Дрор Мишани

Скрытая угроза

Dror Mishani

EFSHERUT SHEL ALIMUT

Copyright © 2013 by Dror Mishani.

Translated from the Hebrew language:

EFSHERUT SHEL ALIMUT.

First published by Keter, Jerusalem, 2013

© Сегаль Г., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Э», 2018

* * *

Часть I

В безбашенной круговерти длинного брюссельского лета, в радостной бездумности этих дней вдруг прорезалась трещина, и из этой трещины на него – вернее, на них обоих – глянула иная действительность.

В тот день они кайфовали на тенистой скамейке, стоявшей на широкой аллее Брюссельского парка, возле Музея современного искусства. Авраам Авраам сидел, а Марьянка лежала, положив голову ему на колени. Стрелки показывали предвечерние шесть часов, в голубом небе ни облачка. Она читала, а он гладил ее короткие волосы. На книгу уже не было сил, потому что Авраам чуть ли не целый день читал детектив Бориса Акунина, сперва в их квартирке, а потом в двух кафешках, – ждал, пока у Марьянки закончится смена. И, как всегда, в конце он сумел доказать себе, что сыщик, герой романа, дал маху.

Вдруг сзади раздался визг.

Воплей той чернокожей Авраам не разобрал, но увидел, что она направляется к ним. Она била себя по голове, царапала лицо, а он сидел и глядел на нее. Марьянка встала и пошла к этой женщине, высокой и одетой в рваное, похожее на саван платье. На ногах у нее было несколько пар толстых шерстяных чулок и сандалии. Марьянка остановилась возле нее и о чем-то заговорила, а потом схватила женщину за руку, чтобы та перестала себя истязать.

– Кто-то утащил ее дочь, – сказала она Аврааму по-английски. – Ищет ее по всему парку и не может найти. Провожу ее к полицейскому посту.

– Пойти с тобой? – спросил инспектор, но все же остался сидеть на скамейке возле рюкзака и Марьянкиной открытой книжки, глядя, как они удаляются. Марьянка одной рукой обхватила женщину за талию, а другой держала ее за кисть. Возле Авраама валялся ее пластиковый мешок, из которого торчали другие пластиковые мешки. Бесчисленные мешки из игрушечного магазина «Тойсрус».

Вернувшись, Марьянка села чуть поодаль от него и попросила сигарету. Он увидел, что она плачет.

– Ну нашли? – спросил инспектор.

Молчание.

– Марьянка, ее нашли? – повторил Авраам. – Ее кто-то похитил?

– Нет у нее никакой дочки, – ответила девушка. – Полицейская ее знает. Она уже три недели болтается в парке. Сначала они ее дочку искали, а потом узнали, что никакой дочки нету. Во всяком случае, в Брюсселе. Она несколько лет назад приехала из Конго. И так вот терзает себя, пока не грохнется в обморок.

Дома они сидели за ужином, который Авраам приготовил перед уходом. И всё больше молчали.

На следующее утро это чувство прошло, но в тот вечер инспектору вдруг показалось, что все, что может пойти наперекосяк, пойдет наперекосяк.

И так оно и случилось.

1

Когда спустя три месяца Авраам Авраам впервые вошел в следственную камеру, его пробрала дрожь. Кондиционер работал с самого утра, и в камере стояла настоящая стужа. Инспектор помнил, как сидел здесь в последний раз, а напротив – та женщина.

За прошедшие месяцы он не раз думал о следующем расследовании, которое станет проводить в этой камере. Представлял, как в первый раз войдет сюда, спокойный и уверенный в себе, думал о первых вопросах, которые задаст твердым голосом. Это необязательно должно было случиться в первый же день. Но случилось – и, может, оно было к лучшему. Будто прыгнул со скалы в бурное море.

* * *

Первое, что он увидел, усевшись напротив подозреваемого, – узкое смуглое лицо, черные глазки, а потом тощие руки с выступающими венами. Грязные ладони и грязные ногти. Роста среднего, худой, небритый, лет этак тридцати. Подозреваемый сидел на другом конце длинного стола.

– Кто вы? – спросил он.

Авраам не стал отвечать. Он сидел, раскладывая на столе бумажки, как будто был один в комнате. Чтобы вникнуть в суть дела, материалов, находившихся в папке, было недостаточно. Полицейский бегло просмотрел их, пока разговаривал с коллегой, работавшей в патруле и задержавшей подозреваемого рано утром.

Согласно ее рапорту, отправленному в участок в шесть сорок четыре, поступило сообщение о подозрительном предмете. И хотя тревога могла быть и ложной, да и полицейских в городе не хватало, на улицу Лавон тут же выехала патрульная машина. Полицейские не смогли выявить, о каком именно участке идет речь, и по их просьбе информационная служба связалась с позвонившей им женщиной, которая в халате спустилась на улицу и указала им дорогу. Через десять минут там уже была команда саперов, которая перекрыла движение транспорта и пешеходов и начала приготовления к обезвреживанию подозрительного предмета.

При первоначальном осмотре в подброшенном чемодане был обнаружен будильник, соединенный электрическим проводом с бутылкой из-под безалкогольного напитка «Севен Ап», в которой была непонятная жидкость, и с чем-то напоминающим взрывное устройство. Согласно записи саперов, в семь пятьдесят чемодан был взорван.

За минуту до того как открыть дверь следственной камеры, Авраам послал Марьянке эсэмэску: «Приступаю к внеплановому расследованию. Как закончу, сразу позвоню», и она тут же ответила: «Отпуску гуд-бай? Удачи!»

Все было готово. Диктофон включен. Авраам попросил подозреваемого назвать свое имя, и тот сказал:

– Амос Узан. Вы мент? А вы в курсе, что я торчу здесь уже пять часов?

Инспектор не удостоил его ответом.

– Дата рождения?

– Моя? Десятое июля восьмидесятого года.

– Адрес?

– Ционут, двадцать шесть.

– В Холоне?

– Нет, в Лос-Анджелесе.

– Профессия?

– Дирижер оркестра, – ухмыльнулся Амос Узан. – Нету у меня профессии. Напишите, что я нынче безработный.

Согласно рапорту патрульной, Узан музыкантом не был. А был поваром в кафе «Ривьера» на набережной в Бат-Яме, потом – владельцем небольшого сервиса буксировки мотоциклов, а еще позже – хозяином маленького киоска в центре Холона. Кроме доходов от этих заведений он, видимо, потихоньку промышлял левыми делишками вроде работы наркокурьером и продажи гашиша. Родился в Бат-Яме и вырос в семье, известной социальным службам, без отца и с двумя старшими сестрами. Из гимназии вылетел. Мать его – косметолог. Первое дело на него завели, когда ему было пятнадцать. Они с дружком угнали тачку.

Авраам взглянул на него и снова уставился в бумаги. А потом сказал:

– Вы подозреваетесь в том, что сегодня рано утром подкинули к детскому саду на улице Лавон…

Но Узан прервал его:

– О чем это вы? Человек выходит поутру прогуляться, а его – царап! Да что у меня общего с детским-то садом?

– Выясним.

– Чего? Какие у вас вообще доказательства?

* * *

Из беглого просмотра дела и короткого доклада патрульной вытекало, что доказательств нет. Амос Узан был арестован благодаря смекалке полицейской, которая еще до обезвреживания муляжа взрывчатки взяла подробные показания у свидетельницы – той, что позвонила в справочную службу. Эта шестидесятичетырехлетняя пенсионерка встала рано поутру, чтобы убраться перед Рош ха-Шана[1]. Она раздвинула в гостиной жалюзи и разложила на подоконнике ковер для просушки, а выбивать его решила только после восьми утра. Ее муж еще спал. Раскладывая ковер, свидетельница заметила мужчину, который вошел во двор дома номер шесть на улице Лавон. Вернее, на самом деле она увидела не как он вошел, а как пригнулся в кустах и шарил там. Сперва женщина решила, что это жилец, у которого что-то упало в кусты сверху, но потом рассмотрела, что он находится за кустами, у ведущей к детсаду тропинки, и прячет там какой-то чемодан. Почему это показалось ей странным? Да потому что в нескольких метрах оттуда стояли мусорные баки, и будь он жильцом этого дома, то бросил бы чемодан туда. И зачем прятать его так осторожненько, за кустами, вместо того чтобы поставить на тротуар? Дом свидетельницы стоит на краю улицы, но обзор из окна неплохой. Немного мешают деревья и электрический столб, но они не скрыли этого человека. По подсчетам полиции, женщина наблюдала за подозреваемым больше минуты, и исчез он не сразу, а, наоборот, оставался там, оглядывась по сторонам. Свидетельница побоялась, что, несмотря на расстояние, он заметит ее, и отступила назад, в гостиную. Когда же она снова высунула голову, то увидела, что незнакомец уже направляется в другую сторону, пересекая улицу Аронович. Не бежит, а медленно идет. И ей показалось, что вроде как прихрамывает. Описание, которое она сделала, как и следовало ожидать, было схематичным. Подозреваемый был низкорослым, худым и, если ей не изменяет память, в тренировочных брюках и фуфайке, коричневой, а может, другого темного цвета, с капюшоном. Черт лица женщина не разглядела.

