середине реки, у углового быка, ревя и скрипя блоками, поднималось и падало древнее, тысячелетнее приспособление — чугунный копер.

А сколько здесь было народу! Военные и невоенные гроздьями усеяли мост и новую, пока еще рыхлую, железнодорожную насыпь.

В таком суетливом беспорядке носятся взад-вперед муравьи, когда глупый ребенок или взрослый варвар топчет и разваливает их царство, олицетворяющее строгость и старание.

Однако суета, путаница, частые выкрики «Давай-давай!» — все это лишь видимость. Каждый из участвующих в строительстве моста знает, что ему делать. Эти люди не ждут приказа и не страшатся наказания. Они торопятся, стараются изо всех сил, а если от напряжения прерывается дыхание, они либо позовут кого-нибудь на помощь, либо остановятся и немного переведут дух.

Пройдет день-другой, и их мост, над которым так жестоко надругались фашисты, будет восстановлен. Он будет восстановлен благодаря самоотверженному труду советских солдат и местных жителей, которые работали с такой охотой.

Так и этот люд. Хоть собирали кого попало, выгоняли на работу с барабанным боем, а они в два счета распределились, причем распределились по специальностям, по умению, по степени полезности. Нашлись и руководители, и бригадиры. Нашлись не по приказу, не по назначению. Доверие других людей, их товарищей, их коллективов выделило их в руководители.

Русские — будь то офицер или простой солдат — и не вмешивались в это: они считали вполне естественным и понятным, что ранг определяется способностями человека. А самый старший командир, этот подвижный инженер-полковник, когда наступает смена и на место жителей правого берега на работу выходят жители левого, договаривается с бригадирами так быстро, словно он строил с ними все мосты и насыпи от самой Волги до берегов Рабы.

Кстати, о сменах.

Который теперь час?

С тех пор как фронт прошел через здешние места, не слышно ни колокольного звона, ни свиста паровозов, ни заводских сирен. А по сигналам желудка лучше и не старайся ориентироваться. Непривычная работа топором, ядреный, полный лесных ароматов воздух заставит ощутить волчий аппетит даже самого привередливого желудочника. Ничего не остается, как следить за солнцем: по нему лучше всего определить, когда пора кончать работу.

— Андраш, ты ли это?!

Этот крик удивления и радости раздался со стороны насыпи, где лежало исковерканное железнодорожное полотно. Там стоял грузовой вагон, доверху груженный щебнем. Десять — двенадцать человек как раз открыли борт и принялись его разгружать.

Бицо остановился и посмотрел в их сторону.

А с насыпи, через ямы и кучи земли, через густую поросль ежевики, несмотря ни на что, бежал и упал прямо ему в объятия худой светло-русый мужчина в синей спецовке.

Это был не кто иной, как Иштван Немеш, двоюродный брат Андраша.

— Пишта! Родной мой! — вскрикнул Бицо. — Как ты сюда попал?

— А ты? Говорили, что ты в армии.

— Был и солдатом, да вот уже пятый месяц как дома.

— Осел, значит? — подмигнул родственник.

— Конечно.

— С жандармами встречался?

— Еще бы! Их было полно, как червей, но бог миловал, пронесло… Но ты-то, старик, как ты? Я думал, ты на шелковой фабрике.

— Побывал я и там. На днях эсэсовцы выгнали меня оттуда. А потом в путь пустился и шел до тех пор, пока до дому не добрался. Теперь я в бригадирах хожу. Вон там, смотри, возим щебенку для насыпи. А ты чем занимаешься, Андраш?

— Рублю лес.

— Один?

— А что делать? Знакомых и людей вроде меня тут и случайно не встретишь, а локтями пробиваться неохота.

Это сильно удивило Немеша, бывшего мастера шелковой фабрики.

«Как так? Совсем, что ли, одурел этот Андраш Бицо, а может, просто нос задирает? Народу тут тысячи две, а то и больше, а этот парень остался совсем один, отошел в сторонку и горюет. Он учился, окончил университет, а не знает того, что известно любому подмастерью после четырех классов: на работе и дружба зарождается, сообща легче дается и то, чего раньше не умел делать».

Искоса он посмотрел на Бицо, пригляделся к нему, но никак не мог решить, жалеть его или смеяться над ним.

На вид брат был все тот же: крупная фигура, широкий лоб, глубоко посаженные глаза с монгольским разрезом, выступающие скулы, унаследованные от матери… И все же он был комичен, до смешного комичен. Чем-то он походил на попа-расстригу или на плохо загримированного актера-халтурщика: на щеках многодневная щетина, нос измазан, на макушке — сдвинутая на затылок, потрепанная, кто знает откуда вытащенная шапка размера на два меньше, чем следовало.

«Нет, нос он не задирает, — подумал доброжелательный родственник и пожалел брата. — Просто он места себе сейчас не нашел, считает себя ненужным, потому-то бедняга и пал духом».

— Табачок есть? — спросил он с участием.

— Нет. Уже несколько дней курить нечего.

— А у меня есть. Смотри, это меня русский лейтенант угостил. Свернем по одной, а?

— Хорошо.

— Но бумагу ты давай.

— Газета подойдет? — спросил Бицо.

— Подойдет.

— У меня целая газета «Вашвармедье» — еду в нее заворачиваю.

С солнечной стороны они побрели в тень, туда, где висело пальто Бицо. Пальто он повесил на стройный, лишенный коры граб, под которым стоял тяжелый топор с длинной ручкой. Вокруг лежали поваленные и тщательно очищенные от сучьев и коры стволы деревьев.

— Твои? — с интересом спросил родственник.

— Увы, да.

— Ну-ну! Может, тебе рубить их жалко?

— Жалко? Да я, дружище, считаю это осквернением святыни. Вот я вспоминаю, когда мне было лет десять-одиннадцать, этот лес был заповедным. Здесь было полно фазанов, диких лилий, тут рос особый вид гиацинтов, темно-голубого цвета, такого я с тех пор нигде и не видел больше. Сын сторожа Элек, который сидел со мной в школе на одной парте, называл его ключ-цветком. И не из-за формы, а за то, что, когда он расцветал, начиналась настоящая весна… Потом я уехал из дому и приезжал только на каникулы, а в этом лесу и вовсе не бывал. Но я не забыл о нем, мечтал когда-нибудь приехать домой в такое время, когда цветет этот ключ-цветок, когда он развертывает свои бубенчики, показывая темно-голубые звездочки, а потом, видишь… Вернулся домой, а ключ-цветка нет и в помине, потому что бук не терпит под своей кроной даже травы. А у меня в руках топор, и, когда я рублю им деревья, потому что они нужны для шпал, по которым послезавтра должен поезд пройти, мне кажется, что я рублю не лес, а смотрящего на мир широко раскрытыми глазами мальчика с ключ-цветком в руке, короче говоря, самого себя.

— Ну, тебя послушать!.. — Немеш засмеялся, махнул рукой: это, мол, все одни причуды, никому не нужное сумасбродство. Он вынул пригоршню табака из кармана и протянул Бицо: — Вот, развлекись-ка лучше этим. Где твоя бумага, голова ты садовая?

— Бумага-то есть… — спохватился Бицо, покраснев до ушей. Он отвернулся, потянулся за пальто и так сильно дернул его, что вешалка тут же оборвалась. — Этого хватит? — показал он сложенную вчетверо газету, покрытую жирными пятнами.

Немеш взял газету, развернул и, прежде чем оторвать край, заглянул в нее.

— Девятьсот сорок пятый год, двадцать шестое марта… Слушай, Андраш, а какое сегодня число?

— Какое? Тридцать первое вроде бы.

— Дурачье, идиоты, смотри! У них уже петля на шее была: русские заняли Веспрем, Папу, а они о победе да о стойкости писали! Неужели им кто-то мог тогда поверить?

— Больше, чем ты думаешь.

— Кто?

— В основном господа. Да еще всякие подлецы и мародеры, позарившиеся на вещи евреев. У нас на улице живет один старший фининспектор, бежавший из Трансильвании, так он еще и вчера верил всем этим бредням. Гул орудий все сильнее, говорит. Мол, не слышал ли я около полуночи, а потом в половине третьего, как содрогались горы. Клялся, что это гитлеровское чудо-оружие, что это оно так грохотало, и теперь мне надо бы стать поосторожнее. Еще денек-другой, и фронт снова будет возле нас, тогда и наступит время держать ответ за свои поступки. Пощады никому не будет: все, кто хоть чуть-чуть помогал русским, будут горько плакать и раскаиваться.

— Что ты с ним сделал? Хоть по заднице-то дал разок?

— До этого дело не дошло. Отец мой только тихо спросил его: «А куда делись ящики?» И господин старший инспектор стал сразу тише воды, ниже травы.

— Он прячет что-то?

— Конечно. Добро, наворованное в гетто. И что ты думаешь, куда он все это спрятал? В дом, который находится под охраной!

— Вот дьявол! — удивился Немеш. — И такой дом тут есть?

— Да, на улице Фе, а принадлежит он хозяйке фабрики по изготовлению метел и щеток. Она вывесила надпись на трех языках, в которой говорится, что дом этот находится под защитой шведской миссии.

— У, старая шлюха! Говорили, что она и в последнюю ночь угощала эсэсовских офицеров шампанским.

— Не только говорили, но так оно и на самом деле было, — с горечью сказал Бицо. — Ловкая бестия, знаешь ли. Никогда на одну лошадь не ставила. Даже про отца моего не забыла.

— Вот как! Про твоего отца? — заволновался Немеш. — Так ведь он теперь важным человеком станет. Должен же он получить хоть какое-то вознаграждение за девятнадцатый год.

— Кто его знает, — сказал Бицо, пожимая плечами. — Пока что никто его не искал. А потом стар он уже, чтобы все снова начинать. Ему шестьдесят четвертый пошел.

— Да разве это много? Это ничто! Как услышит зов горна, в два счета воспрянет духом. Ты же сам говоришь, что эта старая хитрая шлюха, хозяйка завода, уже умоляла его о чем-то.

— Ну не совсем так, — покачал головой Бицо.

— А как же?

— Просто она передала ему кое-что. Попыталась его шантажировать в тот день, когда отступление гитлеровцев превратилось в повальное бегство. Она спросила его, знает ли он, кто здесь, в селе, охотится за коммунистами. Был там самый злобный из всех представителей белого террора — Михай Киш, и она сказала отцу, что говорила с ним, прощупывала его, достаточно ей сказать лишь слово, и отца поставили бы к стенке. Но она, мол, ничего не сказала, никого не предала и теперь, значит, ожидает, что и отец отнесется с пониманием к господам, когда Советская Армия перейдет через Рабу и займет село.

— И что же отец?

— Ну, он в долгу не остался. Послал ее куда следует.

Оба засмеялись и, оторвав по клочку газеты, начали сворачивать цигарки, что, откровенно говоря, оказалось не легким делом, так как бумага была на редкость плохой.

— Русским легко, — заметил родственник, когда бумага расползлась у него в руках. — Вот у русских газетная бумага и прочная, и мягкая, и не воняет. Из нее свернуть цигарку ничего не стоит. А с этой — одно мучение…

— Оторви побольше, — посоветовал Бицо. — Смотри-ка, моя уже тянется, удалось, слава богу. — И он не без гордости показал на свою цигарку, похожую скорее на толстенную сигару.

— А спички есть? — раздался откуда-то сверху приветливый грубоватый голос. Кто-то будто следил за их неловкими стараниями, сидя среди ветвей.

Это был русский, судя по погонам, сержант. Стройный здоровяк с лицом, чуть тронутым рябинами. В руке он держал допотопную медную зажигалку.

Курящие мигом вскочили.

Они боялись, что их начнут ругать: работа срочная, все вокруг вкалывают, а они отошли в сторонку и дымят себе как ни в чем не бывало.

— Садитесь, садитесь, — сказал им по-русски сержант, показывая одному, а затем и другому на бревно. Сам он тоже сел и, как ребенок, хвастающий новой игрушкой перед друзьями, чиркнул зажигалкой, поднес огонек к неуклюжей сигаре Андраша Бицо. — Пожалуйста!

— Спасибо! — ответил Бицо, отдергивая голову назад, потому что газетная бумага вспыхнула и ему чуть не обожгло брови.

— Ничего! Ничего! — засмеялся сержант, похлопывая себя по коленям.

Потом он что-то заметил, сделался вдруг серьезным и взял Бицо за руку. Повернув руку Андраша ладонью вверх, сержант озабоченно осмотрел ее. Рука Бицо с длинными пальцами была вся покрыта порезами и горящими пятнами кровавых мозолей.

— Нехорошо, мадьяр, нехорошо! — проговорил сержант с обидой и начал что-то живо объяснять, энергично жестикулируя.

Сначала Бицо подумал, что этому здоровяку не нравятся его белые руки, но брат, который лучше понимал язык жестов, поспешил его успокоить:

— Не бойся, Андраш, русский — хороший парень. Он говорит, чтобы ты больше не мучился и не рубил лес — не для тебя такая работа, ты ведь из интеллигентов.

— Да, да, интеллигенция, — поддержал его сержант.

Он постучал себя по голове — вот, мол, чем надо работать — и, сделав жест рукой, позвал его: пойдем примем меры, поставлю тебя на подходящую работу, что полегче.

И Бицо пошел, взяв топор и пальто, едва успев махнуть на прощание своему брату.

У самого моста, где стонала циркулярная пила, Андрашу поручили замерять свежераспиленные, еще теплые доски, чтобы длина их была одинакова. Ему дали стальную рулетку и плотницкий карандаш. Сержант, подбадривая, похлопал его по спине. Он взялся покровительствовать Андрашу во всех отношениях: то совал ему под нос сигарету, то протягивал кусок хлеба с копченой корейкой. Он все нахваливал Андраша, показал его своим товарищам: мол, этот венгр — молодец, хорошо доски замеряет. А потом, часа в четыре, когда пришла смена и работа по всему берегу остановилась, сержант отвел Андраша в лагерь, где жили русские солдаты, и дал полный котелок каши с мясом. Да еще приговаривал:

— Давай ешь, не стесняйся. Я сейчас вернусь и принесу кое-что! — Подмигивая, он показал на фляжку, намекая, что именно принесет.

Таким этот сержант и остался в памяти Бицо.

Дело в том, что, как только сержант исчез, как только ветки вербы сошлись за его спиной, на опушку леса выехал военный джип, из которого кто-то громко выкрикнул:

— Бицо! Андраш Бицо! Где вы?

Ложка застыла в руке у Андраша.

Дядя Иван, лысый, смешной переводчик-старичок, в сопровождении грозного автоматчика со шрамом на лице обратился к вышедшему из леса Андрашу.

— Господин Бицо, — сказал старик, говоривший с ошибками и по-русски, и по-венгерски, — вас вызывают в город, в русскую комендатуру.

— Меня? — У Андраша перехватило дух.

— Вас, вас, молодой человек, — утвердительно закивал головой переводчик. — Вот и документ, солдат привез: Андраш Бицо, рождения девятьсот восемнадцатого…

— Давай поехали! — Грозный на вид, что не предвещало ничего хорошего, автоматчик положил конец разговору. Схватив Бицо за руку, он затащил его в джип и приказал шоферу трогаться.

Машина подпрыгнула и, сделав лихой разворот, выехала на дамбу.

«За что?» — хотел было спросить Андраш, но переводчика уже и след простыл.

Джип мчался с ветерком, подскакивая на рытвинах. Внизу грозно шумела Раба. И вдруг Бицо вздрогнул, будто его кто ударил в грудь. «Господи! Неужели меня будут мучить из-за того пистолета?» — мелькнула в голове тревожная мысль.

3

Пистолет принадлежал поручику запаса Золтану Тубою, адвокату, который допоздна корпел над бумагами в городской комендатуре, а по ночам ходил домой: когда спать, а когда и выпить, в зависимости от того, мог ли он встретиться с полевым жандармом, готовым за хорошие деньги расстаться с полулитровой, а потом и с литровой дневной порцией рома.

Он был пьян и валялся в белой горячке на диване в своем кабинете, когда его денщик забил на весь дом тревогу.

— Господин поручик! — закричал он. — Комендатура готова к отъезду, все вещи уже на телегах!

— Ну и что? — разозлился на него адвокат. — Трусливые собаки, вонючие хорьки! Мне-то что до них? Я, Золтан Тубой, поручик венгерской королевской армии, доктор юриспруденции, почетный председатель клуба святой Агнессы для девушек и прочая и прочая. Да я один вот с этим пистолетом смогу защитить линию Рабы. — И как денщик его ни торопил, как ни умоляла жена, Тубой с трудом сел, покачиваясь, вылакал остатки рома из бутылки, а потом в припадке гнева вытащил из кобуры пистолет. — Цыц! — заорал он, и глаза его налились кровью. — Кто попытается убежать, всех к стенке. Стойкость! Да здравствует Салаши!

И бух! С одного выстрела попал прямо в крючок, на котором висела люстра…

На другое утро он проснулся, почувствовав, что кто-то грубо дергает, прямо-таки рвет полу его френча. Это была его собака, огромная избалованная животина размером с доброго теленка. Собака скулила, визжала, а заметив, что хозяин проснулся, прыгнула к двери и стала кусать ручку.

Комната была полна дыма.

Через улицу, метрах в десяти — пятнадцати от дома, в котором жил поручик, горел кооперативный магазин. Из подвала его лениво вырывались густые клубы дыма, то черные, словно грозовые тучи, то желчно-желтые.

— Что тут происходит? — отшатнулся адвокат.

И как бы в ответ на это на улице, шатаясь, пробежали два парня с нилашистскими повязками на рукавах. На поясе у них болтались гранаты, а через плечо были перекинуты отрезы материи. Парни неразборчиво выкрикивали что-то, грозили кулаками и вдруг, будто увидев чудо, застыли на месте у ворот магазина.

Из дыма показалась человеческая фигура — это был хозяин корчмы в П.; напрягая все силы, он толкал тачку. На тачке стоял открытый гроб, наполненный мукой, сахаром, увязанными шпагатом бутылками шампанского с блестящими головками.

— Хальт! Давай-ка выпивку сюда, папаша! — заорал нилашист, что был повыше ростом, сбросив на землю свою ношу.

— Но, ребята… — попытался было протестовать хозяин тачки.

— Заткнись! — заорал подскочивший к нему второй парень. — Разве тебе не известно, что сейчас введен сухой закон?

С этими словами он схватил две крайние бутылки, а поскольку бутылки для верности были перевязаны шпагатом, он вытащил весь запас, как карнавальную гирлянду, и повесил его на шею своему товарищу по попойкам.

Что произошло в следующее мгновение, адвокат уже не видел.

Над холмами за Рабой вдруг раскололось небо. Раздался страшный свист, а затем грохот. И наступила тишина, какая-то неземная тишина.

В воздухе висело облако густой пыли, штукатурка сыпалась со стен, тиканье часов, которое обычно было еле слышно, теперь казалось таким грохотом, что заполнило все вокруг и молотком стучало по голове…

Адвокат не сразу пришел в себя. Он лежал у дверей на неподвижном, уже застывшем трупе собаки. Он ощупал себя: целы ли руки, ноги, все ли на месте. Когда же ладонь наткнулась на неизвестный предмет на груди, повыше сердца, он не на шутку перепугался.

Неизвестный предмет оказался не чем иным, как обернутым в фольгу горлышком от бутылки шампанского. Оно висело, зацепившись проволокой за сукно его френча, и выглядело нацепленной в насмешку медалью.

Дрожа и стуча зубами, адвокат посмотрел на осколок бутылки. Он весь взмок: запоздалый смертельный ужас покрыл его тело грязным, тяжелым, кислым потом. Он встал и, шатаясь, подошел к окну, чтобы посмотреть, что стало с теми спорщиками около магазина, но никого не увидел.

Ни живых, ни мертвых.

Лишь несколько покрытых мукой стекляшек, козырек от фуражки, одинокий сапог да несколько воронок с закопченными рваными краями свидетельствовали о залпе «катюши», накрывшем увлекшихся дележом добычи нилашистов.

Адвокат дико заорал, бросился прочь от окна. Нацепив на голову шапку и схватив ремень, он выбежал за дверь, вскочил на велосипед и понесся прочь, даже не подумав захватить с собой на раму жену и не взглянув на убитого верного пса. Он не заметил, что у него на ремне болтается пустая кобура.

Пистолет остался у жены. Рано постаревшая, обреченная на вечное беспокойство, жена Тубоя еще ночью спрятала пистолет от мужа. Она боялась, что Тубой с пьяных глаз либо сам застрелится, либо шлепнет любого, кто первым попытается вернуть его к жизни из хмельного забвения.

Пистолет лежал на полу, возле дивана. Адвокат выронил его после того, как разгромил люстру и ром снова ударил ему в голову, превратив его в тупое и бесчувственное животное.

Жена, укрепив свечку на пепельнице, просидела всю ночь, смотря то на посиневшего, распустившего слюни пьяницу мужа, то на пистолет.

Она боялась мужа, который, выпив рому, начинал бить и крушить все, что под руку попадало; она боялась пистолета, который вдруг выстрелит, если его тронуть, — и тогда им обоим конец…

Потом на улице грохнул выстрел, кто-то застонал, и жена адвоката, сама не зная, что делает, схватила пистолет и спрятала его в объемистый, туго набитый лакированный чемодан, а потом бросилась в ближайшее бомбоубежище.

Убежище находилось недалеко, в третьем от них доме: это был душный подвал с низким потолком, во многих местах подпертым бревнами. В углу тускло мерцал светильник, а со стены глядело на собравшихся огромное распятие Христа, которое украсило бы любую церковь.

Здесь жена адвоката Тубоя проплакала и промолилась, напуганная до смерти, два дня и две ночи.

Здесь и начались несчастья Андраша Бицо с пистолетом адвоката Золтана Тубоя, поручика венгерской королевской армии.

4

Весть о том, что пришли русские и можно наконец выходить, принесла мать Андраша, тетушка Бицо, храбрая, свободно ходившая по всему селу, опекавшая больных и стариков.

Она зашла в дом адвоката, чтобы посмотреть, действительно ли Тубой сбежал, а не просто спрятался, и по дороге домой увидела первого советского солдата, почти столкнувшись с ним в воротах собственного дома.

Солдат был молод, лет двадцати, не больше, с автоматом на плече. Он пытался забраться на велосипед и прокатиться.

— Эй ты, не так надо! — добродушно засмеялась тетушка Бицо. Она взяла его за пояс, помогла сесть на седло, подтолкнула и с радостью, хлопая в ладоши, следила, как солдат, усердно и быстро крутя колеса, ехал по улице.

Было часов шесть, а может, начало седьмого, солнце только вставало из-за туманного горизонта. Словно щекочущие черные снежинки, медленно падал на землю мелкий пепел, в воздухе пахло копотью, и вслед за криком «Русские пришли!» на пыльную дорогу, прибитую росой, мягко слетела стайка грязных, избежавших гибели на пожаре воробьев.

«Чик-чирик, чирик-чик-чик!» — громко зазвенели их простодушные, жизнерадостные голоса.

— Пресвятая богородица, защити нас и помилуй! — Сидевшие в подвале женщины шептали слова молитвы, упрашивая богородицу избавить их от всех несчастий и одновременно моля, чтобы гитлеровские штурмовики разбились, не долетев до них.

И никто не знал, что молодой солдатик, которому тетушка Бицо помогла сесть на велосипед, сейчас лежит в луже крови, с пулей в теле, жадно вдыхая воздух, и лежит он не где-нибудь, а совсем рядом, за углом, рукой подать.

Сразили его подлым выстрелом в спину. Через несколько недель нилашист, стрелявший в русского солдата, стал похваляться этим в корчме и сказал, что после выстрела он сразу убежал с места преступления и спрятался в доме у своей любовницы на другом конце села.

Раненого подобрали, отправили в больницу и тут же выслали патруль на поиски покушавшегося.

Старший патруля, вспыльчивый, невысокого роста татарин, и подчиненные ему трое более спокойных и пожилых солдат не спеша, методично обходили дом за домом. Они обыскивали все: чердаки, подвалы, сараи, хлевы, землянки; далеко за полдень они дошли и до бомбоубежища.

Андраш Бицо сидел во дворе на колоде, на которой колют дрова, и грелся на солнце. Не вставая, он по-дружески небрежно отдал честь, приветствуя солдат.

Это были не первые солдаты за сегодняшний день: с утра во дворе уже побывало несколько патрулей.

«Сейчас будут спрашивать о немцах, об оружии, — подумал Бицо, — немного осмотрятся, затем дадут закурить, если у них есть табак, а если нет — сами попросят закурить, а потом: „Здравствуйте, здравствуйте“ — и тронутся дальше».

Дом, где находилось убежище, принадлежал удалившемуся на покой и занявшемуся мелкой торговлей маслоделу. Это был высокий, видный господский дом с закрытой цементированной площадкой за воротами. Отсюда лестница вела в дом.

Тут-то и встали солдаты, держа автоматы на изготовку. Коренастый недоверчивый татарин, старший патруля, крикнул Андрашу грубым, гортанным голосом:

— Ключ! — При этом он показал на дверь, на которой висел замок.

— Сейчас. — Бицо ответил по-русски и даже засмеялся про себя: «Вот и это я знаю; самые нужные слова навсегда остаются в памяти». Подбежав к двери, ведущей в подвал, Бицо громко крикнул: — Господин Шмидт, русский патруль ключ просит!

Господин Шмидт, бывший маслодел, приветливо, без всякого страха вынес во двор свое тяжелое, как у чемпиона по борьбе, тело. Все ценное, что было у маслодела, он уже давно припрятал в надежном месте еще в тот день, когда его постоялец, какой-то нилашистский уполномоченный, сбежал, не заплатив за квартиру.

Тогда Шмидт сшил мешок из брезента, набил его самыми дорогами вещами, а вечером, когда стемнело, отнес все это к своему арендатору.

Дело в том, что он не только торговал, но и скупал землю; расставшись с маслобойней в поместье герцога, он стал наполовину барином, наполовину промышленником и сдавал свою землю в аренду многодетному крестьянину с той же улицы.

Крестьянин, о котором идет речь, занимался копчением мяса, когда в селе забивали свиней. В конце дома у него была просторная, высокая, как башня, камера для копчения. Шмидт обнаружил эту камеру и подвесил в ней свой мешок с добром, надеясь на господа бога и везение.

С самоуверенным злорадством хитреца от открыл замок и широко распахнул двери дома перед патрулем, а когда четверо солдат протопали по ступеням наверх, он показал Бицо знаками, что они, мол, дураки, эти солдаты, Сюда ходить да принюхиваться бесполезно.

Однако не прошло и двух минут, как хозяин, шатаясь и покачиваясь, вывалился к воротам, причем выглядел он так, будто его подержали в щелоке, а потом выжали.

Вслед за ним выскочил рассвирепевший старший патруля, лицо его было грозным. В руке он держал форменный френч, да еще какой! Татарин бросил френч на землю, начал топтать его ногами, а затем срывать с него награды.

— Фашист! Фашист! — кричал он, показывая то на разодранный в клочья френч, то на перепуганного до смерти, с вытаращенными глазами маслодела, который бросился к Бицо.

— Господин Бицо! Спасите, конец мне пришел!

— Господин Шмидт, что вы? — удивился, подхватывая его, Бицо.

— Ой-ой! — прохрипел толстый, бесформенный маслодел. — Ой, господи! — Он был в таком состоянии, что вот-вот мог упасть в обморок, весь дрожал, а около его ботинка появилась лужица. Потом силы вернулись к нему, он вздрогнул и, подпрыгнув, затопал обратно к солдатам. — Господин офицер! — завопил он, хотя татарин был всего лишь ефрейтором. — Я мастер, стари майстер, не солдат! Парад, музик, марш, фронт! — кричал он по-русски, потом по-венгерски: — Да, я старый фронтовик! Вот, — он указал на Бицо, — он тоже подтвердит! Он сосед, знает меня, отец его тоже меня хорошо знает! Спросите его!

Испуг, заикания, причитания, трагикомическая пляска с подпрыгиванием на месте, которой маслодел сопровождал свои жесты, не только удивили старшего патруля, но и сбили его с толку. Если он из этих слов что-то и понял, то лишь то, что человек, у которого в квартире он нашел френч, стар и труслив, а теперь вместо себя указывает настоящего преступника, то есть своего сына. «Ну что ж, это тоже кое-что!» — как бы говорил своим видом ефрейтор, схватившийся за автомат.

Он подошел к Бицо, а тот стоял неподвижно, глядел на солдата и думал: «Что за чертовщина, парень? Что это с тобой, чего ради ты поднимаешь столько шума из-за какой-то тряпки, из-за несчастного форменного френча союза бывших фронтовиков!»

— Оружие есть? — спросил ефрейтор у Бицо.

— Нет. — Бицо показал ладони, вывернул карманы.

— В бункер! — со злостью, хлопнув по автомату рукой, приказал татарин и велел ему идти вперед, словно говоря: «Хватит паясничать, где есть френч, там и оружие найдется, показывай! Нас не проведешь! Ты, гад, пойман, хотя и переоделся!»

Бицо недоуменно пожал плечами и пошел, указывая дорогу: что же ему оставалось делать?

О покушении на советского солдата Бицо ничего не знал. Не знал он и того, что рассерженный ефрейтор считает его сыном хозяина и подозревает в подлом убийстве из-за угла. Андраш думал, что татарин просто кипятится, строит из себя важную персону или просто хочет показать местным жителям и своим пожилым подчиненным, на что способен.

«Так и быть, ублаготворим начальника, — решил про себя Бицо. — Нам ничего не стоит, перевернем все в убежище вверх дном».

— Обыск! — громко отдал он приказ, когда они спотыкаясь спустились в убежище. — Ружья, пистолеты, пушки — все выложить! — пошутил он.

Женщины, сидевшие в убежище, от скуки перебирали четки. Мужчины спали или что-то жевали. Мерцал светильник. Через дверь и совиные глаза вентиляционных отверстий в подвал пробивались пылающие лучи весеннего солнца, и в этих лучах убежище с распятием Христа на стене, с перебирающими четки женщинами было похоже на декорации катакомб в плохом фильме, поставленном неумелым режиссером.

Только теперь Бицо заметил, что убежище чем-то напоминает часовню в старом-престаром доме призрения, куда он ходил в детстве прислуживать на мессах и помогать господину аббату мыть ноги старикам по страстным пятницам.

Напротив распятия, как самая усердная среди молящихся, сидела его мать. Отца он не видел, наверное, тот покинул убежище и занялся своими цветами в саду, устав от беспрерывных молитв.

С краю, поближе к свежему воздуху, сидели школьный инспектор Михай Рупанович с женой. Мужчина мучился астмой, дышал он с присвистом и часто задыхался. Сейчас он как раз собирался поесть сала. Своим острым как бритва ножом он отрезал большой кусок.

Дальше сидели вдовый учитель, ушедший на пенсию, две незнакомые, пришедшие откуда-то издалека странные старые девы, затем жена маслодела, инвалид, работавший инженером по регулированию уровня Рабы, и, наконец, мадам Тубой со своим неразлучным лакированным чемоданом.

Да, ее чемодан стоял тут же, у скамьи. Он всегда был у нее под рукой, чтобы его можно было в любую минуту схватить и нести, если вдруг земля задрожит, стены начнут обваливаться и придется бежать дальше.

Шутливый приказ, отданный скорее для того, чтобы хоть немного приободрить сидящих в убежище людей, а также вид четверых автоматчиков, еле уместившихся здесь, наталкивающихся друг на друга, не вызвал особого страха.

Тетушка Бицо, например, сначала перекрестилась, кротко, по-старушечьи поцеловала маленькое распятие на своих четках, потом не спеша встала, бочком приблизилась к сыну, чтобы принять на себя часть его работы — переводить. Разговаривать по-русски она, конечно, не умела, но понимала все, о чем говорили русские солдаты.

Вот так почти через тридцать лет ей пригодилось то, что еще девушкой, будучи сестрой милосердия при русских военнопленных, да и позже, она не отворачивалась от своих пациентов и разговаривала с ними на всевозможные темы, когда их по просьбе хозяина направили работать на цементный завод. Завод назывался заводом только на бланках его хозяина, господина Грюнхута, в действительности же он состоял всего-навсего из трех-четырех прилепленных друг к другу сараев, где рабочие занимались изготовлением цементных колец для колодцев и канализации. Здесь и работали пленные, а жилье и питание предоставили им жители улицы. У сестры тетушки Бицо тоже жили несколько бородатых русских мужиков. У них она научилась говорить по-русски, но ей и во сне не снилось, что когда-нибудь эти знания пригодятся и она сделается переводчицей.

— Ой, какой же ты, солдатик, маленький, — ласково похлопала она рассерженного татарина по щеке. — Ты сердишься? Почему ты сердишься? Ты, друг… — Затем добавила по-русски: — Врат, немцев нет. Видишь, мы молимся. — Погремев старыми тяжелыми четками, она перекрестилась и протяжно пропела, как научилась у пленных, начало православной молитвы: — Помилуй меня, боже, по великой милости своей…

— У, старая ведьма! — прохрипел сердитый татарин, почувствовав, что его авторитет и воинственность находятся под угрозой.

— Это кто ведьма? — обиделась тетушка Бицо. — Посмотри-ка, усы еще не выросли, а злости целый мешок носишь…

Жена адвоката Тубоя решила использовать этот момент для того, чтобы незаметно запихнуть свой лакированный чемодан под скамейку.

Бдительно следящий за каждым движением сидевших в подвале ефрейтор сразу же бросился к ней. Он затопал ногами, закричал, показывая жестами: вот, мол, то, что он ищет, открывайте сию минуту чемодан!

Мадам Тубой испуганно уставилась на него… Лицо ее сразу же пожелтело и покрылось сеткой морщин. Руки, ноги, язык — все словно онемело, жили лишь одни зрачки: они то расширялись, то сжимались, то снова расширялись, будто она дышала глазами.

— Ну что же вы! — обратилась к ней ничего не подозревавшая тетушка Бицо, трогая ее за плечо. — Этот парень не кусается. Что это вы так перепугались, мадам?

— Ключ, — пролепетала Тубойне. — Дома он, не найду никак.

А ключ в это время висел у нее на шее, и она прекрасно знала, что он при ней.

Тетушка Бицо, однако, не подозревала об этом.

— Плохо дело, — объяснила она ефрейтору. — Ключа нету, он дома. До-мой, — добавила она по-русски. — Словом, нету.

— Нету? — язвительно спросил пыхтевший от злости, красный как рак татарин.

В тот же миг он метнулся вправо, выхватил нож из рук подкреплявшегося салом школьного инспектора. Тот так перепугался, что даже начал икать. Затем татарин метнулся влево, к Тубойне, — и раз ножом по чемодану!

Блеснуло лезвие ножа, кожа на чемодане лопнула, скамья повалилась на пол.

— Нету?! — раздался яростный и торжествующий крик татарина.

Разозленный не на шутку, он все же изобразил на лице полное спокойствие, затем повернулся и ткнул пальцем в найденный им в чемодане наган, а потом не спеша, деловито, как бы проверяя чистоту оружия своего подчиненного, заглянул в ствол.

Все в убежище онемели.

Вместо людей «разговор» начали вещи.

Застонала скамья, звякнула подковка на чьем-то сапоге, фитиль коптилки упал в масло и зашипел.

Значит, вот из чего стреляли! Копоть и нагар в стволе красноречиво говорили о том, что стреляли не так давно. Вот преступник и найден. Этот молодой фашист и есть преступник! Френч, пистолет — все против него. Око за око, зуб за зуб, с этим бандитом кончать надо… А эта женщина, которая прятала пистолет, а теперь дрожит, как тряпка?

— Сын? — неожиданно набросился ефрейтор на мадам Тубой. — Сын? — спросил он еще раз, подойдя к Бицо и показывая на него рукой.

Тубойне сообразила, что попала в крупную переделку из-за нагана мужа, что ее, пожалуй, могут и расстрелять, если она будет отнекиваться или хоть жестом запротестует. Она кивнула головой, попыталась даже улыбнуться, не думая о том, что своим кивком, возможно, выносит смертный приговор Андрашу Бицо.

— Кто это — ваш сын? Врете! — ужаснувшись, закричала на нее тетушка Бицо. Материнским инстинктом она почувствовала, что русский ефрейтор расследует какую-то подлость, смертный грех и что пистолет, принадлежащий этой глупой и нечестной мадам, и ее кивок, которым она признала Андраша своим сыном, — все это ставит под подозрение и, более того, может поставить под дуло винтовки ее ни в чем не повинного сына. — У нее муж офицер! — закричала она. — Это его пистолет! Муж ее офицер! — повторила она, подыскивая русские слова. — Не понимаешь? Пошли туда, далеко… — И снова закричала по-венгерски: — Андраш мой, он мой сын! Не отдам его! Не пущу! Не пущу! Не пу-щу!

Она повисла на шее Андраша, прижав лицо к его груди, и запричитала, заплакала — она была готова отдать свою жизнь ради спасения сына.

— Не кричи ты! — рявкнул на нее разозленный татарин.

— Не кричать?! — тетушка Бицо, словно львица, бросилась на ефрейтора, готовая на все. Она схватила его за грудки, потрясла немного, а затем постучала себя по лбу и заголосила: — Ты с ума сошел, ты!.. Это мне-то не кричать? Я его мама… мамка… я его родила, это мой сын! Лицо, глаза, все у него мое, не видишь разве?!

Она тянула Андраша к себе, обнимала его за шею. Она прижалась лицом к его лицу, чтобы все, у кого есть глаза, увидели, что они как две капли воды похожи друг на друга — этот вытянувшийся, бледный как полотно парень и она сама.

Тут выступил один из молчавших до сих пор и лишь пассивно наблюдавших эту сцену автоматчиков — пожилой усатый солдат с обветренным лицом.

Погладив матушку Бицо по плечу, он что-то сказал потерявшему былую уверенность татарину. Тот ему ответил, и они заспорили. Затем в разговор вмешались и два других автоматчика, правда спор скоро окончился, его словно обрезали, после чего пожилой усатый солдат обратился к Тубойне:

— Муж офицер?

— Муж у нее офицер! — резко вскрикнула тетушка Бицо.

Тубойне попыталась было покачать головой, но тетушка Бицо угрожающе зашипела на нее:

— И не пытайтесь это отрицать! Задушу вас, если моего сына тронут!

— Офицер, — чуть слышно пробормотала Тубойне.

Ее всю трясло, она со страхом смотрела на солдат и ждала, что сейчас они направят свои автоматы на нее.

Но допрос на этом еще не кончился. Солдат показал на Бицо и спросил:

— А он солдат?

— Нет, — ответила Тубойне уже посмелее. — Не солдат он, а дезертир.

— Добре, — довольно проговорил пожилой солдат и жестом показал татарину: вот, мол, как надо вести расследование, дружок. А ты тут, такой горячий да вспыльчивый, чуть дров не наломал.

Потом он отошел назад, к тетушке Бицо. Как-то просто, по-родственному он поцеловал ее в лоб, словно говоря: «Успокойся, мамаша, ничего страшного нет, не тронем мы твоего сына-недотепу… да ведь, господи, война идет, война, сейчас легче иголку отыскать в стоге сена, чем убийцу, вырядившегося в овечью шкуру».

Матушка Бицо заплакала, почувствовав вдруг слабость во всем теле.

Солдаты повернулись и затопали по лестнице наружу.

— Ну, мадьяр! — Ухмыляющийся и пристыженный татарин легонько толкнул Андраша Бицо в грудь.

Потом он подал Бицо правую руку — серьезно, почти церемонно. Легко сжал на миг локоть тетушки Бицо. Затем похлопал по спине перепуганного, все еще икающего школьного инспектора, отдал ему нож и быстро ушел, перескакивая сразу через две ступеньки.

— Ну вот, а теперь у меня нет ни пистолета, ни чемодана! — раздался откуда-то из угла голос мадам Тубой. — Вы за это еще ответите!

5

Джип притормозил: дамба упиралась в прямое как стрела, похожее на земляной вал шоссе. Основы его были заложены еще древними римлянами, строили его как дорогу для войск: оно пересекало зыбкую долину, заливаемую по весне водой. По шоссе непрерывным потоком двигались танки и самоходные орудия.

У Бицо неожиданно закружилась голова. Он забыл все: и случай с наганом, и страх, и строительство нового моста. У него было ощущение, будто он, не сводя глаз, наблюдает не за колонной машин, а за безбрежным, пенящимся, волнуемым ветром, водным простором. Казалось, что уже прошло несколько часов, дней, лет…

Танковый поток раза два вытолкнул и даже развернул их нахальный, настырный джипик, но потом, открыв ему просвет, впустил в колонну, поглотил и понес, качая, вперед — так река при наводнении несет деревья.

Из этого потока их выбросило в самом центре села, на середине крутого поворота, и Бицо, вырвавшись из непривычного шума, грохота и лязганья, увидел наконец, где расположена военная комендатура, о которой ему говорил переводчик.

Перед ними лежала крепость, бывшая резиденция Ференца Надашди, победителя турок: приземистый, вызывающий к себе уважение, высеченный как бы из одного камня и вытянувший шею огромный ящер. Ноги и хвост ящера — массивные, заросшие кустами угловые башни. Шея и голова — главная башня, которая сама по себе была мощным укреплением. Она находилась впереди, возвышаясь над главными воротами, в конце аллеи выстроившихся, как на парад, пик — тополей.

Раньше во двор можно было свободно зайти, особенно на пасхальной неделе, когда часовня замка становилась местом общих богослужений, однако дальше двора нельзя было и шагу ступить. Герцог, какой-то по счету Ференц, потомок королей Баварии, хилый, неуклюжий и сгорбленный, запретил посещения и слышать о них ничего не хотел.

Ему принадлежали и замок, и красивейшие в области Ваш хвойные леса, и все черноземные поля вокруг села.

По какому праву, спрашивается?

Об этом могли бы рассказать только документы заговора Вешшелени[5] да брачные контракты германских герцогов.

Точно известно одно: в 1671 году, то есть вскоре после казни Ференца Надашди, замок стал чужой добычей, лакомым, жирным куском, отданным на поживу. Он превратился в резиденцию высокомерных, слабонервных, трясущих головой «высочеств», которые ни слова не знали по-венгерски…

Из главной башни широкая маршевая лестница из дуба вела наверх, в просторный раззолоченный зал в стиле барокко. Стены и потолок были покрыты богатой росписью: внизу — на библейские сюжеты с убийствами, изображенными очень впечатляюще, а на потолке — решающие моменты сражений при Дьере, Папе и Каниже.

Почти беспрерывно звонил телефон, сновали взад-вперед солдаты, откуда-то приплелась нервная пятнистая легавая. Неожиданно зажглась похожая на рождественскую елку хрустальная люстра, позвякивавшая подвесками.

Бицо, которого недружелюбный автоматчик со шрамом отвел к стене, приказав ждать, ошеломленно оглядывался и моргал: так вот каков этот замок изнутри! Целый мир должен был развалиться, чтобы Бицо попал сюда. Пусть приведенный по приказу, пусть под вооруженным конвоем, но наконец все-таки он увидел его!

«Когда-нибудь здесь будет музей, — подумал Бицо, — музей Яноша Сильвестера Эрдеши, Шебештьена Лантоша Тиноди, Иштвана Мадьяри[6], которые, пользуясь покровительством магнатов Надашди, вписали свои имена в историю венгерской литературы… Год-другой, и народ может увидеть здесь под стеклом оригинал „Нового завета“, изданного в 1541 году типографом, переводчиком и исследователем языка Эрдеши, прочитать написанные им строки, заставляющие и сейчас быстрее стучать сердце:

Кто по-еврейски, по-гречески, по-латыни

Говорил издревле, тот говорит теперь по-венгерски.

Может быть, тут по сохранившимся описаниям восстановят и его типографию, чтобы это было уроком для всех: пусть видят первую, примитивную еще печатную доску, с которой Эрдеши печатал свои первые венгерские книги. На стенах повесят доспехи, шлемы, мечи. В башенном зале выставят допотопные ружья и короткие приземистые пушки.

Трагичные, бурные времена, память о турецком рабстве, о котором Тиноди, однорукий певец, с такой болью писал в своей „Хронике“ 1554 года:

Плачет-причитает ныне бедная Венгрия,

Ведь уходит радость и веселье от нее.

И книги тут будут, книги господина Иштвана Мадьяри, протестантского проповедника, его боевой, злой, язвительно обличающий пороки труд „О причинах многих бед в странах“, а на нем дата — 1602…»

Тут Бицо пришлось прекратить мысленный подбор экспонатов для музея. Кто-то схватил его за плечо и развернул. Это оказался сопровождавший его солдат. Он сделал знак, что надо войти в двустворчатую, раззолоченную дверь. Там, мол, ждут те, кто вызвал тебя сюда со строительства моста.

Бицо шел и не верил своим глазам: ему показалось, что замкнутый, строгий автоматчик улыбнулся ему.

Комната, куда он вошел, была, видимо, раньше то ли библиотекой, то ли кабинетом. Вдоль стен стояли массивные шкафы орехового дерева с инкрустацией. Их легко открывающиеся огромные застекленные дверцы придавали этой комнате вид аптеки или даже лаборатории. Сзади, в углу, стоял маленький ломберный столик с кривыми ножками. Перед ним — огромные, пахнущие кожей кресла.

Как только Бицо остановился в дверях, с одного из кресел вскочил худощавый лысеющий старичок, очень подвижный для своих лет.

— Вот он! Вот он! — указал он на Бицо. — Пришел наконец-то мой сынок, Андраш!

— Отец, это ты?!

— Чего уставился? — радостно засмеялся старичок. — Ничего страшного, сынок, это я тебя звал. А меня… меня вот товарищи.

И Андраш Бицо навсегда запомнил движение его руки, гордое, торжественное звучание голоса, когда отец произносил слово «товарищи»…

Товарищей было трое — высокий узкоплечий майор с пшеничными кудрявыми волосами (одна прядь ухарски спадала на лоб), старший лейтенант с загорелым лицом и изможденный, рано поседевший штатский, одетый в черное.

«Так, значит, не из-за нагана меня вызвали сюда», — была первая мысль Андраша Бицо. Он стоял, часто-часто моргая, неуклюже и беспомощно переступая с ноги на ногу, пока майор не подошел к нему.

— Майор Горкунов, — представился он, подавая Андрашу руку. А потом тихо, как бы для себя, добавил, собрав морщинки вокруг глаз: — Надеюсь, вы не очень испугались моих солдат.

— Да как бы это сказать… — Бицо наконец собрался с силами. — Я бы несколько поспокойнее чувствовал себя, если бы не было автомата.

Все громко засмеялись, лед недоверия был сломан. Андрашу Бицо крепко жали руку.

— Я Душан Матич, переводчик политотдела дивизии, — представился старший лейтенант. — Отец у меня серб, а мать — венгерка.

— Ференц Кесеи, — сказал штатский. — Я приехал из Будапешта по заданию Коммунистической партии Венгрии.

Бицо удивленно посмотрел на отца.

Худой, достававший Андрашу лишь до плеча старик не произнес ни слова, но его много повидавшие глаза говорили больше слов.

«Все же не зря я жил, не зря ждал! — говорили эти радостно блестевшие, помолодевшие глаза. — С тех пор, сынок, прошло двадцать шесть лет, да еще каких лет! И товарищи не забыли меня, как видишь. Они все время помнили обо мне, считали своим и первым навестили меня».

— Товарищ, мы здесь землю делить будем, — произнес посланец из Будапешта. — Возглавляют это важное мероприятие коммунисты, потому-то я и разыскал твоего отца.

— Землю делить? — автоматически переспросил Бицо. И только потом у него закружилась голова, он даже качнулся от одной мысли: «О господи, этот посланец, этот… товарищ… он же приехал сюда делать революцию!..»

— Может, продолжим наш разговор? — спросил майор. — Садитесь, товарищи.

— И я тоже? — спросил Бицо. — Ведь я… не коммунист.

— Я знаю, — кивнул головой майор, — но… ведь ты писатель или хочешь им стать. Так ведь, кажется?

— Так, — признался Бицо и косо, с упреком взглянул на отца. «Вот, — сказал он взглядом, — опять, отец, ты про меня все рассказал, опять хвастался моими ранними пробами пера».

— Ну, раз писатель, — продолжал майор, — то теперь писать можно и нужно. Например… листовки, чтобы ободрить народ. Пусть не боятся да поскорее берут землю в свои руки.

— Извините, — робко произнес Бицо, — но, насколько мне известно, листовки — это еще не литература.

— Разве нет?! — спросил майор с деланным удивлением.

Он встал, подошел к столу, покопался в наваленных там бумагах и выудил из этой кучи тоненькую книжечку в кожаном переплете.

Майор раскрыл ее, пробежался пальцами по странице с содержанием, и тут глаза его загорелись.

— Ага, вот это где! — И безо всяких объяснений он вдруг начал читать стихи.

Читал он горячо, зажигательно, как будто перед ним была тысячная аудитория.

Переводил все тот же старший лейтенант.

Встань, мадьяр! Зовет отчизна!

Выбирай, пока не поздно…

— Ну, дружок, — засмеялся майор, повернувшись к Бицо, — насколько мне известно, эта ваша «Национальная песня» тоже в свое время была написана как листовка. А потом все же стала литературой, да еще какой! Ну, разумеется, Петефи — поэт мировой величины! Но кое-чему у него можно и вам поучиться: без любви к народу поэт будет лишь фокусником, жонглером, играющим словами…

— А вы… если можно спросить… вы до армии кем были? — спросил заикаясь Бицо.

— Не все ли равно? — сказал майор, усмехнувшись замешательству Андраша. — Вообще же, если вам так интересно… по профессии я инженер, а занимался партийной работой в Свердловске. Может быть, слышали об этом городе? Так вот там я работал секретарем парткома на одном крупном заводе.

— А Петефи? А наш Петефи?

— Если позволите, он и наш тоже. Видите? — Майор показал на тоненькую книжицу стихов. — Мне она настолько дорога, что я взял ее с собой на войну… Так вот… — Он положил руку на колено Бицо. — Больше у вас вопросов нет? Договорились?

— Да… То есть… о чем?

— О том, что вы нам поможете. Сделаете все, о чем попросят товарищи. Потому что, собственно, просить будут они, а не я. Политотдел, так сказать, только транспортом вам поможет.

— Мне очень жаль, — Бицо избегал прямого ответа, — но я еще… никогда в жизни не писал… листовок.

— Э-э, что там листовки! Тут не только о листовках речь! — вскочил вдруг со своего места старый Бицо. Он покраснел от негодования. — Речь идет о том, умник ты несчастный, сын ты мне или нет?! Зачем же мы с матерью тебя кормили-растили? Зачем ты учился, если теперь, когда всем так нужен, ты тут только нервы тянешь и носом крутишь, будто лапоть жуешь… Ну потри, потри лоб свой! Ведь знак на нем, сам бог его не сотрет: твоим крестным был офицер из Фельдбаха, он тебя в коммунисты посвятил.

— Как ты можешь так говорить?! — воскликнул Бицо, схватив мечущегося туда-сюда отца за руку.

— Что-что? Что он сказал? — торопил майор переводчика.

— Правду я говорю! — Старик Бицо задыхался от возбуждения, — Это в девятнадцатом году было, в августе девятнадцатого, — повторил он, когда ему стало легче дышать. — Мы вышли во двор, в садик. Стол как раз был накрыт к обеду. Этот парень был еще младенцем, сидел у меня на руках; жена моя хлеб резала… «Он здесь живет?» — спросил кто-то с улицы. «Здесь, здесь, заходите, господа!» Калитка затрещала под ударами — и во двор к нам ворвались два белых офицера и какой-то господин в охотничьей шляпе. «Ну, Бицо, — выкрикнул он, — пришел и твой час! Молись, если умеешь, безбожник!» Это был чиновник из банка, некий Кальман Немет. Он бежал в Австрию, в Фельдбах, оттуда и привел белых офицеров на нашу голову… Один из офицеров был крупный арендатор, а другой — хозяин кирпичного завода, оба с саблями и пистолетами, а у арендатора еще и плетка в руке. У нее на конце — свинчатка, а на рукоятке, где плетка начинается, — бант, то есть кокарда национальных цветов… Арендатор был человек низенький, с бычьей шеей. Морда посинела, как мясо у падали… «Так это был ты? — угрожающе прошипел он. — Так это ты подстрекал моих батраков на бунт, собака?» Жена моя закричала: «Не троньте его! Он невиновен!» Тут арендатор снова заорал: «Кто это? У него губы в крови! По собаке и плетка!» — и хлестнул плеткой по мне… Тогда-то Андраш и получил этот удар плетью. Он ведь у меня на руках сидел, так что конец плетки и задел его по лбу. Он заплакал, кровь потекла ручьем, а жена моя схватила нож и ударила прямо в спину офицеру, решив, что тот плеткой выбил Андрашу глаз…

— А что потом было? — спросил майор, немного помолчав.

— Потом? — Старик Бицо уставился перед собой, улыбаясь, как люди, много выстрадавшие за свои убеждения, но так и не сломленные. — А потом получилось так, что жена спряталась у священника, а меня и большинство товарищей забрали и отвезли в Сомбатхей, в гусарские казармы. Мы были избитые, оплеванные, все в ранах, потому что перед отправлением нас еще поставили, как к позорному столбу, на улице Вашут, перед домом пастуха, точно каких-то преступников… Собрался народ, вернее говоря, жителей согнали прикладами, а Кальман Немет, тот, что из банка, орал: «Ну, грязный, вонючий сброд! Пожалуйста, вот вам возможность оплакать этих господ товарищей!» Так и было. Они хотели, чтобы в Сомбатхей поезд привез только наши трупы…

— А жив он, этот Кальман Немет? — спросил майор.

— Нет. Помер… Никого из них не осталось, даже арендатор и тот повесился. От страха. Завтра на рассвете как раз будет неделя… Это когда Советская Армия переправилась через Рабу.

— Хорошо, товарищи, — сказал майор. — Много вы выстрадали, но ведь живы остались! И доля вашего труда есть в том, что мы здесь сейчас и что землю делить будут.

Старик жестом показал: мол, спасибо на добром слове, только все это он говорил не для хвастовства, не для того, чтобы его пожалели. Он обернулся к примолкшему, прячущему взгляд сыну и спросил:

— Ну так что же, Андраш? Что ты нам скажешь?

— Видишь ли, отец, — проговорил наконец Бицо, — я никогда не занимался общественными делами. Ни чутья, ни умения у меня для этого нет. Но служащим в контору, чтобы писать письма, считать, вести протоколы, готовить отчеты, я, пожалуй, гожусь… Вот так, в этом смысле можешь на меня рассчитывать, я помогу.

— А вера? А убеждения?..

— Не надо так, товарищ, — вмешался посланец из Будапешта. — Убеждения сразу не приходят. Что касается этого, то и мы не коммунистами родились… А потом я, по крайней мере, заметил, что ваш сын пока еще немного колеблется.

— Так, Андраш?

— Да. И неудивительно. У Сентготхарда еще гремят залпы орудий.

— Да ну, не такой он у меня парень, — заступился за сына старый Бицо. — Жандармы в селе так и кишели, а он все же сбежал из армии домой. И даже не прятался, а преспокойно ходил с фальшивыми документами, хотя нилашисты за такое вешали, да еще публично, прямо перед зданием сельской управы. Однажды повесили даже не дезертира, а несчастного чокнутого парнишку из секты баптистов. За то, что упрямился, не хотел ружье в руки брать. А Андраш…

— Не надо меня захваливать, отец, — засмущался Бицо. — Дезертировал я по личным мотивам, а это еще не заслуга.

— Если можно, один вопрос, — вмешался в спор майор, щуря глаза и хитро улыбаясь. — Почему вы не пошли работать в полицию?

— Я? — Бицо был ошеломлен.

— Вы, дружище… Дело в том, что я видел список, который показывал ваш сельский писарь: все интеллигенты, кто еще молод и, так сказать, мог быть заподозрен в том, что он отлынивает от службы в армии, все до единого натянули себе на руку повязки, все вдруг подались в народную полицию и теперь болтаются без дела в сельской управе. А если взять сливки вашего общества, то большая его часть живет в «охраняемом доме», флиртует во дворе с хозяйкой заводика, ухаживает за дамами, которым не нашлось места в офицерских автомобилях… Так ведь? Я не преувеличиваю?

— Не знаю… Может, и так.

— Но вам-то известно, что там, на реке, на строительстве моста днем с огнем не найти ваших коллег… Или кто-нибудь есть? Вот видите. Потому я и спрашиваю: почему вы не в полиции?

— Потому что… в общем… — Бицо искал объяснения этому и для самого себя, — меня никогда, даже когда я учился, не принимали в господское общество как равноправного члена. А потом я подумал: мост — это мост для армии! Чем быстрее его построят, тем скорее закончится война… Вот вроде бы поэтому.

— Понятно, — кивнул майор. — Вы, дружок, — как бы это сказать? — не совсем пропащий человек… — Подробнее он этого не объяснил, но его кивки и подмигивания в сторону Кесеи, присланного из Будапешта, вызвали у Бицо ощущение, что он, сам того не сознавая, выдержал какой-то экзамен и экзаменаторы остались довольны результатами. — Я думаю, на этом мы и закончим. — Майор встал, потянулся, хрустнул суставами. — Если нужна будет наша поддержка, — обратился он к Кесеи, — то, как договорились, двери политотдела для вас открыты днем и ночью. И еще кое-что…

Он повернулся, оперся о стол. «Шлеп-шлеп» — он похлопал по накопившимся на столе бумагам и выкопал из-под этой кучи пистолет.

— Пожалуйста, — сказал он, протягивая его Кесеи, — вам придется много ездить, товарищ, пригодится… Нет-нет, спрячьте, — прервал он отнекивающегося Кесеи, — в районе еще остались недобитые фашисты. У деревни Уйфалу́ переправу охранял целый жандармский полк. Да еще как охранял!.. Ни один из них не попал в плен: кто там и погиб, а кто переоделся в штатское. Во всяком случае, те, кто смог найти укрытие, сбежали. Теперь они притаились, скулят в углу, зализывают раны, но клыки у них еще не выдраны. Да и раздел земли им не понравится…

Что еще говорил майор, когда они расставались, Бицо не запомнил — настолько он был ошеломлен всем услышанным.

И еще он был совершенно поражен пистолетом, который Кесеи запихал в свою сумку.

Бицо готов был поклясться, что узнал его с первого взгляда: это был пистолет адвоката Тубоя. В последний раз Бицо видел его в руках старшего патруля, маленького татарина. «Сказать ему? — улыбнулся он про себя, выходя вместе с отцом и Кесеи из замка. — Нет, — решил он, — пожалуй, не стоит. Все равно не поверят. Столько совпадений даже в сказке не всегда бывает…»

Было около девяти часов вечера. Веял теплый, приятный ветерок. На его дыхание еще голая аллея упирающихся в небо тополей отвечала глухим эхом, словно цитра, которую забрасывают на шкаф после очередной игры.

По дороге все еще двигались русские танки…

На повороте стояла крепкая, полногрудая русская девушка-регулировщица. В одной руке она держала флажок, в другой — красный фонарик. Когда голова танковой колонны приблизилась к ней, танки на миг остановились, а потом, покорившись флажку девушки, сделали поворот и с грохотом покатились дальше, оставив за собой густые клубы сизого дыма.

— Ну, если эти куда ударят, дело будет, — заметил старый Бицо.

— А ведь и ударят, — поддакнул ему Кесеи, протягивая на прощание руку. — Завтра в восемь. Сабадшаг[7], товарищи!

— Как? Разве вы не к нам? — спросил старый Бицо с упреком в голосе.

— Нет, к своим родственникам, — ответил Кесеи. — Там меня уже ждут. — Повернувшись, он быстро зашагал и скоро исчез, будто растворился.

— Он отсюда? — поинтересовался Андраш.

— Из П., где живет твоя тетка Наца, — ответил отец. — Отсюда километров шесть, не больше.

— Ты его давно знаешь?

— Слышал раньше о нем… Был он сначала кузнецом, потом с машинами работал, а позже попал в плен. Чита — это ведь где-то в Сибири, кажется, да? Там он и был… Он говорил, что видел меня в Сомбатхее, в коридоре прокуратуры. Я выходил уже на свободу, а его только привезли… Побывал он и в Сегеде, в тюрьме Чиллаг. Там и поседел. Он ведь не старый еще, лет пятидесяти, только вот тюрьмы да допросы…

— А завтра? Завтра-то что будет? Что-то важное?

— Самое важное! — торжественно объявил старый Бицо. — Завтра мы создадим здесь, в селе, организацию коммунистической партии! Однако, сынок, нам с тобой надо поскорее здесь все дела закончить да спешить домой, а то наша мать уже нервничает небось.

Танковая колонна снова остановилась: путь стальным гигантам преградил санитарный поезд.

— Давайте! — махнула венграм девушка-регулировщица.

И когда они с опаской пробегали мимо нее, она в шутку, как бы поторапливая и смеясь над их испугом, легонько стукнула Бицо флажком по плечу.

6

Улица, на которой находился дом Бицо, проходила по краю села, и дома стояли только по одной стороне. С другой же стороны тянулся старый, весь заросший просвирником, бурьяном и конским щавелем ров, оставшийся от сложной системы каналов, отгораживавшей некогда крепость от внешнего мира.

Когда-то здесь жили крепостные. Сохранилось старинное название этого места — «Урва», хотя однажды выборная сельская управа, желая выслужиться перед жителями и польстить им, переименовала этот «ров» в улицу, присвоив ей почетное имя герцога Лайоша.

Огороды упирались то в поле, то в тростниковые заросли, когда-то принадлежавшие заброшенному и разворованному теперь кирпичному заводу. Весенними вечерами, когда кесегские горы просматривались лишь как силуэт, отсюда доносилось мощное и безудержное кваканье лягушечьего хора, которое затем переходило в теплую, чарующую музыку, заполняющую все окрест и воспринимаемую скорее сердцем, чем ушами. Звуки эти были частью весенней ночи.

Лягушки квакали и теперь, но тонкую ткань их звуков разрывал на куски, подобно гигантским лязгающим ножницам, грохот танков на дороге.

Тетушка Бицо стояла в воротах, почти ослепшая и оглохшая от напряжения и грохота, поджидая мужа, которому давно уже пора было вернуться.

Но как только она услышала торопливые шаги двух мужчин, она подняла руки к груди и громко, с упреком выстрелила в них вопросом:

— Отец, это вы?

— А кто же еще? — прозвучал из темноты ответ.

— Так. Значит, вы вместе были?

— Конечно вместе. В военной комендатуре. Я только заикнулся, как они сразу же разыскали Андраша и привезли.

— А я? А мне ты почему ничего не передал? Почему не сказал, что сын жив-здоров, что ты его вызвал сюда, чтобы я здесь не выходила из себя целый день? А я тут стою, смотрю, жду, дрожу: вдруг он в реке утонул, или его в плен увезли, или деревом придавило. А он жив-живехонек и еще помогает любимому папаше бездельничать… А топор твой где? Дай-ка я погляжу — ты его не спутал с чужим? Ну ладно, твое счастье… А ты, муженек, тебя-то зачем вызывали в русскую комендатуру? Слышишь ты или нет, я тебя спрашиваю, чего молчишь?

— Подожди… все расскажу, дай в дом войти, — пробурчал старик Бицо. — Давай, мать, отойди, не загораживай ворота. От голода у нас с сыном совсем животы подвело.

— Так вам и надо! Зачем торчали там так долго? Еда готова, я-то порядок знаю. Только и делаешь, что кастрюлю то ставишь на огонь, то снимаешь. Так и мечешься весь вечер, как белка в колесе. А вы? Вам хоть бы что! Вам все бы болтаться да других покоя лишать. А сами же еще и недовольны: почему, мол, ужин к воротам на подносе не выношу…

Она бы еще стояла в воротах и говорила без остановки, бесконечно, не сходя с места, но Андраш, хотя он сначала и посмеялся над матерью, прямо-таки упиваясь ее речью и настойчивостью, не выдержал, и у него против воли вырвалось:

— Пусти-ка нас, мама, в дом. Или нам в него через огороды пробираться?

И сразу же пожалел о сказанном. Он с радостью забрал бы свои слова обратно, но, как и всегда, когда он, вместо того чтобы успокоить, мягко и терпеливо все разъяснить, просто осаживал свою мать, тон у него стал жестким, и он не смог заставить себя попросить прощения.

— Орать-то на мать ты умеешь, — грустно вздохнула тетушка Бицо. — Наплевать тебе на мои материнские страдания…

Она отошла в сторонку, пропустила их, закрыла ворота и проверила, надежен ли замок.

В низенькой уютной кухоньке было тепло, мягко светила керосиновая лампа под фарфоровым абажуром. Лампа была старомодная, на медной подставке, фарфор на абажуре — тоже времен монархии, испещренный тончайшими ниточками трещинок. Ее достали из кладовки по необходимости так как электричества еще не было, но она больше подходила к обстановке, подчеркивала теплую семейную атмосферу лучше, чем электрическая лампочка со своим все обнажающим светом, в котором предметы становились резкими и назойливыми.

Лампа эта попала в дом, когда кухню называли еще сенями, а сам дом был стареньким строением с соломенной крышей, в котором жили крепостные крестьяне.

Старик Бицо купил этот дом в конце первой мировой войны по дешевке, а потом перестроил его и так обновил, что, увидев дом со стороны, никто не сказал бы, что некогда это была жалкая хижина крепостного.

Бицо покрыл дом черепицей, превратил сени в кухню, пристроил веранду, в самом доме прорубил широкие окна, застеклил их, и за ними, словно насмехаясь над всеми превратностями неустойчивой погоды, росли фуксии, герань, пенящиеся тоненькими колючками-листочками аспарагусы. Двор тоже расцвел: незабудки, гиацинты, бархатисто-желтые анютины глазки покрыли его живым красочным ковром.

Тут и вывески не надо: с первого взгляда ясно, что в доме живет садовник-цветовод.

Но стоило только войти внутрь дома, как искривленные балки, неровные углы переделанной из сеней кухни, неровная кирпичная кладка — все это сразу говорило о том, что дом старый и уже послужил прибежищем многим поколениям.

На ужин была лапша с яйцами — любимая еда старого Бицо.

— Вот вам! — пробурчала тетушка Бицо, с шумом ставя кастрюлю на подставку. — Так за ней смотрела, а все равно снизу вся подгорела.

— Не беда. — Андраш попытался сказать это так, чтобы мать забыла его грубость. — Лапша особенно хороша, когда чуть-чуть подгорит… Есть, по крайней мере, чем похрустеть.

— Тебе-то хорошо, у тебя еще зубы крепкие. А отцу каково?.. Ну, а ты чего молчишь, старый, чего скуксился? — набросилась она на притихшего, углубившегося в свои мысли мужа. — Не нравится, что ли? Зубы не берут? Что еще за чудеса: всегда так и налетал на нее, лапша — все для него, а тут… Эй, ты меня слышишь? — Она даже потрясла мужа за плечо. — Оглох, что ли? Я с тобой говорю!

— Чего? — поднял голову старик Бицо. Он смутился, попытался улыбнуться, как бы соглашаясь, что пора уже есть, конечно, для того и за стол сели, но провести тетушку Бицо ему не удалось.

— Муж! — схватила она его за руку, когда он потянулся к кастрюле. — Ты что-то скрываешь от меня?

— Ничего я не скрываю!

— А русские зачем тебя вызывали в комендатуру?

— И не они меня звали-то.

— А кто же?

— Один товарищ. Из Будапешта приехал по заданию Коммунистической партии Венгрии.

— Ой господи! — вскрикнула матушка Бицо, пошатнувшись. — Опять принимаешься за свое на старости-то лет?..

— Опять! — твердо ответил старик Бицо, блеснув глазами. — Не плачь, мать, и не пытайся меня отговорить, я жив-здоров и буду делать все, что партия мне поручит.

— И Андраш?! Ох, святая богородица, да ведь… и он с тобой там был! И его ты за собой тащишь?

— Он уже мужчина, взрослый, сам сказал «да», тащить мне его не пришлось.

— Андраш! Сынок! — заголосила тетушка Бицо. — Скажи, что это неправда! Ты же учился, можешь преподавать, господином станешь, послушай лучше свою мать, а не отца-баламута!

Она всплеснула руками, заплакала, кинулась к сыну, потом к непреклонному старику Бицо, застывшему как статуя.

Лицо ее пылало румянцем, руки дрожали, платок развязался. С таким отчаянием снует, трепещет и щебечет мать-птица, когда ее покрытый пухом желторотый птенец пытается самостоятельно отправиться в первое путешествие и сразу же застревает в пыли, падает, потом с трудом приподнимается и сидит там, нахохлившись и моргая, не имея сил, чтобы вернуться в родное гнездо, под надежное материнское крыло.

— Андраш! Андраш мой! — обратилась она к нему, сложив руки, как для молитвы. — Скажи же, не молчи, не приводи меня в отчаяние… Ты! — воскликнула она, и в глазах ее загорелось пламя — она была на грани безумия. — Если ты бросишь меня тут, если ты коммунистом станешь, то я… я в колодец брошусь! — И она метнулась к двери, юбка ее колоколом закрутилась на широкой, отяжелевшей талии, но Бицо проворно вскочил и преградил матери путь.

— Ты с ума сошла! — закричал он ей, забыв о такте. — Да я уже взрослый, сам знаю, что делаю, и не нуждаюсь в няньках! И что это еще за «бросишь меня»? Смех один, да и только! Я из армии дезертировал, бежал, как вор прятался, хотел в живых остаться, потому осенью и вернулся домой… Ты за меня тогда переживала? Хорошо! Спасибо! Но тогда село так и кишело жандармами! А теперь?! Успокойся же, сядь, нечего за меня бояться, я уже давно вырос из пеленок.

— Если бы это было так! — вздохнула тетушка Бицо, садясь в сторонке, около плиты. — Тогда бы я знала, что с тобой ничего не случится. Но сейчас? Ты же легкомысленный, как мальчишка, да к тому же еще и упрямый! А я не могу за тобой повсюду по пятам ходить.

— А этого вовсе и не нужно! — с вызовом откликнулся Бицо. — Я и на собственных ногах устою.

— Если тебе дадут… Только не дадут ведь. Отец твой тоже храбрился, как только не обзывал меня: и глупой, и набожной, и отсталой. А какая судьба его ждала? Били его ногами, пощечин надавали, чуть всю кровь не выпустили, а мне приходилось за ним ходить… Тогда-то он, конечно, обещал, клялся, что, дай бог ему только выздороветь, дай на свободу выбраться, уж тогда он из дому не выйдет, бросит эту политику, а теперь вот…

— Ну ладно, давно это было. Зачем старое ворошить? — заерзал старик Бицо под вопрошающим взглядом сына.

— Зачем, спрашиваешь? — продолжала изливать свое горе тетушка Бицо. — Если бы я на поденную работу не ходила, хотя грудь так сильно болела, если бы не работала на этой земле, за которую треть урожая платили, то и ты бы погиб, и я, и мальчик. Ты ведь нас без гроша оставил, кладовка совсем пуста была… Что же я получала за это? Одно злорадство. Так, мол, этой красной морде и надо! Таких надо истреблять, чтобы никого не осталось. Так говорили у меня за спиной односельчане, когда я выводила Андраша немного погулять.

— Это все господа небось говорили, — заметил старик Бицо. — Народ-то так не скажет.

— Говорить да объяснять легко, — отмахнулась матушка Бицо. — Это ты умеешь. Да еще увлекаться умеешь. Ведь для вас, для мужчин, эта грязная политика — всего только увлечение, похвальба одна. А как вы с ней погорите, то давай, баба, твоя очередь, тебе платить по счету. Но это уж кто как… Я-то, я уж больше такого никогда…

— Не бойся, мать, такого больше и не будет! — возразил ей старик Бицо, энергично оттолкнув от себя стул. — Что было, то было. Но теперь-то? — Он подскочил к двери, широко распахнул ее и сказал с таким выражением, будто подарок жене преподносил: — Слышишь?

— Чего еще мне слышать надо?

— Гул этот! Это танки русские грохочут, аж земля от них дрожит.

В дверь ворвался густой сладковато-горький запах, напоминавший томящуюся на огне айву с разрезанным лимоном. Во дворе буйно цвела примула: ее ярко-желтые бутоны раскрылись, превратились в звездочки цветов.

И как бы взяв верх над этим приятным запахом, в кухню ворвался грохот — ни на минуту не затихающий, грозный шум танков и орудий. Шум этот как бы материализовался: его можно было не только услышать, но и потрогать.

Стоящие в шкафу стаканы, даже не прикасаясь друг к другу, зазвучали, как нежнейшие колокольчики, зазвякали, зазвенели…

— Слышишь? Ясно тебе, о чем говорит этот гул? — спросил старик Бицо, глотая слезы. Потом голос его стал чище, увереннее, старик словно ликовал, торжествовал победу: — Он говорит, что теперь на нашей стороне не только правда, но и сила! Назад нас, мать, уже не вернуть!

— А сад? Кто его теперь вскопает? — откликнулась, видно смирившись, матушка Бицо. Она тяжело оперлась руками о колени, встала. Разгладила складки на фартуке, закрыла дверь и тихим, спокойным голосом, будто у нее других забот и не было вовсе, обратилась к мужчинам: — Ешьте, чего ж вы не едите? Лапша совсем остыла…

Сердце Андраша наполнилось благодарностью к матери; удивление, любовь, стыд и жалость смешались в нем.

И, как когда-то в детстве, он обнял мать и, неловкой, неуверенной рукой погладив ее по волосам, сказал:

— Не беспокойся, мама, ничего страшного с нами уже не случится.

— Ничего, — отозвалась матушка Бицо, направляясь в комнату стелить постели. — Только у меня забот да беспокойства больше станет… За двоих теперь придется молиться.

7

Утро началось с шума, смеха и визга. Тетушка Бицо перешла на ведение хозяйства по обычаям мирного времени: она стащила вниз, на землю, поросят, спрятанных до этого в клетке за печной трубой на чердаке.

— Это уже хороший признак, — подмигнул старик Бицо сыну и начал бриться. — Ты бы тоже привел себя в порядок, — посоветовал он, чуть подождав. — Мы ведь в общественное место идем, там с бородой появляться неприлично.

— Ты шутишь, отец?

— Ничуть! На главной площади стоит господское казино, это помещение отдано нам. Там мы и создадим партийную организацию. — В этот момент он ойкнул от боли, потому что порезался, увидев, как две фигуры загородили дверь и на зеркало легла тень. — Кто там еще? — со злостью спросил он.

— Это я, Янош Гач, с сахарного завода, — отозвался один из пришедших, что был постарше.

— А это я, дядя, — вошел на кухню и тот, что был помоложе, — Пишта, Пишта Немеш.

— Действительно! — обрадовался родственнику Бицо. — В чем дело? Случилось что? Ты уже не бригадир?

— Только спокойнее, — ответил тот, показав, что дядя Гач тут начальник, он все и объяснит.

— Так… кум Лайош… то есть товарищ Бицо, — начал дядя Гач, чеканя каждое слово, будто щелкая орехи. — Говорят… Не знаю, правду говорят или врут… Из Будапешта человека к нам прислали… товарища… настоящего коммуниста. — Он переждал немного, откинул голову назад, и на стене, как карандашный набросок, возник его профиль с крючковатым носом, обрисованный резкими, решительными теневыми мазками. — Так вот, — продолжил он, набрав в легкие воздуха, — если известие это верно и посланец этот здесь, то… то и мы тут. Я, как знаешь, слесарь, давно в профсоюзе, а Пишта, племянник твой, сын брата твоей жены, он мастер и тоже в профсоюзе. — Он снова подождал, оценивая, достаточно ли сказанного, одобрит ли его слова Бицо, но тот ничего не ответил. Тогда Гач продолжал: — Потом… говорят, что… разослали какие-то приглашения. Получили их все старые борцы за рабочее дело. А я? Кто я такой? Грош медный? Почему я не получил такого приглашения, Лайош?

— Потому что тебе не положено, — сухо отрезал старик официальным тоном. — Тебя, кум, запросили социал-демократы.

— Кто это сказал? Кто осмелился такое сказать?! — вышел из себя дядя Гач. — Ух, ты! Да я каждому в морду плюну, ей-ей, плюну. Откуда ты, Лайош, только взял это?

— Из Будапешта сообщение пришло… Сказано, что компенсируют тебе все твои старые обиды, что они рассчитывают на тебя, сделают тебя почетным председателем… Приехавший из Будапешта товарищ Кесеи заявил об этом, когда о тебе речь зашла.

— Меня? Почетным председателем?! — взвился дядя Гач. — Еще чего захотели! То исключают, обзывают предателем, агентом большевиков, провокатором, а теперь… Почетный председатель! Вот им чего! — И он помахал здоровым кулаком. — Пусть у них черт рогатый в почетных председателях сидит! Или господин Фараго, хозяин паровой мельницы, он ведь у них был всему голова… Ну и ну! Не так разве, Пишта?

Пишта кивнул.

— Все так, правильно говорите, дядя Янош… А раз сообщение было, так мне бесполезно что-то говорить. В Н., где я работал последнее время, меня даже из хора выгнали.

— Так вот, кум Лайош, то есть… это… товарищ Бицо, — с заминкой произнес Гач, — какие у тебя на этот счет соображения? Примете нас в члены? Подходим мы вам?

— Да! — решительно ответил Бицо.

Он стер пену с рук, собрался с духом и начал речь, будто стоял не в полутьме кухни на цементном полу, а на освещенной лучами солнца праздничной трибуне, украшенной цветами и красными флагами.

— Товарищи! Друзья! — начал он торжественно, но тут же замолчал и не сказал больше ни слова, потому что в этот момент в дверях появилась тетушка Бицо, а вслед за ней, едва не наталкиваясь на нее, взъерошенный мужчина с вытаращенными глазами — пономарь приходской церкви.

— Соседка, тетушка Бицо, — возбужденно причитал он тоненьким голосом, — помогите, поддержите, спасите нас. Бог вас благословит за это, прошу покорно…

— Спасти? — удивилась тетушка Бицо. — От чего, господин Замбо? Кто хочет вас погубить?

— Его преподобие господин пастор, — пролепетал испуганный сын церкви. Он прикрыл глаза, опустил сложенные для молитвы, просящие о милости руки на грудь, поставив ноги в стоптанных остроносых башмаках носками внутрь. Неуклюжий, женоподобный, безбородый, этот мужчина олицетворял собой разгильдяйство и слабоумие. — Волы, прошу покорно, приходские волы, — простонал он визгливо, — из-за них я в такую беду попал… Представьте себе только: нашлись! Ведь они там были, за линией фронта, их нилашисты забрали. Выписали даже расписку, что волы Шаму и Шамшон — это наша собственность, но для безопасности, чтобы спасти их от мобилизации на фронт, взяты у нас… На документе и печать есть!.. Так вот теперь, только что, когда святой отец читал у себя дома псалтырь, по улице гнали ревущее стадо, а в нем, прямо с краю… наши Шаму и Шамшон. «Перст господен! — сказал его преподобие. — Беги, — говорит, — Замбо, постарайся вернуть нашу законную собственность…» Понимаете? Вернуть! Это я-то! Голыми руками! Шаму и Шамшона!..

— Ну и бегите, возвращайте сами! — со злобой выкрикнул старик Бицо. — Ваш святой отец ни кум нам, ни сват!

— И-извините, прошу покорно… — попятился, разводя руками, будто готовясь прочитать «С нами бог», верный сын церкви. — Я бы и сам ни за что, я ни на секунду не задержал бы господ товарищей… Тетушка Бицо… я к ней пришел как к верной дочери нашей церкви, прошу покорно…

— Почему? Скажи хоть слово! Господи… развяжи ему язык! — выкрикнула тетушка Бицо, теряя терпение.

— Потому что, ой помоги мне, святой Иштван, потому что волы… находятся, так сказать, под охраной. А как я скажу, как объясню страже, когда я ихнего языка не знаю? А тетушка Бицо знает…

Тетушка Бицо подумала немного, наморщив лоб, а потом вытерла испачканные отрубями и помоями руки о фартук и решительно сказала:

— Пошли.

— Мать, у тебя других дел нет? Чего вмешиваешься не в свое дело? — строго спросил жену старый Бицо.

— А что? — ответила с кроткой, близкой к бездумью логикой тетушка Бицо. — Помогать надо тем, кто в беду попал… А господин пастор хоть и жадный, хоть и ума у него мало, но тоже ведь человек… — С этими словами она направилась к двери.

Вслед за ней засеменил и служка, с трудом передвигая ноги и выворачивая их носками внутрь.

Как только они оказались за воротами, как только тетушка Бицо сочла, что осталась со своим протеже один на один, она начала резким и довольно-таки оскорбительным тоном поучать сына церкви — и не слышал этого только тот, кто не хотел слышать.

— А колокол? Что с колоколом? Почему он молчит? Запрещено, что ли, звонить в него? Кто сказал, что запрещено?.. А? Его преподобие? Врет! Никто не запрещал! Я-то знаю, мне верить можно: русские на веру не посягают… Но волы, оно конечно, это имущество — что же еще важнее?! Только я не успокоюсь на этом! Одно дело религия, а другое — сам пастор! Пойду вот к русским да пожалуюсь им на него, если он и дальше не будет звонить когда положено…

— Ну, этот святой человек свою порцию получил, — засмеялся старый Бицо. — Эта баба, чего доброго, еще посадит и господина пастора за саботаж.

— Должен заметить, что твоя жена права, Лайош, — задумчиво сказал дядюшка Гач. — Колокольным звоном провозглашают мир, им отмечают время, сзывают на работы и возвещают об их окончании. Поп же здесь беспорядок устраивает, больше того, он такую пропаганду ведет, когда разглагольствует о том, что, мол, русские запретили ему звонить в колокол… Если жена твоя своего не добьется, то мы сами ему прикажем: давай, ваше преподобие, чтобы колокол звонил, как и раньше.

— Она-то своего добьется, за это головой можно поручиться, кум! — развеселился Бицо. — Однако пошли, нам пора идти, товарищи, время уходит — уже без десяти восемь.

И они вчетвером тронулись в путь.

Шли они сосредоточенно, серьезно, по-военному, а в петлице пиджака у каждого было по цветку — по веточке огненно-красной герани.

Старый Бицо собственноручно вдел цветок каждому в петлицу, делал он это молча, озабоченно, сильно моргая, будто ему в глаз попала пылинка.

Где бы они ни проходили, повсюду, будто впереди них пробежал гонец, заранее оповещая жителей об их приближении, открывались ворота и калитки, настежь распахивались ставни, по селу летела, волнуя людей, весть: «Вон старый Бицо идет, смотрите! Переворот будет, уже в совет коммунистов сзывают!»

Волнение это было наполнено надеждой и ожиданиями.

Это была вера в то, что вот-вот произойдет что-то серьезное и положит конец неустойчивости военного положения, которое господствовало здесь, когда линия фронта проходила неподалеку от села, когда целую неделю в селе не было хозяина и жители без руководства принуждены были вести бесцельную, расстраивающую нервы жизнь обывателей…

Лавки и пекарни были закрыты, на улицах ни души. Не дымил сахарный завод, не работала электростанция, замерли мельницы. Железнодорожная станция была забита парализованными, разбитыми составами. Скота и того не было видно. Лошадей попрятали по оврагам, замаскировали скирдами. Ржавчина гложет плуги, телеги разобраны, а землю роют одни кроты.

Солнце всходит и заходит, как обычно, а время словно остановилось — вот уже неделя, как замерли часы на башне приходской церкви.

Но вот по селу идет старый Бицо со своими товарищами! Из Будапешта прибыл посланец, коммунист. И село поверило, что оно все же не брошено на произвол судьбы, что жизнь еще обновится и все обернется к лучшему…

8

Казино, куда спешили Бицо и его товарищи, стояло на углу улицы. Сейчас оно казалось каменным выступом, волнорезом на пути потока людей и машин, который выносило на главную площадь села.

Легковушки и грузовики, телеги, коляски, фургоны, подводы, брички, легкие экипажи, повозки, гусеничные и колесные тягачи, цистерны с молоком и бензином, автокраны, автобусы — словом, в сторону Сомбатхея, Кесега и Шопрона устремилась такая масса конного и моторизованного транспорта, да еще в таком удивительном беспорядке, будто все транспортные средства, собранные с половины земли, слились здесь в одну громадную колонну и — даешь Берлин! — стали участниками шумного, бурлящего, искрящегося грубоватым юмором карнавального шествия.

Веселое это было шествие! Солдаты не просто ехали, сидя на машинах и повозках, — они радостно и весело жили на них.

Увидев румяного бойца с льняными волосами, который на прицепе тягача плясал вприсядку, крутился и одновременно наигрывал на гармони, дядюшка Гач воскликнул:

— Вот это да! Парень что надо! Пляшет, на гармошке играет, а ведь едет не на свадьбу, а в бой! Счастья тебе, сынок!

— Они сильны, верят в свое дело, потому и веселы, — с удовлетворением заметил старый Бицо. И в такт музыке стал раскачивать свое щуплое тело с такой радостной гордостью, будто он был генералом, который от всей души любовался своим воинством.

— А что самое главное, — добавил к этому отцовскому «анализу ситуации» сын, — так это то, что едет пополнение. Да не едет, а прямо-таки несется. Видно, русские всю нашу область освободили, а фашистский фронт разлетелся ко всем чертям.

Ровно в восемь, когда они собрались в зале казино, приехавший из Будапешта Кесеи сообщил, что освобождение всей области, да и всей страны, — вопрос всего лишь нескольких дней. При этом он энергично размахивал газетой — это была газета «Уй со» («Новое слово»), издававшаяся русскими на венгерском языке. Газету он выпросил у венгерских солдат в одном из подразделений связистов демократической армии, которое входило в состав советского соединения. Связисты остановились, чтобы набрать воды для грузовиков, и оставили Кесеи в подарок газету «Уй со» да еще сказали, что им приказано следовать в Оберварт, то есть по-венгерски — в Фелшёэрш[8].

— Советская Армия с боями продвигается в направлении Граца и Вены, — рассказывал Кесеи. — Еще несколько дней, а может, и меньше — ив Москве прогремит салют в честь полного освобождения Венгрии!

Казалось бы, что эту добрую весть, которую Кесеи выкрикнул сразу же, с порога, присутствующие встретят либо аплодисментами и приветствиями, либо вздохом облегчения. Но все произошло не так. Собравшиеся, а их было семеро, встретили весть стоя, молча, они не могли даже сдвинуться с места от волнения.

— Все пришли? — спросил Кесеи, тоже растроганный, и подошел к столу.

— Все! — ответил Бицо, окинув взглядом эту небольшую группу людей. — Одного не хватает — Йожефа Фонадя. Говорят, он ранен, лежит в горячке, потому и не смог прийти… Зато вот Гач, товарищ Гач, да мой племянник, товарищ Немеш, считают себя коммунистами. Они отказались от социал-демократической партии. Поэтому я вот… и привел их с собой.

— Правильно поступил, товарищ Бицо, — кивнул Кесеи. Спокойным, внимательным взглядом он окинул комнату (это был зал казино), осмотрел неимоверных размеров шкаф с резными ножками, потертый, но целый кожаный гарнитур, низкий, покрытый зеленым сукном стол и, удовлетворенный осмотром, произнес: — Садитесь и давайте познакомимся, товарищи.

Сам Кесеи остался стоять. Он открыл портфель, в котором лежали какие-то бумаги, смена чистого белья и подаренный ему пистолет. Кесеи отошел немного назад и, подняв голову вверх, как бы ища на потолке подсказку, что же сказать для начала, решительно произнес:

— Прежде всего несколько слов обо мне самом. Освобождение Будапешта застало меня, больного, в подвале одного дома в Ференцвароше[9]. После тифа я с трудом вернулся к жизни — трех недель не прошло с тех пор, как я впервые смог, опираясь на палку, добраться до партийного комитета. Горком располагается на площади Кальмана Тиса, это теперь центр Будапешта. Вот туда я и направился с просьбой дать мне партийное поручение. «Работа тебе будет, — сказали мне товарищи, — готовится раздел господской земли. Партия посылает сотни своих членов на село». Я им на это отвечаю: «Вот жалость, такая жалость, что еще половина Задунайского края находится под немцами. Я ведь сам родом с берегов Рабы, если бы мне там делить землю бывших господ, то у меня и здоровье сразу же поправилось бы». Товарищи меня приободрили. «Так оно и будет, ты и будешь там землю делить! — сказали они. — Не успеешь до дому добраться, как продавцы газет уже будут выкрикивать: „Советская Армия прорвала линию гитлеровского фронта!“» Так оно на самом деле и было. Больше того, мне, товарищи, пришлось работу на курсах, куда меня направили, ускорить, чтобы не опоздать к севу… Думаю, для начала хватит. Пожалуйста, кто следующий? Кого я еще здесь не знаю?

— Кальман Кутрович, — встал с места сидевший у окна приземистый старичок с колючими усами и хитроватым прищуром глаз. Его красно-коричневое лицо было испещрено глубокими морщинами. Еще густые волосы (они так и затрещали, когда он засунул в них пятерню), но уже иссиня-белые, с тусклым блеском, были похожи на алюминий, покрытый капельками мороси. — Так вот… это… — начал он, но сразу же смешался, стал глотать слюну. Пот тек с него ручьями.

— Смелее, товарищ, смелее, — поторапливал его старый Бицо, хотя никто не упрекнул бы Кутровича за это «короткое замыкание». — Смелее, говорю я тебе. Мы тут среди своих.

— Да ведь… — тут Кутрович отпустил смачное ругательство, — косить легче, чем говорить. — Все засмеялись, а сам Кутрович — веселее всех, и сразу же у него развязался язык. — Изгнание, — сказал он, кивая головой, — вот что выпало на мою долю после венгерской коммуны… Земли у меня — ни одной пяди, арендовать запрещено, ни господин я, ни мещанин. И говорить со мной никто не желал. «Ну, Кальман, — сказал я сам себе, — либо ты сдохнешь с голоду, либо смоешься отсюда…» Была у меня лошадь по кличке Манци, при ней никудышная телега. У братьев вытребовал свою долю имущества. Да какая там доля? Кровать, стол, стул, шкафчик — вот и вся моя доля. С этим-то скарбом и тронулся я на Манци в направлении на Чат — это местечко такое под городом Мишкольцем, в области Боршод, там во время наступления на Тисе стояла моя батарея. Ведь я командиром был, командовал батареей во время революции девятнадцатого года. Потом в Чате, где мы стояли, познакомился я с девушкой, с дочкой хозяина квартиры. Бежике ее звали. Отец у нее добрый человек был, пастух. Мы с ним друг друга хорошо понимали, да и девушка эта, Бежике, мне сильно нравилась. Ну, если правду говорить, то и я ей тоже… Так вот туда я и поехал, товарищи, к ним… Ну, приезжаю я этак к вечеру — середина сентября идет, на проводах полно ласточек, — а девушка та, Бежике, брынзу мнет. Это, так сказать, сыр из овечьего молока. Перед ней доска, длинная такая, гладко обструганная. На доске — сыры, штук десять лежат, она слепила их и пошлепывала, чтобы окончательно форму им придать. Тут и говорить нечего: все сыры пропали, когда она меня увидела, все в пыль попадали — бедная моя Бежике доску-то толкнула, и все. Оно и неудивительно. Ведь подумайте только: ни письма, ни сообщения какого, ни открытки даже я ей не посылал — и вдруг вваливаюсь! Как снег на голову… Там я и остался, женился, потом дети пошли. Чего я только не перепробовал на той далекой чужбине, этого и сам господь бог не смог бы перечислить, если бы в учетчики подался… Ведь место-то все равно для меня чужое, хотя и жена у меня работящая, верная, хотя и детей народили. Так вот, как услышал я гул орудий со стороны Дебрецена, так и сказал жене: «Давай собираться в свою родную деревню. Барахлишко наше — на телегу. Дом мы снимали, землю тоже в аренду получали — чего тут еще жалеть? Придем домой, где находится могила моей матери, там я и выпишу себе землю, не может того быть, чтобы Советская Армия не вознаградила меня за изгнание и мои прежние заслуги». Судите сами, товарищи, правильно я думал? — С этими словами он сел, тщательно осмотрев перед этим кожаное кресло, а потом спросил, обращаясь прямо к Кесеи: — Ведь земля… награда — это ведь точно будет, можно быть уверенным, правда?

— Можно, — успокоил его Кесеи. — Можно быть в этом уверенным так же, как и в том, что мы тут сидим… К этому мы еще вернемся, товарищ Кутрович.

Тут в дверь постучали, и в тот же миг в проеме показалась голова переводчика политотдела Душана Матича.

— Можно? — спросил он, размахивая сложенным вчетверо листком бумаги.

— Уже готово? — подскочил Кесеи. — Пожалуйста, входи, садись с нами, не томи нас.

— Нет, нет, потом! Сначала мы с товарищем майором поедем в Сомбатхей. Только вот записка, я из-за нее сюда и заскочил. Вот она, пользуйтесь, товарищ.

И он убежал, не подождав даже, когда его поблагодарят. С лестницы был слышен гулкий грохот его сапог, будто кто-то очень сильно колотил палкой по пустой бочке.

Кесеи посмотрел ему вслед, улыбнулся, а потом, заметив, что все уставились на принесенную переводчиком бумажку, провел раз-другой ногтем по ее сгибам и, даже не заглянув в нее, сказал:

— Список это… Важный… Мы его будем обсуждать, когда дело до того дойдет… Но, наверное, надо продолжить. Кто следующий, товарищи?

— Я! — Поднялся крупный, смуглый, как цыган, похожий на медведя мужчина с усами, и пружины кресла так и застонали, освободившись от его тяжести. — Я! Ференц Такач, или, как меня еще кличут, художник Такач, — сказал он, с трудом выдавливая слова. Дело в том, что голоса у него почти не было. Когда он говорил, в его горле что-то шипело, как жир на сковородке, когда туда яйцо для глазуньи разбивают. — Да, художник Такач, — сказал он еще раз с горькой иронией. — Так меня в округе и зовут, потому что я маляром работал. И пока силы были, пока венгерское королевское налоговое управление не нанесло мне удар прямо в сердце, я все брался красить: и квартиры, и здание сельской управы, и школу, и церковь. За все брался, и все же не только не разбогател, но еще и разорился… Был я и лесным сторожем, работал на распиловке леса, ходил при землемерах, на обжиге извести трудился, а в последнее время собирал смолу… Я, товарищи, за все брался, только счастья никак не мог поймать за хвост. Так и голос потерял в феврале двадцать девятого, когда выкорчевывал пни в Волчьем лесу. Злость, от которой я только зубы стискивал, да надежда, что все это вот-вот кончится и еще по-другому обернется, — вот что помогло мне выстоять. И я выстоял. Жив я, вот он я, плечи у меня достаточно сильны, давайте мне работу, товарищи!

— Тебе легко, — взял слово после разгорячившегося, ставшего вдруг более самоуверенным, чем надо, Такача уставший и печальный старик. — В глотке у тебя сил не осталось, но зато ты целый мужик, а я? — По тому, как он поднялся, как переступал ногами, было сразу заметно, что он серьезно болен. Видно, не физическая, а душевная сила помогла ему подняться с постели. — Зовут меня Ходас, Дьюла Ходас, — продолжал он. — Теперь, не жаловаться чтобы, а ради правды, хочу сказать: меня доконали тюрьма, заключение, товарищ Кесеи. Сырые, покрытые плесенью стены — вот было мое покрывало. Днем-то я это еще выносил кое-как, но ночью… Если когда и задремлю с горем пополам, то вижу во сне, что меня в ледник закрыли, что все тело у меня покрылось инеем, изморозью… С работы, из финансового управления, меня, конечно, с треском выгнали. Это для них просто было: я ведь даже не был на той должности окончательно утвержден. Только благодаря моему умению считать крестьяне, добрые люди, сделали меня весовщиком — на мостовые весы поставили на свином рынке. Летом это место хорошее, неплохо проветривается, прохладно, но зимой?! Спина, бывало, так и горит, а на усах сосульки намерзают, когда печурку натоплю, чтобы отогреться… Так оно и вышло, что осенью, где-то на Симона Иуду, когда ярмарка бывает, я уже и с палкой не мог ходить. Сын меня на велосипед подсаживал, так я и подкатывал к своей дощатой будке… А теперь, если я нужен, он меня и сюда привезет… Вот и все, товарищи. С вашего позволения…

И он уже хотел было сесть, с трудом, платя мукой за каждое движение, но тут рядом с ним оказался Такач, подхватил старика под мышки и осторожно, чтобы не помять его своими медвежьими лапами и не причинить ему дополнительную боль, плавно опустил в кожаное кресло.

— Не бойся, дядя Дьюла! — сказал он. — Хевиз[10] — вот куда ты поедешь. Там тебя быстро вылечат. За государственный счет, конечно, хе-хе…

— Ладно, ладно, не гуди попусту, чего гудишь? — довольный, заерзал больной в кресле. — Этого нет в повестке дня. Время только у нас зря отнимаешь.

— Нет, не зря! — возразил ему посланец из Будапешта. — Лечение вам точно положено… Знайте, освобождение принесло вам радость не только для души, но и для тела.

— Умно сказано, я это и к себе отношу, — заметил отец Андраша. — Я ведь среди всех вас самый старый. Шестьдесят четыре года стукнуло, подумать только, немалое это бремя для такого хилого тела… Для молодых, для Андраша да Пишты, — вот для них все удачно получилось. Пусть только правильно используют эту удачу.

— Попробуем, — поднялся со своего места Иштван Немеш. — Если можно, я продолжу разговор… Изгнание, так? — обернулся Немеш к Кутровичу. — Вы ведь так выразились, насколько помню?

— Точно! Правильно говоришь, Пишта, — раздвинул заросли усов надо ртом Кутрович. — Так оно и было: изгнание, муки сплошные. Такой была жизнь моя в Боршоде.

— Верю, — кивнул Немеш, — потому что я совсем пацаном еще уехал в изгнание во Францию, в небольшой промышленный городок по соседству с Лионом. И не один я. Только из нашего села выехало тогда около двухсот семей. В тридцатом — тридцать первом году, когда кризис разразился, когда шелковая фабрика окончательно встала. Нас на чужбине иначе как сбродом не называли, чего уж скрывать. Зато там кусок хлеба у нас был, была крыша над головой, даже благополучие какое-никакое по сравнению с тутошней нищетой. Только надолго ли? Да пока и там не наступил крах. Если бы не был я членом профсоюза, меня бы силой выслали домой. Работать приходилось по случаю: то снег убирал, то чистил ямы для картошки… Но я был «организованный рабочий», и товарищи помогли мне перебраться в Бельгию. Жил я в Брюсселе, пока туда гитлеровцы не пришли. У меня профессия особая — «вискозник». Шла война, работу я легко нашел — в Н., там завод искусственного шелка на берегу Дуная, там я и стал мастером. Но Гитлер все-таки до меня добрался. Вернулся я домой вместе с фронтом пешим ходом… Если картина неясна, задавайте вопросы, товарищи…

И он сел, сложив руки на коленях, в умных бледно-синих глазах его застыло напряженное внимание.

— А там, за границей, у тебя была какая-нибудь должность в профсоюзах? — спросил Кесеи.

— Да.

— Какая?

— Сначала я был групоргом у венгров эмигрантов, потому что быстро местный язык выучил, а потом уже, в Бельгии, членом правления даже выбрали.

Кесеи кивнул: хорошо, мол, это заметить надо. Он достал толстый блокнот в клетчатом переплете, потом покопался в верхнем кармане и вытащил крохотный химический карандашик, который и ногтями-то трудно было ухватить. Блокнот был потертый. Углы, особенно верхний, загнулись.

Кесеи полистал его, тщательно разделяя пальцами слипшиеся страницы, потом быстро записал что-то, положив блокнот на колено, а затем прошелся карандашом по его странице сверху вниз, ставя галочки у отдельных пунктов списка. Внизу списка он остановился, видно над чем-то задумавшись.

Огрызок карандаша быстро и ритмично застучал по бумаге, как птичка, которая клюет зернышко за зернышком.

— Товарищ Бицо, — начал Кесеи после паузы, — а ты почему слова не просишь?

— Я?! — удивленно, почти с возмущением спросил Андраш Бицо.

Он был недоволен не из-за себя, а из-за остальных, из-за тех, кто выступал до него. Жизнь каждого из них по сравнению с его двадцатью шестью годами была целой серией трагедий и тяжелых испытаний. Это были потрясающие, берущие за душу живые свидетельства истории времен режима Хорти.

А судьба его отца, его семьи?

Ее он знал, к ней уже привык. В девятнадцатом году старый Бицо играл заметную роль в жизни села и был видным человеком, стал депутатом от района и политкомиссаром. Последствия этой деятельности отца тяжело отражались на положении семьи…

— Ну? — взглянул на него, ожидая ответа, Кесеи. — Тебе разве нечего нам сказать?

— Ничего… особенного, — ответил он. — Одно могу сказать: удачлив я был… Всю жизнь я был удачлив, товарищ Кесеи.

Об остальном, о том, чем он мог бы объяснить это свое «ничего особенного», он умолчал. А ведь объяснение у него было готово. Сколько ночей размышлял он над ним, сколько мучительных ночей в те тягостные месяцы побега и ожидания прихода Советской Армии!

9

Андраш учился, кажется, в четвертом классе, когда впервые услышал не однажды повторенное потом в различных вариантах замечание. Тогда он на экзамене по литературе читал стихотворение Яноша Араня[11] «Пленный аист». Он был в праздничной одежде, в рубашке-апаш.

— Кто это? — услышал он чей-то вопрос.

— Бицо-сын.

— Ну и ну! Это сын того самого коммуниста?

Лицо Андраша еще горело, в глазах стояли слезы, голос от волнения дрожал, потому что ему было так жалко плененную птицу, что хотелось вновь и вновь повторять последнюю строфу:

Сиротина, птица-аист,

Будешь жить, без крыльев маясь,

Даже перья маховые

Не помогут…

Снова могут

Их подрезать люди злые[12].

И тут он услышал обрывок разговора вырядившейся, размалеванной жены хозяина фабрики, где делали щетки и метлы, с другой не менее важной дамой — они сидели на самом почетном месте, в окружении цветов.

— И зачем только бог наградил умом ублюдка коммуниста? — услышал Андраш.

Суть этих слов была ему тогда не совсем ясна, но выражение, с которым были произнесены эти слова, свидетельствовало о том, что обе эти госпожи считают его отца злодеем и ненавистным позорищем для всего села.

— Красные мерзавцы! Безбожники! — услышал он позднее, жарким летним утром в церкви. Из уст господина пастора вылетала помесь ненависти и хулы, и Андрашу почему-то вспомнилась широкая, поднимающаяся почти до небес лестница.

Это и было, пожалуй, его первым воспоминанием раннего детства.

Бородатый господин в пенсне бежит вниз по лестнице. В руке у него сигара. За ним тянутся бледные голубоватые ленточки дыма. Остроносые ботинки черны, как жуки, и так скрипят, так поют!

Мальчик идет с матерью, вцепившись ей в руку. Все выше и выше по лестнице. Они почти сталкиваются с бородатым господином.

Тот останавливается, смотрит на мальчика, поправляет пенсне на носу и говорит ему.

— Ну, а ты, богатырь? Как тебя зовут, малыш?.. Смотри-ка, что я тебе сейчас дам! Что тебе дядя даст? — И он показывает монетку, серебряную монетку, которая так и поблескивает перед носом мальчика.

— Хочу! Дай! — просит Андраш. Он бросается на монетку, хватает ее и смеется, пляшет от радости, а потом старательно, по слогам, как его учила мать, представляется: — Ме-ня зо-вут Анд-раш Би-цо.

— Как?! — вскрикивает присевший на корточки бородатый господин и вскакивает. — Щенок этого мерзавца?

— Ну и что же?! А мерзавец — это тот, кто его так обзывает! — кричит, нисколько не испугавшись, мать.

Она выбивает деньги из рук Андраша, обнимает его, прижимает к себе и, задыхаясь от рыданий, бежит, мчится, летит по лестнице. Выше, выше, еще выше.

А потом… решетки, темнота, железные двери и его отец — худой и желтый, он ласкает их обоих дрожащей рукой в углу комнаты с подслеповатыми окнами…

«Тюрьма! Мы тогда ходили в тюрьму. Лестница туда и вела…» Воспоминание заставило екнуть сердце Андраша, и сразу же перед ним возникла другая картина: боковой алтарь, на нем лилии, а за ними — убийца, глядящий на мальчика.

Его гнали жандармы, на руках у него были кандалы. Грязные, слипшиеся лохмы падали на плечи. Одежда — сплошные лохмотья. У Андраша застучали зубы, когда он остановился и осмелился, прижавшись к стене, взглянуть на разбойника.

Но вот вместо одной головы он видит две. Среди лилий видна голова его отца.

Кандалы зловеще позвякивают.

— Красные мерзавцы! — звучат с кафедры проклятия господина пастора.

А на боковом алтаре лилии стонут, плачут, а потом превращаются в грязную, гадкую массу.

И после этого наступает тишина, кромешная темнота.

Тело его несется куда-то вниз по стене стеклянного кратера, вниз, все ниже, и он слышит, как его крестная мать прерывающимся от напряжения голосом говорит:

— Какие вонючие лилии! От них бедняжка и в обморок упал.

Да, во время богослужения он потерял сознание и пришел в себя перед церковью, у колодца, на руках у крестной матери. Рубаха его расстегнута, на сердце мокрая тряпка, и он ни одним словом, ни одним движением не протестовал, не возражал против того, что именно от запаха лилий земля и пошла кругом у него под ногами.

Знал он одно — он был убежден в этом до глубины души — и господин пастор, и жена хозяина фабрики, и весь мир врут, называя злодеем его отца, коммуниста. Потому что… ведь его отец такой тихий, такой мирный, такой замечательный человек! Не пьет, не курит. Цветы, виноград да еще маленький плодовый сад — для него все, сама жизнь. Если у него есть время, он рисует, а потом, когда ему минет сорок, начнет учиться играть на скрипке.

По воскресеньям, после обеда, отец выводит семью за околицу, за железнодорожный переезд, любоваться полями, слушать пение жаворонков. А по дороге домой, набрав охапку полевых цветов, он рассказывает о звездах, о тайнах Вселенной.

Он говорит, что сведения эти вычитал из книги одного французского астронома. Только книги той уже нет, ее конфисковали жандармы и бросили в огонь.

В такие моменты всегда вмешивалась мать. В голосе ее звучали гнев и испуг.

— Не надо политики! Опять политикой занялся. Чего же стоит твой зарок?

«Где же тут политика?» — удивлялся Андраш после этого окрика и задумывался.

С тех пор как на выборах кандидатом в депутаты выставил себя один чиновник с их улицы, Андраш считал, что ему известно, что такое политика, и мог бы по-своему ответить на многие вопросы.

На узеньких листочках размером с церковный образок были напечатаны песни в поддержку кандидата, в которых полно издевок и сальностей. Пьяные и красные, выходили господа, побывавшие в гостях у кандидата. Всю ночь для них играл цыган. Они орали, стреляли в цель из пистолета в подворотне, а потом, уже при дневном свете, часов в девять утра, обнимали телеграфные столбы и, плача и рыгая, расставались с обильным вчерашним ужином.

Духовой оркестр, возвращаясь из ресторана «Корона», выстраивался, покачиваясь, при свете факелов под окнами кандидата в надежде на то, что ему выставят еще несколько бутылок, и, надрываясь, вовсю дул в свои инструменты.

Словом, шутки, суматоха, игра взрослых — вот что такое политика, по мнению Андраша, однако в семье Бицо даже упоминать о ней было запрещено, потому что все это могло быть связано с коммунистами и попахивало тюрьмой.

И позже, учась в гимназии, он узнал, что скрывалось за испугом матери, смешанным с гневом.

…Он искал чернила, фиолетовые чернила, которые отец обычно разводил из обломков химического карандаша, и, копаясь в вещах отца, случайно наткнулся на приятную на вид тетрадку, завернутую в грубую оберточную бумагу.

Андраш открыл ее, посмотрел, и первое, что попалось ему на глаза, был рисунок. На нем решительными, жесткими линиями, словно резали по дереву, изображалась камера. А под ним — надпись, сделанная тем же карандашом, хорошо знакомые, угловатые, как индюшиный след, буквы: «Моя тюремная камера».

Первой его мыслью, которая отдалась в голове острой болью, была мысль, что тетрадь трогать нельзя, однако охватившее его лихорадочное любопытство да еще затхлый, похожий на хлебную плесень запах, который исходил от тетради, рассеяли все его страхи.

О этот запах, запах темно-коричневого тюремного хлеба с мякиной!

…Мать привела Андраша, этакого крепкого малыша с ангельскими локонами и красным бантом, на свидание к отцу, и отец, чтобы сын не хныкал, не дергал все время мать за подол, сунул ему в подарок куколку, шахматную фигурку, вылепленную из хлебного мякиша. Несколько дней Андраш не выпускал ее из рук. Она пахла как раз так, как эта таинственная, неизвестно для кого и зачем написанная книжица.

Он набросился на дневник и торопливо поглощал страницу за страницей. Эта тетрадка оказалась тюремными записками его отца с рассказами о том, как он туда попал, хотя он и не все понял из прочитанного: по сути дела, знакомыми были только имена и фамилии близких.

Одна вещь стала для него, однако, ясна и так: его отца мучили, обрекли на судьбу, достойную злодеев, только из мести, хотя он был невиновен. С ним случилось то же самое, что и с Сильвестром, героем поэмы Петефи «Апостол», поднявшимся на защиту бедняков, а в награду за это он очутился в тюрьме, перенес много страданий, оказавшись в конце концов в изгнании.

Наступили сумерки, на околице прозвенел колокольчик коровы судьи Мадараса, по небу, как выпущенные из пращи камни, ежеминутно проносились угловатые, неуклюжие в полете стаи скворцов. Далеко, где-то у замка, запело-застонало тарогато[13]. Это Миклош Надь Берчени заставил его плакать. И тут дверь неожиданно растворилась, занавеска заколыхалась, и раздался голос матери:

— А ты, Андраш? Опять глаза себе портишь?

Андраш хотел спрятать дневник, запихнуть его обратно, но было уже поздно, и он стоял и краснел. По лицу его мать поняла, что застала сына за чем-то запретным и он поэтому стыдится.

— Ну-ка покажи, что ты тут читаешь? — спросила она его.

Андраш никогда не забудет, какой охватил его страх, когда мать взяла у него из рук ту тетрадку. В память мальчугана врезалось и то, как отец молча стерпел грянувшую семейную бурю. Губы его дрожали и кривились, но он сдержался и терпеливо ждал, пока буря утихнет.

Ни слова не сказал он, лишь рукой махнул и, накинув на плечи старый, изъеденный молью френч, пошел ночевать в сад, когда мать бросила в конце концов тетрадку в огонь, разразившись горячими и бурными, как вулкан, проклятиями.

Каждый раз, когда после того случая между родителями начиналась очередная перепалка, Андрашу становилось не по себе: было неприятно и больно слушать резкие и властные крики матери. А однажды Андраш даже подумал, что отец, пожалуй, легче переносил тюремные тяготы, чем трудности того плена, который ждал его дома, в семейном кругу, от которого он превратился в маленького замкнутого человека, держащего все в себе, скрывающего даже свои мысли за семью замками.

— Однажды ты уже погубил свою семью! — не то плачущим, не то заклинающим тоном причитала мать. И отец уступал ей, лишь бы она перестала кричать.

Откуда такая жуткая тирания? Что за болезненное, наполненное страхом отвращение к политике? Отчего мать его стала такой? Кажется, он ни разу не слышал, чтобы мать пела или от души, самозабвенно смеялась. И почему церковь стала для нее всем: радостью, утешением и единственным развлечением — вплоть до того, что она и своих домашних постоянно заставляет молиться?

Дом у нее всегда в порядке, все блестит, нигде ни пылинки. Готовит она всегда очень вкусно, будь то простой фасолевый суп или круглые розовые пончики, которые она обычно печет к празднику. Белье у них всегда чистое и так выглажено, что надевать его приятно: оно похрустывает, ласкает тело, пахнет лавандой, которую мать держит в шкафу и каждый год меняет связанные ею в букетики тоненькие веточки с лиловыми головками.

— Она только для семьи и живет! Золотая женщина! — слышал не раз Андраш, как хвалят односельчане его мать, а детское сердечко, не будь он таким стыдливым, готово было слушать все новые и новые похвалы.

Однако несколько рано созревшим разумом своим он замечал не только хорошее в их семье, но и недостатки, например безответность отца. Андраш скоро почувствовал, что круг их семьи совсем не похож на тот, описанный Яношем Аранем, светлый и такой гармоничный. Скорее он похож на затемненный для показа электрического разряда кабинет физики.

Два медных шара на столе. Они поблескивают и, кажется, даже слегка покачиваются на верхушках стальных стержней, как мыльные пузыри на кончиках соломинок. В кабинете тишина, только опьяневший шмель или оса-сладкоежка бьется в ставни, потому что ведь на улице золотое время сбора винограда.

И тут круг генератора начинает вращаться. Сначала он только шуршит, словно старухи едва переставляют ноги, шаркая в суконных тапках. А потом разбегается, набирает темп, превращается в световое колесо без спиц. «Чик-чик, трах» — вот она, молния, миниатюрная молния с зеленой гривой. Она прыгает, подергивается и выписывает шипящий зигзаг, мечась меж двух медных шаров.

Игра?

Страшно лишь с виду?

Но попробуй только дотронуться до нее, попробуй ущипнуть — тебя сразу швырнет на пол.

Когда же это было? Да за несколько дней до николина дня! Он торчал дома, сидя над каким-то сочинением, а на кухне (вот уж поистине редкое событие!) шутливо перебранивались, вспоминая свою первую встречу, его родители.

Потом, весело потирая подбородок, в комнату вошел отец.

— Ну, сынок, идет работа? — спросил он.

— Идет.

— Что пишешь-то?

— Домашнее задание.

— Покажи.

Он зашел Андрашу за спину, обнял за плечи и громко прочитал написанное в тетради:

— «Спаситель родины… наш господин, правитель Венгрии, его высокопревосходительство витязь Миклош Хорти-Надьбаньский…» — Отец дочитал только до этого места. И уже не обнимал, а крепко сжимал плечи Андраша. — Мерзавец он! Палач рабочих! Этот-то! Никакой он не спаситель родины! — прохрипел отец.

А из кухни тут же откликнулся, срываясь на визг, голос матери:

— Замолчи! Не мути мальчику мозги! Меня ты уже погубил! Не хватает еще и сына погубить!

И вулкан, обычно спящий, но готовый взорваться в любой момент, сразу же начал действовать. Он выбрасывал сажу, камни, адский пепел, пачкая еще недавно такое безупречно чистое небо семейной жизни.

Нет, в этой ожесточенной, насыщенной электричеством атмосфере скрытно тлеющих противоречий у него не хватало, да и не могло хватить, смелости задать отцу вопрос: «Что такое вы хотели совершить? Чего так ужасно, мучая и нас тоже, постоянно страшится наша мать?»

Он предпочел молчать из-за трусости, а может быть, из-за стыдливости, и, поскольку у него не было даже простой уверенности ни в чем, ему ничего не оставалось, как покорно выносить унизительные поощрения своих «доброжелателей»:

— Стань лучше своего отца, будь лучшим венгром, чем он.

Андраш был уже долговязым подростком, ходил в длинных штанах, когда однажды совершенно случайно узнал эту страшную тайну проклятий далекого прошлого.

Однажды он вместе с отцом на велосипеде возвращался домой из К., где в ту пору учился в гимназии. Они проехали чуть ли не половину области: видели богатые, ожидающие прикосновения кос хлеба, любовались голубовато-черными хвойными лесами, пахнущими густым настоем смолы. А почти перед самым домом, когда им осталось только свернуть из кривой улочки, около пожарного склада им навстречу выехал располневший коротконогий велосипедист в охотничьей шляпе.

Андраш поздоровался. Мужчина в шляпе косо глянул на него, будто бык, готовящийся боднуть, и сделал вид, что не слышал приветствия. Отец побелел и, скривив рот, выпалил:

— И ты с ним здороваешься?

— А что?

— Знаешь, кто это?

— Это Кальман Немет, старший пожарник.

— Сейчас — да. А кем он был в девятнадцатом году?

Они как раз проезжали мимо низкого, будто вросшего в землю дома. Когда-то в нем жили пастухи, которые пасли быков, коров и свиней. Хотя прошло не меньше ста лет с тех пор, его иначе как пастуший дом и не называли.

— Видишь? — показал отец на дом. — Сюда, к этой стене, как к позорному столбу, поставили нас в девятнадцатом белые офицеры. А этот убийца, твой знакомый старший пожарник, был их командиром… «Хлоп-хлоп» — они били нас куда попало. Кулаками, прикладами, плетками. И меня тоже. А ты еще с ним здороваешься!

— Папа! Да разве я знал? Откуда мне знать? Ведь… я даже не знаю, чего… чего вы тогда хотели.

— Справедливости! Правды для миллионов, сынок… Эх, все это я написал в своей тетрадке, время у меня для этого было. Думал, когда-нибудь передам эти записи в твои руки, а теперь дать-то и нечего: мать твоя ту тетрадку в огонь бросила. И наверное, правильно сделала… Россия… Вот там — да, там справедливость победила. А у нас?.. Ты учись, сынок, учись, старайся. Хоть отец твой и в тюрьме сидел, но подлым человеком никогда не был.

10

И он, Андраш Бицо, учился, старался изо всех сил; давал уроки ученикам, чтобы заплатить за обучение, купить себе одежду. Он много читал: романы, драмы, стихи, труды по естественным наукам, а вот газет и публицистики не читал никогда.

Мир его интересов сделался очень узким, и даже позднее, будучи уже студентом, он так и не смог расширить свой кругозор. Этакая возвышенная душа, он вместо грешной земли, вместо действительности витал где-то в облаках. И понадобились долгие годы, чтобы он наконец заметил: он по сути дела предается духовному сладострастию, ищет в книгах не смысл жизни, а лишь грезы, упоение чужими переживаниями.

Когда же его охватило отвращение ко всему и он уже не испытывал удовлетворения от книг, то с головой окунулся «в действительность» — так Андраш называл свои дешевые кутежи, заполненные пьянством, женщинами и цыганской музыкой.

Он жил, как мог. Репетиторствуя, воспитывая ребят, он сам доставлял себе маленькие радости: снимал комнатку с отдельным входом, питался в харчевне, позволял себе выкурить пачку сигарет в день.

«Лишенный корней!» — вынес он сам себе определение, вычитанное им из модных французских романов, и на деле это служило для него не только оправданием и самоуспокоением, но и своеобразным бегством от самого себя.

Это было бегство от признания той истины, что характер и труд играют большую роль и что его лень и бесхребетность являются виною тому, что сам он находится в состоянии застоя, в своеобразном мещанском прозябании. Да, первая причина коренится в нем самом и лишь вторая — в неблагоприятных обстоятельствах, в которых он живет.

Он ссылался на свои моральные принципы и сваливал всю вину на врожденные склонности души. Как откровенное, самокритичное признание он писал:

Я не был добрым, не был злым.

Бог выплюнул меня, и был он нрав.

Несет меня, как паука на нитке,

Меж дымной почвой и гремящим небом.

А мир уже пылал, трещал по всем швам. Его сверстники и сокурсники один за другим получали призывные повестки, сам же он избегал призыва обманом, постоянно меняя квартиры.

Но почему?

Разве он восстал против войны? Считал ее несправедливой? Может быть, он, воскликнув: «Хватит командовать мною!», хотел выступить против тех, кто бросил цвет нации как пушечное мясо в пучину бойни?

Вовсе нет.

Причина, по которой он в течение нескольких лет, до самой осени 1943 года, успешно скрывался от мобилизации, заключалась просто в его отвращении к казарме. Сама мысль о том, что он должен вставать и ложиться по приказу, что его могут вновь и вновь безнаказанно унижать, бросала его в холодный пот. И он жадно, нервно, как картежник, вчитывался в газеты, пытаясь разобраться в положении на фронте. Есть ли у него еще шанс, вновь сменив квартиру, окончательно избежать призыва?

И если он представлял свое будущее, то видел себя сидящим за пыльным, закапанным чернилами столом. Утих мировой пожар.

Теперь зима — и тишина, и снег,

И смерть. Земля седая…

Сам он относился к тем редким счастливцам, которые не брались за оружие ни на той, ни на другой стороне и лишь писали заметки, юморески, вели хронику событий за неделю в редакции какого-нибудь иллюстрированного издания, стоящего «вне политики».

А когда у него выдавалось свободное время, да и настроение было подходящим, он писал любовные стихи, подбирая замысловатые рифмы.

Что же касалось будущего страны, венгров в этой бесконечной, все затягивавшейся драке, то он повторял, как приговор судьбы, строки Ади:

Хоть медведь, хоть волк нас съест, —

Все равно съедят нас всех.

И все же его призвали, и он попал под приводной ремень мельничного колеса войны.

Но лишь на десять месяцев.

Он дезертировал. В хаосе отступления венгерской армии он пробирался через области Баранья и Шомодь домой на телеге. И только однажды, в одну из темных дождливых ночей, его охватили страх и неуверенность: «А что же будет потом, когда наступит мир? Найдется ли место и для меня, нужен ли я буду кому-нибудь в этом новом мире?»

Да, он бежал на телеге, в кармане у него лежало поддельное командировочное предписание, в котором говорилось, что он направляется по делам службы: перевозит радиостанцию. Промокший, промерзший до костей, он, едва не заблудившись в глуши шомодьских холмов, попросился переночевать в дом на одиноко стоявшем хуторке, хозяином которого оказался болгарин-огородник, немногословный, скрытный, но очень добрый человек.

— Вы дезертир? — задал он вопрос как бы между прочим, пока кормил лошадей.

— Что вы!.. Почему вы так думаете?

— А потому, что вы не умеете обращаться с лошадьми, вот почему…

Вот и все.

Ни сам Бицо, ни болгарин больше об этом не говорили. Болгарин пригласил Андраша ужинать. Он нарезал хлеба, выловил из громадной глиняной посудины маринованный перец, поставил жареную свинину, а потом как человек, сделавший все, что положено сделать для путешественника, забрался в угол и, прислонившись к печке, уселся на сплетенную из ивовых прутьев и покрытую циновкой лежанку.

Тут что-то щелкнуло, потом еще и еще раз, и через какое-то время послышался шум и треск.

— Ого! — воскликнул Бицо, повернувшись вместе со стулом. — Да у вас и радио есть?

— Есть. На батареях работает, — кивнул болгарин, показав на допотопный, похожий на ящик аппарат, который поблескивал своим одиноким зеленым кошачьим глазом.

И радио заговорило. Диктор говорил размеренно, делая ударение на каждом слове, чтобы было понятнее, он призывал рабочих, крестьян, солдат сплотиться, так как наступает последний, решительный момент. Сейчас, на берегах Тисы, еще можно нанести удар фашистам и их венгерским прислужникам в спину, а завтра, когда советские войска выйдут к Дунаю, будет уже поздно.

— Радио Кошута из Москвы, — удовлетворенно объяснил болгарин. — Ну, доброй ночи. Давай, господин витязь, поспим.

Но мог ли Андраш уснуть?

Мог ли уснуть этот дезертировавший из армии вольноопределяющийся унтер-офицер?

Глядя открытыми глазами в пустоту, он растянулся на лежаке; и пока свинцовый, безрадостный дождь до отупения монотонно стучал своими тончайшими барабанными палочками по крыше, Бицо думал о болгарине, который хотя и живет одиноко, как бы в ссылке, а все же знает что-то о событиях, решающих судьбу страны, знает больше, значительно больше, чем он, Бицо.

Кто надоумил его, кто научил ловить на своем ветхом, допотопном приемнике передачи радиостанции имени Кошута, чтобы услышать последние известия и узнать все достоверно? Может, он настроился на ее волну случайно?

Не важно. Суть в том, что болгарин воспользовался этой возможностью, важно, что он слушает радио, а Бицо, хотя в офицерском училище у него под руками и было несколько приемников, которые принимали радиостанции всего мира, никогда не слушал ничего, кроме музыки, и лишь впервые слышит голос из другого, нового для него мира, который стоит уже на пороге его дома.

Болгарин спал крепко, изредка всхрапывая. В лачуге стоял тяжелый запах табака, жира и пищи. Дождь пошел сильнее, капли его стали тяжелее, они так стучали по крыше, словно кто-то хлопал по ней ладонью. А Бицо лежал растерянный и бессильный. Тщетно пытался он собрать воедино рассыпанные, бесполезные обрывки собственных мыслей.

«Лишь слабый любит сам себя, а сильный несет в своем сердце любовь ко всей нации!» — эта заученная, зазубренная еще в школе истина вдруг вспыхнула в нем, заставила его вскочить на ноги.

Да, эгоизм, жизнь только в себе и для себя, копание в своих бесплотных, бесполезных устремлениях — вот причина того, что он потерял корни, стал бездельником, не знающим ни своего места, ни своего призвания. Вот причина того, что теперь, подвластный судьбе, он похож на загнанного зверя и вынужден признать, что… исключений ни для кого нет! Раз гибнет страна, надежды нет и для него. Разве может он теперь надеяться на то, что после такой катастрофы, в которую оказалась ввергнута его родина, он может рассчитывать на получение места в редакции хоть какого-нибудь паршивого журнала?

…Наконец рассвело. Утро, дождливое и туманное, он встретил лежа на ивовом лежаке болгарина. Правда, он обрел мужество, чтобы отвергнуть свое прошлое, однако, что касается будущего, он готовился скорее к смерти, к плену, но никак не к свободной жизни.

— Боитесь? Не бойтесь! — сказал болгарин, как бы угадывая мысли Бицо, пока они запрягали лошадей. — Видите? — показал он на мокрую, всю в жемчужинах росы траву перед собой. — Наступлю — гнется, отступлю — встанет. Вот и мы так. Мужайтесь, господин витязь, смелее!..

А что было дома, когда он, с трудом добравшись до него, толкнул разбухшую, покоробившуюся дверь веранды?

— Теперь за тобой очередь, отец. Наступает твой мир!

Кто знает почему, но его первыми словами были именно эти, они сами сорвались с губ вместо обычного приветствия. И потом, когда отец, удивленно посмотрев на сына, сдвинул очки на лоб, Андраш подумал, что же значат эти слова, сказанные им с иронически-горьким привкусом.

— Ты?

— Я вернулся.

— Вижу… Что же касается моего мира, то пока не стоит даже упоминать о нем.

— Это почему?

— Потому что я все равно до него не доживу. Жандармов тут что червей развелось. А в крепости сидит Вайна, нилашистский министр внутренних дел. Он приказал расклеить на всех заборах плакаты, на которых написано, что, мол, тут камня на камне не останется, а все население на Запад угонят, как только фронт дойдет до Рабы… Так что учти… А вообще-то, здравствуй. Мать в больнице лежит, увезли с тифом.

Прием был коротким и горьким, если сказать по правде. Но это была только увертюра к жуткому террору сумасшедших садистов и губителей нации — нилашистов.

«Мужайтесь, господин витязь, смелее!..»

Сколько раз потом Бицо повторял то с иронией, то с отчаянием, то с зубовным скрежетом эти слова старого болгарина, когда ему приходилось смотреть на бесчинства нилашистов и на замшелое, толстокожее равнодушие людей. А почему? Потому что он принимал за равнодушие и полную покорность то, что на деле было ударом судьбы для бесправных людей, отданных на произвол нилашистов. Это были немалые муки остававшихся еще под властью нилашистов жителей задунайских областей, которые не могли издать даже крика от боли.

Многое Бицо начал понимать только тогда, когда нилашисты прибегали к действенному, по их мнению, средству устрашения, устроив первую публичную казнь на главной площади села.

Казнили людей, которые и не собирались скрываться от них, не дезертировали, — с такими они быстро кончали, поставив их к забору кладбища. Казнили членов секты баптистов, которые пошли по повестке в армию, даже присягнули Салаши, но оружие в руки брать отказались.

А чтобы собрать побольше зрителей — массу, которую надо научить, на несчастье других, — жандармы выгоняли жителей из домов и, примкнув штыки, гнали их к месту казни.

Вскоре главная площадь оказалась битком забита народом, а на вливавшихся в нее улицах стояли вооруженные солдаты. Бицо тоже стал невольным свидетелем убийства первого назаретянина.

Бицо стоял на углу улочки Пап, прислонившись к стене дома священника. Глазами он искал виселицу и с непонятным для себя самого равнодушием думал, что и его самого ожидает такая же судьба, если только удача хоть на минуту, хоть на миг отвернется от него: без нее при первой же проверке документов его ожидает либо пуля, либо петля.

— Начинается, — пробормотал, стоя рядом с ним, старый железнодорожник с дрожащей головой. Пытаясь привстать на цыпочки, он оперся ладонью о стену.

— Вроде так… — согласился его сосед, молодцеватый, коренастый крестьянин в синем фартуке. — Вон они: выскочила кукушка в часах!

Сравнение было точным, потому что нилашистский министр внутренних дел брат[14] Вайна со своим эскортом выкатился на балкон ратуши так горделиво, с таким одеревенелым высокомерием, что, если бы виселица не напоминала о серьезности момента, вид их вызвал бы всеобщий хохот и можно было бы просто умереть со смеху, глядя на них.

Но виселица стояла, окруженная каре жандармов.

Перед виселицей находилось возвышение: всем известная подставка полевого алтаря для крестных ходов по церковным праздникам.

Как только брат Вайна махнул рукой, сельский посыльный начал бить в барабан — бил он глухо, все время сбиваясь с ритма, — а справа, из помещения сберкассы, где содержались смертники, появились долговязый пастор и первый осужденный, окруженные четырьмя солдатами и четырьмя вооруженными нилашистами.

Это был болезненно бледный, рано постаревший паренек. Он не доставал и до плеча пастору, широко шагавшему своими аистовыми ногами, одетому в белую сутану, с четырехугольной шляпой на голове.

Толпа, увидев их, охнула и пришла в волнение, как перестоявшее и вываливающееся из опары хлебное тесто; она почти разорвала цепь жандармов.

Потом наступила тишина. Часы на башне, лениво, глухо бухая, пробили полдень. Но вместо колокольного звона по площади, вибрируя, разнесся слабый, трескучий тенор пастора.

— Сын мой, — упрашивал он паренька, — последний раз говорю тебе: именем Иисуса, смирись и покайся!

Юноша поднялся на возвышение, держа в руках распятие. Пастор согнулся в три погибели, заглядывая ему в лицо. Тот кротким, но решительным движением оттолкнул священника. Подняв голову и как бы глядя в бесконечность небес, он прокричал:

— В писании сказано: «Да падет кровь убитого на головы палачей его!» И там же сказано: «Взявший меч от меча и погибнет!..»

Услышав эти слова, пастор отвернулся от паренька и, подняв взгляд на балкон, развел руками.

— Как Пилат. Руки умывает, — тихо пробормотал железнодорожник.

А он, Бицо? О чем он думал, когда брат Вайна, ухватившись за ограду балкона и стуча по ней кулаком, лающим голосом разглагольствовал о «закоренелости» преступника, который своим поступком подает пример в предательстве родины.

Бицо думал о том, как смело, но неразумно, ради мнимого вечного блаженства, жертвует собой, идя на виселицу, этот бедный, беспомощный человечек. Потусторонний мир, в который он верит и на который ссылается, — всего лишь иллюзия: заменитель хлеба для нищих духом и телом. И все же он верит. Вера его сильнее всех штыков и виселиц нилашистов.

А что же он, Андраш Бицо, дезертир, разгуливающий с поддельными документами, что бы делал он, чем бы утешал себя, если бы его потащили на виселицу? Ради кого или ради чего он уходил бы из этого мира? Как бы вспоминали о нем родные и те несколько человек, которые его знали и, может быть, даже как-то ценили за его писанину? Сказали бы, что он храбр?

Если бы это было написано на надгробии его могилы, то такое утверждение не соответствовало бы истине. Храбрость и бездумная отвага — это два совершенно разных понятия.

И действительно, вот он переоделся в штатское, дня не проходит без того, чтобы он мысленно не показал фигу жандармам, которые патрулируют по улице парами, но зачем все это? Какая польза от этого другим?

Он пошел на риск, к тому же ведет азартную игру, но делает он это прежде всего ради самого себя, потому что ему только двадцать пять лет и он хочет жить, и лишь во вторую очередь — исходя из логического вывода, что так под Секешфехерваром для защиты интересов Берлина будет на одного солдата меньше.

— In paradisum deducant te angeli…[15]

Услышав молитву пастора, Бицо очнулся, пастор же то ли из жалости, то ли по зову совести почтил осужденного прощальной молитвой для тех, кто умирает после отпущения грехов.

Но Вайна прервал его криком с балкона:

— Хватит тут комедию играть! Вздерните-ка его в два счета!

Палач тотчас же прислонил лестницу к виселице. Он взобрался по ней быстро, почти не касаясь ее руками. А его подручный схватил прямо стоящего парня за пояс и, как бы играя, легко подтолкнул его вверх и поднял на вытянутых руках.

— Не боюсь я, господи, ты спас меня! — вскрикнул юноша. — Ты зовешь меня, и я…

На этом все кончилось.

Через несколько секунд его тело, вытянувшись, раскачивалось, словно лишенное костей. На искаженное, преждевременно постаревшее лицо повешенного натянули бумажный мешочек.

Это злодеяние одобрил лишь один тщедушный, напоминающий гнома тип — местный точильщик, нилашист с незапамятных времен. Узкий лоб, острый нос и вытянутые губы делали его похожим на хорька.

Он стоял на стуле, принесенном из дому, чтобы лучше видеть казнь и насладиться зрелищем. Глаза его плавали в сладострастной, студенистой влаге. Большой палец правой руки он, подражая Гитлеру, засунул за ремень.

— Ну что? — крикнул он со стула. — Все в штаны наложили? Никто не хлопает?

Толпа молчала, и хотя ни одна рука не потянулась к нему, ни один кулак не поднялся вверх с угрозой, все же точильщик до смерти перепугался. Горящие ненавистью глаза местных жителей, окруживших его плотным кольцом, заставили точильщика быстро ретироваться.

— Мы еще сочтемся с тобой! — бросил ему вслед железнодорожник.

— Еще как! — поддержал железнодорожника стоящий рядом с ним крестьянин в синем фартуке. — Будет тебе еще таска, дай только русские придут.

Тут в разговор вмешался и Бицо.

— А вы не боитесь? — задал он железнодорожнику предельно глупый вопрос.

— Кого?

— А того, о ком говорите, — русских.

Железнодорожник покачал головой.

— И это спрашиваете вы? Вы, сын Бицо?!

— Как? — удивился Андраш. — Вы меня знаете?

— Только в лицо. Но папашу вашего я действительно хорошо знаю. Здесь ли он?.. Ну пусть еще немного потерпит. Несколько недель, которые остались этим мерзавцам, он сможет как-нибудь переждать, хоть на печи сидя, хоть на одной ноге стоя.

— Словом, вы их не боитесь? — спросил Бицо еще раз.

— Мы? — спросил крестьянин, окинув его внимательным взглядом с ног до головы. — А чего нам бояться? У нас ни заводов нет, ни поместий.

— А если придется бежать? Если вас всех заставят эвакуироваться с Рабы?

— Это сказки, знаете ли! — бросил железнодорожник. — Я был за Тисой, служил на станции в Бекеше, когда там проходила эвакуация. Десять, максимум пятнадцать тысяч человек — вот и все, больше им ни за какие коврижки не удалось никого с места сдвинуть. Я повторяю: со всего края за Тисой. К тому же там остался рис, больше половины всего запаса страны. Мы специально так ловчили, чтобы вагонов под него не было.

— Расходись, народ! Тут не казино, конец параду. Чего вы тут толпитесь?

Позади них шумел, расталкивая людей, взвод жандармов, потому что слово за слово — и в конце концов вокруг троих беседующих собралось уже человек двадцать — двадцать пять односельчан.

— Вы славные, смелые люди, — сказал Андраш, пожимая руку железнодорожнику. — Мы еще встретимся с вами.

С этого дня он действительно начал встречаться с хорошими людьми — товарищами по судьбе и классу.

Он завел дружбу с солдатами, которые размещались по соседству, в здании школы. У них не было ни обмундирования, ни оружия, да и еды не хватало. Андраш приносил им книги почитать, он стал их добровольным почтальоном, потому что после ежедневных обременительных учений и муштры, устраиваемых ради поддержания дисциплины, у солдат не оставалось сил, и они сидели скрючившись по углам; да и общаться с близкими им разрешалось только раз в месяц, а общение это заключалось в том, что они могли послать домой открытки, которые проходили строгую цензуру.

Завязав дружбу с солдатами, Андраш налаживал связи и с деревенскими жителями, с близкой и дальней родней, потом — с тайком появлявшимися неизвестно откуда знакомыми отца, которые были способны проехать на телеге двадцать — тридцать километров только для того, чтобы задать единственный вопрос:

— А позовут ли старых бойцов, когда сюда придут красные солдаты?

Что нового вообще или что происходит на фронте и «по ту сторону», они спрашивали редко.

Фронт в те дни проходил у самого Балатона. Задунайский край был разорван надвое танковыми заслонами, окопами, проволочными заграждениями, земляными и бетонными укреплениями. И все же кто знает, как и по каким тропинкам доходили до них свежие новости, от которых в душе расцветала надежда. Говорили, что в Дебрецене образовано правительство — новое, демократическое правительство, которое заключило с русскими соглашение о перемирии.

И что трогательнее всего (почему же он не записал всего этого полностью, чтобы навечно запомнить?!), из надежды и веры рождались легенды.

Одну из них рассказывали повсюду, в каждом селе, называя самые разные имена: мол, такой-то был в Советской Армии, но не умер, как все считали, а не вернулся он из Советской России в свое время только потому, что завел там семью.

А теперь, пожалуйста, его тянет домой и вот-вот он появится. Он якобы уже пишет об этом в письмах и просит летчика разбрасывать с самолета свое размноженное послание родственникам.

А кто этот летчик?

Да его кум! Кто же еще, кому же больше захочется передать нам, что говорит кум, а через него — что говорит нам Москва? Ведь живет-то кум там, в Москве, оттуда он и передает:

Ничего не бойтесь,

Верьте и надейтесь.

Но по просьбе, по приказу

Из деревни вы ни шагу.

Пусть бегут все господа,

Их земля останется:

Будет она ваша, да,

Всем земли достанется.

Я письмо свое кончаю,

Говорю: не бойтеся,

А пройдет зима, другая —

И вернусь, мы встретимся.

Андраш, конечно, радовался, но, радуясь, впал в другую крайность, полагая, что фронтовая буря пронесется здесь легко и будет похожа на праздник — с музыкой, с хлебом-солью. Да и не он один тогда так думал.

Так думал и протестантский священник, и молодой энтузиаст-учитель, выросший на книгах писателей-народников, и врач, получивший известия, что его семья осталась в живых в Будапеште, и нетерпеливо дожидавшийся, когда ему можно будет поехать за ней.

В вербное воскресенье вечером, когда отступавших фашистов охватила паника и остатки частей разных родов войск, почти затаптывая друг друга, обратились в бегство, они втроем решили взять белые и красные флаги, переправиться через Рабу и выйти навстречу советским войскам.

Все трое договорились, что встретятся возле часовенки на шоссе, откуда оно прямо, как стрела, разбегается до самой Рабы.

Бицо с трудом добрался до назначенного места, так как все вокруг было запружено беженцами, но возле часовенки его никто не ждал.

Село превратилось в место сборища пьяных, беснующихся людей. Корчмы, продовольственные и табачные лавки осаждались местными жителями, словно военные объекты.

По улицам, хлопая винтовочными выстрелами вместо бича, нилашисты рысью гнали скот из окрестных поместий в сторону Пецеля и Медехида.

Почтовый тракт заняли гитлеровцы. Они неслись как угорелые на машинах, моторы на которых надрывно ревели и стонали. Громадные грузовики были доверху наполнены награбленным добром.

«Неужели я опоздал?» — думал Андраш, стоя у часовенки. А пока он ждал и размышлял, вокруг сделалось тихо, жутко тихо, только со стороны главной площади села еще доносился далекий, приглушенный гул, похожий на жужжание майских жуков, посаженных в коробок. На улицах не осталось никого. Закончилась и беспорядочная, насилующая моторы машин гонка по почтовому тракту. По-видимому, село, оставшееся без хозяина, оказалось на ничейной полосе. Гитлеровское командование сдало укрепленную и сверх меры расхваленную линию Рабы без боя, без единого выстрела.

И Андраш побежал.

— Надо сообщить! Надо сообщить русским! — задыхаясь, твердил он на бегу, боясь, а вдруг не найдется там, за Рабой, переводчика, когда он наткнется на разведчиков Советской Армии.

Но едва он добежал до больницы, как раздались три взрыва подряд. В воздух взлетели два моста через Рабу и сахарный завод. И, словно ожидая этого сигнала, из-за крепости с грохотом вынырнула танковая колонна полка СС. Как бы принюхиваясь, опасаясь пушечных выстрелов из-за угла, танки втиснулись в улочки, тянущиеся параллельно Рабе.

И еще не успел развеяться дым, оставленный танками, еще не стих их скрежет и лязг, как пошли грузовики. Десять, двадцать, тридцать… целая колонна. Из кузовов машин, бренча оружием и ругаясь, посыпались жандармы и эсэсовцы, машины прямо-таки извергали их из себя.

Андраш снова побежал, пригнувшись, втянув голову в плечи, только теперь уже не в сторону реки, а домой.

Танки открыли огонь из пушек.

И сразу же им ответили «катюши», стоявшие на огневых позициях, на холме Кальвария. Вскоре к этому «концерту» добавился гнетущий гул: стая идущих бок о бок толстых, брюхастых шмелей-бомбардировщиков появилась на нежном красновато-желтом мартовском небе.

И в тот же миг растворилась наивная фантазия Андраша о быстром и безболезненном освобождении его родного села.

Горели склады, которые гитлеровцы подожгли при отступлении. Густые черные клубы дыма поднимались к небу. Сотни центнеров муки, жира, сахара, масла, соли, да и кто мог подсчитать, сколько разного добра сгорело в том огне?!

В винном подвале бочки с оторванными кранами извергали из продырявленных пулями боков вино. Трое нилашистов, сидя в большом свином корыте, плавали в нем по погребу, залитому вином. Перепившись до чертиков, они в конце концов утонули в вине.

Обезумевшие, что-то орущие эсэсовцы забрались кто в подвалы, кто на чердаки и, не обращая внимания на мирных жителей, из своих укрытий расстреливали последние патроны, какие у них еще остались.

А когда русские перешли в наступление, когда первая волна советских солдат около полуночи переправилась через Рабу, жителей села охватил страх.

Страх охватил даже тех, кто не только говорил, но и хорошо знал, что несет с собою крах старого мира, какие изменения он вызовет.

Боец, поднимаясь в атаку, идет не на парад, он ежесекундно рискует собственной жизнью. Лицо его перепачкано землей и пороховым нагаром, по телу течет пот, голос, когда он кричит, охрипший и грубый. Откуда ему знать, в каком убежище спрятался эсэсовец, с какого чердака целится в него жандарм? С какой же стати быть ему приветливым сейчас, с какой стати открывать сердце для дружбы с людьми, которых он совершенно не знает, когда в руках у него винтовка, а не букет цветов?

Знают ли это, понимают ли это испуганные до смерти, просидевшие всю ночь в погребах жители села?

Завтра, послезавтра, чуть позже, когда пройдет время, они постепенно все поймут, тогда сегодняшний ужас уже не будет так пугать их, а превратится в воспоминание.

Но что произойдет до тех пор?..

Мучительно, так и не заснув, проходил Андраш всю ночь взад и вперед, охваченный чувством вины за себя и за ему подобных, и это чувство лишь на краткие мгновения уступало место радости.

Наконец наступил рассвет, сумерки начали постепенно таять, и он увидел на окраине села, возле железнодорожной насыпи, солдат в серых шинелях. Солдаты наступали цепью.

— Отец! Смотри-ка! — вскрикнул он.

— Наконец-то!.. — Старик Бицо заплакал и, чтобы не упасть, схватился рукой за забор.

11

Да, на вопрос Кесеи: «Тебе разве нечего нам сказать?» — Андрашу надо было рассказать очень многое, чтобы наконец спало, растаяло щемящее душу чувство, рожденное самообвинениями, собственным малодушием и неуверенностью, которое заставляло его вместо безусловного принятия появившегося на свет неделю назад в грохоте орудии нового мира лишь молча переносить его.

Так почему же, спрашивается, он не объяснил все как следует? Почему вместо подробного объяснения, которого от него ждали, он ответил одной нескладной, хотя и откровенной, фразой: «Всю жизнь я был удачлив, товарищ Кесеи».

Дело в том, что Андраш чувствовал себя здесь гостем, так сказать, «чуждым элементом», которого терпят на встрече старых бойцов лишь из уважения к его отцу или из простой любезности.

Наверное, больше всего привела Андраша в замешательство та откровенность, с которой представлялись Кесеи собравшиеся товарищи.

Он увидел в этом некий ритуал, совершенно незнакомый ему и скорее отталкивающий, чем привлекательный, который проявлялся и в том, что, разговаривая, все обращались друг к другу на «ты», и в том порядке, в котором они просили и получали слово, и в обращениях такого рода, как «выступайте», «спрашивайте, товарищи, если что не ясно».

Андраш хотя и смущенно, исподлобья, но следил за собравшимися, не упуская ни одного слова, ни одного движения, и заметил, что старики произносили эти слова с радостью и надеждой, как единомышленники. Этим они как бы подтверждали, что, хотя физически они и измучены, хотя с августа 1919 года вся их жизнь была сущим адом, в душе они остались прежними, а раз товарищ из Будапешта послал за ними, то, значит, они этого достойны…

— Понятно… Значит, удачлив, говоришь, был, — первым нарушил мучительную тишину Кесеи. Он улыбнулся себе в усы как человек, видящий Андраша насквозь и жалеющий его, но все же относящийся с презрением к его гордости, которая, собственно, прикрывала лишь беспомощность. — Можно ведать тебе вопрос? — спросил он вежливо.

— Пожалуйста! — ответил за сына старый Бицо, давая понять этим, что тоже не собирается отступать.

— Объясни нам, в чем суть этой твоей «удачи»?

— В том, что я остался жив и что относительно, если учесть обстоятельства, руки мои ничем не замараны.

— То есть тебе повезло, можно сказать, но это еще не удача. Беду просто пронесло мимо, а не сам ты выплыл. А это большая разница.

— Однако извини, товарищ Кесеи, — заговорил вместо сына старик Бицо. — Кому нужны эти придирки? Не сам ли ты сказал вчера, что и мы не родились коммунистами? Тогда в чем же дело? Ты испытываешь Андраша, а может, и не веришь ему?

— А имею ли я основания верить? — Кесеи бросил на старика косой взгляд. — Доверие оправдано, когда знаешь, что творится в душе каждого. А сын твой все время молчит или же в лучшем случае удостаивает нас своими вопросами…

Бицо признал про себя справедливость этого скоропалительного и беспощадного вывода, но в то же время он обиделся, более того, почувствовал себя оскорбленным. По какому праву, от чьего имени напоминает ему об ответственности этот Кесеи, этот неожиданно свалившийся сюда посланец? И больше всего задевало Бицо вот что: почему Кесеи его презирает, почему играет с ним в кошки-мышки при других? Не просителем, не за теплым местечком пришел он сюда, не затем, чтобы благодаря своему отцу пронюхать, какие привилегии сможет здесь получить. Прав ли Кесеи? Прав ли, говоря, что это не была удача, что ему просто повезло, поскольку удача предполагает наличие воли, борьбы? Ну и что?! Он не собирается просто так, с бухты-барахты выкладывать на людях самые сокровенные, самые мучительные свои мысли, каких бы ошибок он в жизни ни совершал… Если он не нужен, если он лишний, то может и уйти. Ни Кесеи, ни кому-либо другому Андраш не позволит жалеть себя, ему такая жалость ни к чему…

Андраш хотел было уже уйти, когда вдруг встал дядя Гач и, размеренно укладывая слово к слову, как мозаику, начал говорить;.

— Товарищ Кесеи! То, что ты сказал о доверии, — правда. Но только в общем, если не учитывать ничего другого. Чтобы далеко за примером не ходить, возьмем тебя. Вот ты к нам приехал. Знаем ли мы тебя? Не знаем! А смотри-ка, мы все же тебе доверяем. А почему? Может, потому, что кое-кто из нас уже слышал о тебе? И поэтому тоже. Но прежде всего потому, что мы уважаем и признаем тот мандат, с которым ты приехал из Центра, от будапештских товарищей. Было бы правильно, если бы и ты считался с нашим мнением. Мы, старики, за Андраша Бицо ручаемся.

— Правильно! — поддакнул ему Такач.

— Настолько правильно, — воскликнул Кутрович, — что и слов на это тратить не надобно!

— Конечно, не надобно, — тихо подтвердил дядя Ходас, растирая парализованное, с трудом сгибающееся колено. — Ведь Андраш — он же не только наш сын, он же человек-то грамотный… Такой, каким был покойный Деже Энцбрудер в девятнадцатом году. Не знаю, кто как его помнит, но мы ему сначала не очень верили, считали не нашим человеком, из господ. А ведь он вернулся из России, где прошел школу революции. Так-то оно так, но он был сыном учителя и сам учителем работал, учился на артиста, на органиста. Когда приезжал домой на каникулы, то садился на место своего отца к органу — и тогда даже лютеране, даже евреи останавливались возле церкви, чтобы только послушать, как он играет… Он был несгибаемым, стопроцентным товарищем, разве не так, а? Воистину железный человек… Его признали и уважали как руководителя, как комиссара во многих местах: в Шпроне, Чепреге, Капуваре, Чорне, и только после этого стали его почитать и на родной земле… Он этого вполне заслуживал… Он был первым, на кого обрушилась офицерская месть. Его убили жандармы, расправились с ним на краю кукурузного поля, и до сих пор мы даже не знаем, где покоится его прах… А ведь, как я уже сказал, он тоже был человеком грамотным… Он хорошо знал, в чем заключается его долг, знал до самой гибели…

Старик Ходас замолчал и посмотрел на Бицо, посмотрел одобряюще, словно хотел сказать: «Ну чего ты ерепенишься? Чего злишься? Начинать всегда трудно. Со временем и ты станешь, сынок, совсем нашим, и душой и телом».

И тут Андрашу вдруг стало стыдно, и он низко опустил голову. Стыд этот был рожден тем безусловным, сочувственным доверием, которым одарили его старики.

Чем он заслужил это доверие?

Будет ли он когда-нибудь достойным того, что дядя Ходас как аргумент привел в его пользу пример Деже Энцбрудера? Если и не сейчас, то когда-нибудь в будущем…

Имя это он хорошо знал, знал и саблю — саблю прапорщика Энцбрудера, единственную реликвию, оставшуюся от него. Его друг Лаци, племянник Деже, иногда доставал ее из шкафа, который стоял в углу чулана в учительской квартире. С трепетом в сердце, дрожа от страха, они брали ее, потому что тяжелая кавалерийская сабля с массивной рукояткой была запретной вещью, трогать которую было нельзя, а дверь шкафа так высохла и растрескалась, что жалобно стонала и скрипела, когда ее открывали.

Заходящее солнце, пробившееся сквозь листву деревьев, набросило на ставни тончайшие золотистые занавеси. Из шкафа на ребят, едва они открыли дверцу, пахнуло пылью и затхлостью. Схватившись один за рукоять, а другой — за ножны, они тянули и дергали саблю, словно пытаясь пилить ею воздух, до тех пор, пока покрытый ржавчиной, застрявший клинок не вырвался на свет, издав резкий, звенящий звук.

Для их детских игр, чтобы колоть и рубить ею, сабля явно не подходила. У них просто не хватило сил держать ее, и сабля, воткнувшись в пол, закачалась. И каждый раз, когда они общими усилиями, встав друг за другом, пытались поднять ее и подержать, сабля падала и, качаясь, втыкалась в половицу.

Почему же, спрашивается, они снова и снова доставали ее из шкафа?

Да потому, что Деже Энцбрудер был для них героем, как им рассказывали, и они воображали, что ржавчина и красновато-коричневые пятна на лезвии клинка не что иное, как кровь врагов.

Позднее они, разумеется, узнали правду, которая состояла в том, что дядя Лаци — краснолицый, седой как лунь «дядя директор» — был уязвленным, нелюдимым человеком, интересующимся лишь пчелами. Но узнали они это из разных источников, каждый сам по себе, и не говорили об этом…

И вот теперь, через столько лет, снова всплыло имя Деже Энцбрудера. Железный человек, стопроцентный товарищ — так уважительно говорил о нем дядя Ходас, приводя его как пример верности идее и товарищам.

Андраш все понимал. Он чувствовал ответственность примера и оказанного ему доверия. Ему было ясно, зачем его сюда позвали и чего ждут от него, от грамотного человека, старики.

Но что скажет на все это Кесеи?

Снимет ли он в конце концов со своего лица эту холодную, самоуверенную улыбку, с которой смотрит не только на него, но и на стариков? Это потому, что они думают, будто можно продолжить дело с той точки, на которой оно остановилось в девятнадцатом году, и еще потому, что Кесеи понимает: хотя они уважают его, «человека из Центра», хотя они жадно ловят его слова, но все же если почувствуют необходимость, то мигом призовут к ответу и поправят…

Что же он сказал?

Сначала — ничего, только кивнул головой и снова записал что-то в книжку, в эту потертую записную книжку с завернувшимися углами, своим крохотным, едва умещавшимся в руках карандашиком. А потом, положив записную книжку на колени, сказал:

— Мы действительно должны полагаться на нашу интеллигенцию, и мы, товарищи, рассчитываем на нее. Только, — и тут он хлопнул записной книжкой себя по колену, — одни требования можно предъявить к грамотному человеку, если он член партии, и другие — если он только сочувствующий или беспартийный. Я хотел бы видеть в Андраше Бицо члена партии. А это значит — бойца, а не конторского служащего. Конечно, если и он того хочет. Ваше слово, поручительство за него поможет мне, да, думаю, и ему. Это залог, гарантия того, что мы можем смотреть на него как на нашего единомышленника. Так?

— Правильно!

— Вот это разговор!

— Мы согласны, товарищ Кесеи!

— Ну а ты, сынок, — сказал старик Бицо, — ты-то что думаешь? Согласен?

— Я думаю, — Бицо посмотрел ему прямо в глаза, — выстоять… Чтобы вы во мне не разочаровались.

— Быть по сему, сынок.

Они пожали друг другу руки, чего никогда до сих пор не делали, они даже обнялись бы, но тут встал Кесеи, попросил тишины и мощным решительным голосом сказал:

— Товарищи! Пришло время приступить к работе. Но уже не в качестве участников встречи, а как Н-ская организация Коммунистической партии Венгрии. От имени ЦК и от вашего имени я объявляю ее созданной…

Он еще не закончил, как встали все семеро, растроганные и торжественные.

Даже дядя Ходас, полупарализованный Ходас, которого привезли сюда на велосипеде, тоже встал, опираясь на палку, забыв о всех своих недугах. Его место на этом символическом торжественном построении не осталось пустым.

— А теперь, товарищи, — голос Кесеи зазвенел, — споем «Интернационал».

И хотя и слух у него начисто отсутствовал, и мелодию он нашел не сразу, он без колебаний, полным голосом затянул:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Сначала к нему присоединились два-три несмелых голоса. Они срывались: то ныряли вниз, то возносились вверх по давно нехоженым ступеням мелодии, но потом в их голосах зазвенел металл, почувствовалась сила, и они запели громко, как литые из стали, многотонные колокола:

Весь мир насилья мы разрушим!..

Бицо, стоявший у раскрытого окна, не пел, потому что не знал ни слов, ни мелодии. Но в глубине души он чувствовал то же, что и другие: подъем и воодушевление. Он почувствовал себя солдатом огромной, непобедимой армии, которую можно на время заставить отступить, но победить — никогда! И пока здесь лилась эта песня, от которой заалели лица, а на глаза старых бойцов навернулись слезы, по улице проезжали колонны советских солдат, действительно направлявшиеся в «последний и решительный бой», стремившиеся к окончательной победе над фашизмом.

Услышав мелодию «Интернационала», какой-то солдат поднял голову и отдал честь, а штатский (еле переставлявший ноги путник, кожа да кости) остановился, помотал головой, не веря своим ушам, и стал искать глазами дом и окно, из которого лилась на площадь песня.

А в комнате уже громко звучал припев. И это было чудесно: люди, только что выглядевшие стариками, на глазах превратились в крепких, полных сил мужчин.

Они выпрямились, расправили грудь, гордо подняли голову:

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернациона-а-а-лом

Воспрянет род людско-о-ой.

И даже Кесеи, сдержанный до холодности Кесеи, казалось, с трудом владел собой; пытаясь скрыть слезы, он часто-часто моргал. А когда замерли последние слова песни, дядя Ходас склонился на плечо старика Бицо:

— Лайош, ох, Лайош, старый ты мой товарищ! Никогда бы я не поверил, что мы… что мы еще будем вот так петь «Интернационал». В тюрьме ведь это была наша молитва. А теперь?!

И тут за дверью раздался шум, будто кто-то скребся, щупал доски, искал и никак не мог найти дверную ручку.

Это был исхудавший до костей, дочерна загоревший путник, который только что прошел по площади.

Он был одет во все новое, но одежда эта казалась случайно собранной. Тиковый китель и обшитые кожей кавалерийские штаны. На ногах легкие башмаки итальянских солдат-берсальеров. В руках суконная фуражка организации Тодта[16] — козырек размером с лопату — и здоровенный чемодан, сколоченный из фанеры.

— Pas vrai! Camarade Tombor! Est-ce que c’est toi?[17] — Это воскликнул Иштван Немеш, родственник Бицо, отступая назад, словно увидев привидение.

Путник (у него были необыкновенные, широко расставленные глаза-сливы) слегка прищурился. Он пригляделся, кто это кричит ему по-французски, а затем, заметив Немеша, широко улыбнулся, обнажив десны:

— Et toi, camarade Nemes? Pas en Belgique?[18]

Он поставил чемодан на пол, положил на него фуражку, отряхнул ладони, будто только что поднимал тяжелые мешки, и теперь уже обратился ко всем находящимся в комнате:

— Вы коммунисты, товарищи? Я вроде слышал на улице, что тут пели «Интернационал?» — спросил он уже по-венгерски.

— Ты точно слышал, — сказал подошедший к нему Немеш. — Так ты жив? Ты цел? — Он потряс его, крепко сжав ему плечо. — Товарищи, — воодушевленно продолжал он, — это Томбор, товарищ Томбор, мой старый знакомый. Он был в свое время секретарем ячейки в Лионе. А потом добровольцем в интернациональной бригаде в Испании… Ну и ну! — Немеш снова, еще внимательнее оглядел путника с головы до ног. — Из каких же глубин ада ты сюда пожаловал?

— Оттуда, — согласился Томбор, говорил он с легким акцентом. — Я точно побывал в аду, это в Бургенланде, лагерь Феринг. Два дня назад меня освободили.

— А туда? Туда-то ты как попал? Мы получили известие, что ты погиб.

— Это только наполовину правда… Сидел в лагере для интернированных, потом гитлеровцы… Et après tout — voila![19] — добавил он уже по-французски.

— А жена? Дома или за границей?

— Дома, — улыбнулся Томбор. — Больше того, она в надежном месте, у родителей. Она ведь попала во Францию отсюда. И к тому же пребывает в наилучшем здравии.

— Тогда я что-то не понимаю, — проговорил Немеш с удивлением. — Она здесь, а ты отсюда идешь куда-то? Я вижу, ты в дорогу собрался… Не сошлась ли она с кем-нибудь?

— Quelle blague, mon ami![20] — воскликнул Томбор, хлопнув ладонью о ладонь. — Pour ma légitimation, c’est à dire…[21] Иду в Пешт, чтобы подтвердить свой стаж в партии, вот зачем. Заграничной эмиграции больше нет. Теперь я могу быть коммунистом и дома.

— Товарищ, тебе не обязательно терять время на поездку в Будапешт, — вмешался в разговор Кесеи, обиженный тем, что Немеш забыл про него и не спешит представить неожиданно появившемуся товарищу. — Дело в том, что я сам из Будапешта. — Теперь Кесеи говорил уже спокойно, без раздражения в голосе, потому что он уже обратил на себя внимание. — У меня есть полномочия восстанавливать людей в партии и подтверждать их партийность.

— Имеете документ? — спросил Томбор и подошел к Кесеи.

— Конечно, — ответил Кесеи.

Сказал он это безо всякой обиды, и Бицо только удивился тому, как быстро умел брать себя в руки приехавший к ним представитель из Пешта.

И еще больше Бицо удивился тому примитивному удостоверению, которое вынырнуло из кармана Томбора и сразу же пошло по рукам.

Оно было написано на полотне расплывшимися химическими чернилами. По краю были заметны следы шитья, а снизу, в правом углу — звезда. Это была печать подпольной Французской коммунистической партии.

— Хорошо, — сказал Кесеи. — Чтобы начать работу, этого вполне достаточно. Всем остальным — где ты был, чем занимался за границей — поинтересуются товарищи из Центра… Итак, поездка в Пешт пока отпадает. Останешься сейчас с нами или сначала сходишь домой, а потом вернешься? Как тебе лучше, товарищ Томбор?

— Останусь, — заявил Томбор.

Он оттащил чемодан к дверям, чтобы тот не стоял на дороге, поискал свободный стул, сел и сказал:

— Продолжайте… Я хотел сказать, давайте продолжим, товарищи. А что касается моего появления здесь — так считайте, что я просто опоздал, пришел чуть позже…

И только теперь, чувствуя, что он среди своих, Томбор подмигнул Немешу, как бы говоря ему: «Мир тесен, камарад, всегда можно встретить друга».

Вел себя Томбор естественно — как только сел, сразу же почувствовал себя как дома, все понимал с полуслова.

Андраш понял, что был неправ, когда с чувством взбунтовавшегося и ко всему придирающегося интеллектуала, опасающегося за чувство собственного достоинства, испытывал неприязнь к Кесеи, приняв его манеры за ритуал, за пустую и потому ненужную церемонию.

«Здесь, дружок, не об этом речь, а совсем о другом!» — мысленно признался он сам себе, начиная сознавать, что коллектив, который его принял, — это есть не что иное, как союз борцов!

Члены его были связаны верностью, дисциплиной, героическим примером погибших товарищей и идеей, отмечавшей во всех частях света своих приверженцев общими признаками, которые ни с чем не спутаешь.

Насколько крепка была их дисциплина, показывало не только поведение Томбора, почувствовавшего себя здесь как дома, не только непоколебимая решимость Кесеи, но и те изменения, которые Андраш заметил у отца и у других старых бойцов.

Такими ли были они еще зимой, когда собирались поговорить и обсудить вопросы политики? Усталые, духовно и физически измотанные люди, сознание которых походило на затухающий огонь, лишь изредка выбрасывающий язычки пламени.

Они уже давно оторвались от коммунистического движения, еще в тот момент, когда их выпустили за ворота тюрьмы. И если они чего-то ждали, если и надеялись получить что-то от жизни, то это было ожиданием чуда — страстная мечта о создании новой Советской Венгрии. Но то была только мечта… Они хотели дожить до нее, чтобы спокойно умереть, сознавая, что победили они, а не фашисты и нилашисты, что они заслужили похороны по коммунистическому обряду.

— А это как? Как они проходят? — спросил однажды Андраш, поддразнивая отца. Он считал, что только сельские старухи думают при жизни о своих похоронах, и был удивлен словами отца.

— Как проходят? — переспросил отец, посмотрев на него с укором. — Да… с флагами, с хором и духовым оркестром, на могиле речи произносятся…

А теперь вот о похоронах нет и речи. Старики ведут себя так, как привитая ветка по весне после суровой и холодной зимы.

Она на первый взгляд ничего не сулит, ее легко принять за ненужный, грубый сучок, но стоит только солнцу пригреть ее — и она проснется, пустит почки и будет жить, так как она не умерла, а лишь притаилась на зиму от лютых холодов, притаилась для того, чтобы выстоять и выжить.

12

То, что произошло на первом собрании Н-ской парторганизации, врезалось в память Бицо как отрывок из немногословного, но содержательного протокола. Оно и понятно: ведь ему поручили запечатлеть все происшедшее на бумаге для вышестоящих партийных органов.

Настоящая работа, как называл ее Кесеи, началась с того, что он достал из истасканного, протертого до красноты портфеля, в котором, как мы знаем, хранились смежна белья, кое-что из документов и подаренный ему пистолет, два плаката и тонкую брошюрку с заглавием, напечатанным красными буквами.

Кесеи перелистал ее указательным пальцем, немного подумал, а потом показал всем.

— Эта брошюра называется «Почему компартия борется за независимую, свободную и демократическую Венгрию?». Если мы хотим хорошо работать, нам надо прежде всего уяснить себе это.

Он сделал небольшую паузу для того, чтобы сказанное им лучше дошло до слушателей, и в это время Кутрович выкрикнул:

— Матерь божья! Так разве мы не берем власть в свои руки? Разве мы не устанавливаем диктатуру, товарищ Кесеи?

— Нет! — проговорил Кесеи. — У нас в данный момент нет для этого ни сил, ни масс, то есть людей, которые хотели бы того же.

— А русские? Разве они не затем пришли? — удивился Кутрович. — Только что тут через площадь прошла такая сила, что ой-ой-ой! Товарищу Сталину стоит только слово сказать — да что там слово, только рукой махнуть — и готово, вся власть в наших руках. Вся страна будет плясать под нашу дудку.

— Только мы в дудки дудеть не собираемся! В стране разруха, посевные площади засеяны только наполовину, железные дороги бездействуют, нет ни угля, ни продовольствия для городских жителей, а ты здесь о дудках разговор заводишь… Правда, не ты один. Книжица, что тут лежит, не без причины написана. А поскольку вопрос этот не так прост, особенно для вас, товарищи ветераны девятнадцатого года, то я предлагаю: сначала выслушайте меня до конца, а потом уж задавайте вопросы…

Предложение это прошло, причем довольно гладко: все внимательно выслушали сообщение о том, что все демократические партии страны объединились в Венгерский национальный фронт независимости, сформировано коалиционное правительство, а сплочение всех сил нации в интересах восстановления страны стало решающей задачей.

Но когда Кесеи сообщил о назначении на министерский пост Габора Фараго, который, как всем было хорошо известно, был при Хорти жандармским генералом, разразилась буря.

— Это ужас! — негодовал Кутрович. — Так мы, значит, должны целоваться с нашими убийцами? Я понимаю, что на свете и хитрость нужна, и уловки, но чтобы самим себе приставлять нож к горлу?!

— Это уж нет! — успокоил его Кесеи. — Ведь назначение Фараго на пост еще не говорит о том, что ему все дозволено. Чтобы долго не распространяться, скажу лишь, что во главе полиции в таких крупных городах, как Мишкольц, Сегед, Печ, стоят наши люди, коммунисты. И здесь, в этом селе, начальником полиции тоже будет коммунист.

— Вот это совсем другое дело, — немного успокоился Кутрович. — Ну а этого Фараго, или как там его зовут, мы со временем из министерского кресла высадим.

— Точно, — кивнул Кесеи. — Вот, товарищ Бицо, — он протянул старику Бицо брошюру, — прочитай, изучи, а как закончишь, передай другим… А теперь, — тут он взял со стола записную книжку, — от вопросов, касающихся всей страны, перейдем к нашим сельским делам. Товарищ Бицо! — снова обернулся он к старику Бицо. — Тебя как самого опытного и наиболее авторитетного коммуниста мы делегируем в национальный комитет. Ты станешь, так сказать, премьер-министром здешнего коалиционного правительства. А твоим заместителем будет товарищ Гач…

Затем Кесеи, листая свою записную книжку, раскрыл все секреты, которые в ней хранились.

— В профсоюзы назначается Иштван Немеш. Он побывал за границей, работу знает. Что же касается местных, сельских дел, пусть он опирается на опыт товарища Гача.

Общественным снабжением займется Ференц Такач. В селе имеется несколько военных складов, так вот в первую очередь он должен обратить внимание на них. До сих пор там хранятся и мука, и жир, и сахар, и яичный порошок. За помощью, если нужно будет, обращаться в политотдел к майору Горкунову.

Полицию возглавит Йожеф Томбор. Он старый член партии, имеет международный опыт. Участвовал в гражданской войне в Испании. За оружием и официальным мандатом пусть обратится в политотдел к тому же майору Горкунову.

Комендант, он же кладовщик, — Дьюла Ходас. Раньше он работал на мостовых весах; по состоянию здоровья, к сожалению, может выполнять теперь только сидячую работу. Пока не будет создана народная полиция, он должен расположить склад общественного снабжения во флигеле, во дворе здания парткома, это для безопасности.

Всеми вопросами, связанными с сельскохозяйственными рабочими, бедняками и середняками, будет заниматься Кальман Кутрович. Он был мелким арендатором, теперь просит надел. Ему предстоит наладить контакт с партией мелких сельских хозяев и национальной крестьянской партией. Если последняя еще не создана, пусть поможет организовать ее. Вот и все.

Пока очередь не дошла до Кутровича, все молча соглашались выполнить возложенные на них задачи. Но темпераментный и вспыльчивый Кутрович заупрямился.

— Нет! Не буду! — выкрикнул он. — Что я, сумасшедший, что ли, чтобы плевать себе в шапку?! Я коммунист, за принципы не пожалею и кровь пролить — и вдруг, здрасьте, дают приказ с попами якшаться.

— С какими еще попами? — удивился Кесеи. — Откуда ты это взял?

— А все оттуда! — не успокаивался Кутрович, который, будучи немного глуховатым, разговаривал громко, думая, что и другие тихого разговора не услышат. — Оттуда, что есть всего одна личность, один-единственный гражданин, который охотно вошел бы в крестьянскую партию, только один! Единственный! И кто он, как вы думаете? Протестантский священник! Ну а уж если ему помощь понадобится, у него вон пономарь есть! Пусть он его к себе возьмет, с ним вместе и вербует новых членов в свою партию! Но это уж никак не мое дело!

Все громко, от всей души засмеялись, да и трудно было не засмеяться, потому что Кутрович так отдувался, так негодовал, так фыркал и откашливался, будто ему на голову вылили ведро воды.

— Ну, из-за его преподобия не стоит, конечно, шум поднимать и так горячиться, — проговорил старый Бицо, когда смех несколько утих. — Андраш, мой сын, может сказать, что человек это не простой. У него в комнате от стены до стены — одни книги. И народ, особенно крестьяне, считают его своим. А что он сделал зимой, когда фашисты пришли реквизировать продукты? Делая вид, что читает вслух библию, он учил крестьян не давать «этим фашистским свиньям ни кусочка хлеба, ни глотка молока». Призывал зарывать продукты в ямы, а не то снести запасы к нему на чердак церкви, если что-нибудь спасти надо… Так что если уж говорить о его преподобии, то товарищ Кутрович, как командир батареи, плохую для себя цель выбрал. Я, например, лично попрошу его преподобие стать членом национального комитета. Что же касается другой стороны медали, того, что крестьянской партии у нас пока действительно нет, то тут я говорю: стоп, товарищи, телега в рытвине увязла.

— А если попросту, по-венгерски: что ты этим хочешь сказать? — спросил, подняв брови, Кесеи. — Что ты конкретно хочешь этим сказать, товарищ Бицо?

— А то, — отвечал старый Бицо, жестами подтверждая свои слова, — что социал-демократическая партия еще как-никак да организуется, найдется несколько желающих и в так называемую буржуазно-демократическую партию, если уж очень настаивать, но на этом-то конец — больше нет никого, нет выбора… А почему? — выразительно задал он вопрос, показывая, что в нем проснулся оратор. — Потому что все село, да и весь район, как избирательный округ были отданы на откуп попу — приходскому католическому священнику, о котором тут уже говорили. Пока он жив, даже правительственная партия ничего не добилась бы, если бы выставила против него кандидата. Да и понятно: ведь тут много крупных поместий, народ бедный, к тому же верующий, тут скорее на колени встанут, чем в других местах. Политику тут до сих пор считают плутовством с господскими хитростями, а то, что они слышат с церковной кафедры, считается у них посланием самого господа бога да святой троицы, переданным им через священника. Есть, конечно, исключения, например протестантские, кальвинистские села, но в целом?.. Здесь нужна железная рука или же такая школа, товарищ Кесеи, которая научила бы народ думать своей головой, употреблять в дело собственный ум.

— Будет такая школа, будет! — сразу же откликнулся Кесеи. — Этой школой станет для народа раздел господской земли! Пожалуйста, вот азбука этой школы! — С этими словами он развернул один из хрустящих плакатов размером с простыню и показал его всем. На нем крупными буквами было написано: «ЗЕМЛЯ! ХЛЕБ! СВОБОДА!»

Эти слова были выведены жирными, черными как сажа буквами, а внизу было обозначено, кто его издал: «Коммунистическая партия Венгрии».

Собравшиеся еще не успели как следует рассмотреть плакат, разобраться в нем, как Кесеи преподнес им новый сюрприз.

— Вот указ, — он вынул из портфеля, из-под белья, брошюрку, отпечатанную на газетной бумаге. — Указ Временного национального правительства «О ликвидации системы крупных поместий и наделении землей земледельческого населения». Ну, товарищ Кутрович, — повернулся он к бывшему командиру батареи, — понимаешь теперь, почему так важно взять в руки твоих коллег?

— Нет, не очень, — откровенно признался Кутрович. Глазами он уставился в плакат, трясущимися узловатыми пальцами он копался в футляре для очков и так волновался, что даже голос у него пополз куда-то кверху. — Уже хотя бы потому, — проскрипел он, — что если у нас будет земля, если ее брать можно, то и уговаривать никого не придется — люди сами ее хоть в носовых платках растащат.

— Это ты так говоришь, — возразил Кесеи, — потому что по себе судишь о людях… А факты говорят о другом… Они говорят о том, о чем нам здесь только что напомнил Бицо. У народа здесь хребет сломан, или, если говорить его словами, быстро наш народ на колени привык становиться. И это не случайно: таковы были обстоятельства! Ведь даже ты сам, как ты вел себя при режиме Хорти, что делал, хоть и был когда-то красным солдатом, хоть и командовал батареей? Ты спрятался, старался, чтобы тебя не заметили… А теперь сделаем так: ты пойдешь к народу здесь, на месте, а я пойду по району. И если встретишь такого честного батрака или крестьянина, который боится идти к нам, коммунистам, то направь его в Национальную крестьянскую партию. Это тебе такое партийное поручение, так что ты за все отвечаешь!

— Ну уж ладно, так и быть, — сдался Кутрович. — Приказ есть приказ. Черт с ним, немного помогу его преподобию…

— Можно? — попросил слова, подняв руку, старый Бицо. — Если я правильно тебя понял, ты собираешься уйти отсюда, а нас тут оставить, товарищ Кесеи?

— Да, — откликнулся Кесеи, — но только на время, пока не организую комитеты по разделу земли в четырех-пяти крупных селах. Так называют, так будут называть орган, который осуществляет раздел господской земли. Но вполглаза я буду и сюда посматривать, поскольку здесь, в этой комнате, разместится наш штаб, если так можно сказать… Посмотрим, сколько хольдов[22] разойдется? Что тут в справке написано? — С этими словами он вытащил сложенную вчетверо бумагу, которую принес ему переводчик политотдела Душан Матич, и, дунув на нее, чтобы бумага развернулась, со смехом продолжал рассказывать: — Характерна, так сказать, история рождения этой бумажки. Ваш сельский писарь плакался мне, что все земельные книги исчезли, мол, их нилашисты на телеге куда-то увезли. А для майора, для товарища Горкунова, он очень быстро приготовил все данные, которые требовались.

— С перепугу-то чего не сделаешь? Пистолета боится, — недовольно и со злорадством пробормотал Кутрович. — Вот я и говорю: демократия — вещь красивая, ну а винтовка все-таки действеннее.

— Когда как, — уклонился от спора с ним Кесеи, потому что глазами он уже пробежал по бумажке. — Вот ведь черт! — выругался он, позабыв о своей обычной сдержанности. — Послушайте-ка, товарищи! «Посевная площадь в районе — всего около 100 тысяч хольдов. Из этого числа крупные поместья имеют около 40–50 тысяч хольдов. Поместий свыше тысячи хольдов — 10. Поместий от 500 до 1000 хольдов — 20. Поместий от 100 до 500 хольдов — 50. В то же время население района насчитывает около 50 тысяч человек, а количество сел — 41». Ну нет, такого даже я не думал, — покачал он головой, прочитав справку. — Я знал, что значительная часть земли находится в руках у помещиков, но чтобы половина им принадлежала?! И кому? Смотрите-ка, что за список! Владельцы самых крупных поместий: его высочество баварский герцог (о-о господин писарь, как ваша рука привыкла это выписывать!), барон Бальх, барон Арц, барон Ферстер, сомбатхейское епископство и — возможно ли это? Да, возможно! — Камель-паша. Все коренные венгры… Все они получили землю в награду за то, что кровь проливали…

— Товарищ Кесеи! Ради бога! — воскликнул Кутрович, вскакивая с места. — Эта земля, о которой ты говоришь, эти пятьдесят тысяч хольдов, они что… все будут розданы бедноте?

— Все! — крикнул Кесеи. — До последней бороздки!

— Господи Иисусе! — Кутрович от неожиданности даже перекрестился. — Тогда ведь на семью придется по пять, а то и по десять хольдов! — В другое время вид крестящегося Кутровича, который не выносил даже запаха ладана, заставил бы всех засмеяться, захохотать, но сейчас никто даже не улыбнулся. — И… и когда это начнется? — спросил Кутрович, крутя пуговицу на рубахе. — Через сколько времени будут ее делить?

— Сразу же, как только образуются комитеты по разделу земли. Самое позднее — к первому мая, то есть недели через три.

— И …то есть… делить кто будет, кто будет нарезать земельные наделы?

— Мы сами!

Наступила такая тишина, что через распахнутое окно, через которое в комнату падали солнечные лучи, стал слышен шум с площади.

— Мы вдевятером?

Это спросил, вернее, тихонько выдохнул Андраш Бицо. Его рука с карандашом застыла в воздухе на высоте плеча. Так выглядит копьеметатель в тот момент, когда он бросает свое копье. Ноги у него свело от напряжения, а под коленкой так стянуло мышцу, что она мелко-мелко задрожала.

Кесеи, прежде чем ответить, на мгновение задумался. В будущее смотрел он или в прошлое? Кто знает? Но его глаза, немного прищуренные, серые, со стальным отливом, улыбались, посмеивались, возможно и над Бицо, и он ответил вопросом:

— Как ты думаешь, товарищ Бицо, сколько в нашей партии членов?

— Не знаю, представления не имею.

— Я так и думал… Знай же, в марте, где-то в середине марта, было приблизительно тридцать тысяч… Сейчас, наверное, тысяч пятьдесят, может восемьдесят. Никак не меньше. А население страны, даже если учесть потери в войне, около девяти миллионов. Как думаешь, может ли один, всего один человек выполнить работу за тысячу других? Ведь нет! А вопрос ты поставил именно так… Ну хорошо, не буду с тобой спорить. Только скажу, что я подразумеваю, когда говорю «мы»… О народе речь. О том, что народ сам еще не знает, что он сейчас является силой. Но мы, коммунисты, это знаем! Знаем, потому что мы верим в народ, доверяем народу и сделаем все, чтобы пробудить в нем силу, которая у народа есть, но пока что в нем дремлет! Более того, нужно разбудить эту силу для действия!

— Все это прекрасно, — сказал Бицо недоверчиво и скорчил кислую мину, услышав «громкие слова». — Но что делать, когда мало, а то и вовсе нет агрономов и прочих специалистов?

— Агрономов, может, и не будет, — тихо проговорил Кесеи. — Но… — и тут его голос зазвучал громче, стал резким, бичующим, — землемеры найдутся, землемерная рейка тоже, а нет — так шагами мерить будем, но к первому мая всю землю на наделы разрежем… И не мы вдевятером. Безземельные, малоземельные — все по указанию партии будут делить землю собственными силами…

И только теперь, ослепленный, будто ударенный обухом но голове, Бицо остро почувствовал, как слово, просто понятие, может иногда воплощаться в формы, стать равным тому предмету, который оно обозначает…

Он увидел колышек, который со свистом глубоко вонзается в жирную землю; он увидел оборванных, но сильных, энергичных мужчин, серовато-белую землемерную рейку, быстро, как бы сама собой, бегущую по скатерти полей; он увидел грубые, с прилипшей соломой солдатские башмаки, которые топают, вдавливаясь в землю, меряя пашню и оставляя за собой глубокую, тянущуюся до самого горизонта цепочку следов…

И сам того не замечая, он громко, временами передыхая, начал читать стихи:

…Не множество — душа,

Народ свободный чудеса творит!

И он уже мысленно слышал объединенный хор всех школ городка, где он учился. Над басами учеников старших классов, как над волнующимся, грохочущим морем тусклым отсветом старого серебра сверкали сопрано учеников и учениц младших классов. И он видел маэстро Золтана Кодая, голубоглазого, бородатого волшебника звуков, дирижирующего своей неизменной костяной палочкой: «Теперь фортиссимо, а здесь надо выпеть всю душу оды, дорогие мои! Народ свободный чудеса творит…»

— А это кто так сказал? — подняв брови, спросил Кесеи.

— Наш земляк, — ответил Бицо, с трудом преодолев смущение. — Поэт Даниэль Бержени. Он был родом из этих мест, из Эдьхазашхете.

— Правильно сказал, — улыбнулся Кесеи. — А ведь из господ был, правда? Дворянин. К тому же он давно уже жил, лет сто назад.

Странно, но в эту минуту Бицо увидел в Кесеи интеллигентного человека и почувствовал к нему уважение.

Дело в том, что до этой неловкой, но очень привлекательной попытки похвалиться, сказать: мол, рассказываешь тоже, я-то знаю, о ком речь идет, — до этой минуты Бицо видел в Кесеи лишь посланца из Центра, твердого, холодного, строгого даже по отношению к самому себе представителя партии и правительства.

— Где ты читал о Бержени? — улыбнулся в свою очередь Андраш. — В Сегеде? В тюрьме? Отец рассказывал, что ты там прошел свои университеты.

— Нет. Там я учился совсем другому, а не литературе… Хотя, кто его знает, — ответил Кесеи, пожимая плечами, — если бы я получил лет пять или десять, то и до литературы дошла бы очередь. Но меня осудили лишь на два года, а если быть точным, то на двадцать шесть месяцев… А про Бержени я знаю еще со школы, вернее, из-за одного наказания… Господин учитель ударил меня линейкой по рукам за то, что я забыл после имени Бержени добавить: «Гениальный поэт».

И в то мгновение раздалось: «Бум-бум, динь-дилинь!» Это зазвонили колокола местной приходской церкви, да с такой силой, что все в комнате задрожало. Звонили все четыре колокола, даже похоронный. Ни одного слова невозможно было расслышать, пока окна не закрыли.

— У, чтоб тебя черт забрал! — выругался «лучший друг попов» Кутрович. — Что этот господин только делает? Умом, что ли, тронулся? Что это он раззвонился, к приезду епископа или на конфирмацию сзывает?

Старый Бицо подмигнул своему куму Гачу, ставшему теперь заместителем в национальном комитете, как бы говоря: «Ну, что я тебе сказал? Все-таки моя жена призвала святого отца к порядку».

И он не ошибся. Как только в комнате закрыли окна, вошли майор Горкунов и переводчик.

— Ну, — заговорил майор, улыбаясь старому Бицо, — жена у вас боевая. Если бы вы имели хотя бы половину, да что там половину, хотя бы четверть ее бойкости, то, спорю на что угодно, вы еще многого добились бы в жизни.

— Почему? Что случилось? — с недоумением спросил Кесеи. — Что за беда стряслась?

— Беда? — Майор засмеялся. — Да какая там беда, если и была беда, то давно уже прошла, пастор ваш быстро в себя пришел. Сначала-то мать так его напугала, что у него голова закружилась, мимо стула сел.

И он рукой сделал знак Душану, переводчику, чтобы тот рассказал, как все было: сам он говорить не мог — так душил его смех.

— Дело было так, — начал рассказывать Душан. — Ваша жена нас уже ждала, прямо на площади вместе с солдатами стояла. Она в штабе разузнала, что мы в Сомбатхее. Мы еще не успели остановиться и из джипа вылезти, как она уже закричала: «Ты майор?» Товарищ майор удивился: «Ну я». А она уже говорит, да так твердо, так строго: «Раз ты, то давай пошли со мной!» Майор ее спрашивает: «Куда идти-то?» «К господину приходскому священнику. Он прячет ключ от колокольни, говорит, нет у него», — объясняет она. «Ну и что же?» — спрашивает ее товарищ майор, совершенно ничего не понимая. «Как это — ну и что? Разве религия теперь запрещена, разве и в колокол уже звонить нельзя?» — «То есть почему же это нельзя? Можно». — «Вот и ладно. Тогда пошли, сынок, к господину пастору». Тут мы из джипа вылезли, быстренько идем к дому священника, а она впереди, как командир, сама дверь к нему распахнула и говорит: «Ну, господин пастор, откройте-ка пошире уши да слушайте, что вам скажут, не то быть беде!» Поп встал, рот вытирает, как раз мы его за трапезой застали. Весь дрожит, трясется, с лица даже спал, а она обернулась к товарищу майору: «Религия не запрещена?» — «Нет». — «Так, значит, и месса, и колокольный звон тоже не запрещены?» — «Нет». Тут она резко повернулась, руки в боки, ногой топнула и говорит: «Стыдитесь, святой отец. Слуга господень, а еще врете! Давайте-ка ключ, не то быть беде! Скажи я только слово — и майор тут же вас в погреб запрет!» Поп даже покачнулся, поискал рукой спинку стула, но промахнулся и шлепнулся на пол рядом со стулом… Но тут же подскочил, даже не охнул, сунул руку в карман, ключ вытащил и сказал всего одно слово: «Пожалуйста». Больше ничего мы от него и не услышали. А она на это и говорит: «Вот, видите. Так бы сразу, господин священник. Слава Иисусу Христу…» Так что теперь он сам и звонит.

— А кто ему помогает? — спросил, вытирая выступившие от смеха слезы, Кесеи.

— Служка да еще солдаты, — отвечал переводчик.

— Не может быть!

— А почему бы и нет? Пусть поразвлекутся…

— Ну, а вы, товарищи? — спросил майор, желая перевести разговор на дела. — Как у вас дела продвигаются? О, извините, только сейчас заметил, что знаю лишь половину членов вашей организации. Товарищ Кесеи, познакомьте меня с новыми товарищами.

Познакомившись со всеми, майор снова повернулся к Кесеи:

— Где начнете делить землю?

— Дома, в родном селе… Остался нерешенным один вопрос о листовке, о которой мы вчера с вами говорили. Если она готова, можно отправляться.

— За мной дело не станет, — откликнулся майор, широко разводя руками. — Бумага есть, целый рулон привезли из Сомбатхея. Есть и разрешение на то, чтобы парторганизация запустила в работу здешнюю типографию, вот оно. А еще, поскольку вы ослабели после тифа, я достал для вас лошадь и бричку, чтобы дорогу выдержали. Она ждет вас на улице, у ворот.

— Спасибо, — расчувствовался Кесеи, — я, право…

— Ничего, ничего, — перебил его майор. — Давайте лучше поговорим о листовке. Когда она будет готова?

Кесеи развел руками, как перед этим сделал майор, и посмотрел на Бицо.

— Что? — Горкунов подошел ближе. — Вы все еще не договорились?

— Дело не в договоренности, — начал было Бицо, но горло у него перехватило, будто там кусок теста застрял. — Мы о ней еще и не говорили вовсе, потому я и высказаться не мог. Все дело в умении, товарищ майор.

Майор молчал. Думая о чем-то своем, он сначала посмотрел на Бицо, затем глаза его засияли от радости, стали нежно-голубыми лукавыми незабудками, и он, как человек, уже принявший решение и уверенный, что не обманется в людях, обратился к Кесеи:

— Указ вашего правительства у вас под рукой?

— Вот он, пожалуйста. — Кесеи протянул брошюру майору.

— Это ваш указ, — сказал тот, кладя его перед Бицо. — Вот вам и материал, которого сейчас вполне достаточно для выпуска первой листовки, а в остальном — доверьтесь собственному сердцу. — И он постучал себя по груди. — Пошли, товарищи, — майор повернулся на каблуках, — найдем себе другую комнату. Не будем мешать товарищу писателю…

— Товарищ Бицо!.. — Кесеи ничего больше не сказал, остальное договорило его молчание.

И они вышли.

В комнате остались только Андраш и старый Бицо, стоявший напротив сына.

— Ну, сынок, — сказал отец, немного помолчав, — вот теперь и выяснится, выйдет из тебя писатель или нет. — Он выдернул из кармана носовой платок, высморкался, а через три секунды и его уже не было в комнате.

13

Бицо остался один. В руке карандаш, перед ним лежал лист бумаги и указ за номером 600. Он придвинул документ к себе, прочитал несколько строк, и первая же фраза заставила его сердце забиться сильнее, что-то кольнуло в нем.

«Целью указа, — читал он, — является осуществление вековой мечты венгерского народа и передача ему в полное пользование земли путем ликвидации системы крупных поместий…»

Он продолжал читать текст дальше, читал жадно, стараясь запомнить наизусть целые главы, и никак не мог решить, чему больше радоваться: то ли коротким и ясным формулировкам, характерным для всего документа, то ли «секрету» коммунистов, которые захотели осуществить вековую мечту народа.

Так вот в чем заключается разгадка почти фанатической веры Кесеи в силы народа и в свои собственные силы! И в еще большей мере — это разгадка веры тех, кто разработал и принял этот закон, кто послал таких Кесеи работать, действовать, пробуждать дремлющие в народе силы.

Да, единство мысли и действия, рожденное гениальной мыслью, — вот чего не знал до сих пор Андраш, вот чего не знали миллионы венгерского народа.

Бунтарство, недовольство, стремление к свободной жизни — все это в них было и раньше. Но оно едва теплилось в них, как бесполезно тлеет под землей пожар на торфяных болотах, чья огромная энергия дает лишь золу да стелющийся по полям дым…

И когда он, погрузившись в свои размышления, додумался до этого, у него кольнуло в сердце, и Бицо показалось, что он слышит из далекого прошлого, из своего детства, мягкий и дрожащий голосок его бабушки по матери — Магды Буза.

Когда мать однажды собралась навестить отца (а для этого ей нужно было пройти пешком двадцать семь километров, до самого Сомбатхея), его катала в коляске и укачивала эта милая, чистая, как роса, старушка, мать двенадцати детей, вдова мелкого арендатора Йожефа Н. Буза, а хлопот с ним было немало, так как ребенок он был неспокойный, все плакал без матери и утешить его можно было только нежным пением.

К тому времени бабушка уже давно, лет двадцать, как овдовела.

Мужа ее, человека, как говорили люди, молчаливого и замкнутого, задавила повозка, груженная зерном. Он не хотел наваливать мешки с верхом, чтобы не перегрузить воз, но управляющий имением приказал грузить, и Буза подчинился. Колесо неожиданно лопнуло, воз завалился набок, а сам Буза упал с мешков головой вперед и попал под второе колесо.

Знал ли это Андраш Бицо?

Нет, этого он не знал: ведь ему было в то время годика три-четыре. Но зато навечно запечатлелись в восприимчивой детской душе песни, печальные колыбельные, которые со вздохами мурлыкала ему бабушка. И позднее, когда рассеялась пелена детства, он не переставал изумляться их красоте, когда бы они ни приходили ему на память…

А ведь прелесть этих песен заключалась не только в неиссякаемом богатстве образов и форм. Почти все они были проникнуты бунтарским духом и бессильной яростью против господ, но это, увы, по-настоящему стало трогать его сердце только теперь, когда он вспоминал о них.

Как же там было сказано? Как это напевала, приговаривала известная по всей области Ваш песенница, его бабушка Магда Буза?

Ох, как надоели мне

Хозяйская квартира,

Три свиные шкварки

Да тухлая лапша.

Мама, моя мама,

Мама дорогая,

Лучше б не меня ты —

Камень родила.

Ты меня купала

В тепленькой водице,

Лучше б искупала

В буйном кипятке.

Когда пеленала

В мягкие пеленки,

Лучше б пеленала

В огненном жару.

Молочком поила,

Лучше б отравила,

Чтоб теперь не пить мне

Горя через край.

Из какой, спрашивается, глубины, из какого моря страданий родилась эта трепетная радуга красоты, ведущая от сердца к сердцу? Сколько же работавших в поместьях батраков, сколько же бедствовавших у кулаков слуг слили воедино свою боль, чтобы родилась эта задушевная и жалобная песня?

Ох, новый год пришел,

И за мной идет телега…

Затем в памяти Андраша всплыл стройный, высокий, бородатый старик — дед Бицо, которого он никогда не видел, но о котором ему иногда рассказывал отец, стоило его только получше попросить об этом.

Он был садовником, работал в имениях, расположенных между Дунаем и Тисой, постоянно переезжал с одного места на другое, нигде не мог усидеть, потому что «не позволяло чувство собственного достоинства», как он выражался.

— А почему не позволяло? — спрашивал Андраш, зная наперед, что после этого ему расскажут героическую историю, которая заставляла сердце биться сильнее, о том, как дед Бицо поднял руку на своего господина.

— История эта случилась в Кунсентмиклоше, когда поденщики дыни окапывали, — начинал отец как бы нехотя, уступая уговорам. — Жарко было, на небе ни облачка. Барин, в одной рубашке, сидел на веранде с двумя приятелями. Они пили вино с сельтерской, убивая время за пустыми разговорами, а отец мой, тоже в одной рубахе, был в саду, только он не вино пил, а мотыжил. Стояла тишина, да такая, что, когда он останавливался, чтобы набить трубку, слышал, как кузнечики прыгают по траве, как крот землю роет, как перекатываются комья земли. Трубка у него была фарфоровая, здоровая такая, почти с кулак, а на ней был выжжен тирольский охотник в шляпе и с ружьем… Вот стоит, значит, отец, трубку набивает и вдруг слышит какой-то шум и перебранку во дворе, а потом плач, да такой, что за сердце хватает. Это плакала моя мать. Она хотела хлеб в печь поставить, но тут пришла госпожа и приказала хлеб бросить и идти в сад собирать смородину. «Неужели вы, госпожа, не можете подождать всего десять минут, пока хлеб в печь не посадят?» — спросил мой отец, подойдя к ним. Ну, этой чванной, вспыльчивой барыне больше ничего не надо было. Она сразу же начала шуметь, орать: не позволю, мол, не дам какому-то паршивому садовнику учить меня. Отец мой на это: «Сначала поставь хлебы в печь, жена, а уж потом иди смородину собирать». Тут барыня сразу бегом на веранду, руками размахивает, охает, на стол валится: ее, мол, оскорбил этот наглец, это ничтожество без роду без племени, и если муж немедленно не расплатится за оскорбление, то пусть лучше в вине утонет. Она так кричала, так из себя выходила, что и мужа своего чуть с ума не свела. Причем так, что он вскочил, выбежал во двор и бросился на моего отца с кулаками. Друзья его кинулись за ним: вино-то в них бурлило, оно их и повело. Отец мой в ту пору был здоровенным, очень сильным мужчиной, какое-то время он терпел, позволял оскорблять себя, цепляться за него, как цепляются овчарки за быка, но когда ему поставили подножку и свалили с ног, тут уж он не стерпел. Скинув с себя оскорбителей, он встал на ноги да пошел по господам молотить рукояткой мотыги.

— А потом что было? — волнуясь и ерзая, как ребенок, спрашивал Андраш, хотя ответ знал заранее.

— А потом господа послали кучера за жандармами, так что, когда колокола полдень отбивали, мы всей семьей уже оказались во дворе ратуши под открытым небом со всеми своими пожитками. Мать плакала, отец искал квартиру, а мы, ребята, радовались, что переселяемся не зимой, не на Новый год. А еще радовались тому, что есть можем сколько влезет, потому что нам повезло и все хлебы к тому времени в печи испеклись…

— Выходит, дед был храбрый человек и никого не боялся?

— Да, он был храбрый человек, сынок. Но получил он за это сполна. Жизнь ему пришлось кончить в богадельне — вот как господа отблагодарили его за труды…

…В ушах у Андраша все еще звучит голос отца, рассказывающего эту историю. Потом он замолкает, задумывается, а издалека, со стороны Икервара, уже слышно пение богомольцев, возвращающихся в село с престольного праздника.

Несутся, плывут голоса множества людей, доносятся плач и крики сотен и сотен женщин:

— Дева Мария, спаси нас, грешных!

Андраш вспоминает, как он стоял на углу площади, перед домом доктора Эйбеншюца, крепко держась за юбку бабушки, стоял и смотрел, но никак не мог понять, что тут происходит…

На улице тишина, ни души, все ушли за околицу встречать богомольцев. Почти касаясь земли, носятся ласточки.

Этот вечер запомнился ему как сплошные сине-белые зигзаги.

— Быть дождю, внучек, — говорит бабушка. — Глянь-ка, вон как ласточки низко над землей летают.

Вдруг он слышит громкие крики «Но! Но!» и щелканье кнута, и в тот же миг на площадь вылетают две черные бешено несущиеся коляски.

Они останавливаются перед домом доктора, из них вылезают пассажиры, человек десять — пятнадцать парней. Еле переставляя ноги, они шатаясь входят в ворота — кто на собственных ногах, а кто держась за плечи товарищей.

— Господи Иисусе! Что они натворили? На ножах, что ли, дрались? — спрашивает бабушка кучера, который постарше.

— Это, тетушка, еще ничего. Это воинство легко раненное. А есть и убитые, двое. Два брата. На празднике-то родственники передрались: три семьи.

— Из-за чего же?

— Да из-за земли. И всего-то из-за восьми сотен саженей, тетушка.

— Ох, земля, земля! Ты и проклятие и благодать! Хватит ли ее когда-нибудь людям?

Кучер замолкает, а бабушка вытирает слезы, и тут Андраш с ужасом замечает, как с подножки коляски — «кап-кап-кап», точно из водосточного желоба, — тяжелыми, липкими каплями на землю капает кровь…

— Так нет же! Никогда, никогда больше такого не будет! — воскликнул он, стукнув кулаком по столу.

В голове у него закружились цифры, воспоминания, и впервые за всю свою беспокойную жизнь, в которой он до сих пор видел прежде всего только себя, искал пользу и комфорт только для себя, он почувствовал, что писать сейчас означает действовать.

Андраш вдруг понял, что, как раз начав действовать, он и обретет чувство собственного достоинства, охраняя которое дед Бицо поднял мотыгу на своего господина, он понял, почему дед Буза, прощаясь с родными и со всем миром, лежа под колесом воза, груженного зерном, почувствовал, что земля эта может наконец стать благодатью, самим спасением, если только обездоленные, вооружась шестами, цепами, землемерными рейками, без колебаний захватят ее у господ…

Андраш тотчас же взялся за бумагу и уверенным почерком, скорее высекая, чем выписывая буквы, начал писать листовку:

«Сельскохозяйственные рабочие! Батраки! Бедняки!..»

14

Через четыре или пять дней, в восемь утра, Бицо писал отчет о событиях за день для Кесеи, который работал где-то в районе.

Он печатал отчет на машинке, не удивляйтесь, на машинке! Надорвавший голос Такач, самый главный «комиссар» по снабжению (что хочешь делай, а он все равно себя так называет), разыскал в одной сельской школе штук тридцать новеньких «ремингтонов» и привез их в село, решив оставить одну в комитете, а остальные отправить в Будапешт, сочтя, что на площади Кальмана Тисы они очень пригодятся.

На стенах развешаны большие портреты Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.

Их привезли на грузовике редакции «Уй со» молодой лейтенант с девичьим лицом и седая женщина, в очках и военной форме. Оба они служат в Советской Армии, на груди их висят боевые награды, но оба они не венгры. Они сняли с грузовика кипы венгерских газет и книги, которые теперь Бицо читает по ночам до тех пор, пока глаза не заболят.

На стене, под портретами вождей, висит карта размером с добрую простыню, нарисованная наскоро, от руки. Раба на ней выглядит небольшим ужом, завернувшим хвост.

В центре карты алеют три приколотых булавками красных флажка, что означает — здесь уже созданы и в полную силу работают под руководством Кесеи сельские революционные органы — комитеты по разделу земли.

Работа их заключается не только в том, что члены комитетов учитывают все подлежащие разделу земли и всех, кто на них претендует; помимо того, каждый из них взял себе по одному селу, в котором пока еще нет земельных комитетов.

В этих селах они собирают жителей на собрания, зачитывают им указ за номером 600 и организуют народные выборы местных комитетов по разделу господской земли.

«А это значит, — писал Андраш Кесеи на вырванном из блокнота листке, который он переслал ему с курьером, — что если сегодня у нас только три комитета по разделу земли, то завтра их будет пятнадцать, а послезавтра в районе не останется ни одного села, где крестьяне не описывали бы господскую землю».

Конечно, «завтра» и «послезавтра» нельзя толковать буквально, но это характерно для того метода работы, с помощью которого Кесеи «взял район в свои руки».

А в руки он его взял, это уж точно!

Хотя его бричка, его быстрый гнедой еще не успели побывать во всех селах, зато слухи о товарище из Будапешта распространялись повсюду, и не было ни одного дня, да, наверное, и часа, когда в комитет партии не приходили делегации, чтобы пригласить его к себе.

Руководителем небольшой делегации обычно назначался бывший член директории или боец венгерской Красной Армии 1919 года. В петлицу он вдевал красную ленточку, а во внутренний карман над сердцем клал какой-нибудь пожелтевший, благоговейно хранимый им памятный документ, который перед этим обычно извлекали или из нижнего ящика комода, из-под положенного для чистоты листа бумаги, или из щели в балке. Документ этот свидетельствовал о том, что его обладатель — человек прогрессивный и что он уже давным-давно обручился с революцией.

Некоторые предъявляли газетный листок с фотографией вступления венгерской Красной Армии в Прешов во время Северного похода в 1919 году; справку об освобождении из тюрьмы с подписью сомбатхейского прокурора; брошюру, напечатанную на рассыпающейся соломенной бумаге с оборванными краями, со статьей «Борьба за хлеб»; бумажные деньги белого цвета с изображением герба области Ваш: страуса, стоящего на крепостных воротах и держащего в клюве подкову; потрескавшийся, потрепанный на сгибах предвыборный плакат времен Венгерской Советской республики…

А сколько реликвий, столько и историй, которые члены делегации хотя и знали наизусть, но слушали растроганно, опустив голову, чтобы потом нетерпеливо, прямо-таки агрессивно задавать Андрашу Бицо вопросы:

— А нами, а нашим селом почему пренебрегают ваши товарищи? Почему к нам не заглядывает товарищ из Будапешта?

«Товарищ, товарищ!» Это еще вчера запрещенное, преданное анафеме слово произносится теперь так часто и с такой интонацией, словно с его произношением уже удастся заслужить что-то, обеспечить хоть какое-то преимущество для своей делегации по сравнению с другими, менее «прогрессивными» селами.

Бицо с трудом разъясняет делегатам, что страшного тут ничего нет, что их обида беспричинна, что для раздела земли вовсе не обязательно присутствие Кесеи. А когда он сует им в руки указ за номером 600, целую связку экземпляров которого им привезли на грузовике из редакции газеты «Уй со», кто-нибудь из этих делегатов возьмет да и спросит:

— Ах вот что! А как вас зовут, товарищ?

За ответом обыкновенно следуют многозначительный обмен взглядами, выражающие признание кивки, потом следует еще один вопрос, чтобы уж все было точно:

— Значит, вы сын старого Бицо, коммуниста?

— Да.

— Тогда ладно! Тогда дай вам бог здоровья! А нельзя ли встретиться с товарищем комиссаром? — И делегаты сразу же отправляются в национальный комитет к старому Бицо, объясняя Андрашу: — Знаете, товарищ, ваш папаша всегда нашим человеком был, мы и с ним поговорить рады, раз товарищ из Будапешта сейчас занят в другом месте.

В такие моменты Андраш Бицо, сын старого Бицо, коммуниста, смущенно улыбался и думал: «Вот ведь, кажется, тон, каким произносится одна и та же фраза, — мелочь, а какую огромную роль он играет: дает почувствовать полный переворот всей системы ценностей в мире!»

Еще не так давно слова «старый Бицо, коммунист» вызывали отвращение и ненависть представителей господствующего класса, а теперь вот в устах простых деревенских жителей они звучат самой высокой похвалой, скрывая в себе вместе с высокой оценкой и признанием невысказанное одобрение: «Здорово ты вырос, сразу заметно! Видно, ты не дурак, так что старайся, иди по стопам отца, чтобы мы в тебе не разочаровались, парень!»

И Бицо старался. Свое первое задание — написание пропагандистской листовки он считал своеобразным пропуском, который дает ему право на смелую, нравящуюся ему самому мужскую работу в этом новом мире. Когда же ему приходится принимать самостоятельные решения, а смелости, чтобы сделать шаг, за которым последуют дела, еще не хватает, он вспоминает байку, услышанную от Кесеи…

— В сказке этой рассказывается о двух лягушках, — говорил Кесеи, запихивая в портфель только что отпечатанные листовки. — Да, да, товарищ, именно о лягушках… Однажды забрались они в чулан, в каморку, и прыгали там да по полкам лазали до тех пор, пока не шлепнулись в бочку. А в бочке — сметана. Хорошая сметана, густая, хоть на маслобойню вези. Барахтались они там, плескались, выкарабкаться, конечно, хотели, но стенки бочки высокие да скользкие. На вершок залезут вверх, а затем на два вниз сползут. «Ой-ой! — простонала одна лягушка, которая поглупее была. — Бесполезно тут плавать, прощай, мир, как ни крути, конец мне пришел!» Отцепилась, на дно пошла — и конец. А другая решила иначе: «Буду топтать сметану до тех пор, пока кто-нибудь не придет». И что же ты думаешь, — подмигнул ему Кесеи. — Она спаслась? Да! Спаслась, потому что топтала сметану до тех пор, пока в масло ее не сбила… Ну, я вроде бы собрался. — С этими словами он защелкнул замок на портфеле. — Сведениями обмениваться будем теперь через почтальонов, пеших либо конных… Приятно поплескаться, товарищ Бицо…

И Кесеи ушел, ничего более не сказав, так же как ничего не сказал он и тогда, когда взял в руки готовую листовку. Он только головой кивнул. Кесеи считал вполне естественным, более того — закономерным, что люди отдают работе все свои знания и силы, всю изобретательность, поставь только перед ними достойную их усилий задачу да умей зажечь их душу и распалить богатую фантазию.

Долго думая, Бицо сделал вывод, что здесь, хотя и в малых масштабах, под руководством опытного, строгого, уверенного в своей правоте коммуниста происходит то же самое, что уже было сделано в других исторических условиях, в бурную пору революции, на одной шестой части земного шара.

Русские большевики, и этого нельзя не заметить даже при первом чтении истории их партии, осуществляя революцию, а затем создавая новое общество, исходили из того, что человек по природе своей добр, разумен, талантлив и калечить его могут только обстоятельства. Освободи его, открой перед ним дорогу, измени условия его жизни — и сразу же все положительные человеческие качества, до сих пор обреченные на бездействие, раскроются, развернутся, и человек сможет творить чудеса.

Разумеется, сама по себе, по милости бога или его земных наместников новая дорога не откроется, а условия отнюдь не изменятся к лучшему. Разве мог бы Кесеи теперь ездить по району и организовывать людей в селах по берегам Рабы, разве могли бы появиться комитеты по разделу господской земли, разве могли бы они приняться за работу засучив рукава, чтобы восстановить вековую справедливость, разве мог бы Андраш Бицо писать теперь отчет о работе Н-ской парторганизации, если бы до этого не пришла на землю Венгрии, поливая ее землю своей кровью и по́том, Советская Армия, если бы она не принесла на своих штыках самое главное — свободу венгерскому народу.

Линия фронта сейчас проходит где-то уже за Веной, в Верхней Австрии, небо над Венгрией просветлело, раны, нанесенные войной, хотя и ноют, но уже затягиваются, а в перспективе остается огромная, полученная, словно в подарок, возможность — восстановить из развалин страну такой, чтобы народ почувствовал ее своей, родной, чтобы ему нравилось в ней жить, трудиться, расти…

От угла главной площади, где обычно стоит русская регулировщица — полногрудая девушка в военной форме с флажками в руках, сейчас вдруг донеслась барабанная дробь. Это сельский глашатай, подбрасывая палочки, весело, молодцевато застучал по барабану.

С тех пор как под руководством старого Бицо начал свою работу национальный комитет, бывают такие дни, когда по всему селу из конца в конец раза по три на день разносится барабанная дробь.

— Доводится до всеобщего сведения! — громко выкрикивает глашатай официальным тоном. — «Во-первых, с сегодняшнего дня все лица, не являющиеся земледельцами, получают из общественных фондов по пять килограммов хлеба на неделю. Во-вторых, мельницы „Тромбиташ“, „Кёзеп“ и „Вег“ с сегодняшнего дня начинают работать и обязаны молоть зерно: для земледельцев — за обычную долю зерна, а для неземледельцев — за наличные… Подписано председателем национального комитета Лайошем Бицо»!

«Тра-та-та, тра-та-та!»

Глашатай снимает с носа и прячет в футляр свои очки в металлической оправе, аккуратно подровняв уголки, складывает объявление. Сделав три шага по-уставному, он отдает честь девушке и направляется к следующему углу. Идет он молодцевато, с сознанием своей важности, на правом боку раскачивается барабан.

Бицо наслаждается этой картиной, он смеется, а потом хлопает себя по лбу: «Вот ведь чуть было не забыл! В отчет надо еще включить сообщение о распределении пшеницы».

Шестьдесят вагонов! На первый взгляд это кажется невероятным, но «муравьиная бригада» охрипшего Такача наскребла-таки столько пшеницы из-под развалин гитлеровских и нилашистских складов. А этого более чем достаточно, чтобы снабдить всех необеспеченных до хлеба нового урожая, до первой свободной жатвы.

«Что же еще написать?»

Бицо, подражая Кесеи, записывает все, что ему необходимо сделать, в блокнот в клетчатой обложке. Теперь он берет его в руки, листает и под словами «Общественное снабжение» читает:

«Шестьдесят вагонов зерна, сто двадцать бочек яичного порошка, восемьдесят четыре мешка сушеных овощей, сорок ящиков гвоздей, шесть центнеров сахара, четыре центнера лука…»

Затем он садится за машинку и задумывается, писать ли ему голые факты и цифры или же изложить для «приправы» историю, как Такач наскреб столько хлеба, но тут раздается скрип двери, потом она распахивается настежь — ив нее влетает взбудораженный дядюшка Кутрович — без шапки, рубаха выбилась из-под ремня.

— Черт бы побрал этого Пишту Немеша! — кричит он вместо приветствия. — Андраш, да скажи же ты ему наконец, прикажи! Уж как я его просил, как умолял, как заклинал — не дает мне людей, и все!

— А на что тебе люди, дядюшка Кальман? — спрашивает Бицо, прикусив губу, чтобы не рассмеяться.

— На нужное дело! — выдыхает в свои обвисшие прокуренные усы Кутрович. — На общественные работы.

— А все же?

— Мы случайно наткнулись на трактора, на три заглохших, завалившихся в кювет «хоффера» на опушке Волчьего леса. Вот для того и нужны люди — чтобы их вытащить.

— Сколько?

— Ну-у… человек пятьдесят. Но люди нужны здоровые, чтобы не сразу надорвались.

— А что Пишта, то есть товарищ Немеш, никак не дает?

— Не дает, черт бы его побрал!.. Болтает чего-то, хитрит, говорит, что ему самому люди тоже нужны.

— Это точно, люди и ему нужны, — говорит Бицо, листая свой блокнотик-«всезнайку». — И правильно делает, что не дает.

— Ну… это уж ты слишком… — возразил Кутрович. — Так, значит, не только Пишта, но и ты мне тоже враг? На кой дьявол ему столько народу? Сахарный завод — раз, — загибает он палец, — фабрика, где метлы делают, — два, мастерская, где корзины плетут, — три, фабрика эрзац-кофе — четыре, кирпичный завод — пять. Целый полк можно набрать — вот сколько у профсоюза людей, а ты тут жадничаешь… Ну, давай по рукам. — И он протягивает здоровенную, как лопата, ладонь, словно торгуется на базаре. — Хватит мне и сорока, нет… тридцати человек.

Бицо развеселился, уж очень силен соблазн поиграть, поспорить с колоритным Кутровичем, который и от богатых всего требует немедленно, но Андраш пересиливает себя и с перенятой у Кесеи «мужской» строгостью говорит:

— Нечего торговаться, людей нет. А если и есть, то все заняты. Сахарный завод — раз. — Он постучал по блокноту. — Половина рабочих в котельной разбирает развалины, а половину отправили за стройматериалами. Они разбирают целый состав у стрелки на узкоколейке.

— На кой все это? У нас же ни паровозов, ни угля…

— Вот-вот, ни того ни другого. Потому они и заталкивают вагоны на завод по одному руками. А в вагонах известь, цемент, строительный лес. Это для сахарного завода очень кстати, прямо бог послал им этот осиротевший состав… Фабрика метел — два. Количество рабочих — двадцать семь. Работа: делать лежаки и кровати для инфекционной больницы… Три — мастерская корзин. Количество рабочих…

— Брось ты! — прерывает его Кутрович, махнув рукой и придавая лицу горестное выражение. — Я понимаю, что эти три трактора так и доржавеют на опушке Волчьего леса.

— Ну уж нет! Этому не бывать! — протестует Бицо.

Он разглаживает следующий лист блокнота и пишет в него что-то.

— Чего ты там пишешь? — удивляется Кутрович.

— Заношу в список вашу находку — трактора. — Он ставит в блокноте точку, хмурит брови и вдруг с неожиданной для самого себя энергией говорит: — Товарищ Кутрович!

— Ну! — откликается тот, щелкнув каблуками.

— Кому они нужны, кто нуждается в этих трех тракторах?

— Так ведь все мы! — отвечает старик отнюдь не по-военному.

— Кто это — все мы?

— То есть как кто?.. Мы, кто землю просит!

— Тогда чего же вы ждете, дядюшка Кальман? Вы же не один?

— Не один, это правда, — с горечью признается Кутрович. — Семьдесят три человека да девять солдаток — вот сколько нас было к двум часам ночи. Мы вчера до двух часов ночи в комитете по разделу земли дела обсуждали… Только…

— Что — только?

— Ох, сынок, черт его побери! — воскликнул Кутрович, багровея от возбуждения. — Одно дело рабочие, а другое — крестьяне… Рабочие все вместе, в одном гнезде, для рабочего гудок — все одно что горн для солдата. А крестьянин? Как я их соберу вместе в условленное время? А если и соберу, как вбить в их упрямые головы, что трактора общими будут, что эти три «хоффера» будут пахать по очереди их участки?! — И он объясняет, разглагольствует.

Но Бицо остается непреклонным. Он говорит так же безапелляционно, как сказал бы Кесеи:

— Это уж ваше дело, товарищ Кутрович…

Он захлопывает блокнот, садится к машинке, вставляет в нее чистый лист бумаги, показывая этим, что он уже думает о другом, и составляет отчет. Он делает вид, что уже забыл про Кутровича, но тайком все же подглядывает за ним.

Машинка стоит у раскрытого окна. И Андраш смотрит в стекло, как в зеркало. Он видит, что делает и как реагирует на его занятость Кутрович.

Сначала тот пыхтит, надувает щеки, не находя слов, злится, потом машет рукой на все: «Ну и черт с ними! Будто у меня других дел нет, кроме этих тракторов».

Но уходить он все же не уходит, сначала чешет затылок, потом дергает себя за усы, которые обычно задиристо торчат, а сейчас приспущены, словно флаг на мачте. Он их тянет, щиплет, крутит, да с таким нетерпением, с такой быстротой, что до Бицо доносится только их потрескивание.