Получив это сообщение, сотрудница полиции в считаные минуты распознала описанного свидетельницей подозреваемого в толпе людей, сгрудившихся в конце перекрытой улицы. Он глядел на то, как взрывают подозрительный предмет, и явно нервничал. Патрульная потребовала у него удостоверение личности, и он драпанул.

Ему удалось отбежать от нее на несколько десятков метров, но один из стоявших там полицейских все же поймал его. Никакого удостоверения личности у Узана не было, и попытку побега он отрицал, как и какое-либо отношение к чемодану. Мужчина уверял, что оказался там, потому что вышел купить хлеба и молока. Он отказывался назвать номер своего паспорта, но его убедили это сделать. При проверке в уголовной базе данных выяснилось, что на нем висит несколько дел, в основном связанных с передачей наркоты.

– Доказательства мы предъявим, когда посчитаем нужным, – сказал Авраам. – А пока расскажите, что вы делали утром на улице Лавон.

– Да что и любой другой. Воздухом вышел подышать, – ответил Узан.

– Нашей сотруднице вы сказали, что пошли за хлебом и молоком. То есть свою версию вы меняете?

– Что я ей сказал? Никакой версии я не менял. Я вышел подышать свежим воздухом и купить молока.

– И шли за ним до самого Лавона? Далековато от вашего дома.

– Ага.

– И что так?

– А почему я должен вам отвечать? Имею право покупать молоко, где захочу, разве не так?

– Отвечать вы не обязаны. Запишу так: «Не пожелал объяснить, что делал на улице Лавон».

В отличие от предыдущего расследования, перед Авраамом сидел подозреваемый, хорошо знакомый с полицейскими следственными камерами. Когда ему задавали вопрос, который мог его запутать, он отвечал не сразу, а медлил, пока не находил подходящий ответ.

– Я пошел туда, потому что в нашей лавчонке сильно задолжал. Теперь ясно? – сказал он.

– А зачем вы остановились смотреть на разминирование?

– Знаете, сколько туда нахлынуло народу? Нашли подозрительный предмет. Я и остановился взглянуть, что да как.

– А когда наша сотрудница попросила предъявить документы, сбежали?

– Да не сбегал я, я ей это уже объяснил. Я как раз собрался уходить и не расслышал, как она меня позвала. И тут два мента накидываются на меня и заявляют, что я драпаю…

– А вы вовсе и не драпали?

– Вы что же, решили, что я драпанул? Поверьте мне, если б я решил драпануть, ни один мент меня не захапал бы!

Что-то в ответе Амоса смутило Авраама. Он открыл рапорт об аресте и понял, в чем дело, после чего поднял глаза и обвел ими комнату, будто оценивая ее размеры. С потолка ее освещали две флюоресцентные лампы. На фотографии Узана, лежавшей в папке с его делом, лицо было гладко выбритым, но с тех пор у него отросли усики в стиле Чарли Чаплина, которые, в отличие от ногтей, выглядели очень ухоженными.

– А где же хлеб и молоко? – спросил инспектор.

– Чего?

– Где хлеб и молоко, которые вы купили?

– Не успел. Улицу-то перекрыли.

Авраам улыбнулся.

– Ясно. Так вы, наверное, дико проголодались… Да и, в общем-то, какая у вас связь с детским садиком?

– Никакой у меня связи ни с каким детским садиком! Слава Господу, у меня нет детей.

– Зачем же вы тогда подбросили туда чемодан с муляжом взрывчатки?

– Да вы спятили! Говорят же вам, что никакого чемодана с муляжом взрывчатки я не подбрасывал. У вас всех точно солнечный удар.

Возбуждение улеглось. Вместе со страхами, возникшими у Авраама с приходом в эту комнату. Он сидел в правильном месте. Стал самим собой, вернулся к своей должности, к делу, которое умел выполнять лучше всего другого. Если б Узан знал, что бомба в чемодане – просто муляж, он бы так не влип. Инспектор предложил ему налить себе воды из кулера, стявшего в другом конце комнаты, возле двери, но Амос отказался:

– Я пить не хочу.

– Попить нужно обязательно. Мы тут проведем еще несколько часов, и вам следует попить. А не то – обезвоживание организма. Идите попейте.

Авраам подождал, пока Узан встал с места и двинулся к кулеру. По пути он прошел мимо полицейского. Налил в пластиковый стаканчик холодной воды и снова прошел мимо него. Шел Амос гибким, неслышным шагом. Если верить свидетельнице, подозреваемый, подложивший чемодан к детскому саду, убегал медленно и, как ей показалось, прихрамывая. А патрульная, осуществившая арест, вроде бы доложила, что Узан, когда она попросила его предъявить паспорт, поскакал очень бойко, да и сейчас никакой хромоты у него не было.

У Авраама оставалось всего несколько часов для того, чтоб решить, направлять ли Амоса на продление ареста, и было уже ясно, что этого не случится. На часах было полтретьего. Из Узана слова не вытянешь, и к вечеру, самое позднее завтра утром, его отпустят домой. А инспектор до сих пор не знает, освободит ли он невинного человека, вышедшего поутру подышать свежим воздухом да купить пакет молока и буханку хлеба и арестованного по ложному подозрению, – или же выпустит типа, который утром подложил на ведущую к детсаду тропинку чемодан с чем-то вроде муляжа взрывчатки.

– У нас также есть свидетельство, что человек, подкинувший чемодан, был в фуфайке с капюшоном, – сказал он. – Разве не странно, что в такую жару человек надевает фуфайку с капюшоном?

– Да что вы из себя строите?! – разорался Узан. – Какое вам дело до моей одежды?! Может, я утром мерзну… А чего вы нацепили на себя полицейскую форму?

На самом деле Авраам не был одет как полицейский. Вместо униформы на нем были белые, по щиколотку брюки и новая рубашка персикового цвета. Формально он еще числился в отпуске.

* * *

Он вернулся в Израиль за несколько дней до этого. В начале сентября. У него еще оставалось несколько дней отпуска, до окончания Рош ха-Шана, и он собирался посвятить их подготовке квартиры к приезду Марьянки. Ранним утром, как только рассвело, Авраам поехал на море в Тель-Авив, по щиколотку погрузил ноги в воду и, глядя на мягкие волны, закурил первую сигарету. Вода была теплой. Когда он был в Брюсселе, то до непонятности скучал по морю. На улице дул хамсин, какой приходит в конце лета, было нечем дышать, но внутри инспектор чувствовал легкость, какой раньше и не ведывал. Он носил теперь тонкие просторные рубашки таких расцветок, про которые прежде и не думал, что станет надевать подобное. Марьянка сказала, что они ему жутко идут. Они решили, что когда она приедет, то вместе обустроят квартиру. Купят разные электроприборы, которых не хватает, подновят стены и покрасят их в более живые цвета. Может, даже переделают ванную комнату и кухню. Авраам решил начать менять кое-что уже сейчас. Главное – это выбросить старый хлам. Закопченные кастрюли и потрескавшиеся тарелки из кухни, выцветшее постельное белье, застиранные полотенца… Он запихнул в нейлоновые мешки шмотки, которые уже не наденет, и освободил полки в шкафу, стоявшем в спальне.

Когда утром Авраам вошел в участок, Давид Эзра встал из-за стойки дежурного и обнял его.

– Всё? Вернулся наконец? – спросил он.

– Еще не совсем. Приехал познакомиться с новым начальством. Ты его уже видел? И как оно?

Давид подмигнул. Почему – Авраам не понял.

– Сам решишь.

Инспектор прошелся по комнатам, постучался в полуоткрытые двери, ответил на предсказуемые вопросы про отпуск и про Марьянку. С большинством коллег Авраам встретился с удовольствием, и они с радостью его приветствовали. Включив свет у себя в кабинете, он снова поразился тому, какой же тот крошечный. Но эта теснота была приятной и какой-то успокаивающей, а отсутствие окна давало чувство защищенности. Стены пустые и близкие друг к дружке. Инспектор уже три года собирался что-нибудь повесить на одну из них, но что – не знал. Сейчас вот подумывал о репродукции какой-то картины, очень пестрой, с кучей деталей – она жутко ему понравилась, когда они с Марьянкой сбежали от дождя в Музей современного искусства…

Компьютер был выключен, и Авраам включил его.