Потом он расправляет усы, разглаживает их, топает ногой, подтягивает штаны, будто они сползли, и уже не говорит, а выкрикивает:

— Слушай, Андраш!

— Ну-у! — тянет Андраш, разыгрывая углубившегося в свои мысли человека.

— Знаешь что?

— Что?

Вопрос повисает в воздухе, потому что Кутрович направляет свои большие круглые глаза-шары на улицу — и выскакивает вон.

— Дядюшка Кальман! — кричит ему вдогонку Бицо. — Куда же вы?

— Вон там майор! — восторженно восклицает старик на бегу. — Он из крепости едет. Я сам видел.

— Ну и что?

— Бумажка от него нужна, что…

Больше уже ничего не слышно, слова тонут в грохоте сапог, Кутрович как угорелый несется вниз по лестнице.

— Эй, Андраш, слышишь?! — Крик раздается уже с улицы, с мостовой, где Кутрович стоит рядом с регулировщицей. Он стоит там и машет рукой майору Горкунову. Не сходя с места, он громко кричит Андрашу, напрягая жилы на шее: — На станцию — вот куда я их вызову! На запасных путях стоят цистерны с бензином и маслом. Они-то нам и нужны, и причем немедленно! И тогда я представлю, сынок, эти трактора сегодня же к вечеру.

Джип остановился, с визгом затормозив. Переводчика в машине нет, но Кутрович и сам может объясниться на ломаном русском языке, не зря же он два года провел в батраках в Забайкалье. Он жестикулирует и кричит:

— Трук-трук, р-р-р! — Так он изображает тарахтенье трактора.

И вот уже майор весело смеется, похлопывает его по плечу и жестом показывает Андрашу, что все в порядке. Машина трогается и несется на станцию, подняв дорожную пыль.

«Это дело тоже сделано», — думает Бицо. Он готов дать голову на отсечение, что к вечеру Кутрович действительно представит ему трактора.

Однако откуда же он узнал про цистерны с бензином и маслом?

Все равно!

Правильно, что он, Кутрович, обратился к майору Горкунову. Отец не заботится о сыне так, как заботится об их районе этот сердечный сибиряк с пшеничными волосами.

— Прирожденный коммунист, — говорит про него старый Бицо.

А мать Андраша считает несколько иначе:

— Слушайте-ка, никак я не пойму, как такой сердечный, славный, невероятно добрый человек может быть неверующим.

И сам Андраш Бицо никак не может понять того, как это майору удается разговаривать с венграми, обсуждать с ними самые разные проблемы, понимать их, а ведь по-венгерски-то он не говорит. Как, от кого он узнал, например, что в архиве герцога хранятся древние печатные издания — инкунабулы? Ведь начал же он вдруг расспрашивать Андраша о них, причем, раскрыв блокнот, он хотя и с трудом, по буквам, но назвал имена Сильвестера Эрдеши и Иштвана Мадьяри.

А уж о фресках — о гордости рыцарского зала замка — лучше и не говорить. Он с ходу сделал грамотное искусствоведческое заключение и даже рискнул высказать предположение, что художник, создавший батальные сцены на потолке, — представитель венской школы.

Ну это еще куда ни шло, это можно объяснить тем, что у русского народа вообще душа артистическая. Видимо, есть у него чутье, есть способность понимать, ценить и любить культуру других народов.

А ведь что было потом? Горкунов предложил, когда наступит мир, создать в рыцарском зале и примыкающих к нему комнатах сельский музей.

— Вот-вот! — с трудом выдавил из себя Андраш, вспомнив, что и он думал о чем-то подобном, когда его привезли в замок со строительства моста. — Музей — вещь хорошая, прекрасная, — сказал он, — но где взять экспонаты?

— Видите ли, дружок, — заговорил майор, держа его за локоть и водя за собой по комнате. — Главное — заложить основу, начать дело. Если бы я, предположим, был тут секретарем райкома, то предложил бы вашему сельскому руководству сначала собрать у народа старый, вышедший из употребления сельскохозяйственный инвентарь, который сейчас валяется на чердаках, в погребах и сараях. А его немало наберется. По состоянию пашни, по тому, как выглядят ваши крестьянские дворы, можно сделать вывод, что здесь, на берегах Рабы, сельскохозяйственная культура очень древняя и очень развитая… Когда же лет через десять — двадцать народ будет повсюду пахать тракторами, убирать урожай комбайнами, то-то будет поучительно посмотреть, какими орудиями труда добывали себе хлеб насущный ваши предки — крепостные и батраки… Остальное же, вклад государства, будет уже только дополнением к этому. У этого уж есть, так сказать, свой официальный путь…

А что увидел Андраш в углу кабинета Горкунова вчера, когда пришел к нему обсудить пуск электростанции? Там лежали несколько сельскохозяйственных орудий и домашняя утварь, которым он и названия-то не знал.

Счастье еще, что тут же, в соседней комнате, находился Кутрович, обсуждавший вопрос о лошадях с заместителем Горкунова. Выяснилось, что Горкунов, посетив в П. Кесеи, нашел там отличный кузов для зерна, плетенный из соломы, три крестьянских кувшина с узким горлышком, глазурованную посудину для еды с глиняной ручкой, палку с железным наконечником, которой погоняют волов при пахоте, крючковатые вилы для растаскивания стогов.

— Пожалуйста, — сказал он со смехом, — вот мой вклад в ваш будущий музей. — И отвернулся, оставив Бицо изумляться в одиночку, поскольку Кутрович, воспользовавшись случаем, уже приставал к нему со своими вопросами.

Так, мол, и так, что же тут будет, чего добьются получившие землю, когда ни лошадей, ни волов у них нету, не самим же им в плуг впрягаться? А тут по соседству Грац, Штирия, так ведь? А там места ой как лошадьми богатые! Наверняка всех лошадей, которых нилашисты угнали отсюда, они там попрятали. Так пусть майор даст бумагу, документ с печатью, а тогда они втроем — три храбрых, подходящих для этого человека — съездили бы туда и все бы разнюхали.

— А что потом? — спросил Горкунов.

— А потом пусть каждый, у кого в жилах течет молодецкая кровь, поедет туда да испытает свое счастье! — шумел Кутрович. — В конце концов, это наши лошади! У нас их угнали, разве не так?

Майор кивнул серьезно, без тени насмешки над аргументацией Кутровича. Он тут же вынул тщательно хранимую им треугольную печать, которая, по убеждению Кутровича, настолько уважалась русскими солдатами, что ей чуть ли не честь отдавали.

А через полчаса после этого майора видели уже в другом месте — на электростанции, меж шуршащими и трещащими динамо-машинами в застекленном машинном зале.

Старый начальник станции был нилашистом и бежал, выпустив на прощание очередь из автомата в пульт управления. Пульт чинили четыре человека: трое венгров и молодой украинец. Он имел звание старшины и служил в технических войсках.

С ними был и Горкунов, взявший на себя всю ответственность за скоростной пуск станции. Его лицо, жесты — все было теперь иным. На лице у него прямо-таки написано было, что среди машин он чувствует себя как дома; эта инженерная работа была для него просто подарком судьбы.

— Товарищ майор, — обратился к нему Андраш, когда Горкунов вышел из здания станции. — Вы и в этом разбираетесь?

Было уже светло: загорелись, закачались лампы. Майор ответил не сразу. Он достал пачку «Казбека», угостил Бицо.

— Закурите? — А потом, дымя уже на ходу, сказал: — Я, друг мой, — тут он поменялся местами с переводчиком, чтобы, по своему обыкновению, взять собеседника за локоть, — всю свою жизнь пытаюсь разобраться только в одном деле.

— В каком?

— В котором должны разбираться и вы, если хотите стать писателем… — Он сделал паузу, глубоко, всеми легкими вдохнул прохладный воздух и сказал низким, изменившимся голосом: — В человеке… Если вы этого еще не знаете, скажу: у меня, партработника, и у вас, друг мой, кандидата в писатели, материал для работы один и тот же. И ответственность у нас одинаковая, позвольте вас предупредить… Нам поручили душу человеческую — самое священное, самое дорогое сокровище на земле. За ее формирование и, хотел бы добавить, за ее счастье мы, товарищ Бицо, несем с вами полную ответственность… Каждый по-своему, по-разному, конечно, но призвание у нас все же одно. Это очень сжато, но необыкновенно точно выразил ваш великий поэт Петефи:

Судьба, простор мне дай! Так хочется

Хоть что-то сделать для людей.

Тут майор снова замолчал, молчал и Бицо, отыскивая в памяти точное звучание цитаты, которую переводчик с ходу передал в прозе. Долго они шли молча и так прошли весь переулок. Под их ногами трещали, хрустели и разлетались во все стороны речные камешки.

— Что же касается этого вашего «и в этом разбираетесь», — снова заговорил майор, — то это постигается практической работой и желанием жить полной жизнью… Да и чем же еще, как не этим? Узнать, понять и по-умному, на деле полюбить человека я могу только тогда, когда сам переживу вместе с ним его самые сокровенные чувства, заботы и радости. Простая это истина, но — истина! Попытайтесь работать с полной отдачей и сразу же сможете во многом разобраться, хотя и недели не прошло с тех пор, как вам первое поручение дали…

Неужели так будет?

Кто знает…

Но одно точно: жизнь Андраша никогда еще не была так волнующе богата событиями, как теперь, никогда еще он не чувствовал людей такими близкими, как теперь, когда по поручению сельских стариков занялся общественной работой.

Толстый, быстро заполняющийся записями блокнот может служить доказательством того, что он, Андраш, работает с раннего утра до позднего вечера, а по ночам с головой уходит в «Историю партии», в «Вопросы ленинизма», в партийную программу и, как ни странно, чувствует не усталость, а радость и удовлетворение от всего этого. И он горд, сознавая, что в закладке основ нового мира есть и маленькая доля его труда.

Доля эта небольшая, верно, так как сам он лишь крохотный винтик в сложной машине, но, как говорит Кесеи, «правильный ход всех дел» зависит и от него, он, Андраш, тоже несет за это ответственность.

Да, так говорит Кесеи. Он и сегодня ждет, что отчет за сутки придет от Андраша с точностью до минуты, а если запоздает, то Кесеи ничего не стоит набросать язвительное замечание на листке из блокнота, где он записывает все, что нужно сделать на следующий день. Так что давайте сядем за дело, чтобы все успеть.

И Бицо вновь садится за машинку, берет сигарету, но не успевает закурить, как слышит, что снова кто-то пришел. Это товарищ Ходас, страдающий от ревматизма, еле переставляющий ноги, опирающийся на палку дядюшка Дьюла Ходас. Слышно, как он идет, шаркая ногами в проходной комнате.

— Могу я? — спрашивает он, просовывая голову в приоткрытую дверь. При этом Ходас подмигивает, заставляя прыгать свои густые большие, как усы, брови на довольном лукавом лице.

— Что там у вас, дядюшка Дьюла? Что-нибудь важное? — Бицо кажется, что подмигивание Дьюлы свидетельствует о каком-то исключительном и неожиданном событии.

— Тс-с-с! — подносит тот палец к губам. Он перекладывает палку в другую руку, закрывает за собой дверь, прислушивается, не слышно ли чего из соседней комнаты, а потом подходит поближе к Андрашу и с удовольствием сообщает: — Здесь Мари Цирок, бывшая хозяйка фабрики метел… Говорит, что побеседовать с тобой хочет. Будет даже до вечера ждать, если сразу не пустишь.

— Хорошо, — раздраженно отвечает Бицо. — Раз уж она тут, пусть войдет. Только поскорее, а то я так никогда отчет не закончу.

— Ха-ха, сынок! — восклицает дядюшка Ходас, поднимая указательный палец. — Сначала пусть она подождет, пусть там потопчется немного, пусть почувствует, что из десяти первых она теперь нулем стала, а уж потом пускай ее… Как и я!

Он распрямляет спину, глаза его блестят, от удовольствия он даже облизывает свои усы, словно хлебнул старого, доброго токайского.

Только теперь, заметив, как расцвел тихий, всегда печальный дядюшка Ходас, Бицо начинает понимать, что с жалобой к нему пришел не простой человек, а бывшая хозяйка фабрики, вдова Элемера Пашти, некогда вельможная дама села или, как ее прозвали в народе, Мари Цирок[23].

Это была не женщина, а ожившая статуя, воплощающая бесчеловечное высокомерие и самодовольство, которая и поклонение-то принимала лишь легким кивком головы. Даже его высочество герцог первым здоровался с ней, приподнимая угловатым, как у марионетки, движением свою охотничью шляпу, хотя он, как и все, знал, что отцом ее сына был не кто иной, как священник, всем известный политикан-каноник.

Ее муж, управляющий имением герцога, вернулся с первой мировой войны инвалидом, потерявшим способность быть мужчиной; он еще был жив, когда у его жены родился сын.

Что сказал на это муж, сплетники достоверно не знали. Но когда он умер, вдова воздвигла мавзолей над его могилой, чтобы дух усопшего попал прямо в рай и не возвращался к ней. Ради этого она не пожалела денег на богатую часовню.

Часовня стояла на краю села, окруженная садиком, засаженным розами. Раз в год, в день смерти мужа, вдова приходила на искупительную молитву в его память. Молитву произносил сам достопочтенный господин каноник.

В таких случаях вдова садилась справа от него, на скамью для почетных гостей. Она была одета в скромное, но подчеркивавшее выпуклости ее грудей и бедер траурное платье, а рядом с ней находился словно сошедший со страниц романа «Маленький лорд» мальчик с вьющимися, спускающимися до плеч волосами, в черном бархатном костюмчике с кружевными оборками (лишнее доказательство связи этой женщины с каноником, связи, которой они нисколько не стеснялись, а наоборот, с гордостью демонстрировали всем).

Мальчика они постоянно показывали на людях. Когда каноник посещал вдову, они брали сына с собой на прогулки. Втроем они важно плыли по аллеям заповедного герцогского парка, и никто не удивлялся этой картине — настолько к ней уже привыкли. Впереди шел сын, спотыкаясь и подбивая ногой камешки, как привязанный за длинный поводок раньше времени повзрослевший жеребенок, а в восьми — десяти шагах позади него, чтобы он не мешал разговору, шли незаконные супруги.

Как-то на границе отрочества и юности, когда даже законные отношения между мужчиной и женщиной становятся для мальчика интригующей до боли и возбуждающей фантазию тайной, Андраш случайно подслушал их разговор.

Он пришел в парк ловить насекомых, в руке у него была банка со спиртом, в которой болтался на редкость красивый экземпляр блестящего коричневого жука-носорога с тяжелой головой.

Андраш спрятался, скрючившись под мостиком, перекинутым через ручеек, который журча протекал через весь парк, спрятался потому, что застеснялся, не зная, как с ними поздороваться. Сказать канонику «Слава Иисусу Христу», а женщине — «Целую ручки»? Нет, эти два приветствия никак не подходили друг к другу, так что он предпочел упасть на живот и по-пластунски, не качнув кустов, забраться под мостик.

Он сидел там скрючившись, положив подбородок на колени, с паутиной, налипшей на шею, и пытался судить о происходящем по звукам, как это делают слепые…

Вот послышались мелкие, неровные, торопливые шаги, потом всплеск воды от камешка, брошенного в ручеек. Это был мальчик. Потом — топ-топ-топ — донесся легкий шумок, застучали каблучки женских туфелек, а сопровождением к этому — элегантное, изысканное поскрипывание высоких мужских ботинок, ступавших в ритм с каждым третьим женским шагом.

Потом стало тихо, мостик издал легкий стон, поднялась тончайшая, тоньше муки, пыль, защекотавшая Андрашу нос, а на зеркале воды появились две тени, напугавшие водяных пауков и потушившие блики на воде.

— Я вынуждена просить вас, Деже, вмешаться хотя бы ради сына, ради Эрвина! — зазвучал красивый, берущий за душу, мелодичный альт. — Более того, правильнее будет сказать — я требую вашего вмешательства. Таможенная льгота дала бы мне около двадцати тысяч пенге в год. Как я уже говорила, запросы на мою продукцию поступили уже из Швеции и Швейцарии.

Шаги их удалились. Люди ушли, оставив ему «орешек», который он не мог тогда расколоть. Неужели за этой «греховной» связью между каноником и красавицей скрывается всего лишь это — тяжбы, торговля, жажда получить протекцию?

Через несколько лет, будучи уже свежеиспеченным «благородием», Андраш имел разговор с этой женщиной. Он поздоровался с ней, встретив ее на улице: в шляпе под лиловой вуалью она шла на полуденную мессу.

В ответ на его приветствие она остановилась, оглядела сверху вниз и жестом подозвала к себе.

— Вы неплохо одеты, — заявила она безо всякого вступления. — Но галстук вы завязываете ужасно. Такие узлы, как шар на булаве, завязывают только мастеровые. Вы, молодой человек, получили аттестат зрелости, стали джентльменом, так уж завязывайте галстук с шиком. — Он так удивился, что даже глаза у него застыли, а дама живо, весело и с удовольствием продолжала: — К тому же, как я слышала, вы не ходите в казино. Местные господа ожидают, что вы придете засвидетельствовать им свое почтение. — Она махнула ему рукой и пошла прочь, оставив после себя тонкий аромат духов.

Это еще что такое? Андраш был ошеломлен. Он стоял, уставившись в одну точку, и не знал, чем объяснить эту сенсацию, сенсацию всего воскресного гуляния: с ним решила поболтать сама «благородная дама».

Теперь все должны были почтительно приветствовать ее, так как она добилась, чтобы ее мужу посмертно был дарован титул витязя. Позднее, когда вступили в силу антиеврейские законы, это ей очень пригодилось, и она использовала титул как вывеску, как знак «христианской фирмы, имевшей давнее прошлое».

Свою захудалую фабрику она объявила военным предприятием. Вместо ручек для метел рабочие стали точить рукоятки для гранат. Своего сына, выучившегося на инженера, она затребовала домой и устроила его на кирпичный завод семьи Шпиц сначала как подставное лицо, а потом, когда завод перешел к ней почти за бесценок, она назначила его, молодого человека двадцати двух лет, компаньоном и директором. Это было полезно с двух точек зрения. Место директора занимал член семьи, и это не требовало особых расходов, а сын как «незаменимый специалист» был раз и навсегда освобожден даже от шестинедельных сборов офицеров-резервистов.

И вот теперь эта благородная дама — здесь, ждет за дверью.

Ее дом на главной улице села снабжен табличкой с надписью на трех языках, гласящей, что владелец этого дома находится под охраной шведской миссии. Значит, как и всегда, вдова Пашти оказалась женщиной дальновидной, достойной своей былой славы, а пробивная сила у нее такова, что, возможно, этот охранный лист она получила не из Будапешта, а от эсэсовских офицеров, распивавших у нее шампанское…

— Не сказала она, чего ей от меня надо? — поинтересовался Бицо у Ходаса. Спросил он это не из любопытства, а для того, чтобы оттянуть время и как следует подготовиться к встрече. До странной, непонятной ему самому причине Андраш ощущал какую-то робость. Он задумался, что сделал бы, как бы повел себя в подобной ситуации Кесеи.

— Нет, не сказала, — ответил ему старик Ходас. — Я спросил ее: «Чего вам надо? Чем мы обязаны такому счастью, прекрасная благородная дама?»

— Прямо так и спросил?

— А как же еще? Мы же тут дома, а не она. А если она чего-то хочет, пусть поблагодарит за то, что мы вообще-то с ней говорить согласны.

— Вы на нее сердитесь? — развеселился Бицо, услышав от старика: «Мы же тут дома…»

— Нет, не очень. Вот сын мой Дьюси — тот сердится.

— А почему?

— Да она его несколько раз велела в кутузку оттащить. Когда начиналась штурмовщина и приходилось работать даже по воскресеньям, парень упирался, смыться хотел… А ей достаточно было слово сказать поручику — и Дьюси уже топал назад, и ночевать ему приходилось на лежаке в сарае, где сорго сушили. В том сарае устроили кутузку, а поручик тот, говорили, хахалем был у Мари Цирок.

— Ну, знаете, этому уж я не поверю.

— Чему?

— Ну… что хахалем он ее был. Она же старая, ей небось за пятьдесят перевалило, а поручику Денешу Сабари и тридцати еще нет.

— Э-э, — выдохнул дядюшка Ходас, прикрыв рот ладонью и скрипуче хохотнув, — меня, конечно, там не было, свечку держать не приглашали, да глаза и у меня есть, кое-что вижу.

— Что же вы видите?

— Да то, что жизнь у нее всегда была хорошая. У Мари этой только лицо старое, а так она еще хоть куда!.. А вообще, — дядюшка Ходас быстро согнал с лица улыбку (он человек стыдливый, слова грубого не скажет и теперь стесняется, что немножко перегнул палку), — скажу я ей: раз пришла, пусть заходит. У меня тоже времени нет, жду груз. Такач со своими ребятами нашел перец, соль да еще уксус.

И — «шарк-шарк» — он уже с трудом выходит из кабинета, еле переставляя ноги. Дверь он оставил открытой и тихо, но с резкой, продирающей до печенок иронией говорит:

— Прошу пожаловать, благородная дама.

Ответа не последовало, раздались быстрые шаги, стук каблуков, и в дверях появилась Паштине. Она надменно подняла голову. Ее испытующий, мечущий молнии взгляд сначала облетел комнату, а затем остановился на лице Андраша. Белки ее больших темно-голубых глаз влажно поблескивали.

«Коровьи глаза, как у Геры», — подумал Бицо; он стоял, уставившись на нее из-за стола, и не знал, как с ней теперь здороваться.

Тут ему вспомнились уроки французского языка, мудреные упражнения по ведению беседы, он кивнул вошедшей и — будь что будет — произнес:

— Мадам?..

— Месье… — дама улыбнулась, но тут же погасила улыбку.

Она повернулась к двери и только теперь закрыла ее, едва прикоснувшись пальцами к ручке.

На ней золотисто-коричневый костюм, одного цвета с волосами. К нему она надела закрытую шелковую блузку с высоким воротником. На ногах — завернутые вниз снежно-белые носки и туфли из коровьей кожи, без глянца, на низком каблуке. Через плечо — сумка из такой же кожи.

Волосы зачесаны гладко, уложены в тугой пучок, прижатый черепаховым гребнем. На блузке, ниже воротника, — крупная камея из янтаря.

В другое время ее по-английски строгая элегантность, возможно, не бросилась бы в глаза, но сейчас, когда линия фронта проходила здесь лишь десять дней назад, когда остальные женщины все еще ходят неопрятные, неряшливо одетые, во фланелевых штанах, потертых на коленях, Бицо мысленно был вынужден одобрить ее туалет.

А вообще-то, она хорошо сохранилась и выглядела еще довольно эффектно.

На ее узком лице, чем-то напоминающем морду легавой собаки, морщин почти не было — лишь одна морщинка тянулась от носа к углу рта. И если бы ее некогда молочно-белую, упругую кожу не разъела краска, заставившая поры раскрыться, она вполне могла бы выдать себя за сорокалетнюю женщину.

— Можно? — спросила она, непринужденно и изящно опустившись в одно из кожаных кресел. Положив ногу на ногу и, как бы спохватившись, натянув юбку на колени, она по-светски непринужденно начала: — А вы несколько задержались с рекомендованным вам визитом. Как вы считаете?

— Что вы сказали?

— Разве вы не понимаете? — с издевкой засмеялась она. — В прошлый раз… лет десять назад… я рекомендовала вам нанести визит в казино, чтобы засвидетельствовать местным господам свое почтение… Так вот… — Она внимательно осмотрелась и произнесла: — Теперь можно сказать, визит вы нанесли основательный… Что же касается этой несуразной пузатой китайской вазы, — она указала в угол, — я бы на вашем месте ее выкинула. Во-первых, это подделка, сразу бросается в глаза, что она сделана в Берлине. Во-вторых, она слишком фривольна и никак не подходит к этим усатым-бородатым дядюшкам на стене… Посмотрите только! Что, жалко их в рамку вставить? Почему вы удовольствовались кнопками? Ведь тут много портретов было, на стенах висело по крайней мере восемь губернаторов и три епископа. Портреты, правда, никудышные были, халтура, но зато рамки богатые! Достали бы вы их обратно. Или вы считаете грехом, святотатством обрамлять золотыми рамками портреты врагов золота и богатства?..

Ее непринужденной болтовне, казалось, не будет конца. На мгновение она замолкала, чтобы издать иронический смешок. Она вела себя как человек, которому некуда спешить, который пришел не просить, а напротив, одарить другого своей милостью: снабдить добрым советом глупого, неблагодарного молодого человека, которого в целом можно использовать, пока у него несколько закружилась голова от успехов.

Бицо сначала молча смотрел на даму, не зная, чем можно объяснить ее болтовню, затем почувствовал раздражение. Он стал покусывать губы, а потом уже прямо-таки злиться: за кого же принимает меня эта испробовавшая все на свете «благородная» шлюха? Опустив голову, словно готовясь ее боднуть, он начал упорно смотреть на часы.

Женщина была удивлена его невоспитанностью и с возмущением замолчала, но затем продолжала покровительственным тоном:

— Это, знаете ли, неприлично. Если у вас дела, могли бы хоть извиниться.

Ее поучение лишь подлило масла в огонь.

— Пожалуйста! — резко и нетерпеливо бросил Бицо. — Считайте, что я уже извинился. Чего вы от меня хотите, благородная дама?

Она тихонько, с долей осуждения присвистнула, как бы говоря: смотри-ка, что за грубый, ехидный мужик скрывается под такой интеллигентной внешностью. Ее светский тон как рукой сняло.

Дама выпрямилась в кресле. Спину она держала прямо-прямо, будто ей в позвоночник воткнули стальной прут. Ее колени были плотно сжаты. Она достала из сумки, висящей через плечо, несколько небольших, размером с визитную карточку, записок и положила их на стол перед Бицо, раздвинув как веер.

— Что вы на это скажете? — резко спросила она, глядя на него снизу вверх.

Но теперь Андраша уже трудно было привести в замешательство. Он бросил беглый взгляд на записочки, снял с руки часы, положил их перед собой и сказал, следя за торопливым бегом секундной стрелки:

— Скажу, что это повестки явиться на общественные работы. Национальный комитет постановил ввести общественные работы по полдня в неделю для каждого жителя без исключения.

— Вот как! — воскликнула дама, и по лицу ее разлился румянец. — А нельзя ли задать вам вопрос: принудительный труд — это тоже общественные работы? Это, знаете ли, неслыханно! Грязные полы мыть, понимаете! Полиция прямо от меня, из моего собственного дома, увела моих гостей мыть полы!

Она всплеснула руками и даже топнула в возмущении ногой. Грудь ее бурно заколыхалась.

«Фурия», — подумал Бицо, ничуть не смущенный ее неистовством.

— Простите, — пожал он плечами, — но кто сам не идет, за тем приходят… Если бы эсэсовские офицеры сдержали свое слово и вернулись бы за вашими гостями, благородная дама, то гостям теперь не пришлось бы мыть полы.

— Понятно! — Она с трудом сдерживала себя. — Так вы еще и издеваетесь? Знаете, куда их повели? Знаете, где полицейские заставили работать этих трех несчастных женщин? В инфекционной больнице!

— Когда?

— Вчера… Рано утром… Они даже помыться не успели.

— Ну так, если позволите, — отпарировал Бицо, — я дерзну вас поправить, благородная дама. Вчера рано утром ваших гостей направили мыть полы в бывший склад кооператива «Хандья», который только оборудуют под инфекционную больницу.

— Но полы-то они все же там мыли, мучались?

— Возможно.

— И вы так спокойно говорите об этом?

— А что же мне делать? Мытье полов, насколько мне известно, не заразно. В худшем случае руки заболят от усталости. Если, конечно, к такой работе кто не привык.

— Ну это… это уж слишком!..

Дама возмущалась, нервно жестикулируя, жадно хватая ртом воздух, а потом с глубоким презрением выпалила:

— Стыдитесь! Можно ли так мстить?!

— Мстить? — удивился Бицо. — Кому?

— Дамам! — выкрикнула она. — Сколько вы их имели, а? Хоть раз кто-нибудь из приличных женщин пустил вас к себе в постель? Ни одна! Ведь так, ни одной же не было? Вы… несчастный! Вы на них могли смотреть только издалека, с улицы. А слюнки-то текли небось! Ого-го как текли! Шлюхи, горничные, служанки, эти — да! Этих вы могли хватать да под себя подминать! Наслаждались запахом их подмышек! Но приличную женщину… Ха-ха, ни одной приличной у вас не было!

— Однако простите!.. — воскликнул Бицо, вскочив со стула.

И с полным правом! Никогда еще он не видел, чтобы женщина настолько забывала стыд и извергала из себя такую грязь. Столько непристойностей за один раз не услышишь даже за ночь в харчевнях и грязных переулках, когда там ругаются уличные девки…

Но что это? Что случилось?

Дама зарыдала. Эта озверевшая истеричка решила подействовать на него слезами…

Да, она зарыдала и как подкошенная упала в кресло. Лицо ее, только что дергавшееся и все искаженное ненавистью, теперь стало мягким, расплывшимся от слез, а глаза как бездонная темно-голубая пучина колодца: посмотришь — и сразу же голова закружится.

— Вы, только вы причина всему! — всхлипывала она, вытирая нос маленьким шелковым платочком. — Я всегда была вашей доброжелательницей. И приватно, и как член выборных органов, в сельской управе… Если бы вы тогда сказали, если бы были хоть немного предупредительным, вы давно бы сделали карьеру.

— Конечно, — не придумав ничего лучшего, пробормотал Бицо. — Много бы теперь мне эта ваша карьера дала.

— А что? — женщина снова сменила тон. Она вынула зеркальце, пудру. Сначала привела в порядок нос, потом кожу под глазами. И с чувством превосходства, будто ничего не произошло, начала разглагольствовать о положении буржуазии с точки зрения отношений между союзниками. — Наивный вы человек, — произнесла она. — У вас голова закружилась от успехов, вы, конечно, ослеплены. Вас ослепила грубая толпа, масса большевиков, нахлынувших сюда. Но победят в конечном счете не они, победит западная цивилизация. Пока США не вступили с ними в союз, пока они не дали им машин, они тоже ни на что, кроме отступления, не были способны…

— Сказки все это! — прервал ее Бицо. — Среди русских танков я что-то даже случайно ни одного «шермана» не заметил.

— А их грузовики? А множество «фордов»? А джипы, а консервы, а ткань для их одежды?.. Оружия и Гитлеру в общем хватило бы, да…

— Только людей не хватило бы! — перебил ее Бицо. — Не было у него людей, которые все, до последнего солдата, знали, за что они сражаются!

Андраш был зол, недоволен собой: у него множество дел, отчет за день сделан лишь наполовину, а он до сих пор, даже после устроенных здесь сцен, так и не знает, чего же хочет от него эта женщина, зачем она его задерживает. Он снова застегнул часы на руке, отодвинул повестки на край стола и сказал:

— Если вы по этому поводу пришли, то зря, благородная дама. Освобождение от общественных работ дается только больным.

— Ладно, — проговорила она, складывая и убирая бумажки обратно в сумочку. — Мы можем играть и открытыми картами. Нужно место в национальном комитете, в полиции, кроме того… Нет, больше ничего, пока мои требования на этом заканчиваются.

Бицо поднял голову, помотал ею, словно в ухо ему попала вода.

— Что такое? — с недоумением спросил он.

— Это требования! — повторила она с потрясающим хладнокровием и решимостью. — Если они не будут выполнены в течение двадцати четырех часов, я подам на вас заявление.

— Вот как? — засмеялся Бицо, считая, что дама воображает из себя невесть что и потому говорит глупости. — Куда же, если позволите спросись?

— В правление независимой партии мелких сельских хозяев, сельскохозяйственных рабочих и буржуазии. А подам я это заявление в связи с попранием вами принципов коалиции и заключенного между партиями соглашения, словом, в связи с тем, что вы ведете себя недостойно… Надеюсь, вы меня понимаете и не будете биться головой о стену.

— И не подумаю! — откликнулся Бицо, принимая ее слова за шутку.

Однако для полной уверенности он все же задал ей вопрос:

— Быть может, ваши требования изложены на бумаге?

— Только это вам надо? — скривила рот Паштине. Она полезла в сумку и достала тяжелую пачку листов дорогой глянцевой бумаги. — Вот протокол. Написан он в шести экземплярах. Этот, — она протянула ему один из нечетких последних экземпляров, — я оставлю вам, пользуйтесь. Пусть будет всегда у вас под рукой в качестве доказательства, когда вы будете докладывать о моих требованиях.

— Это мы потом выясним, — пробурчал Бицо.

Он был озабочен, но уже понял, что формально она имеет право прийти сюда, что она ворвалась в партком не только для того, чтобы вынюхать, как можно использовать его, Бицо, в своих интересах. Но еще больше его насторожило упоминание партии мелких сельских хозяев как партнера по коалиции, о которой он ничего не знает, кроме того, что Кесеи, махнув рукой, сказал с немалой долей иронии: «Не бойся, со временем она тоже будет образована».

И вот, как видно, эта партия уже создана. Причем, как свидетельствует дата на протоколе, произошло это вчера. Вопрос лишь в том, кто ее создал.

Начав читать бумагу, Бицо заставил себя идти по правильному пути, мыслить в строгом соответствии с линией партии.

Некоторое время в кабинете стояла тишина. В окно влетела ранняя лимонно-желтая бабочка. Она перезимовала куколкой, а теперь необычная для весны жара, видимо, пробудила ее к жизни.

Порхнув раз-другой, бабочка пролетела через всю комнату, словно для того, чтобы сделать несколько кругов почета, а затем — оп! — вылетела в окно.

— Ну, теперь вам стало понятнее? — спросила посетительница, когда Бицо закончил читать и положил бумагу перед собой.

— Еще бы! — ответил Бицо, хитро посмотрев на нее, чтобы она не поняла, что он хочет сказать этими словами.

— Итак?

— Итак… Вообще-то давайте подождем. Сначала один вопрос.

— Ну что ж!

— Вот этот Хоремпе, которого вы предлагаете сделать членом национального комитета, это что, тот самый Хоремпе с улицы Киш?

— Конечно!

— Тогда я вас не понимаю.

— Чего вы не понимаете? — вспыхнула дама. — Это крестьянин, у него образцовое хозяйство на сорока хольдах, его выбирали сельским старостой, он был постоянным членом сельского выборного совета…

— Да, а кроме того, он был руководителем предвыборной кампании господина каноника, который… знаком вам, благородная дама… Словом, он состоит в христианской партии.

Бицо сглотнул слюну и вытер лоб. Он смущен, даже вспотел, потому что вместо «знаком» чуть было не сказал «любовник».

Но женщину его слова нисколько не тронули.

— Ну и что же? — спросила она, подняв брови. — Он может изменить не только свою партийность, но и веру. Кому какое дело до того, что Хоремпе вступил теперь в партию мелких сельских хозяев? Нам это подходит, а подходит ли вам — это неважно.

— Верится с трудом, — проворчал Бицо, едва открывая рот. — Если бы это было так неважно, как вы говорите, — теперь он уже резко, задевая ее самолюбие, с издевкой бросал слова, — то зачем же вы сюда пришли? Зачем вы пичкаете меня своим протоколом?

— О…

Вот и все, что он услышал в ответ.

Дама закусила губу, опустила глаза и начала возиться с замком на сумке. На лице ее — кроткая, покорная улыбка.

Бицо, которому кровь ударила в голову от успеха, от легкой победы над дамой попался-таки на ее крючок.

— Личность господина Хоремпе, — воскликнул он, размахивая протоколом, — это еще беда невелика! Есть личности и поважнее, например Денеш Сабари, которого вы настоятельно рекомендуете нам в заместители начальника полиции. Как вы это себе представляете? Он же был поручиком, военным комендантом на вашей фабрике, к тому же… — На языке у него уже вертелось слово «хахаль», но он отказался от этого выражения как великодушный противник и рыцарь. — Нет! О нем и речи быть не может! — сказал он. — И хватит о Сабари. Лучше бы вам вычеркнуть даже имя его из протокола.

— Почему? — женщина сделала большие глаза. — Он же участвовал в Сопротивлении!

— Кто? Сабари? Этот собутыльник эсэсовцев?

— Да, он. Имеются свидетели, серьезные компетентные люди: это я уговаривала его пить и гулять с ними, чтобы воспрепятствовать эвакуации жителей села.

— Это еще что за новости?

— Могу повторить: чтобы воспрепятствовать эвакуации жителей села. Группенфюрер Нойман и три его помощника, размещавшиеся в моем доме, получили приказ о полной эвакуации села. Если бы не Сабари, если бы не его истинно венгерское радушное гостеприимство, которое свалило их с ног, эти звери всех бы тут растерзали, они сровняли бы село с землей… Что вы смеетесь? Может, вы мне не верите?

— Да, не верю! — ответил Бицо, вытирая выступившие от хохота слезы. — Ни слова правды в ваших словах нет, благородная дама. И ваш центр, то есть центральный комитет партии мелких сельских хозяев, не может быть настолько наивен, чтобы принять это за чистую монету.

Он смял копию протокола в кулаке, сделав из него шуршащий бумажный шар, и уже был готов бросить в угол, но тут дама подскочила, будто на пружинах, и схватила его за руку.

— Как вы смеете? — Ногтями она впилась Бицо в запястье, дернула бумагу к себе. Одно мгновение — и добыча оказалась в ее руках. — Вы, вы… наивный человек! — прошипела она, расправляя помятую бумагу. — Писака, лунатик — вот кто из вас может получиться, но только не политик! Здесь, в правом углу, стоит имя, почему вы его не прочитали? Доктор Пал Яцко! Знаете ли вы, кто это? Губернатор области! Он состоит в партии мелких сельских хозяев, вчера приехал сюда, переночевал в моей квартире. Господин губернатор — друг моего сына. Вот кто был инициатором создания партийной организации! И он одобрил не только это! И требования наши, и кандидатуры тоже! Вы же… вы личинка большевистская! Думаете, мы вас испугаемся? Да мы и вашего эмиссара, этого Кесеи нисколько не боимся! За кем пойдет большинство жителей села, кого оно поддерживает? Нас, мой милый, нас! Защитников религии, отечества и частной собственности…

— Ложь!

— Да? А эти списки что-нибудь да значат! — продолжала она, роясь в сумке своими дрожащими, скрюченными, как когти птицы, пальцами. — И эти подписи! Не бойтесь, Гашпар Хоремпе свое дело знает. Он собрал для нас вчера вечером больше трехсот избирателей. А вы и ваша партия? Что она собой представляет? Какую-то карликовую партию! Сколько вас тут шатается? Кто вас сюда назначил на ведущие посты? Ну ладно, оставим это! Я спрашиваю вас в последний раз: передадите ли вы наши требования по назначению?

Бицо встал. Он побледнел как полотно. Пальцы рук как-то сами сжались в кулак. На висках билась надувшаяся, наполненная кровью вена.

— Нет! — воскликнул он и, сжав зубы, ударил кулаком по столу. — Даже если вы соберете целый воз подписей!

Дама вздрогнула, отступила на несколько шагов и, схватившись за дверную ручку, с презрением бросила ему через плечо:

— Варвар!.. А я-то думала…

Что она думала, она так и не успела сказать, потому что в соседней комнате послышался шум — и дверь с треском и стоном распахнулась.

Виновником столь бурного вторжения оказался дядюшка Гач с сахарного завода. Он был взбешен. Его морщинистое, словно разрисованное углем лицо, все в складках сафьяновой кожи, горело жарким пламенем.

— Что это вы надумали? На что это вы надеялись, вы… подстилка поповская! — налетел он на перепуганную Паштине. — Варвар? Наивненький? Личинка большевистская? Хотите, чтобы Андраш стал куклой в ваших руках, чтобы вашу телегу толкал? Это почему же? Потому что он грамотный? Нет, не дождетесь вы этого…

— Я вас попрошу…

— А вы не просите! Радуйтесь, что на свободе гулять можете. А требования свои посолите и замаринуйте. Так они лучше сохранятся. Мы позволим вмешиваться и высказываться по делам села только людям демократических взглядов… Ну, чего вы тут стоите, чего еще ждете? Вон нам дверь! Как выйдете, не забудьте закрыть ее за собой. Честь имею… — И старый Гач, отвернувшись, уставился а окно.

А Паштине, поняв, что бить ее здесь все же не будут, что в прямом смысле слова и с лестницы не спустят, что она уйдет отсюда так же, как пришла, самоуверенно и даже с угрозой произнесла:

— Хороша же у вас демократия! Террор и деспотизм! Но губернатор Яцко примет меры. Союзная контрольная комиссия прибыла уже в Сомбатхей и начала действовать…

И она удалилась. Каблуки ее стучали, бедра плавно покачивались, голова была гордо поднята кверху. Уходя, она демонстративно не стала хлопать дверью.

— Дядюшка Янош… — первым нарушил тишину Бицо, когда дама уже выходила из ворот. Он был рад, что по-своему, скорее по велению инстинкта, чем разума, смог выстоять, но недоволен, что самым убедительным его аргументом все же был кулак и что дядюшка Гач помог ему выбраться из трудного положения, высказав ей в глаза все, что должен был сказать он сам.

— Ничего, сынок, ничего, — откликнулся старый Гач, понимая Андраша без слов. — Отец твой меня послал, предусмотрительный он… А у нас в национальном комитете этот самый Хоремпе скандалил. Так, мол, и так, говорит, лучшие граждане, цвет села, более трехсот человек подписались за их партию, говорит, большинство решать будет, а потому отец твой должен встать с кресла и передать свое место ему, Хоремпе…

— А потом что?

— Что же еще? В шею его выгнали.

— А что мой отец сказал насчет Яцко, губернатора?

— Две, говорит, есть возможности. Или слепой он, пыли ему в глаза напустили, или просто гад. Если он слеп, мы ему глаза еще раскроем, объясним, чтобы поосторожнее был, потому что в плевела попал. А если гад, то мы от своего ни за что не отступим; если же они до крайности дойдут, то у нас центральный комитет есть, там по справедливости разберутся… Слушай, сынок, ведь эта хитрющая баба и ее горе-помощники — они же не об интересах села заботятся, а только о своих. Ищут, как и раньше, выгоды и наживы. Хоремпе-то этот, ведь его всего два раза сельским старостой избирали, а чего он этим добился? Обо всем говорить не стану, скажу только одно: за сено, скошенное по берегам ручья, он себе дом отремонтировал. Отдавал покос в аренду задарма, по дешевке, торги объявлял только для виду, доходы села от покоса в десять раз уменьшил, а денежки иудины себе в карман положил, мерзавец. Вырубка деревьев, откорм скота, мощение дорог, запись коров в племенную книгу — все было ему на руку, со всего он свою пошлину собирал, а теперь у него хватает еще нахальства лезть своей жирной задницей в председательское кресло твоего отца. Только мы ему этого не позволим. Мы все помним, мы не забыли еще его гнусностей.

— Но, к сожалению, другие, больше трехсот человек, видимо, забыли.

— Да, сынок, видать, забыли, — тихо согласился старый Гач. — И это не пустые люди, я весь список перекопал. Большинство из них — хорошие, порядочные, много перестрадавшие крестьяне. Он умеет, этот наш господин Хоремпе, подмасливать, недаром в предвыборных кампаниях верховодил: повязал их по рукам, по ногам, а потом выканючил подписи… И если мы еще что-то можем сделать, раз уж товарищ Кутрович позволил себя обогнать, так это вот что: всех подписавшихся надо повернуть против Хоремпе и Мари Цирок. Пусть люди сами их сбросят, изгонят, а тогда, пожалуйста, место свободно, направляйте своего делегата в национальный комитет…

— Дело это нелегкое, — задумался Бицо, взвешивая возможности.

— Нелегкое, сынок, а что делать? До сих пор у нас какой лозунг был? «Давай все силы вложим, чтобы работа пошла». А теперь нам надо бы задуматься: кому на пользу работать? Видишь, Паштине уже руку тянет: мол, для меня, только мне на пользу! А буржуи покрупнее, у которых зубы да когти покрепче?! Сначала они думали, что придут русские и никого из них не помилуют, всех подряд расстреляют или в Сибирь сошлют, а теперь они начали жить-процветать, как только увидели, что и мы, коммунисты, не так с ними обращаемся, как они того заслужили, так они уже думают, что и для них рассвет пришел. Вот взять, к примеру, этого… Фридьеша Вюншера.

— Кто это такой?

— Вюншер, который в центральном правлении кооператива «Хандья» был почти что богом… Да ну, неужели ты о нем ничего не знаешь?

— Нет. Откровенно говоря, я это имя в первый раз слышу.

— Зверь он крупный, мерзавец тоже немаленький… Он еще должен ответить за то, что Будапешт стал столицей голода. От него все снабжение зависело. Да ведь он разыграл игру так, чтобы все склады, мука, мороженое мясо, консервы попали в руки нилашистов… Ну кто бы мог подумать, что он здесь сидит, что он тут перезимовал и направлял на Грац и Феринг составы со всяким добром. А ведь это чистейшая правда! И он бы смылся в Будапешт, а оттуда за границу, если бы товарищ Томбор не был бы таким зорким. Но уж он-то оказался на высоте. Сам господь бог создал его для места начальника полиции.

— Поймал?

— Да. Сегодня. Было начало девятого, когда Вюншер к Томбору заявился.

— Как это? Сам пришел? Без повестки?

— Точно… Пришел и попросил выдать ему удостоверение: мол, для поездки нужно. Его, мол, ждут, он должен провести переговоры с уполномоченными западных держав в Будапеште. И припугнул, что если он опоздает, то за это к ответу привлекут Томбора и всю местную полицию.

— А Томбор что ему сказал?

— Он много не говорил. «Хорошо, господин, — ответил он, — я, как приватное лицо, верю, что вам нужно уехать, но, как лицо должностное, не очень-то могу поверить этому без доказательств». Тут Вюншер лезет в карман, достает бумажник, вынимает оттуда целую пачку бумаг, бросает на стол и смеется. «Вот вам мои доказательства, пожалуйста, — говорит, — только переводчика я к ним, к сожалению, приложить не имею возможности». Он-то, конечно, думал, что какой-то там Томбор, рабочий, невесть откуда появившийся, — дурак и болван, откуда ему иностранный язык знать… А теперь они там вместе диктанты пишут.

— Это как понимать?

— Как я сказал, так и понимай. Вюншер диктует, показания дает, а Томбор записывает. Ну конечно, — довольно усмехнулся старый Гач, — господин директор сразу спекся, будто по башке его трахнули, аж закачался, когда Томбор прочел его бумаги, а потом начал задавать ему вопросы сначала по-немецки, а потом по-французски. Вюншер хотел было взять бумаги обратно, попытался отговориться: это, мол, фатальная ошибка, будем считать, господин капитан, что ничего такого не было, да Томбор уже из тех бумаг вычитал, кто перед ним стоит, так что он уже крепко держал лису за хвост.

— Вот это да! Вот это случайность! — обрадовался Бицо успеху новоиспеченного начальника полиции.

— Да, сынок, — признал старик Гач, — но не думай, что это слепой случай! Господа буржуи ошибаются и спотыкаются на том, что они не привыкли принимать нашего брата за человека. Работать, вкалывать — вот, думают они, только это мы и умеем. Но чтобы еще что-то?! Ну ладно, я пошел, отец твой меня небось уже поминает крепким словом. Командировка у нас.

— Куда? Повозка не нужна?

— Нет. Мы, сынок, за железную дорогу поплетемся, на мельницу «Тромбиташ». Дельце у нас тут есть одно к мельнику, знаешь его? Такой великан, расплывшийся, центнера два потянет. Говорит, ограбили его, всю ременную передачу на подметки разрезали, а теперь он мельницу из-за этого пустить не может. А это совсем не так. Тут парень этот, племянник твоей матери, принес сведения. Ремни-то, оказывается, целы, поискать их только надо на чердаке да в хлеву: туда их мельник запрятал.

— А на что ему это? Осторожничает?

— Что ты, какая там осторожность! Там же пост выставили, по полицейскому к каждой мельнице. А он просто саботирует. Господину хозяину не по вкусу, что ему наличными платить будут. Чего, говорит, эти деньги сейчас стоят, я их только вместо туалетной бумаги смогу использовать. Будь спокоен, мы его на ум наставим.

— Успеха вам!

— Это будет… Ну, дай тебе бог, сынок. Сабадшаг!

Старый инструментальщик протянул свою тяжелую, всю в пятнах и рубцах, руку, пожал руку Андрашу и направился размеренной, по-утиному покачивающейся походкой к двери…

Он совсем исхудал, постоянная беготня последних дней съела последнее мясо с его костей. Шагает он так, будто не ноги, а ботинки несут его. Некогда купоросно-синий, а теперь поблекший сатиновый костюм болтается на нем, смявшись гармошкой. И все-таки вид старого Гача и то, как он в своих башмаках-лодках перебирается на другой край площади, пробуждает в Бицо чувство большого уважения. «Пока существуют такие люди, нам ничего не страшно», — думает он. Ему вспомнились слова Кесеи о том, что в Андраше Бицо он хотел бы видеть борца, а не конторщика…

Когда это было сказано, Андраш принял сначала эти слова за умничанье. Слово «борец» просто на нервы ему действовало. Однако, нравится это или нет, другого теперь не дано: с сегодняшнего дня просто работа кончается. Начинается упорная, сложная, требующая постоянной бдительности борьба, за которую он хотя и инстинктивно, не задумываясь, но уже взялся, сказав «нет» Паштине…

Справится ли он в дальнейшем? Если получит помощь, то да! Если же он в одиночку ввяжется в нее, не имея достаточной практики и подходящего оружия, то неизбежно проиграет — нанесет ущерб и партии, и селу.

Что за изощренная персона эта Паштине, пробы на ней ставить негде! «Кто меня тронет, тот всю партию мелких сельских хозяев тронет!» Этими словами она как бы объявила себя защитницей веры, родины и частной собственности. Она выставляет себя этаким представителем партии, показывая, что ее собственные дела и погоня за властью — это не только дело партии мелких сельских хозяев, но и важный международный вопрос, решать который будет сама Союзная контрольная комиссия…

Наскок, попытка вломиться, сорвав двери с петель, — этот первый ее шаг в игре не удался, это так. Но ясно и то, что неудача не лишила ее желания бороться. Напротив! Это ее только распалило. Если не сегодня, так завтра она сделает то, что сегодня выболтала со злости: найдет опору в губернаторе… Значит, теперь основная задача Андраша будет заключаться в том, чтобы опередить ее. Причем не только здесь, на месте, но и в более высоких инстанциях. Теперь очередь за Кесеи, он должен выйти на арену, а то быть беде: «благородная дама» своей клеветой может внести замешательство в их ряды и принудить их оправдываться и суетиться…

— Стой! Стой! Поворачивай обратно! Работают там, нельзя туда!

Это громко кричит дядюшка Дьюла Ходас в соседней комнате, но, как видно, уже поздно. Он с трудом втащился по лестнице, отстал на своих больных ногах.

— Ну и что? — дерзко прекословит ему звонкий, совсем неуважительный женский голос. — А нам срочно надо! Давай, Деме, заходи! И вы тоже, тетушка Ангела! — Слышно, как спешит старик Ходас: «шарк-шарк!» Но напрасно: раздается короткий, энергичный стук в дверь — и в тот же миг она распахивается настежь. — Добрый день!

На пороге стоит покрасневшая смуглая молодуха, лет тридцати. Крепко сбитая, ладная. Глаза блестят, как сверкающий на солнце панцирь водяного жука. За ней в такой позе, будто она его на спине притащила, стоит совершенно белесый, длинноногий, яйцеголовый мужчина, а по левую руку от него — высохшая, беззубая, непрерывно моргающая старуха, вся в черном.

— Добрый день, — отвечает Бицо на приветствие. — Заходите, пожалуйста.

— Ты уж извини, Андраш, — говорит ему Ходас, пробивая себе дорогу, — но на затылке у меня глаз нет. А тут и при разгрузке командовать надо: Такач-то приехал, и за дверями поглядывать — это же два разных дела. Я-то кричал, да эта молодуха, Карваличне, прет, как танк…

— Ладно, дядя Дьюла, — успокаивает его Бицо, — идите занимайтесь своими делами. А с молодухами даже святой Петр не мог справиться, когда еще по земле ходил.

Старик, ворча что-то себе под нос, уходит, а молодая женщина, будто не поняв шутки, нападает на Бицо:

— Вы секретарь?

— Да, можно и так сказать, — берет на себя Бицо после недолгих колебаний функции, которые в действительности принадлежат Кесеи. — Чем могу служить?

— Деме! — вместо ответа поворачивается она к меланхоличному долговязому мужчине. — Ну-ка, представься господину секретарю.

Тот вздрагивает. Неповоротливо, высоко вскидывая ноги, подходит ближе и вяло протягивает ему руку, будто эта рука не его собственная, а взятая напрокат.

— Мое почтение, — говорит он. — Карвалич, Деме Карвалич. Силач, мастер по борьбе и балаганщик.

— Где? У нас в селе? — развеселился Бицо, услышав о такой необычной профессии, и с удивлением заметил, что его «клиент» даже глазом не моргнул.

— Да, — говорит он, а затем начинает пространно излагать факты. — Квартиру я тут в селе снимаю, на Уйтелепе, налоги тоже тут плачу, а с точки зрения трудовой деятельности предпочитаю области Зала и Шомодь. Знаете ли, у меня передвижной кинотеатр. Обычно я показываю земледельческому населению как основной фильм картину о жизни и смерти господа нашего Иисуса Христа, а в придачу к этому еще и бурлеск «Зоро и Гуру в казарме». В конце же по просьбе публики я могу гнуть подковы, поднимать тяжести и демонстрировать различные приемы борьбы.

— Это только в будущем так будет, Деме, — перебивает его с насмешкой женщина. — Так будет, когда патент у тебя в кармане окажется. Пока же ты у меня на шее сидишь. И я тебя кормлю, дубину такую.

— Ага, — вступает Андраш, показывая, что он уже кое-что понял из их слов. — Словом, вам нужен патент или, проще говоря, разрешение на работу? Так прошу вас…

— Что вы! — протестует женщина. — Он меня избил! Вон и старушка, тетушка Ангела, это видела. Поэтому мы и пришли к вам.

— Избил?! — изумляется Бицо, не зная, смеяться ему или возмущаться.

— Избил, избил, мерзавец! — распаляется молодая женщина. — Ремнем побил, бесстыдник. Вчера к вечеру, часов в шесть, он пришел домой. «Деме, миленький, так ты жив?» — вот какими словами я его встретила, на шею ему бросилась. Он, знаете ли, солдатом был, сапером, так я от него с самого рождества ни одной открыточки не получила…

— Простите, — перебивает ее Бицо, — я вам, дорогая, сочувствую, только вот никак не пойму, почему вы с этой жалобой пришли ко мне?

— Да к какому же еще дьяволу мне пойти?! — возмущенно восклицает женщина. — Это же коммунистическая партия?

— Да, — признает Бицо.

— Ну вот! Я-то знаю, чего делать надо! — Она явно обижена. Краснеет, дуется. Под подбородком у нее возбужденно вздрагивают и колышутся складки кожи. — Рассказать вам? — спрашивает она, немного отдышавшись.

— Конечно же! Смелее! — торопит ее Бицо.

— Ну ладно, — успокоенно кивает молодая женщина. — Тогда буду рассказывать дальше… Я для этого Деме яиц набила, тесто готовлю, прямо всего его облизываю от радости, а этот недотепа, нет чтобы меня обнять, говорит: «Ну, я пойду за дом схожу, посмотрю фургон, не попортили ли его, пока меня тут не было». Только он вышел, как у меня яичница уже готова, а он вдруг кричит: «Франци!.. Францишка!» Я ему: «Что, сладенький? Чего тебе еще не хватает?» Выбегаю, смотрю, чего это он там расходился, а он на меня: «Ах ты, шлюха! Ах ты, поганка!» А потом как хлопнет меня ремнем. Так было, тетушка Ангела? — призывает она в свидетели оробевшую, часто моргавшую старушку.

— Лучше бы такого и не было вовсе! — выкаркивает та с деланной набожностью. — Смотреть было больно и стыдно, как сосед Карвалич ее исходил, бедную!

— Да это еще что! — заохала молодуха. — Ну побил так побил, ладно, но ведь он еще этого прекрасного борова зарезать хочет, который только-только вес начал набирать.

— Да, хочу! — с неожиданной горячностью взрывается силач-балаганщик. — Это что же, я должен до самого декабря, пока он два центнера не наберет, терпеть в собственном доме свой позор?..

— Как вы сказали? — спрашивает Бицо, прикладывая ладонь к уху.

— Позор, я сказал. Доказательство того, что жена моя — развратная женщина. Ведь борова-то моей дорогой женушке немцы подарили… Ух ты… солдатская подстилка, тряпка ты трактирная! С германцами спит, плату за это берет, а еще меня осмеливается обвинять, вот ведь шлюха!

— Деме! Бог с тобой! — вопит молодая женщина. — Так ты вот из-за чего… Почему же ты сразу мне этого не сказал! Скажи сейчас же, говори, кто мое имя в грязь втоптал, кто эта гадина?

— Свидетельница твоя, моя сладенькая, свидетельница! Тетушка Ангела!

— Вот как? — спрашивает его жена, повышая тон, и бледнеет.

— Вот так, именно! — отрывисто, с горькой усмешкой говорит балаганщик. — Выхожу я и вижу: в хлеву свинья стоит. Я уже и час тот благословил, когда тебя в жены взял, а соседка, тетушка Ангела, тут как тут. «Ой-ой, господин Карвалич, — говорит она мне, — дорогая это свинья, большую цену за нее Францишка заплатила — натурой!» Я спрашиваю: «Чем? Стиркой?» Ты же мне писала, что стираешь на солдат, этим, мол, и на жизнь себе зарабатываешь. А соседка: «Хи-хи-хи! Да уж скорее тем, что других попотеть заставляла. Ведь чтобы жене вашей, соседушка, угодить, надо настоящим мужчиной быть…» Так было? Правильно я говорю? Чего же вы ждете, соседка? Почему не рассказываете всего господину секретарю?

— Я? Я-то?.. — ужасается старуха, строя из себя невинность.

— А что, я, что ли?.. Слушайте, я человек тихий, до сих пор Францишку и пальцем не тронул! Я… я… не знаю, что с вами сделаю, если посмеете заявить, что я вру.

— А со мной, — рыдает молодая женщина, всхлипывая, — со мной-то ты, конечно, знал, что делать… Ах ты, бездельник, бродяга ты всесветный, так вот как ты мне веришь? Вот, смотри, вот мои руки, они меня содержали! Стиркой чужой грязи, а не своей неверностью я себя обеспечивала! Да эта стирка мне все руки испортила, все изъела. Так кто же для тебя важнее? Я, жена твоя, или эта… эта… Слышите, вы?! — прикрикнула она на старуху, которая пыталась пробраться к выходу. — Попробуйте только двинуться, попытайтесь смыться, я вам тут же глаза выцарапаю… Представьте только, товарищ господин секретарь, — обращается она к Бицо, жалостливо разведя руки, — ведь эта старая карга сама меня уговаривала, чтобы я не оставляла этого так. «Стыд, — говорит, — и позор так обращаться с честной женщиной, хранившей верность своему супругу». А здесь вдруг выясняется… Ой! Прямо разрывает меня злость, как только подумаю об этом…

— Стоп! — восклицает Бицо, подскакивая к ней, потому что волосы старухи находятся в большой опасности: им грозит таска. — Успокойтесь, сядьте сюда, дорогая, откройте мне лишь один секрет: кто поставил борова в хлев?

— Немцы. Два эсэсовца.

— Да ну? Все-таки немцы?

— Конечно. Только не так все было, как эта старая ведьма болтает.

— А как?

— Они пришли ко мне в последний вечер, как фронт подошел… Двор у нас просторный, широкий, знаете ли, да и от почтового тракта недалеко, вот они присмотрели его: «Гут, гут, сюда кухню поставим…» Видно, их полевая кухня где-то отстала. Ну, два эсэсовца свинью в хлев поставили, а сами убежали, сказав, что тут же вернутся назад, мол, а мне велели за свиньей смотреть. Я-то про себя думаю: русские уже стреляют вовсю, из минометов палят, да у вас времени и улепетывать не останется, не то что свинью забить. Иди-ка, говорю, хрюшка, сюда, дай-ка ухо, я для тебя получше место найду, чем эсэсовский желудок.

— Словом, борова вы спрятали?

— Конечно! Затолкала я его в картофельную яму. А дверь туда закрыла, кукурузными стеблями закидала.

— Ну а немцы? Вернулись?

— Вернулись. Шнель, шнель, говорят, уезжать надо, фронт капут, а я им показываю: хлев-то пуст, мол, другие солдаты ваши свинью забрали. Чего уж там говорить, — смеется женщина, — был тут и «круцификс», и «сакрамент», да делать-то было нечего. Прыгнули они в машину — и все. Чтоб с них кожа послезала, чтоб их лодыжками орехи кололи!..

— Франци! Францишка! — умоляет муж, состроив кроткую, раскаивающуюся физиономию.

— Чего еще тебе надо? — грубо огрызается на него женщина.

Но глаза ее — эти игривые, живые зеркальца — сверкают, искрятся, и она подмигивает Андрашу, как сообщнику.

— На вот, — говорит муж, подставляя ей лицо. — Бей, не жалей меня, Францишка. Я уже вижу и заявляю тут, перед господином секретарем заявляю: я палки заслуживаю.

— А кровоподтеки у меня на спине? А их ты чем сведешь? Чем изничтожишь, умелец?

— Да ведь… как бы сказать… — смущенно, изображая на лице робкую надежду, улыбается муж. — Тем, чем и прежде… Любовью сердечной… Да еще… кукурузой, если патент получу. Не бойся, Францишка, пока я с тобой! А уж этого борова я раскормлю так, что он в хлев не влезет.

— Деме, миленький мой, — отзывается женщина, тая на глазах. — Так ты меня любишь? Любишь, да?

— Хм-хм, — прочищает горло Бицо, предупреждая их и напоминая тем самым, что он тоже тут присутствует и глаза у него есть, а поцеловаться жалобщики смогут и дома.

— Одну минуту, прежде чем вы начнете, — говорит он, заметив, что его покашливание не дает нужных результатов. Молодая женщина уже становится на цыпочки, вытягивает губы. — У меня есть вопрос к тетушке, к соседке вашей, если разрешите?

— О, конечно! — хихикает женщина.

— Пожалуйста… — бормочет муж.

Поцелуй не получился, но мир восстановлен. Супруги стоят, прижавшись друг к другу, с выражением деланной строгости на лице в ожидании великодушного правосудия.

— Тетушка, да чтоб вас… господь благословил, — обращается Бицо к погрустневшей, окончательно опечаленной старухе, — неужели вы не знали, не видели, что произошло, откуда вы вдруг взяли, что… что она мужчин «попотеть заставляла»?

— А оттуда, — злобно бормочет завистливая старуха, чувствуя себя пострадавшей, — что с тех пор, как мир стоит, солдат задаром в доме только вшей оставляет, а не свиней. Вот откуда.

Тишина. Все трое ошарашены.

— Слава Христу… — шепчет старуха.

Шмыг в дверь — и нет ее, будто и не было вовсе.

— Ох, господи! — глубоко вздыхает женщина.

Она смотрит старухе вслед, а потом начинает вдруг хохотать, прямо-таки задыхается от смеха. Ее полные, красивые груди и округлые, упругие бедра словно танцуют, колышутся, вводят в искушение, щекочут и глаза и сердце.

— Как патент выправлю, — клянется силач балаганщик, выходя из кабинета, — можете на меня рассчитывать, для вас, господин секретарь, у меня всегда почетное место будет зарезервировано…

И, помирившись, эта странная пара медленно выходит.

Бицо, качая головой, со злорадством неженатого молодого человека смеется над тем, как они обнимаются, поддерживая друг друга. Он чуть было не крикнул им что-то озорное, но тут в дверь вкатывается черная лохматая собака пули. Она подбегает к Андрашу и, склонив голову набок, смотрит на него.

— Ну а ты? — спрашивает Бицо. — У тебя что за беда? Хозяина потеряла или меня за ветеринара принимаешь?

— Это щенок, не обученный еще, — звучит приветливый, низкий, как из бочки, бас. — Вот и все беды у этого гаденыша. А вообще… Дай вам бог! Здорово же вы, товарищ, вымахали! Помните, как мы с вами вот этак стояли друг напротив друга?..

Вошедший оказывается худощавым ширококостным крестьянином лет около шестидесяти. Лицо у него широкое, дружелюбное. Глаза черные, любопытные. Усы пышные, ухоженные, опущенные книзу. На голове — кожаная шапка. Левая рука забинтована и висит на перевязи. На сгибе правой руки он зажимает старомодный медный топорик.

— Товарищ Фонадь! — восклицает Бицо, узнав гостя.

— Вот-вот! Дядюшка Фонадь, «полевой фараон», — улыбается гость, обнажая ряд крепких даже в старости, густо посаженных зубов. — Тот самый, который когда-то, застав вас за кражей кукурузы, заставлял расплачиваться кувырками да хождением колесом.

Бицо становится малиново-красным, как раньше, когда его заставали на месте преступления, ноги его затекли, на спине под рубашкой забегали мурашки.

Воспоминания переносят его в прошлое. Он уже слышит шорох листьев кукурузы на лугу Баго. Он лежит на животе, распластавшись по-лягушачьи. Ноги запутались в тыквенных плетях. Его приятели (ну и трусы!) дали стрекача и укрылись где-то за ручьем, в зарослях кустарника. А он лежит, притих, даже дышать не смеет. И собака дядюшки Фонадя по кличке Богар становится ему на шею своими передними лапами…

— Ох как же давно это было! — говорит, стирая со лба росинки пота, Бицо.

— Да… И вот смотри-ка, — шутит ничуть не старый, оставшийся таким, каким был, сторож, — старый и молодой товарищ, вот так мы и встретились лицом к лицу. Правда, с небольшим опозданием. Я хотел прийти раньше, когда повестку получил, да… — Он бросает взгляд на забинтованную подвешенную руку и ворчливо, будто продолжая спор, говорит: — А что делать? Я бы пришел, да Василий, доктор русский, который меня лечит, здорово подвел: не пустил. Все с меня снял: одежду, сапоги, шапку. «Теперь иди, — говорит, — иди, старик, если сможешь». А я стою в одних подштанниках.

— Так ведь воспаление раны — это не пустяки, — говорит Бицо, вспоминая о сообщении своего отца на торжественном сборе. — Нам сказали, вы с лихорадкой в больнице лежите.

— Лихорадка — вот еще! — отвергает даже возможность такого предположения по-солдатски подтянутый старик. — Ни черта это не лихорадка была! Ведь кость-то у меня цела, вот тут только сверху пуля мясо задела.

— Ничего, товарищ Фонадь, — спешит успокоить старика Бицо. — Главное, что вы теперь в порядке. Даже русский доктор вас уже выпустил.

— Да! — погрустнел Фонадь. — Только не по своей воле.

— А почему?

— Пришлось ему… Отпустишь ты меня или нет, говорю, а я хоть босиком, хоть в одних подштанниках — все равно пойду. Честь важнее всего, даже лазарета.

— Ну, это вы немного преувеличиваете. Ведь…

— Что? Так вы не знаете? Здесь, в партии, еще не говорили об этом, не донесли?.. «Проводник муски»[24] — вот ведь какую кличку к моему имени приклеили. Даже внучка моего, Марци, так дразнят. Он сам мне со слезами рассказал, когда пришел навестить.

— «Проводник муски»? Это вы?

— Я! Это за то, что я им показал брод через Рабу, выше моста, за еврейским кладбищем…

— Товарищ Фонадь! — восклицает Бицо, обнимая бледного, с трудом стоящего на ногах раненого…

Он и хотел бы заговорить, да не может. Его поедом ест стыд. Он злится на Кесеи, на себя, на все село: вот ведь объяснение всему, вот тот человек, который помог быстро, в течение одной ночи пройти русским дальше. Но поскольку никто не ходил навестить его, не интересовался состоянием его здоровья, решив, что в полевом госпитале у русских он попал в хорошие руки, этот бедняга теперь вместо благодарности и признательности получает пощечины, вынужден спорить с тем, кто осыпает его оскорблениями.

А Раба, ведь как был укреплен ее рубеж! Какие глубокие, запутанные траншеи, какие танковые ловушки, земляные и бетонные бункеры прикрывали его! Тысячи людей строили эти укрепления. С осени до весны ни на миг, ни на минуту не прекращалось строительство укреплений. Вначале на работу согнали евреев, за ними последовали мобилизованные на земляные работы жители сел, а в конце концов вдоль всей реки в промерзшей, тяжелой глине копались даже женщины и подростки…

И все же хваленая линия Рабы не помогла гитлеровцам остановить русских, которые прорвали ее за одну ночь.

Правда, прорвать ее удалось только возле Уйфалу, где укрепления были слабее. Бои продолжались пять дней и пять ночей, а пока был наконец окружен обреченный на смерть полк жандармов, прикрывавших переправу, весь центр села оказался разбитым и выгорел дотла, а вся дамба по обе стороны села была завалена трупами и стала скользкой от крови.

Если бы и там нашелся такой же Фонадь… Если бы нашелся человек, венгр, любящий свою родную землю, оберегающий ее, если бы хватило у него сердца и смелости, чтобы сократить трудные часы отчизны, открыв более легкий и быстрый путь освободителям!

— А мы-то дураки. — Стыд побуждает Бицо говорить: — Мы думали: несчастный случай произошел. Считали, что товарища Фонадя задела случайная пуля на излете.

— Нет, пуля была прямая, а не шальная. Когда мы на штурм пошли, она меня на бегу и укусила в руку.

— Как? Вы и в воду лезли? Вместе с русскими в атаку ходили?

— Вместе с ними, да… Приказ был.

— От кого? — поразился ответу Бицо. — Приказы только солдат касаются.

— В том-то и дело, — кивает Фонадь со спокойствием, присущим сильным людям. — Старший лейтенант, который вел на дамбу ударный отряд, мне то же самое говорил. Ладно, мол, старый, большое, говорит, тебе спасибо, а теперь иди-ка ты лучше домой… Это так, товарищ, но как же я мог уйти? Честь моя, спокойствие души — все это требовало, чтобы я отплатил… Вижу, смотрит он на меня и ничего не понимает, что я ему говорю. Я как раз вспомнил, как меня товарищи провожали двадцатого апреля девятьсот двадцать первого года с Киевского вокзала из Москвы на родину. Наш комиссар Зосим Хрисанович Шевчук сказал мне тогда…

— В двадцать первом?

— Да, тогда. После демобилизации из Красной Армии… Не для похвальбы скажу, товарищ, но, попав в русский плен, я, капрал шопронских артиллеристов, постепенно понял, в чем заключается моя задача. Полк, в котором я служил, сначала сражался против Колчака, потом против Шкуро и Деникина, а еще позже против Врангеля. Как и все остальные. Много тогда венгров на сторону русской революции перешли — десятки тысяч. Прикрепили себе на шапки красные пятиконечные звездочки. «Шапка антихриста» — так пугали ею невежественных людей попы и белые офицеры у нас на родине… Комиссар наш, товарищ Шевчук, все меня уговаривал. «Останься, Йожеф, — говорил он мне, — тут тебя хорошее будущее ждет, пошлем тебя учиться в школу командиров». А я все свое: «Нет и нет, жена у меня дома, сын, вырастет он без отца. Будь что будет, а господа, поди уж, не убьют меня, уж лучше я домой поеду». «Ладно, Йожеф, — согласился наконец комиссар, — раз сердце приказывает — поезжай. Только ты эти пять лет, — говорит, — которые мы и в горе и в радости вместе провели, никогда не забывай!» А я ему в ответ: «Чтобы я такое забыл? Да я лучше дам себя на мелкие куски порубить!» И вот, видите ли, те пять лет до сих пор забыть не могу… Не верите? Можете уж мне поверить…

— Товарищ Фонадь, — сочувственно произнес Андраш. — Зря вы терзаетесь, здоровье себе портите. Не вы один так поступили.

— Здоровье! А-а! — злится раненый. — Я о нем в свое время достаточно заботился. Вот только слово, которое я комиссару дал, оно мне покоя не дает… Правда, когда я домой вернулся, господа нас сразу же в лагерь упрятали. Один день жандарм нас исповедует, другой день — поп в рясе; все расспрашивают, что мы там делали, на чьей стороне стояли. А потом ведь у каждого семья есть, дети, не так ли? Глупо было бы выйти на площадь и закричать: «Долой ко всем чертям господ! Да здравствует революция!» Но в то же время невозможно было и не рассказать о том, как идут дела в Советском Союзе… Вот за это-то спокойствие души я и отплатил. В атаку, через реку, направление — на конюшню! И если товарищ Шевчук жив и судьба занесет его в наши края, так я хочу, чтобы он со мной здоровался не такими словами: «Эх, Йожеф, Йожеф, никудышный ты оказался человек, червяк, да и только». И вот тебе, пожалуйста… Сделаешь все как надо, селу от этого одно благо, а тебя за это еще обзывают. «Проводник муски» — вот какое прозвище придумали мне Хоремпе и его дружки!

Бицо вскакивает и с возмущением, как будто нападки затрагивают его лично, восклицает:

— Это точно?! Вы не ошибаетесь, товарищ Фонадь?!

— В чем?

— Ну в том… что именно Хоремпе и его приятели оскорбляют вас?

— Не ошибаюсь. Сам своими ушами слышал, как они говорили. Ну да ведь я тоже перед Хоремпе в долгу не остался, — говорит он, кивая на топорик.

— Вы… вы его избили?

— А-а, это не тот человек, чтобы стоя удар перенести. Я успел его всего два раза рукояткой стукнуть, а уж третий удар по воздуху пришелся, потому что паршивец за околицу от меня убежал… А что такое, это плохо? Какие-нибудь осложнения могут быть?

— Вот именно, — Бицо запустил пальцы в волосы. — К тому же немалые… Но лучше давайте по порядку. Когда вы отплатили Хоремпе?

— Да только что, перед тем как сюда прийти. Ночью-то я еще в лазарете у русских лежал. Прихожу домой и говорю жене: «Слушай-ка, Роза, что это мне внук наш Марци говорил? Как меня обзывают?» А она в слезы: «Ой и не спрашивай лучше! Мы теперь как прокаженные. До сих пор все по углам шепчут: то да се, мол, Фонадь — комонист, а вчера вечером по домам пошли Хоремпе с приятелями, в список какой-то людей записывали». Я спрашиваю: «Список? В какой еще список, Роза?» А она говорит: «Так это… список венгров. Если комонисты командовать будут, то, говорят, вера, родина, семья — все будет зараз отменено, а мы станем гражданами чужого государства, говорить и то только по-русски можно будет». Я ей говорю: «Так… это же подлость! Я этого так не оставлю. Пойду-ка я в партию и все расскажу, Роза, пусть там знают». И вот иду я сюда, как раз мимо корчмы Немета прохожу, собираюсь на мост завернуть, смотрю: а там толпа, давка, шум. А посередине стоит весь вылизанный, вырядившийся, будто собрался на крестный ход балдахин держать, Хоремпе. Вокруг него — крестьяне. Он речь держит: только что, мол, из ратуши пришел, да все, говорит, напрасно, не знаю, мол, какой черт меня туда понес. Этот Бицо, старая балаболка (извините, товарищ, но он прямо так и сказал), и слышать ничего о гражданах не хочет, все сам командует. Но, говорит, я все как надо сделаю, я ему задам, пойду к губернатору, а то и к американскому начальнику. И объясняет, как бы было здорово, если бы народ в сыре-масле катался, если бы немцы смогли удержать линию Рабы, если бы сюда пришли не русские, а западные войска из Австрии. Во всем этом, по его словам, Фонадь и комонисты виноваты… Ну да ничего, говорит, губернатор уже приехал, он честный венгр, в петлице красно-бело-зеленый значок партии мелких сельских хозяев носит, вот он-то и будет для народа покровителем, обломает рога всяким «проводникам муски»… Знаете, товарищ, я сначала стоял и молча глазел на него, никак поверить не мог, что все это правда, что слух меня не подводит. «Спокойно, Йожеф, — сказал я себе. — Спокойно. Дай этому хамелеону, вербовщику поповскому, попетушиться!» Но как только он сказал «проводники муски», я уж не вытерпел. Вся кровь, что во мне осталась, в голову ударила. «Ах, ты, — говорю, — пиявка, в сапоги одетая. И ты еще рот смеешь открывать?» И на него. Так ведь прав я? Ведь не зря в пословице сказано: кто палкой здоровается, тому дубиной отвечают… Ой-ой-ой, вы его жалеете? Неужели вы считаете, что этот подонок такой взбучки не заслужил?

— Откуда вы это взяли?

— Да у вас, товарищ, не примите, пожалуйста, за обиду, лицо уж больно кислое стало.

— Да? Ну ладно. Задам вам тогда один вопрос, чтобы и у вас было кислое выражение лица… Знаете ли вы, кого поколотили? Самого главного человека в партии мелких сельских хозяев! Председателя партийной организации… Из этого такой казус выйдет, что ой-ой-ой! С этой вестью они в Пешт побегут, в парламент: коммунисты, мол, ввели в Н. террор, используют топоры в качестве аргумента в спорах.

— Матерь божья! — восклицает Фонадь, отбрасывая топорик, который втыкается в пол. — Что же это за партия такая — мелких сельских хозяев, что в ней может стать председателем такой вот Хоремпе, который для попа голоса вербовал да себе карманы набивал? И что ж что председатель, пусть он хоть семьдесят семь раз председателем будет! Я ведь не председателя, а подонка излупил.

Ну что ему на это скажешь?

Хотя ситуация отнюдь не смешная, Бицо не может с собой совладать и улыбается. У Фонадя нет кислой мины на лице, наоборот, он стал только больше горячиться, услышав о председательской должности Хоремпе.

Разве ему скажешь, что в его словах нет логики? Ведь это правда, что в партии мелких сельских хозяев на председательское место назначен этот вот Хоремпе. Что же касается методов, с помощью которых он себе сторонников вербует, так это действительно подло! Но то, что он имеет влияние, что ему верят и принимают его клеветнические заявления за правду, — это довольно прискорбно.

Горсточка коммунистов работает до изнеможения, не знает отдыха ни днем ни ночью; лучшая часть жителей помогает им, ценит их усилия, но большинство просто присутствует при этом, ничего не понимая. Люди верят этой клевете, этим прямо-таки смехотворным слухам, а доказательство тому — список, в котором стоят три сотни подписей.

Почему же так происходит?

Да потому, что сегодня люди принимают как нечто вполне естественное и обычное то, что еще вчера было для них новостью, радостью, приятной неожиданностью; что же касается завтрашнего дня, то большинство считает, что все как-нибудь образуется само собой.

Осуществить вековую мечту народа! Что же, программа эта величественная, вдохновляющая, вот только вопрос возникает: хочет ли, может ли мечтать народ, мечтает ли он вообще о чем-нибудь?

— Ну, товарищ… Я ведь не хотел.

Бицо чувствует твердую руку на своем локте, поднимает взгляд и, увидев перед собой доброе лицо Фонадя, улыбается.

— Чего вы не хотели, товарищ Фонадь?

— Ругаться не хотел… Забот вам не хотел прибавлять. Ведь их и так у вас хватает, не правда ли?

— Правда… Знаете что, — начал Бицо и остановился на миг, подумав, не будет ли сказанное им слишком «высокой материей» для Фонадя, — побои — это еще куда ни шло, в этом-то мы разберемся с настоящими представителями партии мелких сельских хозяев… Но народ, товарищ Фонадь, народ! Мы тут в лепешку разбиваемся, добра ему желаем, а он нам все равно не верит. А ведь факты сами за себя говорят!

— Да, — говорит Фонадь, не моргнув глазом, — а все же переводчик пригодился бы. Очень бы пригодился!

— Переводчик? Зачем он?

— Да затем, чтобы эти ваши факты, истину то есть, народу перевести, товарищ. Ведь одно дело жить, а другое — жить с умом. Это умение никто с молоком материнским в себя не всасывает… Я вижу, вы меня сейчас не понимаете, а ведь вы человек грамотный, в школах там всяких учились… Так представьте себе, как я глазами хлопал, когда эту историю про переводчика нам в голову вбивал наш комиссар товарищ Шевчук, я ведь по-русски тогда еле-еле знал… Мы пленных взяли, и знаете кого? Девять каких-то гусар из ясбереньского полка. Случилось это под Омском, в Сибири, в то время когда чехи к белым переметнулись. Ну а эти гусары — тоже белые, хотя среди них ни одного барина и не было. Да и в чинах не ахти каких больших: самый старший из них — вахмистр. Потери у нас тогда большие были, мы столкнулись с крупным, хорошо обученным отрядом офицеров, потому и злость в нас большая была. Черт бы этих гусар побрал, они хоть и не из господ вовсе, а все же с офицерами пошли и нас рубили. Мы тогда решили поставить их к стенке да шлепнуть! «Нет, вы им сначала объясните, а не шлепайте! — сказал на это товарищ Шевчук. — Правду ведь втолковывать надо, сама по себе она далеко не до всякого доходит. А чтоб ее другим втолковать, нужен переводчик, иными словами — агитатор». Мы, конечно, ему то да се, мол, между нами кровь пролилась, око за око, только потом вспомнили, что ведь и нас в свое время комиссар долго уламывал, пока мы не прозрели и не вступили в Красную гвардию…

— А гусары? С ними-то что стало?

— А чего с ними могло случиться? Мы их сагитировали. Такими красногвардейцами стали — одно удовольствие! Один из них, Пал Йона его звали, так он участвовал в ликвидации отрядов Колчака. Это когда господин верховный правитель попал в западню и пришел ему конец вместе с его золотым поездом…

— Так, значит, фактов, — раздумывает вслух Бицо, — самих по себе недостаточно. Если мы не объясним людям, что тут происходит, над чем работает и к чему стремится наша партия, то за это возьмутся другие — те, кто и белое черным может объявить. Так ведь? Правильно я говорю, товарищ Фонадь?

— Правильно. Так сказать, по-научному… А я вам говорю: пойдем и мы по домам ходить. А ваш дорогой батюшка пусть-ка лучше поднимется на трибуну да покажет свое умение говорить, пусть поработает своими золотыми устами, нечего ему все время делами заниматься. Бумагами заниматься и другие могут, даже писарь, если только глаз за ним будет… Ведь что народ понимает, что думает, скажем, о приходе сюда русских? Понимает ли он, что они принесли с собой новый мир, мир для народа? Чтобы далеко за примером не ходить, возьмем мою жену. Все кувшины свои оплакивает: вот, мол, ни одного не осталось, все шесть кувшинов разбились; чтобы этот Николай лопнул, надо же, въехал задом во двор и здоровое дерево повалил… А затем тут же начинает его хвалить и благословлять: что, мол, за уважительный парень, мне кило табаку дал, внуку Марци — гармонику подарил. Вот, говорит, Осип, который у соседей жил, так это не человек был, а страх. А соседка отвечает: «Неправда все это, Осип хороший человек был. Вот ваш Николай — другое дело, подумать страшно, что он натворил. Кувшины, тарелки — все побил, ночной горшок фарфоровый за кастрюлю принял, а в летней кухне такой огонь развел, что чуть весь дом не спалил…» А жена моя ей на это: «Глупая это болтовня, отчего же Николаю огонь не развести, если помыться человек захотел. А из окон и дверей не дым шел на двор, а пар. Николай-то камень раскалил на огне, а потом на камень воду лил, вот потому-то пар так и шел». Он и Марци, внука нашего, с собой взял, так Марци из этой парилки красный вышел, как расписной калач, до сих пор всю семью изводит: когда, мол, снова русскую баню устроим. Ведь дело в чем, товарищ… — И Фонадь повышает голос. — Перегибы у нас действительно были. Но землю, землю-то наши господа не отдали бы нам никогда, даже если бы для этого сам господь бог с небес спустился. Зато теперь, когда русские к нам пришли…

Бицо, словно ребенок, наслаждающийся сказкой, молча смотрел на старика, подперев подбородок, и просто не знал, чему больше радоваться: счастью ли своему, благодаря которому он, став секретарем, научился разбираться в людях, тому ли, что в этих людях есть так много хорошего, а главное — цель у них одна.

И только теперь, слушая Фонадя, его волшебную сказку, Андраш понял, почему старый сторож потерял душевное спокойствие, когда Советская Армия подошла к берегам Рабы.

Дошло до Андраша и то, что он сам является переводчиком этой истины. Больше двадцати лет он был как бы немым, а теперь, естественно, услышал идущий из глубины души приказ отплатить за все сполна…

Что же касается его разъяснений жителям некоторых фактов, то, кажется, что-то подобное говорил ему и Кесеи. Да ведь это был приказ: указание Кутровичу, которого он послал в народ. То самое указание, которое Кутрович толковал так: «Черт с ним, так и быть, поддержу его преподобие».

— Товарищ Фонадь! — позвал Бицо, мысленно приняв решение.

— Да.

— Возьмемся за это сегодня же.

— Да ну! За что это?

— За то, что вы назвали «переводческой работой»… Ну, надо, разумеется, небольшой инструктаж провести. Возьметесь сами за это, товарищ Фонадь?

— Я-то?

Фонадь сидя выпрямляется, потом встает и, собравшись с силами, говорит, словно солдат, стоящий в строю на чтении приказа:

— Возьмусь. Так сказать, сочту за честь… Просьба у меня к вам одна, товарищ: запишите мою фамилию, внесите ее в список партийцев. Потому что тогда мне легче будет вести…

Что будет легче вести — «переводческую работу» или инструктаж, — Бицо спросить уже не успел: раздалось шарканье ног — и дядюшка Ходас вошел в кабинет.

В руках у него длинная немилосердно помятая бумага, свернутая трубкой.

— Курьер приехал, — говорит он, — его Кесеи прислал. Он сейчас овса лошади задаст и тут же назад поедет. Готовься, Андраш, ты тоже с ним поедешь.

Бицо бросает быстрый, извиняющийся взгляд на Фонадя, как бы говоря: одну минуту, только вот бумагу посмотрю. Он берет у старика присланные ему бумаги, бегло просматривает их и восклицает:

— Ах, черт возьми! Вот это работа! Вот послушайте, что тут написано: «В моем родном селе сегодня после обеда начинаем раздел земли. Хорошо бы тебе самому это увидеть, чтобы потом написать об этом в газете. Приглашен также майор Горкунов из политотдела. Сабадшаг! Кесеи».

Устанавливается глубокая, праздничная тишина. Часы на башне приходской церкви бьют четыре раза тоненько и один раз громко.

— Ну так, значит, начинается, — говорит Ходас.

— Слава этому… — вздыхает Фонадь. — Словом, — исправляет он тут же сам себя, — то, что вы сказали, будет сделано. Вы же поезжайте, задерживаться вам нельзя.

15

Но, как это ни стыдно, Бицо все-таки опоздал на первый, можно сказать, имеющий историческое значение раздел земли в собственном районе. Во всяком случае к началу он не поспел.

Рассказывали, что оно-то и было самым удачным. Сначала жители трех сел, как на демонстрации, прошли вдоль всего поля. Особенно красиво шли крестьяне из Ж.: со священником, с церковными хоругвями и цыганским оркестром.

Виновником опоздания был не сам Бицо, а Карой Эрази, кучер и курьер. Если бы все зависело от него, то они вообще не успели бы к празднику и появились бы в П. на бричке Кесеи только часам к семи вечера, когда все уже кончилось.

Эрази сказал дяде Ходасу, что только покормит лошадь и сразу же выедет: пусть, мол, Бицо поторопится. Но когда за кучером пришли, его и след простыл, а во дворе парткома стояла пустая бричка.

Хриплый Такач, который хлопотал вместе со своей «муравьиной бригадой» позади дома, в амбаре, ответил вопросом на вопрос, куда делся дядюшка, приехавший только что, минут пять назад:

— Как? А разве его тут нет? Только что, вот сию минуту, он говорил мне: «Давай овес». Велел насыпать полный мешок, потому что его прислал Кесеи, а лошадь принадлежит партии и мы обязаны ее содержать в самом лучшем виде.

— Вот-вот, лошадь Сюрке! — зашумел дядя Ходас. — Ее тоже нет. Этот старый шалопут и ее куда-то увел.

— Может, он к кузнецу пошел? — пытаясь оправдать кучера, проговорил Бицо.

— Вряд ли, — заметил дядюшка Ходас — Там он уже позавчера был. Кобыле перековали две передние и одну заднюю ногу.

Так куда же он делся?

Все, кто был во дворе, побежали разыскивать кучера, расспрашивали о нем людей, но все бесполезно.

Кучер появился так же неожиданно, как и исчез, только через добрый час.

— Чтоб вас господь бог благословил, — напал на него старый Ходас — Где вы были? Где болтались, горемыка?

Кучер, изможденный старик, весь в пятнах, с седой, словно посыпанной мукой, головой (лицо неподвижное, холодно-бледное, как жесть), спокойно ответил на это:

— У меня дела были.

И как его ни ругали, как ни говорили, что служба прежде всего, что Кесеи шкуру с него сдерет, если он не успеет в П. к условленному времени, он на это никакого внимания не обращал или делал вид, что не слышит.

Размеренно и неторопливо он вытащил ведро из колодца. Держа его на коленях, подождал, пока лошадь охотку напьется. Потом он впряг ее в бричку, но двигался не спеша, как сонный, долго возился с хомутом, вожжами, удилами. Закончив все это, он осмотрел и ощупал всю бричку от сиденья до оглобли, затем забрался на козлы и проговорил, глядя куда-то вдаль:

— Можно ехать.

— Давайте, только быстро, рысью, — сев на козлы рядом с ним, предупредил его Бицо. — А то плохо будет. Товарищ Кесеи изругает нас, с грязью смешает за опоздание.

— Феруш-то? — пренебрежительно проговорил старик. — Меня — ни за что. Феруш мне друг, мы с ним вместе в школу ходили.

— Да ну? — удивился Бицо, оглядев изможденного старика, который выглядел лет на семьдесят.

— А что? — Тот сразу воспринял удивление Андраша как оскорбление. — Кто он такой, Феруш Кесеи? Сейчас, ничего не скажу, он наверху, зазнался, важным господином стал… Но я его еще сопливым малышом видел, знал его и слугой, когда у него ноги в дерьме были.

— Кого? Кесеи? — вспыхнул Бицо.

Он чувствовал, что старик замыслил что-то дурное против Кесеи, видать, камень за пазухой держит, оттого-то и говорит о нем так пренебрежительно.

— Вас, дядя, наверное память подводит, — сказал Бицо как можно спокойнее. — Пока товарищ Кесеи тут жил, он был механиком, машиной управлял.

— Знаю я… Мне ли этого не знать? Я у него тогда кочегаром работал, мы в те времена один хлеб вместе ели.

— Ну так…

— Я и говорю: в те времена, — иронически подчеркнул свои слова старик. — Еще до солдатчины. А потом…

Он махнул рукой и стал смотреть на оживленное движение по главной улице села, сделав вид, что весь этот разговор о Кесеи ему ужасно надоел.

Но Бицо про себя решил ковать железо, пока горячо.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите-ка, что же потом было, — попросил он.

— Что? Фронт был, русский плен, Красная Армия и, если хотите знать, — ничего! Нищенский хлеб! И правда! Я смог домой вернуться. Для меня хлеб извозчика ломового хорош был! А он почему не вернулся? Зачем себе на грудь красную кокарду нацепил?.. Чтобы важным господином стать. Он ведь всегда таким был: кто, мол, еще сможет, как не я? Брюки, ботинки на резинке, а потом и галстук носил. Галстук, заметьте, когда мы, его приятели, ходили в сапогах, домотканых рубахах да в рваных портках… Ну а потом как? Как было, когда он вернулся домой уже после интернирования? Ой-ой, совсем маленьким стал, ко мне обращается: «Кари», хотя раньше мне всегда говорил: «Эй, Эрази» или «Слышь, Карой»… Конечно! Барон Муки-то, младший барин, был офицер, настоящий господин, но Кесеи сразу на дверь указал. Марш, говорит, досаждайте вашим дорогим товарищам, а не мне! У них и хлеба для себя просите! А Феруш, что правда, то правда, всегда смелым парнем был, он и в другое время никогда рот не закрывал, и тут говорит: прошу, мол, работу, а не милостыню, закон есть, что демобилизованный солдат имеет право поступить на старое место работы… Ну а его благородие на это ему и говорит, и тут уж он прав был… закон, говорит, за меня, его для меня писали, и соблюдать его буду, когда захочу! А раз вы тут языком мелете, перечите мне, то я выгоню из имения не только вас, но и вашу мать.

— И выгнал?

— Выгнал бедняжку. Да еще когда? В самый разлив. Нам, конечно, жалко ее было, чего уж говорить, тихая была, святая старушка, да что тут сделаешь?! Даже старая баронесса не смогла изменить приказ молодого барина. Отец-то Феруша был у старого барона в милости, он был отличным, настоящим виноградарем. Его виноград барону много денег принес, на целое имение хватило. За это старый барон и выделил матери Феруша сначала кусок земли, а потом и квартиру… Но я и говорю, даже старая баронесса не могла изменить того, что сказал молодой барин, приказа его то есть: чтобы сей же час, немедленно, выгнали матушку Кесеи из имения… Так Феруш разве чему-нибудь на горьком опыте научился? Нет, не научился. А мог бы научиться, потому что над ним тогда весь мир смеялся, весь район.

— Позор!

— А почему? Сам он тому причиной был. Зачем наперекор шел, на кой в еврейские кучера подался?

— Куда подался?

— Куда я сказал: помощником кучера пошел к еврею Фуксу. Последним из последних.

— А что, лучше бы пошел милостыню просить или прямо в Волчий лес разбойником?

— Ну, я вижу, вы, господин, восторгаетесь Ферушем, оправдываете даже то, что он нос задирает. Ведь только из-за гордыни своей он к Фуксу пошел, не из-за чего другого. Если б он голову склонил свою, прощения попросил, сказал бы, что запутался, что «большевисты» его в грех ввели, то сразу бы смог обратно на свое место попасть: слава о нем хорошая ходила как о механике.

— Это мелочи…

— Вот именно. А что он вместо этого сделал? Забрался на козлы коляски Фукса. Для жены Фукса он прямо-таки правой рукой стал. Кто у них по пятницам, когда праздник их субботний начинался, свечки зажигал? Феруш! Кто им огонь к ужину разводил? Феруш! Кто ездил в Ш. на велосипеде к пекарю Флешу за мацой? Опять Феруш! И ведь, видите ли, даже там, у Фукса, он не смог себя порядочно вести. Надо же ему было с жандармом повздорить, с унтер-офицером Тереком.

— Была, видимо, на то причина. Все-то вы наизнанку выворачиваете, все наоборот говорите, дядюшка.

— Это я-то? Вот уж нет, знаете ли! Феруш — тот да, тот даже шутки всерьез принимал, потому-то он тогда и бросился с кулаками на господина унтер-офицера. Ну ладно, Терек тоже не был святошей, много себе позволял, ну и что? Эта Терка Бейци, ей больно было, что ли, когда господин унтер-офицер просто в шутку, как это холостые парни делают, пощупал ее? А Феруш уж сразу: ах ты такой-сякой, жандармская твоя душа, ах ты дерьмо, что это ты мою зазнобу позоришь да портишь? Да на него, да с такой злостью, что господин унтер-офицер не на своих ногах домой добирался… И чем, вы думаете, вся эта история кончилась? Пришлось Ферушу в Пешт ехать да на рынок грузчиком устраиваться; механиком был, а стал таскать для хозяек сумки. А все почему? Да потому, что не он победил, а власти. Послали такую бумагу о его нравственности, что ой-ой! Написали в ней, что он строптив, что он подрывной элемент и враг общества! Да он и был таким. Упрямый был, важничал, с самим господом богом спорить был готов. Бедная его мать так и умерла, сердце у нее разорвалось от горя, когда она письмо получила, что гордыня греховная сыночка ее в тюрьму загнала. Гордыня, господин, вот что им всегда двигало. Высокомерие его. Что для других хорошо было, для него плохо и обидно. И он, мол, все сделает, чтобы изменить это, наизнанку все вывернуть…

— Глупые речи! — вскипел Бицо от злости. — У вас что, жизнь такая уж распрекрасная была? И вам никогда, ни на мгновение не хотелось лучшей жизни?

— Ну… — проговорил старик, повернув свою загорелую морщинистую шею. — Хлеб у меня всегда был, и чести я тоже не терял. Что положено было, то и делал. За это имел шестнадцать центнеров зерна, соль, четыре куба дров, тысячу с чем-то квадратных метров кукурузного поля, корову мог держать, свиней откармливать, да еще деньги получал — пять пенге в получку. А птицы жена моя столько могла держать, сколько хотела.

— Сколько хотела! — прервал его Бицо, потеряв терпение. — Столько, насколько у нее корма хватало. А его много-то и не было… Послушайте, да вы же от зависти ослепли и оглохли. Свой ад, в котором вы жили, дядя, вы теперь собственной ложью в рай превращаете.

— Это я-то?

— А я, что ли? Вы на себя в зеркало смотрите?

Для старика такой вопрос был равнозначен удару бичом. Он откинул голову назад, руки его напряглись. Это невольное, судорожное движение передалось и вожжам, он осадил свою серую кобылу и заставил ее остановиться.

— В зеркало?

— Да.

— Ну смотрюсь… По воскресеньям, когда бреюсь.

— А сколько вам лет? Как вы сказали? В школу вместе с Кесеи ходили?

— Да, господин Феруш, это… товарищ Кесеи в девяносто втором родился, а я в девяностом. Но в школу мы вместе ходили. Это потому, что до этого мы в таком месте батраками нанимались, где и школы-то вовсе не было. Так что меня поздно в школу записали, вот…

— То есть выходит, что сейчас вам пятьдесят пять лет, не так ли?

— Да, точно, это вы, господин… товарищ, правильно угадали.

— А когда вы глядитесь в зеркало, сколько лет вы себе можете дать, а? Семьдесят, дядя, по меньшей мере семьдесят. Все ваше «благополучие», которое Кесеи изменить хотел, оно у вас на лице написано… Хаете же вы его лишь потому, что он победил, он прав оказался. Над ним издевались, насмехались, считали его потерянным человеком! А он победил. Он, а не жандарм и не молодой барин… Пожалуйста, теперь очередь ваша: скажите, что я не прав.

— Да ведь… — проскрипел пристыженный кучер с кислой миной на лице, — головомойку устраивать вы научились, в этом деле прямо-таки соревноваться можете с товарищем Кесеи. Ну, Сюрке, ну, поехали!..

Он с силой стегнул лошадь вожжами, подвинулся на самый край козел и больше уж ничего не говорил, а сидел сиротливо и обиженно, как побитый.

Бицо хотя и заметил, что старик сразу вдруг как-то сломался, но не стал его жалеть. Пусть помучается, решил он. Он был рад своей легкой и, как ему казалось, сокрушительной победе и наслаждался ею.

Андраш расслабился и, положив ногу на ногу, небрежно и беспечно шевелил руками. Затем он с дерзким высокомерием, словно скучающий практикант или начинающий сельский купчик, празднующий свой первый успех, посмотрел на поля.

Вскоре дорогу им перегородил шлагбаум. Маленький паровозик, который давно надо было бы выставить в музее, юрко маневрировал за шлагбаумом, бегая туда-сюда по рельсам, — там формировали состав.

— Сейчас! — проревел по-русски толстый пропотевший железнодорожник, высунувшись из окна домика стрелочника.

Он обращался к стоящему по другую сторону переезда рослому советскому сержанту, запыленному с головы до пят.

Сержант ехал во главе колонны телег, груженных кипами сена, а на первой из них стояло пианино. Чтобы разогнать скуку ожидания, один солдат — почти ребенок, с пушком на подбородке — постукивал пальцем по клавишам.

Шлагбаум поднялся, сержант засмеялся, отдал честь железнодорожнику. Солдат, который мучил пианино, перепрыгнул на козлы. И — фыр-фыр! Длинная змея телег тронулась в путь, раскручиваясь и переползая через рельсы мимо Бицо.

И тут-то, в момент встречи, и произошел этот инцидент.

Молоденький солдатик с удивлением посмотрел на Бицо: мол, развалился тут и надулся. Потом его передернуло, лицо его загорелось румянцем, и он сплюнул на землю:

— Барин какой! Собака!

И уже прогромыхав мимо Бицо, он все еще оборачивался назад и говорил сержанту о том, что вон там на бричке, на козлах, сидит барин, настоящий барин.

Бицо побледнел, подскочил и хотел закричать: «Нет, приятель, никакой я не господин и не барин, я — товарищ!» — но в горле у него пересохло, язык словно прилип к небу.

— Ну, Сюрке, пошла!

Бричка дернулась под ним, и он едва не свалился на дорогу.

Цепляясь за бричку, чтобы не упасть, он вдруг понял, что не только солдат, но и сидящий с ним рядом притихший старик тоже принимает его за господина, за барина. И это произошло тогда, когда он сменил легкое, почти незаметное обращение «господин» на обращение «товарищ», произносимое со страхом и благоговением. И это в тот момент, когда Кесеи в его рассказах из друга, о котором он отзывался фамильярно и несколько пренебрежительно, вдруг вырос до «товарища Кесеи».

Почему же так случилось? Обидно было то, как сержант произнес эти три слова. Кто виноват, что Карой Эрази стал таким, какой он теперь? Кто виноват в том, что теперь зависть, переходящая почти в ненависть, застилала туманом перед его глазами эти изменения, неожиданную перемену в его судьбе?

А может быть, это не столько зависть, сколько злость? Злость на весь мир, и прежде всего на самого себя, за то, что правильным оказался не его путь, а путь Кесеи, а он всю жизнь ходил, низко опустив голову, трусливо поджимал хвост и со всем соглашался.

Все равно!

Главное, что он заслужил доброе слово, терпение, помощь, а не грубое одергивание. Иначе же для него что «господин», что «товарищ» — один черт, и он никогда, до самой смерти, не вылезет из этой ямы раболепства, бестолковщины, отсталости, в которую его затолкал еще в детстве священный союз государства, церкви и обычаев…

Земля! Да, вот что нужно сейчас для начала, для того, чтобы заложить основу новой жизни! А потом? В людей села надо вдохнуть новую душу, вставить новое сердце, воспитать из крестьян, из всего народа настоящих представителей нации — вот в чем он должен помочь партии.

— Дядюшка! Товарищ Эрази! — сказал Андраш, и в уголках глаз у него навернулись слезинки. — Вы сердитесь на меня? Не сердитесь… Вы друг Кесеи, а я его товарищ по партии. Все, что делается, делается ради справедливости.

Старик покосился на Бицо. Он и верил и не верил, что за этими словами Андраша кроется не ловушка, а желание примириться. Потом он дернул плечом и проговорил:

— Вы-то уж знаете…

— Это точно, я знаю.

— Что?

— Знаю, что вы заговорите по-другому и признаете правоту вашего Феруша, как только получите землю.

— Ой-ой! Когда это еще будет…

— Да что вы? Ведь мы же как раз едем на раздел земли. Разве нет?

— Да… На поле Яйхалом[25]. А знаете, почему его так назвали? Да потому, что там в свое время многих людей повесили и плач такой по земле шел, вот откуда это название… А раз вы здешний, в Ш. родились, то и стишок знаете, который дети до сих пор поют:

Дьюса, Репа, Мак и Манца

На суку качаются.

— Я знаю. Я слышал, они остановили карету, а в ней был управляющий имением герцога. Деньги у него из карманов вытащили, на лошадей — и унеслись…

— Н-да… кое-что и вы знаете. Только не так все это было. По правде сказать, те, о ком в стишке говорится, были выборными, деревенскими старостами в тысяча восемьсот сорок восьмом году. А все их преступление заключалось только в том, что, как только повсюду напечатали «Встань, мадьяр»[26], они тут же велели засыпать межевые канавы. Вы знаете, что такое межевая канава?

— Ну а как же? Межевая канава отделяла господскую землю от сельской, то есть земли крепостных крестьян.

— Смотри-ка! Откуда вы это знаете?

— Из книг.

— Ага… А написано в тех книгах, что канавы были неправильно выкопаны, чтобы помещикам выгодно было? И что было после того, как их засыпали?

— Этого я уже не помню.

— Ага, не помните… Так знайте же: после того как канавы закопали, людей повесили! Все начальство из области съехалось: губернатор, вице-губернатор, все, кто хочешь. Гайдуки, полиция, гусары — все вооруженные. Народ весь быстро-быстро выгнали, всех от мала до велика, на это поле. И там на глазах всего села для устрашения вздернули Дьюсу, Манцу, Репу и Мака. А ведь хорваты уже вокруг Сомбатхея гарцевали… И вот еще чего я хотел сказать, хотя чего уж тут говорить: девятнадцатый год! Это про обещание, которое ваш отец давал, когда он тут появился да подавил своим автомобилем на деревянных колесах гусей у Семерце… Слышали вы об этом?

— Нет.

— Странно… Господа, то есть… товарищи из Пешта его сюда привезли. Они-то и посадили его в автомобиль на деревянных колеса. Он говорит: «Все ваше будет — земля, замок, даже ферма швейцарских коров. Эти товарищи — посланцы рабочего класса. Братья мои земледельцы, давайте заключим с ними союз, договоримся…» Мы, конечно: «Ура, да здравствует! Вот это речи! Давай, Лайош Бицо, будь нашим делегатом». А что потом? Поместье осталось неразделенным. Управляющего тоже не тронули, только одно время мы его товарищем называли. Что потом было, как офицеры с журавлиными перьями пришли, — это вы, наверное, знаете. Только небось про гусей не знаете. Мишка Семерце, которого сделали сначала старостой, а потом и витязем провозгласили, подал в суд. Так господа заставили вашего отца заплатить за все гусиное стадо, хотя автомобиль — тот самый, на деревянных колесах — задавил только трех, самых хилых… Я считаю, что и теперь по-другому не будет. Землей этой нас соблазняют, и только.

— Но товарищ Эрази! — воскликнул Бицо. — Да ведь сейчас имение-то разделят, землю перемеряют и раздадут безземельным!

Но старик твердил свое, мрачно и упрямо, как абсолютно убежденный в своей правоте человек:

— На словах только… Задумано так… До какого-то времени… — И он поводил плечом. — Сигнал уже был: кто уж это сделал, не знаю, но только кто-то выстрелом из ружья сигналил, что нужно быть осторожным, что земельная реформа еще ничего не значит, а тот, кто покусится на помещичью землю, жизнью своей рискует.

— Из ружья стреляли? Кто? — удивился Бицо.

— А это и Феруш, то есть товарищ Кесеи, тоже хотел бы узнать. В него ведь стреляли, не в кого-нибудь. Вечером, часов этак в десять, он как раз на этой бричке ехал к своей сестре. В него и выстрелили из засады возле дамбы.

— Он ранен?

— Ранен. Вот сюда, в кисть, — показал Эрази. — Он как раз закуривал. Еще счастье его, что папиросная бумага пламенем полыхнула и он голову назад отдернул, а то бы Сюрке привезла его домой мертвого, с простреленным виском… Он, правда, пистолет выхватил, парень-то он крепкий — да бах-бах в кусты! А уж тот, кто стрелял, в ночи исчез — где же его искать?

— Ни следа, ни признаков никаких нет?

— Нету. Единственное, что, судя по звуку, стреляли из жандармского карабина. А следы? Так с тех пор как мы хоронить ходили к Уйфалу у моста, у нас тут только дурак винтовки не прячет…

— Вот видите, а товарищ Кесеи все же не испугался, все же он продолжает делить землю.

Андраш выпалил этот свой аргумент не задумываясь, обрадовавшись, что нашел конец этого клубка.

Но кучер к этому отнесся осторожно. Упрямо топая по своему следу, как лошадь, впряженная в молотильный круг, он твердил:

— Ему что… программу рассказал для всех трех сел: мол, пусть никто не боится, партия коммунистов вышла из подполья, и теперь она будет нашей поддержкой, она нас защитит, цепи с нас и земельные вехи собьет — и пошел… А мы тут останемся. А потом, если что случится, если из Граца придут вдруг жандармы, псы цепные, то нам первым и достанется и штыком и прикладом. Русские-то когда-нибудь все же уйдут к себе домой, не будут же они тут до второго пришествия сидеть.

— Дядюшка Эрази, — проговорил Бицо, — неужели вы боитесь? — Он долгим, испытующим взглядом оглядел исходящего горечью старика.

— Я — нет… Только вот семья. Восьмеро детей у меня на шее… Как говорится, вроде бубенчиков на жеребенке… С ними-то что станется, о них кто позаботится, если что-нибудь не так выйдет? А чтобы вы знали, так я записался. Первым в списке стою, на самом верху. Хотя бы ради дружбы. В конце концов, Феруш — одноклассник мой, приятелем был в молодости. Да и земля, шестнадцать хольдов ведь, тоже не шутка. У нас, знаете ли, основной участок определили в восемь хольдов, а потом еще на каждого живого ребенка по хольду обещали…

Этого Бицо никак не мог понять. Почему тут на каждое «нет» вечно идет «да», и наоборот? Раз Эрази такой нерешительный, раз он никакого риска на свете брать на себя за эту землю не хочет, так не глупо ли навязывать ему ее?

Дорога в этом месте делала крутой поворот. На ее петле стоял крест, поставленный в память о том, что в начале века на фабрике искусственного шелка случился взрыв, которым на это место выбросило тело погибшего кочегара.

Напротив креста застыл, уставившись в небо хоботом пушки, танк Т-34. На боку его виднелась закоптелая дыра с рваными краями. А напротив кювета лежала труба от песочно-желтого фаустпатрона и была воткнута в землю доска, на доску надета каска, склонившаяся набок, смятая, выкрашенная в защитный цвет.

— Остановитесь на минуту! — попросил Бицо кучера.

Соскочив с брички, он спустился в кювет и, присев на корточки, внимательно рассмотрел доску. Как он и думал, доска оказалась надгробием. В середине ее ножом было очищено место, по которому чернильным карандашом написано:

«Петер Каму, рядовой, 23 лет от роду».

— Он не надолго тут останется, — обратился к Андрашу с козел кучер. — Отвезут его прах домой, похоронят беднягу в родной земле… Это младший сын Иштвана Каму, пастуха из Ж. Этот бедный парень тоже не знает, за что погиб.

— За землю, — ответил, вставая, опечаленный, полный сочувствия Бицо. — Вы же знаете не хуже меня, что нилашисты обещали за каждый подбитый танк участок земли в пять хольдов… И вот окоп, который этот несчастный парень себе собственными руками выкопал, стал для него могилой… А вы тут… — Андраш не договорил. Выскочив из кювета, он забрался обратно на козлы и, будто невзначай, спросил: — А когда праздник начнется? В котором часу? Как товарищ Кесеи говорил?

— Да, кажется, в два, — с трудом ответил старик.

— Когда-когда? Да ведь… смотрите-ка! — воскликнул Бицо, сунув под нос кучеру часы. — Уж четыре скоро! Дядюшка, да чтоб вас… господь бог благословил, вы же намеренно все делаете, чтобы мне опоздать. Ах, чтоб вас!..

С этими словами он выхватил из рук у кучера вожжи и кнут. Пылая бессильной злобой, он с силой хлестнул по спине серой лошадки.

16

Но спешить теперь уже не имело смысла, хоть лошадь загони.

Когда Бицо приехал на праздник, Кесеи как раз закончил свою речь и что-то обсуждал с майором Горкуновым.

На поле, где соприкасались границы трех сел, собралась целая толпа народу. Был там и священник. Пришел и цыганский оркестр. Не мог не прийти и дядюшка Кутрович: ему всегда до всего есть дело, везде он появляется добровольным и непрошеным помощником. Вот и теперь он схватил Сюрке под уздцы и показал, куда надо встать.

— И вы тут? — удивился Бицо. — Разве вы не в Волчьем лесу?

— За меня не бойся, — проговорил Кутрович, обнажая желтые зубы. — У меня дела в порядке… Я сказал, землю будем пробовать, поля осматривать, так все, кто землю просит, к тракторам бросились. Ну и товарищ майор Горкунов тоже показал, на что он способен. Достал нам тягачи на гусеницах. Теперь уж мои трактора где-то на полдороге к дому. А ты-то где застрял? Кесеи сказал, что он еще до полудня за тобой бричку послал.

— Лучше и не спрашивайте, — с горечью ответил Бицо. — Дядюшка этот, товарищ Эрази… Смотрите-ка, черт его побери, опять он куда-то запропастился!

И действительно, они и двух шагов не сделали, а бричка уже была брошена без надзора. А бегать и искать опасающегося нагоняя кучера не осталось времени, потому что Кесеи дал знак рукой: «Давайте, чего тянете, надо продолжать праздник».

Но ни слова в укор Андрашу он не сказал.

— Наконец-то… — только и произнес он, протянув ему руку, и сразу же снова повернулся к Горкунову.

— Что такое? Что случилось? — спросил Кутрович, втершись между ними.

— Ничего, — ответил Кесеи. — Только вот товарищ майор тоже слова просит. А переводчик товарищ Душан еще не подъехал, я же и так охрип от крика.

— Ну и что?! — воскликнул Кутрович, выпятив грудь. — Доверь это дело мне, я таким переводчиком буду — удивишься! Давай, товарищ майор, пожалуйста! — обратился он к Горкунову по-русски.

Роль трибуны выполнял стол — поцарапанный и старый предмет из казенного имущества, который притащили из сельской управы. Горкунов поднялся на стол и дал Кутровичу знак подойти к нему поближе. Но Кутрович показал, что пока рано, пусть сначала спокойно говорит майор.

И майор заговорил!

Сначала он время от времени посматривал вниз, делал паузы, ждал, когда его слова переведут, но Кутрович только кивал: давай, мол, продолжай говорить, я все в голове держу. И тут майор разошелся: он говорил все горячее и совсем забыл, что Кутрович стоит внизу.

А пока Горкунов произносил свою речь, между Кесеи и Бицо произошел такой диалог:

— Священника видишь?

— Конечно.

— И хоругви его видишь?

— И их тоже.

— Ну и что ты на это скажешь?

— Удивительно!

— Этого мало. Запомни это хорошенько, об этом надо обязательно упомянуть в информации, которая пойдет в центр.

— Что именно надо сделать?

— Ну, подчеркнуть, выделить. Ясно?

— Понятно. Вот только не ясно мне: что же привело сюда его преподобие с его хоругвями и со святой водой?

— Собственные интересы.

— Что?

— Он тоже землю просит. У прихода, говорит, теперь нет земли, до сих пор он жил на милостыню помещика. Теперь же и ему нужна земля, чтобы как-то прожить. На доходы от земли он обещает и церковь в порядке поддерживать.

— Ого! А церковные налоги с жатвы, с прибыли, а государственная субсидия?

— Это другое дело. Об этом в шестисотом указе ничего не говорится. Зато там сказано, что церковные приходы тоже могут получать наделы земли… Что тебе на это сказать? Не для записи, конечно, могу сообщить, что цыганский оркестр тоже приходский, священник привел сюда. Он им уроки давал: садился за орган и учил их играть «Интернационал». Только играть, конечно, а о том, что «никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой», разумеется, им уж не говорил.

Оба рассмеялись.

Стоя на столе, майор Горкунов широко разводил руками, как бы обнимая поля с небольшими рощицами на них, и все говорил и говорил.

— Но все-таки священник этот в целом человек хороший. Никогда бы не поверил, что такие бывают, — снова заговорил Кесеи. — В частности, благодаря его агитации народ не испугался прийти сюда после ночной стрельбы. Слышал ты об этом?

— Да. Карой Эрази рассказал. Но сам он так перепугался, что и на праздник опоздал.

— Не обижай его. Другие тоже небось боятся. Но это не надолго.

Еще один последний жест — и майор Горкунов закончил свое выступление, которое продолжалось добрых двадцать минут. И только после этого, вытерев шею и лоб, он вдруг понял, что слова его не получили отклика у собравшихся, так как их никто не переводил.

— Давай, старый! — подбодрил он Кутровича, который, опустив голову, задумчиво пощипывал ус.

Лицо старика словно одеревенело, он настолько ушел в себя, что это испугало даже обычно невозмутимого Кесеи.

— Ну что такое, машина сломалась? Товарищ Кутрович, ты онемел, что ли?

— Это я-то? — горделиво проговорил старик.

Двумя руками он основательно натянул шапку себе на голову. Поддернул штаны, быстрым, молодцеватым движением расправил усы. Забрался на стол и, набрав полные легкие воздуха, стал громко выкрикивать слова, по-солдатски чеканя их.

— Товарищи! Граждане! Этот майор, наш дорогой товарищ из Советского Союза, говорит… что… что… — Тут он сделал паузу, а затем, все повышая и повышая тон, все громче продолжал: — Гитлер капут!.. Сейте, не бойтесь!.. Да здравствует Сталин!..

«Ну, — подумал Бицо, — сейчас небосвод обрушится».

И действительно!

Прошел краткий миг тишины — и раздалось такое «да здравствует», что на обрамлявших дорогу тутовых деревьях, обрезанных в прошлом году, зашевелились молодые побеги.

И сразу же вслед за этим раздался оглушительный шум: зазвучали трубы и барабаны, заскрипели телеги. Вперед выехал духовой оркестр из села Ж.

Как ни старались музыканты-любители, на разбитой дороге их так трясло, что мундштуки их инструментов все время отскакивали от губ музыкантов.

Как выяснилось позже, уже в конце праздника, успех цыганского оркестра заставил оркестрантов из Ж. побежать домой, забрать инструменты и на телегах вернуться обратно. Раз уж есть повод, говорили они, раз уж можно обскакать два других села, а особенно П. (их вечного соперника), то слава должна по праву принадлежать им, коренным жителям села Ж., а не каким-то там цыганам.

— А теперь, — выдавил из себя Кесеи, охрипший от речей, — начинается раздел, жеребьевка будет… Где председатель? Йошка, где ты?

Толпа (в основном мужчины, но и женщины среди них были, и несколько стаек детей, особенно в лагере села Ж., где находился священник с церковными хоругвями) окружила стол тесным, все более сужающимся кольцом. Словно живое поле ржи, по которому пронесся ветер, толпа закачалась. Люди, склоняя головы друг к другу, спрашивали шепотом:

— Председатель… Где председатель?

— Я здесь! — откликнулся стоявший позади Кесеи коренастый, невысокого роста, крепкий крестьянин, одетый во все черное, — председатель комитета по разделу земли из П.

— Все фамилии записаны? — спросил его Кесеи.

— Все. Теперь нужна только шапка да девочка — невинное существо.

— Пожалуйста, — Горкунов протянул ему свою новенькую офицерскую фуражку.

— Маришка, поди-ка сюда, — поманил Кесеи девочку лет десяти с черными как смоль волосами, которая, прижавшись к юбке матери, с любопытством наблюдала за всем происходящим из-под порхающих ресниц.

— Ой, Фери! — оробев, сказала вместо девочки ее мать, сестра Кесеи, и заплакала. — Господи, только бы ей от этого хуже не было…

— Хуже? Ей-то? — проговорил Кесеи, обняв сестру. — Не реви, Мари, ее ждет хорошая судьба. Она только из книг будет знать, что такое жандарм и барон. Ну, милая, — и он присел на корточки перед девочкой, — посмотрим, какая ты смелая. Вот тебе шапка, это фуражка того русского дяди. Сунь туда руку и вытяни одну бумажку из этой кучи, сначала только одну.

Девочка, улыбнувшись, робко прильнула к дяде Фери. Закрыв глаза, она сунула кулачок в фуражку. Покопавшись там, как мышонок в муке, она вынула руку и подняла ее вверх, держа в ней свернутую в трубочку бумажку.

— Молодец, маленькая моя, — похвалил ее Кесеи. — Ну, а читать ты уже научилась?

— Да.

— Тогда разверни бумажку и прочитай, что в ней написано.

Девочка кивнула головой, показывая, что она понимает, чего от нее хотят. Она развернула бумажку и серьезно, нахмурив лоб, стала разбирать написанное по слогам.

— Э-ра-зи Ка… — Тут она сглотнула слюну. — Карой. Шестнадцать хольдов.

— О-о-о… — вырвался из груди собравшихся вздох удивления, похожий на звук, издаваемый пухом, вырывающимся из рваной перины, когда по ней ударят.

Цыганский оркестр грянул туш. Бил барабан, звенели литавры.

— Эрази, где ты? — Председатель заволновался и крутил головой из стороны в сторону.

— Скандал! — прошептал Бицо на ухо Кесеи.

— Почему скандал?

— Так он же исчез! Как мы сюда приехали, он сразу и исчез куда-то.

— Ну и что?.. Вон он идет. Не видишь?

Толпа расступилась и пропустила вперед Эрази.

— Счастливчик!

— Надо же, только не ему бы сначала надо…

— Ладно, брось, дым всегда на дураков садится.

А председатель тем временем кричал:

— Не бойтесь, земли всем хватит!.. Колышки у тебя есть? — спросил он у Эрази.

— Есть, — сказал тот с таким выражением, будто его пытают и бьют по лицу.

Из-под синего, доходящего до щиколотки крестьянского фартука он достал грубо вытесанные из акации колышки и, окончательно смутившись, сначала держал их как большие, сделанные для великанов карандаши, а потом взял на руки, как мать берет запеленатого младенца.

— Пардон, — вмешался священник, прокладывая себе дорогу в толпе. — Позвольте мне благословить этот благородный акт. Мои верующие приняли бы это с благодарностью, господин Кесеи.

Кесеи впервые с тех пор, как его знал Бицо, так растерялся, что не знал, что на это ответить. Он глядел то в небо, то на свои башмаки. Он покашлял, затем нервно одернул полы своего пиджака.

Но священник — мужчина лет сорока, с густыми бровями, с черными, как у цыгана, волосами, выглядевший скорее управляющим имением, чем слугой божьим, — не отступал. Он стоял рядом и ждал ответа.

— Так ведь… — произнес наконец Кесеи, не осмеливаясь взглянуть ни на Бицо, ни на Горкунова. — Я вроде бы не против. Можно и благословить, только покороче… И конечно, только в интересах дела.

— Естественно, — непринужденно одобрил его слова священник. — Где ж будет этот участок? Где шест на межу поставят? Покажите это место, господин председатель.

— Вот, — указал председатель комитета по разделу земли из П. прямо перед собой. — То самое место, где, по словам стариков, виселица стояла.

Священник кивнул головой. Ссылку на казнь он дипломатично пропустил мимо ушей. Широким жестом он подозвал своих служек и, подняв лицо к небу, начал творить молитву:

— Agimus tibi gratias, Omnipotens Deus…[27]

Затем он взял из рук стоящего справа служки сосуд со святой водой. Мягко, ритмично водя рукой, он обрызгал жирную коричневую землю, вспаханную осенью, и низким, идущим из глубины груди голосом начал петь, но тут-то и потерпел фиаско.

Дело в том, что его соперниками стали шумные музыканты из Ж. — духовой оркестр, заигравший в этот момент марш Ракоци.

— Это я приказал, — проговорил председатель комитета из П., потянув к себе Кесеи за полу пиджака. — Чего он тут фокусы у тебя разводит? Мог бы и наш священник прийти, протестантский.

— Теперь уже все равно, — с облегчением засмеялся Кесеи. — Несколько капель святой водицы — от этого ни лучше, ни хуже не будет… Давай колья… — обернулся он к Эрази, который все еще обнимал свои колышки. — Кари, забивай их в землю.

— Ну… спасибо, Феруш, — выговорил Эрази, подняв на Кесеи глаза.

В них можно было увидеть выражение верности, благодарности и даже, кажется, предательски блеснувшие слезы.

— Это не меня благодарить надо, — ответил Кесеи, тоже смутившись. — Да забивай же ты эти колья, чего ты, приятель, тянешь!

Но удар по первому колышку обухом топора, кем-то протянутого Эрази, почему-то не получился. И тут Горкунов, стоявший ближе всех, подскочил к Эрази, выхватил у него из рук топор и лихо ударил по колышку.

— Пожалуйста, — проговорил он, протягивая топор Кесеи, а тот передал его Бицо, но колышек был уже почти до конца, до самой надписи вбит в землю.

«Это тоже своеобразная надгробная надпись», — подумал про себя Бицо. — Только над могилой прошлой жизни: «Карой Эрази, шестнадцать хольдов».

И он покраснел, застеснявшись столь возвышенного сравнения. Но время краснеть по-настоящему пришло только через добрых полчаса. Причем краснеть пришлось не из-за возвышенных мыслей, а из-за самой обычной драки.

Он уже сидел на бричке вместе с Кесеи.

Услышав рассказ о событиях за день, посланец из Будапешта решил, что надо незамедлительно разделить землю и в Ш.

Бицо жалел, что он не художник и не может запечатлеть навечно эту картину раздела помещичьей земли, усыпанной фигурками людей, как межевыми камнями.

Тихий, безоблачный день склонялся к закату. По еще теплым бесконечным темно-коричневым полям зеленели свежепробившиеся озимые. Белели праздничные рубахи крестьян, поблескивали топоры, словно беззвучные выстрелы тесно поставленных батарей. И далеко, где-то у околицы села, виднелись кусты терновника, еще недавно отделявшие землю крестьян от земли помещика.

И вдруг послышались шум, стоны, ругань. В конце межи, за рощей акации, у которой только начали набухать почки, началась какая-то дикая свалка: с треском рвались рубахи, в воздух взлетали комья земли.

— Что это такое?! — воскликнул Кесеи, сразу же соскочив с брички. Растолкав толпу, он влез в самую ее середину, и оттуда раздался его крик: — Эрази! Ты что?! С ума сошел, что ли? Эй, или ты оглох? Я к тебе обращаюсь, черт бы тебя побрал!..

Бицо тоже спрыгнул с брички и бросился вслед за Кесеи. Что же он увидел?

Он увидел невысокого, крепкого, коренастого председателя комитета по разделу земли из П. и кучера Кароя Эрази, причем оба находились в высшей степени возбуждения.

Жилетка у председателя была расстегнута, рубаха разодрана сверху донизу. На костлявой, часто вздымавшейся груди и около шеи виднелись кровоточащие следы от ногтей.

Кесеи схватил Эрази сзади за оба локтя, но тот начал сопротивляться: извивался, дергался, даже пытался ударить его головой…

— Ты сумасшедший! — скрипел зубами Кесеи. — Я наделен здесь властью! Если ты не успокоишься, я тебя арестую!

— Феруш! — завопил обиженный Эрази. — И ты, друг мой, тоже против меня?! Он меня обманул! Слышишь, метров на двести обманул! Меньше отмерил! Навоз это, а не председатель, отпусти же меня, Феруш!

— Что-что?! Как ты сказал?

— Да ну его, это сумасшедший! — взорвался все еще тяжело дышавший председатель. — Мы два раза на его глазах промерили землю вдоль и поперек, а он все не верит.

— Знаешь что, вот мои ноги, им я верю… А инструмент твой, рейки эти твои — неверны.

— Где землемерный циркуль? — спросил Кесеи.

Ему подали огромный циркуль, сбитый из деревянных реек, по одному его виду нетрудно было догадаться, что он уже немало послужил людям. По словам председателя, его на время дал крестьянам участковый инженер. Да разве с Эрази можно было разговаривать?! Невозможно! Он все кричал, что не возьмет ни единой борозды, ни комка земли, если ему не отмерят то, что положено: уж он-то знает, сколько шагов на сколько квадратных метров приходится, так нечего жалеть для него земли!

— А ну его, разве с ним возможно говорить? — принял справедливое решение Кесеи. — Невозможно! Отмерьте ему еще двести квадратных метров, земли и так всем хватит!

Позднее, после долгого молчания, когда они уже доехали до околицы соседней деревни, Кесеи спросил:

— Ну, товарищ Бицо, теперь ты понимаешь значение слов «как долго»?

— Что-что? — вздрогнул от неожиданности погруженный в свои мысли Бицо.

— Это я о страхе говорю. Ты вот сказал, что Эрази боится. А я тебе ответил: да, но разве это может долго так оставаться? Видишь, он даже председателя готов задушить, а ведь это его шурин.

— Ты заранее знал, что и такое возможно?

— Допускал и такое. А вот те, кто этот закон придумали, те явно были уверены в этом… Ты не слышишь? Вроде барабан бьет?

Да, это бил барабан. Старый одноногий сельский глашатай в солдатском кителе выманивал своим барабаном народ на околицу села Р., чтобы те в окно выглянули, к воротам вышли, вокруг него собрались.

А когда вокруг него собралась толпа, глашатай сдвинул на затылок свою поношенную фуражку с козырьком из жести, сунул барабанные палочки за полу кителя между пуговиц, достал из верхнего кармана листок бумаги с напечатанным текстом и, кашлянув раз-другой, начал громко читать:

— «Сельскохозяйственные рабочие! Батраки! Бедняки!..»

— Да ведь это.. — заикаясь от удивления, проговорил Бицо отнимающимся языком.

— Верно, это листовка… Твоя листовка. Если ты не знаешь еще, скажу: во всех селах района именно с ее помощью мы начинаем «придавать смелости» людям. Тпр-р-ру! Сюрке, н-но!

Сюрке легкой рысью везла бричку к родному селу, а Кесеи с улыбкой молча сидел рядом с Бицо, и Андраш был так счастлив, так доволен собой, как никогда в жизни…

Он чувствовал — и от этого у него едва не выступали слезы на глазах, — что заслужил право называть себя жителем области Ваш… И, потрясая все его существо, в нем поднималось жгучее желание остаться таким навсегда, на всю жизнь! Вместе с миллионами людей творить судьбу, торопить время, постоянно вмешиваться в ход событий! Ну и что же, что путь этот нелегок, что на нем будет много препятствий, что он порой проходит вдоль глубоких пропастей?.. Старик Фонадь, раненный в руку, — вот кто правильно сказал: «Просьба у меня к вам одна, товарищ: запишите мою фамилию, внесите ее в список партийцев. Потому что тогда мне легче будет вести…».

Бицо подскочил, схватил вожжи и громко крикнул:

— Стой!

— Ты чего? — спросил удивленный Кесеи.

— Нет ли у тебя при себе бланков для заявления о приеме в партию?

— Найдется.

— Дай мне один.

Кесеи сунул руку в верхний карман, над сердцем, достал бумажник, из бумажника — конверт и, прежде чем открыть его, спросил:

— А ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь?

— Да… Я уверен.

— Ладно. Держи бланк.

— Мне нужен не пустой бланк.

— А какой же?

— С твоим поручительством.

— А кто будет вторым? Нужно ведь два рекомендующих.

— Вторым будет мой отец.

Кесеи задумался. В уголках его глаз собрались маленькие морщинки.

— Ну хорошо, — наконец сказал он.

Он вынул из кармана крохотный чернильный карандашик, который и пальцами-то трудно было удержать. И своей неловкой рукой, по которой скользнула пуля врага, в углу бланка написал:

«8 апреля 1945 года. Я, Ференц Кесеи, член Коммунистической партии Венгрии, рекомендую принять в члены партии товарища Андраша Бицо».

… Над полями еще звенело пение жаворонка, а сам он уже превратился в крошечную вибрирующую точку, едва различимую в пурпуре заката.

ЗАПАДНЯ

Повесть

1

Окна новой двухкомнатной комфортабельной квартиры выходили на улицу. Если немного высунуться из окна, можно даже увидеть балкон ратуши.

— Что такое? Опять началось очередное цирковое представление? — спросила жена.

Она только что вышла из ванной, разгоряченная и раскрасневшаяся, в шелковом халатике, едва доходившем до колен. Пронзительный осенний ветер, дующий в раскрытое окно, заставил ее поежиться.

— Цирковое представление? Ха-ха! — воодушевленно закричал муж. Высунувшись из окна, он смотрел в бинокль на балкон ратуши. — Иди сюда, Эмма, посмотри: это уже не цирковое представление. Это… это сама история! У нас новое правительство, задунайское правительство![28] Только сейчас сообщили о его формировании. И кто в его составе! Не какие-нибудь сопливые мальчишки, а настоящие мужчины! Оттуда, с Запада… Я вижу в бинокль их замечательные крупповские автоматы!

— Ты еще не кончил восторгаться? Тебе все еще мало!

— Что?

— Осел! Не видишь, что мне холодно?

— Пардон!

Мужчина закрыл окно. Пристыженный, он вертел в руках бинокль, не зная, что с ним делать.

— Ты куда-то собираешься? Зачем? — спросил он жену. — Насколько мне известно, продажа спиртных напитков запрещена.

— Да, запрещена. Только наблюдать за этим некому. Я думаю, лучше самой открыть двери, чем ждать, пока их высадят и не останется ни товара, ни денег. А пока есть товар, можно запрашивать за каждую рюмку сколько вздумается. В день тысяч до двадцати форинтов заработаем. Разве не так?

— Тебе виднее.

Мужчина пожал плечами, удобно устроился в кресле и стал наблюдать в зеркало за женой, натягивающей чулки; для него это было давно знакомое, привычное зрелище.

Он смотрел на жену со злобой и завистью, потому что был лыс, толстобрюх и выглядел гораздо старше своих пятидесяти трех лет. Жена его за последнее время помолодела, стала стройнее и даже благороднее, чем в те времена, когда он был старшим нотариусом. О таких женщинах говорят, что они похожи на георгины: пересади их в новую почву, и они расцветут еще пышнее. Ровно десять лет прошло с тех пор, как в сырой, туманный вечер ему пришлось оставить не только должность старшего нотариуса, но и село, где он преуспевал. Тогда его действительно охватило отчаяние, он совсем пал духом. И жена, которую он взял сиротой вместе с пятнадцатью хольдами земли, окончившая всего четыре класса городского училища, всегда безмолвная, занятая кухней, стиркой и детьми, смотревшая на него как на господина и слушавшаяся каждого его слова, неожиданно обругала его тряпкой и взяла все в свои руки. Она не побоялась вернуться в село, откуда выставили мужа, продала дом и землю и, не обращая внимания на его протесты (то, что она задумала, муж считал недостойным занятием для жены старшего нотариуса), открыла столовую. И где? Здесь, в Дьере, главном городе комитата[29]. И, чтобы его позор был полным, повесила у входа вывеску: «Лучше, чем дома! Столовая Эммы Машатне».

Она нацепила передник, надела косынку с красными горошинами, обулась в туфли без задников. У нее хватило ума договориться с заезжими будапештскими журналистами, чтобы те в своих корреспонденциях расхваливали ее столовую. Дело пошло на лад. Столовая «Лучше, чем дома!» вскоре превратилась в шикарное заведение; стало модным заходить туда, чтобы съесть порцию рагу, отведать гуся или жареной домашней колбасы. Если бы не национализация, вернее, слухи о ней, сегодня у них был бы свой особняк, а Эмма командовала бы десятью — пятнадцатью слугами в своем заведении где-нибудь на главной улице. Но и так грешно было жаловаться.

Разделавшись со столовой, Эмма тотчас же поступила на работу. Место она получила через одного своего будапештского клиента, человека, хорошо во всем осведомленного, обожавшего ее кулинарные способности (а может, и ее женские прелести). Он устроил Эмму Машатне на должность, представив ее начальству как женщину, от рождения наделенную отменными деловыми качествами. Так она стала заведующей кондитерской, где до поздней ночи играла музыка. Еще хозяйничая в столовой, Эмма почувствовала, что стала главным лицом в доме, потому что зарабатывала деньги. Теперь, когда она сделалась «товарищем заведующей», муж не только не имел права вмешиваться в ее дела, но и разговаривать с ней должен был весьма почтительно. В некоторой степени Эмма оказалась начальницей над собственным мужем; она неоднократно намекала на необходимость учить детей Золтана и Эмеше, так часто рассказывала о своих связях и деловых возможностях, что вскоре добилась того, что бывший старший нотариус устроился на хлопотливую должность «кочующего» счетовода в тресте кафе и ресторанов.

Но теперь со всем этим покончено, покончено навсегда! Существует новое задунайское правительство! Теперь он может не только думать про себя, но и объявлять во всеуслышание: «Кальман Машат больше не слуга, а господин! Господин старший нотариус!» Он был полон решимости продолжать свою карьеру с того самого момента, на котором она закончилась в ноябре 1946 года.

Коренастый багровый Машат вскочил с кресла, отставил правую ногу, уперся кулаками в бока, голос его снова приобрел высокомерно-покровительственный тон:

— Эмма, Эмма, девочка моя, послушай-ка!

Жена, успевшая надеть черную юбку и белый пуловер, который вызывающе обтягивал ее фигуру, приводила в порядок коротко остриженные, кудрявые, как у негра, волосы. От удивления она застыла с поднятыми руками. Стараясь увидеть в зеркале мужа, она спросила: «Ну?» — и нельзя было понять, чего в ее голосе больше — насмешки или надменности.

— Я еду домой!

— Домой? Куда это домой? В это грязное логово? Ни земли, ни дома, слава богу, у тебя там больше нет.

— А общественное положение? А должность старшего нотариуса? Учти, что осенью сорок шестого года меня лишили этой должности незаконно, в результате террора. Если бы не это, я бы имел теперь тридцатипятилетний стаж государственной службы.

— Столько у тебя и будет, разве не так? Ты же сам сказал, что теперь создано новое задунайское правительство. Если это совсем новое правительство и если оно останется, то, конечно, уважит твое заявление о пенсии и засчитает в стаж и последние десять лет.

— Нет и нет! — вспыхнул Машат. — На пенсию я не пойду!

Жена, повернувшись к нему, с ангельской невинностью спросила:

— Почему же нет, старичок?

Чтобы не выругаться в ответ на эту наглую, хотя и замаскированную наивностью, провокацию, Машат засопел, глубоко задышал и зло посмотрел на жену, разодетую как картинка и уже готовую уходить. Он решил промолчать, не говорить о том, что гложет его уже давно, все эти десять лет, без чего он, Кальман Машат, ничто, самый обыкновенный, маленький человек, хотя и живет относительно беззаботно, в прекрасной квартире, хорошо питается и прилично одет. Что может знать женщина, избалованная, изнеженная мещанка, своими костюмами подражающая английским аристократам, об изумительном чувстве власти? Как мучительно даже во сне воспоминание о том вечере, когда толпа новых хозяев во главе с коммунистами хлынула в помещение сельского управления, заполнив его до отказа! Ему, как «врагу народа», пришлось немедленно убраться, уйти в неизвестность, в вечную ссылку, зная, что апеллировать бесцельно, да и не к кому. А из-за чего? Из-за какого-то несчастного удостоверения «об участии в Сопротивлении», которое он выдал бедному Пиште Дори, чтобы тот мог ходатайствовать о возвращении ему двухсот хольдов земли… Сколько раз дома, в ожидании жены, или на работе, копаясь в бумагах, бонах и накладных, представлял он себе, что народный строй обанкротится, все переменится и он, Машат, будет опять, стоя на своем привычном месте, на крыльце сельского управления, покрикивать на людей, потому что он имеет на это право и власть. Двор полон народу: мужчины с непокрытыми головами, женщины в платках, а он говорит об испытаниях, выпавших на долю нации, и в конце речи показывает на группу из пятнадцати — двадцати человек, во имя карающего правосудия закованных в цепи… Нет, от такого удовольствия он не откажется ни за что, даже из-за корыстолюбивой жены, которая может приспособиться к любым условиям. Нет, даже если Эмма сто раз будет оплакивать своих кондитерских ухажеров, массаж, косметический кабинет и, наконец, но отнюдь не в последнюю очередь, полную власть над мужем, которой она до сих пор безгранично пользовалась и, надо сказать прямо, даже злоупотребляла.

— Чему ты смеешься? — раздраженно нарушила молчание Эмма, ожидавшая, что муж начнет бормотать оправдания.

Она заранее наслаждалась, думая о том, как он будет потеть, пытаясь объяснить внезапно возникшую в нем жажду деятельности, а он только усмехался, как в давние времена, когда обучал свою молодую жену (она была на десять лет моложе мужа) хорошим манерам, учил, как надо ходить и как вести себя.

— Потому, девочка моя, — лицо Машата излучало злорадство, — что сидишь ты на высокой лошади, а тебя заставят слезть с нее.

— Почему, позволь тебя спросить?

— Цыц, маленькая притворщица! Ты еще спрашиваешь? Что ты воображаешь? Конечно, события развернутся в желательном направлении — ты уже слыхала, что они развиваются быстро. До каких же пор ты останешься заведующей кондитерской?

— До каких пор? — надув губки, переспросила жена. — До тех пор, пока не вернется владелец моей кондитерской или его наследник. А мне известно, что хозяин ее умер.

— Ну а тогда?

— Тогда, мой старичок, возможны два выхода: или договорюсь с ним, скажем, на половину прибыли, или возьму разрешение и открою собственную кондитерскую. Деньги у меня будут — уже неделю, как я и в глаза не вижу контролера; товар тоже будет — связи у меня есть; если хочешь знать, и помещение у меня намечено — там, где теперь Клуб новаторов. Я уже договорилась с хозяином дома, он надеется получить обратно свое владение. Так-то, старикан! Желаешь знать еще что-нибудь? Торопись! Мне надо уходить: пора открывать кондитерскую, скоро два часа.

— Нет, ничего. До свидания, дорогая, иди, — сдавая позиции, ответил пораженный Машат. Когда жена была уже на пороге, он осмелился крикнуть: — Эмма! А я все-таки поеду! Это необходимо! И Золтана возьму с собой!

Он думал, что жена не остановится, не ответит на его слова, но она, на миг повернувшись к нему, пожала плечами:

— Ты можешь оставаться там, сколько тебе вздумается. Дери горло, бесчинствуй, наслаждайся в этом логове. Но к тому времени, как начнутся занятия в школе, Золтана пришли обратно.

2

Сын вернулся через каких-нибудь полчаса на мотоцикле с коляской. Он промок до нитки и был голоден как волк, глотал, не прожевывая, полуразогретое рагу и, размахивая ножом и вилкой, превозносил до небес какого-то отца Берната. До последнего времени в гимназии об отце Бернате судили неверно, рассказывали анекдоты о его благочестии, а оказалось, что это замечательный человек, свой в доску. А какой размах! Всю набожность с него как рукой сняло. Поверит ли папа, что Бернат вывел своих учеников на улицу с флагами и лозунгами и только благодаря его настойчивости все двадцать семь учеников выпускного класса получили оружие и создали самостоятельный отряд национальных гвардейцев!

Машат с упоением слушал своего стройного, румяного, живого как ртуть сына. Он не мог опомниться от удивления, на глазах его даже выступили слезы от сознания, что он так ошибался, считая Золтана циником, танцором, франтом и изнеженным маменькиным сынком. Нет, это Машат, настоящий Машат, отпрыск старинного, благородного рода, который никогда, даже на эшафоте, не отречется от родины и себе подобных, потому что это у него в крови. Вера в призвание у него наследственная, во всех своих поступках он руководствуется принципом превосходства венгерской расы.

— Сынок мой, Золика! — хриплым от волнения голосом сказал Машат, стараясь установить между собой и сыном задушевную близость. — Помнишь ли ты село, где родился? Помнишь?

Сын жадно, большими глотками пил воду. Прочувствованный голос отца и неожиданный вопрос рассмешили его, он поперхнулся, закашлялся. Еще красный от натуги, чуть отдышавшись, он посмотрел на отца и смущенно, застенчиво ответил:

— Нет… К сожалению, не очень хорошо.

— Но все-таки… — настаивал отец. — Тебе было восемь лет, когда мы переехали сюда. Что-нибудь ты помнишь?

— Кажется… там был пруд.

— Так оно и есть! Правильнее сказать — водоем… от Малой Рабы. Ну а еще что?

— Потом… я еще был маленький, глупенький, ходил в детский сад и получил тогда сапоги, желтые сапоги со шпорами…

— Так, так! Ты получил венгерскую парадную одежду — ментик, высокую шапку, гусарский мундир. От меня получил… Эта идея мне пришла в голову, когда я смотрел на портрет твоего прадеда, написанный маслом… Ну а еще что?

Юноша задумался. Пытаясь вспомнить, он так напрягся, что на висках у него вздулись вены, потом с вымученной улыбкой сказал:

— Что-то вспоминаю, но… ты только не сердись, папа, лучше всего я помню сапоги. Я катался в этих сапогах по льду и провалился по пояс или, кажется, еще глубже. Потом… монашенки в монастыре меня переодели, потому что я ни за что не осмеливался вернуться домой… Ох, папа! — И он вдруг ударил себя по ляжкам. — Сейчас только вспомнил! Была там одна монашенка — красивая, как ангел, молоденькая, почти девочка. Она и выкупала меня в большом церковном тазу, а я кричал, топал ногами, хотел убежать, потому что боялся, как бы она не сотворила чудо с… моей невинностью. Но, папа, к чему все эти воспоминания? Я пойду, у меня дело: в пятнадцать ноль-ноль мы идем освобождать политических заключенных из тюрьмы.

— Останься, прошу тебя. Я хочу поговорить с тобой не как отец, а как мужчина с мужчиной. — Машат встал, прошелся по комнате, повернулся по-военному и даже пристукнул каблуками. — Сын мой! — торжественно воскликнул он. — Я еду домой! Из мести, применив кровавый террор, когда-то меня лишили должности. А я обладаю всеми законными правами на эту должность! Значит, я, как патриот и жертва деспотизма, должен восстановить в селе прежнее статус-кво, основанное на праве и законе. Это мой долг патриота.

Сначала Золтана забавляли театрально напыщенная поза отца и его патетическая речь, украшенная юридическими завитушками. Но он быстро понял, что старик, которого он с юношеской жестокостью считал шляпой, тряпкой, способным только кивать головой и страдать, теперь бунтует, жаждет деятельности. Насмешка сына убила бы его. Бедный отец! Если как следует поразмыслить, он достаточно натерпелся: безраздельное господство дорогой мамаши не было для него наслаждением! Он, правда, ни в чем не нуждался, но в семье был настолько бесправным, что даже школьные дневники подписывала мать… А почему? Что принудило мужчину, барина, человека с высшим юридическим образованием, к такому бесцельному существованию? Общественный строй! То, что его затравили лишившиеся разума мужики и выбросили на помойку. Теперь он хочет вернуться туда, хочет рассчитаться с ними. Очень хорошо! Пусть расплачиваются! Только не слишком ли это утомительно для отца? И вот что главное: окажут ли ему там помощь при восстановлении порядка?

— Папа! — Золтан вскочил так стремительно, что нож и вилка со звоном упали на каменный пол кухни. — Папа! — вскрикнул он. — Я поеду с тобой! Можно?

Машат раскрыл объятия.

— Ты опередил меня! — сказал он. — Спасибо! В тебе, мой сын, осуществляются мои самые лучшие надежды.

3

Путешествие, которое должно было продолжаться полтора-два часа, началось с проверки документов. Бумаг у них было достаточно. Золтан даже представил удостоверение о том, что состоит в национальной гвардии; другая бумага подтверждала, что он член ученического революционного комитета гимназии. У него был еще и третий документ, нечто вроде командировочного удостоверения от командования вооруженных сил, которое он получил через отца Берната, когда сообщил ему, что уезжает на мотоцикле из города. Бернат, узнав о «революционно-патриотической» цели поездки, выдал Золтану эту бумагу и в напутствие прочитал короткую молитву, призывая благословение божие на отца и сына Машатов и желая успеха их миссии.

Раньше, чтобы ездить на мотоцикле по городу, особенно по извилистой Венской улице, требовались большое искусство и опыт. Не то теперь… Нет ни регулировщиков движения, ни дорожных указателей. Беспорядочным стадом, перегоняя друг друга, несутся грузовые и легковые машины, автобусы, тягачи, автомобили Красного Креста. Рев моторов, шипение дымящихся резиновых шин, жалобные звуки сирен и отчаянный визг тормозов…

На пятьдесят третьем году жизни Машат впервые ехал на мотоцикле. Его бросало то в жар, то в холод, он с такой силой вцепился в борта коляски, что его пальцы стали белее каменных столбов, мелькающих вдоль дороги.

Другое дело — Золтан! Он с безумной отвагой шнырял между автобусами, похожими на бегемотов, бульдожьими мордами тягачей, вихляющими задами грузовиков, и это не только не утомляло и не пугало его, а наоборот, наполняло острым возбуждением.

— Гоп-ля, гоп! — кричал он и только поддавал газу, когда крылья машин чуть не задевали его за локоть. Заметив, что старик волнуется и от страха почти лишился чувств, Золтан озорно засмеялся и отрывисто бросил:

— Держись, папа! До развилки дорог близко, раз плюнуть, а там мы останемся на дороге одни.

Вот и развилка. Отсюда дорога ножницами расходилась в обе стороны. Они резко свернули налево, по направлению к Шопрону, и чуть не перевернулись, спускаясь с крутого, горбатого моста. Случилось это из-за девушки в брезентовой куртке и с винтовкой в руке: в мгновение ока она выскочила на шум мотора из побуревшей ольховой рощи.

— Стоп! — закричала она и, откинув назад голову, расхохоталась.

Мотоцикл подпрыгнул, метнулся в сторону, чуть не перелетел через перила моста, завихлял, как пьяный, выписав на дороге тройное S, и, задрав поддерживающее коляску третье колесо, остановился, как собака, поднявшая ногу у межевого столбика.

Бедного старого Машата бросило вперед, дыхание у него остановилось, и он прерывисто, как бы выплевывая сгустки крови, замычал:

— Это… это черт знает что!.. Свинство! Безответственность высшей степени!

У девушки были растрепанные, канареечного цвета волосы, немного косящие, очень близко посаженные глаза, на губах — неровный толстый слой помады. Она расставила ноги, выпятила живот и прижала к бедру нацеленную на них винтовку.

— Что, папаша? — спросила она с вызывающей насмешкой. — У тебя что-нибудь треснуло?

— Эй, ты! — зло закричал Золтан и поднял на лоб автомобильные очки. — Опусти эту штуковину!

Девушка, не спуская палец со спускового крючка, повернулась к нему и с деланным изумлением тоненьким голоском спросила:

— Ты что-то сказал? Я не ослышалась? — И вдруг она узнала Золтана: — Это ты, малыш? Что нового? Как дела в мировом масштабе? Едешь на задание?

— Да… А ты?

— В засаде. Охотимся на коммунистиков. Нас здесь целая группа: пять парней и две девчонки. Жратва, выпивка, табак — все есть. Там вон, в кустарнике, в шалаше, мы устроили себе логово. Ты что? Собираешься двигать дальше? Я думаю, — она подмигнула в сторону Машата, — что по случаю испуга мы опрокинем скляночку рома.

Золтан, не отвечая, завел мотор и, усевшись на седло, пренебрежительно бросил:

— Пока!

Девушка отскочила в сторону и изо всех сил, стараясь перекричать шум мотора, завизжала:

— Форсишь? Чего форсишь, сопляк? Вот всажу тебе заряд в спину — разом обделаешься!

— Кто это? — спросил Машат, когда они проехали километров пять.

— Девчонка… из таких… Училась с Эмеше в одном классе.

— А-а…

Машат не стал больше расспрашивать. Он был доволен, что Золтан познакомился с этой девушкой через свою сестру, а не по собственной инициативе. Так как речь зашла об Эмеше, он, как хороший отец, для которого при всех обстоятельствах самое главное — семья, отвел ей не сколько минут в своих мыслях. Эмеше была его любимицей, его обожаемым «черным лебедем». Теперь она уехала, она в другом конце страны, в Сегеде, куда ее увез молодой муж, инженер-гидротехник. Что с ней? Она словно цветок в бурю. Как переносит она волнения этого святого, долгожданного, но, к сожалению, не лишенного ужасов переворота?.. А насчет волнений, хорошо еще, что Золтан оказался знаком с только что встреченной, скажем, дамой и говорил с ней так, что пресек в зародыше возможность опасного и позорного инцидента, который мог возникнуть только потому, что эта девушка… испорченная, пьяница, пакостница, позор для общества!

Машат заволновался, заерзал в коляске. Золтан повернулся к отцу:

— Остановиться? Плохо себя чувствуешь, папа?

— Совсем нет. Только… нельзя ли чуть помедленнее? Неприятный симптом: на нашей святой, ослепительно чистой революции появляются гнойники.

— Говори яснее…

— Я говорю о… падших девушках и о всяких подозрительных типах, сынок. Надо отобрать у них оружие, ведь они только компрометируют наше дело… Как? Ты улыбаешься? Позволь, сын мой, но…

— Подожди, папа, не горячись! Конечно, я улыбаюсь: у себя в классе мы, национальные гвардейцы, говорили об этом отцу Бернату…

— Ну и что?..

— Отец Бернат сказал: «Мальчики, большой свет дает большую тень…» Он объяснил нам, что не всегда можно выбирать средства. «Когда мавр сделает свое дело, он уйдет».

— Так он и сказал?

— Да, именно так… Подожди, папа, я не кончил, он употребил еще один хлесткий оборот. Как это он сказал?.. Вспомнил! Отец Бернат сказал: «Ваши волнения понятны, но вы не бойтесь, мальчики. Даже с мясного бульона, когда он вскипит, снимают пенку!»

— Аминь! — удовлетворенно засмеялся Машат. — Когда мы начнем хлебать этот самый мясной суп, ваш отец Бернат будет большим человеком. А теперь гони, сынок, сколько влезет, пока мы на асфальтовом шоссе. А то потом пойдет щебенка — она всегда была в рытвинах и теперь, должно быть, не стала лучше, а я хотел бы добраться засветло до места.

4

Как только они проехали Чорну и свернули с асфальта на разбитую юго-западную дорогу, Машат умолк; его хорошее настроение словно растаяло. Он сидел насупившись, и даже Малый Альфельд, такой близкий сердцу бывшего нотариуса, хоть он его давно не видел, казалось, не заинтересовал Машата. В глубине души Машат даже радовался тому, что тряская дорога может замедлить их продвижение. По крайней мере, он успеет, перечисляя пашни, рощи, межи, мимо которых они проезжают, показать сыну, что чувствует себя здесь дома, в привычной обстановке.

Но что случилось, боже мой! Уже проезжая через Й-хазу, первое село в их округе, он почувствовал, что за десять лет изгнания потускнели и его воспоминания.

Большая проезжая дорога ничуть не изменилась. Даже с закрытыми глазами он мог бы сказать, через сколько шагов будет поворот. Зато село… Село стало другим. Так подросток вырастает из старого платья. Если бы не церковная площадь и окружающие ее дома, он, к стыду своему, едва ли узнал бы село: уж очень изменились окраины. Как выглядели они раньше, когда человек возвращался домой с какого-нибудь банкета или со случайной, но приятной пирушки? Сначала надо было проехать мимо шалашей, потом мимо неоштукатуренных однокомнатных домишек, и только в центре села стояли настоящие хозяйские дворы с конюшнями. А теперь? Теперь все было иным, словно переменились роли. Церковная площадь казалась маленькой и запущенной, зато окраины села новые и нарядные. Кто, на какие деньги построил эти солнечные, похожие на виллы, двухкомнатные особняки? Правда, большинство из них будто сошли с конвейера и отличались один от другого только цветом штукатурки и заборов, но все они были такие красивые и уютные, что придавали сельской окраине вид города-сада.

Что же здесь произошло? Какой ребус должны решить все те, кто, подобно Машату, представлял себе деревню по случайным рассказам случайных людей?

Торговки, которые приносили молоко, яйца, птицу его жене, когда она держала столовую, прожужжали все уши своими жалобами. Машат не верил им и только сердился: вечно они плачутся, чтобы подороже продать свой товар, надеются, что все их рассказы примут за чистую монету и из чувства сострадания не станут торговаться. А в действительности дела этих торговок шли хорошо — стоило только взглянуть на их дочерей, приезжавших в город за покупками, какие они нарядные, все с шестимесячной завивкой, ходят по магазинам, по модным салонам, как настоящие барыни. И приезжали они за покупками не куда-нибудь, а в Дьер, считая для себя унизительным ездить в Чорну или Капувар.

Машат пробовал говорить со своими земляками, говорить откровенно, с глазу на глаз. С горечью и разочарованием он убеждался, видя, как они только помалкивают, уставившись на носки своих сапог, что в душе они уже покорились и признают коммунистов законными руководителями страны.

К счастью, такое примирительное затишье носило временный характер. Пришла пора составлять списки кулаков, создавать производственно-кооперативные товарищества, опустошать чердаки и подвалы. Выходя воскресными вечерами подышать свежим воздухом, Машат по дороге сворачивал к комитатской тюрьме, и ему приходилось постоянно приподнимать шляпу: из десяти прохожих человек пять-шесть с ним здоровались: «Добрый вечер, дай вам бог!» Босоногие и оборванные женщины, которые еще недавно делали богатые подношения церкви, женщины, для которых молодой человек, если у него меньше двадцати — двадцати пяти хольдов, был всего лишь проходимцем и голоштанником, а не женихом, теперь носили передачи в тюрьму, приходили на свидания к своим близким, сидевшим за саботаж, неуплату налогов или распространение ложных слухов. Все они жаловались, и как жаловались! Самое меньшее, что можно было услышать даже от самых робких: «Пускай только отсюда уйдут русские, об остальном мы сами позаботимся! С коммунистами мы и голыми руками расправимся, господин мой!»

Как же мог Машат не верить этим словам?

Когда он слушал подобные рассказы, перед ним вставало ужасное, душераздирающее зрелище: он представлял себе, что некогда гордое, зажиточное, такое близкое его сердцу село превратилось чуть ли не в концентрационный лагерь, в какой-то адский остров оборванных, голодных каторжан, марширующих под барабанный бой… И вот вам, пожалуйста, — уже в первом селе округа Й-хазы совсем не такая картина. Это опрокидывало все его представления.

Еще досаднее, что бесконечная похвальба и громкие слова: «Пускай только отсюда уйдут русские, об остальном мы сами позаботимся!» — тоже не оправдали себя. Правда, на здании сельского управления красуется национальный красно-бело-зеленый флаг, и все восемь окон школы украшены наспех нарисованными гербами Кошута. Но везде стоит тишина, село как будто вымерло. Зато на полях — даже смотреть противно — полно народу. Люди пашут, сеют, копают сахарную свеклу несмотря на то, что сегодня праздник — день всех святых, а ведь жители Й-хазы — самые верные католики. Что же, неужели здесь никто не слушает радио? Ведь русских бояться больше нечего: они убрались из Будапешта, и теперь только вопрос времени, когда они все, до последнего солдата, наконец уйдут из Венгрии… Почему же, ничего не видя и не слыша, крестьяне так непатриотично ведут себя, продолжают работу? Теперь или никогда! Это лозунг всей страны, его услышали все, только деревня — сверх всякой меры страдавшие крестьяне — глухи к этому призыву.

Раздумья Машата, которые он, все более раздражаясь, мысленно облекал в форму ораторской речи, внезапно прервались: на переднем колесе лопнула шина. Золтан выругался, остановил мотоцикл, стал доставать инструменты и клей. Машат, которому не оставалось ничего другого, вылез из коляски.

Только теперь он заметил, что они находятся уже на землях села М., до которого оставалось всего пять-шесть километров. Справа от дороги шумела листвой молодая, еще низкорослая, едва доходящая человеку до плеча дубовая рощица. Машат вспомнил, что зимой сорок четвертого года князь Эстерхази велел вырубить дубовую рощу под корень, чтобы она не досталась русским. Позже, когда в М. было создано общество охотников, какую великолепную охоту на зайцев и фазанов устраивали они среди буйно разросшейся молодой поросли! Интересно, существует ли еще охотничье общество и кто в него входит?

— Папа! — обратился к нему Золтан. — Нам еще далеко?

— Почему ты спрашиваешь? — испугался Машат. — Авария? Мотоцикл вышел из строя?

— Да… клея совсем мало, да и тот плохой. А без шины даже пинками не заставишь эту падаль сдвинуться с места.

— Значит?..

— Может, кто-нибудь проедет мимо и поможет нам. А если не проедет… Одним словом, я пойду, ведь найдется же в селе клей… Сколько километров до М.?

— Километров пять-шесть… Но подожди, не спеши. Слева я вижу телегу. Если это кто-нибудь из знакомых, он, конечно, подвезет твой мотоцикл. Пойду посмотрю.

Слева, в конце узкой и длинной полоски земли, в самом деле стояла телега. Хозяин пахал, фигура его выделялась на фоне заходящего в облака огромного багрово-красного солнца. Он заметил, что к нему кто-то идет, но не остановился и даже не замедлил темпа пахоты.

Некоторое время, идя против солнца, Машат видел только черный контур фигуры человека, но когда разглядел запыленное потное лицо, то изумился и не поверил своим глазам.

— Холло! Жандармский унтер-офицер Холло! — закричал он. — Это вы?

— Да, — тихо и устало прозвучало в ответ. — Это я, господин старший нотариус.

Оба помолчали, рассматривая друг друга.

Машат подумал, что этот бедный Холло очень постарел с тех пор, как они виделись в последний раз. Когда это было? В сорок пятом году, весной, забрав семью, мебель, пожитки, Холло двинулся на Запад. Семья его вернулась в ноябре без вещей, голодная и оборванная, а самого Холло — кто его знает почему — схватили пограничники, и он попал в концентрационный лагерь. Холло был человеком крутого нрава и умел поддерживать к себе уважение даже среди своих коллег-жандармов. Виновных он часто призывал к порядку оплеухами. Но ведь это он делал по обязанности. А в концентрационный лагерь Холло попал только потому, что кто-то из мести наговорил на него, беднягу. И позже, когда Холло вышел из лагеря, судьба его сложилась незавидно. Физически, как видно, он еще не сдал, но, если присмотреться, как он теперь, занимаясь крестьянским трудом, мучается с землей, даже при самом пылком воображении нельзя себе представить, каким энергичным, железным, умеющим держать себя жандармом был он когда-то.

Холло, здоровенный рыжий детина, с мясистыми щеками и тяжелым подбородком, свидетельствующим о жесткости характера, стоял опустив плечи, держась за ручки плуга, и думал: «У господ и счастье господское. Ведь факт, что этого Машата хорошо отделали коммунисты — так спихнули с места нотариуса, что он, не останавливаясь, катился до самого Дьера. И что же, пострадал он от этого? Черта с два! Остался таким же барином, никогда не опускался до крестьянского труда».

Молчание, становившееся все более тягостным, было прервано Машатом.

— Ну-ну, господин унтер-офицер! — весело обратился он к Холло. — Пожмем друг другу руки?

— Можно, — небрежно бросил бывший жандарм. Он вытер руки о передник, повязанный вокруг пояса, и из неглубокой борозды шагнул к Машату. — Будьте здоровы! — сказал он неохотно, только из вежливости.

Напрасно Машат тряс и жал его руку, Холло не оттаял: его холодные голубые, будто фарфоровые, глаза без ресниц смотрели отчужденно и подозрительно.

— Ну… — дружески продолжал Машат, — что нового, господин унтер-офицер? Пашем?

— Пора. — Холло посмотрел на лошадь. — За всю осень ни капли дождя… а теперь наконец пошел… В воскресенье. Так лил, от зари до зари.

— Слава богу… Это чья земля, господин унтер-офицер? Арендованная?

— Своя.

— Неужели?.. Мне казалось, что у вас земля в другом месте. Здесь, на отлете, в Бибицкоцого, самая плохая почва. А на вашем участке, который лет пятнадцать назад унаследовала ваша супруга, — хорошая, первосортная земля. Там, у воды, за садами…

— Была там… когда-то. До размежевания… А теперь там садоводство. Отобрал мою землю производственный кооператив имени Дожа. А нас выселили сюда, в Бибицкоцого.

— И многих выселили?

— Многие тут. Классово чуждые элементы и, конечно, кулаки по списку. Кто пашет, кто лущит стерню, кто сахарную свеклу копает. Если подождете немного, увидитесь с остальными. Здесь они обычно выезжают на дорогу. Только… если вы не рассердитесь, мне надо еще малость поработать: не хочется на завтра оставлять эти борозды.

— Что вы! — ужаснулся Машат. — Вы… разве вы не знаете, что у нас свершилась революция? Революция! Рухнул коммунистический строй, а вы работаете, как крепостные, копаете землю, вместо того чтобы… чтобы действовать!

Холло подождал, что еще скажет Машат, потом уставился на свои бесформенные порыжевшие башмаки.

— Это еще видно будет, — процедил он сквозь зубы.

— Что?

— Рухнул ли… Послушайте, ведь премьер-министр Имре Надь — коммунист[30]. Однажды в пятьдесят третьем году мы уже имели с ним дело. Мягко постелил, да жестко спать пришлось. Из кого тогда выбивали пыль? Из нас, из тех, кто поверил ему, кого он приманил тем, что больше не будет ни концентрационных лагерей, ни списков кулаков.

— Правильно! — предупредительно согласился Машат. — Только… — продолжал он уже совсем другим голосом, — где теперь Имре Надь? Кого интересует, коммунист он или нет?

— Не может быть! — удивился Холло. — Вы, господин старший нотариус, наверное, шутите?

— Я? — Машат самоуверенно рассмеялся: — Вы что думаете, я сюда на экскурсию приехал, для своего удовольствия? В Дьере создано новое оппозиционное правительство. Его образовали патриоты, сторонники западной ориентации… Их цель — расправа, а не компромиссы! Пусть Имре Надь сулит золотые горы — для них он только московит.

— Господин старший нотариус! Ради бога…

— Не верите? Золтан! — крикнул, обернувшись к дороге, Машат. — Золтан, сынок, подойди сюда, ты мне нужен! И принеси с собой… ну как его там… одним словом, свою штуковину…

— Иду! — отозвался Золтан и нагнулся к коляске мотоцикла за винтовкой.

5

Винтовка — вернее, это был самый обыкновенный карабин — оказалась наиболее веским доводом, который произвел на Холло большее впечатление, чем известие о задунайском оппозиционном правительстве, созданном в Дьере. А когда ему дали прочесть командировочное удостоверение, полученное от отца Берната (правда, он его всего лишь просмотрел, от волнения в памяти жандарма остались одни только военные термины), Холло пошатнулся, побурел, как свекла, потом побледнел, поднял голову и, пристукнув каблуками, отчеканил:

— Господин старший нотариус, унтер-офицер Янош Холло покорнейше сообщает, что он прибыл в ваше распоряжение!

Машат сначала посмотрел на сына, видит ли тот, какой оборот приняло дело, потом шагнул к Холло, вторично обменялся с ним рукопожатием и, считая, что старые, существовавшие между ними до сорок пятого года отношения полностью восстановлены, сказал:

— Спасибо. Только, пожалуйста, без формальностей. У меня есть несколько вопросов, Холло.

— Приказывайте! Распоряжайтесь мною, господин старший нотариус.

— Первый вопрос: образован ли в селе национальный совет и кто им руководит?

— Никто, так как никакого национального совета у нас нет… прошу покорно. Один молодой учитель, некий Антал Дорнер, настаивал, чтобы был создан этот совет, но потом собрал продовольствие — уток, гусей, кур, муки — и все это повез на грузовике в Будапешт, в помощь восставшим. Когда это было? В понедельник! С тех пор мы его и в глаза не видели.

— Так… Ну а кооператив имени Дожа? Существует еще? Что там делается?

— К сожалению, существует… И не только существует, но председатель его, Леринц Форгач, действует вовсю: выставил вооруженную охрану у склада с зерном, у конюшен, даже у элеватора. С охотничьими ружьями, прошу покорно…

— Невероятно! Ты слышишь, Золтан? — Машат посмотрел на сына. — И… и… — набросился он на Холло, будто тот был в ответе за все происходящее на селе, — и сколько у них оружия? Где они его достали?

— Им и доставать не нужно было, они сами — охотничье общество, было у них с дюжину ружей. Сам Форгач с револьвером ходит. Раз, еще в пятьдесят втором году, напали на него и как следует отдубасили. С тех пор он оружие и носит…

— А люди? Члены кооператива, как теперь принято говорить, не ропщут? Неужели нет никого, ни единой души, кто хотел бы стать свободным крестьянином, гражданином, самому себе хозяином?

— Конечно, есть. Только… изволите ли знать, у кого оружие, у того и власть. А оружие у Форгача с компанией. Они говорят, а члены кооператива молчат и только шушукаются. Например, демонстрация… Была у нас демонстрация, учитель Дорнер организовал. Как она прошла? Старшие классы школы вышли на площадь перед церковью. Тут, конечно, «Гимн», «Призыв», «Встань, мадьяр!». К дому сельского управления прибивают герб Кошута, а когда человек уже начинает надеяться и чувствует, что на сердце становится теплее, вдруг появляется Форгач… Приносят стол, он влезает на него. И что же он говорит? Что теперь, мол, пришло наше время, что теперь мы станем настоящим кооперативом и настоящими товарищами между собой. До сих пор, говорит, все время кто-то вмешивался в наши дела. Сторож, контролер, инструктор — все мнили себя божками, все командовали. А потом? Даже вспоминать стыдно, как ему аплодировали. А почему? Этот хитрый пес под конец объявил, что всем будут давать сахар. И еще сказал, что так как кооператив имени Дожа первым сдал свеклу, то сахарный завод заплатит им натурой, то есть сахаром. «Идите, бабы, домой и готовьте мешки!»

— Этот Форгач, о котором вы рассказываете, — спросил разъяренный Машат, — не тот ли самый молодчик, который был председателем комитета безземельных крестьян?

— Тот самый. Только пообтерся малость. Был на курсах председателей, думаю, что и в Россию его посылали знакомиться с колхозами. Таким образованным гадом стал, что господин старший нотариус его и не узнает.

— Вы так думаете? — иронически засмеялся Машат. — Золтан, — обратился он к сыну, который смотрел куда-то вдаль, на полевую дорогу, — ты слышишь?

— Слышу, папа.

— Наматывай себе на ус, этот Форгач не кто-нибудь — именно он взбунтовал новых хозяев против меня, против твоего отца.

— Да? — заинтересовался Золтан, но глаза его не отрываясь смотрели на полевую дорогу.

Машат тоже обернулся: «Что за черт! Почему он не возмущается? Куда уставился этот негодный мальчишка?» По дороге, направляясь прямо к ним, шла молодая женщина.

— Тэрка, моя сноха, — пробормотал Холло. — Они там с сыном, с Винце, сахарную свеклу копают.

Молодая женщина была одета в рубашку, юбку и большие резиновые сапоги, на которые налипла глина. Она спокойно шла по грязной, разъезженной дороге. Иногда спотыкалась, потому что не сводила пытливого, пристального взгляда с обоих Машатов: откуда они взялись и чего хотят?

— Сестра! Сестрица! Безгрешная сестра! — воскликнул, всплескивая руками, Машат, когда молодая женщина оказалась в двух шагах от них. — Вот так штука!.. Вы… замужем? Поздравляю! Имею честь! То есть… целую ваши ручки, ха-ха!

— Ох! Господин старший нотариус! — Молодая женщина остановилась. Краска залила ее щеки.

До сих пор она не смущалась, что ее руки до локтей заляпаны грязью, рубашка едва прикрывает грудь, оставляя голыми круглые пухлые плечи, что юбка — ох господи! — подоткнута к поясу, открывая не только колени, но и выше. Свекор не в счет, он видел ее почти голой, в одной рубашечке — чтобы он ослеп, старый кобель! Другое дело Машат и этот нахальный молодой человек, вылупивший на нее глаза. А Машат, этот пошлый, бестактный дурак, еще напоминает, что она была сестрой ордена святого Иннокентия, «безгрешной сестрой», ходила в юбке до пят и с бритой головой, даже лоб и уши нельзя было показывать из-под крылатого снежно-белого головного убора!.. И о замужестве говорит! Удивляется, всплескивает руками, будто не знает, что монашеских орденов больше нет; разогнали их большевики. В девках ей оставаться, что ли? Старой девой жить? Ой-ой! Недурно! Ведь она была молода — двадцати одного года, и обет ее больше не связывал: почему бы ей не выйти замуж?.. Правда, она обманулась: куда более легкую, веселую жизнь обещал ей Винце. Но кому до этого есть дело? Еще не поздно, пусть только переменится мир, все обернется по-иному — и прощай, Винце, бог с тобой, ты вечно будешь только хвосты у коров крутить!

Молодая женщина, встряхнувшись, как утка, вылезшая на берег, сбросила с себя стыдливость и высокомерно шагнула навстречу Машату:

— Добрый день! Только запястье можете пожать, видите, какие грязные руки…

— О, работы стыдиться нечего… — любезно начал Машат, но конец фразы ему пришлось проглотить, потому что молодая женщина тотчас же перебила его.

— Ну нет! — сказала она. — Это отвратительно! Господин старший нотариус когда-нибудь копал сахарную свеклу? Я именно этим сейчас занимаюсь и иду со свекловичного поля. Если бы вы, не разгибаясь, с утра до ночи ползали на коленях, вы бы не особенно хвалили такую работу.

— Замолчи, Тэрка! — попробовал успокоить сноху Холло. — Разве так можно? Никто тебя не обижал, чего ты наскочила на господина старшего нотариуса?..

— Вы бы лучше помолчали! Вы, свекор, такой же крестьянин поневоле! Стоит вам выпить четыре-пять стопок, как вы и косу, и тяпку — все посылаете к чертям!

Холло только моргнул и сглотнул слюну. Машат тоже сжался, он был ошеломлен: посмотри-ка, какая бой-баба получилась из кроткой безгрешной сестрицы, ходившей всегда с опущенными глазами!

Один только Золтан наслаждался. Его забавляло, что старику так не везет: и дома и здесь его забивают бабы. Золтан пожирал глазами загорелое крепкое тело молодой женщины. Но скоро и до него дошла очередь, и ему пришлось удивиться.

— А вы чего смеетесь? — резко спросила женщина, пронзив его взглядом.

— Я? Я не… я не только… — забормотал Золтан, глядя в упор, не моргая, Тэрке в лицо. Как зубная боль, пронизала его мысль, что эта женщина до замужества была той самой нежной, ангельски-красивой монашенкой, которая обмывала его с головы до ног в том ужасном церковном тазу, после того как он провалился под лед.

Он бы узнал ее сразу, если бы не засмотрелся на ее полнокровную крестьянскую наготу. Взглянув ей в лицо, он увидел ее большие блестящие карие глаза и влажные, капризно надутые губы. А какой она ему запомнилась? Монахиня вся, до носков ботинок, была укутана в строгий синий балахон, открытыми оставались только лицо и руки. Да, ее руки! Золтан запомнил, как они, в мыльной пене, ловко скользили по его голому телу, покрывшемуся от стыда гусиной кожей.

Золтан покраснел как рак. Переминаясь с ноги на ногу, он опустил глаза, но это было еще хуже, потому что взгляд его упал на туго обтянутую рубашкой грудь, которую молодая женщина вызывающе выставила, — парень смутился еще больше.

— Ну и ну! — вмешался Машат. — Чем же мы провинились перед вами, красавица? Даже моего сына вы но оставили в покое. Он тоже в чем-то виноват?

— Не может быть! — Молодая женщина отступила, глядя то на Машата, то на Золтана. — Этот большой барчук, жених — это… Золтанка? Золотко мое! — И она порывисто схватила его за руки, забыв о том, что только что копала свеклу. — Знаете ли вы, что я вас…

— Знаю! — покраснев еще больше, перебил ее Золтан. И вдруг с мальчишеским хвастливым ухарством, довольный, что может отплатить ей, ответил смеясь: — Так хорошо знаю, что только скажите — сделаю для вас то же самое… Тогда будем квиты. Идет? Согласны?

Он протянул руку, чтобы скрепить договор, но молодая женщина расхохоталась, будто ее щекочут, и так ударила его по руке, что он чуть не уронил карабин.

— Гоп-ля, гоп! — засмеялась она над его поспешностью. — Не уроните свою пищаль, душа моя, она вам еще пригодится. Может, придется защищаться, если мне вздумается поймать вас на слове… Но… посмотрите на него! Что это? Солдатская винтовка?

— Да. Карабин.

— У вас? Но ведь вы не военный.

— Он состоит в национальной гвардии, — самодовольно, поучительным тоном объяснил Машат, обиженный тем, что оказался в стороне. Он ничего не понял из шутливого разговора между сыном и бывшей монашенкой. «Пора уже, — думал он, — чтобы мужчины занялись делом, а эту нахальную женщину надо вежливо, но решительно отправить обратно к мужу». — Национальная гвардия, точно! — продолжал бывший нотариус. — И мы находимся здесь в командировке. Поэтому у моего сына оружие. Мы вели переговоры с моим уважаемым другом Холло. Поэтому я прошу, чтобы…

— В командировке? — Молодая женщина выхватила из торжественно-вежливой речи нотариуса самое существенное. — Вот и хорошо! Значит, моему свекру можно простить его безделье. Я вижу, что он остановился и треплется, вот и подошла… А мы… Господин старший нотариус, — стремительно обратилась она к Машату, глядя на него сверкающими глазами, — вы приехали сюда для установления нового порядка? У вас есть на это приказ?

— Да!

— Наконец-то!.. Боже мой, добрый мой боженька! — Она подняла к нему сложенные, как для молитвы, руки. — Все-таки дожили мы до этого часа! А вы? — набросилась она на свекра. — Что делаете вы, господин унтер-офицер? Молчите? Только руки потираете, как торговец в пустой лавке?

— Замолчи, Тэрка! — проворчал Холло. — Придержи язык, а не то…

— Ха-ха! — уперлась она руками в бока. — Может, я вру? Как будто вы, мужчины, не занимаетесь этим? Только руки потираете. Вот и сейчас…

— Одну минуту, — попытался унять разошедшуюся женщину Машат. — Что вы хотите делать?

— Что? Буду кричать, созову всех, кто работает на этом проклятом богом Бибицкоцого. Потом все на телеги и — в село, к совету!

— Неплохо! — весело и возбужденно одобрил Золтан. — Только мне жаль ваше горло, Тэрике. У меня есть кое-что получше.

Он схватил карабин и, прежде чем кто-нибудь из присутствующих успел сказать слово, выстрелил в воздух, выпустив все пять пуль.

6

На заре прошел страшный ливень. Это был настоящий потоп — гром, молнии, ветер. Ураганом валило деревья и едва не срывало крыши с домов. Это длилось минут пятнадцать. Потом наступила тишина, установилось какое-то душное, все поглощающее молчание.

Сонное солнце взошло позднее обычного сверкающим огромным диском, но, как ни старалось, не могло раздвинуть голубого рассветного занавеса из тумана и облаков.

В М. новый день начался так же поздно и нерешительно. Было уже восемь часов, но рожки пастухов и свинопасов еще не собирали скот. Зато петухи как будто взбесились и кукарекали хором во все горло, словно наверстывая упущенное за время вынужденного молчания на заре.

В доме сельсовета у окна стоял Машат и смотрел на пустынную, грязную, потрепанную бурей главную улицу. Все здесь было другим, не таким, каким помнил он. Это и понятно: свою службу старшего нотариуса он нес в доме сельской управы, в полукилометре отсюда. И вышвырнули его из того дома. А здание, где теперь расположен сельсовет, в то время называли «маленьким замком», и принадлежало оно Пиште Дори. Куда, в какие страны забросила теперь судьба беднягу Пишту? Дом этот Дори получил в наследство от матери и жил в нем только зимой. После земельной реформы дом ему оставили, но он удрал за границу: нервы не выдержали, слишком многое было не так, как ему хотелось. Может быть, он хорошо сделал, что сбежал. Что бы с ним стало, не перейди он австрийскую границу после бегства последнего законного премьер-министра Ференца Надя? Что бы он получил? «Почетное» место в списке кулаков, а может быть, и тюрьму. Как и из каких средств мог бы он уплатить огромные налоги, которыми его, конечно, обложили бы? Что-то он делает теперь? Если жив — собирается ли вернуться домой, услышав о венгерском чуде, о победоносной освободительной борьбе? Если он и пожалует, то приедет на все готовое. Как старый и единственный полновластный хозяин, он может получить обратно свой «замок» и по крайней мере двести хольдов земли. Сам Машат гарантирует ему это и как закадычный друг и как твердый, железный председатель национального совета села М.

При мысли о своем триумфальном въезде в М. и последующих событиях Машат горделиво выпрямился; на его затылке, покрасневшем оттого, что по свойственной ему чванливости он постоянно откидывал голову назад, обозначились две симметричные полоски. С мокрыми от радостных слез глазами он повторил слова своего сына: «Папа! Я горжусь тобой!»

Эта похвала — может ли отцовское сердце получить большее удовлетворение? — была произнесена там, на меже в Бибицкоцого, вскоре после выстрелов Золтана. О создатель! Какая началась там сумятица! Толпы крестьян сбежались с полей и из рощи… И какой это был народ! Сливки бывшего сельского общества, те, кого самоуправством выгнали из насиженных, переходящих от отца к сыну поместий и заставили кровавым потом удобрять никудышную землю Бибицкоцого, обрекли на полуголодное существование. Диктатура подонков, проходимцев с вонючими ногами! Все жертвы диктатуры, конечно, были полны негодования, их обиды взывали к мщению, и он, избранный ими старшим нотариусом, выгнанный отсюда той же насильственной рукой, снова был здесь, с ними. Чудо? Нет! В доказательство верности и единения они подняли его на плечи, и по его знаку целый караван запряженных лошадьми возов, больше дюжины, покатился в село, чтобы занять здание сельсовета.

К насилию прибегать не пришлось: единственным выстрелом сбили замок с парадной двери — и вперед! Отмеченный богом, восстанавливающий справедливость народ, который представлял собой сливки сельского общества, ворвался в сельсовет. Звенели стекла, скрипели дверцы шкафов, падал бумажный дождь списков, циркуляров, отчетов. Зажгли спичку — и посреди двора из кучи налоговых и сдаточных ведомостей повалил густой дым.

Кто-то принес вино и стаканы. Господин Михай Вегше, который целых десять лет — с 1935 по март 1945 года — ко всеобщему удовлетворению исполнял обязанности судьи, уже покашливал и делал знаки, что хочет произнести речь, но в это время произошел глупый, вызвавший разочарование случай, который был подобен ложке дегтя в бочке меда общей радости.

«Героиней» происшествия оказалась некая Дюлане Тако, круглая, как шар, вдова, весом килограммов на сто. Она схватила в сельсовете пишущую машинку, выбежала во двор и — трах! — с такой силой бросила ее на землю, что машинка зазвенела. Женщина набросилась на нее, топтала, пинала ее, плясала на ней и при этом выкрикивала:

— Ты, грязная падаль! На тебе писали, что я не плачу налогов! Вот тебе! Это тебе за налог! А это за доход! Доходы мои на тебе записывали!

Разве можно было равнодушно взирать на это варварство, на бессмысленное уничтожение имущества? Нет, нельзя!

Машат, как официальное лицо, обратился к ней.

— Госпожа! — сказал он успокаивающим, вежливым тоном. — Машинка является общественным инвентарем, нам она тоже понадобится, не разбивайте ее.

— Кому вы это говорите?! — набросилась на него вдова. — Мне, которая, как дура, уплатила пять, а потом еще шесть тысяч налога?! Потому-то я и ломаю эту дрянь! До тех пор буду топтать, пока она не разлетится вдребезги!

— Продолжайте, продолжайте… Я занесу это в протокол, свидетели подпишутся, и все расходы по ремонту машинки, все до последнего филлера, я поставлю вам в счет.

Толстуха, будто не расслышав сказанного, переспросила с нахальной усмешкой:

— Что? Что вы сказали? Я еще буду платить? За что?

— За машинку!

На голову старшего нотариуса обрушился град отборных грязных ругательств.

— Кто ты такой, что суешься со своей мордой? Думаешь, будешь здесь командовать, как в прежние времена? Черта с два! Плевать мне на тебя! — И она действительно плюнула. — Ну что, теперь дошло? Чтоб ты сдох, ступай в ад и там командуй! Теперь у нас демократия! Я тебе горло перекушу, глаза повыцарапаю, если ты посмеешь сказать мне хоть одно слово!

Счастье, что рядом оказался Холло. Ему удалось остановить крикливую бабу, он пригрозил, что набьет ей морду, если она немедленно не уберется восвояси.

Но факт, к сожалению, остается фактом: прискорбный случай имел место. Солидарность господ, составляющих сливки общества, оказалась подобной плащу, который принесли после того, как дождь уже прошел.

— Не слушайте ее, господин старший нотариус! — сказал седой как лунь Михай Вегше. — Бабьи речи — текучая вода. А потом… она ведь пошла в мужа… настоящая винная бочка, вот в ней и говорят винные пары, в этой Дюлане.

Холло хотя и соглашался с бывшим судьей, но считал свои действия правильными: народ распустился, не желает признавать порядка, потерял всякое уважение к господам. Даже люди нашего круга заражены этим пролетарским духом: достаточно посмотреть на женщин и на молодежь. Самое время навести порядок и в семьях и в селе. А в общем, бог с ней, с этой мордастой бабой!

Конечно, солидарность приятна всем — она что бальзам на рану. Приятно и то, что господа были действительно растроганы и дружно поздравляли своего старшего нотариуса, радуясь, что он и в изгнании не откололся от них, а когда пробил час — без приглашения прибыл и снова принялся за дело. Хоть все это и было трогательно, но входило в одно ухо и выходило в другое. А Машата мучила упорная мысль: Дюлане не в счет, она придет в себя и успокоится. Настоящая опасность начнется, когда выступят узурпаторы власти, вроде Форгача, и их приспешники. Пока что они прячутся и, кажется, испуганы. Штурм сельсовета явился для них полной неожиданностью, как гром с ясного неба. Надо действовать, пока они запуганы, пока неопределенность положения не дает им возможности но только что-нибудь предпринять, но даже осмыслить обстановку.

Машат предложил взять власть в свои руки не только символически, занятием сельсовета, но и фактически, в самом широком смысле слова.

— Это, — сказал он, — определяется двумя критериями. Первый — немедленные выборы национального совета. Второй — составление списка членов национальной гвардии и их незамедлительное вооружение.

Предложение, понятно, всем очень понравилось, нотариусу хлопали, кричали «Да здравствует!». Но осуществление этого замысла оказалось проблематичным и принесло Машату новое разочарование, еще более болезненное, чем оскорбления толстой вдовы. И как же было не разочароваться, когда, кроме старого, выжившего из ума Михая Вегше и болтливого, всюду сующего свой нос мелкого хозяйчика Кароя Папа, никто не захотел войти в состав национального совета.

Как Машат распинался! Все свое сердце выложил, рассказывая, что быть членом национального совета — это не только почетно, это считается святым, патриотическим долгом борцов за свободу. Намеченные лица, все старые, заслуживающие доверия бывшие представители власти, согласно кивали головами: «Все это верно. Господин старший нотариус абсолютно прав!» И только. Дальше принципиального согласия дело не пошло.

В конце концов для пополнения состава в совет были единогласно избраны шофер автотранспортной конторы Шандор Балико и бухгалтер государственного хозяйства, проводящий свой отпуск в М., откуда была родом его жена, некий Ференц Лютц. Машат не знал ни одного из них. Пришли же они в сельсовет, привлеченные шумом, криками и дымом. Холло утверждал, что Балико был скупщиком зерна и владел крупорушкой в Сигеткезе. Лютц — лейтенант-артиллерист, кадровый офицер, был, по его словам, во время второй мировой войны награжден медалью и рыцарским крестом.

«Что ж, — подумал Машат, — если общество их избрало, я возражать не буду». Самое главное, чтобы при голосовании было абсолютное большинство. Поэтому он предложил ввести в состав совета и своих старых партнеров по карточной игре: священника и ветеринарного врача, которых избрали заочно, так как в сельсовет они не явились.

Только покончили с выборами, вбежала сноха Холло, ходившая домой хлопотать насчет ужина и ночлега для гостей, и, запыхавшись, объявила:

— Новости, важные новости! Сейчас передавали по радио…

Машат, вместо того чтобы узнать, в чем дело, только спросил:

— Какая станция передавала?

— Кошута[31].

— Тогда оставьте эти новости при себе, — сказал он смеясь, — потому что это вранье.

— Только не это! — пренебрежительно бросила ему бывшая монашенка. — Потому что радио сказало, что раньше оно врало ночью и днем, зато теперь будет говорить правду, только самую чистую правду.

— Так и сказало?

— Так! Но не это самая большая новость. Мы стали нейтральными. Понимаете? Нейтральными! Как Швейцария, как Австрия, как… одним словом, нейтральными! Сам премьер-министр Имре Надь объявил об этом. Нас будет охранять ООН! Ну, что вы на это скажете?

Да, это действительно была большая новость. Такая большая, что Машат не находил слов и скорее промычал, чем спросил:

— Ну а… Дьер? Что передавали из Дьера? Вы слышали?

— Конечно слышала! Ликует дьерское радио, кричит, да еще как кричит! С Будапештом решило конкурировать!

— В чем?

— Продолжайте и дальше так, передает Дьер. Будьте добры удовлетворить и остальные требования!

Только теперь Машат осознал сообщенную новость. Не будь здесь свидетелей, он от радости затопал бы ногами и закружился в танце: браво, браво, ты прав, Дьер! Только — никаких послаблений! Демонстрация силы, угрозы, все новые и более твердые требования — вот единственно правильная тактика. Точно так же нужно действовать и здесь, в М.

Машат, ставший после описанных событий на одну ночь старше и находящийся теперь в угловой комнате сельсовета, с большим удовольствием потянулся, да так, что чуть не высадил оконное стекло. С волнением он стал обдумывать рискованный и вместе с тем толковый план. Ему, старому картежнику, доставляло огромное удовольствие проигрывать в уме всевозможные варианты. Этот свой план он начал развивать еще за ужином у унтер-офицера Холло. Теперь Машат был готов приступить к быстрому и энергичному осуществлению его.

Утром, после грозы, когда воздух был недвижим и только с веток акаций изредка срывались большие капли, в комнату, где находился Машат, сквозь резную железную решетку проник свежий, пропитанный сыростью воздух, донеслись звуки песни. Машат, прислонившись лбом к решетке, прислушался. Да, где-то пели мужчины, пели во все горло. С удивлением он узнал и песню, боясь ошибиться, не веря своим ушам, но все-таки узнал.

Мужчины — судя по голосам, их было человек десять — двенадцать — пели:

Пойду я на станцию Хаймашкер,

Куплю билет и сяду в вагон.

Попрошу машиниста: «Вези меня туда,

Где мой маленький ангел живет».

Боже милостивый! Какую власть может иметь эта глупая и простая солдатская песенка! Она может оживить давно увядшие цветы воспоминаний и заставить их снова благоухать, а глаза — наполняться слезами. Сколько раз слышал он эту песню, когда ее пели допризывники, возвращаясь по воскресеньям с учений и проходя мимо дома старшего нотариуса. В эти часы он обычно сидел на прохладной, оплетенной вьющимися растениями террасе и ел куриный суп, горячий и золотисто-прозрачный, такой прозрачный, что можно было любоваться рисунком на дне тарелки. Вокруг него располагалась семья: раскрасневшаяся жена, уважающая своего мужа и старающаяся всячески ублажить его, почтительные дети с повязанными вокруг шеи салфетками. У его ног, под столом, в ведре холодной, только что принесенной из колодца воды — бутылка минеральной воды и другая, с вином… Но что это? Что они поют? Разве у этой песни есть продолжение?

Машат наклонил голову, повернулся в ту сторону, откуда доносились голоса, и испуганно и одновременно радостно прислушался к словам песни.

Созрело красное яблочко. Мы в бой пойдем,

Посреди России поставим шатры.

Под Петербургом полевую кухню разобьем,

И русские девушки будут мыть нам котелки.

Нет, такого варианта этой песни он никогда не слышал; ее пели только старые солдаты, участники крестового похода против большевиков, с оружием в руках «изучавшие» советскую страну.

Но теперь, здесь?.. Нет, это невозможно! А как это было бы прекрасно! Неужели сюда, в М., пришли сформированные в Западной Германии отряды? Хотя… что мы можем знать? Ведь сами коммунисты не то со страху, не то для пропаганды часто говорили, что там, за границей, стоит в боевой готовности целый полк жандармов, ожидая только подходящего случая, чтобы двинуться вперед походным маршем. Теперь это время наступило. Хоть бы эти рвущиеся в бой молодцы с петушиными перьями на шляпах пришли поскорее! А если они уже здесь? Если уже пришли?

Машат не мог найти себе места от нетерпения, ожидая, когда наконец певцы повернут из-за угла церкви. Может быть, это патруль? Он готов был выбежать на улицу, когда, разбрызгивая грязь и заставляя радугой играть лужи, на велосипеде подъехала Тэрка.

— Послушайте, красавица! — закричал Машат, не дожидаясь, пока она затормозит. — Кто это поет? Вы проезжали мимо них.

— Наши! — крикнула ему в ответ Тэрка. Она не выдержала и расхохоталась — так Машат в своем нетерпении был похож на медведя, танцующего за решеткой, чтобы получить конфету.

— С Запада?

— Да нет! Мой свекор и национальные гвардейцы. У нас уже есть своя национальная гвардия, свекор собрал их.

— Ах так?.. — разочарованно протянул Машат. Потом, изменив тон, с волнением в голосе спросил: — Ну а Форгач?

— Идет, или, вернее сказать, его ведут. Свекор и другие. А я… — Она жестом показала, что остальное расскажет в доме: нет никакого смысла стоять под окном.

— Ведут Форгача? Значит, он здесь? — вслух повторил Машат эту новость, означающую, что его план успешно осуществляется. Прищелкивая языком и потирая руки, он поздравлял себя с тем, что сказкой о срочных, имеющих общий интерес переговорах ему удалось заманить в западню прославленного «товарища» Форгача.

Машат пришел в такое хорошее настроение, что у него хватило смелости ущипнуть за подбородок стремительно вбежавшую в комнату Тэрку.

— Ах, какие мы красивые, какие хорошенькие! — сделал ей Машат давно вышедший из моды комплимент.

Но это была чистая правда — Тэрка, как бы желая подчеркнуть, что вчерашняя растрепанная, грязная бабенка навсегда отошла в прошлое, так нарядилась, что просто чудо! На ней был шелковый плащ, под ним очень узкая, с разрезом, юбка и бледно-зеленый пуловер с высоким воротом. На ногах — бежевые нейлоновые чулки со стрельчатой пяткой и спортивные тупоносые туфли из матовой воловьей кожи. На лице — пудра и румяна, ровно столько, сколько требуется, чтобы в меру подчеркнуть ее красоту. Только руки она не смогла со вчерашнего дня привести в порядок: были они по-прежнему красные, обветренные, с короткими потрескавшимися ногтями. Ну а в остальном?.. Машата, любующегося ею, так и подмывало сказать: «Маленькая притворщица! Вы что, почуяли мужчину?»

Красавица, конечно, рассердилась бы, услышав эти слова, хотя они и были похожи на правду. Тэрка нарядилась не только для того, чтобы гости забыли, какое неблагоприятное впечатление она произвела на них. Ей приглянулся Золтан; она хотела видеть в нем желающего ее, но неопасного, втайне томящегося Ромео. Даже в постели рядом с мужем не могла она забыть, что посмел предложить ей при первой же встрече этот нахальный петушок. «Только скажите — сделаю для вас то же самое», — пообещал он, а это значило, что он выкупал бы ее голую, в чем мать родила, в лохани, если… если только она, замужняя женщина, захочет этого.

Тэрка покраснела, почувствовав томление в груди, но, как всякая женщина, не растерялась. Вместо сына она поставит на место отца!

— Как вам не стыдно, господин старший нотариус! — начала она. — У вас тысяча дел. Форгач сейчас будет здесь, а вы… нахальничаете с женщиной, муж которой тоже идет сюда.

— Ради бога! — попятился Машат. — Я не так… я не потому… Вы ведь мне в дочери годитесь.

— Тем более некрасиво с вашей стороны, — и Тэрка сильнее натянула струну, — приставать ко мне.

— Как… что… я?.. — Машат приложил обе руки к сердцу. Лицо его вытянулось и стало таким постным, что Тэрка не выдержала и издевательски рассмеялась:

— Ну и храбрец же вы, господин старший нотариус! Впрочем… посмотрите! Они уже здесь, выходят из-за угла церкви.

Процессия, приковавшая к себе взгляд Машата, насчитывала всего девять человек. Метрах в двух впереди шли Холло, Форгач и Золтан. За ними, по-военному отбивая шаг и не переставая петь, шли другие гвардейцы. Справа в первом ряду шагал младший Холло, рыжий, мускулистый, преждевременно растолстевший верзила. Остальные, как Машат ни напрягал глаза и память, были ему неизвестны. Он спросил:

— Те пятеро, что идут вместе с вашим мужем, кто они такие, дорогая?

— Тот, что рядом с мужем, был унтер-офицером в Юташе. Зовут его Иожеф Шебе. Остальные — кто был жандармом, кто просто классово чуждый элемент. Все они проходили военную службу и умеют обращаться с оружием.

— Смотрите! — у Машата радостно забилось сердце. — Ведь… ведь не только у Золтана, а у всех есть винтовки! Оружие! Тэрике! Дорогая Тэрике! Откуда они его взяли?

— Толком не знаю… Знаю только, что они, как им было сказано, вместе с Золтанкой и моим мужем пошли за Форгачем. Мой свекор собрал национальных гвардейцев. О чем он с ними говорил, не знаю, но, должно быть, хорошо говорил, потому что к дому Форгача они подошли уже вдевятером. Форгач с женой вышли, но ее впихнули обратно во двор. Посовещавшись, мужчины двинулись огородами через стадион и оттуда к зернохранилищу… А я, как обещала, зашла сначала к патеру, а потом к дедушке Погачашу, ветеринарному врачу.

— Ну и как?

— Его преподобие благодарит за честь и говорит, что, вместо того чтобы идти самому, он лучше отслужит за вас обедню. А дедушка Погачаш сказал: «У меня, дочка, столько работы, просто беда! Как бы ни повернулось дело — пусть хоть дождь, хоть солнце, — а всех свиней и коров, которых закупили земляки, приходится ощупывать мне, а не Кальману Машату». И еще сказал Погачаш, что он хотя и хороший картежник и нюх у него лучше, чем у гончей, но не берется сказать, у кого теперь в руках козырной туз.

— Вот как? — Машат помрачнел. Даже вооруженные национальные гвардейцы на миг выскочили у него из головы. — Ну а остальные? Остальные члены совета?

Тэрка удивилась:

— Шутить изволите? Они с раннего утра здесь!

— Здесь? Где?

— В зале заседаний. Там, где у Дори была парадная столовая.

Песня на улице стихла. Процессия прошла мимо почты и приближалась теперь к зданию сельсовета.

— Идем! — решил Машат. — Я — в зал заседаний, а вы встретите свекра. Передайте ему, пусть подождут в коридоре. Форгач не знает, что будет дальше, — он еще больше испугается.

7

Машат ошибался. С позором проведенный через все село Форгач совсем не испугался. Он был просто зол, и от злости у него, словно от крапивы, чесалось все тело. За последние десять дней ему в третий раз приходится влиться, но теперь злость достигла предела: его захватили врасплох, как бы ударив обухом по голове.

Он почуял беду еще дней десять назад, во время кооперативной дискуссии; тогда кое-кто начал сеять ветер, из которого могла родиться буря, сметающая копны, шалаши караульщиков, даже целые села.

Дискуссия эта проводилась в Капошваре. Была она якобы организована министерством сельского хозяйства с целью беспощадного вскрытия имевшихся ошибок, их искоренения и выработки нового направления в кооперативном движении.

Две трети присутствующих действительно имели отношение к кооперативам: это были председатели товариществ, бригадиры, агрономы. А остальная треть? Почет и уважение тем, кто, не зная даже понаслышке, откуда берутся подсошники или лемеха, сердечно относится к деревенскому люду и поддерживает его на словах и на деле. Надо сказать, что в последней трети были и такие. Но, к сожалению, большинство этих гостей напоминало того, похожего на ворону, сухопарого молодого человека со впалой грудью, которого Форгач не забудет до конца своих дней. Не изгладятся из памяти этот зловещий, каркающий голос и злобные, ехидные глаза! Молодой человек выступил с осуждением кооперативов и так поносил их, так осуждал все их усилия, что после дискуссии члены кооперативов возвращались с подорванной верой, смертельно оскорбленные, оплеванные, заклейменные, как преступники.

Через несколько дней пришло известие, что в Будапеште состоялась многотысячная демонстрация и начались уличные бои.

Нет, Форгач не потерял головы. У него хватило ума и силы воли, чтобы при всех условиях действовать в интересах своего кооператива. Когда в М. состоялась демонстрация, он сумел направить ее по нужному руслу. Выступив с речью, Форгач рассуждал примерно так: если ребенка с младенческих лет держать в тепле, то он вырастает слабым, хилым, вечно будет хворать. Если мать, ставя ребенка на пол, не выпускает из рук его подол, чтобы бедняжка не расквасил себе нос, такой ребенок и ходить научится позже, если вообще научится. Самой большой бедой кооперативов было то, что под предлогом руководства, патронирования, укрепления и бог знает под какими еще предлогами все кому не лень постоянно вмешивались в их дела. Теперь будет иначе! Особенно это касается такого ветерана кооперативного движения, как товарищество имени Дожа, основанное еще в сорок девятом году! Смотреть смотрите, но боже упаси вмешиваться!

Члены кооператива успокоились насчет своей судьбы, даже вечно недовольные женщины были удовлетворены, потому что Форгач как о первой победе в конце своей речи сказал насчет распределения сахара. Кооператив получит и раздаст весь причитающийся ему от завода в П. сахар не на рождество, как это было до сих пор, а сейчас, немедленно.

Прошло два дня, три дня. Радио то говорило, то молчало, передавало то грустные мелодии, то бравурные марши. Распалось первое правительство Имре Надя, затем распалось и второе. Выпускались многочисленные воззвания, прокламации, но только глухие не замечали, что правительство жалуется, умоляет, как милостыни, просит от народа послушания.

Осенние полевые работы шли своим чередом, люди работали не покладая рук, и Форгач был очень занят, ел и спал только урывками, но все же прислушивался к тому, что передавали по радио. А так как на его плечах лежала забота о коллективе численностью около тысячи человек, то он все чаще, все серьезнее спрашивал сам себя: к чему ведет, какой цели служит будапештское восстание? Что будет, если оно приведет к краху или, что еще хуже и страшнее, если пятящееся назад правительство Имре Надя позволит старому миру восстать из гроба?

Вопросы эти оставались без ответа. Вернее, они стушевывались перед фактом, что Имре Надь в конце концов не кто-нибудь, а коммунист. Правда, когда Имре Надь впервые стал премьер-министром, производственные кооперативы были у него в загоне, он считал их презренными пасынками. Но, с другой стороны, не может же быть, чтобы Имре Надь предал дело социализма! Если хорошенько подумать, то и карта мира теперь не та, что в августе 1919 года, во время разгула торжествующей реакции.

Это слепое доверие до такой степени успокоило председателя кооператива, что он даже рассердился, когда Палчи Дьере, секретарь партийной организации, предложил выставить сторожей к зернохранилищу, конюшням и на гумно.

— Осторожность никогда не помешает, а охотничьих ружей у нас достаточно, — сказал он.

— Ну тебя, Палчи! — отмахнулся Форгач от длинноногого Дьере, которого всегда ругал за то, что тот даже у тюльпана ищет колючки. — Шипение не многого стоит, но по нашему адресу я даже его не слыхал.

— Не говори! — не сдавался Дьере. — Если мы этого не слышали, это еще не значит, что его не было. Было. Вчера. В большой корчме. Шебе, тот самый, бывший унтер, говорил: «Слушайте, люди, земля не картошка, в рюкзаке не унесешь. Здесь она! Напрасно пахал ее крест-накрест трактор, межевые столбы можно обратно вбить».

— Шебе так говорил?

— Он самый. А еще говорил, что с земли без кооператива можно собрать куда больше, в особенности если этого захочет венгерский бог.

Что на это мог возразить Форгач? Сторожа — все взрослые люди и хорошие работники — стояли на своих постах, но ни один из них не видел никаких посторонних людей, тем более подозрительных. Зато отсутствие на полевых работах сторожей сразу сказалось. Двенадцать мужчин, особенно если среди них есть возчики и трактористы, — большая сила, да еще во время осенних полевых работ! Форгач решил, нравится это Палчи Дьере или нет, снять всех сторожей, кроме тех, кто стоял у зернохранилища.

Вскоре Форгач узнал, что в Бибицкоцого стреляли и все кулаки оттуда ринулись в село. Немного позже сообщили, что они захватили сельсовет, все там бьют, ломают, развели такой огонь, что хоть свиней пали. И вожак у них есть — вернулся Машат и вечером, на заходе солнца, взбунтовал весь Бибицкоцого… По радио слышится похоронная музыка — значит, опять будут передавать воззвания. Так и есть: выступает Имре Надь и от имени «миллионов венгерского народа и по их нерушимой воле» объявляет Венгерскую Народную Республику нейтральной…

Форгач за последние десять дней второй раз удивился и забеспокоился. Ему стало ясно, что произошел окончательный, непоправимый поворот, может быть, даже предательство. Он не столько понял это из объявления нейтралитета, сколько почувствовал, когда услышал одно незначительное короткое слово. После душераздирающей музыкальной пьесы диктор сообщил «дорогим слушателям», что, так как все новые и новые советские воинские части переходят венгерскую границу в районе Захони и направляются в глубь страны, Имре Надь, как премьер-министр и министр иностранных дел, пригласил к себе советского посла господина такого-то в Будапеште для дачи объяснений.

Именно это короткое слово «господин»[32] и было тем незначительным штрихом, который до такой степени вывел из себя Форгача, что он продолжал слушать радио, сжав кулаки.

— К черту их! — вскипел он. — До сих пор все, даже господь бог, были в Венгрии товарищами, а теперь советский товарищ посол вдруг стал господином!

Форгач позвал Дьере, ему хотелось услышать от секретаря партийной организации, что он, Леринц Форгач, преувеличивает, что ему только кажется, будто отвратительное словечко «господин», произнесенное с особой интонацией, вызывает в нем воспоминания о войне и сердце его начинает ныть, как во время войны. Но Дьере куда-то пропал.

Маргит, секретарь кооператива, до ушей измазанная чернилами, печатала в соседней комнате список для раздачи сахара и очень удивилась тому, что Форгач ищет Дьере.

— Его нет. — Она устало отбросила назад непокорную прядь волос. — Уехал на сахарный завод, вы же сами послали его туда, дядюшка Леринц.

— Ах да! — вспомнил Форгач. Шоферы говорили, что завод бастует, сахару больше не выдают, поэтому-то он и послал Дьере в П. — Ну а ты? — для сохранения своего престижа он набросился на девушку. — Ты что здесь околачиваешься? Чего копаешься? Уже девять часов! Как ты пойдешь одна домой?

— А я пойду не одна, — засмеялась девушка. — У меня есть даже трое провожатых. Парни. Они ждут в читальне, пока я освобожусь.

— Ладно. Только будь осторожна.

Форгач закрыл дверь и задумался; он чувствовал, что если не поделится своими сомнениями с кем-нибудь из ответственных товарищей, то сойдет с ума, неопределенность убьет его. Он схватил телефонную трубку и стал так крутить ручку, что чуть не сломал ее. Услышав наконец сонный, но все-таки наглый женский голос, он бросил:

— Междугородная! Соедините меня с районным комитетом партии. По срочному тарифу!

— Сейчас? — зевнула в трубку телефонистка. — Не могу. После девяти часов вечера междугородная не работает ни по простому, ни по срочному тарифу.

— Должна работать! — настаивал Форгач, забывая в своем беспокойстве, что на свете существуют такие выражения, как «пожалуйста» или «будьте добры».

И телефон заработал. Правда, мытарства Форгача на этом не кончились, линию он получил, но ему пришлось еще выдержать далеко не дружелюбный разговор с дежурной районной телефонной станции в П.

— Партийный комитет? — удивилась она. — Такого уже не существует, не шутите, пожалуйста.

Форгач хотел выругаться, но сдержался и настаивал до тех пор, пока телефонистка не сдалась:

— Ладно, включаю. Говорите.

В трубке раздались визжание, треск, какой-то странный звук, словно алмазом резали стекло. Потом послышался глухой бас:

— Алло! Кто говорит?

— Наконец-то! — обрадовался Форгач. — Это я, Леринц Форгач, из М. С кем я говорю, товарищ?

— Това-а-арищ? — Бас удивленно и протяжно повторил это слово и рассмеялся. — Ребята! Эй, внимание! — Он прикрыл рукой телефонную трубку. — Какой-то буйвол, проспавший целую неделю, ищет своих товарищей. Что ему ответить?

Послышались шум, смех, хлопанье пробок, какой-то стук, словно на другом конце провода чем-то ударили о телефонную трубку.

— Ты дурак! — забубнил бас. — Слышал? Это я с тобой чокнулся, пью за твое здоровье. Живи, процветай и смотри не подохни, скотина, а то кого же мы будем тогда вешать? Ну, хватит! Ты мне надоел. Катись к чертовой матери!..

Наступило долгое, тяжелое молчание. Сердце стучало, как молот, и каждый удар отзывался в мозгу Форгача.

— Вы кончили? — послышался голос дежурной телефонистки в П.

— Что? — Форгач с благодарностью ухватился за соломинку, которую для него сейчас представлял этот смертельно скучающий, безразличный голос. — Да, кончил. То есть… не совсем, вызовите мне еще один номер, семнадцать-семнадцать, если возможно. Прошу вас.

— Попробую.

Этот номер домашнего телефона товарища Мороца, второго секретаря районного комитета партии, вот уже больше трех лет, с февраля 1953 года, на всю жизнь запечатлелся в памяти Форгача. Было это во время увлечения массовой коллективизацией, когда буквально каждый час приходилось сообщать, сколько человек вступило в кооператив и на сколько хольдов увеличились его земли, а шли в то время в товарищество большей частью бедняки. Этим номером телефона Форгач с тех пор не пользовался. Оно и понятно, потому что с товарищем Мороцем, кроме взаимного уважения, Форгача не связывали никакие дружеские отношения, так как Мороц отличался резкостью и непреклонностью, доходившей до бездушия. Эти его качества теперь, когда мир, как представлялось Форгачу, напоминал бочку с выбитым дном, можно было считать добродетелью. Может быть, именно поэтому, а совсем не случайно Форгач подумал о Мороце.

— Соединяю! — предупредила телефонистка.

— Я слушаю! — произнес бесцветный, какой-то приглушенный голос на противоположном конце провода.

— Товарищ Мороц? — нетерпеливо спросил Форгач. — Это вы?

— Гм… гм… А вы кто?

— Форгач! Леринц Форгач из М. Это вы? Скажите, пожалуйста… успокойте меня, товарищ Мороц!

— Что вам угодно?

— Какие у вас новости? Я ничего не могу понять. Я только что звонил в партийный комитет…

— Вы с ума сошли! Звонили в райком и называли меня по имени? Ну, знаете, это почище любой провокации! Вы что? Разве вам неизвестно, что партии больше нет, что ВПТ[33] перестала существовать? И райкома больше нет. И его помещение занято повстанцами. А вы туда звоните и ищете меня!

Форгачу казалось, что он видит страшный сон, что его преследуют кошмары. Ему жалко было Мороца, который так быстро превратился в тряпку — нервы, видно, не выдержали, былая храбрость секретаря вмиг улетучилась. Но все же злость взяла верх. Форгач был так зол, что, попадись ему сейчас Мороц, он вытряхнул бы его из пиджака. Теперь Форгачу стало совершенно ясно, что много лет Мороц только пыжился, играл роль непреклонного, железного партийца, рядился в тогу революционера, а между тем…

— Нет партии?! — весь охваченный злобой, закричал в трубку Форгач.

— Нет… к сожалению, нет.

— Дерьмо собачье!.. Но ведь коммунисты остались?

Мороц заставил долго ждать своего ответа. Форгач почти зримо видел, как на другом конце провода Мороц по привычке нервно мнет свое мясистое, толстое лицо. Он ждал и ничем не хотел помочь Мороцу. Пусть мучается!

— Остались, — наконец согласился второй секретарь. — Есть коммунисты, товарищ Форгач. И ВСРП[34] уже образована, если только верить радио. Но… скажите, — снова прорвало его, — зачем вы мне звоните? Чего вы от меня хотите?

— Ничего. Ничего особенного, — ответил теперь уже без всякой злобы, а скорее с грустью Форгач. — Чтобы вы не волновались, скажу, что в райкоме я вас не спрашивал… Кстати… когда вы сдали райком?

— Во вторник, тридцатого.

— Не было ни оружия, ни людей?

— Были. Как же не быть? Но…

— Что «но»?

— Руководствовались лозунгом: «Не стрелять в народ». Мы хотели избежать кровопролития. А вы? Кооператив имени Дожа существует, не распался?

— Нет. Если вам станут угрожать и вам некуда будет деваться, — у Форгача появилась жалость к Мороцу, — приезжайте к нам. Мы сдаваться не намерены. Ну как, приедете?

— Нет. Я собираюсь в другое место. За мной могут прийти каждую минуту. Благодарю вас за любезность. Всего хорошего, товарищ Форгач.

— И вам того же.

Еще несколько минут Форгач не мог прийти в себя от изумления и продолжал держать телефонную трубку. Он не слышал, как телефонистка дважды спрашивала его, кончил ли он разговор, не слышал, как Маргит, секретарь кооператива, проходя вместе со своими приятелями под его окном, пожелала ему спокойной ночи.

Форгач представил себе громадный, сложный механизм, состоящий из винтов и зубчатых колес, смазанный машинным маслом. Но сам Мороц был лишь крохотным колесиком в этом механизме, и ничем другим… Был? Неужели только был? Ведь он еще жив, здоров. Он еще молод, недавно женился, ему не больше тридцати лет. Да. Но механизм, в котором он вертелся вместе с другими, еще более мелкими колесиками, по-видимому, теперь сломан. И Мороц сломался вместе с ним. А ведь как охотно и убедительно, когда это было в моде, он умел все объяснить; послушать его, так выходило, что все беды происходят от деспотического вмешательства центрального аппарата в местные дела: это все равно что подсыпать в масленку песок. Единственный выход из положения, любил говорить Мороц, — расширение полномочий районных организаций партии, где имеются преданные, проверенные кадры.

Почему же все-таки он спасовал? Почему не только как партийный деятель, но и как человек он оказался пустоцветом? Может, он слишком избалован жизнью? Может, этот энергичный до грубости руководитель, вышедший, как и многие другие его соратники, из среды молодежи, знал бедность и заботы только по книгам, только, так сказать, в принципе?..

Все равно, Форгач не бросит в него камень, хотя во время коллективизации он натворил немало бед. Середняки из Питерсега отказались вступать в кооператив имени Дожа и решили организовать свое самостоятельное товарищество. Мороц, который в то время был уполномоченным райкома партии, стукнул кулаком по столу: «Посмотрим! Пока я сижу на этом месте, не допущу никакого отклонения от генеральной линии. Там, где членами кооператива являются одни середняки, не может быть пролетарского руководства! Значит, пока у меня еще хорошее настроение, вступай, Питерсег, в кооператив имени Дожа, иначе и сюда не попадешь!»

Чем же кончилось дело? Принуждением, злобой, а потом и выходом из кооператива. В то время программа Имре Надя это позволяла. Вот и питерсеговцы, вступив в кооператив зимой, показали пятки осенью. С тех пор с ними вражда: у одного дешево оценили имущество, другой, выходя из кооператива, получил вместо своего надела чужой. Их вожак, некий Карой Пап, даже не постеснялся поехать во главе делегации в Будапешт, прямо в совет министров. Когда — с горя или с радости — случалось ему выпивать больше положенного, он так поносил кооператив имени Дожа, что даже три священника на исповеди не решились бы дать ему отпущение грехов за такое словоизлияние. Удивительно, как это он теперь сидит тихо, не впутывается во всю эту неразбериху, ничего не требует. Хотя… кто знает? Может быть, у него уже готов список, в который — он об этом постоянно кричал — занесены все прегрешения кооператива имени Дожа…

Форгач вздохнул, положил телефонную трубку и начал тереть виски — от размышлений у него так заболела голова, что даже моргнуть было трудно: каждое движение век вызывало острую боль. Раньше он считал, что головными болями страдают только господа да неженки. Но с тех пор как он стал председателем, цифры, распоряжения, посевные планы и средние удои мучили его даже во сне, и он часто просыпался с нестерпимой головной болью.