Все покрывала пыль. Серый слой на столе, на полках и на черной настольной лампе. И как это пыль влетает в комнату без окна? В мусорной корзине – клочки коричневого конверта и несколько смятых бумажек. Инспектор уже и не помнил, что выбрасывал их.

* * *

Ровно в двенадцать Авраам Авраам остановился у дверей кабинета на третьем этаже – ему было сказано подождать, пока полковник Бени Сабан закончит беседу по телефону. Пользуясь моментом перед беседой с новым начальством, он послал Марьянке эсэмэску: «Расскажу, как прошло. Целую». Секретарша тоже разговаривала по телефону на посторонние темы.

Наконец Сабан вышел и пригласил Авраама в кабинет. Он пожал ему руку и сказал:

– В бардаке, что мне тут оставили, голову сломишь.

Затем он указал инспектору на стул и предложил кофе.

– Половина народа болеет, будто мы в разгаре зимы. А вторая половина в отпусках. Работников – ноль, а с утра уже ограбление банка со взломом, взрывчатка, которую подложили к детскому саду, и кто-то пытался поджечь себя на крыше конторы соцстрахования. Тут сидят граждане, которые с пяти часов ждут, чтобы подать жалобу, и задержанные, с которыми я понятия не имею, что делать. И следователей нет, а если я до вечера кого-то к ним не приставлю, надо распускать их по домам.

Авраам сказал, что кофе уже пил.

Сабан вызывал у него любопытство. Личико у него было детское, да и гладкие каштановые волосы падали на лоб, как детская челка. На столе было прибрано. Никаких папок и бумажек, не считая тонкой стопки листков, на которых были напечатаны короткие строки крупным шрифтом «Готова для чтения». Новый шеф еще не успел принести в кабинет личные вещи, так что там ничего не изменилось. На стенах висели те же грамоты и благодарности, врученные их округу.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросил Авраам.

Сабан рассмеялся:

– Можете устроить мне к вечеру пять штатных единиц?

Без стука вошла секретарша; она поставила перед ним стеклянную тарелку, на которой стояла большая чашка с кипятком и лежали два бублика. Бени снова спросил у Авраама, не хочет ли тот кофе.

– Может, она же их и допросит, – сказал он, когда секретарша вышла.

О назначении Сабана на должность начальника округа Авраам услышал еще в Брюсселе, по телефону от Элиягу Маалюля. Раньше он с этим новым боссом не встречался и ничего о нем не знал, кроме того, что в последние три года тот был начальником Северного округа, а до этого – помощником начальника отдела военного планирования и операций. Он не был ни следователем, ни оперативным работником и продвинулся в основном по административной линии. Руки у него были маленькими и гладкими, а рукава рубашки хорошо отутюженными. Он то и дело откидывался на спинку кресла и вдруг снова наклонялся вперед и клал руку на стол, после чего брал ручку и рисовал резкие черточки на лежащем перед ним листке. Глаза его непроизвольно моргали. На минуту он уставился на Авраама – и тут же заморгал, словно его что-то ослепило, опустил взгляд на стол и словно случайно прикрыл глаза своей маленькой рукой.

– Но вернемся к нашим делам. Я знаю, что вы свой отпуск еще не догуляли, но мне было важно пригласить вас для предварительного знакомства и услышать, что вы возвращаетесь и все нормально. Ходили слухи, что вы не вернетесь.

Авраам ответил, что невозвращение в его планы не входило, и Сабан кивнул:

– Очень приятно. Я рад. Я слышал о вас много хорошего, а хорошие люди нам нужны. Я просмотрел ваше предыдущее дело. А также отчет, написанный Иланой Лим. И не думаю, что в том, как вы это следствие провели, была какая-то запинка. Я полностью вас поддерживаю. Начинаем с чистого листа. Виновные понесли наказание, а мы идем дальше.

Сабан снова моргнул и попытался улыбнуться.

Авраам понятия не имел об отчете Иланы Лим, касающемся предыдущего расследования. По чьей просьбе она его написала? Кто его читал? И почему ему самому она ничего не сказала? Во время его отпуска они несколько раз общались по телефону, и Илана про отчет словом не обмолвилась…

– Спасибо, – сказал Авраам Сабану. – Не знаю, что вы читали и где, но следствие, о котором вы говорите, – дело прошлое.

– Прекрасно. Прекрасно, рад слышать. Кстати, если вы уже здесь, я был бы рад, если б вы остались после обеда, поднять с нами рюмочку в честь моего назначения. Не возражаете? Я имею сказать пару слов о том, какими вижу цели полиции округа.

Авраам пообещал, что постарается поприсутствовать, и Бени добавил:

– Знаете что? Возьмите эти листочки. В крайнем случае почитаете дома. Я отпечатаю для себя новые. Это мое представление о нашей совместной работе в ближайшие годы.

Судя по его влажным и прилизанным волосам, он утром, перед работой, сходил в парикмахерскую. Может, и его явная нервозность была связана с речью, которую он собрался произнести после обеда? Авраам поблагодарил нового начальника, сложил листочки с текстом речи и сунул их в карман рубашки.

– Так когда мы встречаемся уже официально? – спросил Сабан. – Когда вы приступаете к своим обязанностям?

– После Рош ха-Шана, – сказал Авраам. – Но, в общем-то, если у вас нет под рукой никого из следователей, я могу допросить кого-нибудь из обвиняемых. Не проблема задержаться на пару часов.

Бени заколебался, и это задело инспектора.

– Но ведь вы еще в отпуске, да? – спросил он. – И я думал, будет неплохо, если вы войдете в дела постепенно. Может, присоединитесь к группе, которая уже начала расследование… Жалко ваш отпуск.

Аврааму вдруг захотелось прямо сейчас войти в следственную камеру. Именно из-за колебаний Сабана.

– Я могу остаться, – сказал он. – Скажите, что там самое срочное.

– Мне нужно проверить, – ответил Бени. – Может, тот, кто подозревается в подкладывании муляжа взрывного устройства… Ждет почти пять часов. И у нас на него ничего, кроме записей о прежних судимостях.

– Ну так дайте мне пару минут на изучение материала, и я зайду к нему. Вам про его дело что-нибудь известно?

Сабан все еще не был уверен, что поступает правильно.

– Да мало что, – сказал он. – Возможно, речь идет о криминальных разборках или о соседских склоках… Вопросы: почему муляж взрывного устройства и почему к детскому саду. Муляж бомбы – это предостережение, верно? Тогда еще вопрос: кого желают предостеречь и в чем суть предостережения. А главное – как предотвратить следующий шаг, прежде чем он сделан. Ну и самое главное – связано ли это с детским садом. Этот подозреваемый или кто-то другой подложил муляж при свете дня, в часы, когда родители приводят в садик детей, и это не дает мне покоя. И еще не дает покоя мысль, что в следующий раз это будет уже чемодан с настоящей бомбой.

Авраам хотел позвонить Марьянке и рассказать о встрече с Сабаном, но решил, что сделает это, когда выйдет из следственной камеры. А потом пошла такая гонка, что хотя инспектор и не забыл о своем решении, позвонить он не успел. Часовой допрос Амоса Узана не дал ничего. Даже наоборот. Это противоречие между показаниями соседки про хромоту и пружинистой походкой Узана. И его отпирательства, становившиеся все более агрессивными. На чемодане никаких отпечатков пальцев, и эксперты не нашли на месте преступления ничего, что связывало бы его с подозреваемым. То же самое и в квартире, в которой Амос проживал с матерью. Патрульная привела ту самую соседку, чтобы та посмотрела на подозреваемого, и женщина уже была не столь непоколебима в своих показаниях.

– Может, и он, – сказала она. – Откуда ж мне знать наверняка? Вы ведь понимаете, с какого расстояния я его видела?

Авраам спросил ее про хромоту, и в этом она как раз не сомневалась. Мужчина, подложивший чемодан, убегал по улице Аронович медленно и прихрамывая.

В полчетвертого инспектор перевел Узана в камеру предварительного заключения и закрылся в своем кабинете, чтобы поразмышлять. Как делал всегда в начале расследования.

Авраам еще не был на месте происшествия и знал только, что чем скорее туда отправится, тем лучше. Он не помнил, есть ли на улице Лавон светофор: если есть и водители останавливаются перед ним, может, отыщется еще какой свидетель, видевший подозреваемого – как тот подкладывает свой чемодан или как потом удирает… Инспектор выяснил, спрашивал ли кто заведующую детсадом и жильцов дома, знакомы ли они с Узаном, и узнал, что никто этого не делал. Значит, в общем-то, расследование еще не началось. Нужно поискать и в других местах, с которыми связан Узан, попытаться выявить обстоятельства изготовления муляжа взрывного устройства, расспросить его лежащую в больнице мать. Но все это невозможно сделать сегодня же вечером и в одиночку. И нельзя зацикливаться на одном подозревамом. Нужно взять в расчет разные варианты, не только из-за сомнения, вызванного этой самой хромотой. Авраам вспомнил Илану Лим и ее постоянное предостережение: не застревать на заранее сделанном выводе, потому что, слишком прилипнув к каким-то деталям, можно пропустить другие важные подробности. Может, тот тип, что подложил к детсаду чемодан, сейчас вовсе и не в камере предварительного заключения, а где-то в другом месте. И готовит следующий террористический акт, как и предупреждал Сабан…

И вдруг Авраам понял: он не пожалеет, что взялся за это дело. Инспектор пошел поискать бумагу в ящиках стола и на полках. На полу лежала пачка бумаги для принтера; Авраам по пути надорвал упаковку и вытащил из пачки листок чистой бумаги, на котором затем написал несколько строчек:

Детский садик

Точное расстояние от садика. В котором часу он открывается?