Форгач пошел домой кратчайшим путем, через стадион, потом огородами, решив утром первым делом созвать правление кооператива. К тому времени вернется и Палчи Дьере — не может не вернуться, если с ним не случилось беды! — и они все вместе решат, что же им делать дальше. Придется заняться не только кооперативными, но и сельскими делами. Далеко не безразлично, кто будет распоряжаться в сельсовете: они, то есть коммунисты, или этот скользкий вдохновитель кулаков, восставший из гроба Машат. Этот бывший нотариус хорошо чует, где пахнет жареным, поэтому он и въехал в село с шумом, трескучими речами, огнем и выстрелами. Говорят, уже избран какой-то комитет. К чему все это?

Одним словом, Форгач, зная, что после выхода питерсеговцев кооператив имени Дожа и село М. — это одно целое, был зол на Машата, но вовсе не боялся его. Напрасно бывший старший нотариус и его телохранитель, бывший жандарм, появились из прошлого, напрасно поскакали они из Бибицкоцого занимать сельсовет. Если Форгач и волновался — а он действительно нервничал, — то только потому, что его беспокоила судьба страны и столицы. Непосредственной опасности для себя лично он не ощущал.

Тем более тяжелым ударом было для него — он как раз в это время завтракал, и кусок чуть не застрял у него в горле, — когда вбежала жена, обняла его грязными от помоев и ячменной муки руками, всего измазала и так заохала, что ее с трудом можно было понять:

— Дорогой мой, муженек мой! Здесь они. Уведут тебя! Господи боже ты мой, помоги хоть на этот раз, уморят они тебя…

А в дверях, опершись о притолоку, словно он просто зашел к соседу, уже стоял Холло. Был он, как обычно, в кожаной фуражке, вязаной куртке и выцветших бархатных штанах, потертых на коленях, но выглядел по-военному. Может быть, потому, что нацепил на себя портупею и пустую кобуру, а может, и потому, что на крыльце, за его спиной, виднелся Золтан с карабином.

— Бог в помощь! — поздоровался, прикладывая палец к фуражке, Холло.

— Взаимно!

— Знаешь что, Леринц? Пойдем-ка со мной!

— Куда?

— Куда надо. В национальный совет. Господин Машат поговорить с тобой хочет.

— Вот беда… — Форгач поднялся с места и осторожно отстранил от себя жену, которая ни жива ни мертва припала к нему. — Прямо беда, потому что детей я с этим твоим господином Машатом не крестил и разговаривать мне с ним не о чем.

— Он-то знает, о чем говорить. Придешь — и он тебе скажет. Речь не о тебе, а об общественном деле. Понятно? Значит… идешь?

— Нет, не иду. Не знаю я таких общественных дел, чтобы с ним вдвоем их обсуждать.

— Плохо. — Холло почесал затылок. — Теперь уже я скажу — беда. Потому что тогда мне придется тебя силой отвести.

— По какому праву? — Форгач шагнул назад и машинально схватился за задний карман брюк.

Одно молниеносное привычное движение, удивившее разве только Золтана, — и карабин со взведенным курком и направленным на Форгача дулом оказался в руках жандармского унтер-офицера.

— По какому праву? — с беззвучной волчьей усмешкой, обнажающей десны, спросил Холло. — По праву командира, старина. Командир — это я, командир национальной гвардии М. Словом, пошли!

Даже теперь, под дулом карабина, Форгач не испугался. Но ему было так стыдно за свою самоуверенность, за веру в силу и неуязвимость кооператива, что впору хоть биться головой об стену. Заманили его в западню, как загнанного, потерявшего от старости ум и осторожность зайца!

Но западня еще не захлопнулась. Дом его стоит на новой улице, все соседи — члены кооператива. Увидят, что его вывели за ворота, заметят, что Холло ведет его под конвоем. — отобьют своего председателя как пить дать. Холло, правда, вооружен, но один карабин против толпы — все равно что мундштук от трубки. Кроме того, кое у кого есть и пистолеты, а его пистолет спрятан в заднем кармане брюк. Может случиться, что и на этой косточке поскользнется именно тот, кто лучше всех прыгает.

— Ну, что дальше? — спросил Холло, которому надоело ждать. — Пойдешь или помочь тебе прикладом?

— Идем! — И Форгач двинулся вперед, все еще уверенный, что ему ничего плохого не сделают. Однако жена его плакала и причитала на весь дом, и он обернулся к ней.

— Чего ты? Не плачь, мать! — сказал он. — Ты же слышала, господа хотят переговорить со мной.

Едва он вышел во двор и увидел остальных национальных гвардейцев, как Холло схватил его за кисть руки, дернул на себя, повернул и взвалил на плечо, как мешок муки.

— Возьми пистолет, Винце! — закричал он сыну. — В заднем кармане брюк!

Когда эта операция была проделана, жандарм сбросил с плеч растерявшегося от неожиданности, побелевшего как мел Форгача.

— Вот так-то! — сказал он скромно, как бы отвечая на изъявления восторга национальных гвардейцев. — Так мы и раньше делали… Видел я, как ты схватился за карман. На моем месте и ты бы точно так поступил.

Форгач молчал, он даже не охнул, хотя у него сильно болело плечо. Он еще надеялся, что, когда гвардейцы выйдут на улицу, ему удастся освободиться.

И вот они на улице. На главной улице, тысячу раз сфотографированной и даже заснятой на пленку для документальных фильмов. Именно здесь Форгачу был нанесен самый тяжелый, самый болезненный удар. Напрасно причитала его жена. Голос ее разносился по всему селу, до самой церковной площади, но на покрытой щебнем, сплошь состоящей из новых домов улице не было ни души.

Сначала Форгач подумал, что ошибается, что его обманывают глаза. Но когда увидел, что через дырочки в трепещущих занавесках и сквозь щели прикрытых ставен на него отовсюду глядят испуганные, бегающие, жаждущие сенсации глаза, он был настолько поражен, что сразу обессилел. Тишина, ни одного голоса, только слышны были причитания жены, пока приспешники Холло не втолкнули его обратно во двор. А потом слышалось только пение охрипших с утра петухов да злобное рычание лохматой дворняги, загнавшей на дерево кошку. Кошка сидела на дереве, шипела, фыркала, выгибая спину, а дворняга бессильно рычала внизу, высовывала язык и щелкала зубами.

И Форгачу захотелось крикнуть яростно, во все горло: «Чего же вы ждете, люди? Чего вы боитесь?» Но разочарование и боль оттого, что никто, ни один человек из кооператива не встал на его защиту, даже не бросил камнем в его конвоиров и даже, не выругался, парализовали не только его язык, но и мозг.

Вместо мыслей у него остались только ощущения, а в душе — одна сплошная рана и горький упрек, который не выразишь словами. Значит, для этого он мучился? Для этого целых семь лет отдавал все свои помыслы, каждое биение своего сердца заботам о благополучии этих трехсот с лишним семейств? Больше всего его приводила в отчаяние мысль, что никто его не понимает: ведь те, кто сейчас напал на председателя, тем самым подняли руку и на кооператив.

Национальные гвардейцы несколько минут о чем-то совещались, а Форгач все ждал. Его охватила такая тоска, что он сам испугался пришедшей ему в голову мысли: если крестьянам безразлично, что станется с кооперативом, то и ему все равно. Нет у него ни права, ни сил одному защищать кооператив.

— Слышал? — Холло потянул его за пиджак. — Чего уставился? Тебе говорю.

— Нет, не слышал. А что я должен слышать?

— Тебя взяли как заложника. Скоро поведем тебя в национальный совет.

— Оружие у тебя, делай что хочешь.

— Ха-ха! — хохотнул Холло, хватаясь за кобуру, где лежал пистолет Форгача. — Это пока еще шуточки, так сказать, для возбуждения аппетита. Вот отберем все охотничьи ружья у твоих дружков, тогда поговорим иначе. Предупреждаю: при сопротивлении — первая пуля тебе. Попробуй только сказать слово или подать знак своим людям!

Форгач не сделал ни того ни другого. Безмолвный, словно погруженный в глубокую летаргию, смотрел он, как национальные гвардейцы разоружают сторожей у зернохранилища и гумна. Что он мог сделать, когда к его лбу было приставлено дуло его же пистолета?! Холло пошел на хитрость. Он разоружал сторожей, одновременно прижимая пистолет к виску своего заложника. Был ли Форгач удручен? Нет. К нему вернулась острота мышления, когда Холло, желая достойно отпраздновать победу, придумал позорное шествие.

Он решил провести Форгача под вооруженной охраной, с песнями через село, чтобы все видели, что тот здесь больше не хозяин, а им самим теперь распоряжаются новые хозяева.

Форгач не мог вынести этого, в особенности грязных солдатских песенок. Злость, кипевшая в нем, перешла в упорство. К тому времени, когда шествие, сопровождаемое плевками, насмешками и ругательствами женщин из Бибицкоцого, подошло к сельсовету, он уже знал, что даже в одиночку, но будет сопротивляться, бороться до конца. А если его убьют, что ж… в Венгрии есть еще коммунисты!..

8

Зал заседаний, имевший форму широкой подковы, находился в бывшем зимнем саду, который в тридцатых годах был превращен в парадную столовую барского дома Дори. Стеклянная стена теперь была заложена кирпичами, и только в центре подковы, против входной двери, осталось три высоких, до потолка, окна. Они выходили в сад, заросший платанами, красными кленами и каштанами; если летом в ветреный день посмотреть на всю эту пышную зелень, кажется, что находишься в море, в необозримом волнующемся море листвы и цветов.

Здесь, сидя спиной к свету за составленными вместе тремя столами, Машат и пожелал допросить Леринца Форгача, который, по его мнению, был уже достаточно обработан, то есть запуган до смерти. Машат был в приподнятом настроении: его обвисшие, дряблые щеки округлились и порозовели, а в голосе, когда он обратился к Тэрке, возведенной по этому случаю в должность секретаря, звучали металлические нотки:

— Введите Форгача! Но только втроем: мой сын и оба Холло. Остальные национальные гвардейцы пусть останутся снаружи в боевой готовности.

Произнеся это напыщенно-театральным тоном, он сел, скрестил руки и только с трудом смог удержаться от восклицания: «Вот я и дожил!» Этот момент стоил десяти лет ожидания. Да, ровно десять лет ожидания. Да, ровно десять лет прошло с тех пор, как «товарищ Форгач» поднял бунт. Рты, пахнущие жевательным табаком и виноградными отжимками, поднятые кулаки и тяжелые башмаки объяснили, как казалось Машату, в чем состоит самое демократическое «народовластие». А теперь пришло время — не мести, нет, только восстановления старого, насильственно нарушенного порядка. Этот исторический процесс неизбежно связан с некоторыми неприятными последствиями для всех тех, кто с энтузиазмом согласился служить деспотизму. Теперь они должны будут предстать перед форумом и ответить за свои преступные деяния — тут уж ничего не поделаешь. Кто не грешил, того и не будут наказывать. А вообще, дело «Машат против Форгача» — это только маленький эпизод по сравнению со всем содеянным обанкротившимся и ныне ликвидируемым строем… Сохрани боже, если он, Машат, хотя бы в помыслах, исходя из принципа «око за око, зуб за зуб», прибегнет к тем же методам, которые применяли «товарищи». Если так, пусть его предки перевернутся в своих гробах!

Через двустворчатую, когда-то покрытую белым лаком и богатыми золотыми украшениями, а теперь потрескавшуюся и облупившуюся дверь вошел Форгач. Зажмурясь и поеживаясь, словно от холода, он, ослепленный после темноты коридора бьющим в глаза светом, не знал, куда ступить. Форгач почувствовал, что кто-то взял его за локоть, услыхал рядом шаги Холло, стук подковок на его сапогах, звон оружия и потом отрывистый, лающий голос:

— Господин председатель! Янош Холло, командир национальной гвардии, покорнейше докладывает: названное лицо здесь, приведено мной.

И затем возник голос из прошлого, еще с тех времен, когда впервые делили землю, — аккуратный, рассчитанно любезный голос Машата:

— Спасибо, Холло… А вы? Почему вы стоите у двери? Пожалуйста, подойдите ближе… гражданин Форгач.

Покачнувшись, чувствуя, что Холло совсем рядом с ним, Форгач приблизился к столу, глаза его уже привыкли к свету.

— Пожалуйте, — еще любезнее продолжал Машат, обращаясь к председателю кооператива, который не успел рассмотреть всех сидящих за столом. — Не стесняйтесь, для гостя у нас всегда найдется место… гражданин Форгач.

Только глухой не услышал бы насмешки за этими двусмысленными, отточенными фразами, не понял бы нахального, бросающего в краску издевательства в обращении «гражданин». Форгач подумал, что если он не сядет, то Машату в конце концов надоест быть любезным, и решил стоять — пусть Машат хоть до самого утра предлагает ему стул. Но он забыл, что рядом с ним Холло, который уже однажды применил к нему силу. Командир гвардейцев, видя, что Форгач упорствует, покосился на него, минуту подождал и затем оглушительно рявкнул:

— Садись! — И быстрым, незаметным движением подставив стул, он ударил Форгача сзади под колени. Тот буквально упал на стул, а Холло своими железными пальцами пригвоздил его к месту.

— Что вы, Холло… — наигранно, по-фарисейски ужаснулся Машат. — Разве так можно? Насильно усадить гражданина гостя!.. — Машат указал на конец стола: — Там есть свободный стул, садитесь и вы. — Машат подождал, пока Холло, усмехаясь и облизываясь, как после вкусного куска, протопал на место, и снова обратился к Форгачу: — Прошу прощения! — прижал он руку к груди. — Могу вас заверить, что все происшедшее для нас не характерно. Случаи превышения власти имели место только прежде… гражданин Форгач.

Лицо старшего нотариуса смеялось всеми морщинками, и даже редкий пушок волос за ушами, казалось, излучал сияние, но в глубине души он был глубоко разочарован. Да, разочарован. Сидящий перед ним худой, скуластый светловолосый человек с узким лицом, на котором запечатлелись усталость и боль, был не тот Форгач! Перед ним сидел маленький, сгорбленный крестьянин, а не тот Форгач, о котором все эти десять лет Машат вспоминал как о воплощении зверской жестокости. Машат даже пожалел, что этот человек уже сломлен и готов умолять о пощаде: плечи Форгача опустились, лоб нахмурился, руки с раскрытыми ладонями бессильно повисли между колен. Но вдруг он поднял свои серо-голубые глаза, и Машат вместо покорности увидел в них упорство и ненависть. Однако Форгач, как показалось Машату, опомнился и, сознавая свою беззащитность, снова опустил голову. У Машата отлегло от сердца. Откашлявшись, он заговорил:

— Можем начинать. Вы, гражданка, — обратился он к Тэрке, сидящей рядом с Холло в конце стола, — будьте добры вести протокол. Так. А вы, Форгач, — Машат повысил голос, — хотите вы того или нет, должны принять к сведению, что находитесь перед органом власти, перед национальным советом М. Понятно? Если мы спрашиваем, вы обязаны отвечать, а не то…

— А не то?.. — как будто безразлично, даже не поднимая глаз, спросил Форгач.

— А не то, — закричал, перебивая председателя, Холло, — получишь по зубам, черт возьми! Что ты воображаешь? Господин председатель с тобой любезен, обходителен, а ты еще грубишь…

— Прошу вас! Прошу! — подскочил на месте Машат. — Об угрозах надо забыть! Угрозы и террор — это не наш метод, гражданин Холло! — Затем, обратившись к Форгачу, так же любезно продолжал: — Насколько я понимаю, вы желаете упорствовать, отвечаете с оговорками. Почему? Исходя из каких соображений, разрешите вас спросить?

— Потому что, — отчеканивая каждое слово, ответил Форгач, — хоть убейте меня, а я не признаю вас за власть!

— Невероятно! — Машат всплеснул руками и откинулся на спинку стула. — Знаете, кто вы? Вы здесь сидите и дуетесь, как индюк, а ведь вы, я бы сказал, яркий, вопиющий пример расхождения между теорией и практикой! Посмотрите на него… Вы член партии? Коммунист?

— Вы сами произнесли это слово.

— Стало быть, так! Но какой коммунист? Не обижайтесь, но, по-моему, вы… самонадеянный, наглый, оторвавшийся от народа… коммунист. А почему это произошло? Мне известно, а если я ошибаюсь, поправьте меня, что коммунисты, настоящие коммунисты — все демократы. Воля народа для них закон, наипервейшая заповедь. А вы?.. Для вас она ничто, ни к чему не обязывающее пожелание. Вы считаете, что национальному совету до этого нет дела? Ошибаетесь, гражданин Форгач. Нравится вам это или нет, но мы находимся здесь по воле народа! Отвечая нам, вы отвечаете народу, а упорствуя, вы… Недостойно нашего дела, чтобы я оказывал на вас хоть малейшее давление. Лучше я подожду. Даю вам три минуты на размышление, надеюсь, этого достаточно.

Только теперь Форгач поднял голову и с невозмутимым спокойствием и упорством стал рассматривать членов национального совета по одному, как будто не его только что пытался унизить Машат своими пропитанными медом, но полными острых шипов словами.

Слева от Машата сидел Ференц Лютц, бухгалтер государственного хозяйства в К., белобрысый костлявый человек, лет сорока, с прилизанными волосами и мутно-голубыми выпученными глазами, с крючковатым, ястребиным носом и болезненно желтой сухой кожей, такой тонкой, что под ней отчетливо вырисовывались мышцы и сухожилия.

Раньше Лютц неоднократно обращался к Форгачу: он хотел получить место бухгалтера в кооперативе имени Дожа. Сначала он показался Форгачу симпатичным, и председатель, возможно, помог бы ему устроиться, если бы «товарищ» Лютц умел лучше притворяться и не вылезал вперед со своим подхалимством. Теперь понятно, что скрывалось под этой ложной скромностью. Перед Форгачем красовался обер-лейтенант артиллерии. Китель его, правда, выцвел и был изрядно попорчен молью, золотые нашивки покрылись пятнами, но зато на груди у него блестели ордена — золотая медаль и немецкий крест, — сияющие, натертые до блеска!

Что же вы думаете: теперь господин обер-лейтенант смотрит на Форгача со злорадством? Насмехается над ним? Отнюдь. Ему даже смотреть в его сторону противно. Он старается не замечать Форгача; он не хочет вспоминать то время, когда ему приходилось заискивать перед хитрым мужиком Леринцем Форгачем, — это позорное пятно в жизни хортистского офицера.

Рядом с Лютцем поставил локти на стол шофер государственной автотранспортной конторы Шандор Балико, маленький, приземистый, похожий на набитый мешок человек, с колючими, торчащими щеточкой волосами и редкими, коротко подстриженными усиками. На груди и на форменной фуражке его по кокарде: одна шириной с ладонь, как у рекрутов, другая более скромная, величиной с пуговицу. А во рту сигара, толстая, дорогая сигара, которую он то мусолит оттопыренными губами, то прикусывает.

Форгач знал Балико, но встречался с ним не более двух раз. Речь шла тогда о ветряном двигателе, который этот так называемый механик, поселившийся в М., откуда была родом его жена, хотел смастерить из разных запасных частей, находившихся среди инвентаря Дори, и впоследствии эксплуатировать этот двигатель на паях с кооперативом. Но сделка не состоялась, кооператив не захотел связываться с подозрительным человеком и отремонтировал ветряной двигатель своими силами. Оставшийся ни при чем Балико поступил шофером в автотранспортную контору.

Рядом с Балико, поскрипывая стулом, сидел Карой Пап, мелкий хозяин из Питерсега, вечный ходатай по всяким сельским делам. Он не отрываясь смотрел на Форгача. Ростом этот член национального совета был так мал, что в военном строю мог стоять только на левом фланге, и то поднявшись на цыпочки, но по силе и выносливости был подобен пружине из хорошо закаленной, вороненой стали. Он считался образцовым хозяином: у него во дворе стояло много разных сельскохозяйственных машин. Он и в кооперативе постарался бы устроиться на самую выгодную работу, да так, чтобы за него все делали машины. Но уполномоченный райкома Мороц запретил создавать в Питерсеге отдельный кооператив, и Карой Пап остался ни с чем. А когда крестьяне, вынужденные вступить в кооператив имени Дожа, обвинили Папа в том, что он только для видимости агитировал их за создание своего кооператива, Карой Пап в сердцах бросил оземь свою шляпу и, топча ее, поклялся, что в кооперативе имени Дожа он даже рта не раскроет. Он сдержал свое слово: и на работе, и на собраниях вел себя как человек, не умеющий считать даже до десяти. Когда же, по милости божьей, все жители Питерсега вышли из кооператива и опять стали единоличниками, Пап ожил и снова обрел свою прежнюю хватку. Он судился, спорил, составлял бесконечные протоколы, обивал пороги учреждений, досаждая всем жалобами по поводу раздела земли, инвентаря и скота между кооперативом имени Дожа и Питерсегом. Но Форгач даже во сне не мог себе представить, что Пап окажется на одном возу с Машатом и его компанией, а он, Форгач, будет стоять перед ними, как захваченный в плен враг.

Естественно, что Пап, который до исступления спорил с кооперативом, теперь испытывает чувство удовлетворения. На лице его играет довольная улыбка: как бы там ни было, теперь в тисках не Питерсег, а кооператив имени Дожа в лице своего председателя.

«Смейся, смейся!» — думал Форгач. — Недаром старики говорят: «Не ешь черешни из одного блюда с господами, они начнут стрелять в тебя косточками…» И Форгач, видя злорадство Папа, перевел взгляд на другой конец стола. Кроме Холло и его снохи Тэрки там восседал еще Михай Вегше.

Это был высокий и толстый — он весил не меньше центнера — старик лет за семьдесят, сохранивший хорошее зрение и зубы. Его широкое, жирное лицо было красно, словно от мороза; в особенности выделялся на нем подозрительно сизый грушевидный нос. Необычными казались его закрученные в струнку усы. На животе у него висела массивная двойная золотая цепь, продетая в жилет. Таких усов и такой цепи никто не носил уже много лет. И раньше, во времена законно установленных судов, он, этот судья, не считался выдающейся личностью в окружении Машата и был, как о нем говорили крестьяне, тише воды, ниже травы. Даже в корчму, как утверждали злые языки, он входил, постучавшись и сняв шляпу. Его мозг был покрыт толстым слоем жира. Оно и понятно: сколько было съедено и выпито за всю его долгую жизнь! На что годился этот бывший человек, этот распухший от вина старик?! В лучшем случае — для представительства или, как теперь говорят, для «репрезентации». Даже сливки сельского общества и те не принимали его всерьез, разве что старухи до сих пор считали Вегше красивым и представительным мужчиной.

Когда Форгач увидел, перед кем он стоит, и понял, что за компания собирается судить его как председателя кооператива, он успокоился, потому что был уверен, что он сильнее их и не боится ни побоев, ни издевательств, Унизить они его могут, но сломить — никогда!

Когда Машат, выждав минуты три, приготовился к выступлению в роли судебного следователя, в глазах Форгача мелькнула улыбка.

— Вы подумали? — спросил Машат.

— Да.

— И что же?

— Ничего не придумал.

— Как? — Машат начал понимать, что над ним смеются.

— Да вот так, — попросту, по-крестьянски ответил Форгач. — Насчет того, о чем здесь говорили и о чем я должен был подумать… Господин… председатель сказал, что этот ваш совет — «национальный совет» и создан он по воле народа. Так ведь? Я правильно говорю?

— Совершенно правильно! Дальше…

— Дальше… Совет-то я вижу, а где народ? Тот народ, слово которого — закон? Потому что такого народа, господин председатель, вчера вечером среди взломщиков и грабителей не было. А если и пришло несколько ротозеев, то только из любопытства.

Наступила тишина. Шелест каштанов и постукивание веток по окнам казались нетерпеливым бешеным стуком, от которого чуть не разрывались уши.

И сразу разразилась буря: нестройное, многоголосое возмущение…

Машат:

— Неслыханно! Это… это верх нахальства!

Вегше:

— И это говоришь ты? Ты, у которого не было ни земли, ни хозяйства, даже шляпы не было. Даже вши на тебе умирали с голоду, Форгач!

Лютц:

— Пфуй! — Последовал плевок. — Вы венгр? Пфуй! Нет, вы не венгр! Изменник родины! Отрекаетесь от себе подобных!

Пап:

— Мы здесь были! Мы — из Питерсега! Мы для тебя не народ?

Балико:

— И это твоя благодарность? Стыдись! Фабричные бастуют, проливают свою кровь, упраздняют продналог, а ты тут в глаза ругаешься!

Холло:

— По морде захотел? Получишь! Такую затрещину получишь, что зубов недосчитаешься!

Форгач, к чести его будь сказано, не испугался этой бури. Он ответил только Балико, так как случайно вспомнил сейчас об одном заседании сельсовета в 1954 году, когда среди других вопросов обсуждалось заявление Балико, который безуспешно просил поддержки совета для получения разрешения на установку крупорушки. Кто-то, кажется председатель, сказал тогда: «Неясный он человек, не надо такому давать разрешение. Работал он в организации по оптовой торговле зерном, затем торговал свиньями и овощами в Сигеткезе. Дом, землю и крупорушку получил в приданое за первой женой… И кооператив не хотел иметь с ним дело. Пусть радуется, что сумел неплохо устроиться, в автотранспортной конторе… Это дает ему право на пенсию».

Обо всем этом вспомнил сейчас Форгач и, немного выждав, спокойно сказал:

— Неправда. Рабочих сюда незачем вмешивать, господин Балико.

Все так и остались с раскрытыми ртами, но больше всех был поражен Балико.

— Что ты говоришь? — И он вынул изо рта сигару. — В чем я не прав?

— В том, что ссылаетесь на рабочих, говорите от их имени.

— Вот тебе и на! А разве у меня на это нет права? Может быть, это, — помахал он своей шоферской фуражкой, — епископская митра?

— Конечно, вы не епископ. Но и не рабочий.

— А кто же я?

— Ну ладно, допустим, рабочий. Но какой? Рабочий поневоле! Еще в пятьдесят четвертом году выбросили бы вы эту шоферскую фуражку, если бы вам удалось установить крупорушку.

Балико усмехнулся и затянулся сигарой:

— Не удалось тогда — удастся теперь. Вы тоже в бытность председателем не скучали по вилам для навоза.

Машат не мог прийти в себя от удивления. Что за человек этот Балико?! Он был так зол на Форгача, что, казалось, мог бы перегрызть ему горло, а теперь… шутит, поддразнивает его, как будто сидит с ним в корчме за стаканом вина. Эх! Лучше не связываться с мужиками! А ведь Балико скорее кустарь, вернее даже подрядчик, а не крестьянин… И все-таки мужика из него не вытравить.

— Извините… — Машат постучал кольцом с печаткой по стакану. — Говорите по существу, господин Балико!

— Я и говорю по существу, по самому существу, господин председатель! — засмеялся Балико. — Крупорушка для меня и есть самое существенное. Но — пожалуйста. Вы здесь голова, не буду отбивать у вас хлеб, господин старший нотариус.

Машат проглотил слюну. Черт возьми этого Балико! Ясно, только личный интерес, а не патриотические чувства привели его сюда. Что за вульгарный стиль! Однако он овладел собой и закричал не на Балико, а на Форгача:

— Одним словом… вы нас ни в грош не ставите? Даже наши выборы не признаете действительными?

— Нет! Хотя это вам все равно не поможет.

— Как так?

— Да так… — охотно объяснил Форгач, будто они мирно беседовали. — У этого вашего совета нет преемственности.

Это было уж слишком: юридическое выражение в устах мужика, который еще во время земельной реформы с трудом, в два приема подписывал свое имя, заставило Машата отказаться от игры в «кошки-мышки».

— Чего нет у национального совета? — грозно спросил он.

— Я уже сказал — преемственности. Постарайтесь как следует разобраться. Иштван Якоб, председатель нашего сельского совета, находится в Дьере, в больнице. Насколько мне известно, вчера исполнилась неделя, как его оперировали, у него камни в почках. Секретарь совета Деже Ач уехал домой к матери в Б. Вообще-то он сюда приезжает на мотоцикле, но с тех пор, как началась эта самая… заваруха, он и глаз не кажет. Таким образом, и председатель, и секретарь не могли ни передать своих прав, ни отказаться от них, стало быть…

— Чепуха! — прервал его Машат. — Теперь революция, и не нужна нам эта самая… преемственность.

Форгач пожал плечами, как бы желая этим жестом сказать, что он только отвечает на вопросы, но не смог удержаться от очередной шпильки:

— Об этой вашей революции у меня тоже нашлось бы что сказать…

Прежде чем продолжать, он сделал паузу, ожидая возражений Машата, но «господин председатель» смотрел стеклянными глазами куда-то в глубь своего детства. Виделся ему щенок, круглый маленький пудель. Этого щенка отец, высокий человек с бакенбардами, всегда пахнущий лошадьми, принес из Семере, где работал управляющим имением епископа. Отец вытащил щенка из кармана полушубка и, хлопая себя по ляжкам, смеялся, видя, как сын радостно целует его мордочку. Для развлечения отец достал кожаный мяч и бросил его щенку. Но тот никак не мог ухватить мяч, а ведь так старался, так раскрывал рот, что чуть не вывихнул нижнюю челюсть… Стыд и злоба охватили теперь Машата: Форгач, это неуклюжее, упрямое маленькое ничтожество, оказался таким вот упругим кожаным мячом, который никак нельзя было ухватить! На все вопросы отвечает хитро, руководствуясь какой-то своей логикой. Может быть, прав Холло, предупреждавший его вчера в Бибицкоцого, что Форгача теперь не узнать — настолько он изменился.

— Кальман, прошу тебя! — раздраженно обратился к Машату обер-лейтенант Лютц. — Извини, но теперь я должен просить тебя не отклоняться от существа вопроса. Этот… этот тип, — он показал пальцем на Форгача, — заставит, если мне будет позволено так выразиться, и быка отелиться.

— Ты прав! — Машат очнулся и взял себя в руки. — Послушайте, вы, Форгач! — энергично начал председатель национального совета. — Мы вызвали вас сюда, чтобы составить совместное заявление. В нем мы, национальный совет, по общему желанию всего населения признаем существование кооператива имени Дожа незаконным. Заявление это мы подписываем, после чего объявляем о роспуске кооператива. Вы председатель, и вы подпишете это заявление! Поняли?

— Понял, — ответил Форгач, который уже приготовился к худшему. — В одном только вы ошибаетесь, господа…

— В чем? — с бьющимся сердцем поспешно спросил Машат, который понимал, что, пока существует кооператив имени Дожа, единовластие национального совета, хоть и поддержанное оружием, остается только на бумаге.

— Вы думаете, — выпрямился на стуле Форгач, — я вам что-нибудь подпишу? Ничего не подпишу! Пусть внуки мои проклянут мое имя, если я изменю своему слову!

Вновь наступила тишина, но Машат быстро овладел собой.

— Браво! Брависсимо! — иронически зааплодировал он кончиками пальцев. — Хорошо сказано. Так хорошо, что мы занесем это в протокол, не изменив ни одной буквы, ни одной запятой. А кооператив как объединение, созданное насилием, мы и без вас распустим. Само его основание было незаконным. Достаточно только упомянуть, что зародышем, из которого вырос кооператив имени Дожа, было поместье Дори. Эти двести хольдов земли со всем инвентарем, сохранившимся в целости после войны и принадлежащим согласно соответствующим параграфам закона о земельной реформе их владельцу, участнику Сопротивления…

Машат хотел было продолжить. Погрузившись в звучание совершенной, филигранно отработанной, полной внезапных эффектов юридической тирады, он уже упивался своими словами, но вдруг они замерли у него на устах: случилось то, чего он никак не мог предвидеть — Карой Пап из Питерсега, что называется, всадил ему нож в спину.

— Оставим это, господин старший нотариус! — высокомерно прервал Машата этот усевшийся на скрипящий стул маленький человечек. — Не тронь дерьмо, вонять будет.

— Что? — поперхнулся Машат. — Может быть, я вру? Может быть, Дори не участвовал в движении Сопротивления?

— Врать-то вы не врете, но что касается Дори, то он не сопротивлялся никому и ничему, в особенности выпивке. Все знают, а Ишток Лукач, его лакей, тому свидетель, что Дори был в доску пьян и ничего не соображал, когда выхватил пистолет и выстрелил в этого вонючего шваба — майора СС. Он был у Дори в гостях, и хозяин чуть было не превратил его в решето. Майор тоже был пьян в стельку и полез рукой не туда, куда надо, — забрался под юбку какой-то артистке, которую Дори привез сюда из Будапешта, спасая от бомбежек.

— Клевета! Низкая, грязная клевета! — возмутился Машат. — Будь в этом хоть крупица истины, то и меня, выбранного пожизненно старшим нотариусом, имели бы право удалить отсюда.

— Глупости! — прервал его обер-лейтенант Лютц. — Земельная реформа, двести хольдов, Сопротивление — все это чепуха! А вы выбирайте получше выражения. — И он смерил взглядом Папа с головы до ног. — Дори, его сиятельство Иштван Дори, может быть для вас только объектом почитания, но не критики! Именно так!

Пап даже глазом не моргнул.

— Что касается этого, — говорил он низким, словно идущим из желудка голосом, — господин обер-лейтенант тоже мог бы получше выбирать выражения. Вы говорите со мной, с Кароем Папом, а не со своим денщиком. Это раньше было, в прежние времена, в другом мире: «Молчи, мужик! Шапку долой перед четверкой лошадей и офицерским кивером!» Слово предоставлено мне. И я знаю, что и почему говорю. А поместье Дори для меня вот ни настолько не важно. — И он показал на кончик ногтя. — Не болит у меня из-за него голова и после фронта не болела. Ни у меня, ни у других! Для нас, господин мой, другое было важно… — Теперь он смотрел на Форгача, как будто все это объяснял не Лютцу, а ему. — А привело меня сюда наследие моих предков, мой заливной луг возле Питерсега. Из-за него болит у меня душа, его я требую обратно, а не поместья для бывших владельцев! Что было моим, — он ударил кулаком по столу, — я и требую, и никогда от этого не откажусь, даже в могиле, даже на том свете! Вот!

— Вы кончили? — спросил, раздувая ноздри и с трудом сдерживая дрожь, Лютц.

— Кончил.

— Хорошо. Тогда… если разрешите, — насмешливо, не вставая с места, поклонился обер-лейтенант, — скажу я. Разрешите?

— Конечно.

— Ты венгр?

— А кем другим я мог бы быть?

— И отец и мать тоже были венгры?

— Да… Мы, Папы, исконные жители М.

— Одним словом, венгр! А я утверждаю, что вам это только кажется! Потому что для настоящих венгров, — повысил он голос, — самое драгоценное — родина! Подлинному венгру чужд эгоизм, он объединяется со всеми своими соотечественниками против тех, — он показал на Форгача, — кто даже… даже флаг отобрал у страны святого Иштвана! У меня тоже есть основания кое-чего требовать! Но я говорю себе: «Подожди, Ференц Лютц, подожди, успеешь после, когда наша святая победоносная борьба за свободу позволит покончить со всеми, даже с самыми мелкими предателями родины!» А вы… Эх! Да что я говорю здесь? Вы все равно не поймете, вы не венгр!

В углах его дрожащих, посиневших губ скопилась пена. Выпученные, как у больного базедовой болезнью, глаза, глаза алкоголика, склонного как к внезапной ярости, так и к неожиданной истерике, были полны слез. Опустив голову на руки, он даже не заметил, что Михай Вегше зажегся его словами и, вторя ему, затрубил:

— Это так, Карой Пап! Господин обер-лейтенант прав. Ты еще смеешь жаловаться? Корову, лошадь, инструмент — все тебе дали. Вместо своей земли ты получил другую. А вот мы, настоящие патриоты, поневоле пожертвовали всем. И кому? — Он показал на Форгача: — Этим ничтожествам! Этим неблагодарным собакам, кусающим руку своих хозяев. А мы давали им еще треть урожая за обработку нашей земли. Разве не так? — кричал он Форгачу. — Конечно так! А вам все было мало! Поэтому я говорю: молчи, Карой Пап. Сначала идут господа помещики, потом мы, служилое дворянство, и только потом вы — оборванцы из Питерсега.

— Речь не об этом! — оборвал его Пап, со злостью стукнув кулаком по столу. Он даже немного отодвинулся вместе со стулом, как бы в знак того, что присутствует здесь только по своим делам, а что касается всего остального, то он умывает руки.

Понял его только один Форгач.

Уже во время разногласий по поводу Дори ему стало ясно, что слишком рано он причислил к числу врагов и осудил Кароя Папа, который, самое большее, был только… спорящей стороной. Вспомнил Форгач, что Пап всегда был заядлым спорщиком. И у него с ним был неприятный спор из-за засеянного люцерной небольшого поля. Когда Пап вышел из кооператива, а его земля осталась за товариществом, он потребовал кроме другого участка и деньги за посеянную люцерну. Хотя деньги ему полагалось уплатить сразу и платежная ведомость уже была подписана, правление кооператива, подчиняясь указанию сверху, удовлетворило требование Папа значительно позднее. Причиной тому послужило «заносчивое и антикооперативное», как сказал один из работников района, поведение Папа. Все это, возможно, и так, но рассчитаться с ним следовало сразу. Правда и то, что некоторые совершенно законные претензии жителей Питерсега не удовлетворены до сегодняшнего дня.

Форгач сам удивился, когда заметил, что высказывает свои мысли вслух, продолжая разговор, начатый Папом.

— Здесь речь о другом, — пробормотал он. — Совсем о другом.

Машат, чтобы заставить присутствующих как можно скорее забыть неприятные минуты «внутренней войны», тотчас же отозвался:

— Что такое? Что вы там бормочете? В чем дело?

— А в том, господин мой, — Форгач бесстрастно посмотрел на него, как бы желая просто поддержать беседу, — что все вы, каждый в отдельности, правы.

— Значит… значит?

— Я понимаю это так, — перебил его Форгач, — что независимо от кооператива Дожа вы все, каждый со своей точки зрения, правы.

— Этого… этого я не понимаю.

— В том-то и беда, видите ли, господин председатель, что мы с вами никогда, даже если это касается погоды, не поймем друг друга. Что я могу сказать о всей вашей компании, за исключением Кароя Папа? Жили вы в прежнее время хорошо, как сыр в масле катались, а мы лямку тянули, в адских мучениях жили. Плакали вы тогда вместе с нами? Скрипели вместе с нами зубами? Конечно нет! А когда ваши дела стали плохи, хоть их даже отдаленно нельзя сравнивать с нашей беспросветной нищетой в прошлом, то вы хотели, чтобы мы по глупости и себе во вред плакали вместе с вами, с теми, от которых даже простое человеческое слово мы слышали только как плату за поденную работу!..

— Врешь! — прервала Форгача пунцово-красная от злости Тэрка, смотря на него широко раскрытыми глазами. Она даже бросила карандаш, отодвинула от себя листы протокола и, кусая губы, едва сдерживая слезы, повторила: — Врешь! Я… я знаю, я каждый день мыла ваших грязных, вшивых, покрытых коростой ребят. В яслях. В монастырских яслях. И молоко разливала, которое они бесплатно получали. Тридцать, даже сорок литров молока в день для ваших щенков разливала. И рождественскую елку мы им устраивали, а на елке подарки развешивали — яблоки, орехи, апельсины. Как же они отблагодарили за то, что всегда видели от нас только добро? Распустили орден, наш святой орден, а землю забрали в кооператив. Вот она, их благодарность!

Форгач не знал, что лучше: притвориться глухим или вступить в спор? Нельзя отрицать, он никогда не был особенно высокого мнения о женщинах и, хотя часто получал за это головомойки, от своего убеждения не отказывался, считая, что все бабы упрямы и придирчивы. Даже на лилии они найдут пятна. Так и Тэрка. То, что могло ее касаться, пропустила мимо ушей, а когда заговорили о других, сразу вмешалась. Наконец Форгач нашелся и так отпарировал, что у всех зазвенело в ушах.

— Уж если мы заговорили о благодарности, — сказал он, — то вам, барынька, и вовсе жаловаться не приходится, потому что вы от демократии ничего, кроме хорошего, не получили. А получили вы в мужья такого здоровенного парня, какого никогда в монастыре и не увидели бы.

— Свинья! — закричал Золтан, топая ногами и сжимая кулаки за спиной у Форгача.

Золтан до сих пор скучал, почти ничего не понимая в «идейном споре», и считал все эти пререкания бесцельной и бессмысленной тратой времени, а иногда даже стыдился, что после блестящего выступления его «старик» так быстро обмяк и уже не принимал участия в игре, И кого же он не может осилить? Безоружного, втоптанного в грязь, ничтожного мужика! А ведь отец так хорошо начал… Золтан был им так горд, что уже почти простил его вечную трусость.

Это затянувшееся представление было для него скучным, как долгая обедня. Он начал смотреть на Тэрку, единственную, как ему казалось, стоящую личность во всей этой компании. Сначала он посматривал на нее украдкой, одним глазом, стесняясь присутствия ее мужа — Винце Холло. Но потом, когда заметил, что Тэрка тоже на него поглядывает и что ее пышная грудь, вздымаясь, еще больше натягивает пуловер, кровь ударила ему в голову. Он понял, что Тэрка с ним заигрывает, и с этого момента решил заставить ее смотреть на себя как можно чаще и дольше. Поэтому-то, услышав двусмысленную шутку Форгача, он крикнул ему: «Свинья!»

Золтан не только кричал, но и топал ногами, желая показать себя мужчиной, он, может быть, и ударил бы обидчика, но муж Тэрки опередил его.

Кто бы мог подумать, что этот неповоротливый, преждевременно растолстевший, мясистый колосс мог так быстро вскочить с места, зарычать, броситься сзади на Форгача и одним ударом выбить из-под него стул. Затем он кинулся на председателя кооператива, дал ему пинок ногой в лопатку, схватил левой рукой за грудки, приподнял его и дал здоровенную затрещину.

— Ты падаль! — задохнулся он. — Все еще издеваешься? Однажды я уже всыпал тебе… Помнишь? Подкараулил я тебя, но тогда это были только цветочки, детские ласки. А теперь…

И он поднял для удара правую руку, но она сейчас же бессильно повисла. Маленький, быстрый Карой Пап бросился на него и одним ударом, как молотом, стукнул Винце по предплечью.

— Отпусти! — крикнул он.

Почти одновременно заорал и старый Холло:

— Не дури! Ты что, взбесился? Назад, Винце!

Младший Холло фыркнул, оттолкнул от себя Форгача и так посмотрел на маленького Кароя Папа с высоты своего огромного роста, как если бы тот был не человеком, а злой собачонкой, ухватившей его за щиколотку.

— Не горячись! — сказал он Папу. — Чего так загорелся? Агитация «товарища председателя» подействовала?

— Я с тобой, — смерил его взглядом Пап, — разговоров вести не буду. И с этими господами тоже больше разговаривать не стану. — Он повернулся к столу: — Насчет работы палача мы не договаривались, вчера вечером вы совсем другое пели. Наше правое дело я всегда поддерживал и буду поддерживать, но так — спасибо, увольте. Ни минуты больше не останусь членом вашего национального совета! Прощайте! — Пап надвинул на голову шляпу, хлопнул дверью и через минуту стук подковок на его сапогах затих в конце коридора.

Форгач к этому времени уже пришел в себя и мог наблюдать, как будут вести себя представители новой власти.

Машат был сдержан; его лицо до самых корней волос, окружавших лысину, было усыпано мельчайшими капельками пота. Он развернул огромный, как простыня, клетчатый носовой платок и стал прижимать его то ко лбу, то к затылку, ловя ртом воздух, словно после восхождения на высокую крутую гору.

Обер-лейтенанта Лютца охватил какой-то трепет. Он трясся всем телом, на губах у него опять появилась пена, его вытаращенные глаза, горевшие желтым огнем, напоминали глаза рассвирепевшего кобеля.

Михай Вегше рассеянно крутил свои вытянутые в струну усы. Балико, чтобы не смотреть на Форгача, тыкал окурком давно потухшей сигары в цветочный горшок, поставленный на стол вместо пепельницы.

Бледная как смерть Тэрка, опустив глаза, кусала губы. Но самым странным показалось Форгачу поведение старшего Холло, жандармского унтер-офицера. Его участливый взгляд, казалось, умолял Форгача о прощении. Глаза его словно говорили: «Я не виноват. Виноват Винце, который вскипел и перешел к рукоприкладству без всякого на то приказания».

Эта немая мольба о прощении, после того как Холло чуть не вывернул Форгачу плечо, организовал позорное шествие и силой усадил его перед судьями, была для Форгача такой же загадкой, как и звериная, жаждущая крови ненависть младшего Холло. И ведь ненависть эта началась не сегодня, а уже давно: еще осенью пятьдесят второго года он напал на Форгача ночью из-за угла. Винце сам хвастался этим. «Обида», нанесенная сегодня его жене, была только предлогом, чтобы излить эту ненависть.

И Форгач вспомнил, как это было. Он возвращался из района на велосипеде. Двадцать километров дороги проехал быстро — спешил домой. Ему захотелось пить, и он забежал в корчму и стоя выпил стакан содовой воды с вином. Попрощавшись, вскочил на велосипед, но доехал только до угла церкви. Он затормозил на повороте, потому что за ним начиналась новая, тогда еще не освещенная улица, и вдруг почувствовал, что кто-то набросился на него сзади и изо всех сил ударил по затылку.

Орудие преступления нашли — это был кол, выдернутый из церковной ограды. Но преступника обнаружить не удалось. Это и неудивительно, потому что на младшего Холло, вернувшегося в М. незадолго до покушения, подозрение даже и не пало. Кто бы мог на него подумать? И вообще, что сделал Форгач именно младшему Холло, который поднял на него руку? Работал Винце далеко от М., заведовал лесопильней в глубине Баконьских лесов, потом вернулся домой. Поэтому трудно было предположить, что он мог считать Форгача своим врагом.

— Что же делать с этим негодяем? — спросил Винце Холло. — Его песенка спета, только воздух будет портить, если здесь останется.

— Есть здесь подвал? — с надеждой спросил обер-лейтенант Лютц.

— Как не быть! Даже два! Один с оконцем на улицу, другой — в сад. С такими решетками, как моя рука, — угодливо ответил Михай Вегше.

— Бросить его в подвал! Пусть там отдохнет. Может, станет сговорчивей.

— В который?

— Что выходит в сад, потому что… если он не сразу размякнет, придется помочь ему, хе-хе…

Младший Холло подмигнул: пусть, мол, господин обер-лейтенант поручит это дело ему. Затем с глубоким поклоном, почти коснувшись пальцами пола, обратился к Форгачу:

— Пожалуйте! Вам предоставлена новая квартира, многоуважаемый «товарищ председатель».

Не успел он выпрямиться, как внезапно широко распахнулись обе створки двери и на пороге показалась маленькая, приземистая фигурка на изогнутых колесом ногах. Это был Иожеф Шебе, сержант из Юташа. Самым странным было то, что этот вооруженный, с туго затянутым поясом и молодецкой выправкой сержант вел себя отнюдь не воинственно и даже не молодецки. Вместо того чтобы отрапортовать по начальству, он высмотрел среди присутствующих унтер-офицера Холло и начал манить его пальцем, как это делают играющие дети, что получилось у него забавно и неуклюже — он не делал ни шага вперед, а просто, вытянув левую руку, сгибал и разгибал указательный палец.

— Что такое? Чего ты хочешь? Ты что, онемел? — набросился на него Холло.

В ответ Шебе стал жестикулировать энергичнее, теперь уже всей рукой. Наконец он добился того, что Холло, проглотив ругательство, подошел к нему и заорал как на новобранца:

— Ну?!

Теперь Шебе заговорил, вернее, что-то зашептал, показывая то на Форгача, то на углы комнаты. Закончив шептать, он выпрямился как человек, избавившийся от тяжелого, давящего на него груза.

— Это… это правда? — Холло схватил его за плечо и начал трясти.

— Что я, вру, по-вашему? — совсем не по-военному ответил Шебе. — Посмотрите в окно — сами увидите.

Холло хлопнул себя по затылку, словно хотел убить на себе муху, почесался с такой силой, что послышалось царапанье ногтей, и вдруг неожиданно для всех напал на сына.

— Эх ты, гениальная личность! — заорал он. — Говорил я тебе: не дури! Не говорил разве? Ну а теперь… Эх!

Холло махнул рукой, подкатился к Машату и повел себя совершенно так же, как Шебе, только еще более неуклюже. Но Винце прервал отца, отплатив ему той же монетой.

— Ну тебя к бесу! — вспылил он. — То кричишь, то шепчешь! Что здесь происходит? Что с тобой, отец?

Ответ услышал не только Винце, но и все присутствующие. Это был частый, приближающийся стук подбитых гвоздями тяжелых башмаков.

— Палчи! Палчи Дьере! — срывающимся голосом закричал Форгач, увидев на пороге позади Шебе длинного как жердь Пала — молодого человека лет тридцати, с высоким лбом, угловатым лицом, черными жесткими волосами и глубоко сидящими глазами, которые светились то колючими, то хитрыми, то веселыми огоньками. Примечательными у него были журавлиные ноги и огромные, ужасающие людей кулаки, которыми завершались длинные, на вид слабые руки. Эти кулаки, годные для того, чтобы вбивать в землю колья и крошить миндаль, были подобны железным кувалдам.

— Стой, стрелять буду! — Младший Холло навел карабин на Пала Дьере. То же самое сделали Золтан и стоящий у двери Шебе, но Дьере это не испугало.

— Стрелять можно, — сказал он. — А что будет дальше? Двор и сад полны людей: триста с лишним человек ждут меня там. И не только меня, но и Леринца Форгача… А это что такое, матерь божья! — удивился он, увидев порванную одежду Форгача. — Как вы выглядите! Вас обижали, дядюшка Леринц?

Он отстранил карабин Шебе и подошел к Форгачу, желая удостовериться, цел ли тот, нет ли у него перелома, и ощупал его с головы до ног.

Форгач улыбнулся, он был счастлив и растроган, что крестьяне стоят за него, не оставили в беде, и даже готов был простить своих обидчиков.

— Это все мелочь, маленькое испытание, — пошутил он. — Ну а ты, товарищ Дьере? Как съездил?

— Мне тоже пришлось прибегнуть… к некоторым аргументам… — Дьере взглянул на свои огромные кулаки. — Но теперь все в порядке: сахар здесь, с заводом мы квиты.

Его удивительное хладнокровие, полное пренебрежение к членам национального совета и вооруженным гвардейцам — все это было слишком даже для Машата. Он встрепенулся и в ярости, что на него не обращают внимания, забыв о том, что теперь осень 1956 года, а «тыканье» было привилегией власть имущих в давно прошедшие времена, закричал на Дьере:

— Молчать! Ты, может быть, представишься, прежде чем нагадить нам на головы? Как тебя зовут, парень? Чей ты сын?

Дьере, словно не веря своим ушам, мельком взглянул на Машата, затем немного подумал, посмотрел на него внимательнее и, отчеканивая каждое слово, выразительно произнес:

— Насколько мне помнится, мы с господином никогда вместе свиней не пасли… И разговаривать нам не о чем. — Потом обернулся и подтолкнул локтем Форгача: — Нас ждут. Уйдем отсюда, дядюшка Леринц.

— Хальт! Ни шагу дальше! — Машат, потерявший всякую способность соображать, пришел в бешенство. — Я… я вас… арестую!

— Господин старший нотариус! — потянул его за пиджак унтер-офицер Холло. — Здесь народ, разве вы не видите?

— Что народ? — тщетно стараясь спасти свой престиж, свысока спросил Машат. Но когда он посмотрел в окно и увидел, что весь сад до отказа заполнен неподвижно и безмолвно ожидающими членами кооператива, председатель национального совета сразу онемел, и вопрос Дьере: «Господин что-то сказал?» — остался безо всякого ответа.

Машат вздохнул и подавил в себе чувство отчаяния, смешанного со стыдом, только когда почувствовал на плече руку сына. Золтан был полон презрения и отвращения ко всему собравшемуся здесь обществу, за исключением, пожалуй, младшего Холло, которого он, как и себя, считал мужчиной. Золтан подошел к отцу и хрипло, понизив голос, прошептал:

— Так дело не пойдет! Нужна помощь. Я не позволю, чтобы над тобой смеялись, отец!

9

На другой день, в пятницу, ветер переменил направление и внезапно похолодало. Тяжелые, свинцовые тучи заволокли небо. Сначала дождь, смешанный со снегом, только накрапывал, и казалось, будто из туч падали мельчайшие, колючие, как иголки, стрелочки, а потом он зарядил всерьез, на весь день.

Машат сидел в здании сельсовета под охраной национальных гвардейцев. Так как ни Балико, ни обер-лейтенант Лютц не показывались, он играл в карты с Михаем Вегше и старшим Холло. Младший Холло и половина национальных гвардейцев, расположившись вблизи зернохранилища, наблюдали за домом, где размещалось правление кооператива Дожа, а остальные бесцельно бродили по селу.

Народу на улицах было много: сахар раздавали по бригадам в четырех местах, и крестьяне не обращали никакого внимания на слоняющихся вооруженных людей.

Так прошел день.

К утру погода прояснилась — ни облаков, ни тумана. Белизна горных вершин ослепляла даже на расстоянии нескольких километров. Не только на горах близ Шопрона, но и на Раксе и Шнееберге были видны отливавшие синевой впадины. Казалось, что до них рукой подать.

Еще не было девяти часов, а кооперативный двор был полон. Продолжали распределять сахар, развешивая его не по семьям, не по количеству едоков, а пропорционально сданной свекле.

Большой широкий четырехугольный двор был окружен цементной стеной. В левом его углу находилось зернохранилище — многоэтажное здание с крутой крышей, толстыми стенами и железными решетками на окнах и на дверях. Это здание напоминало крепость, в окнах, похожих на бойницы, не хватало только винтовок. Отец последнего владельца поместья построил это здание в самом начале столетия и приказал повесить у ворот маленький бронзовый колокол. Этот колокол будил людей на рассвете, и неудивительно, что бывшие батраки уже дважды собирались расправиться с ним: первый раз хотели снять его при разделе земли, второй раз — осенью 1949 года, после создания кооператива имени Дожа, но оба раза Форгач их остановил.

— Пусть висит! — сказал он тогда. — Пусть напоминает о прошлом и тогда, когда нас, основателей кооператива, уже не будет на свете…

В правом углу двора на железном основании ветряка расположились озорные, любопытные, вымазанные машинным маслом ребята: в школе уже больше недели не было занятий. За ветряком стояли дома, в которых когда-то жили служащие Дори: надсмотрщик, механик, кладовщик и другие. Напротив тянулись приземистые, похожие на ярмарочные склады, гаражи и сараи.

Во дворе находилась большая круглая клумба, по краям которой росли мохнатые кремово-белые астры, а посередине выделялась геометрически правильная пятиконечная звезда из густо посаженной огненно-красной сальвии.

Сахар выдавали в сараях. Каждая семья получила по полтора-два центнера. Люди явились за сахаром на повозках или с ручными тележками. Получив свою долю, они шли к зернохранилищу, где Форгач оформлял документы. Он проверял в расчетных книжках, сколько заработал трудодней член кооператива, сколько ему следует получить сахара, а затем, если цифры совпадали с точностью до десяти граммов, член кооператива расписывался в получении.

Отсюда был виден весь двор. Около четверти десятого секретарь кооператива Маргит, помогавшая Форгачу проверять расчетные книжки, вдруг вскрикнула и поднесла руку ко рту.

— Что с тобой? Какая муха тебя укусила? — удивился Форгач.

— Там… у ворот… — испуганно прошептала девушка, Форгач поднял на лоб очки, которыми пользовался при чтении или письме, и увидел группу вооруженных людей: подталкивая друг друга, они входили во двор.

— Что за черт? — Форгач стал всматриваться внимательнее. — Господа национальные гвардейцы! А с ними сын Машата и еще какой-то человек с автоматом. Беги скорей, дочка, к товарищу Дьере, зови его сюда: сейчас, кажется, начнется заваруха.

Дьере находился в зернохранилище и ссыпал в мешки семенную пшеницу. В одно мгновение он оказался около Форгача. И все же, когда он подошел к председателю, во дворе уже установилось тягостное, напряженное молчание, которое овладевает людьми и животными только перед грозой.

— Национальные гвардейцы — черт с ними, — начал размышлять вслух Дьере. — А вот этот парень с автоматом — это еще что за тип?

Этот человек с автоматом и представлял собой ту помощь, которую Золтан обещал отцу.

Правда, отправляясь в Дьер, Золтан намеревался вернуться оттуда по меньшей мере с десятком избраннейших борцов за свободу, но отец Бернат, хотя и с трудом, сумел доказать, что его требование нереально, а в данный момент и вовсе неосуществимо. С другой стороны, доказывал преподобный отец, излишней роскошью, стрельбой из пушек по воробьям была бы посылка десяти человек в маленькое грязное село, где к тому же имеются свои национальные гвардейцы. Ведь и в Дьере не все идет гладко: рабочие вагоностроительного завода уже дважды выступили с демонстрацией протеста против нового задунайского правительства. Таким образом, максимальная помощь, на которую Золтан может рассчитывать, — это посланец будапештских повстанцев, молодой герой, приехавший в Дьер раздувать огонь патриотизма. Этот герой среди сотен опасностей, под ливнем пуль присягнул тройственной идее бога, отечества и подлинной, чистой демократии.

Напрасно Золтан спорил и доказывал, что просто смешно предлагать вместо десяти человек одного, но когда он лично познакомился с предложенным ему в помощь героем, то склонил голову и признал, что отец Бернат действительно полон по отношению к нему самых благих намерений.

Перед ним стоял молодой человек лет двадцати пяти-двадцати шести, с низким вдавленным лбом и острым, пронзительным взглядом. У него были широкие, густые, сросшиеся на переносице брови, на правой щеке — длинный извилистый шрам. Звали его Дымный…

— Подпольная кличка! — многозначительно произнес отец Бернат, из чего можно было заключить, что владелец этого странного прозвища начал борьбу с народной властью еще задолго до восстания и теперь продолжает из гордости носить кличку, продиктованную когда-то осторожностью.

Сначала Дымный почти ничего о себе не рассказывал, но очень подробно расспрашивал Золтана. Когда же он получил достаточную информацию и положение в М. предстало перед ним как на ладони, он сказал:

— Наши силы, куманек, это толпа. А толпа — и будапештские события подтвердили это — подобна музыкальному инструменту. Вопрос только в том, кто и как сумеет на этом инструменте сыграть. Ну а мы сыграем, куманек. Такой концерт на открытом воздухе устроим, что твой Форгач и другие наложат полные штаны!..

Толпа во дворе по-прежнему молчала.

— Что будет? Чего они хотят? — Это угнетающее молчание подействовало даже на хладнокровного Дьере.

Как бы отвечая на этот вопрос, которого стоявшие у ворот не могли слышать, гвардейцы, очевидно, решили перейти к действиям. Маленький отряд выстроился: впереди Дымный, Золтан и младший Холло, за ними плечом к плечу еще пять национальных гвардейцев с карабинами наперевес. Все они направились через двор к зернохранилищу.

— Раз, два! Левой, правой! — командовал звонким голосом Дымный. Подойдя к клумбе, они не свернули, а пошли прямо по геометрически правильной звезде из огненно-красной сальвии. — Шаг на месте! — послышалась новая команда, и все восемь человек, высоко поднимая ноги, начали мерно топтать цветы.

Из груди собравшихся во дворе людей вырвался вздох. Ломались, трещали, исходили красным и зеленым соком предаваемые смерти цветы. Когда от клумбы остались только обломки черепицы, ограждавшей ее, и вся она стала походить на землю, разрытую какими-то гигантскими кротами, снова послышалась команда Дымного. Теперь в его голосе звучали задорные нотки:

— Полный шаг, марш! Раз, два, три! Раз, два, три! — Гвардейцы стремительно приближались к зернохранилищу. Наконец Дымный скомандовал в последний раз: — Стой!

В это время, очевидно по заранее выработанному плану, младший Холло подбежал к колоколу и, прежде чем Форгач или Дьере успели вмешаться, начал звонить изо всех сил.

Вероятно, Дымный заметил колокол еще у ворот — тогда-то он и приказал младшему Холло звонить, но он не подумал о впечатлении, которое может произвести этот звон, символизирующий в сознании людей все невзгоды прошлого. На него сразу откликнулось все село; даже самые древние старики, обычно выходившие с палочкой только посидеть на солнышке у ворот, теперь, крестясь и причитая: «Помоги нам, Иисус!», в ожидании какого-то неведомого несчастья, устремились к зернохранилищу.

— Вы… Чего вам надо? — приходя наконец в себя, напал на предводителя отряда Дьере.

— Тихо, малыш, тихо! — засмеялся Дымный. — Любопытство того и гляди может испортить твою чертовски красивую внешность.

Двор в несколько минут наполнился людьми. Впереди, у зернохранилища, толпились женщины, пришедшие сюда за сахаром еще до того, как зазвонил колокол. Хлынувшая во двор толпа вынесла их, как пену на гребне волны, в самые первые ряды. Мужчины топтались вокруг клумбы и у ворот — это были главным образом возчики, пастухи и кустари (в кооперативе имени Дожа были свои мастерские, изготовлявшие корзины и плетеную мебель, и располагались они поблизости от правления).

— Граждане! Соотечественники! Венгры! — закричал Дымный, когда увидел, что двор уже полон людей. — Посмотрите на меня! Я прибыл сюда прямо из Будапешта, из застенков госбезопасности!

Дымный выпрямился во весь рост. На нем был белый шерстяной свитер с высоким воротом, штаны кавалериста, офицерские сапоги с мягкими голенищами гармошкой. Он повернулся к толпе так, чтобы все могли увидеть его обезображенное шрамом лицо.

Представившись таким образом, он продемонстрировал и свое немалое искусство влиять на людей. Шрам, идущий от уха до угла рта, и упоминание о застенке не только подействовали на чувства собравшихся, но и исключили возможность самого малейшего сомнения в правдивости того, что он будет говорить.

— Венгры! Братья! — с новым подъемом закричал Дымный. — Видите это оружие? — Он поднял свой автомат. — С этим автоматом в руках я принимал участие в освободительной борьбе в Будапеште. Вам же, угнетенным, нечего бояться этого оружия! Не против вас, а за вас подняли мы его! Поймите меня! Что я слышал, что мне пришлось слышать, братья венгры? Я слышал, что вы, у которых угоняли свиней, тоннами отбирали пшеницу и кукурузу, чтобы ваши «товарищи» могли разъезжать в роскошных автомобилях, чтобы офицеры госбезопасности клали ежемесячно себе в карман по восемь — десять тысяч форинтов, что вы даже теперь, после краха ненавистного самовластья, все еще боитесь! Боитесь до того, что не только терпите, но и защищаете ваших тюремщиков! Может быть, меня неверно информировали? Может быть, не ваш, а какой-нибудь другой кооператив встал на сторону своего председателя и партийного секретаря? Но ведь я своими глазами видел тайный список, в котором стояли имена вашего председателя и вашего партийного секретаря как секретных осведомителей органов! И еще я знаю и могу дать вам в этом клятву, что за свое предательство они получили виллу, дом с садом…

Форгач посмотрел на Дьере, что он на это скажет. Замечает ли он, что члены кооператива как зачарованные слушают всю эту грубую, невероятную ахинею, исходящую из уст человека со шрамом. Но Дьере тоже стоял как столб, подпирающий дверь зернохранилища. Он досадовал и не мог понять, как могла та самая толпа, которая только два дня назад, когда схватили и увели Форгача, понимала его с полуслова, превратиться теперь в людское стадо, беспомощное, легковерное, потерявшее рассудок. Как, почему это могло случиться? А ведь эти люди уже поняли, какая игра затеяна, чего стоят воззвания правительства Имре Надя, если представителями «революции» в М. являются Машат и его компания. А теперь — пожалуйста! Здесь все члены кооператива, кроме разве пастухов, и не раздается ни одного голоса возмущения. Толпа не только слушает с раскрытым ртом, но, что самое ужасное, верит всей той грязи, какой поливает их человек со шрамом. Как будто оба они, Форгач и Дьере, какие-то проходимцы, неизвестно откуда взявшиеся. Ведь их знают с давних нор. Знают о них все. Знают, какой «сладкой» была их жизнь.

Пусть бы еще речь шла только о нем, о Пале. Он провел несколько лет в Дьере, работал там на вагоностроительном заводе подмастерьем кузнеца и вернулся домой только полтора года назад, осенью 1954 года, когда партия выдвинула лозунг: «Коммунисты, на село! Укрепляйте кооперативы!» Ну а Форгач? Не считая лет второй мировой войны, когда он был обозным солдатом, и десяти месяцев, проведенных им на курсах председателей кооперативов, Форгач все время находился дома, у всех на виду. Каждый мог бы подтвердить, что он не гнушался никакой работой, Дьере даже упрекал его в этом.

И вот теперь они вместе варятся в одном котле, потому что человек со шрамом, кто бы ни послал его, знает свое дело. Он лжет, клевещет, старается подорвать их авторитет, но руку на них пока поднимать не собирается. Он рассчитывает — и в этом он прав, — что выиграет тот, за кем останется последнее слово. Что же могут они возразить против этой чудовищной лжи? Какие могут представить доказательства?

Дьере предпочел прикусить язык, но только не оправдываться. Он осмотрелся по сторонам, чтобы найти подходящее оружие, если уж дело дойдет до этого. У его ног — стоило только нагнуться — лежал двухметровый железный прут, которым закрывали дверь зернохранилища. Дьере чуть не улыбнулся от удовольствия: в его руках это будет неплохое оружие, даже в том случае, если человек со шрамом от слов перейдет к делу и пустит в ход свой автомат.

— Прошу слова! — вдруг прозвучал слабый, жиденький тенорок. Человек воспользовался паузой, которую сделал оратор перед следующей эффектной фразой.

Дымный, уверенный, что уже успел заговорить толпу, охотно отозвался:

— Пожалуйста! Кто просит слова, граждане?

— Я! — ответил обладатель жиденького тенорка, с трудом пробираясь сквозь толпу.

Это был малюсенький, сморщенный, но еще довольно крепкий старичок. Розовощекое лицо его было чисто выбрито, редкие бесцветные усики аккуратно закручены. На нем были суконная шапка и выцветшее пальто, из-под которого виднелись короткие клетчатые штаны, на ногах — суконные башмаки с пряжками, придуманные для ревматиков, и ядовито-зеленые, кое-где заштопанные чулки.

— Смотри-ка, учитель! — удивился, увидев его, Форгач. Он решил, что старик взял слово, чтобы выступить против них, потопить их. Это так огорчило и расстроило Форгача, будто ему пришлось разочароваться в ком-то, очень близком его сердцу.

Учитель, которого звали Бени Викар, был директором школы в тридцати километрах от М., в селе Б. Там он вышел на пенсию и только недавно, около года назад, вступил в кооператив имени Дожа. Он владел сорока ульями, которые на время цветения акаций привозил в М-ский лес. Оставшись после смерти жены совершенно одиноким, он попросил принять его пасечником в «людской улей» (так он называл кооператив). Сначала о нем и слышать не хотели: с одной стороны, считали слишком старым, с другой — находили, что пчеловодство кооперативу ни к чему. Если бы не Форгач, обработавший по одному всех членов правления, не приняли бы в кооператив ни дядюшку Викара, ни его пчел.

И вот теперь этот старик, которому построили не только пасеку, но и уютный домик среди акаций, за сердечное отношение платит черной неблагодарностью. Вот он уже впереди, пробирается между женщинами, подходит к зернохранилищу, вскидывает на нос пенсне, хмыкает и, кивая головой, говорит:

— Да-а, да-а… Я так и думал…

Очень удивило такое странное начало собравшихся, но больше всех поразился Дымный. Глаза его широко раскрылись, и он стал похож на сову.

— Вы, господин мой, — указал на него пальцем учитель, — родились в Б.?

— Да-а.

— Так я и думал. И, если я не ошибаюсь, ваше имя Халлер, Ене Халлер. Не так ли?

— Ну и что из этого?! — Дымный попытался криком заткнуть рот старику.

— Не кричи! Зачем ты кричишь, Халлер? — возмутился старик. — Двадцать лет знаю я тебя, грамоте тебя учил, так что ты на меня не кричи… и не ври, пожалуйста. Шрам этот, что у тебя на лице, ты заработал в корчме у нас в Б. По моему подсчету, это было лет шесть назад, на празднике святого Иштвана. Ссора у вас вышла, вы начали швыряться бутылками с газированной водой, одна из них разбилась — и осколком тебе вспахало физиономию, Халлер. — Тихий, одинокий старик уже давно разучился громко разговаривать. Он начал задыхаться и даже вспотел, сдернул с себя шапку, вытащил носовой платок, вытер лоб и углы рта. — Молчи! — крикнул он на Дымного, видя, что тот собирается что-то возразить. — Ты уже достаточно трепался, теперь я скажу свое слово, Халлер! — Затем, обернувшись к толпе, учитель заговорил с поразительно бесстрашной наивностью, точно перед классом: — Я думаю, что у этого парня настоящий талант. Он гений в арифметике! Еще сопляком, когда у него материнское молоко на губах не обсохло, он был уже «благородием» и старшим бухгалтером у нас в Б., в тамошнем производственном кооперативе. Но загордился, попал в плохую компанию, начал курить и развратничать, негодяй этакий. А для таких дел нужны деньги, много денег. И у кого их нет, тот изворачивается, достает, точнее говоря, крадет. Ты именно так и поступил, Халлер! — закричал он на Дымного. — Растратчиком стал! Поэтому у тебя и были неприятности с властями!

Этого Дымный не мог вынести. Лицо его искривилось, вспыхнуло, шрам побагровел. Он вскинул автомат и дико, срываясь на визг, закричал:

— Расступись! Расступитесь все! Я уничтожу этого провокатора!

Но до стрельбы дело не дошло: отчасти помешали женщины, потянувшие учителя к себе и спрятавшие его за своими спинами, отчасти — железный прут, который в руках Дьере оказался страшным оружием. Дюжий секретарь с такой силой ударил прутом по автомату Дымного, что оружие полетело на землю.

Все последующие события разыгрались в несколько мгновений.

Дымный, с онемевшими от удара руками, вдруг почувствовал, что летит прямо в толпу разъяренных женщин. Сообщники его разбежались — кто бросился к сараям, кто спрятался за ветряк. Гвардейцы старались выбраться со двора, пока не поздно, пока члены кооператива не разорвали их на куски. Только Золтан и младший Холло пробовали сохранить достоинство, но их обоих вместе с потрепанным Дымным, вернее, Ене Халлером, передавая из рук в руки, как по конвейеру, выставили на улицу: «Убирайтесь вон, незваные гости, и никогда больше не показывайтесь!»

А дядя Викар, дыша на свое пенсне и протирая его платком, сказал Форгачу:

— Я всегда говорил, прошу покорно, что наш кооператив — это настоящий людской улей: сильный, разумный и даже от… Acherontia atropos умеет избавиться.

— А что это такое? А… а… ну, одним словом, то, что вы сказали? — спросил Форгач, чувствуя, как потеплело у него на сердце.

— Acherontia atropos — бабочка, мертвая голова. Самый жестокий и опасный враг пчел. И ведь нет у нее ни зубов, ни жала, только одно — хитрость! Такая хитрая, что вечером, залезая в улей за медом, в совершенстве подражает жужжанию пчелиной матки. Весь улей от этого дуреет, становится беспомощным, парализованным и молчаливо позволяет себя грабить. Для меня все, что случилось, товарищ председатель, только эпизод. А ведь пришел я сюда, прошу покорно, за сахаром: пчелам нужен запас на зиму. И пришел заранее, чтобы потом с вами не ругаться, как это было, товарищ председатель, в прошлом году, из-за этого самого сахара…

10

Семья Холло жила на окраине села за мостом через Малую Рабу и занимала целых два дома. Дом поменьше, кирпичный и крытый черепицей, налево от ворот, был построен еще родителями жены унтер-офицера Холло. Другой, побольше, в правом углу усадьбы, воздвиг сам унтер-офицер Холло. По сравнению с первым он казался барским особняком. Модный в тридцатых годах, провинциальный архитектор вложил все свое искусство в постройку угловой веранды, башенки и широких зеркальных окон с опускающимися жалюзи. После того как Винце женился, две комнаты этого «замка» заняли молодожены, а третью, самую лучшую, реквизировали для секретаря районного совета, — наезжая в М., он там останавливался. Теперь в ней поселились Машат с сыном. Около девяти часов вечера к ним постучал младший Холло, незадолго до того слушавший по радио выступление кардинала Миндсенти.

Золтан и старый Холло были в наряде в здании сельсовета. Машат уже собирался ложиться и, так как был человеком пунктуальным, в любом положении придерживающимся своих привычек, перед сном немного позанимался шведской гимнастикой — это помогало против бессонницы и способствовало правильному пищеварению. Он встал на цыпочки, набрал в легкие воздуха, замахал руками, потом, чуть поохав, попытался дотянуться руками до щиколоток.

— Можно? — Дверь отворилась — и на пороге показался младший Холло, державший под мышкой бутылку с ромом, а в руках — две рюмки.

Машат выпрямился, потянулся за пиджаком и, думая, что Винце пришел выпить с ним по случаю какой-нибудь хорошей новости, спросил:

— О! У вас новости? Радостные? Может быть… выпьем за вступление в Венгрию войск ООН?

— Нет, — ответил младший Холло, втискивая в креслице свое слоноподобное тело. — К сожалению, еще нет. Хотя моя жена все время охотится за новостями и сейчас сидит у приемника… Сегодня речь пойдет о другом. Если вы не возражаете, я хотел бы с вами кое о чем побеседовать.

— Пожалуйста. Я к вашим услугам.

Машат занял удобное положение и стал смотреть, с какой осторожностью, держа бутылку в огромных руках, разливает Холло ром. Почувствовав носом щекочущий, резкий запах, он спросил:

— Ром?

— Да. Домашнего изготовления. По крайней мере шестьдесят градусов.

— Тогда, если вы не обидитесь, я только пригублю. Я и вино пью редко, только из вежливости.

— Не беда! — принужденно засмеялся младший Холло. — Мне больше останется. Ваше здоровье! — Он поднял рюмку, чокнулся, потом торопливо заговорил: — Об отце хочу поговорить. Напрасно доверяете ему, господин старший нотариус.

— То есть как? Почему напрасно?.. — широко раскрыв глаза, спросил ошеломленный Машат.

— То, что я сказал. Он смелый только на словах, а нутро у него трухлявое. Важничает, велит себя величать начальником, а сам и пальцем не шевельнет. Ни силы у него, ни фантазии, совсем обмяк старик.

— И это говорите вы, его сын?

— Я. Извольте меня выслушать… Ведь это факт, это не кто-нибудь, а сам кардинал только что сказал, что в Будапеште коммунистический строй окончательно сковырнулся. Ну а у нас? Не только мне, но и сыну господина старшего нотариуса еще сегодня утром кулаками объяснили, что в М. ничего не изменилось. До сих пор у нас командуют коммунисты, хотя оружие не у них, а у нас. Ну ладно, допустим, что с нашей стороны глупо было лезть в пасть к льву. Подвел нас этот Халлер со своим нахальным враньем. Но с тех пор кое-что случилось. Мы слышали, что кардинал не только объявил о конце коммунистического режима, но и сказал, что хочет привлечь к ответственности «наследников рухнувшего строя». Он так и сказал…

— Ну? Что же дальше? — торопил его Машат.

— А дальше то, что у меня не только уши, которые слышат, но и котелок, который варит. Вот сразу же после речи кардинала я и сказал отцу, что, мол, пруд недалеко, а на дворе ночь. Чего ждать? Аплодисментов или воззвания с неба, что ли?

— Как это прикажете понять?

Младший Холло снова наполнил рюмку, выпил и медленно, с расстановкой, словно развивая какую-то научную теорию, стал объяснять:

— Поначалу все шло хорошо, все, как вы предложили. Я говорю, господин старший нотариус, об аресте Форгача. А дальше? Скажите мне, пожалуйста, зачем понадобилось разводить с ним антимонии? Дать ему раз в рожу — и вон отсюда! Пока он верховодит в кооперативе, мы и шевельнуться не можем, потому что это ленивое стадо свиней из Дожа только его признает своим свинопасом. О Пале Дьере, самом главном коммунисте, я уже и не говорю, потому что лопаюсь от злости при одной только мысли о нем. А ведь мы, — тут Холло засмеялся коротким, нервным смешком, — в детстве вместе играли. Может, именно поэтому я его и не переношу, не забыл, что он — батрацкое отродье и для него счастье быть подмастерьем у кузнеца. А я, дурак, еще почтение ему оказал: в день его приезда влез в воскресный костюм, побрился и пошел к нему в гости. Подумал: ведь секретарем послали его к нам, коммунистическим начальником… «Послушай, Палчи, — сказал я ему, дурак я этакий, — в кооперативе есть столярная мастерская. У меня есть диплом — я ведь технолог по дереву, техникум окончил, если помнишь». А Дьере строит из себя простачка. «Ну и что?» — спрашивает. «А то, — отвечаю я ему, — что ты скажешь, если мы поженим мой диплом и твою мастерскую?» — Младший Холло помолчал, вздохнул, почесал затылок, затем с горькой усмешкой повернулся к Машату, внимательно слушавшему его: — Как вы изволите думать, что он мне ответил?

— Не представляю себе.

— Что я, мол, ошибаюсь: он приехал домой секретарем, а не сводником. Если бы не отец, плюнул бы я на него, до того он стал мне противен.

— Простите, но я не совсем понимаю, на что он намекал, — сказал Машат. — Не обижайтесь, но, возвращаясь к теме нашей беседы, я не могу уразуметь: какие выводы вы делаете из программного заявления кардинала?

— Единственное и самое логичное заключение, господин старший нотариус. Как в библии сказано: «Порази пастыря, и стадо его разбредется». — Младший Холло опять опрокинул рюмку в рот и стал играть с ней, любуясь оставшимися на дне капельками. — Сегодня ночью надо с ними покончить, — сказал он. — С обоими — и с Дьере и с Форгачем.

Машат вытаращил глаза:

— Вы так считаете?..

— Да, именно так. Люди для этого у нас есть. Сначала покончить с ними, потом — в пруд!

Машат почувствовал, как его затошнило. Он с трудом удержал обильную горькую слюну, вытащил носовой платок и стал вытирать пузырьки, появившиеся у него на губах.

— Господи боже! — взвизгнул он. — И… и кто может пойти на такое страшное дело? Неужели вы?

— К черту! — поморщился младший Холло. — До этого я еще не дошел. Дымный сделает… Говорит, что пороком сердца не страдает. У него есть опыт. Сапоги свои и брюки он и добыл таким образом во время облавы в Будапеште, на улице Пратер или где-то там еще… Да и зол он, так зол, что его чуть кондрашка не хватает, едва только он слышит это слово — «Дожа». И неудивительно, высоко взлетел — низко пал. А тут еще женщины, бабы из Дожа, не пожалели для него ногтей. Рожа у него теперь такая, будто он с кошками ночевал. Так вот, Дымный обделает все, что надо. Договорились?

Машат никогда за все время своей богатой событиями деятельности не попадал в такое мучительное положение. После неудач, последовавших за первоначальными успехами, он, учитывая создавшиеся условия, решил, что самой лучшей политикой будет политика выжидания. Во всяком случае, он находится на месте, на своей земле. Никто не может оспаривать его приоритета и законной непрерывности в стаже старшего нотариуса. Все остальное — дело центральной власти в Будапеште. Если будет создано подлинное национальное правительство с западной ориентацией — а в этом не может быть никакого сомнения, потому что образование такого правительства, сознательно или нет, подготавливает сам Имре Надь, — то село М. не может остаться каким-то упорно сопротивляющимся коммунистическим островком в стране, где уже нет коммунистической партии. Необходимо только терпение. Время работает не на Дожа, а на него, Машата. После речи Миндсенти его надежда превратилась в самодовольную, ликующую уверенность. Поэтому Машат и не мог трагически относиться к тому, что произошло с национальными гвардейцами на кооперативном дворе. И вот теперь этот безголовый, ослепленный своими личными страстями парень приходит к нему и хочет, чтобы он стал судьей в вопросах жизни и смерти, чтобы вопреки своим убеждениям присвоил себе права независимого венгерского суда.

— Послушайте, дорогой! — как можно дипломатичнее начал Машат. — То, что вы говорили по поводу стада и пастуха, в основном верно. С этим можно согласиться. Но вот насчет того, чтобы «покончить», как вы изволили выразиться, — это уже гораздо проблематичнее. Это, если к тому имеются законные основания, входит в компетенцию суда. Мы, национальный совет, как орган власти можем, как мне представляется, только арестовать, взять под стражу, но не больше.

— К черту! — вскочил Холло. — Вы что, сговорились все?! Мой старик нес такую же околесицу!

— Что вы сказали?

— Ладно, все равно, насчет околесицы беру свои слова обратно. До я вам заявляю, что вы меня не убедили и не убедите, господин старший нотариус… со всеми своими законными основаниями и независимым венгерским судом! — Младший Холло, грузно ступая, медвежьими шагами стал ходить взад и вперед по комнате. — А то, что со мной сделали осенью пятьдесят первого, тоже было на законном основании? Это тоже было решено «независимым венгерским судом»? Как бы не так! — Он замахал мощными кулаками. — Для этого оказалось достаточно одной бумажки, мнения отдела кадров. Что о ней можно сказать? Отвратительная блевотина, полная орфографических ошибок, в которой какая-то сволочь из отдела кадров кривыми буквами написала идиотское решение о том, что я, как сын жандарма, — нежелательный и классово чуждый элемент. И меня выбросили! А ведь лесопилка, которой я заведовал тогда уже третий год, даже в самые суровые зимы выполняла план на сто двадцать и даже на сто тридцать процентов…

— К сожалению, — тихим, успокаивающим голосом прервал его Машат, — то, о чем вы говорите, — это, так сказать, аномалии системы, последствия диктатуры. С интеллигентами в подобных случаях расправлялись, так сказать, в массовом порядке. Я тоже, как старший нотариус, хотел быть лояльным. Во время раздела земли, например, своей собственной рукой и с наивозможнейшей объективностью я составил список лиц, претензии которых считал справедливыми. А какую благодарность я за это получил? По приговору народа меня заставили убраться отсюда.

Младший Холло был так удивлен, что даже перестал ходить по комнате. Что это? Машат дурак или его считает идиотом? И вообще, стоит ли вести дальше разговор с таким трусливым обывателем, ждущим, пока жареные голуби сами упадут ему в рот? Но мысль эта промелькнула в мозгу младшего Холло и сейчас же исчезла, потому что ром уже начал оказывать свое действие и Винце не мог сдерживаться.

— Сколько лет вам тогда было? — без всякого перехода грубо спросил он.

— Когда?

— Когда вас отсюда выкинули?

— Сколько же?.. За сорок, да, так… сорок три…

— Вот видите. А мне двадцать семь. Вам обоим, отцу и вам, господин старший нотариус, легко великодушничать. Вы не только существовали, но и наслаждались жизнью в лучшие годы своей молодости. А я? С сорок пятого года, еще когда я был практикантом, мне уже приходилось дрожать: когда же очередь дойдет до меня? Когда я получу пинок в зад, потому что мой отец до Освобождения был жандармом? А потом, когда я этот пинок все же получил? Эх! Что и говорить! Все я испробовал, от Бюкка до Мечека пешком исходил, чтобы только устроиться работать по своей специальности. Но разве это было возможно? Мнение отдела кадров всюду ходило за мной по пятам… А теперь я… я должен быть снисходительным? Я, которого Форгач и Дьере спихнули вниз, в мужики? Именно они — Форгач и старый Дьере, дорогой папа «товарища» секретаря, — сломали мне шею, они подписали мне смертный приговор. Старого Дьере уже нет, повезло ему: подох в постели, на подушках, с оркестром хоронили. Но Форгачу не будет такой удачи, не должно быть — Дымный тому порукой. И наследнику старого Дьере, секретарю Палчи, тоже не будет удачи… За ваше здоровье, господин старший нотариус! — Он припал к бутылке. — И не лейте по ним слез!..

Пил он жадно, не садясь, прямо из бутылки, его кадык двигался вверх-вниз. От этой потной глыбы мяса, чуть ли не наваливающейся на Машата, шел такой ужасный, нестерпимый запах конюшни и пота, что председателю национального совета пришлось сделать вид, будто он сморкается.

Младший Холло сразу понял, в чем дело, и, вытирая тыльной стороной руки рот, насмешливо спросил:

— Воняю? Мужик я? Мужик и есть! Сказал уже, что низвели меня в мужицкое сословие. — Он сел, откинулся назад и протянул во всю длину ноги. — Так оно и бывает, изволите ли знать, — заговорил он снова с видом барина, лениво беседующего в клубе. — Человек сначала держится на своем уровне, аккуратно моется, после бритья употребляет одеколон. И около радио посидит, и в книжку заглянет. Постепенно он начинает мыться реже, бритье по воскресеньям становится для него настоящим мучением, и наконец не только тело, но и душа начинает у него вонять. И это вполне естественно. Господин старший нотариус может в этом убедиться на примере моей скромной персоны.

— Сынок! — Машат принял цинизм младшего Холло за откровенность. — «Sursum corda! Выше сердца!» — как сказала церковь. Это все в прошлом, теперь твои испытания кончились. Если разрешишь, я попрошу тебя, как своего младшего брата: не будь таким непреклонным. Хотя бы ради жителей села, ради общественного мнения, не настаивай ты на этой расправе.

Младший Холло внимательно посмотрел на Машата, потом с непроницаемым лицом стал разглядывать свои ногти. Машат подумал, что он ушел в себя, что в душе у него происходит борьба, что он взвешивает его предложение. Но это было не так.

Холло внимательно посмотрел на Машата, словно пытаясь понять, на самом ли деле Машат так глуп или от старости выжил из ума. В обоих случаях с ним нет смысла спорить.

Разглядывая свои ногти, он думал: «Ишь ты, общественное мнение ему понадобилось! Мы сами все можем решить… Ведь так просто — пруд будет нем, всплеск, круги на воде — и конец… А завтра, когда пойдет слух, что кооператив остался без головы, захват Дожа не представит трудностей. Начнется такая суматоха, такой кавардак, что исчезновение Форгача и Дьере потеряет всякое значение, станет пустячным делом. Наступит час, когда все поджидающие добычу шакалы набросятся на кооперативную землю и имущество, и даже такие щепетильные люди, как Карой Пап, станут моими сообщниками. Хватит ли у папаши Машата для этого ума и стоит ли вообще ему все это объяснять? Нет, не стоит! Но согласием его заручиться все-таки следует, потому что революция, конечно, дело хорошее, но после заварухи наступит успокоение, и в случае возможного расследования гораздо лучше прозвучат слова „по необходимости, с ведома властей“, чем „предумышленное убийство из мести“. Стало быть…»

Твердое решение вовлечь в это дело Машата и начинающееся опьянение помогли младшему Холло найти такой серьезный аргумент, что он даже сам испугался.

— Господин старший нотариус! — вскочил он со стула. — Вы разыгрываете филантропа, а ведь мы все: и вы, и я — скомпрометированы!

Машат сначала подумал, что в ром, вероятно, подмешан древесный спирт и теперь младший Холло свихнулся и кричит, одержимый временным умопомешательством. Но очень быстро нотариус убедился в своей ошибке — его собеседник прекрасно знал, что говорит.

— Да, да, мы оба скомпрометированы! — кричал он, сжимая кулаками голову. — Вы раздавали землю и, будь вы немного более ловким, до сегодняшнего дня служили бы у них. А я, дурак, когда ходил в начальниках, все перевыполнял: план, подписку на заем — все!

— Да, но до каких пор? — Машат ухватился за ручки кресла. Аргументы Винце навалились на него всей своей тяжестью. — Мы сможем оправдаться, ведь нас обоих выкинули с наших мест, сынок.

— Ну и что? Это пустяки! Перед Западом и перед чистыми, незапятнанными патриотами у нас нет никаких заслуг. Если только…

Он не стал продолжать, но по его безумным, широко раскрытым глазам Машат отлично все понял. Им овладел страх, что его не только признают непригодным для руководящей должности, но могут, не дай бог, и привлечь к ответственности за службу при потерпевшем крах строе. Он как-то ослаб и, забывая о своих «сомнениях морального характера», весь дрожа, сказал:

— Идем! Я проведу ночь в сельсовете. Поспать и завтра успеем, сынок.

— Значит, — задержал на нем свой волчий взгляд младший Холло, — вы с нами? Вы согласны, господин главный нотариус?

— С чем?

— С расправой?

Машат выпрямился и, приняв трагически строгую позу государственного мужа, хотел было сказать: «Согласен! Об остальном позаботитесь вы и история!», но горло у него сжалось, он почувствовал, что душа его ушла в пятки, и произнес каким-то чужим, визгливым голосом евнуха:

— Сын мой! Я буду на моем посту! А вы, вы… действуйте по своему усмотрению!

11

Золтан был так раздражен и пребывал в таком плохом настроении, что не ел, не пил, а когда к нему обращались, отвечал только «да» или «нет» и хмурил брови. Подобное состояние он испытал только раз в жизни, в августе прошлого года. Приятели позвали его с собой в «Матросскую таверну» потанцевать. Там они много пили, смешивая вино и ром. Выпивка, начавшаяся в таверне, продолжалась на берегу Дуная, в тенистой тополевой рощице. С ними были и девушки, смелые, развязные, нисколько не стесняющиеся… Когда бутылки были осушены, парочки разбрелись в разные стороны. Лунный свет, плеск волн, таинственная дрема… Золтан слышал сквозь сон, как серебряным голоском чирикает птичка, как кто-то визгливо ругается. Потом он качался на качелях, бархатных качелях с резиновыми канатами. Сны сменялись — бушевал огонь, лилась лава, билось сердце. И наконец наступила тишина, тишина, тишина… Роща погрузилась в воду и заснула на илистом дне. А звезды, жалея ее, плакали росой, пока не погасли, дрожа и прячась в предрассветных сумерках.

Он проснулся. Над ним щелкала и заливалась, отважно выводя свои рулады, ранняя птичка — голосистая иволга; ее маленькое горлышко волновалось, дрожало; казалось, оно вот-вот разорвется от натуги. Солнце ярко светило Золтану в лицо. Где-то гудел пароход, работал мотор, а рядом, на его левой руке, лежала и храпела женщина, раскрыв слюнявый рот. На ее плоском, невыразительном лице пятнами лежала краска, грязные волосы казались паклей на голове у клоуна, ярко-красные губы с размазанной помадой были как два окровавленных слизняка…

Нечто подобное, как ему сейчас представлялось, случилось и с революцией.

Когда она началась, когда отец Бернат вывел на улицу выпускные классы гимназии и дал Золтану в руки флаг, сердце юноши воспламенилось, наполнилось жаждой героических подвигов, стало подобно реющему флагу. Он готов был отдать свою жизнь за… За что? Ну, конечно… за веру, за родину, за свободу.

Еще совсем недавно они торжественно въехали в М., и это тоже было продолжением победного шествия революции, а он сам казался себе гонцом, посланцем, факелом святого, восстанавливающего справедливость патриотизма. И вдруг — он сам не понял, как это могло случиться, — с отвращением и тошнотой ему пришлось убедиться, что его вера была слепой: дело революции в М. испачкано грязью, пошлостью, мелочностью и, что обиднее всего, подлостью.

Да, подлостью, подлостью Дымного, вернее, Ене Халлера. Он обманул их, выдав себя за мученика и героя будапештских баррикад, а на самом деле был просто нечист на руку, чего этот отъявленный циник и сам не отрицал.

— Пустяки! — усмехнулся он в ответ на заданный ему вопрос. — Что значат эти несчастные деньги? Да и стибрил-то я не больше десяти тысяч… Чего ты расшумелся? Все это не стоит и плевка! Своей растратой я тоже подрывал этот коммунистический строй. Так-то, куманек!

Ложью оказалось и то, что Халлер говорил о толпе, уподобляя ее музыкальному инструменту. И доказательствами этой гнусной лжи являются два отобранных карабина и автомат — у Дымного, младшего Холло и у него, Золтана, — и жгучая боль в ребрах от метких ударов кулаками; ведь и Золтана вместе с остальными национальными гвардейцами выбросили с кооперативного двора. Однако за эту кулачную расправу Золтан был зол не на членов кооператива, а на того же Дымного. Он не хотел, боялся думать об этом, опасаясь, как бы, сорвав завесу с Дымного, ему не пришлось посмотреть в глаза правде, неизвестной ему, тревожной правде членов кооператива имени Дожа…

Таково было душевное состояние Золтана, когда вечером он грелся у кафельной печки в сельсовете. Около десяти часов явились отец с младшим Холло и заявили, что этой ночью решено захватить на дому врасплох руководителей сельскохозяйственного кооператива, арестовать их и отвезти в Дьер.

«Отвезти в Дьер» — эту формулировку придумал младший Холло по дороге в сельсовет, чтобы задуманная им расправа прошла как можно глаже и чтобы о ней знало как можно меньше людей. Самое важное, думал он, связать пленников ремнями, остальное уж будет детской забавой. Автомобиль они достанут — возьмут из гаража «шкоду» ветеринара Погачаша — и, когда в два часа ночи выедут на шоссе, повернут не направо — к Дьеру, а налево — к пруду. На машине они будут вдвоем: он и Дымный, а сзади связанные, с кляпами во рту, пленники…

План ареста, который младший Холло объяснил в сельсовете, заключался в следующем: две вооруженные группы войдут к Форгачу и к Дьере. В первой группе будут младший Холло, Дымный и Золтан, во второй — старший сержант Шебе, унтер-офицер Холло и обер-лейтенант Лютц. Остальные национальные гвардейцы остаются в резерве в здании сельсовета. Там же должен находиться и господин старший нотариус Машат. Когда задание будет выполнено и лисий хвост окажется в капкане, Машат, как председатель национального совета М., то есть облеченное властью лицо, даст им сопроводительное письмо, чтобы отвезти пленников в Дьер.

Золтан все это выслушал молча, взял карабин и, кивнув головой отцу, вышел.

На улице было темно и грязно; пронизывающая сырость, казалось, забиралась под одежду. Дома стояли слепые, с закрытыми ставнями. Тишина. Только гудели телефонные провода да плескалась вода в лужах, когда в них по щиколотку погружалась нога.

— Сюда! Огородами! — скомандовал младший Холло, когда отряд подошел к стадиону. — Ворота у них, конечно, на запоре. Если начнем стучать, только соседей разбудим.

Минут через пятнадцать они были у дома Форгача.

— Здесь собака, подождите! — предупредил Холло и опустился на четвереньки. Не было видно, что он делает, голос его, обращенный к собаке, звучал словно из-под земли. Через некоторое время он окликнул своих спутников: — Можете идти! Готово. Это была дворняга. От страха забилась в подполье. А ворота закрыты только на задвижку. — Все осторожно пошли за младшим Холло. — В доме свет, — предупредил их командир группы. — В кухне горит лампа. Тихо, ребята, на цыпочках…

Они крались вдоль стены и, только оказавшись на пороге дома и заглянув в кухню, увидели, что все их предосторожности были излишними.

В кухне, возле разрисованной цветами плиты, спал старик. Пенсне свалилось у него с носа, на коленях лежала книга. У него были мягкие желтовато-седые волосы, отвислые усы, кончики которых торчали, как у кошки, а красные щеки напоминали яблоки из Шовара. Его узловатая рука, мирно лежавшая на коленях, была похожа на корень старого грушевого дерева.

При этом неожиданном зрелище Золтан растрогался, младший Холло начал потирать подбородок, а Дымный засмеялся.

— Пустите меня! — сказал он и нажал на дверь.

Дверь открылась сразу, даже не заскрипела. Дымный вошел и с ловкостью карманного воришки стащил у старика с колен книгу.

— «Странный брак» Кальмана Миксата, — удивился он. — Эй ты, отец! — И он поддал старику под подбородок. — Зачем тебе «Странный брак»? Ты ведь на это уже не способен! У тебя только слюнки будут течь, когда станешь читать такое.

Старик испугался, заморгал, но нервы у него, очевидно, были крепкие, потому что он с удивительной быстротой пришел в себя.

— Вам кого? — спросил он низким, твердым голосом.

— Эту сволочь, Форгача!

— Его нет.

— А где он?

— В надежном месте, в конторе кооператива… И дочь моя, его жена, тоже там, понесла ему ужин.

— Слышите? — Дымный обернулся к Золтану и младшему Холло. — Ему просто везет, этому Форгачу! А может быть, — глаза его зло и угрожающе засверкали, — его кто-то предупредил?

— Дурак ты! — бросил младший Холло. — Кто мог его предупредить? Уж, конечно, не я, а больше некому, так как я один был твоим же сообщником.

«Ругайтесь, бодайте друг друга! — засмеялся глазами старик. — От этого не поумнеете». Старый солдат Венгерской Советской Республики девятнадцатого года, он с удовлетворением подумал, что тоже внес свою лепту в общее дело — недаром сегодня на собрании он громко, пожалуй, громче всех, закричал «да», голосуя за предложение секретаря Палчи.

Вот что сказал Дьере:

— Товарищи, мы переживаем трудные дни, всюду беспорядки, но падать духом нам рано. Партия существовала даже во времена Хорти, будет существовать и впредь, и, как бы мятежники ни лаяли по радио, никогда не поверю, что советские товарищи оставят нас в беде. Но у врагов тоже есть смекалка, и прежде всего они захотят расправиться с руководящими товарищами. Предлагаю, чтобы товарищ председатель и члены правления никуда в одиночку не ходили и пока ночевали в конторе, где будет установлена охрана.

«В тот же вечер предусмотрительность Дьере полностью оправдалась, — думал старик. — Форгач в конторе, где ему не грозит опасность. А господа национальные гвардейцы могут катиться с пустыми руками ко всем чертям, дела своего сделать они не сумели».

Но они не ушли. Дымный сказал:

— Слишком рано радуешься, старик! Сейчас будет обыск.

Обыск начался с кладовой. Дымный побросал на пол все банки с вареньем, смешав их содержимое со свиным салом и томатом, и для полноты картины на все это наплевал. Потом пошел в комнату, начал вытаскивать из шкафов вещи и разбрасывать их.

Младший Холло посмеивался, ему нравилось такое хладнокровное, подсказанное ненавистью дебоширство. Тесть Форгача молчал, упрямо сжав губы, зная, что протестовать или просить означает только подливать масла в огонь. Золтан, красный и немой от стыда и возмущения, тоже молчал. Он ждал от Дымного такой выходки, которая заставила бы его вмешаться, чтобы не потерять остаток уважения к самому себе.

Последним из шкафа Дымный вытащил черный мужской костюм. На отвороте пиджака блестели медали: золотая звезда и значок отличного хозяина. Дымный сорвал их, растоптал, накинул пиджак на плечи и собирался уже надеть его, когда Золтан, подняв кулак, закричал:

— Положи обратно!

— Заткнись! — оскалил на него зубы Дымный. — Или… может быть, тебе отдать? — съехидничал он. — Захотелось поживиться, куманек?

— Слушай! — Вся кровь отлила от лица Золтана. — Если ты сейчас же, сию минуту не положишь…

— Что тогда будет?

— Хватит! Чего вы тут распетушились? — вмешался младший Холло. — Пошли! Оставь этот пиджак, Дымный! — И, оглядываясь через плечо, направился к двери.

Дымный несколько мгновений колебался, потом с восклицанием: «Ну что ж, пусть!» — смял пиджак и забросил его на шкаф.

— Ах ты святая девственница! — ткнул он пальцем в грудь Золтана. Потом обернулся к остолбеневшему старику, у которого, казалось, живыми остались только глаза, и спросил: — Считать умеешь?

— Умею.

— Хорошо. Считай до тысячи и не шевелись. Иначе — пуля. Понял? Желаю приятных сновидений!

Идя огородами до самого стадиона, они не обменялись ни одним словом. Шли гуськом, впереди — младший Холло. Около стадиона он остановился и, сдвинув фуражку на затылок, спросил:

— Куда теперь, ребята?

— Я… с вами… — прорвало Золтана, — шагу больше не сделаю.

— Вот как? — удивился младший Холло. — Почему же это?

— Потому!

— Отдай ружье! — Разъяренный Дымный выхватил из рук Золтана охотничье ружье. — Вот так! А теперь вперед! — И он оттолкнул от себя безоружного, остолбеневшего парня. — Кто венгр и патриот — тот идет с нами! Кто не предатель — тот с нами! Марш!

Золтан чувствовал, что ствол ружья нацелен ему в спину, и каждую минуту ожидал выстрела. Только большим усилием воли он взял себя в руки и не побежал, хотя это далось ему с превеликим трудом. Нарочито медленными шагами он дошел до мощеной дороги, но и тогда еще не смел поверить, что Дымный милостиво отпустил его, не выстрелив в спину.

На мосту через Малую Рабу Золтан остановился, долго и бездумно смотрел на быстро текущую реку. Небо было покрыто облаками, сквозь них с трудом пробивался лунный свет, едва отражаясь в водоворотах у быков моста. «А куда теперь?» — немного успокоившись, задал себе вопрос Золтан.

Он знал одно, был уверен, что, как только рассветет, он с отцом или один, но уедет отсюда. Пусть Дымный говорит что хочет, пусть отец целыми часами длинно развивает свою теорию о правде. Золтан теперь знает, что если бы кооператив имени Дожа возник в результате запугивания и насилия, то его члены ненавидели бы своих руководителей как тиранов и уже давно расправились бы и с Форгачем, и с Дьере. «А что, — подумал Золтан, — если пойти сейчас в сельсовет к отцу и поделиться с ним своими сомнениями? Нет, спор продлится до утра… да и Дымный может туда явиться…»

Золтан плюнул, передернулся от отвращения при одной мысли о встрече с Дымным и решил, что самое умное — идти спать.

Он находился как раз против дома Холло. Зная, где спрятан ключ от входной двери, Золтан, не задумываясь, подошел к воротам. Он чувствовал себя разочарованным, усталым и разбитым; ему даже в голову не пришло, что сегодня отец и сын Холло выполняют задание национального совета, отца тоже нет, а Тэрка ночует в большом доме одна.

Но едва он вступил во двор и запер за собой на ключ железную калитку, как в задней комнате, где спали молодые Холло, зажегся свет. На мокрую от дождя землю, словно на огромный экран кинематографа, упала тень: появился силуэт нагой женщины — она потягивалась и закалывала волосы.

Золтан как безумный бросился к окну, но оно находилось слишком высоко, и он увидел только люстру да верхнюю часть шкафа, заваленного айвой. Тогда он поставил одну ногу на выступ стены, другую — на кадку для стока дождевой воды и мгновенно очутился у закрытого бледно-желтой тюлевой занавеской зеркального окна.

Тэрка стояла в углу комнаты, около низкой печки, и завязывала пояс халата. Она раскраснелась, как персик, тяжелые иссиня-черные волосы рассыпались по плечам — очевидно, она только что искупалась и подошла к печке просушить волосы. Золтан смотрел на нее сквозь тонкую, как паутина, занавеску, и у него даже зубы застучали, не столько от того, что представилось его взору, сколько от мысли, что Тэрка даже не подозревает о его присутствии.

И вдруг — может быть, нога соскользнула с выступа стены, может быть, обручи кадки не выдержали тяжести мускулистого, здорового парня — Золтан почувствовал, что падает и погружается в мягкую землю клумбы. Распластавшись, как лягушка, он не двигался и молился, затаив дыхание, чтобы бог сотворил чудо и Тэрка не услышала шума.

Но бог чуда не сотворил. Окно открылось — и в нем появилась Тэрка.

— Кто тут? — спросила она скорее с досадой, чем с испугом.

— Я, — поднялся с земли весь грязный, пристыженный, в полном отчаянии Золтан.

Тэрка не поверила своим глазам, потом, смеясь, как будто ее щекотали, воскликнула:

— Два-ноль!

— Что такое?

— Чего вы там стоите? Лезьте быстрее в комнату! Не понимаете? — поддразнила она юношу. — Опять мне придется купать вас.

Она метнула взгляд в сторону маленького дома — спит ли уже ее свекровь — и, убедившись, что там все спят и никто ничего не увидит, медленно опустила на окне жалюзи.

12

Утро четвертого ноября застало Машата на кушетке в угловой комнате сельсовета. Он спал, положив под голову папку с протоколами. Сон его был беспокойным, он все время ворочался. Ему снилось, что он мельник и стоит у жернова, но, с какой стороны ни подходит, никак не может поднять мешок с зерном.

Ночью, бодрствуя, председатель национального совета замерз, его стало знобить. Тогда с отвращением, потому что не привык и не любил пить, он опрокинул пять-шесть рюмок водки. Водку ему дали дежурные национальной гвардии, они и уложили его, потому что он так ослабел и был таким сонным, что стал клевать носом.

Пробило девять часов, и ему как раз снилось, что потолок мельницы треснул и вот-вот обвалится на него, когда унтер-офицеру Холло после многократного встряхивания наконец удалось его разбудить.

— Господин старший нотариус! Господин старший нотариус! — умолял Холло. — Проснитесь, благослови вас бог! Беда! Большая беда! Я даже не надеялся вас здесь найти!

— Почему не надеялись? — спросил Машат, потирая раскалывающуюся от боли голову. — Я здесь на посту. Куда бы я мог отсюда уйти, Холло?

— Вы что оглохли, не слышите? — вышел из себя Холло, забыв даже добавить «господин старший нотариус».

Только теперь Машат проснулся по-настоящему и вслед за Холло прислушался к тому, что происходило на улице.

До него донеся гул. Слышался какой-то мерный, нарастающий грохот. Эти звуки проникали в окно волнами, то усиливаясь, то ослабевая, и заставляли дрожать стерла. Он вспомнил шум мельницы и понял, что гул и грохот на улице продолжаются уже несколько часов. Неверными шагами — у него кружилась голова — Машат подошел к окну и посмотрел на улицу, и, если бы не широкий подоконник, на который он смог опереться, он упал бы — так у него задрожали поджилки.

Он увидел танки, советские танки. Один за другим они сворачивали за угол около церкви и, катясь на своих вечно движущихся гусеницах, шли на северо-запад, по направлению к шоссе — к границе!

— Конец! Всему конец, господин старший нотариус! — сокрушался Холло. — Они были здесь еще затемно, пришли со стороны Папа.

— Золтан! — схватился за голову Машат. У него мелькнула мысль, что сын его — ха, горячая голова! — захочет показать свой героизм, выбежит с охотничьим ружьем против танков — и тогда конец, ничто не сможет его спасти!

— И Золтан там! — махнул рукой Холло. — И мой сын Винце! Аминь! Теперь только на том свете встретимся с ними, господин старший нотариус.

— Вы с ума сошли? — отпрянул от него Машат. — Нет! Не может этого быть! Где это случилось? Что они там делали? Говорите же, скажите, Холло, благослови вас бог!

— Вот читайте! — И Холло протянул Машату узкий надушенный конверт. — Пишет моя сноха, Тэрка. Отсюда вы все узнаете.

Вот что было там написано:

«Винце! Я уезжаю на Запад, на свободную землю. Золтанка везет меня на своем мотоцикле. Сюда идут русские, только сейчас сообщили по радио. Мне они не нужны, надеюсь, и тебе тоже. Или ты предпочитаешь навсегда, до самой смерти, оставаться мужиком?! Если можешь, следуй за мной, только возьми свой паспорт. Он у отца в железной шкатулке, ты такой растяпа, что обязательно забудешь. Целую тебя.

Твоя жена Тэрка».

— Жив! — У Машата вырвался вздох облегчения, но радость его длилась только мгновение — он подумал, что Золтан бросил его, не простившись, даже не написав ему нескольких строк.

— Не только они удрали, и Винце пустился за ними вслед, — жаловался убитый горем Холло. — И еще… господин обер-лейтенант Лютц и этот грязный проходимец Дымный на машине удрали. Дымный реквизировал «шкоду» господина доктора Погачаша.