Заведующая садиком – знакома ли с Амосом Узаном?

Список родителей. Предыдущие правонарушения.

Угрозы – возможно, в адрес родителей кого-то из детей?

Место преступления

Без четверти семь утра (точное ли это время?) Проходил ли еще кто-то по улице?

Еще соседи, которые могли это видеть?

Светофоры, видеокамеры?

Чемодан – что-то специфическое, за что можно уцепиться?

Вышел ли он из машины?

Если машина была, ждал ли в ней кто-то, чтобы его подхватить?

Разборки с соседями.

Список жильцов

Правонарушители района.

Если речь о предупреждении – то о чем? И кому? В чем суть?

Каково следующее преступление?

Есть ли на улице продуктовая лавка?

* * *

В полпятого Авраам вернул Узана в следственную камеру. Но результат оказался нулевым. Спрашивать его было не о чем. Узан погладил усики, улыбнулся своими глазками и сказал:

– Ну вот, я поел, попил, мы по душам поболтали… Не пора ли сказать человеку, что взят он зазря, и отпустить его с миром?

– Что ж вам так приспичило уходить? – спросил Авраам. – Может, уж заодно и поужинаете?

Но в полшестого, уже припоздав, он вышел во двор – поднять рюмочку за назначение Сабана и в честь наступления Рош ха-Шана, – а когда вернулся, подписал бумагу об освобождении Узана.

– Обещаю, что еще свидимся, – сказал он Амосу, прощаясь с ним, и тот ответил:

– Зря время потратите. Но с удовольствием.

* * *

Вечером, дома, после короткого холодного душа Авраам сварил себе черный кофе и уселся в одних трусах на балконе. Папка с делом открыта, и он снова прочел отчет, в котором патрульная описала все произошедшее утром. Потом вспомнил про речь Сабана, лежащую в кармане рубахи, которую снял и повесил в ванной. Большинство коллег сказали, что речь дурацкая, но, по мнению Авраама, было в ней и что-то, пробуждающее надежду.

Ему не терпелось описать Марьянке сегодняшний день, но именно теперь ее телефон оказался отключенным. Инспектор не помнил, была ли сейчас ее смена – одна из последних в брюссельской полиции перед тем, как уволиться и переехать к нему.

В первой речи Бени Сабана, обращенной к новым подчиненным, проступало какое-то странное расхождение между решительностью и целеустремленностью произносимых слов и его нервозностью и неуверенностью в себе. Стоя во дворе за импровизированной трибуной, новый шеф читал по бумажке. И, несмотря на жару, не потел.

Начал он с лета:

– Лето у нас выдалось длинное, трудное, полное кризисных ситуаций. В июне вспыхнули беспорядки в южных районах Тель-Авива. Нелегалы без работы и крова, жалобы городских жителей на изнасилования, кражи со взломом, второжения в дома, нападения из мести. Бутылки с «коктейлем Молотова», поджоги жилищ и центров для беженцев. Атмосфера на рабочих заседаниях такая, будто огонь вот-вот перекинется и на нас. Но мы знали, как его сдержать, не дать ему распространиться.

Авраам был так далек от всего этого! Он находился в отпуске, который как будто и не кончался. Иногда инспектор залезал в Интернет да время от времени звонил из Брюсселя Элиягу Маалюлю или Илане.

Это было счастливое лето.

– Затем пошли демонстрации протеста, – продолжал Бени. – Каждую субботу вечером сотни полицейских собирались на площади возле «Синематеки» и, получив инструкции, растекались по улицам Тель-Авива, чтобы наводить порядок и подавлять вспышки насилия во время этих разрешенных и запрещенных демонстраций. В ходе одной из них были сломаны заграждения и перебиты окна в филиалах банков в центре города. Во время другой демонстрации один из протестующих поджег себя и сгорел. Каждый полицейский, способный работать дополнительно, работал.

Позже Сабан остановился на уровне преступности в их округе.

– Цифры показывают, что год у вас был отличный, – сказал он. – Вы справились со стоящими перед вами задачами, даже и с лихвой. Вы на пять процентов уменьшили количество домашних краж и имущественных преступлений. Вы более чем на десять процентов снизили число краж и угона машин. Благодаря вашей преданности делу на семь процентов уменьшилось число насильственных преступлений в нашем округе и на восемь процентов – количество ДТП.

Кто-то из присутствующих захлопал, и Бени добавил:

– Да, вы и вправду заслуживаете аплодисментов.

Некоторые присоединились к хлопкам.

Аплодисменты стихли, когда Сабан, понизив голос, произнес:

– Но существуют аспекты, в которых наш округ не преуспел. В этом году обозначился рост преступности среди молодежи. Участились случаи мошенничества и преступлений против морали. Когда я анализирую статистику вашего округа… прошу прощения, я все еще привыкаю… нашего округа… я вижу те точки на карте, где законопослушные граждане могут спать спокойнее в собственных домах. Но есть вероятность, что при выходе из этого дома они столкнутся с проституцией или наркобизнесом. – Бени обвел глазами лица офицеров полиции, которые, несмотря на иссушающий зной, стояли и тихо его слушали, и заговорил погромче: – Моя мечта – и я знаю, что для некоторых это прозвучит как фантазия, – моя мечта в том, чтобы законопослушные граждане нашего округа не сталкивались с насилием. Я хочу, чтобы законопослушный житель Бат-Яма, Холона или Ришон ле-Циона вышел утром из дома, сел в машину, отвез детишек в садик или школу, остановился по дороге выпить чашечку кофе или заполнить бак бензином и продолжил езду к месту работы, – и чтобы на этом обычном своем пути он не столкнулся ни с насилием, ни с подставой. Моя цель в том, чтобы в округе Аялон было как можно больше островков, свободных от преступлений. Островков спокойствия и личной безопасности. Тот, кто избрал для себя жизнь уголовника в уголовном районе, пусть там и живет, хотя мы и до него доберемся, когда потребуется. Но наши клиенты – это, на мой взгляд, честные, соблюдающие закон люди, мужчины и женщины без криминальных наклонностей, желающие жить своей жизнью, без страха столкнуться с насилием или с его угрозой. Наш долг – служить этим людям.

В конце речи были аплодисменты, но и немало иронических ухмылок. Сабан спустился с трибуны, и столкнувшись с Авраамом у стола с закусками, положил руку ему на плечо и прошептал:

– Молодец, что пришли. Ну как я выглядел?

Потом Авраам наконец увидел Элиягу Маалюля, и тот сказал:

– А ты, Ави, никак похудел. Совсем другой человек!

Инспектор старался не заснуть, пока не поговорит с Марьянкой, но глаза у него прямо слипались. Он звонил ей несколько раз, но телефон был отключен, и он сдался.

Сон смешал обрывки фраз Сабана и вставил их в уста Амоса Узана, сидящего в следственной камере. Узан глянул на инспектора своими черными глазками и сказал по-английски:

– Моя цель – создать в Лас-Вегасе как можно больше свободных от насилия зон.

В три часа ночи Авраам проснулся в кресле на балконе, испуганный и липкий от пота. Он скинул майку и пошел в ванную смыть с себя грязь. Ему вдруг почудилось, что стоит выглянуть наружу, как там захромает в темноте человек с чемоданом. Но на улице не было ни души.

2

Только вечером, уложив детей спать, Хаим Сара осознал, что утреннее происшествие напугало их больше, чем он думал. Эзер лежал наверху на спине, неподвижно, с открытыми глазами и в ожидании сна глядел в потолок. В последние вечера Хаим заметил, что старший сын засыпает таким вот макаром, и эта его поза вызвала в нем тревогу. А малыш был беспокойней, чем в предыдущие вечера, все крутился на своей нижней койке. Теребил то подушку, то одеяло, и его короткие ножки тыкались в деревянную раму. Хаим решил, что ему жарко.

Уже несколько дней он укладывал их спать, и про Джени они пока не спрашивали. Довольствовались теми несколькими словами, которые он сказал им в первый день. И не плакали. Мужчина сидел возле них на низком пластмассовом стуле и молча ждал, пока они заснут. Мрак в комнате был неполным – из-за жары и влажности жалюзи пришлось раздвинуть. То включающийся, то гаснущий свет в соседнем доме отражался на стенах и на полу. Кондиционера в комнате не было.

И вдруг малыш повернулся на бок, спиной к Хаиму, и спросил:

– А почему нас не мама укладывала?

Сара не ощутил в этом вопросе тоски по матери и все еще не связал его с тем, что случилось.

– Еще пару дней – и будет укладывать она, – сказал он.

Малыш перестал крутиться и вскоре заснул. Хаим был уверен, что и Эзер спит, но стоило ему встать, как тот открыл глаза.

– А ты чего не спишь? – спросил мужчина, но сын промолчал. Он и после обеда не проронил ни слова. Все торчал у телевизора, а глаза у него были настороженными и недоверчивыми.

Хаим сел на синий стул и продолжил ждать. И вдруг услышал бормотанье Эзера. Услышал, как тот говорит:

– А я знаю, кто потерял чемодан возле садика Шалома.

– Какой такой чемодан? – спросил Сара, не уверенный, что правильно разобрал его слова, и Эзер ответил:

– Ну чемодан, который кто-то потерял. Из-за него еще садик Шалома закрыт.

Это были те слова, что Хаим сказал им утром.

Ведь нужно было что-то им сказать, когда они доехали до улицы Лавон, а та оказалась перекрыта полицией. На углу Лавон и Аронович уже собрался народ, и Сара увидел там нескольких родителей из их детсада. Среди них был молодой очкарик-отец, держащий на руках сына. Патрульная машина перекрыла дорогу, и копы не пускали прохожих ни туда ни сюда. Но в чем дело, Хаим понял не сразу. Он застыл и не знал, куда двинуться. Так испугался при виде полицейских, что и про детей забыл. Первое, что пришло ему в голову, – это вернуться домой. На секунду ему показалось, что он не вынул ключи из двери, но, похлопав по бокам, мужчина увидел, что они в кармане. Он крепко схватил ребят за руки и гаркнул:

– Поехали назад!

Но стоящая рядом девица сказала:

– Да не нужно возвращаться. Вот-вот начнут пропускать.

И ему ничего не оставалось, как ждать.

Через дорогу он заметил воспиталку, разговаривающую с двумя ментами.

И вдруг началась заваруха.

Сара увидел двух бегущих ментов. Они налетели на молодого парня, и один из них уложил его на землю, уперся коленом ему в спину и скрутил ему руки сзади. Кто-то из толпы крикнул:

– Может, это он и есть!

Но Хаима это не успокоило. Он еще крепче схватил детей за руки и сказал им:

– Сперва отведем Эзера в школу.

Чтобы не столкнуться с воспиталкой, они перешли на другую сторону улицы Аронович и пошли по ней, а потом свернули направо, на улицу Ха’Алия Ха’Шния и оттуда – на Арлозоров. Хаим шел быстро, и дети, запинаясь, старались не отставать от него. Про то, что эта гонка может их напугать, он не думал. А Шалом все спрашивал:

– А у меня сегодня садика нет?

Только перед воротами школы Хаим объяснил им, что кто-то потерял возле садика чемодан – вот полицейские и ищут этого человека, чтобы вернуть ему его багаж. Скоро отыщут, и садик откроется. Страх как-то развеялся, и мужчина целый день не думал об этом, а после обеда они и вовсе про это не говорили. Но, видимо, дети испугались сильнее, чем ему показалось. И наверное, Шалом нервничал больше, чем обычно.

Хаим встал со стула, и его лицо оказалось на уровне кровати Эзера.

– И кто же этот чемодан потерял? – спросил он сына.

– Мне нельзя говорить. – Даже разговаривая, Эзер все так же недвижно лежал на спине и глядел в потолок.

– Откуда ты знаешь, кто его потерял? – спросил Сара, и мальчик, поколебавшись, прошептал:

– Мой первый папа мне рассказал.

Мужчину передернуло. В последние недели Эзер частенько говорил про первого папу, и всякий раз, как он его упоминал, Хаима пробирала дрожь.

– Что он тебе рассказал?

– Что это страшный секрет.

Хаим заколебался, продолжать ли разговор или не стоит. Шалом заворочался в кровати, и отец боялся его разбудить.

– Откуда же он знает? – шепнул мужчина.

Но Эзер промолчал. И глаза его были закрыты.

* * *

Пока Сара мыл посуду, сложенную после ужина в раковину, и подготавливал кухню к работе, мысль об этом разговоре в детской не оставляла его. Его мучило, что Эзеру нужен первый папа, потому что Хаима ему не хватает, – то, что несколько раз повторяла Джени. Потому что он, Хаим, все больше молчит. А может, потому что он чересчур стар… Нет в нем этакой силы. Он знал, что разговаривает с детьми мало. В особенности с Эзером. И что это одна из вещей, которую следует изменить. Не выказывать страха или слабости. Дать детям ощущение, что он их защитник. Это то, что он на прошлой неделе попытался изобразить в садике Шалома. Довольно безуспешно…

Окно на кухне было открыто, и через него проникали голоса с улицы. По шоссе гоняли машины, потом раздалась сирена машины «Скорой помощи». Страх внезапно напал на Хаима и так же внезапно схлынул.

«Еще долго так будет», – подумал он.

Эта история с чемоданом возле садика – дикая неудача. Но если подозреваемый пойман, то, может, и делу конец?

И он знает, что они и без Джени прекрасно справятся. Пусть есть закавыки, решение которым еще не найдено. В основном это вечера и ночи. Сара собрал в ванной грязные одежки и тряпкой вытер мокрый пол. Носки не воняли, и он сложил их, а затем положил на маленькие ботиночки возле двери, а штанишки и рубашки сунул в стиралку.

До десяти по радио передавали песни, а потом были новости и беседы со слушателями.

В это время Джени обычно спала или смотрела в гостиной фильмы по телевизору, не замечая его присутствия. Сейчас Хаим был один и все-таки не усилил громкость – чтобы не разбудить детей. Он нарезал на тонкие кубики лук и красные перцы, ссыпал их в миску, добавил туда консервированного тунца из десяти баночек и смешал все с несколькими ложками майонеза и капелькой горчицы, после чего выжал в миску целый лимон и посыпал все перцем и солью. По радио женщина из Бэер-Шевы рассказывала, как она победила рак. Как после того, как врачи опустили руки, она обратилась к раву[2], тот дал благословение, и все сработало. Ведущий сказал:

– Значит, вы в помощи не нуждаетесь. Непонятно, зачем звоните!

– Я позвонила, чтобы помочь другим людям и поздравить израильский народ с праздником, – ответила женщина.

Ведущий не разрешил ей называть в прямом эфире телефон рава и перешел к следующему слушателю, потерявшему сына в ДТП. Хаим нарезал помидоры тонкими дольками, а огурцы – кружка́ми, и сложил это в две тарелки. Тем временем в кастрюле, стоявшей на плите, закипела вода, яйца сварились вкрутую, и он накрошил пять яиц в миску с тунцом, а потом в другой миске приготовил яичный салат. Следующим на радио позвонил человек, отказавшийся назвать свое имя и место проживания. Когда он заболел диабетом, жена его бросила, изменила ему с коллегой по работе. Хаим не мог слушать его ужасный рассказ – он выключил радио и несколько минут постоял в тишине.

Этот первый папа не давал ему покоя.

Что именно имел в виду Эзер, сказав, что тот с ним говорил?

Если б Сара не избегал разговоров, то позвонил бы на радио и попросил совета, но это было невозможно. Он знал, что дети не могут расти в таком молчании, но все же он сумел немало им дать, пусть и не был мастером на разговоры. Шалом был привязан к нему с самого рождения, да и Эзер до последних нескольких месяцев любил бывать с ним и просился быть рядом. Только в последнее время он отдалился и замкнулся, и все из-за нее.

Хаиму вспомнился его отец, то, как мальчиком он следил за быстрыми движениями отцовских пальцев. Отец, как и Хаим, был молчуном. Он был портным, но зарабатывать шитьем ему удавалось не всегда, и поэтому он торговал тканями или работал на швейных фабриках. Сара помнил отца, помнил, как тот без конца курил. Не выпускал сигарету изо рта. И его проворные пальцы, когда он шил. Что еще ему запомнилось? Что по пятницам вечером тот ходил в синагогу, да и в субботу утром, и в праздники. Что был он худым и высоким, очень видным, когда принарядится. В праздники он носил костюмы. К тому времени, как дети пробуждались, уже был на ногах, одет и побрит. Что он медленно жевал. Заканчивал ужин после жены и детей. Приятными вечерами сиживал во дворике их дома в Нес-Ционе, курил и слушал радио. Он умер, когда Хаим был в школе, в месяц нисан[3]. Почему-то никого не послали сообщить мальчику об этом, забрать его из класса. Ему все рассказали, только когда он вернулся домой. Было ему тогда восемь лет. И вот спустя несколько дней остальные родственники впервые заметили, что он ходит во сне по дворику и разговаривает сам с собой. А когда родился Эзер, было ясно, что его назовут в честь отца.