— Сумасшествие! — Машат схватился за голову и нервно заходил по комнате. — Но все-таки как это случилось? Что произошло? Что передавали по радио?

— Даже не знаю, с чего начать, — забормотал Холло. — Значит, мы находились в большой корчме, как раз напротив кооперативного двора, там у нас был наблюдательный пункт, потому что… мы хотели арестовать Дьере. Он ушел ночевать в правление кооператива, а в нас… одним словом, в нас стреляли солью и красным перцем. Старшему сержанту Шебе заряд соли всадили в ногу… Ворота были закрыты и заложены бревнами, Шебе влез на них, чтобы попасть во двор, — там его и подстрелили. Тогда обер-лейтенант Лютц сказал: «Мятежники спрятались в зернохранилище! Пойдемте в корчму, займем там боевую позицию. А на рассвете, часов около пяти, когда они уже нас не будут ждать и все заснут крепким сном, мы нападем на них сзади».

— Ну, а потом? Потом как было? Что случилось дальше? — спрашивал Машат, облизывая сухие потрескавшиеся губы.

— Сначала ничего. Ничего особенного. Разбудили мы хозяина корчмы и стали ждать. Кто пил, кто играл в карты. Господин обер-лейтенант Лютц стал крутить ручку настройки радиоприемника — и вдруг мы услышали: «У микрофона Имре Надь! Говорит Имре Надь!» А потом: «На помощь, на помощь, на помощь, на нас напали русские! Они уже здесь». А господин обер-лейтенант тогда и говорит: «Это все пустяки, шум из ничего. Мы находимся у самой границы, рядом с Австрией. Через час, максимум через два часа после вмешательства русских здесь будут войска ООН». Русские! Танки и тяжелая артиллерия, господин старший нотариус! Мы тогда все — шасть куда глаза глядят, по задворкам. Вот так оно и было…

Машат молчал. Его пожелтевшее лицо избороздили морщины, под глазами набрякли мешки, губы посинели — казалось, его вот-вот хватит удар. И только помолчав, он произнес скрипучим, как несмазанная телега, голосом:

— Не бойтесь, Холло. Я ведь не боюсь. Правда, я ошибся и ввел вас в заблуждение, но и в суровые дни революции я был и остался… гуманным. На моей совести грехов нет.

— Это только господин старший нотариус так думает, — видя, что бывший председатель национального совета умывает руки, обозлился унтер-офицер Холло. — Если бы вы не приехали, если бы черт не принес вас из Дьера, и собака моя не захромала бы!.. Чего мне не хватало? Если бы я сидел спокойно, теперь у меня все было бы хорошо… Что сказали бы тогда Форгач и такие, как он? Они сказали бы, что хотя Холло и был когда-то жандармом, но все-таки в трудные дни он сидел смирно — значит, он порядочный человек, этот Холло… Вы, господин старший нотариус, виноваты, что я влип в эту историю, а теперь мне ни взад ни вперед. Сюда — провалившийся строй, туда — задунайское правительство… Заговорили вы меня, господин старший нотариус, и попал я… в западню.

На улице задребезжали подводы. Пять, шесть, семь… целая дюжина, на возах — транспаранты: «Производственный кооператив имени Дожа, М.», а везли они мешки с посевным зерном.

— Хорошо им! — посмотрел вслед подводам Холло. — Сеять поехали. Знают, что русские танки к ним на помощь пришли…

Но Машат его уже не слышал. Мысли его были далеко, в Дьере. Забыв об ООН, о танках, о привлечении к ответственности, забыв обо всем на свете, он мучился только одной мыслью — что он скажет своей жене, как посмотрит ей в глаза, когда она спросит, что же он сделал с ее единственным, до безумия любимым сыном…

БУМЕРАНГ

Повесть

1

Дул такой сильный ветер, что электрическая лампочка в палатке заместителя командира по политической части ритмично раскачивалась.

— Черт бы вас побрал! — Потеряв терпение, подполковник Холло стукнул кулаком по столу, по которому ползали неугомонные мошки. — Уж полночь, а вы все молчите. Поймите же в конце концов, что я желаю вам добра, Шаранг! Зачем вы упрямитесь?

Подполковник не сводил взгляда с молоденького худощавого длинного солдата-танкиста, который с отсутствующим видом неподвижно стоял перед ним, глядя в пустоту.

В левой руке он держал шлем, который висел так, словно это был вовсе не шлем, а небольшая базарная корзинка.

Рядом с солдатом стоял, переступая с ноги на ногу, ефрейтор, как бы выражая всей своей осанкой должную уверенность, хотя в этом угадывалась и некоторая его нервозность.

Это был стройный представительный парень с умными лучистыми глазами на загорелом лице. И если бы не небрежные, усики с висящими кончиками, даже недоброжелатели вынуждены были бы назвать его красивым.

— Ну а вы, Видо? — обратился подполковник Холло к ефрейтору. — Вы тоже ничего больше не можете сказать?

Ефрейтор щелкнул каблуками и, по-военному вскинув голову, ответил:

— Никак нет! Мы как раз выезжали из глубокого оврага. Видимость была плохой, и я вылез из танка. Прошел вперед несколько шагов и вдруг вижу: прямо на меня движется танк Шаранга. К счастью, рядом со мной оказался наблюдатель сержант Богар. Он-то и дернул меня в сторону и вниз, в овраг. Если бы не он, лежать бы мне под гусеницами танка. Это уж как пить дать! Раздавило бы меня, как и мой шлем! — И он кивнул головой в сторону стола, на котором лежал раздавленный в лепешку танкистский шлем.

— Это мы уже слышали, — сердито проговорил подполковник. — А вы, Богар, — офицер повернулся к коренастому, невысокого роста сержанту, который сидел на каком-то ящике, — вы ничего не хотите добавить?

Сержант, не вставая с места, вытянулся и ответил:

— Нет. Добавить нечего, могу только сказать, что рядовой Шаранг был в тот момент словно не в своем уме. «Убью! — кричал он. — Все равно убью!» Я его тогда и вытащил из машины.

— Они поссорились?

— Не думаю, — ответил сержант, окинув беглым взглядом сначала Шаранга, а затем и Видо. — Я, по крайней мере, не замечал, чтобы они были в ссоре.

— Шаранг новичок у Видо, не так ли?

— Так точно.

— Ну и… между ними не было каких-либо разногласий, споров?

— Нет, не думаю.

Справа от подполковника, в самом углу палатки, в тени, сидел стройный лейтенант с худым, костистым лицом.

— Прокурор во всем разберется! — заговорил лейтенант. — Уж он-то докопается до истины! А нам, товарищ подполковник, не стоит попусту и нервы тратить на такого упрямца, как этот Шаранг…

Крепко сбитый, чуть-чуть полнеющий подполковник, которому смело можно было дать за пятьдесят, поднял голову и, повернувшись к лейтенанту, выпалил:

— Не стоит, говорите, попусту и нервы тратить?! На такого, мол, хулигана… на такого неисправимого солдата, который не вылазит с гауптвахты! Так вы хотели сказать, товарищ Татаи? Вы лично, как командир взвода, сколько раз наказывали Шаранга?

— Ни разу. Но, докладываю, то, что он совершил сейчас, можно рассматривать как покушение на убийство.

— Можно-то можно. Однако если поразмыслить, то не трудно понять, что без всякой на то причины совершить убийство способен только сумасшедший или одержимый, а этот несчастный неудачник — ни то ни другое. Еще вчера с ним не было никаких забот.

В этот момент сержант Богар внезапно оживился: сначала он вытянул руку, а затем вдруг вскочил с ящика и выпалил:

— Вспомнил: кое-что было!

— Что такое? Выходит, что вам все же что-то известно? — посмотрел подполковник Холло на сержанта. — Говорите, Богар, не тяните!

— Он был каким-то расстроенным… — Богар с трудом подыскивал слова. — Полностью отрешенным, откровенно говоря. — Я еще сказал ему: «Вы понимаете, Шаранг, какая стоит перед нами задача? Мы едем на боевые учения, а не кукурузу ломать в поле…»

— И что же он вам на это ответил?

— Он только смотрел на меня, а сам молчал как рыба… Да! Я только сейчас вспомнил! Он сунул себе в карман какую-то скомканную бумажку.

— Бумажку? — переспросил подполковник и, повернувшись к Шарангу, поинтересовался: — Что это была за бумажка?

— Как следует я не успел разглядеть, — ответил Богар. — У меня в то время было полно работы, товарищ подполковник. А сейчас я вот вспоминаю и думаю, что это, по-видимому, было какое-то письмо, которое он скомкал и быстро сунул в карман.

Подполковник Холло взглянул на Шаранга и, протянув к нему правую руку, тихо и спокойно проговорил:

— Обстоятельства того требуют, Шаранг. Покажите мне ваш бумажник.

Глаза у солдата стали большими, он в испуге сделал шаг назад и удивленно пролепетал:

— Бу… бумажник?

— Да, сынок, ты не ошибся, бумажник.

— Нет! Это невозможно! Да у меня… и нет его сейчас, товарищ подполковник!

— Можете рассматривать мои слова как приказ, — строго сказал Холло. — Дайте мне ваш бумажник, Шаранг!

Бледный и еле живой от страха, солдат неожиданно быстро повернулся кругом и направился к выходу. Однако Богар успел помешать ему выскочить из палатки: он подставил Шарангу ногу, а когда тот запнулся и чуть не упал, обхватил его своими железными руками и прижал к себе.

— Не солдат, а мямля! — тихо процедил он сквозь зубы. — Я ведь тоже здесь! Глупости исключены, понимаешь? — И громко сказал: — Я его держу, товарищ подполковник! Что с ним теперь делать?

— Поставь его передо мной и отпусти!

Богар выполнил приказ, поставив беднягу так, как будто это был не человек, а ванька-встанька, более того, он даже сначала поддержал Шаранга, чтобы тот, чего доброго, не упал.

Подполковник Холло кивнул и, протянув руку, взял стоявшую на столе фляжку. Он отвинтил крышку и, понюхав, протянул фляжку тяжело дышавшему Шарангу со словами:

— Выпей глоток воды и успокойся.

Шаранг с удивлением посмотрел на подполковника, а затем еле слышно произнес:

— Спасибо, товарищ подполковник, не надо.

— Хорошо. — Подполковник не спеша завинтил крышку и, не глядя на солдата, спросил: — Как вы себя чувствуете? Успокоились уже?

Шаранг сглотнул слюну и, слегка закрыв глаза, ответил по-мальчишески ломающимся голосом:

— Успокоился.

— И правильно сделали. — Подполковник поставил фляжку на прежнее место. — Давайте бумажник, но без канители: у меня ведь терпение не резиновое, сынок.

Шаранг постоял в ожидании, как будто надеялся на какое-то чудо, затем дрожащими пальцами полез в карман и достал оттуда большой бумажник.

— Пожалуйста, — сказал он, протягивая бумажник подполковнику. — Я… я не пожалею, даже если меня повесят.

Холло ничего не сказал, лишь покачал головой и открыл бумажник.

Первое, что он увидел, была фотография. Она так блестела глянцем, что ее пришлось немного развернуть от света.

На фото была запечатлена молодая женщина с черными как смоль волосами, слегка припухшими губами и большими миндалевидными глазами. Казавшаяся на первый взгляд неряшливой прическа на самом деле была сделана с завидной хитростью. Если бы подполковник интересовался кинозвездами, то, глядя на эту фотографию, он мог бы подумать, что эта красивая, но несколько вульгарная красотка старается походить на Софи Лорен.

На обратной стороне карточки детским почерком с наклоном было написано:

«Милому муженьку Ферко, чтобы не забывал, от его сиротки женушки Рике».

На другой фотографии, сильно смятой, но потом, видимо, расправленной, была изображена та же самая молодая женщина. Только здесь она была запечатлена чуть ли не в костюме Евы: ее соблазнительные, округлые прелести были прикрыты узенькими крохотными плавками и еще более крохотным и узеньким бюстгальтером, притом вещички эти были сшиты из тонкой и прозрачной ткани. Вся эта показная нагота ее еще больше подчеркивалась тем, что на ногах у женщины были надеты черные чулки в крупную сеточку и черные блестящие сапоги с голенищами, доходившими до колен. В довершение всего руками она уперлась в обнаженные крутые бедра, а губы растянула в пьяной улыбке. Перед ней стоял низенький ломберный столик, на котором красовались бутылка шампанского и два хрустальных бокала.

На обратной стороне карточки тоже имелась дарственная надпись, сделанная небрежным почерком и занимавшая всю открытку:

«Жизнь моя, ты негодяй, хитрый старший солдат! Я желаю тебя! Если того же желаешь и ты, то приходи поскорее и тогда ты увидишь другие, более пикантные фото, а сама модель станет твоей. Целую тебя множество раз.

Твоя Черная Судьба».

Когда подполковник читал эту надпись, его охватило такое чувство, будто он вдруг попал в комнату, в которой сильно накурено и пахнет алкоголем и нечистой постелью. Его даже начало подташнивать. Он сразу понял, что это посвящение сделано отнюдь не «милому муженьку».

«Тогда кому же? — возник у Холло вопрос. — Кто же тогда этот некий „старший солдат“, к которому так рвалась демонстрирующая на фото свои прелести Черная Судьба? Уж не Видо ли?»

Подполковник поднял голову и посмотрел в глаза ефрейтору Видо, но тот нахально выдержал его взгляд.

Вслед за фото из бумажника были извлечены письма.

В первом из них было написано:

«Ференц!

Если ты не послушаешь меня, это будет мое последнее письмо к тебе. Будь добр, напиши поскорее своей матери, чтобы она оставила меня в покое и немедленно прекратила бы меня дергать. Она только и делает, что беспрерывно шпионит за мной, следит и вынюхивает. Обуяла ее мания, что я изменяю тебе и тем самым черню уважаемую семью Шарангов. Ну и ну! Прошу тебя в последний раз, запрети ей ходить в нашу квартиру. В конце концов, я вышла замуж за тебя (ну и глупая же я была тогда!), а не за твою мамашу. Или она, или я! Напиши мне. Целую. Твоя жена

Шаранг Ференцне (пока еще!)».

«Ну и тварь же! Ну и подлая баба!» — подумал подполковник Холло, прочитав письмо.

Однако ему предстояло прочесть еще более пикантное послание, которое было так помято, что бумага местами порвалась и написанное можно было прочитать лишь с большим трудом.

Вот его содержание:

«Мой милый единственный негодяй! У тебя такое дурацкое имя, что тебя даже ласково трудно назвать. Амбруш! Черт знает что, а не имя! Был ли у твоей мамаши разум, когда она выбирала из календаря такое неблагозвучное имя? Ты меня надул! Я прождала тебя в субботу всю ночь. Все тело у меня так и горело, хотя я была в одном тонком халатике. Приготовила и фото, помнишь, ты меня фотографировал? (Классные получились фотографии, как сказала моя подружка-фотограф, которая мне и пленку проявляла, и карточки печатала. Падкие до стриптиза богатые старики охотно заплатили бы за такие снимки большие деньги.) Я и шампанского купила, и рыбные консервы в масле, но ни старшего солдата, ни весточки от него так и не дождалась. А ведь ты писал, что бежишь, летишь на крыльях к своей Черной Судьбе. А я так ждала тебя! Почему же ты не приехал? От обиды и горя я даже поплакала. Мой глупый, зеленый муженек только мучал меня, а ты, нахал, по-настоящему разбудил во мне женщину! Помнишь? Помнишь, как все было?..»

Подполковник бегло пробежал глазами еще несколько строчек, а затем, чувствуя, что краснеет, опустил руку с письмом, читать которое дальше он просто не мог — таким наглым и циничным оно было.

Родился Холло в семье бедного крестьянина-поденщика, в Задунайской пусте, там и прошло его детство. Молодым парнем его забрали в солдаты и бросили на Восточный фронт. Он прошел через все испытания, побывал в русском плену. Короче говоря, его путь до заместителя командира полка по политчасти был нелегок и довольно длинен. Семья их была многодетной, поэтому Холло удалось окончить всего лишь четыре класса начальной школы. Упущенное ему пришлось наверстывать позднее, забивая уже немолодую голову учеными премудростями. В свое время он обзавелся семьей, сейчас у него уже трое внуков, однако в своей личной, семейной жизни он, сохранивший мужское неуклюжее целомудрие, никогда не сталкивался ни с таким наглым бесстыдством, ни с подобным цинизмом.

Эта потерявшая всякую совесть молодая особа с мельчайшими подробностями описывает свои постельные похождения с военнослужащим.

Подполковник, с трудом подавив в себе чувство отвращения, посмотрел на ефрейтора.

— Вас как зовут? — спросил он.

— Видо.

— Это ваша фамилия, а меня интересует имя.

— Амбруш Видо.

— Так…

Все, кроме второго письма, подполковник положил обратно в бумажник, положил осторожно, чтобы ничего не помялось. Закрыв бумажник, он протянул его Шарангу.

— Спасибо, — сказал Холло. — Возьми!

— А… это письмо, что вы не дочитали? — еле слышно пролепетал солдат.

— Письмо? Оно пока останется у меня… Богар!

— Слушаюсь! — Сержант мигом вскочил с ящика, на котором сидел.

— Уведите обоих — и Видо, и Шаранга. На гауптвахту. И проследите, чтобы они не имели возможности общаться друг с другом.

Богар козырнул.

— Слушаюсь! Все будет так, как вы сказали, товарищ подполковник! — Проговорив это, сержант повернулся к Видо и Шарангу и тихо, но строго скомандовал: — Смирно! Кругом! На гауптвахту, шагом марш!

Видо и Шаранг, подчиняясь команде, повернулись кругом и вышли из палатки, четко печатая шаг. О том, что между ними что-то произошло, можно было догадаться только по тому, что, откинув полог палатки, Видо чуть отошел в сторону, пропуская вперед Шаранга: ефрейтор пропускал вперед рядового.

2

Когда подполковник остался в палатке вдвоем с лейтенантом Татаи, он поднес руки к голове и начал пальцами растирать себе виски.

— Что-нибудь обнаружили, товарищ подполковник? — спросил его лейтенант.

— А как же! — ответил Холло. — Обнаружили обманутого мужа, которому его женушка наставила огромные рога, а он от отчаяния и разум потерял… Скажите, что за человек этот Видо?

— Великолепный парень! — заговорил лейтенант после секундного раздумья. — Умный, дисциплинированный, находчивый, прекрасно разбирается в технике. Умеет ладить с людьми. Я писал представление на присвоение ему звания «младший сержант».

— Время покажет, — заметил Холло. — Но я вижу, что как человек он равен нулю. Соблазнитель-то не кто-нибудь, а именно он. И письмо исключает всякие сомнения.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста. — Холло рукой подвинул письмо на край стола, к лейтенанту. — Мне было противно читать его до конца. — Проговорив это, подполковник встал и, пока Татаи читал письмо, вышел из палатки на свежий воздух.

Сильный весенний ветер разогнал тучи, и на небе сверкали мириады звезд. А на горизонте, у подножия холмов, светились шафранно-желтые огоньки поселка при шахте, которая работала днем и ночью. Вокруг росли редкие дубки, а посреди лесной поляны расположился летний лагерь воинской части. Весь лагерь мирно спал. Ночную тишину нарушало лишь хлопанье палаточной парусины, которую ветер, налетая сильными порывами, тщетно пытался сорвать с кольев.

Немного подышав свежим воздухом, подполковник Холло вернулся в палатку и спросил:

— Ну как?

Лейтенант Татаи затряс головой.

— Идиот этот Видо: до сих пор хранил такое письмо! А что это он, сомнений быть не может: письмо адресовано ему, имя совпадает, к тому же и фотографией он занимается. Должен признаться, у него это неплохо получается. Он, можно сказать, душа нашего фотокружка.

— И это все?! — возмущенно спросил Холло. — Ничего другого по данному делу вы сказать не можете?

Татаи сразу же сник.

— Могу сказать! — поспешно ответил он. — Как мне кажется, женщина эта легкомысленная, не может взять себя в руки. Бедняге Шарангу, этому недотепе, она изменила бы если не с Видо, то с кем-нибудь другим.

— А как же быть с ответственностью?

— С чьей ответственностью, товарищ подполковник? — удивился лейтенант.

— С моей, вашей и главным образом вашего протеже «старшего солдата» Видо? Самое важное здесь заключается отнюдь не в том, что жена изменила своему тихому, скромному мужу. Пострадавший в данном случае — наш с вами подчиненный, молодой солдат. А соблазнитель — ефрейтор, командир отделения, в котором служит, так сказать, обманутый. Дело это очень грязное даже в том случае, если инициатор — сама женщина. А если не она? А что, если Видо, этот, как вы его охарактеризовали, «великолепный парень», соблазнил ее, использовав для этого в какой-либо форме свое служебное положение?.. Возьмем теперь Шаранга, которого вы, товарищ лейтенант, назвали беднягой и недотепой. Знаем ли мы с вами его? Знаем ли мы, как он живет, при каких обстоятельствах женился? Нет, не знаем! А о том, в каком душевном состоянии он переступил несколько месяцев назад порог нашей казармы, мы с вами не имеем ни малейшего представления. Так ведь?

Лейтенанту Татаи резкая отповедь Холло показалась обидной, и он, соблюдая субординацию, официальным тоном сказал:

— Однако… кое-что я заметил. Он был очень опечален. Более того, к нему подступиться было невозможно. Он был таким беспомощным, таким неловким, что солдаты окрестили его Ферко-неумехой.

— А вы не пробовали побеседовать с его непосредственным начальником?

— Как же, разговаривал, товарищ подполковник, и не один раз: как-никак Шаранг весь взвод тянул назад из-за своего поведения.

— Ну и до чего договорились?

— Не до многого. Главной его беде мы помочь не могли: дело в том, что он молодожен. Женился за неделю до того, как идти в армию. Родился Шаранг в семье шахтера и фактически рос полусиротой: ему было не то три, не то четыре года, когда отец погиб в шахте во время обвала.

— А о матери его не разговаривали?

— Немного. Она то ли воспитательница… то ли учительница, точно даже не знаю. Живет вместе с невесткой. Теперь, прочтя это письмо, я, откровенно говоря, не завидую старушке. — Сказав это, лейтенант Татаи положил перед подполковником письмо, написанное женой Шаранга. — За такой ветреной молодкой и в сто глаз не усмотришь.

— Это верно, — согласился с ним Холло. — Сейчас они живут уже отдельно. В другом письме невестка запретила свекрови даже приходить к ней иногда… Этот негодяй Видо впутал нас в это дело. Я с ним сам разберусь.

— Сейчас, товарищ подполковник? — удивился Татаи.

— Сейчас. Что случилось, того уж не изменишь, а завтра некогда будет: учения-то продолжаются. Распорядитесь, чтобы Шаранга перевели в санчасть. Я завтра к нему туда зайду. И пусть Богар или кто другой смотрит за ним, чтобы он чего не сделал с собой.

Татаи встал и, застыв по стойке «смирно», сказал:

— Слушаюсь, товарищ подполковник. Разрешите идти?

— Идите.

Когда Татаи ушел, Холло подошел к телефону.

— Соедините меня с гауптвахтой, — попросил он телефониста. — Это вы, Богар? Говорит подполковник Холло. Пришлите ко мне сейчас же ефрейтора Видо… Каким образом?.. С какой там еще охраной? Пришлите самого! У меня все!

3

Спустя некоторое время Видо вошел в палатку подполковника с таким видом, будто ничего не случилось. Внимательно изучив ефрейтора взглядом, подполковник понял, что перед ним стоит человек, которого ничем не испугаешь.

— Садитесь, — предложил Холло.

Столь необычная форма обращения настолько удивила Видо, что он какое-то мгновение колебался, однако быстро взял себя в руки и, вытянувшись, уже твердо выпалил:

— Слушаюсь!.. Сажусь, товарищ подполковник!

Видо сел на ящик, на котором незадолго до него сидел сержант Богар, и, сложив руки на коленях, сделал вид, что весь обратился в слух.

— Курите? — поинтересовался Холло.

— Так точно, товарищ подполковник, курю.

— А что курите? Отвечайте быстро, но без соблюдения формальностей и не кричите как на плацу.

— В настоящее… время… я курю «Ласточку».

— Такими сигаретами я вас угостить не смогу, у меня есть только «Рабочий». Закуривайте, Видо.

— Спасибо.

Закуривая, подполковник краем глаза наблюдал за ефрейтором, не дрожат ли у того пальцы, когда он доставал сигарету и зажигал спичку.

Но нет, пальцы не дрожали, а пламя спички не колебалось и обжигало лишь самый кончик сигареты.

Подполковнику Холло не понравилась такая уверенность ефрейтора.

— Сколько вам лет, Видо? — неожиданно спросил он.

— Двадцать четыре с половиной, товарищ подполковник.

— Как так? Вам что, давали отсрочку от призыва?

— Нет, но так уж получилось. Знаете, я работал на разных стройках, в разных местах и два раза повестки не заставали меня, а два раза, когда я приходил в военкомат, меня отсылали обратно, говоря, что я уже за штатом.

— А какая у вас гражданская профессия?

— Мастер на все руки, — усмехнулся Видо.

— Но-но, Видо! Я вам не разрешал шутить со мной!

— Я не нашел более подходящего слова, — объяснил Видо. — В семье, у тестя, я выполнял самые различные работы, а тесть мой — частник. Имеет патент… чинит мотоциклы и машины в Обуде… Да и матери я во всем помогал: и машины чинил, и по хозяйству работал. А потом…

— Говорите, говорите, я вас слушаю, Видо.

— Слушаюсь… Словом, в семейном комбинате я был мастером на все руки: и шофером, и слесарем, и официантом, и такелажником, — всем, что только требовалось.

— И мужчиной, — не без ехидства заметил подполковник. — Не так ли?

— Приходилось… — весело ответил Видо.

— Дети у вас есть?

— Есть! — улыбнулся Видо. — Мальчик. Скоро три года исполнится, такой разбойник!

— Итак, мы выяснили, — подполковник положил руки на колени и откинулся на спинку стула, — что у вас есть жена и ребенок, а вы… Да знаете ли вы, чего заслуживаете?! В первую очередь такой лупки, чтобы… Э, да что там лупки! Вот взять да отослать это письмо к вам домой! Вашей жене! Вот оно! Возьмите его! Надеюсь, вам знаком этот почерк?

Видо побледнел. Он, словно парализованный, смотрел на пододвинутое к нему письмо, затем протянул за ним руку, которая предательски задрожала.

— Зна… знаком, — пролепетал он. — Только… Боже мой! Как оно к вам попало?

— Из бумажника вашего товарища, молодого солдата, которого вы опозорили… Фотографии голой женщины я отдал Шарангу. Знаете, блудливый вы кот, чем можете смягчить свою вину?

Видо взял себя в руки и тихо произнес:

— Ничем. Вернее…

— Вернее, что?

— Я ведь не деревянный и… и… — в голосе его зазвенело упрямство, — а вообще-то это мое личное дело, к тому же у нас законом охраняется тайна переписки, товарищ подполковник.

— Охраняется, а как же! — кивнул Холло. — Но эту подлость вы совершили, находясь на службе в армии. И по отношению к кому? По отношению к своему товарищу! А что касается тайны переписки, то не я вынимал это письмо из кармана… Давно вы знаете жену Шаранга?

— Вот уже несколько месяцев.

— Где вы познакомились?

— Возле части.

— При каких обстоятельствах?

— Случайно. Я как раз в тот день стоял на воротах, когда она приехала на свидание.

— И что было потом? Я вас слушаю.

Видо пожал плечами и продолжал:

— Так уж получилось! Судьба, видать. Мы понравились друг другу. Остальное — само собой, я же только воспользовался случаем.

4

Действительно, в тот день Видо был назначен в наряд дежурным по КПП, а вот что касается судьбы и прочего, то тут…

Между КПП и шоссе проходила железная дорога. По ней как раз проезжал состав, груженный сосновыми бревнами, приятно пахнущими хвоей и смолой, когда Чимас, юркий пройдоха из полкового оркестра, несусветный балагур-барабанщик, дернул Видо за локоть и восторженно воскликнул:

— Ну и ну! Посмотри-ка вой туда! Никак сама Софи Лорен пожаловала в наши края!

Сначала Видо даже не обернулся, так как знал, что Чимас любил дурачиться и разыгрывать сослуживцев.

— Да нет, ты только посмотри! — не отставал Чимас. — От одного вида этой девушки голову можно потерять!

Такое и на самом деле могло случиться!

Девушка не шла, а прямо-таки шествовала или, еще точнее, плыла по серой ленте шоссе. На ней было вязаное платье красного цвета, которое скорее подчеркивало, чем скрывало ее фигуру. А черные как смоль волосы в лучах осеннего солнца отливали синевой. Стоило только Видо посмотреть на красавицу, как у него сразу же пересохло во рту и страшно захотелось, чтобы она свернула сейчас с шоссе и направилась к проходной.

Она так и сделала, лишь на мгновение остановившись у будки стрелочника с полосатым шлагбаумом. Посмотрела сначала направо, затем — налево и, убедившись, что поезда нет, медленно поплыла по переезду, устланному плитками.

— Добрый день! — поздоровалась она, подняв голову, и посмотрела на солдат такими глазами, будто только сейчас заметила их. — Скажите, это казарма Ракоци?

— Отгадали, милая дама! — Чимас, оправившись от потрясения и щелкнув каблуками, отдал честь дорожным жезлом, который держал в правой руке. — Все мы очарованы и готовы служить вам. — Барабанщик снова был в своей тарелке.

Чтобы положить конец паясничеству Чимаса, Видо встал впереди него и, потеснив его несколько назад, сильно наступил ему на ногу. Правда, этого можно было бы и не делать, так как девушка, казалось, и не замечала балагура, презрительно опустив уголки губ.

Затем она спокойно смерила обоих солдат внимательным взглядом и чуть хрипловатым голосом сказала:

— Мне нужен… самый старший солдат. Есть у вас такой?

Видо почувствовал, как от глубокого хрипловатого голоса незнакомки по спине у него поползли мурашки. Он сделал шаг вперед и, сам не зная почему, с трепетом ученика, отвечающего урок, проговорил:

— Найдется… В настоящий момент я являюсь старшим солдатом. — Проговорив эти слова, он так смущенно улыбнулся, что ему самому стало противно.

Но незнакомка этого как будто не заметила.

— Хорошо, — сказала она. — Если вы… пусть будете вы. Мне все равно. Тогда у меня к вам просьба. Вы меня слушаете?

— Разумеется.

— Только… она очень личная. Где бы мы могли поговорить с глазу на глаз?

— Нигде. Вернее… я сейчас на дежурстве, так что говорите прямо здесь, где стоите. До пяти часов вечера я отсюда и на одну минуту не смогу отлучиться.

Незнакомка сделала удивленные глаза. В ее и без того больших черных зрачках сверкнули золотые искорки.

— Вы это серьезно? — спросила она. — А разве вы не можете сделать так, чтобы ваши коллеги отошли чуточку подальше?

— Почему же нет?

Видо мигом распорядился, чтобы Чимас и его товарищи отошли к воротам, а сам раскинул руки, показывая этим жестом, что он выполнил ее желание. Обретя привычную для себя уверенность, он спросил:

— Ну?..

— Рике, — произнесла красавица, протягивая руку. Кожа у нее была словно бархатная. Длинные, острые ногти искусно покрыты серебристым лаком.

— Как-как? — инстинктивно переспросил Видо.

— Меня зовут Рике. Что вы на меня так уставились? По мужу я Шаранг Ференцне, если вас интересует.

Видо на сей раз удивился еще больше.

— Не может быть! Не поверю! — воскликнул он, крепко сжимая руку Шарангне.

— Вы что, с ума сошли? — Красавица попыталась вытащить свою руку из цепкой руки солдата. — Да отпустите же наконец мою руку… чурбан вы этакий!

— Ой, извините, пожалуйста! — спохватился Видо. — Совсем забыл. Но такая неожиданность! — воодушевился он. — У такого слизняка такая великолепная жена!.. Это у Шаранга-то?!

— Вы его знаете? — спросила Шарангне, шевеля пальцами.

— Еще как знаю! Он новичок в моем отделении. А меня, если позволите, — Видо согнулся в пояснице, — зовут ефрейтор Видо.

— Позволяю… Вам я простила бы вашу грубость… Что у вас случилось с моим мужем?

— Ничего, — засмеялся Видо. — Но как получилось, чтобы вы с таким… я даже не знаю, как его и назвать-то…

— Сосунком?

— Я этого не говорил.

— А другие говорят. Завистники… Такие дубы, как вы, например… Я хотела бы поговорить с мужем.

Улыбку словно ветром сдуло с лица Видо.

— Этого сделать нельзя. Просто невозможно.

— Почему невозможно? Речь идет о каких-нибудь пяти минутах. На пять минут вы можете его вызвать?

— На что вы надеялись? — снова засмеялся Видо. — Это же не завод и не учреждение, а казарма, моя дорогая. Здесь увидеть мужа можно только в специально отведенные для посетителей дни. Но с новобранцами даже и в те дни нельзя увидеться. Это разрешается только после принятия военной присяги.

— Мне этого не понять. — Шарангне передернула плечами. — И вовсе не интересно… Ну а если я вас как следует попрошу, — она соединила руки, — то и тогда я не смогу поговорить с мужем?

— Нет! Хотя… — Видо взглянул на часы, — я попытаюсь кое-что сделать.

— Сделайте, очень вас прошу!

— Но только за это придется платить.

— Платить? — удивилась Шарангне.

— А как вы думаете! Задаром только дурак рискует. Если об этом узнают, мне, как минимум, обеспечен недельный арест с содержанием на гауптвахте.

— Хорошо. А сколько это будет стоить?

— Нисколько. Всего лишь одно рандеву… — Видо запнулся, — с вами.

— Рандеву? — изумилась Шарангне. — Да вы не в своем уме! Я сегодня уезжаю после обеда.

— Вечером тоже будет поезд, и тоже скорый. В пять я сменяюсь и мчусь к вам. Знаете, где тут у нас кафе «У озера»?

— Нет.

— В центре города, это вам каждый скажет. Можете поверить: место великолепное. Придете?

— У меня к вам никакого дела нет… Да и нужды нет.

— Ну и что из того? Для меня будет подарок, если я вас просто увижу… Ну, придете? Говорите быстрее, а то скоро кончится обед и тогда я уже ничем не смогу вам помочь.

Шарангне покачала головой.

— Ну и настырный же вы тип! Хорошо, я приду, а сейчас срочно позовите сюда моего мужа.

— Подождите, — упорствовал Видо, — сначала я должен получить что-нибудь в залог.

— В залог?

— А как же вы думали! Вдруг вы возьмете да и не придете в кафе, а я не люблю, когда меня обманывают.

— Что же вы хотите получить в залог?

— Что-нибудь стоящее. Ну, например, вот это колечко с левой руки, оно и к сердцу поближе.

Это было серебряное кольцо старинной работы с дымчато-розовым опалом.

Шарангне посмотрела на кольцо, покрутила его на пальце и только после этого сняла.

— Вы даже не знаете, что просите, — сказала она. — Это же проклятое кольцо. Оно принесет вам неприятности.

— Пусть приносит! По крайней мере, будет причина вспомнить вас.

— Я же говорю, что вы не в своем уме, — проговорила Шарангне, протягивая ему колечко. — Дело ваше. Одним несчастным меньше или больше, мне все равно. А теперь быстро вызывайте моего мужа. Надеюсь, розыгрыша не будет?

— Ни в коем случае! — Видо надел кольцо себе на палец. — Я в два счета доставлю сюда вашего супруга, дорогая!

Проговорив это, он браво козырнул, подмигнул одним глазом и, повернувшись кругом, жестом подозвал к себе Чимаса.

— Что такое? — спросил подскочивший к нему Чимас, терзаемый любопытством.

— Бегом в столовую и быстро приведи ко мне рядового Шаранга!

— Мямлю? — удивился Чимас. — Неужели?..

— Прекратить болтовню! Делай, что тебе сказали!

— Слушаюсь! — Чимас козырнул. — Но за это отвечаешь ты, старик!

— Разумеется, не господь бог! — выпалил Видо. — Бегом!

Чимас снова козырнул и, повернувшись кругом, побежал с такой проворностью, что даже удивил Шарангне.

— Боже мой! — сказала она. — Вы можете!.. Выходит, вы… на Самом деле старший солдат!

5

Выслушав Видо, который вместо того, чтобы осознать свою вину за случившееся, что-то твердил о судьбе и роке, подполковник Холло отослал его в подразделение, строго предупредив о том, чтобы он не вздумал болтать в подразделении о поступке Шаранга, так как расследование еще только началось, и тем более не пытался бы представить себя в кругу солдат несправедливо обиженным или просто жертвой.

Отпив несколько больших глотков кофе из термоса и закурив неизвестно какую в тот день по счету сигарету, подполковник немного посидел, слушая завывание ночного ветра и невольно думая о том, что проблемы гражданской жизни волей-неволей врываются в духовный мир солдат несмотря ни на что. В этом нет ничего удивительного, так как, надевая военную форму, новобранец всего-навсего снимает с себя гражданскую одежду, но отнюдь не вылезает из собственной кожи. Поэтому напрасной работой, этаким сизифовым трудом кажутся подчас собственные усилия, когда за два года службы нужно образумить восемнадцати — двадцатилетних парней, многие из которых, возможно, уже успели потерять попусту или испортить несколько лет своей жизни.

Хорошо, если они сами этого захотят, если, соблюдая формальности, не закроются в собственную скорлупу, как это сделал Видо, которого даже командир взвода считает честным и замечательным человеком, правда на основании его показателей по боевой и политической подготовке. Эх, легко разобраться в человеке только священнику, когда тот перед ним кается в грехах, да врачу-психиатру!

Только им человеческая душа кажется открытой книгой, которую они умело перелистывают благодаря особенностям своей профессии. К тому же и исповедующийся и больной сами помогают им листать эту книгу, а душа солдата — книга закрытая. К такому умозаключению подполковник Холло пришел во время чтения одного исторического романа.

Он был не особенно силен в философии, однако здравый ум, доброе сердце и богатый жизненный опыт помогали ему в работе, и подполковник не раз умело разбирался в довольно сложных делах. Но на этот раз и он оказался в затруднительном положении. Поступок тихого по характеру Шаранга, с лицом, похожим на девичье, снова и снова заставлял подполковника размышлять. Бедняга сказал, что он не пожалеет о случившемся, даже если его повесят. Разумеется, об этом не может быть и речи, более того, еще не известно, будет ли этот поступок упоминаться в хронике части как ЧП, однако настораживает уже одно то, что даже после совершенного у Шаранга не прошла злость. А это означает, что он болен и, следовательно, в порыве охватившей его злобы может совершить новую глупость.

Такое душевное состояние Яношу Холло было хорошо знакомо по собственному опыту, он не забыл о нем даже спустя более чем двадцать пять лет. Тогда он находился на фронте, служил в хортистской армии. Однажды вернувшийся из отпуска товарищ рассказал ему о том, что управляющий ударил по лицу отца Холло, тихого старенького, седого человека. И хотя Холло прекрасно понимал, что здесь, на фронте, его жизнь находится в постоянной опасности (войска беспорядочно отступали, и смерть могла настичь его каждую минуту), он все же никак не мог отогнать от себя назойливую мысль о том, что если ему посчастливится живым вернуться домой, то он посчитается с оскорбителем.

Даже распластавшись в неглубоком окопчике под минометным обстрелом, под бомбами, он не переставал думать о том, чтобы выжить и отомстить за отца. Несколько позже, когда их часть вывели из боя на отдых и для солдат началась более спокойная жизнь, когда они могли смотреть на плывущие по небу облака, мысленно посылая с ними весточки на родину, он до мельчайших деталей продумывал свой план мести: как он встретится с тем управляющим, что скажет ему, куда будет бить, нанося удар за ударом.

В конце концов случай свел Холло с обидчиком отца вовсе не на хуторе, как он это не раз мысленно представлял, а в районном центре, через который тот ехал по дороге домой. Он сидел в коляске, зябко пряча шею в воротник. Янош одним прыжком догнал коляску и, выхватив из рук кучера кнут, не говоря ни слова, начал колотить рукояткой управляющего. Тот закричал, стал умолять не бить его, затем пустился в бегство. Оказавшись на почтительном расстоянии от Яноша, он стал грозить ему жандармами, которые упрячут Яноша в тюрьму, где он и пропадет.

Управляющий предпочел укрыться в соборе. Туда Янош не пошел. Он лишь бросил ему вслед кнут и громко крикнул:

— Ори, мерзавец, сколько хочешь! И заявлять можешь куда хочешь! Я не пожалею, даже если меня за тебя вздернут!

Вспоминая тот давнишний случай, подполковник Холло вдруг вздрогнул, кровь прилила к голове. «Ай-ай… — подумал он, — а ведь горя жаждой мщения, я в свое время произнес чуть ли не те же самые слова, что и Шаранг. Но тогда я сразу же почувствовал облегчение и больше уже не пытался мстить, что, собственно, и спасло меня от виселицы. Но что удержит Шаранга от совершения нового безумного шага? Обманутые в любви порой настолько теряют рассудок, что в порыве гнева могут совершить даже убийство. И на кого, спрашивается, обрушит свои удары буря? На совсем молодого парнишку! Тихого, доброго, который до сих пор не оскорбил никого из своих товарищей не только пощечиной, но и грубым словом. Можно только представить себе, какие муки перенес Шаранг, как был ослеплен ненавистью и отчаянием, если он, взявшись за рычаги танка, направил его не в ту сторону!»

Подполковнику стало так жаль парня, что он встал и, накинув на плечи шинель, направился, освещаемый слабым светом ущербного месяца, в санчасть.

Ветер тем временем разыгрался с новой силой. Он остервенело крутил сухие дубовые листья, которые, шелестя, то катились по земле, то взмывали вверх.

В палатке, отведенной под санчасть, горела затемненная лампочка. Дежурил в ту ночь доктор Каба, офицер запаса. Услышав шаги, он вскочил с табурета и хотел было доложить подполковнику, но тот остановил его:

— Не надо, Каба. — Холло осмотрелся: только одна кровать была занята. — Я к больному. Как он себя чувствует?

— Шаранг? — Каба оглянулся на кровать, на которой лежал солдат. — Ничего, но не более того. То задыхается, то зубами скрежещет. Могу я вас спросить, товарищ подполковник, как он попал сюда?

— Разве сержант Богар не сказал вам об этом?

— Нет. Вернее, он сказал, что… тот психанул и что за ним следует хорошенько смотреть. Я ему ответил, что и без него знаю это. Больше сержант ничего не сказал и ушел, а я принял Шаранга и уложил его в постель.

— Лекарства вы ему не давали?

— Попытался было, но он не пожелал принять ни успокоительного, ни снотворного.

— Что он сорвался, это верно, — вымолвил Холло. — А вот почему, вы меня пока об этом не спрашивайте, Каба… Я с ним могу поговорить?

— Попробуйте. Может, вам он и будет отвечать, мне же он ни на один вопрос так и не ответил, словно меня и нет здесь вовсе.

Холло кивнул в знак согласия и подошел к кровати Шаранга. Тот лежал под одеялом прямо в обмундировании. Волосы его были всклокочены, щеки ввалились. Правда, он снял сапоги и расстегнул крючки на воротнике френча.

— Шаранг, сынок, — тихо позвал подполковник, опускаясь на койку, стоявшую рядом. — Ты слышишь меня? Ответь мне…

Шаранг лежал с закрытыми глазами. Он все слышал и понимал, но настолько ушел в себя, настолько обессилел, что был не в состоянии даже открыть глаза, чтобы показать этим, что слышит. Фантазия его рисовала самые невероятные картины. Словно в калейдоскопе перед ним пронеслись эпизоды, о которых Рике писала в письме к Видо. Более того, он даже слышал глубокий, грудной, слегка хрипловатый голос жены. Она произносила фразы, которые как бы сопровождали видения, которые мелькали в его возбужденном мозгу.

Это был какой-то страшный, бесконечный фильм. Иногда отдельные кадры как-то бледнели, стирались, но и тогда вместо облегчения Шаранга охватывал ужас…

Шаранг надеялся, что подполковник Холло, не получив ответа, встанет и уйдет. Но подполковник не уходил. Вот он наклонился к солдату и, положив свою руку ему на запястье, сказал:

— Я хочу поговорить с вами о вашей жене… Можете вспомнить ее первый приезд к вам?

Шаранг слышал вопрос, но спазма так сжала горло, что он смог лишь прохрипеть что-то невнятное.

Холло воспринял это как добрый знак и, сжав запястье солдата, продолжал:

— Спокойно только… Видо тоже там был. Он как раз дежурил на КПП. Он утверждает, что ваша жена ему прямо-таки с первого взгляда понравилась… Когда это было? После свадьбы или до нее? Попытайтесь вспомнить это.

После того как Холло произнес это спокойно и тихо, Шаранга бросило в дрожь, затем он встрепенулся и напрягся, как струна, потом вдруг сжался, словно в нем и не было костей, и тихо прохрипел:

— Скотина! Скотина он после этого! Мама… Мама… милая мама!

Вырвав свою руку из руки подполковника и перевернувшись на живот, Шаранг уткнулся лицом в подушку и горько разрыдался, как рыдают маленькие ребятишки, когда мать отхлопает их.

Подполковник Холло сочувственно посмотрел на плачущего, а затем обратился к доктору со словами:

— Помогите ему, а то ведь так и сердце может не выдержать.

Коренастый доктор Каба с лицом, похожим на свежую булочку, улыбнулся:

— Напротив, ему сейчас легче станет… Так бывает, уверяю вас. Когда после тяжелой душевной встряски наступает полная апатия, лучше всего, если больной как следует выплачется. Но укольчик я ему все же сделаю.

— А когда с ним можно будет разговаривать? Когда он будет в силах говорить?

— Уже завтра утром. Все будет нормально. Я ему сейчас сделаю укол, и он спокойно проспит часов восемь, товарищ подполковник.

— Хорошо, — кивнул подполковник. — Но только не расспрашивайте его ни о чем. И… не пускайте к нему никаких посетителей.

— Слушаюсь, товарищ подполковник.

Дойдя до выхода из палатки, Холло обернулся и бросил взгляд на Шаранга. Тот все еще рыдал, пряча лицо в солдатской подушке, и можно было подумать, что он прячет его в коленях матери.

6

И вот настал тот самый день, когда Рике совершенно неожиданно для Шаранга приехала к нему в часть…

Он сидел в столовой спиной к двери и с неприязнью ковырял вилкой в тарелке. Рядом с ним, за одним столом, с аппетитом уписывали за обе щеки свинину с капустным гарниром его товарищи. Невольно Шаранг вспомнил, как он по нескольку раз в день в наказание за какой-нибудь проступок выносил помои свиньям, которых держали в подсобном хозяйстве части и из которых потом, когда их забивали, делали кровяные и обыкновенные, начиненные мясом колбасы или же приготовляли вот такое жаркое. Крестьянские парни обычно не брезгуют такой работой. Но Шаранг с самого рождения испытывал отвращение к различным неприятным запахам, поэтому его всегда подташнивало и у него сильно кружилась голова, когда он нес ведро с помоями в свинарник.

Шаранг после этого чувствовал отвращение не только к пище, но и к самому себе. Он подолгу тщательно мыл руки, смывая с них грязь и пушечное сало. А когда ему приходилось копаться в моторе танка, то по сигналу трубы, которая звала солдат на обед, он начинал тереть руки не только мылом, но и песком, чтобы очистить липкую грязь.

Вдруг на плечо Шаранга легла чья-то рука, а в нос ударил противный, острый запах чеснока.

— Пошли! — выпалил Чимас, стоя за его спиной. — Тебя разыскивает одна великолепная секс-бомба. Вставай, Мямля!

— Меня ищет?

— К сожалению, тебя. Должен тебе сказать, что такая девица, такая девица, что я готов сесть из-за нее на губу… Пошли, чего тянешь? Меня Видо послал за тобой.

— Видо? Ефрейтор Видо?.. — Услышав фамилию ефрейтора, Шаранг сначала даже вставать из-за стола не хотел, опасаясь нового розыгрыша со стороны Видо и Чимаса, которые уже не раз это проделывали. Чимас, будучи старослужащим солдатом, спал внизу, а Шаранг, как новобранец, — на втором ярусе, над ним. Чимас часто доводил Шаранга, насмехался над ним и сам придумал ему прозвище — Мямля. А чем, собственно, отличался от него командир отделения ефрейтор Видо?

Когда Шаранг пришел в отделение, Видо внимательно осмотрел его и, заметив, как тот неловок, лишь скривил губы. Во время первого учебного марша Видо мысленно уже оценил новичка. На одном из привалов Шаранг, отойдя в сторонку, незаметно вытащил из кармана фотографию Рике, надеясь, что это придаст ему новых сил, и так замечтался, что до него не сразу дошла команда «Строиться!». Быстро спрятав фотографию в карман, он второпях забыл застегнуть пуговицу френча.

Это не ускользнуло от зоркого взгляда Видо.

— Что это такое?! — набросился ефрейтор на Шаранга. — Уж не оставили ли вы дома, товарищ Шаранг, лакея, который обычно одевал вас, или, быть может, вы решили стать нудистом? Запомните раз и навсегда: солдату запрещено ходить голым. Солдат всегда и при любых обстоятельствах должен проявлять моральную твердость, товарищ Шаранг! Так что должен проявлять солдат? Повторите!

— Моральную твердость!

— Правильно! А сейчас, чтобы вы этого не забывали, я вам кое-что сделаю на память! — С этими словами Видо с силой оторвал злополучную пуговицу, а затем, вынув из кармана перочинный ножик, обрезал им и остальные пуговицы на френче Шаранга. Зажав пуговицы в кулаке, он потряс их немного и засмеялся, а затем приказал солдату надеть противогаз. — Вот так, — наставлял он, — а теперь достаньте иголку с ниткой и пришейте свои пуговицы на место на ходу. Вот тогда вы запомните, что такое воинский порядок, маменькин сынок.

С тех пор Видо не упускал ни малейшей возможности, чтобы за любую мелочь уколоть новенького. Так уж оно бывает, что у человека, который очень волнуется и старается что-то сделать лучше, подчас все не ладится. Мать так любила Ферко, так его жалела, что даже забирала у него из рук ботинки, если он вдруг собирался их почистить.

Мямля! Это прозвище плотно прилипло к нему, хотя он прекрасно знал технику и неплохо разбирался в политике. Порой он неожиданно задумывался и был так неловок, что у него все валилось из рук. А все это из-за Рике, с которой он, собственно, познакомился и сблизился за одну неделю.

«А может, меня действительно ищет Рике? — мелькнула у Шаранга мысль. — Быть может, она, как и я, переживает нашу разлуку и приехала, чтобы увидеть меня. Но нужно же было ей как раз попасть на этого Видо!»

— Эй, проспись! — дернул Шаранга Чимас. — А то сейчас объявят построение — и тогда прощай, красавица! Побежали!

Обежав казарменные здания сзади, они приближались к КПП. Чимас задал бешеный темп бега, более того, на бегу он еще успел дожевать кусок жареной свинины, который он взял с тарелки Шаранга.

— А мне не попадет? — тяжело дыша от быстрого бега, спросил Шаранг.

— За что?

— За это посещение, ведь я еще не принял военную присягу.

— Спроси об этом у Видо! Он взял всю ответственность на себя… Красавица его чем-то ублажила… А вон и она! Видишь, ждет. Боже мой, цикламен, а не девушка!

И действительно, за железнодорожной линией, прислонившись к стене домика стрелочника, стояла Рике. О том, что она нездешняя, свидетельствовали модная лаковая сумка и плащ, висящий у нее на руке. Шаранг, даже увидев Рике, не сразу поверил своим глазам. А в это время, как назло, мимо проходил длинный-предлинный товарный состав, который разделил их, и Шаранг мог видеть в промежутки между вагонами одно яркое пятно цвета красного цикламена. Шарангу было неприятно, что Чимас, этот недалекий, с жирными губами Чимас, так удачно сравнил Рике с цикламеном. Она действительно как цикламен!

Видо дернул Шаранга за руку, так как тот позабыл поприветствовать его и доложить о своем приходе.

— Только на пять минут! — громко крикнул он Шарангу на ухо: очень сильным был грохот проходящего мимо состава. — И поставишь всем нам по кружке пива за это. Понял?

— Так точно! — сообразил Шаранг и козырнул.

— Тогда мотай!

Сказав это, Видо без всякого злого умысла подтолкнул Шаранга в спину, и Ференц чуть не попал под колеса последнего вагона. Даже не поняв этого, словно на крыльях перелетел он через рельсы навстречу Рике, которая от неожиданности попятилась.

— Боже мой! На кого ты похож? — произнесла она с брезгливой улыбкой, продолжая пятиться.

Но что ей мог ответить Ферко, когда на нем был рабочий комбинезон, перепачканный маслом и солидолом?!

— Работал я, — только и проговорил он.

— А шея? Почему у тебя завязана шея? Ты ранен?

— А, это чирей! — Шаранг коснулся рукой сбившегося бинта на шее. — Но уже проходит. Воротником растер. — О том, что здесь никто не дает ему каждый день чистую сорочку, как это делала мать, а также о том, что на растертое воротником место попала грязь, он не сказал. Не сказал он и о том, что чирей вскочил не один, а целый десяток чирьев покрыл его шею. Вместо этого Ферко по-мальчишески улыбнулся и почти застенчиво сказал: — Привет!

— А поцелуй? — удивленно-сочувственно улыбнулась Рике. — Разве ты меня не поцелуешь?

При этих словах Ферко наклонился к ней, зная, что стоявшие за его спиной Видо и его помощники с любопытством наблюдают за ним, и слегка коснулся губами полуоткрытых пухлых губ Рике. Руки его, которые он только что перед обедом тер песком, беспомощно висели вдоль тела — он не осмелился обнять Рике за талию.

— Что случилось? Что с тобой? — Удивленная таким холодным поцелуем, Рике оглянулась.

— Ничего не случилось, — стыдливо ответил он. — Просто… те, за спиной, смотрят.

— Ну и что тут такого? Не беда! Пусть смотрят, пока глаза не повылазят! Я твоя жена, а не какая-нибудь шлюха! — Столь грубое слово неприятно резануло слух Ферко, хотя ему и раньше не раз приходилось слышать от Рике нечто подобное. — Беда в другом! — Крылатые брови Рике взлетели вверх. — В твоей матери!

— В ма… маме? — испугался Ферко. — Что с ней?

— Она угрожает мне. Угрожает… что сначала меня лишит жизни, а потом уже себя…

— Не может быть! Она же не такая… А… почему она так говорит?

— Я захотела пойти работать, а твоя мамаша — ни в какую! Мол, мы с тобой так не договаривались.

— Это… верно.

— Ну и что? Знаешь, если я дома буду сидеть, то умру от скуки. С твоей матерью вдвоем с ума можно сойти: ей все читай что-нибудь да рассказывай, а ты же знаешь, как я ненавижу читать. А то еще хочет, чтобы я вязала. Хорошенькое дельце! Я и вязанье?! Уж лучше на панель!

— И… куда же ты хочешь пойти работать?

Вместо ответа Рике сразу же расплылась в обворожительной улыбке. Приблизив свое лицо к лицу Ферко, она шутливо потерлась носом о его нос и, мурлыкая, словно кошка, сказала:

— Не волнуйся, не туда, куда раньше хотела, не в кафе, дурачок. Я хочу стать манекенщицей.

— Манекенщицей?

— Да! — Рике гордо выпрямилась и подбоченилась. — А чем не случай? Мой дядюшка, Артур Губачи, обещал мне составить протекцию.

— Я такого не знаю.

— Как это — не знаешь? Он заведует магазином текстильных товаров в Обуде. Вернее… заведовал раньше. Теперь он работает в областном торге. Что-то связанное с рекламой. Точно. Он занимается организацией выставок мод на селе. А мне он предсказывает блестящее будущее!

— Понятно.

— Ну и… что такого? Чему ты глупо улыбаешься? Скажи что-нибудь!

Шаранг действительно улыбался, и вполне возможно, что глупо, но на самом деле от радости, что он наконец-то не видит на руке Рике старинного серебряного кольца, а ведь раньше он сколько раз просил ее не носить это проклятое кольцо, и все напрасно.

— Кольцо! — вымолвил он. — У тебя на руке нет кольца. Ты просто прелестно сделала! Специально ради меня сняла, да?..

Рике вздрогнула и даже чуть-чуть смутилась.

— Ну не из-за дядюшки же! — сказала она. — Словом, ты согласен, да? Напишешь матери, что я могу устраиваться на работу, а? Не бойся никаких неприятностей: я буду находиться в надежных руках, дядюшка Артур будет беречь меня.

— Я даже не знаю…

— Чего ты не знаешь? — жалобно спросила Рике. — Бумага есть, ручка тоже, напиши несколько строчек, и все. Ты же знаешь, что я тебя не подведу. Ну!

Обхватив его лицо ладонями, она начала с жаром целовать Ферко. Губы ее были и бархат и огонь одновременно. А он стоял с опущенными руками и, закрыв глаза, дрожал всем телом — от страсти и от стыда.

Ну можно ли было в таком состоянии не согласиться написать это письмо матери? Прижав листок бумаги к стене домика стрелочника, Ферко написал его.

7

В ту ночь Видо спал плохо: он ворочался с боку на бок и со злостью бормотал:

— Кольцо! Проклятое кольцо! Оно и на самом деле принесло мне беду, да еще какую!

Резко повернувшись, он нечаянно толкнул ногой Чимаса, спавшего на соседней койке.

Чимас проснулся и сел на кровати, испуганно озираясь. Видо закурил, а когда он затягивался, то Чимас наблюдал за выражением его лица.

— Что случилось? Сказочке конец? — спросил его Чимас.

— Конец.

— Шаранг сдался?

— Да.

— Что с ним? Передали дело прокурору? Посадили?

— Нет.

— Нет? Вот черт! Ведь если бы не Богар, то от тебя лепешка бы осталась!

— Это неважно.

— Великолепно! Самый лучший анекдот нынешних учений! Весь вопрос заключается только в том, кого же, собственно, защищает наше начальство. Мямлю Шаранга? А может, оно боится за резкий скачок вверх кривой дисциплинарных взысканий? Знаешь, что я тебе скажу, дружище…

— Заткнись! Ты к этому делу не имеешь никакого отношения! — раздраженно буркнул Видо. — И вообще, ничего не случилось! Понял?

— Мне все равно. — Чимас растянулся на своей койке. — По мне, можешь делать что хочешь с этим идиотом Шарангом. Лишь бы ко мне никто не приставал!

— Скотина! О тебе и речи нет! В руки к Холло попали фотографии с голой девушкой. И мне придется расплачиваться за них, да еще как расплачиваться!

Чимас еле слышно свистнул.

— Это совсем другое дело. Тогда я ничего не знаю. Могила, дружище.

Чимас снова лег, поворочался немного, повздыхал и заснул.

А Видо все не спалось.

Перед его мысленным взором вновь возникло кафе «У озера» с гротом, в котором он разыскал Рике.

Вечерело, и огоньки, горевшие в окнах домов, расположенных на берегу, золотом отражались на неподвижной эмали водного зеркала. Рике сидела, облокотившись на железную решетку грота, и бросала рыбкам хлебные крошки. На ней был нейлоновый плащ, блестевший от отраженного озером света, как золотой дождь. А в ее великолепных густых волосах цвета воронова крыла сверкали золотые капельки.

Выглядела она так обворожительно, что Видо сразу же извел на нее четверть катушки пленки. Обычно, идя на какое-нибудь свидание, он брал с собой неизменный фотоаппарат «Ролли», а сегодня захватил даже цветную пленку, на которой намеревался запечатлеть Рике.

Сделав незаметно несколько снимков, он вошел в кафе, выбил чеки и появился в гроте.

— Моя госпожа, — начал он торжественно-шутливо, — я принес ваш заказ. Прошу милостиво меня извинить, если я заставил вас ждать.

Рике вздрогнула, с удивлением обернулась и сразу же подключилась к шутливой игре.

— Наконец-то, — сказала она, — а я уж думала, что умру здесь от жажды. Что вы принесли мне, добрый человек?

— Что изволили заказывать: ужин, а к нему бокал апельсинового сока.

— О неудачник! — рассмеялась Рике. — Уж не хотите ли вы меня споить? Этот номер не пройдет: я не пьянею. Сначала верните мне кольцо. Ну, быстро, не играйте у меня на нервах. Быстро кольцо!

Видо покрутил колечко на своем мизинце и сказал:

— Вот оно. Я вам его верну, только сначала мы немного… выпьем.

— Ну а что потом? — Рике повела плечом. — Опьянение сладострастием? Сервус, старший солдат!

Она чокнулась с ним и залпом выпила джин. Видо же лишь пригубил свой напиток и обиженно сказал:

— Амбруш не старший солдат.

— Что такое?! — взвизгнула Рике. — Амбруш? Это что еще за имя? Чем ты занимался на гражданке? Уж не от сохи ли ты?

— Многим занимался. Например, — и он ткнул пальцем в фотоаппарат, — вот этим.

— Ты фотограф?

— Ага.

— Фоторепортер?

— Художественные фотографии. Я даже приз получил.

— А на какую тему?

— Это неважно, на любую.

— А девушек ты снимал?

— Еще сколько!

— Покажи. — Видо вытащил стопку фотографий. На трех снимках Рике увидела женщин в костюме Евы. Она отложила их в сторону и долго рассматривала. — Кляченки! — небрежно заключила она. — Все три — худые клячи. Не понимаю! Неужели у тебя такой вкус? Это что, коллекция костей?

— Это дело случая. Просто судьба еще не сводила меня с такой великолепной женщиной, как ты.

— Чепуха!

— Что такое?

— Слова твои, старший солдат… Извините, Амбруш. Я правильно сказала?

Видо закурил.

— И все же рвать их не стоит, — сказал он, собирая фотографии. — Что касается вашего имени, мадам, то оно тоже какое-то странное, не так ли? Рике. Что такое Рике?

— Это сокращенный вариант от Терике, Терез. Я сама его себе придумала.

— А зачем?

— Вот тебе и на! Что это за имя — Терез? Терике? Там, где я родилась, крестьяне каждую вторую девочку называли Терез… Ну встретились, выпили на «ты», давай колечко! — Получив кольцо и надев его на палец, она продолжала: — Вот его место. Если ты его украдешь, оно принесет тебе несчастье. Оно заколдовано.

— Чш-ш!

— Не веришь? Не надо. Того, от кого я его получила, уже нет в живых. Он был полицейским, заместителем начальника в Обуде… Женатый дядечка, как и ты.

— А ты это откуда знаешь? — удивился Видо. — Почему ты решила, что я женат?

Рике засмеялась:

— Об этом твои пальцы говорят. На пальце правой руки у тебя осталась белая полоска от кольца.

— Ну и глаз у тебя, как у орлицы.

— А ты бы как хотел? Где твое кольцо? В какой карман ты его прячешь, когда идешь на свидание? Немедленно надень его, или я встану и уйду. — Обручальное кольцо ефрейтору волей-неволей пришлось извлечь из верхнего кармана френча. — Покажи-ка, — сказала Рике. Внимательно повертев его в руках, она нашла на нем надпись и прочла: — «Анги»! Ага, это значит Ангела. Так зовут твою законную жену?

— Да.

— Тоже не ахти какое имя! Амбруш, Ангела — подходят друг к другу… Ты ее любишь?

Видо забрал кольцо и, снова спрятав его в карман, сердито сказал:

— Мы о твоем кольце говорили. Почему оно заколдовано?

— А я разве не сказала? — удивленно спросила Рике. — Оно было прислано мне в прощальном письме. Тот дядечка, полицейский офицер, покончил с собой. Пустил себе пулю в лоб.

— Из-за тебя?

— Он преследовал меня, хотел развестись с женой, бросить детей. А мне с ним было скучно. Ужасно скучно. Хотя он мне охапками присылал белую сирень и махровые гвоздики. Даже зимой, в самые сильные морозы. И вот однажды я ему сказала, что пусть я лучше пойду на панель, но с ним встречаться больше ни за что не стану. А он в ответ на это и пустил себе пулю в лоб, бедняга. С тех пор я и ношу это кольцо. Он говорил, что купил его у какого-то старого аристократа.

— Тебе его жалко?

— А чего его жалеть? — Рике повела плечом.

— Ну… он же тебя любил. Любил, как говорят, больше жизни и доказал это.

— Чепуха! — махнула рукой Рике. — Он хотел, чтобы я была его любовницей, и только.

— И только? А что в этом плохого?

— А что хорошего? Я не шлюха. Я и замуж-то вышла непорочной, если ты хочешь знать.

— Это за такого-то мямлю? Разве ему такую красавицу жену надо, как ты?! Да что он понимает в любви, этот щенок?! Измучит тебя, только и…

— Ну, договаривай. Почему замолчал? — с издевкой спросила Рике. — Уж не хочешь ли ты сказать, что ты лучше, а?

— Разумеется.

— Вот жене своей Анги и будешь это доказывать, когда приедешь в отпуск. А мне пора идти. Довольно этой болтовни!

— Куда ты?

— На станцию… — Рике встала. — Ты же сам говорил, что вечером будет еще один скорый.

— Говорил, — вымолвил Видо, смотря на часы. — Только скорый ушел десять минут назад.

Рике словно оцепенела, она побледнела, а затем, размахнувшись, с силой влепила Видо звонкую пощечину.

— Свинья ты! Грязный мерзавец! Из-за тебя я опоздала!.. А для меня это так важно!.. Что мне теперь делать?

Видо схватил руку, которая только что шлепнула его по щеке, и поцеловал в ладонь раз, другой, третий. Третий поцелуй получился с прикусом.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула Рике. — Еще оплеуху захотел получить?

— Смело можешь влепить хоть две. Только не горячись… К кому спешишь на рандеву?

— По поводу работы, негодяй. Меня пригласили работать манекенщицей. На завтра назначено мое первое выступление.

— Во сколько часов?

— После обеда, но за мной в час заедут на машине.

— Тогда нечего поднимать панику. Утром будет скорый поезд. Отправляется ровно в шесть. В полдень ты будешь уже в Обуде.

— Спокойно!.. — Рике отдернула руку. — А до шести утра я должна торчать с тобой, ты так придумал?

— У меня увольнительная только до двадцати четырех ноль-ноль.

— Только!.. — крикнула Рике. — Знаешь что, покажи-ка мне, где тут у вас гостиница и… как говорят, адью! Убирайся ко всем чертям!

— Гостиница прямо перед тобой. Раньше это была мельница… Можно и попрощаться, только сначала давай выпьем немного.

— Это еще зачем?

— А почему бы и нет? Ты же сама сказала, что хорошо переносишь алкоголь.

— Его — да, тебя — нет!

8

В комнате дежурного по полку лейтенант Татаи застал сержанта Богара и начал с пристрастием его расспрашивать. Он испытывал к сержанту некоторую неприязнь, считая, что из-за Богара подполковник Холло плохо относится к нему, лейтенанту Татаи.

— Богар! — начал лейтенант. — Скажите, какого вы мнения о Видо? Цените вы его?

Коренастый сержант с круглым румяным лицом ответил, немного помедлив с ответом:

— В некоторой степени, да.

— А почему только в некоторой степени?

— Даже и не знаю, вернее… знаю, но только я не совсем уверен в собственной оценке.

— А именно, какой же он все-таки?

— Озорной он. Хотя и семейный, но способен на озорство.

— А если поточнее?

— Видите ли… выпить он не прочь, погулять… Ну и… если случай представится, девицу легкомысленную не пропустит. Однако, несмотря на это, к службе относится добросовестно. Не было ни одного случая, чтобы он опоздал из увольнения или же явился в казарму выпивши.

Офицер немного подумал, а затем спросил со слегка наигранной улыбкой:

— А вы сами никогда не выпиваете?

Богар вздрогнул и, дернув плечом, ответил:

— Бывает.

— А сколько?

— Это зависит от обстоятельств.

— Выходит, что и вы озорник.

— Возможно и так. Только я на свои собственные денежки выпиваю.

— А Видо на чьи?..

— На деньги, которые ему присылает из дому жена. Стоит ему только упомянуть об этом в письме, как она сразу же высылает. А я на такие вещи, товарищ лейтенант, не способен.

— Но вы же еще не женаты.

— Не женат, но и тогда бы я такого не делал.

— И у родителей не попросили бы?

— Не попросил бы и у них. У меня уж так жизнь сложилась, товарищ лейтенант, что я, как только окончил учиться в школе, сам себе на жизнь зарабатывал. Знаете, мать у меня рано умерла, а отец снова женился и привел в дом мачеху, которая меня, собственно, и спровадила из дому, а отца она вокруг пальца обводила, как ей заблагорассудится. Вот так-то! Когда отец второй раз женился, было ему сорок лет с небольшим, а мачехе моей исполнилось всего-навсего двадцать три. Вот почему я начал зарабатывать себе на хлеб, можно сказать, с детских лет…

— Нелегкая у вас, видать, была жизнь…

— Сначала очень нелегкая, пока я не попал в бригаду строителей при сельхозкооперативе. Ее руководитель, дядюшка Карой Финта, опекал меня: и кормил, и разрешал жить у него дома, пока я не начал сам хорошо зарабатывать.

— А какая у вас специальность?

— Слесарь я. Образование получил. Я это не для того вам говорю, чтобы похвастаться. Но не скрою, когда меня в армию призывали, у меня на сберкнижке, товарищ лейтенант, двадцать тысяч форинтов лежало.

Татаи слушал и понимающе кивал головой, думая о том, что сержант Богар по праву может гордиться своим трудолюбием. У самого лейтенанта детство тоже было далеко не легким: в семье было шестеро ребятишек, а кормилец — один отец-инвалид. Правда, Татаи опекала не бригада, ему помогали преподаватели и курсанты военного училища, в которое он поступил, и с тех пор он развивался и физически и духовно, ни в чем не нуждаясь. Быть может, именно поэтому он не так строго осудил поведение Видо, хотя привычка ефрейтора выпрашивать у жены деньги, естественно, не понравилась Татаи.

— И все-таки кое-что у меня никак не укладывается в голове, — вслух выразил офицер свои мысли. — Ладно, Видо склонен к озорству, как вы выразились, и довольно крупному, но ведь нельзя же сказать, что он человек окончательно испорченный?.. Ну а случается, что он промахи допускает, совершает ошибки?

— Один раз он погорел.

— Все-таки было?! — воскликнул Татаи. — Когда же это было?

— Осенью прошлого года, когда новобранцы принимали военную присягу, — улыбнулся Богар. — Правда, он и тогда не то чтобы напился…

— Так что же все-таки тогда было?

— Он вернулся из увольнения мокрым до нитки.

— Что с ним случилось?

— Возвращался он с какой-то встречи и там вроде бы поспорил с кем-то, что обойдет по железной ограде вокруг всего озера. И проиграл: то ли его кто толкнул, то ли у него голова закружилась, как бы там ни было, а только в воду он свалился — вода с него ручьями текла.

— Я что-то не помню этот случай… — Лейтенант Татаи покачал головой.

— Вы и не можете помнить его, товарищ лейтенант: вас тогда куда-то в командировку направили на несколько дней. У Видо же все было в порядке, только обмундирование мокрое. Правда, его временно лишили постоянного пропуска, по которому он мог в любое время выходить из расположения части.

9

Следует добавить, что Видо лишился «временно» не только постоянного пропуска, но и веры в самого себя. Убедившись в том, что новыми порциями джина ему все равно не удастся подчинить Рике своей воле, он решил прекратить ухаживания, тем более что время не стояло на месте. Мысленно он начал оправдывать себя, убеждать в том, что холодные женщины никогда не нравились ему и что все это знакомство, собственно, завязалось только потому, что он не мог не оказать рыцарскую услугу жене товарища.

Рике же он объяснил, что гостиница у них очень маленькая и желающие поселиться в ней заранее бронируют себе места, а странствующие коммивояжеры обычно в таких случаях не скупятся на чаевые, однако у него, Видо, есть здесь хорошая знакомая Гизике, можно сказать, хозяйка гостиницы, которая ему ни в чем не откажет, так что Рике может не беспокоиться, что останется без крова над головой, — ценою одного «очень действенного средства» она получит превосходный номер.

Слушая слова, которые ей говорил Видо и которым она нисколько не верила, Рике только посмеивалась и тихонько напевала себе под нос модную в те дни песенку. Однако она не стала протестовать против того, чтобы Видо проводил ее до гостиницы и даже не выдернула руки, когда он по-мужски крепко взял ее под руку, как только они вышли из кафе.

У Видо от этой близости голова пошла кругом, а когда они оказались под аркой ворот гостиницы, он решил от ведения дамы под ручку перейти к более интимному приему.

Однако едва горячая рука Видо коснулась ее груди, Рике мгновенно вырвалась из объятий и с быстротой молнии сняла с одной ноги туфельку на модной тогда шпильке.

— Назад! — приказала она, замахнувшись туфелькой. — Не смей до меня дотрагиваться! Ты мне противен.

Видо отступил, но решил сострить:

— Это хороший знак — ледышка начинает таять. Только равнодушие рядится в траур. Прошу! — проговорил он, распахивая створку железных кованых ворот. — Насилие исключено, верная, красивая супруга.

Когда они вошли в холл, погруженный в полумрак, то первое, что им бросилось в глаза, были трое мужчин, дремавшие в глубоких креслах. Электрический свет горел только над стойкой администратора, освещая толстую, неряшливо одетую женщину лет сорока, которая что-то вязала.

Это и была та самая Гизике, которую Видо называл хозяйкой гостиницы. Она исполняла обязанности администратора, директора и горничной одновременно.

Когда Рике поздоровалась с ней, она даже не взглянула на нее, однако, увидев Видо, сразу же встала и расцвела, но, как только сообразила, что эти двое пришли вместе, мгновенно сникла и произнесла колюче-насмешливым тоном:

— Номер? Откуда я вам возьму в такое время номер? Тем более… на два лица. Видите, — кивнула она головой в сторону дремавших в креслах приезжих, — эти добрые люди тоже остались без места.

— Ситуация тут несколько иная, дорогая Гизике, — подобострастно начал Видо, — Мы просим одноместный номер. Эта дама… супруга одного моего товарища. Вся наша часть будет вам очень обязана, если вы предоставите ей хороший номер.

— А что скажут эти? — Гизике показала рукой в сторону спавших в креслах приезжих. — Они же меня съедят, если…

— Как бы не так — перебил ее Видо. — Номер был забронирован, и аминь! А если они попытаются умничать, то я-то здесь.

— Я… могу, — согласилась Гизике и достала из-под стойки ключ на большом металлическом кольце. — Делаю это в порядке исключения, и только ради уважения к вашей части. — Говоря это, она подмигнула Видо и добавила: — А вы немного подождите, а то как бы эти не подняли скандал…

Вытолкнув свои телеса из узкой клетушки администратора, Гизике направилась к полутемному коридору и медовым, полным сочувствия голосом сказала Рике:

— Сюда, дорогая.

— Иду, — ответила та и, пошевелив пальцами, послала Видо прощальный привет: — До свидания… Желаю хорошо повеселиться, дядюшка старший солдат.

Видо, не проронив ни слова, помахал ей рукой. Он был зол и жаждал мщения. Он понял, что, желая ему хорошо повеселиться, наблюдательная, хитрая Рике намекала на Гизике и не его теперешнее состояние, в котором она его оставила. Силуэты двух женщин в полутемном коридоре красноречиво говорили сами за себя. До этого, уходя в увольнение и немного выпив, Видо иногда заглядывал к пышнотелой Гизике. На следующее утро он с некоторой неприязнью вспоминал об этом, однако отвращения все же не испытывал. Но сейчас…

В этот момент из темного коридора до слуха Видо донеслось тихое, еле слышное шиканье. Он не обернулся — и шиканье повторилось. Пришлось подойти к Гизике, хотя Видо ужасно не хотелось делать этого.

— Останешься? — выдохнула Гизике, взяв его за плечо и прислонясь к нему своей тяжелой грудью. — Останься. Ты очень невнимателен ко мне последнее время, дорогой.

— Меня ждут, — ответил Видо, с трудом перенося смешанный запах пудры, духов и пота. — На центральной площади меня ждет машина. Я сюда зашел только затем, чтобы устроить жену товарища, к сожалению.

— Тогда… хотя бы поцелуй меня, — настаивала Гизике. — Ну обними меня, чтобы я почувствовала… Я тебя обожаю даже тогда, когда ты груб со мной…

Оказавшись наконец на свободе под усыпанным звездами небом, Видо сначала смачно сплюнул на землю, затем высморкался, а потом вымыл руки в ручье, вытекавшем из озера.

Оглянувшись на гостиницу, он увидел свет в окошке Рике, пробивающийся сквозь жалюзи. Однако добраться до окна оказалось не так-то легко, поскольку ни выступов, ни дождевой трубы не было. Недолго думая, Видо снял ботинки и с трудом добрался до подоконника. Вцепившись в него руками, он подтянулся и заглянул внутрь комнаты сквозь планки жалюзи.

Его глазам открылось великолепное зрелище, такое великолепное, что он даже задрожал.

Рике стояла перед трехстворчатым старомодным трюмо и медленными круговыми движениями наносила на лицо ночной крем. Была она в крохотных черных трусиках и узеньком, тоже черного цвета бюстгальтере.

Видо охватило волнение, но не столько от вида Рике, сколько от того, что его никто не замечает. Подобное чувство охватывало его в детстве, когда, спрятавшись в прибрежных кустах возле Тисы, он вместе с дружками подсматривал за раздевавшимися перед купанием девчонками. Лицо его горело, как и руки, хотя он и уберег его от крапивы, сквозь заросли которой пробирался к окошку.

Забыв обо всем, Видо несколько раз ткнулся лбом в жалюзи.

Сначала он сам испугался этого стука, но тут же решил: будь что будет, в конце концов он залез сюда отнюдь не для того, чтобы подсматривать. Одной рукой он постарался разжать жалюзи. Раздался скрип дерева. Рике подняла голову и посмотрела на дверь, затем подошла к ней, повернула ключ и, приоткрыв, выглянула в коридор.

Видо беззвучно рассмеялся и тихо постучал в жалюзи.

Однако Рике и это не испугало. Повернув голову, она через плечо посмотрела на окошко, затем заперла дверь на ключ и, выпрямившись, так ничем и не прикрыв свою наготу, не подошла, а подплыла к нему.

Именно подплыла, решил про себя Видо, наблюдая за легкой, скользящей походкой молодой женщины, пока он мог ее видеть. Потом она сделала еще два шага, и он уже не видел ее, а только слышал звук ее шагов.

— Кто там? — низким голосом спросила Рике.

— Я, старший солдат! — прошептал Видо в щели жалюзи. — Пусти меня!

— Когда замерзнешь, — проговорила она и толкнула жалюзи рукой.

— Осторожно! — сдавленным голосом прошептал Виде, почувствовав, как створка ударила его по лбу, отчего он задергался, как подстреленная птица, а затем сорвался в канаву с водой..

Рике тем временем настежь распахнула жалюзи и, высунувшись из окошка, увидела Видо. Он стоял почти по пояс в воде и комично балансировал, ища какой-нибудь опоры.

Рике громко рассмеялась.

— Хороша водичка? — спросила она. — Не очень холодно? Покупайся, помокни, по крайней мере, кровь остудишь!

— Впусти меня согреться, — попросил Видо, — заодно и тебя согрею, не бойся.

— Впустить? Куда? — потешалась над ним Рике. — Здесь нет веревки, на которую я могла бы тебя повесить сушиться. Так что и не пытайся больше, а то я подниму шум и позову администраторшу, только посмей еще… Все, а теперь я ложусь бай-бай… ты же, старший солдат, маршируй-ка лучше в казарму.

Высунувшись из окошка еще больше, она поймала обе створки жалюзи и захлопнула их.

10

Доктор Каба, сделав укол Шарангу, открыл новую пачку «Ласточки» и закурил.

— Курить будешь? — спросил он Шаранга, но тот молчал.

После укола он лежал неподвижно, словно кусок дерева. Даже одеяло не натянул на себя.

Задумавшись, доктор внимательно посмотрел на него, а затем подошел и сел на край кровати.

— Поспи-ка лучше, — посоветовал Каба. — Для тебя сейчас это самое лучшее, вон как истерзал себя. — Проговорив это, он накрыл Шаранга одеялом, затем заботливо подоткнул его, чтобы не съехало, и положил руку на лоб солдата. — Поспи, поспи! — повторил он еще раз. — Не такая уж это ссора, чтобы так близко принимать ее к сердцу, дружище.

Тихий, спокойный голос доктора и приятное прикосновение его руки ко лбу вызвали у Шаранга воспоминания о матери. И он вспомнил родительский дом с небольшим двориком, засаженным цветами. Вспомнил мать, которая копала землю. Была она маленькой и хрупкой, и казалось, что сильный порыв ветра оторвет ее от земли и унесет куда-то, хотя на самом деле она была на удивление крепкой и выносливой, как куст боярышника, растущий на голом каменистом склоне.

Он, Ферко, сидит за столом, стоящим на террасе, увитой густым плющом. В руках у него маленькая отвертка, а на столе прямо перед ним перевернутый открытым нутром кверху транзисторный приемник. Ферко тычет отверткой то в одно место, то в другое, затем неожиданно бросает отвертку на стол и, обращаясь к матери, кричит:

— Мама! Перестань же ты наконец! И не надоела тебе эта бесконечная прополка? Я хочу с тобой поговорить!

Мама выпрямляется и, вместо того чтобы обидеться на сына за его грубый окрик, спокойно и заботливо спрашивает:

— Что случилось, Ферко? Тебя кто-нибудь обидел?

— Я ухожу.

— Иди, сынок, иди, раз уж ты так решил.

— Эх! — вырывается у него. — Я ведь не на гулянку ухожу, а навсегда.

Услышав это, мать втыкает лопату в землю и, ничего еще толком не понимая, подходит к террасе поближе.

— Что ты говоришь такое? Как это… навсегда? И куда, собственно? — спрашивает она.

— На старую шахту. Нечего мне тут делать на этом фарфоровом заводе. Уезжаю на шахту — техником меня берут. А это должность что надо, и жениться там можно будет.

Мать тем временем поднимается на террасу, подойдя к сыну, лохматит ему волосы и, улыбнувшись, говорит:

— Ну, до этого еще далеко. Сначала в армии нужно отслужить, сынок.

— Перестань! — он крутит головой. — Все равно я женюсь. И женюсь как раз до армии: не хочу, чтобы меня кто-то ждал целых два года.

Мать словно цепенеет и, схватившись руками за край стола, медленно садится.

— Кто-то? — переспрашивает она хриплым от волнения голосом. — Кто же она такая, твоя кто-то?

— Рике Шипоц.

Мать тяжело вздыхает, качает головой, а уж потом, словно ни к кому не обращаясь, говорит:

— Большая, богатая семья была у Шипоца. До Освобождения свою мельницу имели, паровую. Точно. Вся округа у них муку молола… И свиней они откармливали на убой. Это я тоже хорошо помню.

— Какое это имеет значение?!

— А молва?

— Чья молва? О чем?

— А об этой… их дочке. О Терез Шипоц… Она ведь довела до смертоубийства серьезного семейного человека, офицера из полиции.

— Она же его прогнала от себя… Сказала, чтобы он не ходил за ней. Ее от одного его вида тошнило. А он что выкинул?

— А может, его обнадежили, сынок?

— Кто? Кто его обнадеживал?

— Марика, мать Терез. Еще при жизни мужа вокруг их дочки так и кружились женихи. Она и мужа-то как следует не похоронила, не помянула. Начала жить как веселая вдова — и это при такой взрослой дочери!

— Ну и пусть! Я ведь не Марику собираюсь брать в жены. А потом… Садиться на чью-то шею я не собираюсь.

Мать снова сокрушенно качает головой и не произносит, а скорее выдыхает:

— Я тебя понимаю, сынок, очень хорошо понимаю. Она у нас жить будет, а не ты у них.

— Рике? Никогда! — перебивает ее сын. — Да она ни за какие деньги не согласится переехать из Обуды к нам в Катьош.

— За деньги не переедет, а вот к тебе, по твоему желанию разве не переедет, а? Это она сейчас просто дурит… — Мать пытается улыбнуться, но улыбка получается жалкой, вымученной. — Так ведь? Я даже представить себе не могу, чтобы ты… пошел жить на платную квартиру с этой девицей.

— И не пойду! Рике и чужая квартира! Ха-ха!

— Так где же вы жить-то станете?

— В кооперативной квартире. Заплатим сначала двадцать тысяч, а остальное выплатим в рассрочку. На Майском холме, возле самого леса, целый квартал кооперативных домов строят.

— Не понимаю. Никак я тебя не понимаю, — говорит словно оцепеневшая мать. — Неужели дела у Шипоца до сих пор так хорошо идут? Откуда у них такие деньги? А может, они подарят вам эту квартиру к свадьбе?

Сын смеется, нервно и отчужденно.

— Как бы не так! Так и подарили! А ты, мама, на что?

— Я?! — удивляется мать. — Не смеши меня, Фери. Ты же хорошо знаешь, что у нас на сберкнижке всего-навсего десять тысяч форинтов имеется.

— А эта хибара? — Сын обводит вокруг рукой. — А этот сад? Найти на них покупателя проще простого. И двести пятьдесят — триста тысяч форинтов у нас в кармане.

Мать вскидывает голову. Лицо ее принимает твердое, неприступное выражение.

— Нет! Когда умру, делай с этим домом что хочешь. Но чтобы я продавала за бесценок этот дом ради какой-то паршивой девчонки?..

Ферко вскакивает и, вцепившись руками в край стола, так трясет его, что чуть не опрокидывает на мать.

— Замолчи! — кричит он. — Ни слова больше! Рике святая! Она ничего не знает о моих намерениях! Ничего! А ты ее срамишь! Понятно, почему ты это делаешь! Потому что ревнуешь меня к ней! Но ведь я же твой родной сын, а не сторожевой пес, который должен беречь этот дом!

Мать, бедняжка, молча смотрит на сына и не узнает его. Она не верит ни своим глазам, ни своим ушам.

Правда, ей и до этого приходилось иногда слушать от него грубости, но до оскорблений дело не доходило. Он еще никогда не угрожал ей тем, что скорее лишит себя жизни, чем будет жить, держась за мамочкину юбку, как глупый ребенок.

Выкрики переходят в слезы. Он и сам толком не знает, как упал на стол и одним ударом кулака разбил транзистор вдребезги. Рука его кровоточит, лицо горит, по нему ручьем текут слезы.

Мать, увидев сына в таком состоянии, не выдерживает. Она запускает руку в волосы сына и голосом, в котором сквозит одно самопожертвование, говорит:

— Ну хорошо, пусть будет по-твоему, только успокойся. Я, как видно, уже не в счет. Я продам дом, Ферко.

11

Рассвет в то утро подполковник Холло встречал вместе с командиром полка, находясь на вершине голого, обезображенного эрозией холма. Солнце уже взошло, и его лучи освещали изуродованный воронками полигон, окруженный темно-зеленой гребенкой соснового леса. О приближающейся весне пока можно было догадаться, лишь глядя на одиноко стоящую березку, которая выпустила темно-желтые сережки, раскачивающиеся на ветру. Вообще-то местность была сильно пересеченной: холм на холме, овраг на овраге. Тишину разрывали выстрелы — танки стреляли в долине по подвижным и неподвижным целям.

Эхо доносило звуки разрывов до вершины холма, на котором находился командир полка. Из-за одного из холмов длинной змеей выползла колонна танков и направилась в широкую долину.

— Красиво идут, — сказал командир полка подполковник Шебек.

— Красиво, — кивнул, соглашаясь с ним, Холло. — Если меня не подводят глаза, в голове колонны движется машина лейтенанта Татаи.

— Зрение у тебя хорошее и память тоже, — заметил Шебек.

— Ничего удивительного, — сказал Холло. — Не прошло и часа, как я разговаривал с Татаи. Как раз перед самым выездом. Тогда я и заметил номер его танка.

— Отличный офицер!

— Да, но одного положительного качества у него, к сожалению, все же нет — рассудительности. Он мне снова напоминал о прокуроре.

— А ты ему что сказал?

— Не спешите, мы пока еще ничего не знаем… Могу я тебя спросить кое о чем?

— Пожалуйста.

— Эта печальная история Шаранга — Видо случилась вчера. Вернее, вчера на рассвете, а сегодня ты уже все знаешь о ней. Более того, ты уже что-то делаешь, тебе уже известно, чего я хочу, почему, так сказать, я торможу предусмотренный правилами ход событий и не принимаю никаких решительных мер по отношению к неисправимому негодяю… Скажи, если можешь, кто тебя обо всем этом информировал?

Прекрасно образованный, Шебек, которому еще не исполнилось и сорока лет, любил и уважал исключительно хладнокровного и справедливого Холло, у которого за спиной, как он знал, была нелегкая трудовая жизнь. Именно поэтому он обычно защищал его, если нужно было, и перед вышестоящим начальством, и перед подчиненными. «А чего вы хотите? — говорил он в таких случаях нападавшим на Холло. — У одного человека ум как бритва, сразу же режет, а у другого — похож на лемех плуга, который режет трудно и медленно, но ведь сеять-то только после вспашки и можно». Вот и сейчас командир полка с любовью смотрел на угрюмое лицо ворчавшего Холло, а затем, слегка покачав головой, сказал без малейшего менторства:

— Будем точны в выражениях. Ничего особенного я не делаю, а просто-напросто поинтересовался твоими намерениями. Об этом случае мне рассказал адъютант Ежи Тимар.

— В форме офицерского доклада?

— Не совсем. Отвечая на мой обычный вопрос «Что еще нового?», он между прочим упомянул и об этом случае.

— Когда это было?

— Сегодня утром.

— В таком случае, — Холло вытянулся, тон голоса у него изменился, — я прошу, товарищ подполковник, оказать мне доверие и проявить некоторое терпение. Дело может оказаться сложным. У меня по нему не только решения пока не имеется, но и нет даже определенного мнения. И еще одна просьба: давайте пока обойдемся без прокурора. Как только я все выясню, немедленно лично доложу вам по данному делу.

— Согласен, — кивнул Шебек. — Вполне возможно, что дело сложное. Но таково ли оно, чтобы им полностью занимался мой замполит? Черт возьми! А ведь уже начались стрельбы. Смотри-ка, одна мишень разлетелась вдребезги!

На пути танковой роты, двигавшейся по долине в походной колонне, показались из-за холма движущиеся макеты танков-мишеней. Два танка, шедшие в голове колонны, открыли огонь по мишеням, но снаряды упали с перелетом. Зато третий танк, стреляя с ходу, первым же снарядом попал в головной танк «противника» и разнес его в щепки.

12

Меткий выстрел, а вслед за ним и еще несколько не менее удачных совершил из своей танковой пушки не кто иной, как ефрейтор Видо.

Во время привала через четверть часа лейтенант Татаи сказал Видо:

— У вас, Видо, железные нервы… Сколько часов вы сегодня спали, если вообще заснули?

Видо сидел в кювете и, прислонившись спиной к глиняному откосу, перочинным ножом ел из банки мясную тушенку. Когда лейтенант заговорил с ним, он хотел было встать, но Татаи разрешил ему не только сидеть, но и продолжать есть.

— Я могу и всю ночь напролет не спать, — ответил Видо. — Даже голова у меня и то не болит. А охота за юбками для меня вообще один отдых.

Татаи, вместо того чтобы возмутиться и отчитать Видо, лишь усмехнулся его хвастовству.

— Да, — сказал лейтенант, — но от любви никто не застрахован.

— От любви? А что это такое? — усмехнулся Видо.

— Вот это да! — еще больше развеселился Татаи. — Он еще и поддразнивает! Ты уже достаточно взрослый для того, чтобы не знать, что такое любовь.

— Не был я влюблен никогда. Ни разу.

— Как это так? — удивился офицер.

— А вот так! Не было необходимости. Девиц и женщин и так достаточно. Они на меня никогда не обижались.

— Все это слова, дружище, пустые слова! — Татаи засмеялся. — То были случайные связи, а настоящую женщину с лупой надо искать.

— Так-то оно, может быть, и так, но только я лично ни разу в жизни не был влюблен, — упорствовал Видо.

— А как же вы женились? — вдруг спросил лейтенант. — Насколько мне известно, вы ведь женаты? Выходит, вы женились по брачному объявлению в газете?

— Это совсем другая история, — сразу же сник Видо. — По любви только идиоты женятся.

Если бы лейтенант Татаи узнал, при каких обстоятельствах женился Видо, он бы задал ему такой вопрос: «А как вы назовете того, кто женился по принуждению или из нужды? Тоже идиотом или, быть может, червяком?»

А Видо, будь он способен на откровенность, по крайней мере с самим собой, тогда ответил бы ему так: «И тем и другим. Я же лично трусом оказался, которого принудил к женитьбе будущий тесть».

Тесть Видо — Бене Занати в свое время прославился в спортивных кругах: он был рекордсменом страны по боксу в тяжелой весовой категории. Когда же звезда его спортивного счастья закатилась, он вернулся к своей настоящей профессии — ремонту автомобилей и моторов и, имея патент частника, приобрел в районе Ференцвароша земельный участок и открыл мастерскую.

В Обанью он перебрался в начале шестидесятых годов, поразмыслив и сообразив, что его мастерской лучше находиться поблизости от международного шоссе, неподалеку от озер, возле которых были разбиты три кемпинга. Один из кемпингов, действующий круглый год, находился ближе других к развилке дорог. Бене Занати купил возле развилки участок фруктового сада, затем построил дом для семьи, а уж потом и автомастерскую со всеми видами автомобильного сервиса.

За два года до призыва в армию Видо в качестве помощника мастера золотые руки и попал в эту частную мастерскую.

До этого он работал на строительстве электростанции в Обанье. Катал тачку с землей, но как только представлялась возможность, то на выходные дни, а то и на несколько свободных дней отправлялся в мастерскую Занати, чтобы немного подработать у него.

Занати не скупился на чаевые.

Однако, несмотря на это, Видо и слышать не хотел о переходе на постоянную работу к дядюшке Бене, который предлагал ему стол, жилье и плату — от двух с половиной до трех тысяч форинтов каждый месяц. За три недели они так сблизились, что Видо стал называть Занати не мастером и не шефом, а попросту дядюшкой Бене.

— Я такой непоседа, будто родился не от собственного отца, а от какого-нибудь бродячего цыгана или еврея, — часто шутил Видо. — Сегодня я здесь, завтра там, не могу сидеть на одном месте, надоедает до чертиков смотреть на одни и те же физиономии.

И это тогда, когда, как приманка, перед ним каждый день находилась единственная дочка владельца мастерской, наследница всего хозяйства дядюшки Бене. Но Ангела нисколько не интересовала Видо. Ну прямо-таки ни капельки! Хотя, казалось, все было при ней: и руки, и ноги, и все девичьи прелести. Единственный недостаток Ангелы заключался в том, что она была глупа и замкнута. Пожалуй, здравомыслящий парень вряд ли взял бы ее в жены. Правда, шансы Ангелы не увеличились бы и тогда, если бы она была живой и разговорчивой. Во всех трех кемпингах имелось множество девушек на любой вкус: и венгерки, и иностранки. И Видо не пропускал счастливого случая, быстро сходился и так же быстро расставался, говоря: «Я иду направо, а ты, милая детка, иди налево!»

Так, вероятно, продолжалось бы и дальше, если бы в одно жаркое воскресенье в начале лета судьба не послала Видо одного худущего англичанина с лошадиными зубами.

Ватага вспотевших мальчишек закатила на площадку для ремонта старенький, поржавевший «аустин». Почти все в той старой калоше было не в лучшем виде, но главным образом барахлило зажигание. Противно было смотреть на мотор, который оброс грязью. Не лучше своей запущенной машины выглядел и ее хозяин, с красной физиономией и лошадиными зубами, которого скорее можно было принять за бедняка носильщика, чем за благородного мистера с бумажником в кармане, набитым валютой.

Однако он, как ни странно, лихо заговорил с Видо по-венгерски, правда немного растягивая гласные, так что можно было подумать, что мамаша родила его посреди Хортобадьской степи, а чтобы еще больше скрасить свой венгерский, англичанин достал бутылку настоящего джина «Гордон» и тут же открыл ее.

Это был ошеломляющий напиток: он одновременно и жег и приятно щекотал. Сопротивляться было просто невозможно, как было невозможно не слушать и его путаной венгерской речи.

Выяснилось, что в конце тридцатых годов англичанин по обмену студентами учился в Будапештском университете. Он вспоминал старые корчмы в Буде, которые давным-давно прекратили свое существование, и нет-нет да и запевал фривольные старинные венгерские песенки.

Время летело быстро, бутылка с джином пустела.

Правда, сам англичанин пил мало, в основном пил Видо. Когда он подносил чайный стакан с джином к губам, англичанин вдруг запевал:

Я радуюсь тому,

Что мой брат пьет

До дна! До дна!

Когда ремонт был закончен, англичанин расплатился не моргнув глазом, а в знак благодарности достал еще одну бутылку «Гордона» и подал ее Видо. Открывать бутылку Видо не стал — он и без того был уже пьян. Не хватало воздуха, голова кружилась от выпитого, но не болела, только ноги и руки стали вдруг какими-то ватными, а залитый бензином и маслом асфальт под ним казался не твердым, а как бы резиновым.

Видо подумал, что ему сейчас нужно поесть, выпить чего-нибудь освежающего, а затем сразу же пойти во второй кемпинг, в котором полно молодых туристочек с Запада, где можно будет от души повеселиться.

Видо знал, что шефа сейчас нет дома, так как по воскресеньям он, забрав жену и дочь и прихватив мегафон, непременно отправлялся болеть на матч местной команды шахтеров.

Однако на сей раз ключа от дома в условленном месте почему-то не оказалось (когда все уезжали, ключ клали в одну из ваз, стоявших на террасе). Он торчал в скважине двери. Из дома же доносилась музыка, были включены все три вентилятора, а в комнате, смотревшей окнами в сад и находившейся рядом с ванной, прохлаждалась Анги.

Она лежала в одной комбинации, подложив руку под голову, на низкой широкой кушетке. Одна нога у нее была согнута в колене и чуть подтянута…

— Спишь? — спросил с порога Видо.

Анги ничего не ответила ему, даже не пошевелилась, лишь сверкнула белками своих огромных глаз и смущенно улыбнулась…

Больше Видо ничего не говорил и только с раздражением бросил ей, вставая с кушетки:

— Глупая курица! Почему ты молчишь? Сказала бы хоть что-нибудь…

Но настоящая трагедия произошла позже, спустя два месяца. Анги не плакала и никаких требований Видо не предъявляла, лишь смотрела на него, а порой, при случае, пыталась погладить и привлечь к себе. Но Видо это было ни к чему. Сначала он просто отскакивал от нее, а когда Анги в третий раз подошла к нему, грубо оборвал:

— Если я раз был с тобой вместе, это еще ничего не значит! Это вовсе не значит, что ты должна смотреть на меня как баран на новые ворота и ощупывать. Да я тогда, собственно, пьян был… ты же сама этого хотела. Так что не взыщи!

Анги и тогда не заплакала, более того, она даже перестала приставать к Видо.

А спустя две недели дядюшка Бене, сидя на террасе, вдруг крикнул ему:

— Эй, сынок, пойди-ка сюда! У меня к тебе небольшой разговор имеется.

— Срочный? — крикнул ему Видо. Он как раз надевал крышку цилиндра, и руки у него были в смазке.

— Довольно срочный.

— Иду.

И Видо пошел к хозяину как был — в простых рабочих брючишках и майке, вытирая на ходу руки каким-то тряпьем. Увидев Анги, Видо заподозрил что-то недоброе, так как при деловых разговорах дядюшки Бене женщины никогда не присутствовали. Подозрение Видо еще больше возросло, когда на террасе появилась и жена Занати, Бланка. Она внесла поднос, на котором возвышалась бутылка шампанского.

— А бокалы? — спросил ее Бене. — Неси праздничные хрустальные бокалы, жена. А ты садись вот сюда, — сказал он Видо. — Чего стоишь, сынок, садись.

— Вот так? — Видо посмотрел на себя. — В грязных-то брюках?

— Ничего! — Шампанское выстрелило, стоило только дядюшке Бене слегка повернуть пробку. Он наполнил бокалы и, взяв один из них в свою громадную руку, сказал: — Ну… за твое здоровье! Поздравляю, ты станешь отцом, сынок.

Видо так изумился, что чуть не свалился со стула.

— Я?!

— Разумеется, ты, а не священник. Ошибки быть не может: сегодня Анги была у врача… а отцом назвала тебя… Ну чего ты так уставился? И с другими подобные вещи случаются, не только с тобой.

Однако Видо решил так просто не сдаваться. Передернув плечами, он упрямо заявил:

— Хорошо, буду платить алименты.

— А свадьба?

— Свадьбы не будет, а платить стану.

При этих словах Видо дядюшка Бене так рассмеялся, что его толстая боксерская физиономия заблестела, как жестяная кастрюля.

— Нет, дорогой, так дело не пойдет! — сказал он. — Ни о какой плате не может быть и речи! Будете жить вместе!

— Но мне не нужна ваша Анги. Я не люблю ее!

— Ничего! Раз уж ты распробовал девчонку, то пользуйся ею и дальше. Не бойся, ты не просчитался. Будешь моим компаньоном в деле. Говори, когда свадьбу будем играть?

Видо встал и хотел было уйти, не говоря ни слова, но дядюшка Бене своим мощным телом загородил ему путь.

— Куда ты так заспешил? — ехидно спросил он. — Сядь-ка на место, ты еще не ответил на мой вопрос.

С этими словами он правой рукой ударил Видо в лицо. Левой рукой он сунул его в глубокое кресло, словно Видо был не человек, а тяжелый мешок.

— Удеру! Все равно удеру! — огрызнулся из кресла Видо, ощупывая подбородок.

— Я тебе удеру! — Бене кулаком правой руки ударил по ладони левой. — Куда же ты удирать собрался? Убежишь, самое большее, на неделю, на две, а там я тебя найду и расплющу в лепешку на месте. Так что лучше говори, когда свадьба?

— После дождичка в четверг, — упорствовал Видо.

— Дамы! — Дядюшка Бене повернулся к молча стоявшим все это время жене и дочери: — Вы нам пока не нужны. Лучше принесите-ка мне тазик со льдом. Я сейчас проведу небольшую агитацию.

Три раза он так бил Видо, что тот терял сознание, и трижды Бене приводил его в сознание, прикладывая лед к голове. Он даже давал ему попить воды, подкладывал под голову подушечку, а затем снова и снова спрашивал:

— Ну, все еще не решил? Так когда же, сынок, будет свадьба?

Сначала Видо пробовал сопротивляться, защищаться от ударов и даже сам пытался ударить Бене, но это ему не удавалось, так как дядюшка Бене был настолько силен и разъярен, что колотил его, как ему только хотелось.

В конце концов Видо понял, что ничего не сможет сделать, и разрыдался. Били его и в детстве немало, да и позднее ему иногда перепадало во время драк в какой-нибудь корчме, но он никогда не просил пощады. Однако здесь после третьего «раунда» он так затрясся, ему вдруг так стало жаль самого себя, что он был вынужден прохрипеть:

— Сдаюсь… Пусть будет по-вашему… дикарь вы этакий!

Уставший и взмокший дядюшка Бене весело рассмеялся и сказал:

— За это стоит выпить. Дамы! — крикнул он, открыв дверь в комнату. — Теперь возьмите парня в свои руки и помогите ему. Быстренько тащите сюда йод, квасцы, пластырь. Ровно через две недели справляем свадьбу.

13

У проныры Чимаса, слышавшего разговор лейтенанта Татаи с Видо, чуть было слюнки не потекли от зависти. А когда командира взвода позвали к рации, находившейся в командирском танке, Чимас сказал Видо:

— Ну ты и хорош был, держался молодцом! Теперь можно сказать, что «воздушная» опасность миновала, дружище…

— Ты это о чем? Чего брешешь? — сердито оборвал его Видо.

— Верблюд, я же за тебя переживаю! Как и Татаи.

— Это не разговор, — заметил Видо. — Тем более для тебя. Понял?

— Вот тебе и на! Я за него болею, а он!

— Отстань! И о том случае ни слова! Даже со мной. Я тебе еще ночью говорил об этом. Как бы за меня Татаи ни стоял, но если старик Холло заварит кашу, то мне не поздоровится. — И совсем тихо, себе под нос добавил: — Даже грозился известить семью.

Отбросив в сторону пустую банку из-под консервов, Видо сложил перочинный нож и, расстегнув комбинезон, полез в карман за сигаретами. Достал маленький, но тяжелый серебряный портсигар, который, казалось, было бы удобнее носить в своей сумочке женщине, чем держать в своих руках мужчине. Открыл его — и с внутренней крышки на Видо уставился черными озорными глазенками толстенький малыш, запечатленный на вставленной в портсигар миниатюре. Ради этого единственного живого существа Видо охотно пожертвовал бы даже рукой. Это был его сын Дьюрка.

Когда малыш появился на свет, Видо даже смотреть на него не мог, хотя теща и уверяла, что тот вылитый Видо. Только от большой любви, уверяла теща, мог родиться такой великолепный ребенок. Видо раздражало, когда малыш плакал, как он ходил, переваливаясь с боку на бок. Видо не мог заставить себя взять малыша на руки или покатать его верхом на ноге. Он, собственно, и в армию-то ушел, даже не взяв с собой фотографии сына, как это делали обычно новобранцы.

И вот наступил рассвет того утра, которое пахло табаком, угарным газом и постелью, когда он проснулся рядом с Рике после первой проведенной с ней ночи.

Проснулся он оттого, что Рике теребила его за грудь:

— Милый, вставай, ну вставай же!

Он даже глаз не открыл, а лишь притянул ее к себе, обнял, а затем опрокинул на себя, горячую и ласковую.

Чувствовал он себя так легко, что, казалось, мог взлететь, хотя у него и не было крыльев. В то же время его переполняло чувство собственного достоинства или гордости, какую испытывает цыган-премьер, сумевший искусно сыграть трудную вещь на незнакомой ему скрипке.

— Подожди еще немного, — попросил он.

— Потом, — проговорила Рике, высвобождаясь из его объятий. — А теперь иди. Тебе уже пора идти, уже шесть утра.

— Еще рано.

— Рано-то рано, но свекровь…

— Что свекровь?

— Разве я тебе не говорила? Она ночная няня у маленького ребенка, и к семи утра она всегда возвращается домой, а сегодня может прийти даже немного раньше. Приедет на автобусе…

— Откуда приедет?

— От озер, возле которых находятся круглогодичные кемпинги. Она дежурит возле кровати маленького мальчика.

Видо на миг оцепенел, а затем неожиданно сел на постели и спросил:

— Какого мальчика?

— Понимаешь, родители его закололи свинью… приготовили целый таз кипятку, а бедный малыш возьми да и опрокинь его на себя.

— Как его зовут?

— Я не знаю. Дедушка малыша, здоровенный такой детина с красным лицом, приходил к нам, чтобы забрать свекровь… А что, собственно, с тобой?

Видо несколько минут сидел молча, глядя прямо перед собой в пустоту, затем неожиданно оттолкнул Рике от себя, да так грубо, что она ударилась головой о стенку.

— Что с тобой? — испуганно спросила она. — Тронулся, что ли?

Видо и на это ничего не ответил. Он быстро оделся, но никак не мог найти свои ботинки и ползал на четвереньках по полу. Хотел было выругаться, но вместо ругани тихо произнес:

— Дьюрка… сынок.

Рике испуганно всхлипнула и натянула на себя одеяло.

— Не может быть! До сих пор ты никогда не говорил, что и ты из Обаньи.

— Нет! — злобно выкрикнул Видо.

Бросив короткое «Пока!», он ушел, чуть не забыв фотоаппарат. Как будто Рике была виновата в том, что, пока он тут распивал шампанское и фотографировал ее, дома у него обварился кипятком сынишка. Более того, когда Видо совершенно неожиданно появился на пороге с двумя бутылками шампанского и какими-то консервными банками в руках, Рике преградила ему путь. Тогда он сказал, что зашел всего лишь на минутку, чтобы показать ей цветные фотографии, которые снял, когда она сидела в гроте на озере. Заинтересовавшись снимками, Рике впустила его в дом.