* * *

В одиннадцать часов Хаим закончил работу на кухне и позвонил матери по телефону, стоявшему в спальне. Он спросил у нее, как самочувствие, и она сказала, что ноги отекают.

– Много сегодня стояла? – уточнил Хаим.

– Да нет, сидела, – ответила мать.

Он попросил ее побольше отдыхать. Не стоять, если это необязательно. В ответ она поинтересовалась, как его нога.

– Гораздо лучше, – сказал он и спросил: – Тебя кто-нибудь навещал?

– Адина.

– Чего хотела?

– Проведать, как я.

С минуту они помолчали, но в этом их молчании не было неловкости. Разговор с матерью Хаима не требовал усилий. Обычно говорила она, а он слушал и порой отвечал. Мать ждала его звонка в кровати, и только поговорив, выключала телевизор, гасила в комнате свет и пыталась уснуть. Да у нее и ночи были бессонные, иногда до утра не сомкнет глаз…

– Как дети? – спросила она.

– Уснули.

– Ты уже сказал им, что она уехала?

– Да не так чтобы… Еще немного подожду.

– А чего ждать? Уж скажи, пусть привыкают.

Хаим промолчал.

– А как дома? Может, попросить Адину, чтобы пришла помочь?

Он сказал, что не надо. После очередной паузы мать спросила:

– А с воспитательницей Шалома ты еще раз поговорил?

Были дела, про которые Хаим молчал, чтоб не волновать ее. Но о стычке с воспиталкой он рассказал, и мать его поддержала, поняла, из-за чего он взорвался. А вот про муляж возле садика он не сказал ни слова. Знал: скажешь о таком – и она не заснет.

– Не успел, – ответил теперь Сара. – В садик почти опоздали.

– А ты спросил его, как сегодня было?

– Получше, – солгал Хаим.

– Вот видишь! Из-за того, что устроил скандал. Без скандалов не обойтись.

Про стычку в садике говорить не хотелось, и он сменил тему:

– Как дома, в порядке?

– Жарко. Не зайдешь закончить дворик до праздников?

На секунду в Хаиме поднялась злость на этот вопрос. Но он сдержался и бросил:

– В праздники зайду. Не нервничай.

– Спокойной ночи, – сказала его мать и повесила трубку.

* * *

Возле кровати валялось несколько книжек, которые он собирался прочесть, чтобы потом без сбоя почитать детям. Этак бегло, естественно. В начале года воспиталка спросила, читают ли они Шалому, и написала для Джени список книг, а продавщица в книжном магазине посоветовала купить, кроме этих книжек, еще две. Хаим усмотрел в вопросе воспиталки оскорбление, пренебрежение к их сыну и косвенно к нему самому. И этот вопрос, наверное, тоже сыграл роль в том, что он на нее наехал. Он не считал, что обязан читать Шалому книжки. Ему отец ничего не читал, и сам он никогда не читал Эзеру.

Одна из купленных книжек особенно привлекла внимание Хаима. Про мальчика, который ночью ходил по стенам. Судя по рассказу, мальчик после того, как его уложат спать, вставал с кровати, проходил по стенам комнаты и влезал в развешенные на них картины. Картины пробуждались к жизни, и главный герой сказки разговаривал с нарисованными на них персонажами. На картинке, украшавшей обложку, у идущего по стене мальчика была прямая спина и вытянуты вперед руки, как будто он шел во сне. Он был рыжеволосым, со светлокожим лицом. Не похож ни на одного из сыновей Хаима, и на него самого тоже не похож.

В прошлые ночи, без Джени, Хаим был почти уверен, что не проснется.

Он лег поздно и встал в четыре утра, чтобы не проспать. И, как и в отрочестве, в его комнате от одного дверного косяка до другого тянулась на высоте колена швейная нитка – чтобы проверить утром, выходил он ночью из комнаты или нет. Запереть дверь было нельзя из-за детей. С тех пор как Хаим познакомился с Джени, ночи у него были поспокойнее. Она спала чутко, и когда он вставал, просыпалась. Иногда это случалось с ним каждую ночь. Особенно когда он был поспокойнее. Когда день приносил доход. Джени ловила его и уводила к дивану в гостиной. Включала телевизор – это помогало ему проснуться. Однажды она сказала, что как раз во сне он говорит очень много.

– И что же я говорю? – поинтересовался Хаим.

– Я не все понимаю, – сказала она. – Но болтаешь ты без умолку.

Кое-какие ее одежки все еще лежали на полках шкафа в спальне. Но большинства из них уже не было, как и двух больших чемоданов.

После полуночи, в последний раз заглянув в детскую, Хаим переоделся, выключил свет и задвинул жалюзи, оставив в окне щелку, потому что на улице вдруг поднялся ветер. Глубокая ссадина на лбу у Шалома затянулась коркой. Эзер уже не лежал на спине в той застывшей позе, в которой заснул. Он лежал на животе, утопив щеку в подушку, и снова показался Хаиму дитяткой. Оба сына были больше похожи на Джени, чем на него, но что-то в их лицах – что именно, Сара не мог сказать – было и от него.

С тех пор как они родились, Хаим все спрашивал себя, что о нем запомнят дети. Запомнят ли они его так, как он помнит своего отца? Сара надеялся, что с ним ничего не случится до того, как Эзер достигнет возраста, когда отец вписывается в память, потому что у него самого отец умер, когда он был ребенком, а может, потому что когда Эзер родился, ему уже было за пятьдесят. Хаиму хотелось, чтобы мальчик запомнил его человеком сильным, но не наводящим страх. И еще несколько месяцев назад он верил, что именно таким в его памяти и запечатлеется.

«Нет у тебя никакого первого папы. Я твой единственный папа на всем белом свете», – хотелось ему шепнуть Эзеру на ухо.

* * *

В ту ночь он не вставал – во всяком случае, из комнаты не выходил. Будильник прозвонил в четыре утра, и Хаим поспешно поднялся с постели. И в еле брезжущем с улицы свете проверил, на месте ли нитка, после чего включил на кухне лампу. В гостиной он свет не зажигал, чтобы не будить детей. Шалом лежал на краешке кровати, свернувшись, как улитка, а Эзер спал в той же позе, что и ночью, натянув одеяло до подбородка, как будто замерз.

Хаим оделся в темной спальне и побрился. Перед тем как взяться за работу, закрыл дверь в кухню, а затем поджарил на трех сковородах три обычные яичницы и три яичницы с петрушкой и укропом и выложил их у окна, чтобы остыли. Аромат кофе, который он сварил для себя, смешался с запахом жарки и ароматами утра. Потом Хаим разложил на столе ломтики сыра, а рядом с ними – подготовленные с вечера миски. В четверть шестого он осторожно открыл дверь квартиры, вышел и запер ее за собой. С минуту постоял снаружи, вслушиваясь, не проснулся ли кто из детей, и спустился к машине. Для этой проблемы тоже не было решения, и выхода Хаим пока не нашел. Он проверил, нельзя ли воспользоваться рассыльным, который будет поставлять булочки, но разница в цене оказалась огромной. Да и всей поездки в это время дня – десять минут. Хотя Хаиму и не нравилось запирать детей в квартире, это лучше, чем не запирать дверь вообще.

Так он и сделал в это первое утро без Джени.

Хаим доехал по Вайцману до Соколова, повернул налево и остановился на площади Струма. Несмотря на то что уже рассвело, улицы были пустынны, и, на его счастье, большинство светофоров мигали желтым. Все лавки на площади были еще закрыты, кроме «Пекарни Братьев». Хаим вошел туда с заднего хода, и его ноздри тотчас же наполнились запахом теста. Один из братьев-хозяев, заметив его, крикнул:

– Заказ Сары!

– Порядок, – ответил из внутреннего помещения рабочий.

Через минуту Хаим уже был в машине.

Все еще спало, и только его день уже начался. Эти моменты своей работы он любил даже больше, чем молчаливые вечерние часы. Дремлющие тротуары, на которых одни только голуби, кошки да уборщики улиц, и от них не услышишь ни слова. Хаим поехал по улицам Шенкар, Пихман и Баркат, после чего свернул на улицу Лавон и проехал мимо детсада.

Через два часа он приведет сюда Шалома, попытавшись избежать встречи с воспиталкой.

С той стычки, которая случилась на прошлой неделе, они и словом не обмолвились. Хаим входил в садик, стараясь не смотреть на воспитательницу, быстро проходил к шкафчику Шалома и клал в него сменные одежки, а затем торопливо прощался с малышом. Он и без того предпочитал не заходить в садик, не сталкиваться с молодыми родителями, в большинстве принимавшими его за дедушку.

Пощечина от того разговора все еще жгла его, как плевок. Да и все, что случилось дальше.

На этот разговор его толкнула Джени, хоть и знала, что он этого не хочет. Хаим смешался и с трудом пробормотал воспиталке, что мальчик боится ходить в садик и жалуется на то, что дети его бьют. Что жена находит у него под одеждой темные пятна и другие непонятные отметины. Что он вернулся домой с ссадиной на лбу. Разговор происходил утром, и в садике было полно родителей. Воспиталка встала в позу. Отказалась слушать. Уставилась на него с презрением, и он не сомневался, что это из-за его возраста и из-за того, как выглядят его дети, – к светлокожим небось отнеслась бы иначе! Она трещала более бойко, так что он совсем растерялся и ничего не ответил. Даже когда сказала, что его сын врет.

– В нашем саду дети не дерутся, – сказала воспитательница. По ее словам, царапину Шалом якобы заработал, потому что бесился и упал на деревянную тачку. – Если ваш сын жалуется, что дети его бьют, значит, он врет. – Заявила, как припечатала, давая понять, что разговор окончен.

Хаим увидел испуг в глазах стоящего рядом Шалома и попытался снова заговорить, но женщина взвилась – мол, некогда ей вести эти разговоры утром, на глазах у детей. Конечно же, она не хотела, чтобы это слышали другие родители, и увидев, что Хаим не унимается, закричала:

– Господин Сара, я вам ясно сказала, что этот разговор продолжать не готова! В нашем саду дети не дерутся, а если ваш сын жалуется на побои, может, вам стоит проверить самого себя и свою супругу и подумать, в чем дело?

Хаим не сдержался. Его прорвало, и он заорал, что заберет ребенка из этого сада. А она улыбнулась и сказала:

– Да бога ради! Думаете, что напугали?

Сара не сомневался в том, что Джени права и что их мальчишка воспитательнице ни к чему. Но другого детсада в районе не было, к тому же это был единственный детсад, который он мог себе позволить. Никто из родителей не вмешался – как ему показалось, из-за того, что и они предпочли бы, чтобы его сын испарился. Снаружи его охватили стыд и отвращение – в основном к самому себе, к тому, что, несмотря на эту стычку, он оставил там Шалома. Неужели сынок запомнит про него именно это? Малыш плакал, а Хаим пренебрег его слезами и ушел, передав его русской помощнице воспитателей. Она наклонилась к нему и утерла ему лицо своими ладонями. Вечером Сара сказал жене, что разговор получился удачный. И возможно, это был их последний разговор.

* * *

Когда в полшестого Хаим открыл дверь, оказалось, что дети его отстутствия не почувствовали и не проснулись. Он включил радио и нашел канал, где не было музыки. Из-за езды по улице Лавон, воспоминаний о стычке в детсаду и страхе, пробудившемся, когда он накануне увидел полицейскую машину, утро показалось ему сумрачнее обычного. Мужчина убавил звук и попробовал успокоиться, пока раскладывал булочки и наполнял часть из них салатом с тунцом, а часть – яичным салатом. Остальные булочки он намазал майонезом и засунул в них яичницы. Перед тем как завернуть булочки в пергаментную бумагу, украсил каждую ломтиками помидоров и огурцов и положил в пакет.

Шалом проснулся в полседьмого и пришел в кухню. Хаим посадил его на стул, и мальчик смотрел, как он убирает последние булочки, укладывает их плотными рядами в две картонные коробки.

Прошло несколько минут, пока малыш окончательно не очухался от сна и не спросил:

– Я в садик не иду?

– Идешь, – ответил Хаим. – И Эзер идет в школу, а я – на работу.

Мальчонка не заплакал. И больше не спрашивал про Джени. Сон пошел ребенку на пользу, он казался успокоенным.

– А почему сегодня садик не закрыт? – поинтересовался он.

Хаим не знал, что ответить. Он одел Шалома в своей спальне, а потом они вместе пошли в детскую, и мужчина открыл окно и раздвинул жалюзи. Свет залил Эзерову кровать. Его одежки лежали на полу, и Шалом, показав на них, сказал брату:

– Я могу помочь тебе одеться.

Эзер просыпался молча и медленно, и Хаим приказал ему поторопиться. На часах было семь. Шалом неотвязно следовал за братом, даже в ванную, когда тот чистил зубы.

Когда они сели завтракать, коробки с булочками уже стояли друг на друге в гостиной, а на кухне было чисто. Старший сын глядел на отца все так же настороженно – может, заметил, что тот малость осунулся? Они ели булочки с сыром и огурцом. И вдруг Эзер сказал:

– Знаешь, я один раз проснулся и зашел к тебе в комнату…

Хаим оцепенел. Утром нитка была на месте, натянута между косяками двери.

– Я, наверное, уже работал. В кухне проверил? Небось уже утро было? – спросил он.

– Нет. Тебя не было дома, – ответил Эзер.

Шалом уставился на отца вопрошающим взглядом.

– Я все время был дома, – сказал тот и тут же вспомнил про поездку в пекарню. – Это ты про утро? Когда на улице уже светло?

– Нет. Темно. Это было один раз.

Хаим продолжал жевать. Может, он все же просыпался ночью, сам того не зная? Но нитка-то не порвалась! И куда он пошел? Хотя продолжать думать об этом ему не хотелось. Все же он спросил Эзера:

– Ты перепугался, когда меня не нашел?

– Нет, – покачал головой его старший сын. – Первый папа ждал меня в гостиной.

Хаим не мог такого слышать. Встав со стула, он поставил тарелку в раковину, выключил радио и спросил Шалома, доел ли тот свой бутерброд, но Эзер все не унимался:

– Помнишь, что я сказал тебе вчера вечером?

– И что же?

– Что сегодня я расскажу тебе, кто потерял чемодан около садика Шалома.

Хаим повернул кран и занялся мытьем двух их тарелок. Про чемодан он со вчерашнего дня старался не думать.

– Я еще не могу сказать. Я поговорил с ним, и он попросил не рассказывать, – продолжал Эзер.

Мужчина включил струю посильней.

– А твой первый папа знает, кто потерял эту сумку? – спросил брата Шалом.

Эзер улыбнулся и с гордостью ответил братишке:

– Я тоже знаю. Потому что он мне сказал. И он велел не рассказывать тебе, потому что это страшный секрет.

Хаим без слов убрал со стола тарелку Эзера, хотя мальчишка еще не закончил есть и удивленно посмотрел на отца.

– Завтрак окончен, – сказал отец, – выходим. И с Шаломом, пожалуйста, не говори ни про первого папу, ни про чемодан. Довольно. Кончай.

С походом в садик он решил повременить и, как вчера, сперва отвезти Эзера в школу. Они с Шаломом попрощались с ним у входа и подождали рядом со сторожем, пока его большой ранец не исчез в дверях здания. Шалом махал братишке рукой, даже когда уже повернулся, чтобы уйти. Вскоре они с Хаимом вернулись на улицу Лавон, свободную для движения, где не было и намека на вчерашнюю заваруху.

3

Авраам официально приступил к работе и из-за нехватки кадров работал один.

Рано утром в понедельник он поехал на улицу Лавон, чтобы оказаться там в тот час, когда подкладывали муляж. В шесть часов сорок четыре минуты движение на улице было редким, да и прохожих встречалось мало. Тихая улица в тихом спальном районе. Солнце взошло с опозданием, утро было пасмурным. Молодая женщина гуляла с собачкой и курила. Какой-то подросток рано побежал в школу. Ни на ком не было ни темного тренировочного костюма, ни капюшона – ничего такого.

Рабочая гипотеза Авраама заключалась в том, что чемодан имеет к садику какое-то отношение и что расследование нужно производить быстро, потому что муляж взрывчатки был чем-то вроде предостережения перед более серьезным ударом. И единственным подозреваемым оставался Узан.

* * *

Первым сюрпризом была винная лавка. Примерно в половине восьмого прибыл полицейский из саперной группы – судя по снимкам, точно на то место, куда был подкинут чемодан. Чемодан этот нашли на тропинке, ведущей к боковому входу в дом номер шесть по улице Лавон: его спрятали в кустах. Тропинка вела к заднему двору, к детскому саду, но справа, на расстоянии примерно трех метров, в нижнем этаже дома номер четыре по улице Лавон располагалась винная лавка. И хотя боковую тропинку и эту лавку разделяла низкая каменная ограда, чемодан лежал ближе к лавке, чем к садику. Авраам поразился, что Сабан ничего ему про это не сказал. Инспектор спросил сапера, рассматривалась ли возможность того, что устройство подложили сюда как раз из-за лавки, и тот пожал плечами.