Однако, когда Видо мчался от холма по направлению к озеру, он начисто забыл об этом. Если он что и помнил, так только ужас, с каким Рике натягивала на себя одеяло. А ведь из-за нее он и репутацию свою подмочил, и на скандал нарвался, да еще на какой! У этой дешевой твари нет ни сердца, ни доброты, ни такта! Ее даже нисколько не трогает, что крохотный младенец обварился кипятком и сейчас, быть может, находится между жизнью и смертью. У нее даже слова сочувствия не нашлось для него!

Так думал Видо, спеша домой. И вот он дома.

— Звери! Звери вы! — С этими словами он вбежал в дом. Увидев забинтованного малыша, личико которого горело от высокой температуры, Видо, не разобравшись, решил, что тот находится при смерти, и упал на колени, словно его подкосили.

— Не убивайся так, случай не очень тяжелый, — пытался хоть как-то утешить его дядюшка Бене. — Малышка обжег только одну ручку и одну ножку.

— Только?! Звери вы! Говорю вам, что вы самые настоящие звери! Дьюрка, родной!..

Выгнав всех из комнаты, где лежал ребенок, Видо, не взяв в рот маковой росинки, до тех пор менял сыну компрессы, пока у того не спал жар. Узнав отца, малыш пролепетал:

— Папа… Папочка…

14

Доктор Каба перед заходом солнца сидел у входа в палатку лазарета и играл в шахматы сам с собой. Он настолько погрузился в игру, что не заметил подполковника Холло, который некоторое время прохаживался за палаткой. И только когда Холло, незаметно приблизившись, сделал ход конем и объявил доктору шах, он обратил на него внимание. Каба хотел было вскочить и доложить, но подполковник положил ему руку на плечо и удержал.

— Не волнуйтесь, меня интересует больной, а не вы. В каком он состоянии? Отдыхает?

— Самое трудное уже позади. Он проспал восемь часов подряд.

— Ест?

— Немного поел, но без аппетита. Однако мне удалось уговорить его выпить большую чашку кофе. Я сам его сварил.

— Что он сейчас делает?

— Лежит и думает, терзает себя.

— Могу я с ним пройтись немного? Вы разрешаете?

— Даже рекомендую, — засмеялся Каба. — Я сейчас скажу ему об этом, товарищ подполковник.

Каба вошел в палатку и скомандовал:

— Шаранг, быстро к товарищу подполковнику!

Нельзя было сказать, чтобы Шаранг выглядел по-солдатски браво, когда он вышел из палатки и предстал перед подполковником Холло. Он вытянулся по стойке «смирно», однако подполковника удивило не столько это, сколько выражение его лица — строгое, спокойное и упрямое.

— Пойдемте, — Холло взял солдата под руку, — пройдемся немного, воздухом подышим.

В лагере все шло своим чередом в соответствии с установленным распорядком, а дубовая роща жила жизнью просыпающегося весной леса. Дятлы деловито стучали клювами, добывая себе пропитание. На дороге, ремонтируя ее и одновременно выпрямляя, кирками работали солдаты. Подполковник не пошел по дороге, а свернул на тропинку, ведущую к роще; заговорил он только тогда, когда приглушенный лагерный шум и резкий стук кирок остались у них за спиной.

— Давай продолжим наш разговор, сынок. Я слышал, ты недавно женился. Прожил с молодой женой всего одну неделю и в армию ушел. Так это?

— Так.

— А какова же причина такой спешки: нетерпение, недоверие или что другое?

— Квартира. Мать купила мне в Обанье кооперативную квартиру. А строители затянули сдачу дома на целых полгода. Если бы они сдали дом в срок, то мы бы еще в прошлом году на пасху сыграли свадьбу.

Это было так и не совсем так.

Строители действительно опаздывали, но фактом оставалось и то, что Рике, работавшая тогда в эспрессо, смеялась над Ферко, обращалась с ним, как с сопливым мальчишкой, всякий раз, когда он пытался поговорить с ней серьезно о своих намерениях.

Настоящий же разговор состоялся, когда квартира наконец была готова и даже обставлена новой мебелью.

Тогда-то, набравшись смелости, Ферко явился к Рике в эспрессо перед самым закрытием, вопреки ее желанию и даже протестам взял под руку и повел на Майский холм смотреть новую квартиру.

— Куда ты меня ведешь, невоспитанный? — со смехом спросила его Рике, спотыкаясь на плохо освещенной дороге.

— Пять минут, и ты сама все увидишь.

И она все увидела.

От изумления Рике вытаращила глаза и даже разинула рот, когда Ферко буквально втолкнул ее в квартиру и, включив все освещение, повел показывать.

— Зверски хорошо! — всплеснула Рике руками. — Это самое лучшее бунгало во всей Обанье. Чья это квартира?

— Твоя. Если ты… согласишься.

С этими словами Ферко вынул из кармана маленькую коробочку и раскрыл ее. На темно-синем бархате заблестело золотое кольцо.

— О! Ты настоящий мужчина! — воскликнула глубоким, выразительным голосом Рике. Она надела кольцо на палец и вытянула руки, чтобы лучше видеть, как оно смотрится. Она осталась довольна осмотром и сказала: — Сватовство состоялось. Девица твоя, можешь поцеловать ее… Ну, чего же ты ждешь? Ну не будь же таким мямлей…

Вскоре лесную тропинку пересек звонкий ручей, по обеим сторонам которого кое-где в траве виднелись первые весенние ярко-желтые примулы.

Местами же, на голых участках, проглядывали камни серого известняка.

— Присядем, — предложил Холло. Он сел, закурил, а затем, с трудом подбирая слова, заговорил: — Вот вы заговорили о матери… что она купила для вас кооперативную квартиру. А как она отнеслась к вашей женитьбе? Не противилась?

У Шаранга, как уже было однажды, свело мышцу шеи.

— Нет… Она потому и квартиру купила… чтобы я мог съехаться с женой. Ну и… из-за моей работы тоже. Я работал техником в Обанье. Чтобы ездить туда каждый день, нужно было тратить на дорогу на автобусе три-четыре часа — это если бы мама и я остались жить в Катьоше.

— Выходит, и мать тоже переехала в Обанью?

— Да, и она. В новой квартире у нее была самая маленькая комнатка.

— А где она сейчас живет? Куда переехала?

Шаранг остолбенел.

— Кто вам… об этом сказал? — спросил он. — Откуда вы знаете, что… она ушла от моей жены?

— Из письма, которое вы хранили в своем бумажнике. В нем-то и говорилось, что вы выгнали родную мать из квартиры.

— Да, в нем… — Шаранг сильно побледнел. — Собственно, у мамы все есть. Работает она в городской больнице: и жилье у нее есть, и хорошая зарплата.

— Она ведь… медицинская сестра, не так ли?

— Когда мы жили дома, в Катьоше, была… но на новом месте ей не удалось устроиться.

— Тогда зачем она переехала? Она продала свой дом, купила квартиру, а теперь — переехала. Почему? Она что, не поладила с вашей женой?

Шаранг не успел ответить на этот вопрос: у него задрожали губы, затряслись руки.

— На этот вопрос я не хочу отвечать, — покраснев как рак, заикаясь, произнес он. — И… не могу ответить, товарищ подполковник.

Холло и не настаивал.

— Хорошо, — сказал он, — тогда давайте поговорим о письме и о той пикантной фотографии, как изволила выразиться ваша жена. Как она попала к вам?

Шаранг дернул плечом и сказал:

— Я ее украл. Украл из тумбочки Видо обе эти фотографии.

— Когда?

— Позавчера.

— При каких обстоятельствах?

— В подразделении беготня была: все готовились к учениям. Видо, как командир отделения, уехал на заправку.

— С какого времени вы стали его подозревать? Давно?

— Вообще-то я его не подозревал. Но если судить с сегодняшней точки зрения… причин на то много было.

— А именно?

— Он меня терпеть не мог. Я для него был и обузой, и позором отделения, и чем угодно… А потом вдруг он с каждым днем стал относиться ко мне все лучше и лучше. Больше того, даже заступаться за меня начал.

— И вы знаете почему?

— Теперь знаю. Чтобы у меня не было никаких подозрений. А тогда, после приезда жены, я подумал, что… он просто любит выпить за чужой счет… и только. Я ведь его угощал. Платил за пиво всегда я. Правда, не только его угощал, но и всех, кто стоял с ним в тот день на КПП.

— С какой целью?

— За одолжение расплачивался пивом. Меня тогда из столовой вызвали.

— А разрешение было?

— Нет. Я тогда еще и присяги не принимал. Видо под свою ответственность разрешил мне свидание с женой на десять минут.

— А вы просили его об этом?

— Жена просила. Она приехала совсем неожиданно и очень хотела поговорить со мной.

— Зачем?

Шаранг медлил, соображая, отвечать ему на этот вопрос или нет, но все же ответил:

— Поговорить о ее работе. Она хотела пойти работать. На новое место… Когда я на ней женился, она ушла со старой работы.

— А где она работала?

— В клубе шахтеров, в эспрессо, подавала кофе и напитки.

Холло немного подумал, а затем, покачав головой, проговорил:

— И вы… решили переехать в ту квартиру, взяв девушку чуть ли не в качестве рабыни, вынашивая мысль, что ваша мать будет сторожить ее. Плохая политика, я бы даже сказал, что очень плохая, сынок. Без доверия не то что брак, но… даже торговая сделка долго не просуществует.

— Это не так… — неуверенно запротестовал Шаранг. — Я очень… по-настоящему любил жену.

— А она вас?

Шаранг молчал. Молчал упорно, уйдя в себя, как он молчал той ночью, когда Холло попросил дать ему бумажник. Шаранг, конечно, знал, только не хотел признаться в этом даже самому себе, что без свадебного подарка, предложенного Рике в виде современной, с обстановкой, квартиры, она никогда бы не согласилась стать его женой. А когда эта мысль приходила ему в голову, он тотчас же старался оправдать себя тем, что раз он у Рике был первым мужчиной, то, следовательно, эта квартира была не платой за ее любовь, а условием их будущей семейной жизни. Единственное, чего он не понимал, — какое дело подполковнику Холло до всего этого? Ясно, что он хочет понять и спасти его. Само по себе хорошее намерение, но имеет ли он моральное право вмешиваться таким образом в личные отношения? Не говоря уже о том, что беду можно отвести только от того, кто сам к этому стремится и ищет помощи. А ему-то, Шарангу, теперь уж все равно. Он жаждет только одного — отомстить, во что бы то ни стало отомстить оскорбителю.

Холло первым нарушил молчание.

— Я не имел намерения обижать вас, — сказал подполковник. — Давайте поговорим о Видо. Хотите?

— Да.

— Как вы его разоблачили?

Шаранг пожал плечами.

— Случайно. Я… увидел у него… ту фотографию.

— Когда это было?

— Три дня назад. В тот день почти все наше отделение ушло в увольнение. В кафе «У озера» мы организовали небольшую вечеринку…

Так оно на самом деле и было: отмечали день рождения Шаранга, и ему пришлось уплатить по счету около двухсот форинтов, но об этом он умолчал. Присутствовали Видо, Чимас и еще трое солдат из отделения.

Спровоцировал Ференца отметить этот день не кто иной, как Чимас, по-видимому не без согласия Видо, а остальные просто не возражали против его предложения.

После второго круга, когда вся компания выпила пива и рому, все оживились. В маленькой комнатке, где они сидели, стало весело и шумно.

Чимас сел к пианино (в кафе музыка играла только по воскресеньям) и начал бренчать на нем, ударяя по клавишам со всей силой. Видо же, по обыкновению, принялся обхаживать обслуживающую их официантку, тем более что она была здесь новенькой. Стройная яркая блондинка со смуглой кожей, она относилась к женщинам такого типа, над которыми, казалось, время не властно, а если оно когда-нибудь и берет над ними верх, то разве что оставит на лице несколько морщинок да подбросит в волосы несколько серебряных нитей. На вид официантке было лет тридцать. Она быстро обслуживала веселую компанию и довольно спокойно сносила все попытки Видо ухаживать за ней.

Но только до определенных границ.

Стоило захмелевшему Видо попытаться погладить ее по юбке, как она, ловко увернувшись и не сказав ни слова, стукнула его подносом по голове.

Проделав все это, официантка повернулась и спокойно, как ни в чем не бывало пошла к буфету.

Компания от изумления на миг замерла, а затем разразилась дружным хохотом, за исключением пострадавшего Видо, который ощупывал голову.

Громкий хохот товарищей на какое-то время лишил его дара речи, но, правда, он очень скоро пришел в себя.

— Идиоты! — оскорбленно воскликнул он. — Чего вы ржете? Всегда все так начинается, особенно при третьих лишних. Можете хохотать сколько угодно, но она от меня не отвертится.

В это время Чимас, словно не соглашаясь с Видо, забарабанил по клавишам и запел:

О, зачем эти речи?

О, зачем разговоры?!

Тут Видо разгорячился еще больше. Он вытащил из кармана бумажник и, достав из него с полдюжины фотографий, подобно заядлому картежнику, раскинул их веером, а затем бросил на стол, как бросают в конце игры специально оставленного козырного туза.

— Прошу! Пожалуйста! — с бахвальством воскликнул он. — Выходит, я трепач, да? Я только зря болтаю, да? Эти все мои были! И эта, и эта, и ни одна из них нисколько не хуже этой задаваки!

Шаранг сидел через человека слева от Видо и до сего момента, можно сказать, лишь физически присутствовал здесь, так как все его мысли были дома. Перед ним стояла бутылка апельсинового сока, который он пил, а думал он о том, почему Рике не прислала ему хотя бы простую открыточку и не поздравила его с днем рождения. Несколько дней подряд он с нетерпением ждал, когда принесут почту. Мать, разумеется, не забыла поздравить. Она прислала ему коробку с сухими пирожными, вложив туда записочку с единственной фразой:

«Желаю тебе всего хорошего, Ферко. И будь здоров!»

И вдруг Шарангу показалось, что на одной из фотографий, брошенных на стол, он увидел девушку, очень похожую на Рике. «Чепуха! Быть того не может! Или это на самом деле она?» — бились в голове мысли.

Не успел Ферко убедиться в своем подозрении, как Видо уже собрал фотографии со стола и спрятал их обратно в бумажник. Вместо них в руках у него появились три сотенные бумажки. Оттолкнув стул, он встал и объявил:

— Шампанского! Я покажу этой белокурой недотроге, кто такой Амбруш Видо!..

На следующий день, когда солдаты готовились к учению и куда-то вышли из казармы, в руках у Шаранга оказалась фотография Рике. Он не верил своим глазам. Карточка танцевала у него в руках, силы оставили его, и он прислонился к стене, чтобы не упасть.

«Так вот почему она терпеть не может маму! — обрушилась на Ферко обжигающая мысль. — Потаскушка! Она стала потаскушкой! А я-то, болван, свинья этакая, я сам помогал ей в этом…»

И вот настало утро, утро первого увольнения, которое он провел дома.

Ночью он лежал рядом с Рике, скованный узнанной тайной и отвращением к ней.

— Боже мой! Что с тобой случилось? — Рике засмеялась, в ее голосе послышались презрение и удивление одновременно. Затем, словно одумавшись, она решила приласкать его. — Ничего, успокойся, дорогой… — говорила она. — Все это пройдет… Поспи немного, и все будет хорошо. Спи.

«Бессовестная, какие слова говорила мне, еще гладила меня, успокаивала, потом положила мою голову к себе да грудь, а сама небось в это время думала совсем о другом. Вон какие слова написала Видо на карточке черным по белому…»

А как она вела себя перед рассветом?

Во время единственной медовой недели перед уходом Шаранга в армию Рике была настолько стеснительной, что, когда они ложились спать, просила непременно погасить свет в комнате. А тут? Она включила настольную лампу и, как была в одной ночной сорочке, начала принимать различные выразительные позы, не переставая говорить:

— Я твоя, несмотря ни на что. Посмотри на меня, ну чего ты хмуришься? Что в том плохого, что я хочу тебе показать себя? Скажи, красивая я? Это я для тебя такая красивая. Люби меня, Ферко!

А Ферко был готов ради нее на все. Рядом с ней он забыл обо всем на свете. И даже о том, что только что терзало его.

А ее жалобы? Обнимая Ферко, она не забыла и о жалобах, говоря, что она тут в отсутствие мужа работает, старается. А что получает взамен? Какую-то рабскую жизнь, словно она в тюрьме находится.

Бедная мама!

Какой счастливый вид был у нее, когда Ферко вышел из спальни прямо к ней в кухню, не закрыв по настоянию Рике дверь. Мама не подозревала ничего дурного, она была счастлива от сознания того, что ее сын дома и она может смотреть на него, заботиться о нем.

— Сейчас я напеку тебе блинчиков с мясом, — сказала она сыну. — Твоих любимых. Ах, как же ты осунулся, как похудел, Ферко! Если бы я могла быть рядом с тобой, то кормила бы тебя не так…

— Что ты все о еде да о еде, мама! Я о ней и не думаю вовсе.

Мать поставила сковородку с блинчиками в духовку, чтобы они получше зарумянились. Спохватившись, она спросила сына:

— А о чем же ты думаешь, сынок?

— О Рике.

— Ну вот! — По лицу матери пробежало нечто похожее на радость. — Поругались?..

— Да нет, что ты! — раздраженно бросил Ферко. — Чего ради нам ссориться? Просто она мне жаловалась.

— Жаловалась? На что или на кого?

— Так, вообще… и… на тебя тоже.

— И на меня? — удивилась мать. — Это странно. Что же она против меня имеет?

— Ты ее постоянно расстраиваешь.

— Она так и сказала?

В этот момент в дверях показалась Рике. Она кивнула. На ней был халатик, который она слегка запахнула красивым, но несколько театральным жестом. Раньше этот жест ему нравился, но теперь он понимал, что она делает это для того, чтобы продемонстрировать свое красивое тело.

Мама как стояла, так и осталась стоять перед плитой, затем поправила пламя горелки.

— Это не беда, — сказала она наконец. — Меня беспокоит другое. Важно, чтобы я поладила с Рике, а не она со мной.

— Это как же нужно понимать?

— Как сказала, так и понимай. Спрашиваешь, какие заботы могут быть у нее со мной? Да никаких. Абсолютно никаких, сынок. Она собственное белье и то сама не стирает, все я да я. Ей ни готовить не нужно, ни стирать, ни убирать — ничего. Мне она и стула не поставит. Денег мне она из своей зарплаты не дает, тратит их на свои наряды. Много она получает или мало, я не знаю, а только до сих пор она мне и одного филлера не дала.

— Ну и пусть не дает! Пусть одевается на них.

— Хорошо, пусть не дает. Есть у меня еще кое-какие сбережения, оставшиеся от продажи дома. Да пока… я и сама еще могу работать, ухаживать за больными. Вот поэтому-то меня и разбирает любопытство: какие же, собственно, у нее ко мне могут быть еще претензии?

— Ты… смотришь на нее как на ребенка. Чтобы она ни делала, ты следишь за каждым ее шагом: когда она уходит, когда приходит.

В этот момент мать отвернулась от плиты и обиженно произнесла:

— Ты ведь сам просил меня об этом. Разве не так? Вспомни-ка, о чем ты просил меня, когда уходил в армию. И о чем просил позже, в день принятия военной присяги, когда я приезжала к тебе в часть. Ты говорил, чтобы я смотрела за Рике, берегла ее, берегла пуще зеницы ока. Не так ли?

— Так-то оно так, но…

— Никаких «но»! — перебила сына мать. — Держать ее на цепи я не могу, за подол держать — тем более. Если женщина распутная, ее и целый отряд телохранителей не убережет.

— Это ты о ком? О Рике? Отвечай, о ней или нет?

— Ты муж, тебе и знать нужно, на какой женщине ты женился… Я ее до сих пор ни единым словом не обидела — ни в глаза, ни за глаза. Да и сейчас не обижаю.

— Ты ее ненавидишь. Так ненавидишь, что готова даже задушить. Это у тебя как болезнь, и Рике чувствует это. Вот почему жить с тобой для нее равносильно аду.

— А мне? — печально спросила мать. — Мне-то каково? Если бы не ты, Ферко, я бы давным-давно, еще в самом начале… Боже! Блинчики!

Мать бросилась к духовке, открыла ее — и оттуда повалил черный дым.

— Сгорели мои блинчики! — воскликнула она, вытаскивая сковородку из духовки. — Что теперь делать?! Чем тебя покормить другим, сынок? Чего тебе дать?

— Ничего. Ничего мне не надо… Только оставь Рике в покое. А если уж ты так ее ненавидишь, что и сама с собой не справишься, то уезжай отсюда.

Мать медленно поставила сковородку и, схватившись руками за край стола, чтобы не упасть, спросила:

— Я? Из собственной-то квартиры? В уме ли ты, сынок? Уж не заговорила ли она тебя, Ферко?

— Квартира эта моя: ты же для меня ее купила. На мое имя записала.

— Твоя, сынок, твоя.

— Ну так вот…

— Выходит… ты меня выгоняешь? И ты можешь это сделать? Значит, я для тебя всего лишь плохая служанка? Пожалеешь ты об этом, сынок, пожалеешь и плакать будешь, когда останешься один.

15

Сознание того, что мать оказалась сто раз права, болью отозвалось в сердце Ферко. Кровь отхлынула от его лица — он смертельно побледнел. Голова у него закружилась, и слова подполковника доносились до него словно сквозь стену.

— Тебе плохо?.. Держись, дыши глубже, сынок! — В глазах у Шаранга потемнело, однако сознания он не потерял и почувствовал, как его зубы стукнулись обо что-то. — Выпей, выпей, это кофе, — объяснял ему подполковник. — Он хотя и холодный, но очень крепкий.

Ферко последовал его совету и сделал три больших глотка. Ему сразу же стало лучше.

— Спасибо, — проговорил он, уставившись все еще мутными глазами на фляжку с кофе.

— Что смотришь? — засмеялся Холло. — Это я тебя из НЗ угощал. Куда бы я ни ехал, я всегда с собой беру эту фляжку. Ну как, лучше стало? Приободрился?

— Да, конечно.

— Ты всегда так легко терял сознание?

— Нет. Кроме детских болезней, я ничем и не болел вовсе.

— В таком случае все это нервы. Или от голода? Когда ты ел последний раз?

— Сегодня утром.

— Доктор говорил, что ты не ел, а только попробовал пищу. А когда ты по-настоящему, с аппетитом ел?

— Я и не знаю. Возможно… тогда, когда был дома у матери.

— Так я и думал… Как ты смотришь сейчас на мир? Самое главное сейчас — это начать новую жизнь, отбросив прошлое.

— Нет никакого смысла!

Холло охватил порыв злости, и разозлил его не столько смысл сказанного, сколько тон, каким эти слова были произнесены.

— И это говорит мне солдат, прослуживший полгода в армии, человек, который, собственно, только начинает самостоятельную жизнь, — отчитал подполковник Шаранга. — Ты единственный ребенок в семье?

— Да.

— Тогда все ясно: тебя воспитывали как единственного ребенка, баловали… Стоило тебе только пожелать чего-нибудь, как это желание сразу же выполнялось твоей матерью. Теперь же ей, естественно, очень обидно получить оплеуху, которую ей отвесил единственный сын. Это первое. А что она получила от твоей жены? Разве тот удар не причинил ей боли? Конечно, и тот удар болезнен, но все же не так, как твой… А ведешь ты себя как какая-нибудь истеричная дамочка… Смешно, да и только! Как будто ты первый мужчина в мире, которому изменила жена! Есть ли смысл так распускать слюни? Из данного положения есть только два выхода: или вы с ней разводитесь, или ты ей все это простишь. Я лично советую выбрать тебе первый вариант. Доказательства у тебя на руках, так что и мы тебе поможем. Дело пройдет гладко: суд безо всякого разведет вас. Ну, что ты на это скажешь?

— Ничего. Меня это не интересует.

— Брось дурить! — воскликнул Холло. — Говори яснее, по существу. Что тебя не интересует? Мое мнение или развод?

Шарангу вдруг стало стыдно, и он сказал:

— Ни развод, ни подлость… жены. Только один Видо. Его я готов убить. И не успокоюсь до тех пор, пока… Он всему причина.

Холло махнул рукой и задумчиво произнес:

— Причина со временем выяснится. Сейчас же ясно одно: что ни пистолетом, ни тесаком он не угрожал, когда, так сказать, завоевывал твою жену.

— Он сам вам рассказывал об этом?

— Это я тебе говорю. И беру я это не с неба, а из ее письма и из надписи на фотографии… У тебя еще сохранилось это фото? Не порвал?

— Нет.

— Тогда дай мне его, — протянул подполковник руку.

Шаранг схватился за грудь, словно пытался защитить спрятанное на ней сокровище.

— Зачем? — спросил он.

— Спокойно, дай мне фото. Меня только надпись на нем интересует, а не само фото. А тебя оно, насколько я понимаю, если ты его снова в руки возьмешь, до нового нервного припадка доведет. — А когда Шаранг хотя и нерешительно, но все же отдал фото, подполковник сказал: — Оно будет в надежном месте, рядом с письмом. Когда оно тебе понадобится, тогда мы его и достанем.

— Мне оно не нужно.

— Заладил одно и то же! — с раздражением произнес подполковник. — Я же тебе сказал, что у тебя два выхода есть: либо развестись, либо простить. Третьего не дано. А ты все на третий путь сбиваешься. Вместо того чтобы проучить свою супругу, ты намерен ее наградить.

— Я?

— Не я же!

— Чем, товарищ подполковник?

— Квартирой, которую купила твоя мать… Сколько она за нее заплатила?

— Двести двадцать тысяч.

Подполковник свистнул:

— Ничего себе, кругленькая сумма! Не говоря уж о мебели. Или мебель купили тебе родители жены, а не твоя мать?

— Мама купила…

— …которая в настоящее время является, так сказать, домашней работницей и которую ты лично, чтобы она не мешала, в конечном счете выставил из этой квартиры. На это у тебя нет никакого права! Понимаешь ты это? Так может думать и поступать только дрянной человек, а не солдат.

Шаранг чувствовал себя так, будто ему всадили нож в сердце. Последние слова подполковника очень задели его, и все-таки он сопротивлялся. Стыд и угрызения совести сделали его упрямым.

— Квартира принадлежит мне! Она записана на мое имя, — сказал Шаранг. — И я имею право распоряжаться ею как хочу.

— Так-то оно так, — с трудом сдерживая гнев, сказал Холло. — Но ведь это твоя мать заработала деньги на квартиру, не так ли? Эх! Дальше нам не о чем говорить. Ты такой упрямый, что трудно даже себе представить… Что такое? Ты передумал? Слушаю. Что же ты хочешь мне сказать?

Шаранг встал и, немного потоптавшись на месте, хрипло произнес:

— Только то, что я… действительно дрянной человек. Арестуйте меня, товарищ подполковник.

16

Вечером того же дня подполковник Холло еще раз вызвал к себе ефрейтора Видо.

Нашел он его в парке боевых машин, где Видо возился с мотором танка. Подполковник прямо-таки залюбовался, как искусно ефрейтор действовал отвертками. «Здоровенный парень, — подумал подполковник. — Такой из любого, даже самого сложного положения сумеет выбраться, такого нервы не подведут».

Холло поздоровался, пожелал ему хорошей работы, а затем сказал:

— Слышал, у вас сегодня хороший день. Поразили все мишени?

— Мне повезло. Должно же когда-то и мне повезти, товарищ подполковник.

— Правильно. Может, продолжим наш разговор? Ночью мы остановились на том, что вы совершенно случайно познакомились с женой Шаранга. Вы и от нее что-нибудь получили?

— И от нее? Я вас не понимаю, товарищ подполковник.

— Как это не понимаете? Шаранг с вами расплачивался пивом. Если я не ошибаюсь, вы делали это с целью ввести его в заблуждение, чтобы отвлечь от себя его подозрения. Не такой уж вы рубаха-парень, чтобы идти на риск из-за дюжины бутылок пива. Знаете, о чем я сейчас думаю?

— О военной присяге, которую Шаранг тогда еще не принял.

— Точно. Но это только одна сторона дела. Вторая же сторона — это разрешение. Как вы полагаете: если бы тогда направить супругу Шаранга к офицеру, разве тот отказал бы в ее просьбе?

— Не думаю.

— Так. Следовательно, вы рисковали вдвойне… И что же вы попросили за это?

Видо быстро пораскинул умом и понял, что ему вовсе нет смысла все отрицать, так как этот хитрец Холло и так уж обо всем пронюхал.

— Всего лишь рандеву. Мы встретились в кафе «У озера».

— Когда?

— В тот же вечер, как только я сдал дежурство.

— А результат встречи?

— Равен нулю. Она меня, можно сказать, не заметила, отчего я и разозлился. «Ну, думаю, погоди, придет время, когда ты сама попадешь ко мне в руки».

— Ну и как? Вы ее возьмете в жены?

Видо так удивился вопросу подполковника, что даже рот раскрыл от удивления. Он смотрел на Холло, стараясь понять, чего хочет подполковник.

— Смешно, — наконец вымолвил он. — Мне просто смешно, товарищ подполковник. Нам обоим нельзя этого делать. Да если и можно было бы, то я скорее согласился бы стать горбатым, чем жениться на такой бабе. Жить с ней вместе, боже упаси…

— А если она будет требовать?

— Пусть требует. Она получила то, чего хотела. Жениться на ней я не обещал. Да и… видел-то я ее всего-навсего два раза. Но безо всяких осложнений и шума. Можете мне поверить, и я очень быстро порвал бы с ней.

— Почему?

— Из-за ее свекрови, матери Шаранга. Когда я встречался с Рике второй раз, мать чуть было не застала нас.

— Тогда она еще жила вместе со снохой?

— Нет, уже отдельно.

— А как же все это получилось?

— Было у нее какое-то дело к привратнице. Зашла она к ней, а та ей и скажи, что, мол, сын твой приехал домой, имея в виду меня. Она видела меня на лестнице в полумраке и приняла за Шаранга. Положение мое было незавидное. Я как вспомню, товарищ подполковник, так меня мороз по коже дерет…

Действительно, в тот день мамаша Шаранга объявилась в самый неподходящий момент: Рике была раздета и не обратила на звонок в дверь никакого внимания.

Однако в прихожей горел свет, а магнитофон так громко играл, что его, вероятно, было слышно даже на лестничной клетке. Звонок у двери не переставал трезвонить, и Видо ничего не оставалось, как заставить Рике выйти и узнать, кто там пришел и зачем. Набросив на Рике халатик, Видо чуть ли не силой вытолкнул ее в прихожую, так как она сопротивлялась.

— Кто там? — спросила наконец Рике, открывая смотровое окошечко в двери. — О, это вы? — удивилась она, увидев свекровь. — Что вы хотите?

— Хочу поговорить с сыном. С Ферко. Здравствуй.

— С Ферко? — в свою очередь удивилась Рике. — Его здесь нет. Откуда вы взяли, что он здесь?

— Мне привратница сказала.

— Она ошиблась.

— Тогда чьи же шинель и фуражка висят на вешалке?

Растерявшись, Рике потеряла над собой контроль.

— Это… одного ефрейтора. Смотрите! — она схватила шинель и поднесла ее к окошечку. — В нее можно двух ваших Ферко сунуть.

— Вижу.

— То-то. Еще чего-нибудь хотите?

— Ничего. От тебя ничего. Только от бога. Пусть он тебя с твоим ефрейтором наградит так же, как наградил меня тобой, Терез.

— Теперь вы меня продадите, не так ли? — прошептала разъяренная Рике. — Разрисуете меня перед своим сыном как гулящую. Пожалуйста! Все равно он поверит мне, а не вам! Только мне. Я ему сама письмо напишу и попрошу, чтобы он запретил вам появляться в этом доме.

За эту перебранку со свекровью Видо влепил Рике две пощечины, когда старушка ушла.

— Сумасшедшая! Ты что, погубить меня решила? — заорал он на нее.

Рике заплакала, а затем сама набросилась на Видо с руганью:

— Ты грубиян! Хочешь меня совсем с ума свести?..

Подполковник Холло внимательно следил за выражением лица Видо, который был сильно растерян и смущен.

— Понимаю вас. Вы боялись скандала, именно поэтому и решили порвать с этой капризной женщиной.

— Не совсем поэтому, — замотал головой Видо. — Скорее всего из-за тетушки Шарангне. Она все равно что святая женщина. Сама доброта. Не помню, сколько бессонных ночей провела она у кровати моего больного сына… И со мной была очень добра. Даже утешала меня тогда. Разве я заслужил ее доброту? Я ей и в глаза-то смотреть не мог…

— А в глаза своим товарищам вы можете смотреть? — с упреком спросил его Холло.

— Это совсем другое… — Видо вновь становился циничным. — Брак всегда сопряжен с риском. К тому же… Нельзя так баловать женщину. Размазня этот Шаранг, размазня и свинья порядочная, если из-за какой-то бабы выгоняет из дому родную мать.

— Это верно, — согласился с ним Холло. — Однако ваша вина от этого не станет меньше и ответственность — тоже… Вы ее на себя берете?

— Беру.

— Теоретически или конкретно?

— Конкретно. Только… что вы имеете в виду, товарищ подполковник?

— Бракоразводный процесс.

— Я не собираюсь разводиться, — испуганно сказал Видо. Я… люблю своего сына, товарищ подполковник.

— Разводиться будет Шаранг. И дело это будет разбираться в суде нашего города, а вы получите повестку с приглашением в суд. В качестве обвиняемого и главного, так сказать, свидетеля. Там вам придется отвечать со всей откровенностью… Вам придется сказать, что эта женщина недостойна Шаранга, что она не имеет никакого права на его жилплощадь.

Видо обхватил лицо ладонями. Он сжимал щеки руками, грязными от смазки.

— Я не сделаю этого, не смогу сделать… товарищ подполковник. От вас у меня секретов нет, но публично поносить женщину… Уж лучше сесть на гауптвахту, товарищ подполковник…

17

На краю территории лагеря находилась волейбольная площадка, с которой доносились удары мяча и топот ног: солдаты играли в мяч. Одеты они были несколько странно: до пояса обнаженные, но зато в толстых суконных брюках и тяжелых сапогах.

Чимас, пощипывая струны гитары, висевшей на ленте у него на груди, лениво сказал, обращаясь к Шарангу, который присоединился к нему неподалеку от спортплощадки:

— И охота им прыгать тут, как птичкам?! Да еще после сегодняшнего дня! Ты что, погулять вышел или твой доктор уже отпускает тебя на длинном поводке?

Шаранг ничего не ответил, а Чимас, словно торговец, который выставил лошадь на продажу, обошел вокруг Ферко, затем уселся на пенек и проиграл печальную песенку.

— Знаешь ли ты, братишка, кто ты такой? — спросил он Шаранга, не прекращая игры. — Безобидное, доброе животное. Неисправимый идеалист-хроник с дурацкой навязчивой идеей, что женщины — разумные живые существа. Вот послушай, расскажу я тебе историю, которая лично со мной приключилась, а не с кем-нибудь.

Замолчав, Чимас ударил по струнам. Мелодия, которую он играл, была похожа на грохот мчащегося поезда.

— И произошла она не где-нибудь, а в будапештском скором. Ехал я в пустом купе первого класса. Сижу, значит, один-одинешенек. Время под вечер, а мне ехать еще добрых пять часов. Поблизости ни одной женщины, в обществе которой можно было бы весело убить время… Поезд прибывает в Бадачонь. На берегу Балатона ни одной живой души, виноградники уже голые. Вот и железнодорожная станция. Фонари горят, но и здесь не видно ни одной женщины, не считая нескольких железнодорожниц с такими огромными узлами, что когда они полезли в вагон, то я боялся, как бы поезд с рельсов не сошел. Когда же поезд медленно пошел, вдруг дверь моего купе дрогнула. Вижу, стоит в проеме двери женщина. Личико довольно помятое, но фигурка вполне приличная. «Есть тут свободное место?» — спрашивает она меня. «Все купе в вашем распоряжении, мадам, в том числе и я сам», — отвечаю я ей. Вдруг она высовывается в коридор и кричит: «Папочка, иди сюда, здесь все купе свободное!»

Чимас заиграл новую мелодию.

— И тут появляется громадина мужик, похожий на медведя. И кто бы, ты думал, это был? Известный борец. Руки у него — все одно как у меня ноги вот в этом месте. И в каждой ручище по десятилитровой плетенке с вином. Великан был уже под газом и раскачивался из стороны в сторону, однако плетенки он целехонькими всунул в багажные сетки. И даже не всунул вовсе, а так легонько положил, как я бы положил свою фуражку. Был у него и рюкзак за плечами, он его мигом с себя скинул и на сиденье положил, да так, что пружины жалобно запели, а само сиденье прогнулось до самого пола.

А женщина все лепечет: «Папочка, папочка…» — и достает из рюкзака банку маринованных огурчиков, жареного гуся и бог знает что еще. И начала кормить этого верзилу. Меня чуть не вывернуло от одного вида, как он лопает. Все время, пока поезд проходил по берегу Балатона, считай до самого Кенеше, он все ел и ел. Потом взял одну плетенку, отпил из нее изрядно и улегся, сказав, что смертельно устал на винограднике. Улегся он — и занял всю лавочку, что напротив меня. Поворочавшись недолго, он промычал: «Свет… Родненькая, потуши свет, спать мешает». А она ему в ответ: «Потушу, потушу, папочка, спи спокойно».

Чимас потряс головой и, тронув струны гитары, продолжал:

— В купе стало темно, я же разозлился из-за того, что эти двое вели себя так, как будто меня тут и вовсе не было. Тем временем прилегла и женщина — головой к двери, ногами ко мне, — скорчившись калачиком на левом сиденье. Поезд проехал Акаратью. Верзила спал и похрапывал, а женщина вертелась с боку на бок. И тут появилась у меня мыслишка поухаживать за дочкой. Но я боялся, как бы не проснулся папаша, который вмиг мог сделать из меня отбивную. Но я все же решился… Пока доехали до Секешфехервара, она без единого слова отдалась мне. Чего тут долго рассказывать…

Закончив свое повествование, Чимас приблизился к Шарангу и доверительно проговорил:

— Вот видишь, каковы женщины?! А ты ведешь себя так, как будто трагедия какая случилась. Считай, что тебе сильно повезло. Очень даже сильно: по-семейному, так сказать, в форме братской любезности Видо открыл тебе глаза. А ты, мимоза ты этакая, неисправимый идеалист, вместо того чтобы поблагодарить его за это…

Шаранг, не говоря ни слова, с такой силой ударил Чимаса по лицу, что наверняка попортил бы ему нос и подбородок, если бы тот не успел поднести к лицу гитару.

Она-то и спасла Чимаса. Раздался жалобный звук, и это как-то охладило Шаранга.

18

Спустя несколько дней на военной машине в Обанью выехали трое: подполковник Холло, лейтенант Татаи и сержант Богар. Сначала дорога шла по равнине, местами поросшей молодым лесом, а затем за крутым поворотом открылся вид на Обанью с ее озерами и автокемпингами.

— Хорошо… — первым продолжил прерванный разговор лейтенант Татаи. — Разумеется, мы несем полную ответственность за своих солдат. Но если мы с вами столько времени будем уделять каждому солдату, как сейчас, например, этому Шарангу, то наши планы по боевой подготовке полетят ко всем чертям. Чего мы с ним столько возимся? Почему делаем для него исключение, товарищ подполковник?

— Потому что случай этот исключительный, — ответил Холло. — И если мы не вмешаемся, это может привести к двойным последствиям: во-первых, дурные примеры заразительны, а этот случай вызвал слишком много разговоров; во-вторых, непосвященный человек именно по данному случаю может судить об общем положении дел у нас. Богар, — Холло посмотрел на сержанта, который вел машину, — скажите, что говорят солдаты об этой истории с Шарангом?

— Ребята на его стороне. По крайней мере, преимущественное большинство. И лишь те, кто сам склонен, если так можно выразиться, к хулиганству, посмеиваются над ним и считают дураком. Зачем, мол, он женился, если не был уверен в этой девице?.. Я лично не смеюсь над Шарангом, но с последними словами солдат и я согласен, товарищ подполковник.

— Почему? На каком основании?

— А на основании собственного опыта. Если хотите, расскажу вам одну историю. В нашем селе жила девушка. Звали ее Кати. Серьезная такая, вовсе не похожая на тех легкомысленных девиц в джинсах, которых, к слову сказать, и у нас хватает. До Балатона недалеко, да и какой деревенской девушке не хочется выглядеть так, чтоб ее не принимали за деревенскую. Правда, Кати совсем другая. Она хоть и была бережливой, однако одевалась по последней моде. Я ей нравился, и она мне нравилась. Даже больше чем нравилась. Работала она кассиршей в лавке нашего сельхозкооператива. Она и сейчас там работает, но для меня она уже перестала существовать.

— Поссорились? — поинтересовался Холло.

— Нет, просто я ее раскусил, — ответил Богар. — И случилось это как раз перед моим призывом в армию. Получив повестку, я показал ее Кати и спросил: «Будешь ждать меня? Два года быстро пролетят». А она мне в ответ: «Не знаю, мало ли что произойдет за это время. Женись, тогда другое дело!» Эти слова меня так потрясли, что я подумал: «Раз ты не умеешь ждать, и не хочешь, то и брак на расстоянии тебе тем более будет не под силу». Так я с ней и расстался и больше уже не интересовался ею.

Холло внимательно выслушал несколько сбивчивый рассказ сержанта и про себя отметил, что самый лучший материал для размышления и по сей день дает село. Рассказ Богара только укрепил его в собственном предположении. Сельские жители всегда отличались не только здравым складом ума, но и практичностью, выдержкой.

— А о Видо что говорят солдаты? — спросил подполковник после небольшого раздумья.

— Разное.

— А именно?

— Часть ребят его не осуждает, так как, по их мнению, он был бы дураком, если бы упустил такую возможность.

— А что говорят другие? А вы лично?

— Я лично осуждаю его. Во-первых, потому что он человек семейный. Потом… ему не следовало бы спутываться с женой новобранца — собственного подчиненного. Не знаю почему, но у меня такое предчувствие, что… он в какой-то степени использовал свое служебное положение в плохих целях. Короче говоря, поступил он подло. Сейчас он злится. Считает, что ему здорово не повезло. Мне же кажется, что он совершил непоправимую ошибку. Он так грязно вел себя, так подло, что…

— Что — что? — переспросил его Холло.

— Что сам же и пострадает от этого. Ведь это все равно что бумеранг, который не только возвращается к тебе обратно, но тебя же самого может ударить, если зазеваешься.

— Это верно, — согласился с ним Холло. — Настолько верно, что распространяется и на Шаранга, и на его мамашу, если я правильно разобрался в случившемся.

— Можно задать вам один вопрос, товарищ подполковник? — спросил сидевший на заднем сиденье Татаи.

— Пожалуйста.

— Нашу сегодняшнюю поездку в Обанью следует рассматривать как «разведывательную», если так можно сказать, или как практическую, от которой мы можем ждать конкретных результатов?

— Скорее всего… как практическую. Она должна дать нам разгадку, ключ к пониманию Шаранга и Видо. Возможно, она даст и ответ, почему они такие, какие есть, и как мы можем и должны решить этот вопрос.

— Я вот думаю о жене Шаранга. Стоит ли намекнуть ей о возможности развода?

— Это имело бы смысл только в том случае, если бы она зубами и ногтями цеплялась за Видо.

— Ясно… Вот никогда не подумал бы, товарищ подполковник, что мне, как командиру взвода, придется посещать родителей моих подчиненных.

19

Сержант Богар с неудовольствием думал о том поручении, которое ему предстояло выполнить — побеседовать с членами семьи Видо. Однако очень скоро это чувство прошло, и прошло оно прежде всего благодаря любезности Бене Занати.

— Что случилось? Сломалось что-нибудь, коллега? — спросил Занати, когда машина въехала к нему во двор. — Нужна, так сказать, первая помощь?

— Нет, не нужна! — сразу же отрезал Богар. — Мне бы хотелось поговорить с вами с глазу на глаз о вашем зяте ефрейторе Амбруше Видо.

— Вы вместе служите?

— Вместе.

Занати провел Богара в дом через застекленную веранду. Велел дочери принести поесть и выпить, а когда она накрыла на стол и вышла, предложил:

— Угощайтесь!

— Спасибо, — поблагодарил Богар. — Я недавно пообедал, так что есть совсем не хочется.

— Быть такого не может! Солдат в любое время должен быть готов есть, пить… и ухаживать за девушками. Не томи себя, сынок, угощайся. — Пришлось уважить его, тем более что Занати лично положил на тарелку Богара огромный кусок ветчины и сказал: — Пока это не уничтожишь, разговора не будет. Так что за дело, коллега!

Пока Богар управлялся с ветчиной — а она была великолепной, — в комнату вбежал маленький сынишка Видо. Увидев человека в военной форме, он замер на месте, затем подбежал к деду и, вскарабкавшись к нему на колени, спросил:

— Дядя военный?

— Конечно. Это друг твоего папы. Поздоровайся с дядей солдатом, внучек.

Малыш лихо приложил правую ладошку к голове:

— Здлавия зелаю, дядя солдат!

Богар так удивился, что в ответ козырнул ему, не выпуская вилки из руки:

— Здравия желаю! Расти большой!

— Милый мальчик, не так ли? — любуясь внуком, проговорил Занати. — Это отец его научил так здороваться, он с ним часто в солдатики играет… Что он там натворил? Корчму разнес в щепки или только кого обидел?

— Он замешан в одной очень неприятной истории, — объяснил Богар. — Совратил жену одного новобранца, своего подчиненного. К слову сказать, этот парень из здешних мест.

— Как его фамилия?

— Ференц Шаранг.

— Как вы сказали?! Эта самая… — Разозлившись, Занати смачно выругался — и ссадил внука с колен.

Однако малыша это нисколько не напугало. Он продолжал топтаться возле деда и даже начал молотить его по коленям ручонками.

— Дедушка, возьми меня на ручки! Возьми Дьюрку к себе на ручки! — клянчил малыш.

В конце концов дед взял внука на руки, но не сел, а нервно заходил с ним по комнате.

— Вот мерзавец! — возмущался Занати. — Неблагодарный негодяй! И нужно же ему было нагадить как раз тетушке Шарангне, матери этого солдата! Посмотрите на этого малыша, — показал он на внука. — С ним случилось несчастье: он обварился кипятком. И знаете, кто его выходил? Кто с ним сидел денно и нощно? Тетушка Шарангне. А тут этот негодяй… Накажите вы его как следует! Посадите даже! Пусть только придет домой, я ему покажу!

— К сожалению, этим уже ничего не изменишь, — заметил Богар.

— Почему?

— Видите ли, он стал защищать эту женщину. Готов даже сесть из-за нее на гауптвахту.

— Боже мой! Он что, жениться на ней обещал?

— Он не желает ее разоблачить. Говорит, что будет молчать на суде, если Шаранг возбудят дело о разводе с женой.

— Рыцарем вдруг захотел стать!.. Да еще каким стыдливым! Ну ничего, я его вытрясу из порток-то… Он не арестован? Могу я увидеть его и поговорить?

— Да, конечно. Сейчас он в летних лагерях в Озкуте.

— Тогда… я его навещу. Это уж точно. Завтра же навещу. Возьму машину и поеду. И малыша с собой повезу. — И он поднял внука к потолку.

— Вот как? — удивился Богар, глядя на заливающегося веселым смехом мальчугана. — А его-то зачем брать?

— С целью, — ответил Занати. — Я хорошо знаю, что мой зять порядочная дрянь и мерзавец, что он, кроме самого себя да вот этого малыша, никого не любит… А как лучше проехать в этот самый Озкут?

20

Дверь в квартире на Майском холме лейтенанту Татаи открыла вдова Шипоцне, мать Рике. От нее так несло краской, что лейтенант даже отшатнулся, когда она открыла ему дверь. Лохматая и грязная, она болтала без умолку:

— Что вы говорите? Вы из части моего зятя? Я очень рада. Прошу вас, проходите, товарищ лейтенант! Я Шипоцне, теща Шаранга. К сожалению, не могу подать вам руки: мы тут крашением занимаемся, красим платки для продажи на экспорт… Ах, мне и посадить-то вас некуда, товарищ лейтенант! Одну комнату мы превратили в мастерскую, а в другой отдыхает моя дочь. Бедняжка участвовала в показе мод, а когда они возвращались, то попали в такой туман, что домой добрались только в пять утра. А сегодня у нее снова показ, даже не знаю, где именно, в каком-то селе, у черта на куличках, а ей к этому времени нужно хорошо выглядеть. Но я ее разбужу, она скоро встанет, а пока вы, быть может, погуляете, товарищ лейтенант, тут поблизости — все равно посадить мне вас некуда.

Спустя полчаса, когда лейтенант Татаи снова постучал в квартиру, дверь ему опять открыла Шипоцне. Она уже успела привести себя в порядок, да и квартира выглядела прибранной. Хозяйка была причесана и — не без помощи косметики — сразу же помолодела лет на десять.

— Прошу вас, проходите! — пригласила она Татаи. — Доченька уже встала, но никак не поймет цели вашего прихода.

Рике сидела на низкой кушетке, поджав под себя ноги. На ней было желтое кимоно, которое необыкновенно шло ей. Волосы она зачесала назад. В меру напудренная и подкрашенная, она выглядела посвежевшей, отдохнувшей. Короче говоря, она опять была в форме. И лишь слегка припухшие веки свидетельствовали о том, что она только что проснулась.

У нее под рукой стоял круглый столик, на котором красовались три бутылки с напитками и сифон с содовой водой.

Не вставая с кушетки, она плавным движением подала Татаи руку и спокойно спросила, что он будет пить, затем поинтересовалась, когда он приехал, а уж потом попросила извинения за то, что заставила его ждать. Разрешила курить, если лейтенант курит, спросила, почему он не известил ее телеграммой о своем приезде, тогда бы она могла как следует подготовиться к этому визиту, выставить у подъезда молодых девушек в белых платьях…

Само поведение Рике, ее жаргон и словечки, которыми она густо пересыпала свою речь, напомнили Татаи стиль ее письма и надписи на фотографиях. И эта речь никак не вязалась с тем благоприятным впечатлением, которое хотела произвести на Татаи мамаша Рике в этой со вкусом обставленной квартире. С первого взгляда Рике показалась лейтенанту Татаи недалекой и даже глупой, в общем настоящей секс-бомбой.

— Итак? — произнесла она, выпив рюмку вина и подкрасив губы.

— Я приехал по довольно щекотливому делу, — начал Татаи. — Не знаю, право, удобно ли будет беседовать нам с вами в присутствии вашей уважаемой мамаши?

— А почему бы и нет? Я женщина, она — тоже женщина: у нас друг от друга никаких секретов нет.

— Да-да! — поспешила подтвердить слова дочери Шипоцне. — Мы с Рике как две самые близкие подруги.

— В таком случае… мне нужно… Я должен сообщить, что… — Татаи запнулся, подыскивая подходящие слова, — словом, вы разоблачены, уважаемая.

Слова, произнесенные лейтенантом, скорее удивили, чем испугали Рике.

— Я? — Она ткнула себя указательным пальцем правой руки в разрез кимоно. — Я разоблачена? Как кто, позвольте вас спросить?

— Как супруга, нарушившая супружескую верность. Ваш муж все знает.

— Что вы говорите? И… что же именно он знает?

— Я только назову вам имя одного человека: Амбруш Видо. Оно должно вам все подсказать. Вам следует знать и то, что и Видо ничего не отрицает.

Рике и теперь не испугалась.

Она наполнила бокал вином, подняла его и, поиграв им до тех пор, пока в вине не появились пузырьки воздуха, спокойно сказала:

— Допустим… что я поняла ситуацию. Я наставила мужу рога, но какое до этого дело Народной армии?

— То, что происходило в этой квартире, нас не интересует, — ответил Татаи. — Но последствия, с которыми это связано, — интересуют. Ваш муж настолько расстроен, что чуть не убил ефрейтора Видо.

Вместо Рике заволновалась ее мамаша:

— Этот мямля? Тогда все правда, все в опасности: и доброе имя, и квартира… Боже милостивый! Что он натворил? Он что, с ума сошел, что ли? Напакостить порядочной девушке из семьи Шипоца из-за какого-то паршивого ефрейтора?!

— Перестань! Не паясничай! — оборвала Рике разволновавшуюся мать. — Порядочную девушку и прочее… Ты же сама говорила мне, что женщина — это предмет продажи, товар, а ее целомудрие — всего лишь красивая целлофановая обертка. И я, как женщина, могу делать то, что хочу… Иди-ка лучше свари нам кофе и займись своими делами. А с этим товарищем я и без тебя разберусь.

Шипоцне встала с недовольным видом и медленно направилась к двери. Наступило томительное молчание.

— Как хочешь, дорогая, — наконец вымолвила Шипоцне, останавливаясь у двери. — Только эта квартира… Хоть ее-то отстаивай, если тебе собственное доброе имя не дорого.

— Иди и закрой дверь! — крикнула вслед матери Рике. — И чтобы никаких подслушиваний! Это касается только меня, одной меня. — Рике снова выпила вина и, поставив бокал на стол, откинулась к степе так, что кимоно туго обтянуло грудь. Затем она оперлась на одну руку. — Кто вы такой, собственно? — спросила она, — Следователь?

— Нет.

— А кто же тогда?

— Я командир взвода. Ефрейтор Видо и ваш муж служат в моем взводе.

— Тогда чего же вы от меня хотите? Разве это причина для того, чтобы расспрашивать меня?

— Я хотел бы знать ваши намерения.

— В отношении чего?

— В отношении будущего. Ваш муж не может простить вам измены. Как я уже сказал, он все знает.

Рике пожала плечами.

— Ну и что? Я все отрицаю. А если это кому не нравится, мне на это плевать.

— Однако дело это не такое простое, — заметил Татаи. — Ваше отрицание ничего не изменит. — В этот момент лейтенант Татаи достал из бумажника письмо и начал читать: — «Мой милый единственный негодяй! У тебя такое дурацкое имя, что тебя даже ласково трудно назвать. Амбруш!..» — Он сложил письмо. — И в таком вот любовном духе на четырех страницах. Вам знаком этот текст?

И только теперь Рике испугалась. Она подалась корпусом вперед, спустила ноги на пол и, не обращая внимания на то, что кимоно на груди распахнулось, протянула руку за письмом.

— Покажите, — выдавила она из себя.

— Охотно, — ответил Татаи, — но только из моих рук. А вот и второй документ. Ваше, так сказать, пикантное фото. — И он показал Рике ее фотографию.

— Палачи! — взорвалась Рике. — Что вы сделали с Видо? Содрали с него шкуру или только избили до полусмерти?

— Вы так полагаете? — строго спросил Татаи, пряча письмо и фотографию в бумажник. — По вашему мнению, в нашей армии применяется насилие? Вы глубоко ошибаетесь. К тому же вы плохо знаете и Видо, хотя и состояли с ним в интимной связи… Он с вами порвал, хотя и не сообщил вам об этом. Сделал он это из-за матери Шаранга, частично — из-за своей собственной семьи. Перед вдовой Шарангне ему просто стыдно, а своей семьей он дорожит, несмотря на случившееся.

— Он порвал со мной? Превосходно! — вполголоса засмеялась Рике. — Со мной! И кто? Какой-то там Амбруш Видо! — Проговорив это, она встала и подошла к встроенному шкафу. С силой распахнув его, достала с одной из полок внушительных размеров конверт. — Держите! — выкрикнула она, выбрасывая из конверта несколько фотографий и какое-то письмо. — Вы от меня тоже можете получить «документы». Читайте, наслаждайтесь! В этом письме ваш глупый Амбруш Видо землю лижет передо мной.

Она так резко раскрыла письмо, что фотографии посыпались на ковер. Среди них были и несколько цветных.

Бросив на фотографии беглый взгляд, Татаи успел все-таки заметить, что некоторые из них были, что называется, весьма пикантными.

— Еще что-нибудь хотите? — Рике сделала шаг вперед и подолом длинного кимоно закрыла фотографии. — Или уже ничего? Тогда прошу покинуть это помещение, где я пока еще хозяйка. Мне ваше присутствие надоело, господин лейтенант.

В этот момент в дверях появилась Шипоцне с подносиком в руках, на котором стояли чашечки с кофе. Последние слова дочери она наверняка слышала.

— Рике! Милая доченька! — запричитала она, ставя поднос — Как можно? Как ты себя ведешь? И… что значит твое «пока»? Квартира является собственностью всех лиц, которые в ней проживают. И потом не могу же я просто так бросить свою работу… Ко мне сюда приходят поденщики… помощники…

— Это твое дело!

Татаи уже направился к двери, но на полпути остановился. Держа в руках письмо Видо, он спросил:

— А с ним что делать?

— Я уже сказала: читайте и наслаждайтесь! — грубо бросила Рике. — Для других целей оно непригодно: бумага жесткая.

— Ясно. Видо будет рад такому ответу. А что передать вашему супругу?

Ответ Рике был настолько грубым и циничным, что Шипоцне закрыла уши руками, а Татаи, не говоря ни слова, повернулся и вышел. В этом ответе досталось и ему лично.

Рике громко, и безобразно ругалась, и ее голос долго еще слышался на лестничной клетке.

21

Приход подполковника Холло застал тетушку Шарангне в самое неподходящее время: в день генеральной уборки. Через открытые окна больницы в здание врывался запах серебристых елей, росших в парке. В коридоре жужжали пылесос и полотер. Словно маленькая бабочка, носилась по коридору неугомонная тетушка Шарангне, отдавая указания приходящим уборщицам. Возбужденная, она даже немного порозовела, по стоило только подполковнику Холло подойти к ней и поздороваться, как она моментально побледнела и схватилась за сердце, как обычно делают матери, предчувствуя что-то недоброе.

— Боже мой! — прошептала она. — Ферко… Что с ним? Умер?

Подполковник Холло, перепугавшись, едва успел подхватить старушку под руки.

— Ах, мамаша! — тихо проговорил он. — Что вы такое говорите? Жив и здоров ваш сын.

— А… а ваш приезд? — Тетушка Шарангне судорожно сжала руку подполковника. — Как его понимать?

— Заартачился он… немного, — признался Холло.

— Так по какому же вы делу все-таки приехали?

— По делу о разводе вашего сына. Вы, видимо, хорошо знаете, что его обманули.

Услышав это, тетушка Шарангне вздохнула, но на лице ее появилось выражение такого спокойствия, что Холло даже удивился.

— Вас разве это не потрясло? — спросил подполковник.

— Нет. Я уже давно раскусила эту женщину, как и все ее похождения… Пожалуйста, пройдемте к нам, товарищ подполковник. У меня в комнатушке нет такого столпотворения и стул найдется, на котором посидеть можно.

Комнатушка, отведенная тетушке Шарангне, была так мала, что подполковник, войдя в нее, старался не шевелиться, боясь выдавить стенку, а стул на тоненьких ножках, на который он присел, казалось, вот-вот рассыплется под его тяжестью.

Заметив опасения подполковника, тетушка Шарангне, как бы оправдываясь, сказала:

— Правда, здесь не дома, но, как говорят, в тесноте да не в обиде. Откровенно говоря, не так я представляла себе свою будущую жизнь, когда переезжала из Катьоша в Обанью, в свою новую квартиру… А теперь видите, где приходится ютиться?..

— Хорошо, что вы сами заговорили о квартире, — ухватился Холло за нужную тему. — На чье имя записана новая квартира?

— Квартира-то? На имя сына. Для него ведь покупала…

— Я знаю. А он еще не успел ее передарить?

— Нет.

— И не переписал на имя… жены?

— Думаю, что нет. Я бы об этом знала. Все документы на квартиру хранятся у меня, товарищ подполковник. Мебель, квартиру — я все оставила, а вот документы, перебравшись сюда, захватила с собой.

— Это хорошо, очень хорошо! — сказал Холло. — Я рад, что это так.

— Почему?

— Так легче будет выселить из нее ту женщину.

— Дай-то бог! — вздохнула тетушка Шарангне. — Она и не любила никогда сына. Никогда… Из-за новой квартиры за него пошла. Надоело жить с родной матерью; та тоже хорошая птичка, между нами будет сказано.

— А вы, мамаша? Вы-то почему не попробовали отговорить сына от этого брака?

— Пробовала я, — безнадежно махнула рукой тетушка Шарангне. — Говорила я ему: «Подожди, Ферко, пока ты не отслужишь в армии, ты еще не настоящий мужчина. Но он ничего ни слушать, ни видеть не хотел… Он так влюбился в эту женщину, словно заболел тяжелой болезнью… Моя начальница, хорошая такая женщина-невропатолог, узнав о моем горе, как-то сказала мне: „Эх, тетушка Шарангне, бывает и такое. Любовь и слепа, и глуха, и подчас не имеет ничего общего со здравым смыслом. Она ломает, крушит человека, а иногда доводит мужчину до того, что он готов даже на убийство пойти, если в таком состоянии вдруг столкнется с разочарованием. К примеру, если его насильно разлучить с возлюбленной или если вдруг он узнает, что она ему не верна, он готов пойти на любые жертвы и не побоится ни опасностей, ни насмешек, ни позора“».

— Точная картина, — согласился Холло. — Все правильно, от первого до последнего слова. Ваш сын, мамаша, тоже чуть не совершил убийство в порыве охватившей его злости.

Тетушка Шарангне так и попятилась, глаза ее стали большими-большими. Она испуганно зашептала:

— Это… неправда! Не может такого быть! — Она заплакала. — Этого-то я и боялась. Я даже спросить вас об этом боялась.

— А что вы можете сказать о жене сына?

— Что сказать… Прежде мой сын был самым смирным и послушным. Я и слова-то от него грубого не слыхивала. Книги он любил, музыку, мастерить что-нибудь любил. Часами мог сидеть и копаться в часах, например, если они сломаются, или отцовским инструментом что-нибудь делать. Но уж коли его кто выведет из себя, он весь посинеет, зубами заскрипит, заупрямится…

— Вот об этом вам и следовало бы сказать нам. Кому же, как не родной матери, сделать это? На это у вас полное право имеется, и вас как мать это ближе всех коснется.

— Люблю я его.

— Охотно верю. Любите и потому, видимо, воспитывали его, балуя. Ничего небось не жалели?

— А как же иначе-то? — жалобным тоном сказала старушка. — Каждый родитель так делает.

— Это верно, делает… но каждый по-своему. И до известной степени.

— У вас есть свои дети, товарищ подполковник?

— Дети? — улыбнулся Холло. — У меня уже внуки есть — трое!

— А у меня Ферко один-единственный. Полусирота, можно сказать. Отца-то он и не знает вовсе. Ему и трех годков еще не исполнилось, когда отец погиб в катастрофе. Механиком он был… на руднике. Так раздавило, что и хоронить-то нечего было. С тех пор для меня сын и стал единственной отрадой. Разве я могла хоть в чем-то отказать ему?

— А ведь вы… я слышал, воспитательницей были, — заметил, качая головой, Холло. — Других-то детей вы наверняка не баловали так… Поймите меня правильно, я не собираюсь читать вам нотаций, уважаемая. Сюда меня к вам необходимость привела. Что случилось, того уже не изменишь, но сейчас нам с вами необходимо повлиять на вашего сына, а то он упорствует, упрямится. На весь мир смотрит как на своего врага. Его сейчас не интересует ни развод, ни собственная судьба, ни ваша.

— Моя судьба? Что вы имеете в виду?

— Я говорю о квартире.

— Понимаю, понимаю, — закивала головой тетушка Шарангне. — Если не будет развода, эта женщина будет владеть нашей квартирой. Да еще смеяться надо мной начнет… А с сыном? Что будет с моим сыном?

— Точно пока сказать не могу. Возможно, дело придется передать прокурору, возможно, он попадет в руки к психиатру. Третьего не будет, если мы не сможем вывести его из того состояния, в котором он находится.

— Ужасно… — произнесла старушка. — Но почему вы решили, что именно мне удастся вывести его из этого состояния? И как это сделать?

— Вам это удастся сделать одним своим появлением… Он вас уже звал. Когда он рыдал в палатке санчасти, то звал не кого-нибудь, а именно вас. Я сам это слышал. И этот факт свидетельствует о том, что порыв злости у него уже прошел и сейчас его в основном мучают угрызения совести и стыд.

— Из-за меня? Вы так думаете?

— Он сам себя корит и упрекает за то, что стал игрушкой в чужих руках, в руках нехорошей женщины, которая преследовала корыстные цели… Подробностей я не знаю, но могу себе представить, что именно его сейчас тревожит. Он очень переживает за вас, но у него нет сил попросить у вас прощения. Развод и все прочие формальности произойдут несколько позже, когда он полностью оправится от болезни.

Эти слова Холло сильно подействовали на тетушку Шарангне. Она тихо заплакала, а затем сказала:

— Добрый вы человек. Спасибо вам за все. Родной отец и тот не отнесся бы лучше к моему упрямому, робкому… и несчастливому сыну. Я вот только не знаю, когда я смогу отсюда вырваться? У нас сейчас идет генеральная уборка… кругом кавардак. К тому же я нянчу двух малышей. Одному второй годик пошел, а другой еще меньше.

— Это вопрос разрешимый, да и нет его вовсе, — успокоил старушку Холло. — Люди очень хорошо поймут, что для вас сейчас самое важное — это съездить к сыну. Я сам поговорю с ними. А за вами я завтра пришлю машину. Договорились?

22

Однако подполковнику Холло не пришлось посылать за тетушкой Шарангне машину.

Вскоре после того, как тетушка распрощалась с подполковником, ей по телефону позвонил Бене Занати и попросил встретиться с ним вечером того же дня по неприятному, но важному для них обоих делу. У этого большого и внешне грубого человека было доброе сердце, и он с сочувствием относился к страданиям других. Он сказал тетушке Шарангне, что заедет за ней на машине, чтобы они могли вместе поехать в лагерь.

— Со мной вам лучше будет, — сказал он. — В военном газике вас растрясет, мамаша. Когда вам обещали прислать машину?

— Под вечер, говорили.

— Вот видите? А я вас доставлю в Озкут самое позднее к десяти утра. И без всякой тряски.

— А как же подполковник? Не обидится он на меня, что я не воспользовалась его любезностью?

— Быть такого не может: какой же человек будет на вас сердиться за то, что вы избавили его от лишних забот?

Занати не ошибся. Подполковник Холло, разумеется, удивился, что мать Шаранга самостоятельно добралась до лагеря, но одновременно и обрадовался, что она приехала вместе с тестем Видо.

Подполковнику Холло предстоял разговор с командиром полка подполковником Шебеком, который звонил ему по телефону, но замполит попросил командира еще немного подождать. Затем Холло приказал разыскать и прислать к нему на беседу Видо и Шаранга, заметив при этом, что сначала он будет беседовать с Видо.

Спустя несколько минут ефрейтор Видо, щелкнув каблуками перед входом в палатку замполита, попросил разрешения войти. Войдя внутрь, он приложил руку к головному убору и бодро начал докладывать:

— Товарищ подполковник, ефрейтор Видо по вашему… — Тут он споткнулся и замолчал, так как увидел справа от Холло сидевшую на табуретке тетушку Шарангне и своего тестя, а на коленях у тестя — сына Дьюрку, который вертелся от нетерпения.

Увидев отца, мальчуган козырнул и звонким голосом выкрикнул:

— Папа! Привет! Здлавия зелаю, папочка!

Видо так и застыл на месте, забыв опустить руку, которую он держал у козырька фуражки.

Тесть без лишних слов сразу же заговорил о деле.

— Вот твой сын, — сказал он, подняв на вытянутых руках весело барахтавшегося малыша. — Посмотри на него хорошенько. Если ты ослушаешься товарища подполковника, считай, что ты видишь сына в последний раз, по крайней мере легально. Ты, видимо, уже догадываешься, по какому делу мы здесь?.. А что я за человек, ты, конечно, знаешь…

— Не ослушаюсь, — скорее простонал, чем выговорил Видо.

И вовремя сказал, так как неугомонный малыш, прыгая на коленях деда, шумно требовал:

— К папе! Деда, пусти меня к папе!

Дед отпустил его, и малыш мигом добежав до ног отца, в ту же секунду взлетел вверх, подхваченный крепкими руками. Видо крепко прижал Дьюрку к груди.

— Все будет в порядке, — проговорил подполковник, пожимая руку Занати, а затем сказал, обращаясь к Видо: — Погуляйте с сыном полчаса, я разрешаю. Можете идти, Видо!

Вскоре в палатку вошел рядовой Шаранг. Вместе с ним прибыл и доктор Каба.

Войдя в палатку замполита, Ферко сразу же увидел мать и бросился к ней, не дав доктору Кабе даже доложить подполковнику по всей форме.

Мать стояла перед сыном и долго смотрела на него, а потом подняла руки и кончиками пальцев погладила его по щекам.

— Сынок, родненький, — тихо вымолвила она прерывающимся голосом. — Не очень сердишься на меня?

Шаранг всхлипнул и покачнулся, он, быть может, упал бы, если бы мать не поддержала его.

— Мама! Милая! — Он уронил голову на плечо матери, однако все еще не смел обнять ее, а может, в тот момент у него даже не было сил сделать это.

Доктор Каба, наблюдая за этой сценой, совсем не по-уставному развел руками, словно желая сказать: «А я-то зачем здесь? Я здесь и не нужен вовсе».

Подполковник Холло дал доктору знак, что тот может уйти.

В этот момент зазвонил телефон, стоявший на столе. Говорил подполковник Шебек.

— Пора идти? — спросил Холло. — Да, никаких проблем больше не существует. В основном я все уже выяснил, обо всем доложу лично вам.

РАССКАЗЫ

БУДНИ ОДНОЙ ВОИНСКОЙ ЧАСТИ

После отбоя

Эти строки я начал писать после отбоя в расположении одной танковой части. Комендант военного городка поместил меня в комнате, которую занимал под кабинет физрук полка. В нее поставили старенькую, видавшие виды железную кровать и старомодный умывальник. Для полного комфорта мне принесли несколько вешалок для одежды, жестяную кружку и железный лист, который я попросил сам, чтобы использовать его в качестве подставки для кофеварки. Что же еще было в комнате? Зеркало, которое должны были повесить у умывальника, правда сейчас оно не висело, а лежало на столе, так как солдат, который мне его принес, забыл захватить гвоздь.

После отбоя и небольшой вечерней прогулки я вернулся в комнату. По привычке я всегда гулял вечером перед сном, вот и здесь не удержался от искушения пройтись немного вокруг казармы по усыпанным гравием дорожкам. Кругом росли высокие сосны, раскидистый кустарник, а дорожки вели к батальонным паркам боевых машин, к зданию солдатской столовой и дальше — к искусственному водоему, в который впадал небольшой, но быстрый ручей.

В такое время тишину здесь нарушает лишь журчание ручья да перестук колес редких ночных поездов.

Окна казармы открыты настежь. Я остановился под одним из них и стал невольным свидетелем следующего разговора.

— Дурак ты, без денег у нынешних девиц успеха добиться нелегко.

— Я ее угощал, и все равно она не захотела пройтись со мной к озеру. Знаешь, там есть такое укромное местечко, где в зарослях плакучих ив стоят лавочки…

— Значит, ты ей не те слова говорил. Что ты ей говорил?

— Это не так уж и важно, — послышался третий голос.

— Тебе-то что до этого?

— Глупый ты! Когда имеешь знакомую девушку, и служба кажется более легкой да и время бежит быстрее.

— И это говоришь ты, которому и служить-то осталось всего ничего. Сколько дней тебе осталось до демобилизации?

— Сто пятьдесят дней плюс два часа до сегодняшней полуночи… И тогда — прощай, казарма… А тут, как ни странно, еще находятся люди, которые выбирают казарму местом для отдыха.

— Как это?

— Я имею в виду нашего уважаемого гостя, этого книжного червя. Он сегодня выступал у нас в клубе, где ляпнул солдатам, что приехал к нам немного отдохнуть и разрядиться…

На самом деле вскоре после прибытия в часть секретарь партийного бюро полка пригласил меня на встречу с солдатами, любителями литературы, а таковых собралось не менее шестидесяти человек. Отвечая на их вопрос о цели своего приезда в часть, я действительно сказал, что, устав от работы, решил окунуться в новую обстановку, побыть среди новых для меня людей, что было равносильно отдыху. До этого мне не раз приходилось посещать воинские части, и в памяти всегда оставались незабываемые впечатления.

Вот, к примеру, интересная история скупого на слова рядового Петера, который, однако, очень активен на занятиях, когда другие готовы отделаться молчанием. До армии он был простым рабочим-землекопом и на собственной, так сказать, шкуре испробовал то, что молодой офицер-воспитатель знает только по книгам. В части Петер сделал «карьеру» и даже завоевал авторитет как лучший стрелок. На всех стрельбах он без промаха поражал все мишени. В армию он, по сути дела, пришел безграмотным, но вскоре научился читать и писать и теперь самостоятельно пишет письма домой жене, которая осталась ждать его с двумя ребятишками. Более того, вместе с письмом он посылает домой и деньги, не ахти какие, но все-таки помощь. Со временем печальный и молчаливый Петер превратился в довольно разговорчивого улыбчивого молодого человека.

Историю этого солдата я и рассказал моим слушателям, не забыв сдобрить ее юмором. Выслушав меня, солдаты поняли, что мои слова об отдыхе в казарме являются не более чем отговоркой, за которой скрыто намерение собрать в части материал для своей новой книги.

Я, правда, пытался отнекиваться, говоря, что за столь короткий срок вряд ли удастся многое узнать, тем более что моя осведомленность о жизни современной венгерской Народной армия вряд ли выходит за рамки знаний, которыми располагают окружающие меня люди.

Как уже у нас установилось, период ежегодного призыва в армию, стал значительным событием и праздником одновременно. В эти дни телевидение, радио, кинохроника и многочисленные иллюстрированные журналы передают всевозможные материалы о жизни воинских частей, показывают украшенные цветами ворота казарм, приветливо улыбающиеся лица офицеров и добродушных солдат-старослужащих, с распростертыми объятиями встречающих молодое пополнение. А спустя несколько недель средства массовой информации рассказывают о торжествах в воинских частях, связанных с принятием молодыми солдатами военной присяги. Операторы кино и телевидения, пользуясь возможностью, как правило, снимают крупным планом крестьян с пышными усами, сельских женщин в пестрых косынках и исключительно красивых девушек, с неослабным вниманием следящих за первым торжественным маршем, которым проходят их родные и любимые после принятия присяги. Помимо того, материал о жизни солдат Народной армии попадает на страницы прессы или на экраны телевизоров только тогда, когда проводятся какие-либо более или менее крупные учения или заходит речь о появлении в войсках нового вооружения.

Однако это вовсе не значит, что армии у нас не уделяется должного внимания. Разумеется, она обеспечена всем необходимым: от новейшего вооружения до удобного обмундирования и хорошего питания…

Но этого явно недостаточно для обычного гражданского человека, который подчас не способен понять различия между нашей Народной армией и армией иного капиталистического государства, особенно различия, касающегося офицерского корпуса, представителей которого в капиталистических странах считают особой кастой. Находясь на службе, эти люди проводят служебное время за пьянством, в погоне за юбкой и картежной игре.

Офицеры полка при встрече завели со мной разговор об одном романе, вышедшем у нас массовым тиражом. Как ни старался я убедить их в том, что автор, о романе которого зашла речь, вывел лишь одного отрицательного героя — офицера, которого позже разоблачает другой герой, тоже офицер, мои собеседники только руками махали, говоря, что слова нельзя сравнивать с поступком, а схематичные, лишенные убедительности разглагольствования положительного героя не имеют ничего общего с разоблачением.

Возьмем, например, такого офицера-танкиста из нашего полка, говорили они мне. Большую часть солдат полка составляют молодые парни, призванные в армию из сельской местности, иначе говоря, люди, все техническое образование которых не выходит за рамки умения водить велосипед, а ведь и из них офицер-воспитатель обязан за два года подготовить воинов, которые в одинаковой степени должны научиться водить танк, пользоваться вверенным им вооружением, уметь работать на радиостанции. И не только за техническую подготовку подчиненных ему солдат отвечает офицер, но и за их дисциплину.

Еще в древние времена старики считали настоящим мужчиной только того, кто честно отслужил свой срок в армии. Это положение с учетом необходимых поправок справедливо и в наше время, иначе говоря, служба в Народной армии — для нашего общества большая жизненная школа. Отсюда вытекает, что офицер нашей армии не только командир, но и воспитатель. Более того, все недоработки в воспитании молодого поколения, прибывшего в часть, предстоит исправлять офицеру и в вопросах дисциплины, социалистического самосознания, воспитания чувства патриотизма.

На первый взгляд это может показаться лишним. Большая часть новобранцев переступает порог казармы, имея за плечами учебу в школе или работу в сельхозкооперативе. Следовательно, они еще до службы в армии уже были членами какого-то коллектива и в основном знакомы хоть в какой-то степени с принципами коллективизма.

Это правда, только не однозначная, а противоречивая. Дело в том, что нашу молодежь воспитывают не только работа и учеба, но и дом, и семья, и улица, которые подчас превращают некоторых молодых парней в безответственных эгоистов, на первых порах с трудом привыкающих к воинскому образу жизни.

Любопытно понаблюдать где-нибудь в сельской корчме за старыми солдатами, собравшимися за бутылкой доброго вина, которым пришлось испытать ужасы боев на реке Исонзо или под Добердо, довелось сполна испить чашу страданий в годы второй мировой войны. Интересно видеть, как они, выпив литр вина и раскрасневшись, затягивают старую солдатскую песню, а затем начинают вспоминать военные эпизоды из собственной жизни, хотя ни старая королевская, ни хортистская армия отнюдь не были народными, не говоря уже о том, что между солдатами и офицерами там лежала такая глубокая пропасть, ликвидировать которую можно было только путем свержения основ всего старого строя.

Невольно возникает вопрос: отчего же раскраснелись лица старых солдат? Быть может, оттого, что они вспоминали свою молодость? Возможно, что и поэтому. Однако, распевая хором старую солдатскую песню, они невольно вспоминали и те трудности, которые им пришлось вместе переносить, вновь чувствовали, что они товарищи, братья, старые добрые друзья.

Возникнет ли такое чувство у теперешних солдат? И вообще, какие нити связывают или разъединяют молодых, только что пришедших в армию солдат, которые должны заслужить право называться солдатами Народной армии?

Духовная валюта

Заместитель командира полка по политчасти подполковник К. с его размеренными движениями и скупой речью на первый взгляд может показаться суровым и строгим человеком. Он относится к числу тех людей, которым более сорока, но менее пятидесяти и которые со времени освобождения страны по-настоящему так и не смогли расслабиться и отдохнуть, потому что находятся в постоянных заботах, с кем-то соревнуются, кого-то догоняют и обгоняют, а жизнь ставит перед ними все более сложные задачи.

Если учесть тот факт, что К. служил в хортистской армии рядовым и в этом же качестве прошел через русский плен, то с полным основанием можно сказать, что сын бывшего батрака сделал неплохую карьеру. Но если задуматься над тем, во что это ему обошлось — а у него многодетная семья и есть даже внуки, — то смело можно утверждать, что честно заслуженное звание досталось ему нелегко, и с этой точки зрения вряд ли стоит ему завидовать. Может даже возникнуть опасение, как бы наряду со строгостью, свойственной ему, в его отношении к молодым офицерам не проявилась горечь досады.

Но ее нет и в помине, а строгость его с лихвой перекрывается жизнерадостностью, великолепным чувством юмора, добротой и готовностью в любую минуту помочь товарищу. Если поинтересоваться почтой подполковника — а писем у него в сейфе полным-полно, — то окажется, что подполковник являет собою своеобразное бюро жалоб, в которое солдаты и их близкие обращаются по большим и малым делам, более того, к нему нередко обращаются за помощью даже демобилизовавшиеся солдаты. Получает подполковник и такие письма, в которых бывшие подчиненные предлагают хорошее место работы для товарищей, которые вот-вот должны демобилизоваться, и частенько одновременно с этим автор письма посылает замполиту фотографию маленького сынишки. Другой, решив учиться дальше, просит прислать ему нужную справку, а письмо свое заканчивает следующими словами:

«В остальном я, собственно, живу в том самом ритме, в каком жил в в армии, с той лишь разницей, что чуть больше позволяю себе небольших вольностей…»

Среди множества писем из почты замполита самое интересное, пожалуй, письмо одного парня, который, получив в свое время призывную повестку, полагал, что его чуть ли не к двум годам тюрьмы приговорили. Разумеется, во время службы с ним пришлось немало повозиться. Но, как видно, не зря, раз он через три года после демобилизации написал подполковнику К. свое письмо-откровение.

«…На работу я не жалуюсь, — писал демобилизованный солдат, — на жизнь тоже. Я женился, построил дом, обставил его мебелью. Правда, на первое время самодельной мебелью, но дети и хорошая мебель в наших планах стоят на первом месте. Словом, жизнь хороша! А теперешнему механику-водителю бывшего моего танка я желаю как следует ухаживать за ним, так как от исправного танка ему первому прямая выгода».

Я же, как лицо сугубо гражданское, извлекал пользу из того, что подполковник К. ввел меня в самую гущу жизни части. Он относился ко мне с большим терпением, отвечал на все мои, порой очень глупые, вопросы и, что самое главное, предоставил в мое распоряжение собственную кофеварку, к тому же без моей просьбы и на довольно долгое время.

Обо всем этом я говорю заранее для того, чтобы правдивее выглядела сцена, о которой я расскажу ниже.

— Я кое-что не понимаю, — сказал я подполковнику вскоре после приезда в полк. — На воротах вашего военного городка крупными буквами написано: «Казарма имени Боттяна»[35], однако ни в клубе, ни в кабинетах начальства я не видел ни одного портрета Яноша Боттяна.

Когда я сказал об этом подполковнику, глаза его как-то хитро заблестели, он улыбнулся и коротко ответил:

— Пойдемте.

Подполковник привел меня к кабинету комсорга полка старшего лейтенанта В. и, толкнув дверь, проговорил:

— Входите!

Первое, что мне бросилось в глаза, когда я вошел в комнату, — бюст Боттяна, стоявший на длинном узком столе. Выполнен он был великолепно. Он передавал облик мужественного, опытного полководца и одновременно выражал его какую-то крестьянскую хитрость и мудрость.

— Прекрасно! — невольно воскликнул я. — Превосходная работа. Кто его сделал?

— Женщина-скульптор Анна Карпати.

— И за какую же цену? — поинтересовался я.

— За духовную валюту.

— А что это такое?

— За господню плату, вернее говоря, бесплатно.

— Не может быть! За такой бюст по крайней мере тысяч двадцать можно заплатить, не меньше.

— Вполне возможно. Однако наш скульптор сделала его для нас бесплатно, хотя с этим бюстом у нее было не только много работы, но и немало забот: пришлось основательно покопаться в библиотечных архивах, так как оказалось, что до нас не дошло ни одного портрета полководца, ни одного наброска.

— Тем более поразительна великодушная доброта скульптора! А что связывает ее с вашей частью? Возможно, тут служит кто-нибудь из ее родственников?

— Об этом вам лучше спросить нашего комсорга.

Старший лейтенант В. — молодой человек крепкого телосложения, с открытым взглядом. Жизнь у него была нелегкой: в семье он рос тринадцатым ребенком.

На мой вопрос, как ему удалось даром, или, как выразился подполковник, за господню плату, получить такой великолепный бюст, комсорг тоже улыбнулся, а затем рассказал историю, которая в наши дни смахивает на сказку. Суть ее сводилась вот к чему.

В части давно хотели заполучить бюст или портрет Боттяна, имя которого носит военный городок. Однако на приобретение портрета не было отпущено или даже запланировано не только двадцати тысяч форинтов, но и ста форинтов. Тогда комитет комсомола решил внимательно присмотреться к новобранцам и выяснить, нет ли среди них художника или скульптора, а если таковых не окажется, то поискать таковых среди их ближайших родственников.

Эти поиски закончились безрезультатно. Но оказалось, что в штабе одного из батальонов есть паренек, который дружен с художником. До армии этот парень работал садовником в области Ваш. Звали его С., и служил он только первый год. Поначалу разговор с ним у меня никак не клеился, и его круглая физиономия просияла только тогда, когда я спросил его:

— А вы знаете, что мы с вами земляки?

— Как, и вы из области Ваш?

— Точно, оттуда! К тому же я лично очень хорошо знаком с вашим бывшим начальником Кароем Майтени. А вами я заинтересовался в связи с бюстом Боттяна.

— Ну и досталось же мне тогда! — Физиономия у парня сразу же помрачнела.

— Где досталось?

— А в штабе. Меня все упрекали, что я только и занимаюсь, что этим бюстом.

— Теперь не бойтесь, я вас выручу.

— А я и не боюсь… Я сейчас и сам уже могу постоять за себя.

— Правильно. Тогда давайте поговорим о вашей знакомой, об Анне Карпати. Почему вы вспомнили о ней, когда речь зашла о бюсте?

При упоминании имени девушки парень заулыбался.

— О, знаете ли! Я ни о ком другом и думать не мог! Она очень добрая и… простая. О чем мы только с ней не говорили, сидя на берегу Рабы, за ловлей рыбы!

— А кто рыбачил? Вы?

— Да, я люблю ловить сомов. А она мне помогала.

— Вы с ней переписываетесь?

— Иногда звоню по телефону, иногда встречаемся. А когда мы вместе со старшим лейтенантом В. ездили в Пешт, то заезжали к ней.

— Спросите у нее при случае, сколько примерно стоит этот бюст.

Парень улыбнулся:

— Этим уже интересовались в доме творчества… Я… помогал ей отливать этот бюст.

— В Пеште?

— Да, получил отпуск и помогал ей. А когда нужно будет чистить бюст, она опять попросит меня помочь ей. И я охотно помогу.

Я заинтересовался, кто даром, или, иначе говоря, за духовную валюту, согласился отлить бюст в бронзе. Оказалось, что тут не обошлось без помощи подполковника К., а отливали бюст в бригаде имени Гагарина на заводе цветных сплавов.

«Хорошо, мы отольем, — сказали замполиту в бригаде. — Но только нам нужна медь, не меньше ста пятидесяти килограммов». И пошли письма в комсомольские бюро различных промышленных предприятий и друзьям с просьбой собирать медный лом, чтобы потом переслать его в часть.

Со временем было собрано полтора центнера медного лома.

— Все это очень хорошо, — заметил я. — Только вот я никак не могу понять, почему замполит принимает так близко к сердцу такое пустяковое дело?

— Не такое уж оно и пустяковое, — ответил мне К. — Мы из этого дела извлекли прежде всего пользу. Оно помогло нам установить тесную связь солдатского коллектива с местным населением. И за это мы прежде всего должны быть благодарны Анне Карпати. Но и помимо нее нам помогали комсомольские организации многих промышленных предприятий, не говоря уже о бригаде имени Гагарина. А с точки зрения политического воспитания это дело сыграло особую роль. Бюст мы установили в торжественной обстановке.

Я был целиком и полностью на стороне подполковника К., тем более что в памяти моей всплыло несколько примеров из жизни другого полка. Невольно вспомнилось, как решался вопрос об оплате хозяйственных работ, выполненных солдатами, и как в этом вопросе повели себя некоторые хозяйственники. Был случай, когда на каждого солдата за уборку свеклы ежедневно полагалось по 15 форинтов, а подполковнику К., что называется, «с боем» пришлось добиваться того, чтобы солдатам заплатили из этой суммы хотя бы по два форинта. Нечто подобное произошло и при уборке солдатами кукурузы. Руководители сельхозкооператива восприняли участие солдат в уборке как крупный подарок, вполне возможно, что они еще получили премию за своевременную уборку урожая, но солдатам ничего не заплатили, более того, даже не потрудились организовать для них приличный ночлег. Правда, я не стал напоминать об этом подполковнику К., не желая портить ему настроение.

«Сторонник» ведения домашнего хозяйства

Попадая в незнакомую обстановку, я, как плохой танцор, обычно начинаю танцевать от печки, а точнее — от библиотеки. Делаю я это в надежде на то, что мне легче всего будет найти общий язык с любителями чтения.

В этой части мое внимание привлекло объявление полковой библиотеки. Я забрел в помещение, в котором функционировали различные кружки. В одной из комнат занимались радиолюбители, в другой — умельцы-золотые руки собирали миниатюрные модели танков. В музыкальной комнате стекла в окнах дрожали от звона множества гитар. Коридор казармы, уставленный полочками для цветов и вазами, сделанными руками солдат, меньше всего напоминал мне казарменное помещение. Скорее это походило на Дом культуры.

Все оно так и было, за исключением объявления, о котором я уже упомянул выше. Объявление извещало о литературном диспуте. Победитель награждался краткосрочным пятидневным отпуском.

Вопросы диспута были довольно коварными. Дело в том, что командир полка подполковник М. сам хорошо разбирался в литературе, в особенности в венгерской, и потому решил воодушевить читателей полковой библиотеки заманчивым обещанием отпуска.

Заведовала библиотекой стройная улыбчивая молодая женщина со светлыми волосами, жена офицера, который в настоящее время служил в отдаленном гарнизоне. Отец библиотекарши — военный музыкант. Есть у нее и маленький сын, который находится на попечении бабушки. Читатели библиотеки попросту зовут заведующую тетушкой Марикой, что звучит несколько комично, так как эта «тетушка» всего-навсего на несколько лет старше их самих.

— Правда ли, что шестьдесят процентов личного состава состоят читателями вашей библиотеки? — спросил я заведующую.

— Откуда у вас такие данные?

— Из официального доклада одного из командиров.

— Да… — задумчиво произнесла Марика, — только… только между просто читателем и активным читателем существует большая разница.

— И каково же число активных читателей у вас?

— Их гораздо меньше.

Во время последующих посещений библиотеки — а я заходил в нее чуть ли не каждый вечер — я имел возможность убедиться в том, что число ее читателей довольно велико. Больше всего солдат части оказалось из области Сабольч-Сатмар, а некоторые приехали в полк, можно сказать, из самых дальних уголков Задунайского края. Один из парней-новобранцев, оставивший дома шестеро маленьких братишек и сестренок, лишь оказавшись в военном мундире, впервые познакомился с радио. Другой в первый раз в жизни ехал на поезде на призывной пункт. Вот и спрашивается: разве могут они вот так сразу стать активными читателями полковой библиотеки? От моего внимания не ускользнуло и то, что большинство таких парней, как правило, читали молодежные романы, напечатанные крупным шрифтом, так как мелкий сливался у них в глазах и им было трудно усвоить написанное.

О книгах мы говорили мало, а больше о солдатской жизни. В один из таких вечеров разговор зашел о воинской службе.

Я рассказал солдатам, что в свое время — а было это осенью сорок третьего года, когда мне как раз исполнилось двадцать пять лет и я считался, так сказать, новичком-танкистом, — азбука службы в основном сводилась к тому, чтобы солдат четче печатал шаг в строю и безукоризненно выполнял все ружейные приемы. Когда раздавалась команда «Стой!», мы с такой силой били ногами по земле, отбивая три положенных шага, что она, казалось, была готова разверзнуться под нами. А если вспомнить о парадной шагистике… А сейчас, как я успел заметить, солдаты-танкисты и ходить-то как следует не умоют, воинскую честь каждый отдает на свой манер, а когда молодой солдат в одиночку куда-нибудь идет по своим делам, то порой можно подумать, что он не справляется с собственными ногами и руками.

Мои слова рассмешили солдат.

Первым заговорил командир отделения сержант Н., работавший до армии в виноградарском госхозе:

— За то время, которое нам отводится на обучение, обезьяну и ту можно научить отдавать честь. Вы нам лучше расскажите, какая техника была в ваше время в армии.

— Не ахти какая. За десять месяцев, пока я носил мундир хортистского солдата, мы всего лишь дважды побывали на стрельбище, а все мои военные навыки сводились к тому, чтобы я мог настроить радиостанцию, на которой должен был работать. Правда, одиночной подготовке отводилось довольно много времени.

— А у нас на это отводится всего несколько часов в месяц.

— Я пытаюсь судить не по внешним признакам… Возьмем, например, статистику ЧП или арестов. Последние графы обычно бывают такими чистыми, что по одному этому показателю подразделение можно зачислить в число передовых.

Тут сразу же начались дебаты. Суть их сводилась к тому, что дисциплинарных взысканий в части нет только потому, что начальники стараются не наказывать подчиненных. Знакомясь с материалами одного совещания, я пришел к выводу, что на первом месте в системе воинского воспитания стоит убеждение, а наказание, как таковое, применяется только тогда, когда другие методы не приносят желаемого результата.

— Так оно бывает и на практике? — поинтересовался я у солдат.

— В основном так и бывает, — ответил мне сержант Н. — Только «в основном» нельзя ни воспитывать, ни наказывать. Вышестоящий начальник — это для подчиненных одновременно и представитель партии и представитель народной власти. А я кто такой? Между нами говоря, хочу сказать откровенно: «Вместе живем, так что же ты прыгаешь?» Но ведь в подразделении порой попадаются и неисправимые люди, только начальство не любит говорить о них откровенно.

— Любить не любит, но в то же время и не скрывает этого, — заметил я.

И я тут же заговорил об одном ЧП, о котором узнал от начальства: офицер застал часового на посту спящим.

А сколько таких ЧП набирается в части за один год или за всю историю ее существования? Для того чтобы посчитать их, вполне достаточно пальцев одной руки. Естественно, речь не идет о проступках, совершаемых новобранцами, многие из которых, избалованные родителями в семье, вообще имеют довольно туманное представление о воинском порядке и дисциплине.

Так, например, к подполковнику К. был назначен шофером один новобранец, который до армии окончил гимназию и получил аттестат зрелости. Он хорошо водил машину, знал ее, начальство понимал с первого слова, но был в постоянных неладах с военной формой, а мыло и воду считал своими заклятыми врагами.

Однажды — это был третий день учений — он сел за баранку небритым.

— Почему вы не бреетесь? — не выдержал всегда хладнокровный подполковник К. — У вас что, бритвы нет?

— Бритва у меня есть, и притом самой лучшей заграничной фирмы, но ведь здесь, в лесу, нет электричества, а опасной бритвой или безопасной я ни разу в жизни не брился.

— Вот как?! Разрешите узнать, чем вы занимались до армии?

— Занимался домашним хозяйством.

— Что такое? — удивился подполковник.

— Родители обеспечили меня всем необходимым, вот этим я и занимался.

Позже выяснилось, что парень даже пользовался родительской машиной, брал ее для встреч с друзьями и для прогулок с девушками. Короче говоря, он жил с родителями как за каменной стеной, и призыв в армию был для него тяжелым ударом.

Подполковник К. приказал майору М. обратить особое внимание на солдата, оставить его возле себя, чтобы иметь возможность влиять на него и воспитывать.

Как было бы хорошо, если бы такой человек, надев на себя военную форму, моментально перевоспитался и начал примерно служить! Но так не бывает.

Наш герой вскоре после демобилизации явился в часть на родительской машине, чтобы от всего сердца поблагодарить подполковника К. за науку и воспитание. При этом одет он был с иголочки.

— Ну и как же теперь у вас обстоят дела с вашим личным домашним хозяйством? — поинтересовался подполковник у демобилизованного.

— Хозяйство мое осталось в прошлом. Я устроился на работу на завод, товарищ подполковник, собираюсь поступать в университет…

Откровенно говоря, мне редко приходилось встречаться с такими солдатами, каким был этот парень вначале. Как правило, я искал встреч с людьми, которые с самого начала ведут себя серьезно и к призыву в армию относятся как к почетному долгу.

Автобиография одной роты

Беседуя с солдатами о политических занятиях, я услышал различные высказывания.

— На политзанятиях порой и подремать можно, хотя бы с открытыми глазами: ведь говорят-то, по сути дела, все об одном и том же.

— Все зависит от руководителя занятий, — не согласился с предыдущим солдатом его сосед. — Есть офицеры, которые так интересно преподносят материал, увязав его с современностью, что у нас и желание не появляется задремать.

Я попросил назвать таких офицеров и, узнав, что лучше других проводит занятия капитан Ф., решил лично познакомиться с ним.

— А что, собственно, вас интересует? — спросил меня сухощавый капитан. На первый взгляд он производил впечатление несколько педантичного человека.

— Я бы хотел задать вашим подчиненным три вопроса и сразу же получить на них письменные ответы. Первый вопрос: что вы думали о службе в армии до призыва? как вас подготовили к военной службе в школе или в комсомоле? на кого или на что вы жалуетесь? Второй вопрос: кого вы считаете выдающимся деятелем венгерской истории? И третий вопрос: любите ли вы читать, и если да, то назовите вашу любимую книгу.

Капитан Ф. немного подумал, а потом сказал:

— Давайте попробуем. Как говорится, попытка не пытка. Только, разумеется, нужно будет перед этим объяснить солдатам цель эксперимента.

И вот в назначенный день в клубе собрали одну из рот. Все парни как на подбор — здоровые, рослые, плечистые. Когда мне наконец удалось разрядить напряжение в зале и среди солдат послышался смех, я начал задавать им свои вопросы.

Из полученных мною ответов получилась довольно любопытная мозаика. Я был очень благодарен солдатам за то, что они откровенны со мной. Не скрою, я был изумлен, узнав, что все до единого солдата роты, переступая порог казармы, не имели ни малейшего представления о том, что их тут ожидает. Виновны в этом их отцы и деды, из чьих рассказов у новобранцев сложилось неверное представление об армии, и в неменьшей мере «страшные» рассказы друзей, отслуживших уже в армии. Демобилизованные часто изображали из себя этаких отчаянных, разудалых парней, хотя на деле, за очень редким исключением, не были таковыми и даже ни разу не сидели на гауптвахте.

Из множества ответов на первый вопрос приведу здесь ответ только одного солдата, пришедшего в армию из далекого села:

«Перед отправкой в армию мои друзья, уже отслужившие в солдатах, сильно пугали меня армейской жизнью. Часто я удивлялся и думал: неужели у нас в армии на самом деле такие строгости? Как же я тогда смогу прослужить два года? Но тут я вспомнил, что мой отец тоже служил в армии, да еще в какое трудное время, — и ничего, выдержал. Расставание с домом и родными было тяжелым, но постепенно я подружился с товарищами, да и времени для грусти по дому у меня не оставалось. Теперь же у меня такое мнение, что все здесь ладно и хорошо. Я принял военную присягу и с честью, как подобает, отслужу положенное время».

Я невольно подумал о том, насколько легче пришлось бы этому парию, да и другим его товарищам, если бы они еще до призыва получили правильное представление о жизни современной Народной армии. Было бы хорошо, если бы допризывникам объясняли, что от них потребуют не только чисто мужских качеств, но и соблюдения чести, и социалистического самосознания.

В одном из ответов были написаны, например, такие слова:

«Человек, если он в солдатах, бывает неправ даже тогда, когда он на самом деле прав».

Любопытно то, что писавший это подчеркнул слово «человек» жирной чертой, точно хотел показать, что «человек» и «солдат» — совершенно разные понятия.

Ниже я нашел и само объяснение столь категоричному суждению, которое было сформулировано следующим образом:

«Больше всего мне бывает обидно тогда, когда со мной поступают несправедливо. Меня несправедливо наказали. Я хотел объяснить, как все произошло, потому что знал о готовящемся свинском поступке, но сам его не совершал. Однако меня никто и слушать не захотел: отругали и наказали. Правда, было это уже давно, но я до сих пор не могу забыть этого случая и простить несправедливости. Некоторые офицеры думают, что у нас нет совести, но это совсем не так. В этом отношении многое нужно менять».

Любопытно то, что на несправедливые действия офицера пожаловался только один-единственный солдат, хотя и другим было не занимать смелости и решительности.

На мой второй вопрос, кого они считают выдающимся деятелем венгерской истории, большинство солдат роты назвало Шандора Петефи. Трое солдат назвали Лайоша Кошута, двое — Миклоша Зрини и один — Ференца Ракоци. Почти никто из солдат никак не объяснил свой выбор, кроме двоих.

«Я назвал Петефи потому, — писал один из них, — что он сильно любил свой народ, сам стал одним из главных руководителей революции 1848 года и пожертвовал своей жизнью ради интересов родины».

«Я выдающимися деятелями в истории Венгрии считаю всех тех, кто пожертвовал своей жизнью за родину и за свободу, а таких людей в нашей истории немало», — так написал другой.

Задавая этот вопрос, мне хотелось выяснить, почему именно молодым солдатам нравится тот или иной исторический деятель прошлого и была ли для солдат история в школе обычным учебным предметом или благодаря совместным усилиям общества и средней школы она оказала действенное влияние на формирование их личности.

Самые короткие ответы я получил на третий вопрос. Большинство солдат назвало своей любимой книгой роман Гезы Гардони «Звезды Эгера». Но тут мне невольно пришлось задуматься над тем, почему молодежь интересуется в первую очередь романами Жюля Верна и Фенимора Купера, которые издаются у нас в серии для детей среднего и старшего возраста. Разгадку популярности этих книг я нашел тогда, когда заинтересовался тем, жители каких областей или районов их читают. И оказалось, что в основном это призывники из сельской местности области Сабольч-Сатмар, что подтвердило и знакомство с абонементными карточками в библиотеке.

Из современных венгерских писателей читаемыми оказались лишь книги трех прозаиков: Шандора Даллоша, Деже Дьери и Андраша Беркеши. Несколько человек назвали своими любимыми книгами «Старик и море» Хемингуэя и «Милый друг» Мопассана.

Большинство личного состава роты, хотя и несколько по-школьному, но сформулировали свое отношение к армии примерно так:

«Находясь в армии, мы чувствовали себя как бегуны в эстафете, когда одна группа сменяет другую. Скоро и я уступлю свое место молодому солдату, который будет охранять мир, а следовательно, и меня лично. Я же постараюсь создать счастливую семью».

Не жертва, а обязанность!

За ельником белеет длинное здание, дверь которого раскрыта настежь. Напротив двери, у стены, стоит преподавательский стол, а сбоку от него стойка, на которой висит большая схема, изображающая какой-то замысловатый механизм с множеством всевозможных колесиков, винтиков, шестеренок. У схемы стоит молодой офицер с указкой в руке. Это лейтенант А., отличный специалист по вождению танка.

В тот момент, когда я появился, лейтенант проводил опрос по пройденному материалу. Солдаты один за другим подходили к схеме и, взяв в руки указку, рассказывали, как действует рулевое управление.

Из ответа одного парня, судя по произношению, уроженца из Ниршега, я ничего не понял. Его сменили двое других. Эти солдаты отвечали довольно бойко и, судя по всему, неплохо разбирались в схеме.

Затем отвечал невысокий крепыш. Он выпалил все таким залпом, что я от удивления вытаращил глаза.

— Вы не только рассказывайте, но и показывайте нам все по схеме, — посоветовал ему лейтенант А.

Парень сразу же смешался, указка в его руке начала неуверенно ползать по схеме.

Лейтенант вызвал другого солдата поправить ошибку крепыша, а затем объявил перекур и, подойдя ко мне, сказал:

— У ребят память словно воск. Теоретически они знают весь мотор, а твердых практических навыков не имеют. Вот и приходится все время напоминать им об этом.

— А как обстоят дела с остальными? — поинтересовался я. — С какой подготовкой они пришли в армию? Я вижу, у них все обстоит благополучно, не так ли?

— Несколько человек… пришли из МТС, а основная масса впервые видит мотор в разрезе.

Я невольно подумал о том, что лейтенанту А. наверняка приходится немало возиться со своими питомцами.

— Товарищ лейтенант, по сколько часов в сутки вам приходится работать? — спросил я его.

— По десять — двенадцать, не считая практических занятий.

— А их сколько бывает в году?

— Сто двадцать — сто тридцать часов, причем половина этого времени уходит на вождение машины в ночных условиях.

— Это же огромная работа, приходится, видимо, многим жертвовать?

— То, что мы делаем, не жертва, а наша святая обязанность, — ответил мне лейтенант. — Настоящий офицер не может смотреть на свою профессию только как на возможность заработать себе на жизнь…

Командир полка подполковник М., разговаривая со мной, посоветовал мне обратить особое внимание на лейтенанта А., заметив, что тот принадлежит к когорте тех великолепно подготовленных молодых офицеров, которые за последние пять лет поступают в части из военных училищ.

…Однажды вечером, часов в десять, я пришел в отведенную мне комнату, но свет в ней почему-то не горел. Темно было и в коридоре, а я, как назло, обещал солдату, написавшему нечто подобное роману, как он говорил, к утру прочитать его рукопись и высказать о ней свое мнение. Мне ничего не оставалось, как обратиться к дежурному офицеру за помощью.

Дежуривший в тот вечер офицер в очках был со мной предельно деликатен. Вместе с ним дежурил совсем еще молоденький подвижный лейтенант. Вечерняя поверка в подразделениях уже прошла, солдаты лежали на своих койках и что-то негромко обсуждали.

— Я уже тринадцать лет служу, — рассказал о себе дежурный. — За это время у меня было немало различных неприятностей, однако, несмотря на это, должен заметить, что хорошего, разумеется, было больше, чем плохого. В один год меня трижды переводили с места на место, а тут, как назло, жена три месяца лежала в больнице, а у меня на руках двое маленьких детишек…

Я поинтересовался, каким образом капитан утешает себя в моменты, когда на него обрушиваются неприятности.

— Чаще всего я забываюсь за чтением, — ответил он. — Правда, моя личная библиотека не очень большая, но то, что у меня собрано, время от времени хочется перечитать еще раз. Более того, мне везет на редкие издания. Вот, например, у меня есть роман Купера «Последний из могикан» из первого венгерского издания.

— Что вы говорите! — удивился я. — И какого же года это первое издание?

— Тысяча восемьсот сорок пятого. Эту книгу мне подарила знакомая старушка пенсионерка.

— А как вы приобрели остальные книги? После прочтения критических статей или по совету продавщиц книжного магазина?

Капитан рассмеялся:

— И так и этак. Кое-какие книги мне подарили офицеры из братских социалистических стран. Однажды я познакомился с польским капитаном, мы с ним разговорились о кинофильмах, о книгах. И он мне настоятельно рекомендовал купить и прочесть роман Пруса «Фараон», если он переведен на венгерский язык. Я купил и прочел эту книгу — замечательное произведение!

Так я познакомился с капитаном Б. Мы проговорили с ним до поздней ночи, после чего он пригласил меня побывать у него дома и познакомиться с его библиотекой.

Я уже говорил о том, что командир части подполковник М. — большой любитель чтения и превосходно разбирается в произведениях современных венгерских авторов. В беседе с офицерами выяснилось, что общий культурный уровень молодых офицеров, прибывающих в часть, оставляет желать лучшего. В правильности этих слов я убедился хотя бы на примере того, что среди читателей полковой библиотеки оказалось на удивление мало молодых офицеров, а начальник полкового клуба тоже жаловался, что в его кружках занимается мало молодых офицеров. «Значит, капитан Б., — подумал я, — всего лишь приятное исключение, хотя активным читателем полковой библиотеки и его нельзя назвать».

Когда я пришел к капитану домой, он оказался занят: в ванной комнате сломался кран, и он чинил его.

— Знаете, слесаря у нас не так-то легко дождаться, вот он и копается сам, — начала оправдываться передо мной жена капитана, которую скорее можно было принять за его старшую дочь, чем за мать двоих детей.

В эту минуту в комнате, вытирая вымытые руки, появился и сам капитан.

— Пустяки это, — вымолвил он. — Я люблю что-нибудь делать для дома, кое-что вроде неплохо получается. Когда-то я мечтал стать инженером-авиатором, но… отец стал инвалидом, и я подростком оказался без материальной поддержки, а от моей мечты остались лишь воспоминания.

Капитан показал мне несколько моделей самолетов, которые стояли на шкафах. Затем он предложил мне сесть, и наша беседа началась. Но вскоре ее пришлось прервать для того, чтобы уложить в постель двух маленьких дочек, которым, разумеется, хотелось подольше попрыгать около гостя.

Я понимал капитана: после службы, проведя почти весь день в расположении части, не хочется выходить из дому — тянет отдохнуть за книгой, у радиоприемника или телевизора. Правда, и для этого времени остается не так уж много.

В ходе разговора капитан показал мне стопку общих тетрадей. Оказалось, что он является слушателем вечернего института марксизма-ленинизма.

— Вы член партии? — спросил я его.

— Да, уже пять лет. — Потом он погладил руку жены и добавил: — Моей будущей жене еще пятнадцати лет не исполнилось, когда мы с ней познакомились.

Среди жен офицеров

За полотном железной дороги и за шоссе, отделенными молодыми тополями, раскинулись блочные домики военного городка. Домики были не очень красивы, общий вид портило белье, сушившееся на балконах. Однако в целом городок производил отрадное впечатление: чистый и аккуратный, с неплохим магазином самообслуживания, скромным буфетом и маленькой зеленой лавкой. Роль Дома культуры выполнял офицерский клуб, располагавшийся в новом, хорошем здании. В самом центре городка находилось здание, в котором размещались школа, детский сад, почта и пошивочное ателье.

Я был приятно удивлен, найдя в нем вместо небольших комнатушек светлые просторные залы.

— Это же целая швейная фабрика! — с восторгом произнес я.

— Не жалуемся, — скромно ответила мне директор ателье. — Годовой доход наш равен двенадцати миллионам форинтов.

Работали здесь девяносто женщин: все они жены или дочери офицеров. Они шили на экспорт детские платья, которые затем отправляли в Пешт. Помимо них здесь работало еще сто тридцать работниц, которые занимались вышивкой.

— А каков средний заработок? — спросил я.

— Тысяча двести — тысяча четыреста форинтов.

— Не так уж много, если учитывать, что шьете вы на экспорт.

Швеи, перебивая друг друга, начали объяснять мне, что они не жалуются, потому что их рабочее время распределено разумно (с пяти утра до часа или с часа дня до девяти вечера), и в субботу они не работают. И все это в двух шагах от дома, а это тоже что-нибудь да значит…

Постепенно женщины сменили тему разговора, начали вспоминать прошлое, когда во всем городке, кроме жалкого зеленого ларька, ничего не было. За хлебом тогда приходилось стоять в очереди, так как завозили его мало и на всех не хватало. В школу детям приходилось ходить в село за четыре километра. А когда зима выпадала снежная, идти приходилось колонной: впереди протаптывали путь матери, а уж за ними тянулись дети… Но все это давно в прошлом. Все трудности жены офицеров сносили без ропота, на то они и подруги офицеров.

О, офицерские жены! За всю вашу беспокойную и подвижническую жизнь вы достойны самой большой благодарности.

Продолжение следует

Когда мое пребывание в части подходило к концу, знакомые стали спрашивать меня:

— Ну как результаты? Собрал что-нибудь?

— Думаю, что да. Я познакомился с большим числом людей, которые способны на многое, вплоть до самопожертвования.

В заключение мне хотелось бы, пусть коротко, рассказать о командире полка подполковнике М., с которым мы едва успели пожать руки, как к нему вошел дежурный по полку и доложил, что личный состав полка прибыл на торжественное собрание, посвященное Дню освобождения, 4 Апреля.

Подполковник — невысокого роста, спортивного телосложения. Мы шли рядом, и я заметил, что он волнуется, славно перед инспекторской проверкой.

В зале, где собрались солдаты и офицеры, я понял, что он волновался не без причины, так как должен был получить высокую правительственную награду.

Никогда не забуду, как встретили это известие солдаты: они так зааплодировали, что, казалось, крыша вот-вот обрушится.

— Этой награде я обязан им, их старанию, работе и службе, — скромно объяснил мне М. — Ну а с вами мы прощаемся навсегда…

— Если пригласите, — ответил я, — приеду сюда еще не раз. Прошу считать меня внештатным ветераном вашей части.

На том и закончилось мое знакомство с одной воинской частью, а жизнь уже пишет продолжение моего рассказа.

НОВОЕ БЕРЕТ ВЕРХ

1

На троицу, когда начинает цвести сирень и жаворонки справляют свадьбы, особенно приятно бесцельно бродить по полям, где каждая тропинка сама ложится тебе под ноги.

Рожь уже начинает колоситься, в ее тени на тонких стеблях качаются лиловые цветы шпорника. Поет жаворонок. Внезапно, словно вспугнутые ружейным выстрелом, перелетают из ржи в пшеницу стайки отяжелевших, жирных куропаток.

А потом опять тишина, как будто и для полей наступил воскресный отдых.

Но Петер Мошойго, бывший примерный хозяин, два года назад вступивший в производственный кооператив, не поддается очарованию покоя, грубо нарушает тишину дремлющих под майским солнцем полей. То вправо, то влево тычет он палкой и идет все быстрее, как будто спасается от преследования.

Забравшись на высокую дамбу Рабы, Мошойго замедляет шаг. Внизу ворчит и свирепствует в тщетной злобе река, грызет каменную запруду, тоскует по новым, еще не изведанным берегам. А когда ей удается вырваться, смыть часть насыпи, убежать от предназначенного ей людьми русла, то рядом с одной насыпью вырастает другая, крутые бока ее поднимаются выше многоэтажных домов, и ласточки буравят в них дыры, вьют гнезда.

А там, откуда отступает грязно-серая вода весеннего паводка, лоснится густой, как деготь, ил — лучшее удобрение для полей, не уступающее навозу.

Но вот Мошойго засовывает палку под мышку и, сильно вдавливая каблуки в песок, начинает спускаться к реке. Насыпь покрыта травой, жирными, мясистыми цветами калужницы. Мыльный корень вымахал чуть ли не в рост человека. Мошойго тычет палкой в ил, одну за другой делает в нем дырки и машинально выводит: «П. М. 1946».

— Эх, грязь ты, грязь! — ворчит Мошойго. — Во всем ты виновата! Из-за тебя я со всем миром поссорился.

2

Ссора Петера Мошойго со всем миром началась в 1946 году, но правильнее будет сказать, что ссора не с миром, а с самим собой.

Весной 1946 года Петеру Мошойго, по словам односельчан, да и по его собственным словам, привалила удача. А началось все с того, что в один из ветреных и дождливых мартовских дней возвращался он домой раньше, чем обычно. Был с головы до пят в грязи, с сапог отваливались комья величиной с крупную брюкву. Да и неудивительно: Мошойго был председателем земельного комитета и от зари до зари вместе с представителем общества по борьбе с наводнениями шагал по залитым полям, определяя размеры постигшего их бедствия.

Общество по борьбе с наводнениями ни во время войны, ни позже не обращало достаточного внимания на эту скандальную реку. Проволочные сетки каменных плотин порвались, и река опять принялась за свое: нарыла множество нор в песчаных берегах, образовала затоны. Когда же внезапно наступила оттепель, да такая дружная, что снег таял буквально на глазах, то вместе с порывистым и сильным южным ветром пришла беда. Река Раба, блудная дщерь Штирийских гор, одним махом разбила старые плотины и широко разлилась по полям.

Чего только не наговорил Мошойго представителю общества по борьбе с наводнениями!

— И о чем вы думали? — возмущался он. — За что мы платим вам? Собирать с нас муку и сало, заставлять нас резать ивовые прутья — на это вы мастера, а до проклятой Рабы вам и дела нет!

Мошойго ругал представителя общества не только как председатель земельного комитета, то есть совершенно официальным образом. Его собственное хозяйство пострадало от разлива реки: три хольда пшеницы залила вышедшая из русла река и совершенно покрыла их илом. Представитель общества, инженер старого типа, в крагах, с крючковатой палкой в руках, совсем растерялся и не находил слов для ответа.

«Что делать? Перепахать все заново или оставить на милость божию?» — терзался Мошойго.

Постигшее бедствие так разъярило его, что он оставил инженера, который что-то еще кричал ему вслед, и зашагал прочь, хлюпая по грязи и думая, что ему действительно ничего другого не остается, как бросить на волю божию все три хольда. Где ему взять зерно, если он и решится перепахать землю? Тягловый скот у него, правда, есть: вол и буйволица. Вола он получил при разделе помещичьего поголовья, а буйволицу поймал в кукурузе, когда фронт перешагнул через Рабу. Животное пришло сюда, очевидно, издалека, может быть, даже с Трансильванских гор; мучается с буйволицей Мошойго, а соседи смеются, издеваются над ним, ведь буйволов в их краях даже понаслышке не знают. Жена и дочь до сих пор не хотят попробовать буйволиного молока, как будто не скотина это, а дьявольское отродье. Тягло, значит, у него есть, ну а зерно для посева? Хорошо бы достать яровую пшеницу, но ехать за ней надо к озеру Ферте. Крестьяне там сеют яровую, потому что торфяная беспокойная почва, чувствительная и к теплу, и к холоду, губит посеянное в нее озимое зерно. Но для этого нужны деньги, а откуда он их возьмет? Ведь и озимую он смог посеять только экономя на еде, отказывая себе во всем — всю зиму семья Мошойго сидела на картошке да на кукурузных лепешках.

Терзаемый мучительными думами, пришел Мошойго домой. К тому времени созрело у него твердое убеждение, что никогда ему не было и не будет удачи. Должно же было так случиться, что при жеребьевке ему досталась именно эта земля у самой реки! Будь у него поле подальше, наплевать бы ему и на паводок. (При этом он совсем забыл, что около реки самая лучшая земля, на которой еще при помещике сажали капусту. Ну и что ж? То было давно, а теперь вот какая беда с землей приключилась!) Мошойго распахнул дверь и, не здороваясь, заорал прямо с порога:

— Подавай на стол, мать! — Мошойго и вообще-то был человеком беспокойным, а сейчас он так стремительно ворвался в дом, что чуть не налетел на приземистого плешивого человека, сидевшего у печки. — Черт возьми!.. — выругался он, отступая на шаг. — Это вы, ваша милость? Что вам тут нужно?

Плешивый человек, с трудом разогнув поясницу, поднялся с табуретки. У него был огромный, чуть не до самых ушей рот, большой, в лиловых прожилках, приплюснутый нос и пышные усы…

— К тебе пришел я, Петер, к тебе… Говорят, ты председатель?

Мошойго с удивлением смотрел на этого улыбающегося, льстивого, скользкого человечка. Как? Неужели это пресмыкающееся было когда-то витязем Реже Капчанди, заносчивым и крикливым, чванливым и самоуверенным? Гм! На ногах у посетителя непарные солдатские башмаки, сам он одет в замасленный комбинезон и такую же грязную куртку, в руках картуз.

Хороша «ваша милость»! Был надутый пузырь, а теперь лопнул, вот и все!

Придя к такому заключению, Мошойго отстранил с дороги Капчанди, как будто тот был не человеком, а вещью, и уселся за стол, бросив через плечо:

— Да, председатель я, выбрали… Ты чего же, мать, на стол не подаешь?..

Жена Петера Мошойго, преждевременно состарившаяся от непосильной работы и частых родов, маленькая, похожая на птичку, сильно взволнованная приходом незваного гостя, с возвращением домой мужа успокоилась, даже как будто помолодела. Она быстро поставила на стол тарелку с голубцами, а на другой тарелке подала нарезанную ломтиками ветчину.

Капчанди недоуменно моргал, глядя на Мошойго. Тут что-то не так. Этого не может быть! Откуда у вшивого батрака такое нахальство, такая спокойная самоуверенность? Как смеет это ничтожество так презрительно обращаться с ним, барином?

А Мошойго не только смотрел на витязя с презрением, он вел себя так, будто Капчанди и вовсе не было в комнате. Он взял ложку и начал преспокойно уплетать голубцы, будто Капчанди вообще на свете не существовало.

Кровь бросилась в голову вчерашней «вашей милости». Он постарался сдержаться, успокоиться, но это удалось ему лишь отчасти.

— Значит, это правда, что ты председатель, — сказал Капчанди и, не ожидая приглашения, подсел к столу. — Ну, а если это так, объясни мне, как вы посмели разделить мою землю?

— Это после того, как вы драпанули?

— Я? Кто вам сказал? Да у меня и удостоверение есть! Бежать мне, конечно, пришлось, но всего лишь до Шопрона. Там я и остался, жизнью рисковал, сопротивлялся…

— Знаю… Русским сопротивлялся…

— Ну, уж это…

— Послушайте, ваша милость! — прервал его Мошойго, не считая нужным вступать с ним в спор. — Вы были витязем, были нилашистом. Вы лично отправили рыть окопы под Фехерваром более двадцати человек. А сколько их вернулось обратно? Девять. Если бы вы даже были добрым человеком, если бы ваши батраки в бархатных камзолах ходили, то и тогда бы вы заслуживали того, что получили. Мы вас объявили врагом народа и записали это в протокол. А врагам народа земли не полагается, и все их имущество до последнего клочка земли подлежит экспроприации.

— А… а мои заслуги?

Мошойго попросту ничего не ответил ему, только отмахнулся, как от назойливой мухи: не видите, мол, я занят, обедаю, не желаю пустыми разговорами заниматься.

Капчанди немного подождал: может быть, одумается еще этот мужлан? Но Мошойго даже ни разу не взглянул в его сторону. Что оставалось делать? Капчанди нахлобучил картуз на голову, застегнул куртку и, отдуваясь и свистя, как плохо закрытая кастрюля, со злобой сказал:

— Что же, Петер, лишил ты меня имущества, но власть на тебе не кончается!.. Есть еще советы — областной и выше. Я докажу свою правоту, буду оспаривать ваше решение, подам иск. Больше половины моей земли и по сей день пустует, никто ее не обрабатывает… — И он ушел, хлопнув дверью.

— Ой, Петер! Ой, муженек! — запричитала жена. — Что ты наделал? Рассердил барина!

— Барина? Какой он тебе барин? — заорал на жену Мошойго, запихивая в рот кусок жирной ветчины. — Не вой! Чего воешь! Не знаешь, что ли: закатилось барское солнышко!

Но Капчанди и в самом деле не смирился, все пороги обил сначала в областном, а потом и в Национальном совете, писал прошения, показывал справку об участии в движении Сопротивления. Многого он не достиг, но Мошойго все же получил запрос: почему новые хозяева не обрабатывают полученную ими землю?

А у Мошойго и своих бед хватало. Разве недостаточно и того, что ил покрыл три хольда его пшеницы?

Опять отправился Мошойго в поле посмотреть на пшеницу, над ответом на запрос подумать. Да уж лучше бы он не ходил туда! Поле было покрыто блестящей черной коркой, редкие ростки, пробивавшиеся сквозь ил, походили на щетину, выросшую на щеках покойника. У Мошойго защемило сердце.

— Ложкой собирать мне, что ли, эту вонючую грязь? А ведь делать что-то надо! Не то и меня обвинят, что земля пустует, да и о хлебе на зиму для семьи надо подумать.

Мошойго задумчиво тыкал палкой в ил, машинально бороздил черную поверхность железным наконечником. И вдруг его осенило: борона здесь нужна! Именно борона, да потяжелее. Воздух пустить к корням, дать им возможность дышать!..

Мошойго и сам не понимал, как ему пришло в голову такое. Машинальный досадливый жест подсказал ему, как превратить горе в радость, убыток в прибыль.

А прибыль из этого получилась, да еще какая!

Даже самые лучшие удобрения не дали бы такого результата, как этот незваный гость — та самая «грязь», которую он так ругал. Пшеница выросла такая, что приезжали из центра любоваться ею. Но самой главной удачей было то, что засуха не оказывала никакого влияния на покрытую этой «грязью» землю. Сверху «грязь» бороздили трещины, но чуть глубже, если ее немного копнуть, она оставалась такой же блестящей и влажной и была похожа на тесто, когда оно плохо подходит и хлеб получается с закалом.

Что за пшеница выросла на удобренном «грязью» поле! Очень скоро она перегнала в росте пшеницу на соседних полях, которая не пострадала от паводка и была хороша. На поле у Мошойго пшеница стояла зеленой стеной, высотой почти в человеческий рост, гордо покачивая тучными колосьями, а на соседних — пожелтела и сникла от жары.

— Никак двадцать три центнера! — У Мошойго замер в руках карандаш, когда они вместе с инспектором взвесили собранное зерно и подсчитали средний урожай с одного хольда.

— Вы можете гордиться! Почет вам и награда, дядюшка Петер! — взволнованно говорил ему инспектор, очень болевший за честь своей области. — А Капчанди со своими кляузами пусть катится к черту!

Но Мошойго не было никакого дела ни до Капчанди, ни до обещанной награды. Его одолевали теперь заботы иного рода: он не знал, что делать с пшеничной рекой, так неожиданно хлынувшей к нему в дом. Когда чердак был наполнен, пшеницу начали ссыпать в кухню, потом в комнату, домашние ходили по колено в зерне, а спали во дворе под тутовым деревом.

Наконец пшеницу рассыпали по мешкам. Инфляция кончилась, пшеница была в то время дороже золота, и Мошойго купил на вырученные деньги такого коня, который, как говорится, копытами звезды с неба сшибает. А на месте старого плетеного шалаша за домом, служившего хлевом, выросла конюшня. Мошойго занялся извозом, а неожиданную удачу решил сделать постоянной. Весной он уже сам таскал «грязь» на свое поле.

От этой работы он чуть не надорвался. Теперь его пшеница была посеяна на другом участке, подальше от реки, а его жена, сын и старшая дочь проклинали ту минуту, когда Мошойго уверовал в «грязь». Однако мучились они не зря: семья Мошойго опять собрала около двадцати центнеров с хольда, а соседи, которые еще недавно смеясь показывали пальцем на выпачканных в грязи Мошойго, теперь кусали себе локти от зависти.

Да и как было не завидовать?! В конюшне у Мошойго рядом с Ленке уже стоял Пейко, в хлеву хрюкали шесть откормленных свиней, а сам Мошойго целую зиму занимался извозом — возил камни для общества по борьбе с наводнениями. И если кто-нибудь из соседей, встретясь с ним на ярмарке или во время праздника сбора винограда, говорил не без ехидства: «Везет же некоторым!» — Мошойго презрительно смотрел на него, а сам думал: «А почему мне не должно везти? На то у меня и голова на плечах, да и руки умелые».

3

Не будем подробно описывать, чего стоил семье Мошойго этот успех. Достаточно сказать, что его жена, маленькая, слабая женщина, таяла прямо на глазах. Она украдкой растирала спиртом ноющие суставы: боль, особенно при перемене погоды, сводила ее с ума. Старший сын Балинт не захотел нести вместо отца, занимавшегося извозом, всю тяжесть хозяйственных забот и, отслужив срок в армии, поступил в офицерское училище. Дочь Теруш собиралась поступить на курсы воспитательниц детских садов — она очень любила детей, но отец воспротивился этому и возложил на нее множество хозяйственных дел. Некоторое время она молчала, но когда отец поручил ей еще уход за тридцатью гусями, взбунтовалась:

— Чего вы нас все погоняете, папа? Совсем кулаком стали!

— Я кулак?! — возмутился Мошойго. — Ни земли у меня столько нет, ни батраков… А отцу не перечь! Занимайся гусями. Сколько выручишь за пух и перо, все твое. Купишь что хочешь себе на приданое.

Женские жалобы надоедали Мошойго, и он торопливо уходил из дому.

Присмотрел Мошойго себе мотор в шесть лошадиных сил. Продавал его один слесарь, сын владельца водяной мельницы: семья собиралась навсегда покинуть деревню и уступала мотор по дешевке. Мошойго рассчитал, что с помощью мотора он пустит в ход соломорезку, будет молоть кукурузу, а если удастся еще и крупорушку достать, так можно будет и с извозом покончить. Под крупорушку придется приспособить летнюю кухню, зацементировав пол; Теруш он пошлет на курсы механиков, получит разрешение. Мошойго уже мерещилась вывеска над его воротами: «Крупорушка Петера Мошойго».

Шумит купленный мотор, тянет бесконечную ленту приводного ремня, протянутого к соломорезке. Но и извоза не бросил Мошойго, возил теперь камни для починки дороги. И вот однажды вечером, в субботу — была осень пятидесятого года — жена сказала ему, что к ним заходил Михай Дэли, секретарь партийной организации, — очень ему Петер, мол, нужен.

— Не сказал зачем?

— Нет. Завтра опять зайдет.

Пока Мошойго умывался и ужинал, мысли его все возвращались к Дэли. Чего ему понадобилось? Но после ужина, когда Мошойго взял в руки карандаш и погрузился в подсчеты, Дэли совсем вылетел у него из головы. Мошойго снял с шеи полотняный мешочек, куда складывал заработанные за неделю деньги, отсчитал десяток хрустящих сотенных и позвал Теруш:

— Покажи-ка мне, сколько у нас в кассе…

Теруш, красивая, чернобровая, румяная, своевольная девушка, встала из-за стола, неохотно вынула из комода красивую шкатулку орехового дерева и швырнула ее на стол перед отцом:

— Считайте сами!.. Деньги за перья, что на приданое обещали, тоже тут!

— Не болтай, чего ты болтаешь? — засмеялся Мошойго. — Не бойся, не украду я твоих денег, только взаймы возьму под проценты. А как будет у меня крупорушка — предложил мне ее кулак один, из-под полы продает, — так за каждый свой форинт ты с меня получишь полтора. Не только на приданное, но и на мебель хватит.

— И в кулацком списке рядом с вами стоять буду!

— Молчи! Иди-ка сюда, мать… Иди, коли зову!

Жена бросила мыть посуду и, бледная, трясущаяся, сделала несколько шагов к мужу. Выглядела она как после тяжелой болезни.

Мошойго подошел к ней, обнял за плечи:

— Скажи, мать, разве я такой уж плохой? Пью, что ли? Деньги на ветер бросаю?

— Нет, отец, нет! — всхлипнула жена. — Только…

— Что только? Договаривай! И ты уже против меня?

— Не против… Только люди… Тебя целую неделю дома нет, ты и не знаешь, что по деревне говорят. А люди болтают, что потерял ты голову от успеха.

— Кто это говорит? Кто смеет? Никто не имеет права языком обо мне трепать! Ни у кого я ни куском хлеба, ни глотком воды не одалживался, никого не грабил, никого не прижимаю, кроме себя… Сам у себя изо рта кусок вырываю… Черт бы их побрал, завистников этих! Какой же я кулак?

— Нет, для других вы еще не кулак! А для своей семьи давно уже кулаком стали! — набросилась на него Теруш, гневно сверкая глазами и хмуря черные брови. — Да и на деревне скоро кулаком станете, стоит вам только привезти сюда кулацкую крупорушку.

— Замолчи! Вот я тебе…

— Не тронь Теруш! Не смей! Не дам бить Теруш! — послышался вдруг крик Пирошки, младшей дочери.

Девочка была уже в постели, громкая перебранка разбудила ее, она вылезла из-под одеяла, бросилась к сестре, обняла ее маленькими ручонками, золотые локоны ее растрепались, по пухленьким щечкам покатились крупные слезы.

— А ну вас всех!.. Что с вами говорить!.. — Мошойго схватил шкатулку с деньгами и выскочил из кухни в заднюю комнату, так хлопнув дверью, что на буфете зазвенели стаканы.

— Господи Иисусе! — вздохнула жена, а Теруш обняла сестренку и заплакала вместе с ней. — Успокойся, Терике, не отчаивайся! — утешала ее мать. — Может, еще и образумится отец…

Сердце у матери щемило: ей и Тери было жалко, и за мужа беспокойно. Мать уложила в постель обеих дочерей, разрешила Пирошке, плакавшей в один голос с сестрой, лечь вместе с Теруш и до тех пор уговаривала их, до тех пор баюкала, пока не иссякли их слезы и обе не заснули крепким сном.

Только тогда мать сдалась, заплакала, потихоньку всхлипывая, чтобы не услышали ее ни муж, ни дочери.

4

Может быть, Мошойго попросту был злым, жестоким человеком? Может быть, он был несправедлив к своим домашним? Нет. Во всяком случае, не совсем так. Радость стяжательства, жадного, ненасытного приобретательства, вид материальных ценностей, рождающихся из труда его собственных рук, являющихся плодом его усилий, — все это затмило в нем способность здраво мыслить. Он не понимал, как его источник радости может стать для семьи источником горя. Он не делал ничего недозволенного, не приносил никакого вреда своим односельчанам. Никто не запрещает и другим потягаться с ним смекалкой и силами, если им это удастся.

На другое утро Мошойго еще больше укрепился в своем решении. В душе у него кипело раздражение. Он чистил в конюшне лошадей Ленке и Пейко, когда в дверях появился Михай Дэли.

— Чего тебе? — не особенно дружелюбно встретил гостя Мошойго.

— Большие новости у нас, Петер, — ответил ему коренастый, смуглый, неторопливый секретарь. — Производственный кооператив организуем.

— Ну и что? — огрызнулся Мошойго, не прерывая работы.

Он усиленно скреб лошадь, желая показать, что услышанная новость его нисколько не интересует. Да он и действительно не сразу понял значение события, весть о котором принес ему секретарь.

— Мы подумали, что надо и с тобой потолковать. Ты был председателем комитета по разделу земли, а все бывшие члены земельного комитета вошли теперь в комиссию по организации кооператива. Очень хорошо было бы, чтобы зачинатели стали теперь продолжателями. И для деревни это был бы хороший пример: строители демократии стали строителями социализма.

— Ну и что? — Мошойго перестал скрести лошадь и почувствовал, как им овладевает страх.

— Неужели не понимаешь? — Дэли шагнул к Мошойго, положил ему на плечо руку. Голос его звучал серьезно, почти торжественное — Послушай меня, Петер. — Он искал слова, которые могли бы дойти до сердца Мошойго. — И деревня, и я знаем, что тебе улыбнулось счастье. Знаем мы и то, что ты не упустил его, ловко использовал стихийное бедствие: построил дом, приобрел лошадей, в домашней работе тебе мотор помогает, извозом занялся. Одно лишь лыко тебе не в строку: семья-то твоя недовольна этим, браток!

Мошойго выпрямился, откинул назад голову, как будто его кто в лицо ударил.

— Откуда тебе это известно? Сын написал? Нажаловался?

— Каждому это видно, у кого глаза есть, Петер. Ты в понедельник запрягаешь лошадей, натягиваешь вожжи, а жена твоя и дочь надрываются в поле. Кто в деревне, кроме них, окапывает картошку при луне? И напрасно ты так на меня смотришь, я тебе правильно говорю, сам видел.

— Я не приказывал им этого, не заставлял…

— Но ведь ты хочешь, чтобы в семье и доме порядок был? Как ты, так и они… Подумай, браток, разве это жизнь? Да и на себя посмотри, ведь от тебя только кожа да кости остались. С чертом ты, что ли, договор заключил себя мучить?

— Демократия у нас: что хочу, то и делаю.

Михай Дэли кивнул: так, мол, действительно у нас теперь демократия, а про себя удивился, каким колючим и несговорчивым стал Мошойго с тех пор, как его дела пошли в гору. Но будь что будет, Дэли все же решил задать ему последний вопрос, припасенный на самый крайний случай:

— Слыхал я, собираешься ты купить крупорушку. Говорят, уже договорился с одним кулаком из Яношфа.

— Ну и что?

— Не покупай лучше, просчитаешься с ней, Петер.

— Как это? Хотелось бы мне знать почему?

— Неужели не понимаешь? Заржавеет она у тебя в сарае, ломаного гроша не заработаешь ты на этой крупорушке.

— Это ты мне, что ли, не дашь? Ты запретишь?

— Не я, а кто повыше меня. Не дадут тебе разрешения на крупорушку.

— Даже в том случае, если механиком при ней моя дочь будет?

— Даже и тогда… У нас теперь ограничивают, а не размножают кулаков. Такие, значит, дела, на это и рассчитывай, если ты вообще еще не разучился рассчитывать, браток.

Мошойго был поражен. Ему стало страшно: ведь он мог пустить на ветер большие деньги, более десяти тысяч форинтов, если бы в следующую субботу купил эту окаянную крупорушку. Плакали бы его денежки!.. Когда его соблазняли, уговаривали купить, то убедили в том, что никаких осложнений не будет, с разрешением все уладится, если машину будет обслуживать кто-нибудь из их семьи. И вот — на тебе…

Или, может быть, Дэли шутит, хочет попугать его? Нет, не шутит он, глядит серьезно и строго и опять заводит разговор о кооперативе.

— Людям выгодно вступать в кооператив, потому что у них хлеба будет больше, а для тебя кооператив — облегчение от забот, возможность жить поспокойнее. Мы не принуждаем тебя, на аркане не тянем, только просим: подумай… Никакие деревья до неба не вырастут, да и удача не птица, ее не запрешь в клетку, улетит она, когда ты меньше всего этого ждать будешь.

— Вот она, моя удача! — воскликнул Мошойго, протянув вперед руки. — И ни бог, ни люди не лишат меня этой удачи. Все, что у меня есть, я сам сделал, своим умом и вот этими руками! Один сделал, понимаешь?

— Правильно, — согласился Дэли. — Все это ты честным трудом заработал, но не забывай, что в батраках у Капчанди ты тоже не бездельничал. Когда надо было навоз возить, так для тебя утро в имении Капчанди в три часа ночи наступало. Вот ты говоришь: демократия. Правильно! А кем ты был без демократии? И теперь не было бы у тебя ни кола ни двора, не помог бы тебе ни труд твой, ни удача. Так-то, Петер!

Возразить на это было нечего. Мошойго задумался. Дэли прав: не будь у него теперь шести хольдов земли, полученных при разделе, да еще виноградника, не было бы и удачи… Но ведь и другие получили столько же, и у других была возможность наладить жизнь, а они продолжают бедствовать… Но у него, Мошойго, все же было преимущество перед другими: ведь с самого начала кроме земли было у него и тягло. Ближе других оказался он к общей миске, председателем был, вот и достался ему вол, а потом на его пути оказалась еще и буйволица — и здесь судьба не отвернулась от него…

Так в чем же его личная заслуга? Чем он может гордиться? Разве лишь тем, что не транжирил денег, что ухватил свое счастье, как быка за рога.

Дэли заговорил опять, как будто мысли Мошойго прочитал и продолжал их нить:

— Пойми, не зависть во мне говорит. Да и те, кто меня прислал, лишь о трудолюбии твоем думают, не об удаче. Слава, доброе имя у тебя есть, да и всегда ты был примером для односельчан. Пораскинь умом, Петер, может, поймешь, что лучше тебе быть с нами. А когда и как мы у себя в деревне социализм построим, так это и от тебя зависит.

Последнюю фразу Дэли произнес скорее для формы, но она-то крепче всего и засела у Мошойго в голове. Долго он потом думал о ней, перебирал на все лады.

— Уж не заболел ли ты, отец? — спросила у него за обедом жена.

Обед был воскресный: жена зажарила молодого петушка, залила его сметаной, не пожалела красного перца, подала на стол с рисом и малосольными огурчиками.

— С чего это ты взяла!.. — огрызнулся Мошойго.

— Плохо ты что-то ешь! А ведь специально для тебя готовила, угодить хотела.

Мошойго сидел у стола, уставившись перед собой, жевал медленно, без аппетита, и мысли его были далеко. Жена напрасно ждала обычной похвалы: угодила ты, мол, мне сегодня, Эржи. И младшая дочь Пирошка напрасно ждала, что отец шутливо предложит ей разломить с ним куриную дужку — чье желание, мол, раньше исполнится…

Петер Мошойго думал о социализме. До сих пор ему было хорошо, до сих пор он был свободным человеком, хозяином, вольным как птица, мог строить планы, решать, что хорошо, а что плохо. Ну а дальше? Вот и Дэли говорит, прямо в нос ему тычет, что несчастна его семья, что он, Мошойго, терзает свою семью. И о крупорушке стало уже известно партийному секретарю, и в это надо было ему вмешаться! Эх, что и говорить! Пропади он пропадом, этот мир, где вот такой человек, как Дэли, может вторгнуться к тебе во двор, в сердце, в мысли, заглянуть в кастрюлю, что у тебя сегодня на обед.

Решившись вдруг на что-то, Мошойго обратился к дочери:

— Послушай, Теруш!

— Что вам, папа?

— Не будет у нас никакой крупорушки! Не было и не будет! Можешь идти нянчиться с чужими сопляками!

— На курсы воспитательниц? О господи!..

Теруш вскочила со стула, захлопала в ладоши, закружилась по комнате и вдруг рухнула перед отцом на колени, стала целовать ему руки, поливать их слезами и смеяться сквозь слезы. Потом опять вскочила, закружилась, принялась болтать, что, мол, она сегодня же напишет заявление, сейчас же. Может, осенью и примут ее на курсы…

— Что случилось, отец? — заволновалась жена.

— Ничего. Собирай дочь в дорогу, а меня оставьте в покое и катитесь к черту со всей деревней!.. Не нуждаюсь я ни в чьей жалости!..

Кооператив был основан, люди постепенно вступали в него, а Мошойго как будто спал наяву. Он уезжал в понедельник, возвращался в субботу, всю неделю трясся в жесткой телеге по дорогам и никак не мог понять, почему так изменился вокруг него мир, и случилось это с тех пор, как создали у них в деревне кооператив, но звучание этого слова значило для него не больше, чем шум мельницы или тиканье часов. О возможности самому вступить в кооператив Мошойго как-то не задумывался, а если ему и приходила в голову такая мысль, он просто гнал ее прочь от себя.

Долго бы еще, наверное, оставался Мошойго хлопающей на окне ставней — ни туда ни сюда, — если бы спустя недели две после создания кооператива не получил он повестку зайти в сельскую управу. Это его удивило, даже рассердило, потому что на повестке стояло: «По вопросу о налоговой недоимке», а Мошойго был совершенно уверен, что за ним никаких недоимок не числится — налоги он уплатил сейчас же после сбора урожая.

— Что случилось? — накинулся он на счетовода. — Вот квитанция по налогу. Никаких недоимок у меня нет. Зря беспокоите человека!

Счетовод, серьезная круглолицая девушка, чернобровая и краснощекая, средняя дочь Михая Дэли, взяла у него из рук квитанцию, внимательно прочитала, кивнула, но не отвела глаз, а сказала спокойно и уважительно:

— Тут все в порядке. Мы побеспокоили вас не из-за этого, дядюшка Петер.

— А из-за чего?

— Разверстка пришла на подоходный налог. Вам придется уплатить за полтора года.

— Подоходный налог? Это что за новости? Какие же у меня доходы?

— Которые вам за извоз идут. Большие это деньги, большой доход, дядюшка Петер. Вот здесь письмо от предприятия по ремонту дорог. Пишут, что вы ежедневно зарабатываете более ста форинтов.

— А корм лошадям? А… а мой труд? Это, по-вашему, не в счет? Об этом предприятие вам не пишет?

— Закон есть закон. Вы, дядюшка Петер, зря на меня обижаетесь, я свои обязанности выполняю, только и всего.

Мошойго захлебнулся горечью, но в душе признал, что девушка действительно ни при чем. Он постарался взять себя в руки, но в голосе его прозвучала жалоба, когда он все же решился спросить:

— Ну, а сколько мне все-таки придется платить по этому самому подоходному налогу? Сколько сдерет с меня государство?

— Восемь тысяч форинтов с небольшим, но это за полтора года.

— Ско-о-олько?

Мошойго покачнулся и оперся обеими руками о стол, чтобы удержаться на ногах. Именно столько лежит у него в шкатулке — его кровные деньги, собранные с таким трудом! Эта сумма осталась у него после того, как жена и Тери купили все, что было необходимо для поездки дочери на курсы. Безобразие! Тут, конечно, не обошлось без подсказчика! Михай Дэли! Конечно он. Узнал, что у Петера Мошойго завелись деньжата… Уговоры не помогли, не удалось им заманить его в кооператив красивыми словами, так теперь хотят сломить другими мерами. И дочь свою подговорил Михай Дэли, вот эту самую.

Мошойго взорвался:

— Я этого так не оставлю! Пойду жаловаться! — заорал он. — В область поеду, в министерство пожалуюсь!

И поехал, в тот же день поехал, чуть лошадей не загнал, но добрался только до районного центра. Мошойго возмущался, говорил о справедливости, просил пересмотра — все напрасно. Ему объяснили, что никакой несправедливости здесь нет, не его одного обложили налогом, сотни, даже тысячи людей платят подоходный налог. Единственное, что можно сделать, поскольку сумма, подлежащая выплате, велика, — это разрешить ему уплатить в рассрочку.

— Не нужно! — В Мошойго взбунтовалась гордость. — Не нуждаюсь я в вашей милости!

Вернувшись домой, Мошойго тотчас же отнес деньги на почту, потом надел праздничный костюм — настроение было такое, будто он собирается на похороны, — позвал в комнату жену и дочь и хриплым голосом сказал:

— Надели мне на шею ярмо! Работать на государство я не стану. Извоз брошу. Что было, то прошло. Теперь пойду записываться в кооператив.

И пошел, подал заявление. Дэли обрадовался, пожелал ему счастья, долго тряс руку. Мошойго молчал, душа горела и ныла, но в ней росла и крепла уверенность, что тут не обошлось без подсказки Дэли.

5

В деревне не знали и даже не подозревали о переживаниях Петера Мошойго. Люди, уважавшие его, а может быть, чуточку и завидовавшие ему, узнав о его вступлении в кооператив, подумали: «Раз для Мошойго хорош кооператив, то и нам не может быть в нем плохо» — и тоже стали подавать заявления.

Правда, некоторые находили странным поведение бывшего примерного хозяина, удачливого, предприимчивого и рачительного, когда он отказывался занять в кооперативе хоть небольшую руководящую должность. «Пусть молодежь потрудится для общества», — отвечал Мошойго секретарю, и напрасно Дэли уговаривал его, напрасно подсылал к нему представителей районного управления — все их старания не привели ни к чему: Мошойго был тверд как скала. Во всем остальном поведение Мошойго ничем не было примечательно. Он сдал в кооператив землю, лошадей, телегу и сельскохозяйственный инвентарь, но все же ухитрился продать на сторону электрический мотор, соломорезку и машину для очистки кукурузных початков, получив за них наличными, чем насмерть перепугал жену.

— Мебель купи! — приказал он ей, отдавая деньги. — Пусть твоя дочь не жалуется, что у нее жестокосердный отец.

И только через некоторое время после вступления в кооператив, когда в Шимон-Юдаше была ярмарка, выяснилось, что таит Петер Мошойго в глубине души. Там, на этой ярмарке, случилось нечто, показавшее, что вступление Мошойго в кооператив отнюдь не исцелило его ран, а, наоборот, разбередило их.

В тот день повез Мошойго на ярмарку трех откормленных свиней, которые у него к тому времени еще оставались. Погода стояла студеная, даже мороз прихватывал. К полудню ледяной ветер начал срывать с низко идущих туч колючую снежную крупу. Народу на ярмарке собралось мало, да и те немногие, кто приехал, дрожали на ветру; Мошойго несколько раз забегал в корчму на углу пропустить стаканчик-другой палинки. Сначала у него огнем загорелись уши, затем побагровели щеки, и в конце концов махнул Мошойго на все рукой и засел в корчме, стремясь залить вином бушующую в нем ярость, готовый и сам погибнуть, и весь мир погубить.

Он пил до тех пор, пока огромная, как печка, женщина, приносившая палинку, не сказала ему:

— Сожалею, уважаемый, только хватит уж: всем моим запасам конец пришел.

— Ну что ж! Есть еще кабаки на свете!

Мошойго нахлобучил шапку, накинул на плечи полушубок, вышел из корчмы навстречу ранним молочно-белым, словно зимним, сумеркам.

Лишь на третий день, когда его жена все глаза выплакала, голося, что выследили, мол, недобрые люди, загубили ее муженька, обобрали, отняли вырученные за свиней деньги, нашли Мошойго его знакомые в чужом селе и привезли домой.

Но и это не остановило его.

Едва протрезвившись, он дрожащей рукой соскоблил с подбородка трехдневную щетину, сходил на виноградник, а потом снова засел в корчме. И пошел пир горой! Набежал народ, пришел цыган со скрипкой, Мошойго всех приглашал к своему столу, сорил деньгами, бросал цыгану сотенные и кричал:

— Вот это за моих лошадей! А это за телегу! За мотор! За шесть лошадиных сил!

Напрасно плакала, звала его домой жена, даже душой покривила: выдумала, что их единственная корова, оступившись, сломала ногу.

Мошойго и взглядом не удостоил жену, даже слушать ее не захотел.

Жена, отчаявшись, позвала Дэли.

— А-а, секретарь пожаловал, товарищ Дэли! — насмешливо приветствовал его Мошойго, поднимаясь с места. Он схватил Дэли за руку и с пьяной настойчивостью заставил сесть рядом с собой за стол. — Пей, секретарь, пей, чтоб тебе пусто было! Пей, раз уж удалось тебе накинуть мне на шею ярмо!

— Не хочу я твоего вина! Пойдем отсюда! Что ты за чушь несешь, Петер?

— Не пойду, пропаду тут в корчме, но не пойду. И вовсе это не чушь. Сельскохозяйственный производственный кооператив! А знаешь, секретарь, как этот твой кооператив иначе люди называют? Союз холопов кабальных! Что ты на меня уставился? Надел на меня ярмо и радуешься? Был я холопом, холопом и остался. Конец! Упокой, боже, душу Петера Мошойго!

Напрасно старался уговорить его секретарь, Мошойго то плакал, то смеялся, то кричал, но ни на шаг не отступался от того, что казалось ему справедливым и правильным.

Когда Мошойго окончательно развезло, секретарю с большим трудом удалось дотащить его до дому, но, даже погружаясь в беспробудный пьяный сон, Петер все еще кричал:

— Не нужен мне социализм! Крылья мои, крылья вы мне подрезали!

6

То ли ветер шумит в камышах, то ли человек тоскует, изливает во вздохах горечь своего сердца.

Уже первая звезда зажглась на небе, отразилась в зеркале неподвижной воды, когда Мошойго наконец пришел в себя, очнулся от бремени тяжких воспоминаний.

Два долгих, пустых и безнадежно-томительных года прошло с тех пор, как он в последний раз прокричал свою правду и замолк, будто саваном закрылся. С тех пор не живет он, а так, существует. Выполняет свою работу, делает все, как и остальные, хлеба ему хватает, но радость труда, радость делать что-то своими руками покинула его, и, может быть, навсегда, может быть, до самой смерти не придется ему больше испытать этой радости.

Ну а семья? С сыном он помирился. Теруш стала воспитательницей в детском саду — осуществилась ее заветная мечта — и работает у себя в деревне, возится с ребятишками, которых оставляют ей на попечение родители, уходя на работу. Младшая дочь растет, уже в четвертом классе учится. Разумная девчонка, ум у нее острый, пытливый, и пишет красиво: буквы как бисер… Дети будут счастливы, без боли врастут в новый мир, не надо им будет для этого менять сердце. А он сам?..

И зачем вернулся в деревню Дэли, почему его после учебы не послали в другое место? Секретаря партийной организации Михая Дэли командировали на долгосрочные курсы председателей производственных кооперативов. Это было хорошо, что Дэли уехал, что два года не было его в деревне. За это время Мошойго смог успокоиться, примириться со своей участью. И вот теперь, когда Мошойго стало казаться, что ему на все в жизни наплевать, что только на том свете сможет он найти утерянное счастье, в деревне снова появился Дэли, отшлифованный жизнью в городе и еще более самоуверенный. Сразу же, с первого дня, он начал приставать к Мошойго. Да, вот именно, приехал и сразу же выставил Мошойго всем на посмешище.

Членов кооператива созвали на какое-то собрание по поводу борьбы за мир или чего-то в этом роде. Мошойго тоже пошел, да и как не пойти, глядишь, время скорее пройдет, а то в воскресенье не знаешь, куда деваться от безделья. Можно, конечно, газету почитать или радио послушать, но ведь и газеты, и радио только о кооперативах и разглагольствуют: мол, все в них хорошо — настоящий рай на земле. А на самом деле… Одним словом, пошел он на собрание к четырем часам, ко времени, о котором известили по всей деревне громкоговорители.

На подмостках сидела и Теруш. Любит она всякие сборища, все бегает по общественным делам, вместо того чтоб мужа найти себе. Но дело, конечно, не в Теруш, а в том, что и Дэли явился на собрание, и его тут же выбрали в президиум, приветствовали, хлопали ему, с такими почестями принимали, будто на этих кооперативных курсах невесть какими умными люди делаются. Правда, ничего не скажешь, Дэли умный был мужик, вот только в крестьянском деле не очень разбирался, но не без причины, конечно: ведь он и на заводе работал, и в каменоломне, и известь жег, да и в тюрьме посидел в молодые годы за политику. Поэтому и направили его на курсы, чтобы он научился тому, чего не знал. Давно пора поставить во главе кооперативов людей знающих и грамотных, чтобы не шла работа через пень колоду, не работали люди спустя рукава. Но не это важно, а то, что Дэли явился на собрание, и сразу стало видно, что ничуть он не изменился, остался таким же приставалой и насмешником, каким был.

Выбирали представителя от кооператива, чтобы послать его в уезд на большое собрание борцов за мир. Предлагали то одного, то другого, а Дэли на это сказал:

— Считаю, что единственный человек, который такой чести достоин, — это Петер Мошойго!

Такого Мошойго не мог оставить без ответа! Он, Петер Мошойго, относится к своему пребыванию, к своей работе в кооперативе по принципу: день да ночь — сутки прочь. Никаких заслуг у него нет, никаких обязанностей. Так почему же он теперь вдруг стал самым достойным? Как это он может быть представителем кооператива? Удалось им один раз завлечь его, поймать на удочку, но уж в другой раз не получится, не хочет он быть вечно подстилкой под ногами Дэли. Вскочил Мошойго с места и даже сам не помнит, что в сердцах крикнул тогда, но что-то вроде:

— Наплевать мне на ваш мир! Лучше будет, если вы оставите меня в покое!

Народ загудел. Теруш вскрикнула, закрыла лицо руками, потом ринулась к отцу, зашипела на него, прямо в лицо ему бросила:

— Уходите, уходите отсюда! Честные, порядочные люди даже одним воздухом с вами дышать не захотят!..

Это так поразило Мошойго, что он убежал с собрания и, сгорая со стыда, пришел вот на берег Рабы. Он уже раскаивался в случившемся, но кто в этом виноват? Если бы не Дэли, то он бы сегодня… Эх! Теперь все равно. Достаточно молчал он, по крайней мере, хоть один раз высказал громко то, что накипело у него на душе.

Мошойго поднимается, ищет зажигалку, потом, опираясь на палку, начинает взбираться по насыпи. Луна уже появилась на небе — идти стало легче.

Но что это с ним? Дыхание захватывает, голова кружится, перед глазами круги. Никогда еще такого не было. Может быть, воспоминания утомили его или стыд отнял последние силы?

Тяжело опираясь на палку и часто останавливаясь, добирается Мошойго до дому. Не знает он, что именно тут и ждет его последнее испытание.

В первой комнате сидят обе его дочери — Теруш и маленькая Пирошка, и во второй комнате тоже горит свет, и Мошойго видит, что там разговаривают его жена и Дэли.

— Это еще что? — закричал Мошойго. — В моем доме уже дочь распоряжается, приводит незваных гостей?!

— Нет, — сдержанно сказал Дэли, вставая, — я сам пришел. — Голос его потеплел. — Не сердись, браток, не знал я, не думал, что засела у тебя в душе заноза. Если бы я об этом догадался, то написал бы тебе или приехал, отпуск бы взял, чтобы тебя повидать, твою рану вылечить.

— Никаких ран нет у меня, никаких заноз нет! — огрызнулся Мошойго и пожал плечами. — Занимайся-ка ты лучше своими делами. — Испуганная жена вышла из комнаты. Мошойго посмотрел ей вслед и увидел, что на пороге стоит Пирошка. — Брысь отсюда, соплячка! — обрушился он и на дочь. — Отправляйся за матерью! Женщинам место на кухне. А ты садись, чего стоишь, — обернулся он к Дэли, подчиняясь обычаю гостеприимства.

Дэли сел с таким видом, будто пришел сюда для мирной беседы. Он вытащил кисет с табаком, аккуратно скрутил цигарку.

— Умница у тебя Пирошка, — заметил он, выпуская густой клуб дыма. — Пока я тебя ждал, она мне арифметические задачи решала: трудодни ваши подсчитывала.

Дэли посмотрел на стол, Мошойго проследил за его взглядом и увидел, что из-под старенького пенала, который еще до Пирошки принадлежал двум старшим детям Мошойго, торчит уголок красной книжки.

Мошойго схватил книжку и сунул в карман.

— Ну и что? — проворчал он. — У меня не меньше, чем у людей…

— А могло быть, и больше.

— Зачем? Я милости еще ни у кого не просил.

— Пирошка вот тут подсчитала, что на вас двоих приходится девяносто один трудодень… С этим, конечно, с голоду не помрешь, но для жизни маловато. Думалось мне, больше у тебя будет, когда ты вступал, браток… Думал, успокоишься ты, найдешь свое место. Не так вышло. Трещишь ты, шипишь, как гнилое дерево, никуда не годное, а ведь огнем мог бы гореть!

— Трепи языком, трепи, этому ты хорошо обучился.

— Не лучше, чем ты упрямиться. Когда ты наскочил на меня там, на собрании, я сначала подумал, что ослышался. По тебе, раз не можешь ты свои дела обделывать, состояние наживать, так пусть весь мир рушится, катится к черту?

— Брешешь! Я так не говорил!

— Но думал так!

— Вон! Вон отсюда! — заорал Мошойго.

На губах у него показалась пена, глаза застлал кровавый туман. Если Дэли скажет еще хоть слово, ярость разорвет Мошойго на части или набросится он на Дэли с кулаками. А Дэли, уже стоя на пороге, обернулся и сказал:

— Человек показывает себя не упрямством, а работой. Твоя беда в том, что ты сам себя на цепь посадил, силе своей развернуться не даешь, приставил ты к ней тюремщиком свою злобу. Меня ты винишь, на меня сердишься, а ведь крылья-то свои ты сам себе подрезал.

Скрипнула дверь, стукнула щеколда, затихли шаги. В комнате воцарилась пугающая, мертвая тишина. Мошойго почувствовал себя так, как когда-то давно на войне: был он тогда ранен, потерял сознание, а потом постепенно стал приходить в себя. В ушах у него звенело, в ногах ощущалась противная дрожь, земля качалась под ним.

«Точно в душу мне заглянул!» — подумал он и, казалось, ощутил, как сердце с силой заколотилось о ребра. Тут Мошойго не выдержал и уронил голову на стол.

Жена заглянула в дверь, но сейчас же попятилась, вытирая глаза передником. Знает она характер мужа; в таких случаях надо дать ему время успокоиться, отойти немного.

Но маленькая Пирошка думала иначе. Она смело вошла в комнату, мелкими шажками побежала в угол, стала что-то там искать, копаться, как мышонок. Щелкнула крышка шкатулки, той самой, из орехового дерева, где когда-то Мошойго держал деньги и куда теперь Пирошка складывала свои тетрадки. Девочка нашла то, что ей было нужно, поспешила к отцу, дернула его за рукав и защебетала:

— Посмотрите, папа, посмотрите же! Я это сама нарисовала!

Что за странная штука — человеческий характер! В другое время Мошойго отмахнулся бы от дочки — никогда не ласкал он ее, не баловал, не брал на руки, но теперь он послушно посадил ее себе на колени, склонился вместе с ней над тетрадкой.

Для того чтобы рассмотреть рисунок, сделанный толстым карандашом, чтобы прочитать крупные буквы, не нужны очки.

Мошойго увидел тракторы, целых три, похожие на спичечные коробки на колесах, и много странных фигурок, у каждой голова, как картошка, и тело, как вынутая из той же коробки спичка. И надпись: «Так работают у нас в кооперативе».

— Здесь мы сеем, здесь копаем, уже второй раз копаем, а здесь пашем, — старательно объясняла маленькая художница, водя по рисунку пальчиком.

Мошойго проследил за движением пухлого пальчика и только теперь увидел еще одну надпись. Внизу красными буквами с восклицательным знаком в конце стояло: «За мир!»

Мошойго вздрогнул, будто по нему пробежал электрический ток. Он крепче сжал плечики девочки и с беззлобной горечью зашептал ей в ухо:

— И ты… и ты против меня, пигалица?

7

Теперь Мошойго восстановил против себя весь кооператив, кроме разве своей семьи. Люди не знали причины его вспышки, не знали и того, что точит его вот уже более двух лет, и приняли его выкрики буквально; стали поговаривать, как ни парадоксально это звучит, что он хочет вернуть старое, что Петер Мошойго один из тех, о ком говорят и пишут, что они «враги мира». Знал ли об этом сам Мошойго? Не знал, хотя и заметил, что люди стали избегать его, а некоторые даже не здоровались с ним. Какая могла быть тому причина? Тут, конечно, не обошлось без происков Дэли, его одного может благодарить Мошойго за такое отношение к нему других членов кооператива. «Ну что же, как аукнется, так и откликнется», — сказал себе Мошойго и вообще перестал выходить работать на кооперативные поля.

Погода стояла дождливая, переменчивая, первое окучивание было закончено, поэтому отсутствие Мошойго особенно не бросалось в глаза. Дэли тоже решил оставить его на некоторое время в покое: пусть, мол, поварится в собственном соку.

Но вот пришла пора второго окучивания, и членов кооператива оповестили, чтобы все, кто может держать тяпку в руках, вышли в поле. Мошойго притворился глухим, ва ним послали снова, но и после этого он не вышел из дому.

На третий день случилась беда. Пирошка вернулась из школы вся в слезах.

— Подстрекателем зовут папу! — рыдала она. — Поглядите вот тут! — Девочка сунула под нос матери сатирический журнал «Лудаш мати». — Говорят, что вот этот дяденька на отца похож, а написано тут, что он только по воскресеньям ходит в поле, да и то не работать, а в тени отдыхать.

Напрасно успокаивала ее мать, напрасно сулила ей подарки, девочка заявила, что больше не пойдет в школу. Тогда мать прибегла к угрозам, но Пирошка — ни в какую. Не хочет, мол, она, чтобы над ней смеялись, «подстрекательской дочкой» дразнили.

Мошойго был поражен. Лишь теперь начал он догадываться, почему к нему в кооперативе стали так относиться, и это рассердило его сверх всякой меры. Он подстрекатель? Кто смеет говорить о нем так? Как может желать возвращения прошлого он, Мошойго, бывший батрак, вдосталь помучившийся под ярмом у Капчанди?! Ну хорошо! Если уж они его таким окончательным подлецом считают, что даже невинного ребенка на него натравливают, то он еще покажет им, на что способен… Есть у него еще порох в пороховнице!..

— Кто дал тебе этот журнал, детка? — спросил он у горько плачущей Пирошки.

— Принесли… на парту положили… — всхлипнула девочка.

— Не реви, дочка, все уладится. Мы все пойдем, сейчас же пойдем, и мать, и Теруш. Уж мы им покажем!

И показали!

Под вечер вся деревня только о том и говорила, что Петер Мошойго с ума спятил, решил, что свет перевернулся, опять стал единоличником. Взял он себе весь угол седьмого участка у самого заповедника и вышел на него с семьей, а на углу еще дощечку на колышке прибил: «Семья Мошойго». Честное слово!

Весть дошла и до Дэли. Сначала он испугался, потом призадумался. Может быть, он все же был не прав? Может, слишком круто поступил с Петером? Что еще придумал этот безумец, твердолобый стяжатель? Судя по тому, что говорили, все это было очень похоже на самовольный захват земли. Ну что ж, надо самому пойти посмотреть, что там стряслось, а уж потом и меры принимать.

Дэли вскочил на велосипед и покатил прямо к заповеднику. Так и есть! Дэли даже остолбенел от удивления. Да и как было не удивляться, если семья Мошойго проделала на этом заросшем травой участке всего за полдня такую работу, что другим и за три дня не осилить.

Будь что будет, решил Дэли. Даже если до драки дело дойдет, он положит конец самоуправству. Сорвав дощечку с колышка, он зашагал прямо к главе семьи.

— Что ты тут делаешь, Петер? — спросил он, показывая на дощечку.

— Не видишь, что ли?

Мошойго остановился, опершись на тяпку, и вытер пот.

— А дощечка зачем?

— Пусть все видят, что на этой земле мы работаем, семья Мошойго. Пожалуй, тут тысяча семьсот квадратных сажен будет, хоть я и не мерил.

— Да ты что, себе их, что ли, взять хочешь?

— Зачем себе? Другие тоже могут так сделать, земли всем хватит. Зато всем будет известно, кто на какой земле работает.

Дэли был поражен. Так ведь это значит, что… Мошойго в самую точку попал. Прав он! Всю землю, отведенную под картошку, кукурузу, огороды, бахчи, надо распределить по семьям. Собирать на такие работы людей трудно — сознательности у членов кооператива еще маловато. Сколько времени пройдет, пока соберешь их и на поле выведешь. Да и во время работы они больше друг на друга поглядывают, как бы не копнуть лишний разок, не поработать больше соседа. А если вот так разбить землю на участки по семьям, никто не будет считать минут да на небо поглядывать. Женщины и девушки тоже отлынивать не станут — и отца не посмеют ослушаться, и честь семейную отстоять захотят… Молодец, Мошойго, старый товарищ! Вот ты, оказывается, какой «стяжатель»! Опять сошлись, скрестились наши дорожки. Копай, Мошойго, входи во вкус работы, поладишь ты еще с миром, будешь у нас старшим по бригаде.

Ничего этого не сказал Дэли. Помолчал, а потом, как бы давая разрешение, медленно произнес:

— Что ж, Петер, если тебе так лучше, я не возражаю.

Мошойго смотрел на вскопанную землю, Дэли — на небо, и оба молчали. Солнце садилось, горизонт горел таким красным пламенем заката, что казалось, вот-вот загорится от него лес.

— Ветер будет, — наконец нарушил молчание Дэли.

— Обязательно будет. Да еще какой! Можно начинать добавочное опыление ржи.

— Веревкой?

— Ею. За два конца взяться, натянуть да и пойти по полям, сбивая с головок пыльцу. Школьникам можно поручить, для них это заместо игры будет.

— И об этом подумал! — довольно засмеялся Дэли.

Он был явно растроган, в смехе его звучала благодарность. Наконец-то все плохое позади, птенец вылупился из яйца и уже пробует крылышки — Мошойго снова пробует свои силы, расправляет крылья, даже если еще полностью и не отделался от мысли, что ему их подрезали в кооперативе.

МАГАРЫЧ

В зимнее время, часа в четыре дня, человеку, решившему побриться, уже требуется зажечь электрический свет. Солнце только что зашло, и отблески его последних лучей соскользнули с маленького зеркальца, однако Михай Пирок даже не пошевелился, чтобы от своего стола сделать всего-навсего три шага до выключателя.

Затем он встал посреди кухни и стоял согнувшись, словно его хватил паралич. Жили только его глаза, которые шарили по столу, на котором рядом с бритвой лежала четвертушка бумаги с текстом, отпечатанным на машинке.

— Что им нужно от меня? Чего они опять хотят? — пробормотал он, чувствуя, как внутри у него все дрожит от страха и тревоги.

Он никак не думал, что ему и теперь придется трястись от страха. Добрых полгода назад, когда он после долгих и мучительных раздумий, продолжавшихся больше двух лет, в конце концов вступил-таки в сельхозкооператив «Победа», он рассчитывал, что теперь-то раз и навсегда избавился от тревоживших его забот и бессонниц. И вот тебе, пожалуйста! Теперь, когда полученный земельный участок в двенадцать хольдов плюс шесть хольдов земли, взятой им в аренду, казалось, начали давать неплохой доход, появилась эта записка, которая начисто лишила его покоя.

«Не нашли ли они чего у меня? И не хотят ли теперь загнать меня в угол?» — с тревогой думает Михай.

Вот он пошевелился, и рука потянулась к столу за листком бумаги. Михай всматривается в расплывшиеся в полумраке строчки, которые уже запомнил наизусть:

«Уважаемый коллега Пирок!

Будь добр, зайди сегодня в пять часов дня в правление кооператива „Победа“.

С кооперативным приветом

секретарь Йожеф Пор».

«А может, никакой беды и нет вовсе? — промелькнула в голове Михая обнадеживающая мысль. — Иначе зачем бы им писать „Уважаемый коллега“ и „Будь добр“? Когда я ошибался в чем-нибудь, правление не больно-то церемонилось в выражениях».

Однако в следующий момент от надежды не осталось и следа. Перед мысленным взором Михая Пирока возникло худое и серьезное лицо секретаря, а из-под сердито сдвинутых бровей на него нацелился острый, режущий взгляд.

«Скажите, Михай Пирок, — услышал он отнюдь не добрый голос, — действительно ли на рождество, еще в пятидесятом году, когда вы сидели в корчме и речь зашла о сельхозкооперативе „Победа“, вы сказали…» — Тут секретарь Йожеф Пор берет со стола толстое дело и, открыв его, читает: — «Пусть они прыгают, сколько хотят, плевал я на их кооператив…»

«Знаете ли… — робко начинает Михай, чувствуя, как его бросило в пот, — с пьяной головы человек много чего может попусту наболтать…»

«Не крутите и отвечайте прямо: говорили вы так или не говорили?»

«Знаете ли… говорил. Говорил, значит! — Михай поднимает голову. — Тогда еще дома был мой сын Йошка. А потом… — голос его становится тише, — откуда мне тогда было знать, что я в свои пятьдесят шесть лет в вашем кооперативе найду покой для души… и свое счастье?» — Глаза у Михая защипало от попавшей в них со щек мыльной пены.

Михай вздрагивает, мысленно обзывает себя «старым дураком», который вздумал разговаривать с самим собой. Смяв записку, он бросает ее в угол, однако отделаться от беспокоящих его мыслей он не может. В руках его прыгает помазок, ходит бритва, со звоном срезая густую щетину, а в голове, словно зубная боль, свербит мысль: а что, если секретарь Йошка Пор вдруг заведет разговор о волах, которых Михай купил для себя на откорм?

— Эх, если бы у меня в ту пору столько разума было, сколько сейчас! — тяжело вздыхает Михай.

Что греха таить, в ту пору у кооператива «Победа» не было более ярого врага, чем Михай Пирок.

— Для настоящего хозяина это не подойдет, — заявил он за столом в корчме, куда заглянул, возвращаясь с базара домой. — Эти кооперативы выдумали для тех, кто не разбирается в хозяйстве, или для лодырей.

— Это уж точно, Михай, — заметил один из собеседников, — но только как ты один против них выстоишь? Ведь за их спиной государство!

— С умом-то все можно! — уверенно заявил Михай, которому только что удалось отозвать сына с военной службы.

Дело же обстояло так. Йошка, сын Михая, добровольно пошел в Народную армию: уж очень ему захотелось стать офицером и носить мундир. Старик отец никак не соглашался с этим решением сына, однако тот все-таки настоял на своем, да только ненадолго. Отец ворчал до тех пор, пока кто-то не надоумил его написать прошение в самые верхи, обосновав просьбу о досрочной демобилизации сына Йожефа государственными интересами.

И он написал такое прошение, не забыл в нем упомянуть ни о смерти жены, ни о своем пятидесятичетырехлетнем возрасте, ни о том, что его дочки повыходили замуж и разъехались по другим районам. А закончил он свое прошение следующими словами:

«Как я, Михай Пирок, один, и уже немолодой, смогу обработать двенадцать хольдов своего участка да еще арендованную землю, когда моя единственная опора, единственный сын Йожеф Пирок служит в солдатах? Земля же не может остаться необработанной, так как это противоречит интересам государства. Если же я найму поденщиков, что я вынужден сделать, то меня заклеймят как кулака. На основании вышеизложенного прошу отпустить моего сына домой…»

Написано это прошение было замысловатым старым стилем, который Михай усвоил от отца, работавшего некогда в имении Байти и получившего за это земельный участок в двенадцать хольдов, однако что касалось самой сути просьбы, то она была изложена понятно и, самое главное, была вполне выполнима. Не прошло и трех недель, как сын Йошка был демобилизован, и старик теперь потихоньку посмеивался себе в кулак.

С тех пор Михай при малейшем случае не переставал твердить о том, что крестьянин выносливее любой кошки и хитрее лисы: для него не существует такого положения и такого закона, которые он не мог бы обойти.

Говорил он это главным образом в связи с тем, что, оставаясь последним частником во всем селе, прошлой весной полтора хольда земли засадил помидорами.

— Дядюшка Михай, — с ужасом говорили соседи, — как только вдвоем вы сумеете вырастить столько помидор?

— А это уж моя забота… К тому же у меня имеется пара великолепных волов…

Упомянутые Михаем волы были не столько великолепными, сколько старыми. Они еще работали в имении у барина, и во время инфляции Михай приобрел их за листовой табак и двадцать литров пшеничной палинки. А поскольку он был человеком смышленым и довольно-таки осведомленным, то заключил с животноводческим кооперативом договор на их откорм. Он запросил под это дело пятьсот форинтов и получил их, а помимо того, вывез с мельницы отрубей для откорма волов. За этим последовала «военная операция», которую Михай лично окрестил «маневром сдирания двух шкур с одной лисы».

Отрубями, полученными от государства, он быстро откормил нескольких собственных свиней, а своих волов начал предлагать знакомым, оказавшимся в затруднительном положении с тяглом.

— Чего вам ждать трактора? Его вы получите только после того, как в кооперативе закончатся все работы по вспашке. А у меня есть пара великолепных волов, едят они мало, зато как работают. Жаль будет, если вы пропустите доброе весеннее время. Чем вы мне за это заплатите? Да хоть ничем. Я ведь не кулак какой-нибудь. Это я, так сказать, делаю из чистой любезности к вам. Будете кормить волов, и только, а если у вас появится возможность, то вы со своей стороны и мне какую-нибудь любезность окажете.

Что можно было ответить на такое предложение? На свете не существует ни одного единоличника, которого не мучила бы хоть самая маленькая, но жадность. Не зря, видать, появилась такая пословица: «Лучше воробей в кулаке, чем синица в небе». МТС и на самом деле может прислать трактор только завтра или послезавтра, к тому же за него нужно платить если не наличными денежками, то частью урожая. А старый Пирок что просит? Да ничего, а уж любезность, которую придется ему оказать, вряд ли может быть тяжелым бременем.

Волов впрягли в работу, а когда подошло время прополки помидоров, Михай Пирок словно с ножом к горлу пристал к тому, кто брал у него волов, и сказал:

— Ну браток, когда тебе туго приходилось, я тебя по доброте своей выручал, а теперь я сам в беде оказался, и было бы хорошо, если бы ты мне помог. Скажи-ка ты своей дочке да жене, чтобы они завтра зашли ко мне прополоть помидоры.

Старая истина гласит, что тайно заключенный договор сильнее того, что скреплен подписью юриста. Что оставалось делать? Поворчит, поворчит человек да и пойдет с семьей на помидорное поле Михая Пирока.

Если же находился смельчак, который говорил, что, мол, это, дядюшка Михай, похоже на лихоимство, то старик, напуская на себя обиженный вид, отвечал ему:

— Так уж и лихоимство? Ведь мы с тобой договаривались о любезности. Если же ты жаловаться на меня решил, то, милости прошу, я не возражаю. Нет таких властей, перед которыми я не мог бы сказать, что любая договоренность касается обеих договаривающихся сторон.

Обычно подобные разговоры заканчивались тем, что стороны приходили к полюбовному соглашению, а старый Михай преспокойно записывал себе для памяти, когда эта семья придет к нему для прополки помидоров.

Поэтому нетрудно представить состояние дядюшки Михая, когда в конце мая к нему нежданно-негаданно заявился какой-то инспектор и, ткнув пальцем в бумаги, спросил:

— Где находятся указанные здесь волы?

— Какие еще волы? — так и обомлел Михай.

— Которых вы обязались откармливать вот по этому договору.

Волы, к счастью, в тот момент находились в хлеву, однако назвать их откормленными никак было нельзя.

— Быть беде, хозяин Пирок, — тихо сказал Михаю инспектор. — Время действия договора истекло. При сдаче живого веса не должно быть ни на грамм меньше, чем указывалось в договоре.

В ту ночь Михай спал плохо, а проснувшись, схватился обеими руками за голову и с горечью воскликнул:

— Эх, Михай, а ведь те волы-то не твои уже! Они принадлежат государству, а ты лишь взялся откормить их…

Может, это и звучит несколько странно, но в ту ночь Михай Пирок в первый раз повернулся в сторону кооператива «Победа». После долгих раздумий он пришел к выводу, что старые штучки сейчас уже не пройдут. То, что раньше расценивалось как ухарство, теперь считается довольно-таки опасной игрой.

«Раз сейчас в роли купца выступает государство, то оно глупости не сделает. Правда, оно теперь уже не обманывает народ, — признался он сам себе. — В конце концов мне оно задаток выплатило, корма выдавало, а я…»

На следующий день утром он забрал из дому все наличные деньги, закупил на них в соседнем селе кормов и начал усиленно откармливать волов. Быть может, он испугался наказания? Ничего подобного! Просто ему не хотелось краснеть перед односельчанами.

Теперь он много размышлял вот над чем: то ли в нем самом, то ли в мире, но произошла какая-то перемена. Почему-то сейчас хорошим стало то, что раньше считалось плохим, а почетным — то, что раньше человек предпочитал хранить в тайне. Раньше, например, управляющий выгонял народ на работу, приманивал его магарычом и палинкой, а теперь бригадир терпеливо уговаривает рабочих, а не то сам возьмет в руки лопату да и покажет, как надо работать в кооперативе. А когда вечером подсчитает сделанное, да еще окажется, что они обогнали соседнюю бригаду, то все встречают это известие бурей аплодисментов.

Ну это еще ничего!

А вот во время сева кукурузу в «Победе» посеяли не как-нибудь, а квадратно-гнездовым способом!

— Редкая кукуруза-то вырастет! — увидев это, крикнул Михай Йожефу Пору, руководившему севом.

— Не беда, дядюшка Михай, — засмеялся в ответ ему секретарь, — зато зеленой массы больше будет!

— Потом замерзнет все, снег ведь еще обещали… — смущенно пробормотал старик.

Однако в нем проснулось любопытство, и он начал наблюдать. Придет, бывало, опираясь на суковатую палку, на плантацию, встанет и смотрит, смотрит. Да и вообще он стал проявлять повышенный интерес к кооперативщикам. Они, правда, иногда тоже цапались между собой, но ссоры эти были мимолетными и легкими, как весенний дождичек. Вслед за спором следовала шутка, слышался смех и слова: «Прости меня, дорогой!», после чего от ссоры и следа не оставалось.

Осенью же в «Победе» собрали вдвое больший урожай кукурузы, чем снял со своего участка дядюшка Михай, хотя он не щадил ни самого себя, ни сына, ни трех дочерей, приезжавших к нему летом. Произведя тайный осмотр кукурузного поля, Михай вышел из-за копенок навстречу Йожефу Пору и сказал ему:

— Йошка, сынок, я вижу, ты тут всему голова. Скажи мне, отчего вы такие сильные?

Секретарь сначала хотел объяснить, что главный в кооперативе не он, а председатель, но не успел он и рта раскрыть, как вдруг, к своему удивлению, заметил, что Михай, этот обычно горластый, гордый, хвастающий умом и силой человек, опустил глаза в землю, а свою палку так сильно сжал в руке, что вены даже вспухли. Сделав вид, что он не заметил смущения Михая, секретарь взял его под руку и спокойно сказал:

— Пойдемте, дядюшка Михай, познакомимся друг с другом.

Михай тяжело вздохнул, посмотрел на осеннее небо и не спеша пошел за секретарем в правление «Победы»…

Висящие криво на стене часы, казалось, ускорили свой бег, в них что-то захрипело. Михай Пирок бросил взгляд на них и испуганно заметил, что часовая стрелка замерла на цифре пять. Нахлобучив на голову шляпу и взяв в руки палку, он сунул ключ в замочную скважину и, повернув его, заспешил к выходу. Но — стоп, Михай Пирок, не спеши! Теперь всему конец!

Ноги Михая словно застыли в воздухе, кровь отхлынула от лица, и он вспомнил и о своем трюке с волами, и о помидорном поле, и о бочке доброго вина, которую выторговал у корчмаря.

— К черту! К черту! — с чувством выругался Михай, охваченный злостью на самого себя. Схватив топор, он бросился в подвал, но в последний момент рука его остановилась. — А если… если меня выбросят… тогда это пригодится… Смело можно будет продать по двадцати форинтов за литр.

Он вышел из подвала, забыв закрыть за собой дверь, и пошел по селу как побитая собака. В тот момент он вспомнил сына, который писал из армии, что недавно его усердие в службе отметило командование. В том же письме сын прислал и похвальную грамоту, которая и по сей день красуется на стене рядом с фотографией Йошки и его собственными дипломами, полученными за высокие производственные показатели. Но что же будет теперь? Из-за отца и на сына свалится беда. Никогда ему не стать офицером, если его родного отца исключат из кооператива..

«Но что это? Что за сборище сегодня в Доме культуры кооператива?»

Михай сглотнул слюну и, зажмурив глаза, решительно распахнул дверь в зал.

И в тот же миг грянуло громкое «ура!». Раздались бурные аплодисменты. Михаю показалось, что он ослышался, так как все кричали:

— Да здравствует Михай Пирок!

Старик остановился и, чуть отклонившись назад, посмотрел в зал. Он не поверил своим глазам: все члены правления, сидевшие за покрытым красным сукном столом, вскочили и горячо зааплодировали. И как вы думаете, кто хлопал больше всех? Кто с улыбкой подмигивал ему? Не кто иной, как секретарь Йожеф Пор. Вот он перестал хлопать и, призвав зал к тишине, тихо сказал:

— Свобода[36], коллега Пирок! Подойдите поближе!

Михаю казалось, что все это он слышит сквозь толстую стеклянную стену. Ноги отказывались ему повиноваться. Наконец, собрав все силы, он с трудом подошел к столу президиума.

В этот момент секретарь Йожеф Пор обратился к нему с такой речью:

— Коллега Пирок, с большой радостью я довожу до вашего сведения, что вы заняли первое место в районе в соревновании по увеличению надоя молока, оставив позади себя всех своих соперников. Вот ваша премия. Гордитесь ею так же, как мы гордимся вами! — С этими словами секретарь поднял треугольный шелковый вымпел алого цвета и протянул его чуть живому Михаю Пироку.

Михай долго смотрел на вымпел, не отдавая себе отчета в том, что с ним происходит. Так было до тех пор, пока он не прочел слов, вышитых золотом на шелке: «Лучшему животноводу района».

И в тот же миг все смешалось у него в голове — радость, неверие, стыд и воодушевление. А когда спазмы в горле прошли, он прошептал:

— Выходит, это за то… Так вот вы какие! А я-то, старый медведь… — Тут он схватил вымпел и, крепко прижав его к груди, плача и смеясь от радости, прокричал: — Ребята! Все, кто тут есть, пошли немедленно ко мне. — И, высоко подняв вымпел над головой, направился к выходу под одобрительные возгласы всех присутствующих.

Члены правления недоуменно переглянулись между собой, не понимая, куда направился старик. Но вот секретарь Йожеф Пор кивнул головой и направился вслед за Михаем, сказал остальным:

— Пошли! Наверняка он хочет показать нам своих любимых питомцев в хлеву.

Но Михай Пирок шел, вернее сказать, бежал не в хлев, а к себе домой. Он остановился только перед самым домом. Мигом все стаканы и чашки, которые находились в шкафу, были выставлены на стол. На середину кухни выкатили бочку с вином. Когда же члены правления и прочий народ набились в кухню, Михай обухом топора выбил в бочке крышку и воскликнул:

— Пейте! Пейте на здоровье! — Йожеф Пор пронзил Михая взглядом, затем его губы тронула понимающая улыбка. Улыбка была такой, что Михай невольно зажмурился и пробормотал: — Знаешь, брат Йошка, товарищ секретарь, а то ведь я уже начал было думать…

Михай замолчал, подыскивая нужные слова, и Йожеф Пор продолжил за него:

— …что мы спросим с тебя за тех волов?

Михай усмехнулся, и в тот же миг с души у него словно камень свалился, будто кто-то положил ему бальзам на давно болевшую рану.

— Нет, товарищ Пирок, — спокойно продолжал секретарь. — Яблоня не виновата, если расцветает привитый на ней дичок. Вот и в твоем поступке мы видим не твое прошлое, а добрые устремления в будущее. — Зачерпнув вина из бочки, он поднял стакан и, положив левую руку на плечо Михая, добавил: — Ну, брат Михай, за что же мы теперь выпьем?

ЛЕБЕДЬ

Одиннадцатый час ночи. В Купольном зале Парламента поют скрипки, звенят цимбалы, ворчит контрабас. Самый популярный в стране оркестр народных инструментов играет один чардаш за другим.

Вот из общего многоголосия оркестра выделяется кларнет. Выпучив глаза и надув щеки, оркестрант выводит замысловатое соло. И, словно едва дождавшись этого, из хоровода танцующих вырывается высокий худощавый мужчина лет пятидесяти, по виду настоящий крестьянин.

Он тяжело отдувается, вытирает ладонями вспотевший лоб и обращается к подвижной молодой раскрасневшейся женщине:

— Хватит, Шара! Не тереби ты меня больше и не волнуй!

Молодка, которую как раз крутит вокруг себя высокий генерал-майор, задорно смеется:

— Как бы не так, дядюшка Пали! Еще как буду волновать — послезавтра на партсобрании.

Крестьянин, которого молодка назвала дядюшкой Пали, смеется и трясет головой, а затем, обращаясь ко мне (я стою, прислонившись к колонне, и от души радуюсь тому, как по-домашнему просто чувствуют себя здесь, на приеме, крестьяне), говорит:

— Боевая женщина! Настоящий танк! Не верится, но это секретарь нашей парторганизации!

— Товарищ Донго! — вырывается у меня неожиданно, так как, только оказавшись носом к носу с запыхавшимся танцором, я узнаю его.

Веселый взгляд, словно вырезанные из дерева скулы, небольшие, молодецки распушенные усы, теплый ворчащий голос — ну конечно же это Пал Донго! Счастливый случай снова свел меня с заслуженным председателем Н-ского сельхозкооператива.

— А-а! Товарищ писатель! — восклицает Пал Донго, обхватывая мою руку своими крупными ладонями, и так сильно и долго трясет ее, что у меня перехватывает дыхание.

— Может, по бокалу винца выпьем? — предлагаю я, чтобы не стоять на пути танцующих и не подпирать стену, когда совсем рядом можно преспокойно сесть за столик и приятно побеседовать.

— Я не против, — соглашается с моим предложением Пал Донго. — Хорошего почина никогда не испорчу.

Мы пробиваемся к столикам сквозь густую сеть танцующих. Поэтому нисколько не удивительно, что, только оказавшись в холле, я вдруг услыхал, как музыкально поскрипывали его начищенные до зеркального блеска, ладно скроенные сапоги.

— Ну и сапожки же у вас! — восхитился я. — Наверняка их тачал какой-нибудь старый сапожник-золотые руки?

— Это точно. — Пал Донго поставил одну ногу на носок и покрутил ею. — Я ему хорошо заплатил.

Не зная, что сказать на это еще, я улыбаюсь, вспомнив, как в сорок девятом году видел Пала Донго босиком. Тем временем нам подают бутылку вина.

И вот Донго сидит напротив меня, сидит словно у себя дома и улыбается. На груди его красуется новенький орден, а глаза искрятся юмором и радостью.

«Сразу видно, что перед тобой счастливый человек», — невольно подумал я, чокаясь с ним бокалом, а вслух сказал:

— За ваши успехи и за ваше счастье!

Играла музыка, звенели бокалы, а из третьего зала доносилось разудалое пение слегка захмелевшего гостя:

Желтый жеребенок с желтым седлом…

Услышав песню, Пал Донго тяжело вздохнул, переложил сигарету в левую руку, а правую опустил во внутренний карман со словами:

— Я вам сейчас кое-что покажу, товарищ.

— Пожалуйста.

— Но только при условии, что вы правильно меня поймете и к тому же не станете надо мной смеяться.

Проговорил он это с таким мрачным видом, что я даже растерялся немного и смущенно забормотал:

— Да, да, разумеется… вы же меня знаете…

И, словно решившись на отчаянный шаг, Пал Донго вытащил из кармана потрепанный бумажник, перетянутый резинкой. Бумажник был старый, с потертыми углами, однако хозяин почему-то не расставался с ним. Не спеша сняв с него резинку, он раскрыл его.

— Я только потому решил вам это показать, — начал он объяснять, — что вы тут заговорили о счастье.

И он положил передо мной карточку, предварительно вынув ее из пергамента, в который она была завернута.

Кто знает почему, но в такие вот задушевные моменты, когда человек безо всякой просьбы раскрывает перед тобой душу, в голову, как правило, приходят глупые мысли. Примерно такая же мысль промелькнула и у меня: «А не влюбился ли этот пожилой Пал Донго?»

И тут же я невольно вспомнил о том, что у него есть жена, дети, более того, даже внуки уже имеются, и, разумеется, если бы он хотел показать мне их фотографию, то наверняка не разволновался бы так. Уж не с секретарем ли парторганизации, этой разбитной молодкой, завязал роман достопочтенный отец семейства?

Однако жизнь, как известно, не любит схем и порой зло подсмеивается над нами.

Из грязного, сильно потертого пергамента была извлечена фотография, на которой был запечатлен не кто иной, как сам Пал Донго. Он сидел на лошади с таким гордым видом, словно хотел крикнуть на весь свет: «Эй, люди, смотрите вы на меня? Смотрите, смотрите! Такой лошади, как подо мной, нет во всей Венгрии, да что там в Венгрии, на всем белом свете, если хорошенько посмотреть!»

И действительно, лошадь, на которой сидел верхом Пал Донго, была чудо как хороша. Белая, арабских кровей, кобылица, стройная и грациозная. В темных глазах ее светился ум. Нет, это была не лошадь, а сказочная жрица!.. Нет, таких и в сказке даже не бывает. А ведь я знал эту лошадь! Знал по сорок девятому году, когда впервые познакомился с самим Палом Донго. А эту кобылу я видел вовсе не у него, и не в кооперативе, а в Баболне. О Баболна! Разве не там находится государственный табун? Там, и только там!

— Лебедь! Ведь это Лебедь! — назвал я кличку лошади, вдруг всплывшую в моей памяти.

— Как?! — удивился Пал. — Вы знаете… эту лошадь?

— Баболна… Мне кажется, что я ее там видел.

— Вы не ошиблись… Она и сейчас там находится.

— Не может быть! Ведь сами-то вы из Задунайского края? Или вы и в Баболне работали?

— Нет, — покачал головой Пал. — В Баболне я был всего раз, да и то в позапрошлом году… Но тогда Лебедь уже была не моя… В течение четырех лет она была для меня всем, я заботился о ней, берег ее. В сорок восьмом году у меня ее забрали офицеры…

— Понимаю: вы ее сами вырастили, а когда понадобились деньги, продали.

Пал Донго махнул рукой и сказал:

— Сам вырастил? Где, в конюшне для челяди? Нет, достал я ее, товарищ, а вернее говоря, похитил. Я ее, милую, в июле сорок пятого из-под Граца привел.

Теперь только я начал кое-что понимать, так как той весной, которая пришла как-то внезапно, я сам был свидетелем и участником тогдашних крестьянских действий, по поводу которых в те дни шло много споров. Крестьяне, не обращая внимания на американские оккупационные власти, контролировавшие часть территории Австрии, рассуждали примерно так:

— Разве австрияки понимают толк в лошадях? Если же мы будем долго ждать, то все лошади, которых нилашисты угнали в Австрию, просто-напросто околеют. Пошли, ребята, пока не поздно, а с русскими пограничниками всегда можно договориться.

Сколько же было в том предприятии романтики, испытаний и в то же время радости!

И вот беднейшие крестьяне из задунайских районов двинулись в «поход». Грязные и запыленные, в рваной, латаной-перелатаной одежде, с пустыми сумами, но с твердой уверенностью в сердце, что все, до сих пор принадлежащее господам, теперь стало их собственностью, ради которой они столько перестрадали, столько пота пролили, они тронулись в этот опасный путь, рассуждая, что если они идут за приключениями, то, следовательно, их поступок нельзя считать воровством или конокрадством, в крайнем случае, они забирают себе то, что в свое время было украдено у них самих.

Правда, далеко не каждому из них подвалило такое счастье, как Палу Донго, которому удалось заарканить на одном из альпийских пастбищ самую красивую кобылицу из бывшего госконнозавода и пригнать ее к себе домой. Разве не так все было? И вот эта самая удача принесла немало огорчений матери Пала Донго.

— Видите ли, я тогда… в то лето жил мирно, — со вздохом произнес Донго, словно отгадав мои мысли.

— Неужели та лошадка так приросла к сердцу? Неужели вы ее так полюбили?

— Ну что вам сказать, товарищ? Если бы мне отрезали палец на руке или даже всю ладонь, то и тогда мне не было бы так больно, как потерять ее. Да и она, когда ее от меня забрали, даже заболела сначала от тоски.

— Переживала, видать… У меня тоже есть ее фотокарточка. При случае пересниму с нее еще одну, лично для вас.

— Пожалуйста, если желание будет, спасибо вам… Хотя фото — только фото, и не больше… Знаете, я тогда чуть было умом не тронулся, чуть было не запил, только то и спасло меня, что в то время как раз сельхозкооператив создали, наш кооператив.

Проговорив это, Пал Донго улыбнулся, задумался, а я почувствовал, что после его незамысловатого рассказа все стало на свои места. Каким образом? Дело в том, что силу, знания и огромную тягу к работе порождают не легкая и беззаботная жизнь, а страдания и бои, которые и сделали Пала Донго самым почетным членом кооператива.

Видно, большие страсти рождают и соответствующие поступки, особенно если речь идет о сильных натурах.

— Из-за этой лошади, — продолжает он, — я только наполовину окончил школу и курсы председателей… Давно, правда, это было, не стоит и вспоминать… Я вижу, товарищ, вы и сейчас многого не понимаете… Все случилось во время экскурсии.

— Экскурсии? Какой экскурсии, куда?

— В Баболну… Было это два года назад, летом. Мы тогда на курсах не только за партами штаны протирали, но и выезжали на предприятия, в кооперативы… Прибыли мы в Баболну на коннозавод… Стою я, значит, у ограды, как раз у выхода, — погода великолепная, ни ветерка, ни тучки на небе, — и вдруг слышу: раздается конский топот и с поля несется табун, впереди него белая кобылица, а сбоку от нее жеребенок бежит, тоже весь белый, только на лбу звездочка.

Я сразу же понял, что белая кобылица — это моя Лебедь, хотя хвост у нее был не подвязан и болтался словно метла… «Лебедь! Милая Лебедушка!» — крикнул я лошади, и, вы знаете, товарищ, она сразу же меня узнала, а ведь нас там, ни мало ни много, человек шестьдесят стояло. Сначала, услышав мой голос, Лебедь замерла на месте, повела ушами, словно антеннами. «Лебедь! Радость ты моя!» — проговорил я ей на этот раз уже тихо, а из глаз у меня чуть слезы не потекли. И вот она подошла ко мне, моя милая… Закивала головой, зафыркала, словно говоря, что это она и есть, а затем положила мне голову на плечо. Скажите, товарищ, что я мог поделать? Я обнял ее за шею, прижал к себе.

Все, кто там были, после рассказывали, что я заплакал и даже закричал: «Лебедушка ты моя милая, никогда больше я тебя не оставлю! Не нужно мне председательство, я лучше за тобой буду ходить…» Но это почему-то не понравилось начальству, и меня даже продернули в стенной газете. Напрасно я объяснял им, что я не просто лошадь люблю, а Лебедь, что лошадей у нас и в кооперативе вполне хватает, но мне на все это сказали, что я-де заражен ядом купечества и что сознание мое находится явно не на должной высоте. А что вы на это скажете, товарищ? Разве это преступление, если человек полюбил такое сокровище, как Лебедь? Я, конечно, прекрасно понимаю, что она, так сказать, государственная ценность и что место ее только на конном заводе, но…

Проговорив это, Пал Донго безнадежно махнул рукой. Как горный ручей, вырвавшийся на равнину, теряет звон своего журчания и течет беззвучно между илистых, поросших тростником берегов, так и Пал Донго неожиданно замолчал и больше уже ие проронил ни единого слова.

Мы сидели и молчали. Я рассматривал фотографию, а он медленно вертел в руках бокал с вином. Из третьего зала снова донеслось пение, но только на этот раз пел ее не один человек, а целая компания. Они так громко пели, что позванивали хрустальные подвески на люстре:

Желтый жеребенок с желтым седлом…

БОЛЬШАЯ РОДНЯ

Дома среди семейных фотографий моя мать хранит три снимка, сделанных в Москве. На первом из них — молодые супруги, оба в гимнастерках, с серьезными, даже суровыми лицами. Позади — бабушка, а на коленях у родителей — трех-четырехлетний мальчик. Глазами мальчик похож на отца, лицом — на мать. На обратной стороне фотографии написано:

«Сестре Мари из далекой России. Фери с семьей: Ольга, мама, маленький Федор».

В семье моей матери было десять детей: пять парней и пять девушек. Эту фотографию прислал самый младший, самый любимый брат матери — Ференц. Легенда о нем жила в нашей семье. Сначала ее рассказывала моя бабушка, а после ее смерти — мои тетки. Это была легенда о том, каким умным мальчиком был Ференц, как хорошо умел писать и считать, как благодаря своему уму выбился из батраков в люди, стал рабочим на сахарном заводе. «Таким способным был он, — рассказывали тетки, — что мог бы стать даже заведующим складом… если бы не началась первая мировая война».

Ряды призывников быстро редели, скоро дошла очередь и до восемнадцатилетних. Ференца признали годным к военной службе, одели в солдатскую форму и послали на фронт. После прорыва русскими войсками Юго-Западного фронта в 1916 году он долгое время считался умершим, во всяком случае, пропавшим без вести.

Ференца оплакивали всей семьей, отслужили панихиду за упокой его души, а в день усопших зажигали для него поминальные свечи. И вдруг примерно в 1923 или 1924 году Ференц воскрес, в буквальном смысле слова восстал из мертвых. Возвратившиеся домой военнопленные, однополчане Ференца, рассказали нам, что он жив, находится в Москве, учиться его послали и «будет из него когда-нибудь большой человек».

До сих пор помню, как ликовали все в доме, когда пришло первое письмо из Москвы от моего дяди Фери. Семья и радовалась, и горевала, потому что Фери был жив и здоров. «Чего и всем братьям и сестрам от чистого сердца желаю», — писал он. Женился, сынишка у него есть, но домой возвращаться он не собирался, а вместо себя прислал фотографию.

Семья никак не могла понять, почему Фери не может вернуться домой, если его товарищи-однополчане все же возвратились. Может быть, не хочет вернуться из-за жены? Но в этом отношении он может быть совершенно спокоен, волнения его напрасны: семья ничего не имеет против того, что он женился на русской. Судя по фотографии, жена у него красивая, скромная. К тому же и ребенок у них уже есть.

«Ты мог бы опять поступить на сахарный завод, Фери, — писали ему родственники, — жили бы вы здесь с женой у себя дома, как два голубка».

Мой отец, «дорогой зять» дяди Фери, начертил на конверте адрес, перерисовал таинственные, непонятные русские буквы. Отправив письмо с приглашением вернуться домой, родственники стали строить планы на будущее: как лучше встретить Фери, у кого он будет жить, кто из них и что именно даст ему для первого обзаведения, когда он получит место в семейном бараке для рабочих сахарного завода. Но прошли недели, месяцы, а самый любимый из всех далекий брат не приезжал.

— Вероятно, он приедет к пасхе, — говорили братья, когда резали свинью. — По крайней мере, поест окорока.

— Теперь уж он, конечно, приедет к новому урожаю… — вздыхали пасхальным утром, оделяя всех ветчиной.

Но дядя Фери не приехал ни на пасху, ни к новому урожаю, и мой отец начал потихоньку от всех обвинять самого себя, что неправильно перерисовал русские буквы на конверте.

Наконец в тысяча девятьсот двадцать пятом году, примерно к рождеству, пришло долгожданное письмо с ответом. В то время я был уже большим мальчиком, овладел в школе азбукой и приступил к таблице умножения. Письмо было написано лиловыми чернилами, каждая строчка выведена красивым, каллиграфическим почерком. До сегодняшнего дня не забыл я содержания этого письма.

«Дорогие братья, сестры и милый зять! Вернулся бы я к вам, если бы не знал, что такого человека, как я, ждут жандармы и виселица. Когда произойдет наша радостная встреча, я этого сейчас не могу вам сказать, но уверен, что мы увидимся. Надо верить в будущее, потому что оно принадлежит нам, рабочим».

Что понимает в жизни ребенок? Откуда может он знать, почему горько плачет, всхлипывая, его мать? Почему понимающе качают головами, сжимая тяжелые кулаки, его неразговорчивые родственники?

— Значит, поэтому не может он приехать, — говорят они. — Наш Фери стал коммунистом.

За этими словами следует долгое молчание. Родственники исподтишка сочувственно посматривают на моего отца: после разгрома Советской республики в Венгрии в 1919 году моего отца обвинили в коммунизме, белые офицеры кололи его штыками и били прикладами винтовок.

Посидев еще немного, родственники с печальными лицами неловко, на цыпочках выходят от нас, как будто они опять увидели под нашими окнами сверкание жандармских штыков…

В моей памяти навсегда остался зимний вечер, когда в ранних сумерках передо мной впервые возник образ страны, где учился дядя Фери, где он женился и создал семью. Постепенно моя детская фантазия стала рисовать мне эту страну в виде волшебного заморского царства, полного всяких чудес. Там дети учатся бесплатно, думал я, там не надо выбирать все до последней монетки из тощего кошелька отца, чтобы купить к первому сентября книги и тетради, а в школах там нет чванливых барских сынков, презирающих таких ребятишек, как я, за то, что мы ходим в латаной одежде. Только прилежание и знания принимаются там во внимание, и каждый может выбрать себе профессию по своим способностям и наклонностям.

Пусть господские газеты, газеты патера и учителя, пишут совсем другое. Какое это может иметь значение? Письма из Москвы приходят редко, иногда только раз в год, но все же приходят — и письма, и фотографии. Напрасно кромсают эти письма ножницы цензора, напрасно замазывают черной краской написанные каллиграфическим почерком строчки, чтобы нельзя было разобрать отдельные слова, фотографии показывают нам дядю Фери и его семью, рассказывают о стране, где живет герой семейных легенд и надежда семьи, бывший рабочий сахарного завода, потом красноармеец, а теперь директор советской больницы Ференц Леке. Вместе с письмами и фотографиями издалека приходят к нам и надежда, и бодрость, посылаемые оторванным от семьи, но сохранившим с ней связь родственником.

Перо перестает бегать по бумаге, я останавливаюсь и удивляюсь тому, что пишу: не анахронизм ли это? И все-таки я убежден, что именно так все и было, хотя мне трудно теперь вспомнить, что говорили у меня в семье, что шло от родственников, что думал я сам, жадно ловя каждое слово дядиных писем.

Пятилетка, создание тяжелой промышленности, коллективизация… Надо прямо сказать, что ни я, ни моя семья не разбирались особенно во всем этом. Нам было трудно понять то, о чем писал дядя Фери. Теперь я знаю, почему язык его писем был таким тяжелым: учеба и повседневная работа приучили его думать по-русски, из Венгрии он уехал необразованным пареньком, приобретенные им знания и понятия не укладывались в рамки родного языка. Поэтому и случалось, что он не находил соответствующих венгерских слов, сам переводил новые выражения с русского и фразы его писем казались нам написанными на чужом языке.

На что только не способно любящее сердце, в котором даже в аду нищеты и безработицы пробуждается надежда на лучшую жизнь! Фотографии рассказывали родственникам о том, чего они не могли понять в письмах из-за тяжеловесности языка и помарок цензуры. Вспоминая о том, как правильно и безошибочно судили мы по этим фотографиям о неизвестной нам жизни далекой страны, я и теперь еще продолжаю удивляться. Возьмем, например, один из самых важных вопросов — индустриализацию. Как нам удалось понять, что это значит? А поняли мы, это из-за одного странного происшествия с карманными часами.

Эти часы дядя Фери получил в виде премии от, какого-то доброжелателя, еще когда работал на сахарном заводе. Это были маленькие никелированные карманные часы. Когда его призвали на военную службу, он из предосторожности оставил часы матери.

— Чтобы не потерять… — сказал Фери. — Да и убить меня могут…

Так часы остались дома. Пользовался ими один из зятьев, но в конце двадцатых годов, когда дядя Фери уже выучился и стал директором больницы, он вдруг вспомнил о часах и попросил прислать их ему. Он даже подсказал родственникам, как это можно осуществить на практике.

Мой двоюродный брат Пишта жил тогда в Бельгии, в Брюсселе, работал на шелковой фабрике. Дядя Фери написал, чтобы мы переслали часы Пиште в Бельгию, а Пишта перешлет их ему, потому что между Бельгией и Советским Союзом установлены дружеские отношения и оттуда можно даже посылки посылать по почте.

Родственники были совершенно ошеломлены.

— Как же это так? — возмущались они, читая письмо с такой странной просьбой. — Ведь Фери пишет, что доволен своей судьбой, что стал уже директором больницы! Так почему же он не купит себе часов? Если он директор, то что стоит ему купить себе даже золотые часы? Посмотрите, например, у нас на доктора Штубенволя. Если он захочет, то может покупать себе хоть по паре золотых часов в каждую получку.

Теперь этот каверзный вопрос вызывает у нас улыбку, а тогда нам трудно было на него ответить.

Лучшим советником оказалась здесь вера. А может быть, и сердце дополняло недостаток в знаниях. Родственники смотрели с упреком на моего отца, но он ответил им по самому существу:

— Никакой ошибки здесь нет, дорогие мои родственники. Когда в стране, где теперь живет Фери, построят много заводов, будут всякие машины, то и до часов дойдет, конечно, очередь. Тогда рабочий, хорошо знающий свою профессию, сможет купить себе не только часы, но и велосипед, радиоприемник и даже автомобиль.

Родственников не удовлетворило такое объяснение, но тем не менее часы были отосланы. Однако через какое-то время они вернулись обратно: таможенный сбор оказался слишком высоким для дяди Фери. Родственники в раздумье качали головами, женщины даже всплакнули от огорчения. Года через два после этого случая пришла новая семейная фотография.

Но какая это была фотография!

На ней рядом с мальчиком были сняты две девочки — семья у дяди Фери за это время увеличилась — в бархатных платьях, отделанных кружевами. Родители тоже были прекрасно одеты. Поэтому ничего удивительного нет в том, что тетя Рози Юхас, любуясь этой семейной группой, сказала моему отцу:

— Вероятно, ты все-таки прав, зятек. Наш Фери и его семья выглядят ничуть не хуже, чем господин исправник, когда идет со своей семьей в парадном туалете к обедне. Теперь я вижу, что врет патер, ох и клевещет же на советских людей! Он говорит, что там у них нет ни семьи, ни детей, потому что детей еще в младенчестве отбирают у матерей. А вот здесь, на фотографии, чудесная семья нашего Фери.

Весть о том, что Фери Леке, который умел так хорошо писать и считать и был рабочим на сахарном заводе, стал теперь большим человеком в далекой Москве, побежала от родственника к родственнику, от знакомого к знакомому. Прекрасная должность у Фери, чудесная семья, потому что там у них все не так, как у нас: никто не смотрит, кем был твой отец, сколько у тебя денег и земли. Власть там в руках рабочих, и уважения достойны лишь те, кто пробивает себе дорогу умом и прилежанием…

Через два дня после освобождения нашей деревни, весной тысяча девятьсот сорок пятого года, когда на австрийской границе еще гремели залпы артиллерии, приходит ко мне в помещение партийной организации рослый усатый человек, козыряет и говорит:

— Я товарищ Фери Лекса, тоже революционер.

Я смотрю на него и удивляюсь: откуда взялся этот крепкий, бодрый старик? Какую тайну хранил он до сих пор? Что заставило его прийти ко мне именно теперь, на заре новой жизни?

Толкнули его на этот шаг радость и какая-то стыдливая гордость, смешанная с застенчивостью. Он вкратце рассказал мне одиссею венгерских военнопленных, которые вступили в Красную Армию в те далекие дни, когда она сражалась с наседавшими на нее бандами Краснова и Мамонтова. Говорил он прерывисто, задыхаясь от нахлынувших на него воспоминаний.

Я и верил и не верил тому, что рассказал тогда старый Янош Надь. Мне казалось, что он пришел просто похвастаться, требовать какого-то заслуженного им вознаграждения. Я ошибался. Он принес мне свое сердце, или, лучше сказать, совесть бывшего революционера.

— Знаете, товарищ, — старался он объяснить, подыскивая слова, — когда нас демобилизовали после победы над Врангелем и мы собирались ехать домой, в Венгрию, то мой друг Фери сказал на прощание, потому что он не ехал с нами, а оставался в России: передай, Янош, там, дома, что будет праздник и на нашей улице… Тогда я верил ему и обещал передать вам эти его слова, но, как только мы перешли границу, уменьшилась моя вера. Нас отвели в лагерь, допрашивали, пытали, исповедовали, заперли на два года в карантин, а когда я наконец освободился и вернулся домой, то стал тише воды, ниже травы… А теперь, вот видите, все-таки пришел и наш час… Я думаю, что теперь, конечно, вернется домой и Фери. Как же я буду ему в глаза смотреть, когда он вернется? Ведь я только сейчас передал его поручение. Будьте хоть вы свидетелем, ведь вы ему являетесь родственником, а кроме того, вы секретарь партии, что я все-таки выполнил его просьбу.

Дядя Фери, однако, еще долго, очень долго не приезжал домой. Мы уже думали, что он умер, погиб под бомбежкой во время эвакуации Серпухова, где он тогда жил. Только моя мать упрямо повторяла, что этого не может быть, жив он, обязательно жив, чует ее сердце, что жив.

Жизнь показала, что она была права. Да, именно так. Два года назад мой дядя Фери Леке во второй раз воскрес. Мы получили от него письмо, что он жив-здоров, семья его тоже находится в добром здоровье и он просит дорогих родственников ответить на его письмо, и пусть напишет каждый из нас, в отдельности и поподробнее.

Так мы и сделали — послали ему письмо. А потом, когда с венгерской парламентской делегацией меня направили в Советский Союз, я от имени всех родственников смог со слезами радости на глазах обнять моего дядю Фери и всю его семью.

Тогда-то он мне и пообещал приехать на родину и навестить своих родственников. «Пусть я советский гражданин, но я сын Венгрии», — сказал он. Дядя Фери сдержал свое слово, и вот наконец после сорока трех лет отсутствия он приехал домой и провел целый счастливый месяц с любящими его родственниками.

Ехали мы с ним в Венгрию вместе, и я был свидетелем того, как он после стольких лет разлуки узнавал свою родную землю, как вспоминал давно позабытые исконные местные слова области Ваш и как, потрясенный встречей с оставшимися еще в живых братьями и сестрами, взял в руки ссохшуюся цитру без струн, которую когда-то еще молодым пареньком сам смастерил и которую хранила все это время на чердаке моя мать.

Кто же, как не он, старый интернационалист, тридцать четыре года назад вступивший в партию и сорок три года проведший вдалеке от своей маленькой родины, мог оценить всю разницу между оставленной им в то далекое время Венгрией и той страной, которую он нашел теперь, после своего возвращения. Не случайно сказал он одному родственнику, крестьянину, хваставшему перед ним своим хозяйством, лошадьми, коровами, новым домом:

— Хорошо живешь, и дела твои идут хорошо, хотя ты и родился сыном батрака. Только думаешь ли ты когда-нибудь, кого должен благодарить за это?

Уезжая обратно в Советский Союз, он сказал кое-что и мне. Показывая на свои часы, которые после стольких лет и скитаний снова вернулись к нему, дядя Фери сказал:

— Эх, братишка, дорогой мой племянник-писатель, если бы эти часы умели говорить!

Может быть, я слишком пристрастен, но рассказанная история кажется мне символичной: дядя Фери в те далекие времена вместе с тысячами других венгров стал солдатом революции и, заслужив пенсию в Советском Союзе, посетил свою родину и близких как советский гражданин, но остался он сыном Венгрии.

Он был одним из тех, кто, сражаясь против Краснова, Колчака, Врангеля, боролся и за свою родину. А когда пробил исторический час, советские люди помогли победить революции в нашей стране, принесли освобождение всему нашему народу.

Примечания

1

Пять дней, венгры! Понятно? (иск. венг.)

2

Не понятно? Пять дней! (иск. венг.)

3

Переводчик! (иск. венг.)

4

Спасибо (иск. венг.).

5

Заговор венгерских аристократов и дворянства против господства Габсбургов в 1664–1671 годах. Выступление заговорщиков окончилось неудачей, их руководители, в том числе и Ференц Надашди, были казнены в 1671 году. — Прим. ред.

6

Писатели и поэты XVI века. — Прим. ред.

7

Свобода (венг.). Принятое после освобождения приветствие венгерских коммунистов. — Прим. ред.

8

Город в Австрии, расположенный неподалеку от границы с Венгрией. — Прим. ред.

9

Рабочий район Будапешта. — Прим. ред.

10

Известный курорт на теплых источниках близ Балатона. — Прим. ред.

11

Арань Янош (1817–1882) — крупный венгерский поэт. — Прим. ред.

12

Перевод Л. Самойлова.

13

Венгерский народный духовой инструмент, напоминающий кларнет. — Прим. ред.

14

Так называли себя члены нилашистской партии. — Прим. ред.

15

В рай унесут тебя ангелы… (лат.)

16

Организация по строительству шоссейных дорог и укреплений в фашистской Германии. — Прим. ред.

17

Не может быть! Товарищ Томбор! Ты ли это? (франц.)

18

А ты, товарищ Немеш? Разве ты не в Бельгии? (франц.)

19

И после всего этого — я тут! (франц.)

20

Вот уж дурацкий вопрос, приятель! (франц.)

21

За подтверждением, так сказать… (франц.)

22

Хольд — венгерская мера площади, равная около 0,57 га, — Прим. ред.

23

Цирок — сорго (венг.). Из высушенных стеблей сорго изготовляют метлы и веники. — Прим. ред.

24

Муска — так в ту пору называли русских. — Прим. ред.

25

Холм скорби (венг.).

26

Первая строка «Национальной песни» Петефи, написанной и читавшейся в первый день венгерской революции 1848 года. — Прим. ред.

27

Благодарение тебе, боже всемогущий… (лат.)

28

Во время контрреволюционного мятежа, развязанного в Венгрии силами внешней и внутренней контрреволюции осенью 1956 года, реакция неоднократно делала попытки создания всевозможных органов, на которые она могла бы опереться. — Прим. ред.

29

Комитат — административно-территориальная единица в Венгрии. Примерно соответствует нашей области. — Прим. ред.

30

Надь Имре (1896–1958) — политический ревизионист. Занимал ряд крупных должностей. С 1953 по 1955 год был председателем совета министров ВНР. В апреле 1955 года за фракционную деятельность был снят с этого поста, а затем исключен из Венгерской партии трудящихся. С 24 октября по 4 ноября 1956 года вновь занимал пост предсовмина. В этот период И. Надь стал одним из организаторов и вдохновителей контрреволюционного мятежа. За измену родине приговорен судом к смертной казни и казнен. — Прим. ред.

31

Радиостанция имени Кошута — правительственная радиостанция в Будапеште. — Прим. ред.

32

По-венгерски слово «господин» (úr) состоит всего из двух букв. — Прим. ред.

33

ВПТ — Венгерская партия трудящихся. — Прим. ред.

34

ВСРП — Венгерская социалистическая рабочая партия. — Прим. ред.

35

Боттян Янош (1643–1709) — куруцский генерал, видный венгерский полководец, отличившийся в войне против турок и в освободительной борьбе Ракоци. — Прим. ред.

36

Так после Освобождения здоровались друг с другом коммунисты. — Прим. ред.

Content

Утренняя заря

УТРЕННЯЯ ЗАРЯ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

ЗАПАДНЯ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

БУМЕРАНГ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

РАССКАЗЫ

БУДНИ ОДНОЙ ВОИНСКОЙ ЧАСТИ

НОВОЕ БЕРЕТ ВЕРХ

МАГАРЫЧ

ЛЕБЕДЬ

БОЛЬШАЯ РОДНЯ

Примечания