– Мы с чемоданом не беседовали. Нам сказали, что на Лавон, шесть, возле детсада, имеется подозрительный предмет, мы и обезвредили подозрительный предмет на Лавон, шесть, возле детсада. А дальше – работа ваша.

На снимках чемодана, сделанных перед тем, как его взорвать, было видно, что хотя его и спрятали в кустах, редкие ветки не смогли скрыть чемодан полностью. Если б соседка не заметила, как какой-то человек прячет его там, кто-нибудь из идущих по трипинке все равно его увидел бы.

На снимке чемодан выглядел старым. Старый, матерчатый, розовый с темно-зеленой ручкой.

Около восьми появились родители, катившие коляски по ведущей к детсаду тропинке, и Авраам зашел туда следом за ними. Впереди шел пожилой человек, и инспектору на минуту показалось, что тот прихрамывает на правую ногу, но, возможно, у него просто была тяжелая поступь из-за того, что он нес на руках ребенка. Воспитательница отказалась говорить с Авраамом и попросила прийти после обеда.

– Детям хватило вчерашнего испуга. Полицейские тут вовсе ни к чему, – сказала она.

Инспектор мог бы настоять, но уступил. Были в этой женщине упертость и агрессия, и она пробудила в нем какое-то беспокойство, смысл которого он понял только позже, в течение дня.

В ожидании, пока откроют винную лавку, Авраам опросил соседей, которых застал дома. Вопросы были все те же:

– Известно ли вам про какой-нибудь конфликт между одним из жильцов и воспитательницей детсада?

– Не было ли на вашей памяти какого-то необычного события, связанного с детсадом, расположенным в этом дворе?

– Случались ли здесь какие-то криминальные или другие разборки, о которых вы можете доложить?

– Не заметили ли вы человека, который вчера утром подбросил сюда чемодан?

– Не заметили ли вы пару дней назад подозрительного человека, слоняющегося возле дома?

К этим вопросам, составленным накануне вечером дома, Авраам добавил вопрос о винной лавке, о событиях, происходивших или не происходивших в ней в последние дни. Жильцы на все отвечали отрицательно, и на каком-то этапе полицейский сменил порядок вопросов. В конце опроса он показывал собеседникам фотографию Узана. Никто его не опознал – кроме одной жилички, матери четверых детей, живущей на втором этаже. Она уверяла, что в прошлом году не раз видела его возле дома и думала, что он отец одного из воспитанников детсада. Но как раз в последнее время женщина его на этой улице не встречала. Вчера уж точно нет – вчера она вообще проснулась после того, как чемодан взорвали. Инспектор записал ее имя в свою записную книжку.

В пол-одиннадцатого он вернулся в лавку «Вина города» и долго расспрашивал молодую продавщицу. Та сообщила, что хозяин появится лишь через два часа. Лавка открывается в десять, и когда обнаружили подозрительный предмет, там не было ни души. Они услышали об этом позже от одного из покупателей, и от хозяина тоже не будет никакой пользы, потому что раньше полудня его в лавке не увидишь. На витрине висели бумажные тарелки, на которых были тушью обозначены скидки на иврите и на русском. Авраам мог бы купить на Рош ха-Шана за 35 шекелей две бутылки чилийского красного и за 55 шекелей бутылку водки «Абсолют». Угрожали ли хозяину в прошлом, шантажировали ли его – этого продавщица не знала. Лично она в часы работы ничего такого не видела.

Инспектор пообедал в буфете с Элиягу Маалюлем. Тот все расспрашивал про помолвку с Марьянкой и про то, когда она приезжает.

– Она что же, увольняется там из полиции и приезжает к тебе сюда? – спросил Маалюль.

– Да. Что-то в этом роде. – Авраам кивнул.

Элиягу присвистнул:

– Непростое решение… И что же она тут будет делать? Начнет изучать иврит?

– Да еще не ясно. Приедет – будем думать.

Об Офере Шараби и о предыдущем расследовании они не говорили вообще. Авраам не знал, почему Маалюль не упоминает про отчет Иланы Лим – может, ему об этом вообще ничего не известно?

Опытный специалист по работе с подростками взглянул на него своими влажными, глубоко запавшими глазами, напоминающими ему отцовские глаза, и сказал:

– Ты не представляешь, до чего я за тебя рад, Ави. Ты выглядишь другим человеком, точно тебе говорю. И сразу, как она приземлится, приходите к нам на ужин.

Брифинги с координаторами разведслужбы ничего не дали, и у полицейского из оперативно-разыскного подразделения, приставленного хвостом к Амосу Узану, тоже не было никакой информации. Тот не покидал своей квартиры на улице Ха’Ционут, 26, до одиннадцати часов. По всей видимости, он пребывал в ней один. Потом Амос поехал на своей черной «Хонде Сивик» навестить мать в больнице «Вольфсон» и по пути нигде не останавливался. Он купил в больничной лавке газету и какой-то безалкогольный напиток и поднялся в онкологическое отделение. В руке у него была большая сумка, которую Узан захватил из дома, судя по всему, со сменой одежды и белья, и из больницы он все еще не выходил.

Авраам ждал в участке, у себя в кабинете, и колебался, стоит ли позвонить Илане. С самого его приезда они не виделись, а сейчас вот есть предлог для встречи. Можно было бы выяснить, что ей известно о шантаже и о рэкете в алкогольном бизнесе. Но вместо этого инспектор позвонил Марьянке. Ее мобильник сработал, но она не ответила.

Он включил компьютер, и с экрана на него посмотрел рассветный Брюссель – тот, каким Авраам сфотографировал его в день их первой встречи, когда Марьянка взяла его на прогулку по улицам города. Тогда он и не представлял, что этот город на целых три месяца станет ему домом. Что в эти три летних месяца он каждое утро будет просыпаться возле Марьянки, в спальне ее квартирки, глядящей окнами на маленькую площадь, в центре которой – почерневшая статуя бельгийского композитора, имени которого он в жизни не слыхивал. Уезжая к ней, Авраам записал в своей маленькой записной книжке ее адрес: «Площадь Альфреда Бувье, дом 6, квартира 5 (зеленая дверь, звонка нет)».

* * *

После обеда он вернулся к месту происшествия.

– Вам что же, больше нечего расследовать? И не пойму, при чем тут я, – сказала воспиталка, когда он вошел в детсад. – Я же вчера сказала полицейским, что ко мне это не имеет никакого отношения. И умоляла не являться среди бела дня, это пугает детей и родителей. Дети и без того всполошились, когда их утром привели, а войти нельзя.

Она была в садике одна. Перевернутые стульчики были поставлены на низкий стол в центре комнаты.

Ее агрессивность и нежелание вступать в разговор сразу разозлили полицейского, но только под конец беседы с ней он понял, почему ее присутствие наводит еще и уныние. Воспиталка попросила не мешать ей наводить порядок, пока он ее расспрашивает, и Авраам намекнул, что, если ей так легче, можно пригласить ее в участок. Пол в комнате был вымыт, но все равно помещение казалось каким-то тесным и мрачным. Они сели друг против друга на пластмассовые стулья, принесенные воспитательницей со двора. У одной из стен были сложены высокой стопкой тонкие матрасы, от которых несло мочой. Сквозь ржавые прутья решетки на высоком и узком окне пробивалось слишком мало света и воздуха. Вечером Авраам написал в своей записной книжке, что Хава Коэн заведует детсадом и работает в нем уже десять лет, а специальность дошкольного воспитателя имеет двадцать лет. Это была женщина где-то в районе сорока, полная и приземистая, с широкими крепкими руками и усталым лицом. Она не успела опорожнить стоящий в углу большой черный бак, полный грязных пеленок.

Инспектор спросил, нет ли у нее с кем-то конфликтов, и она взбеленилась:

– Это с кем же?! Я, черт возьми, заведую детским садом! И со вчерашнего дня должна талдычить, что мой детсад никаким боком с этим не связан?

– Может быть, не детсад… Может быть, вы лично… У вас имеется какой-нибудь конфликт, семейный или деловой?

– Объясните, ради бога, почему вы считаете, что это имеет отношение ко мне? Вы не понимаете, что это вредит моей работе? А может, это связано с кем-то из жильцов того дома?

Ее ответы напомнили Аврааму беседу с Узаном.

– Ваше нежелание принимать участие в беседе мне непонятно, – сказал он. – У нас возникло подозрение, что этот чемодан служил предупреждением и что, если мы вовремя не среагируем, тот, кто подбросил его, перейдет от угроз к прямому насилию. Мы не знаем, каким временем располагаем, и нам нужно содействие всех, кто может нам помочь.

– Но я же вам объяснила, что не связана с этим! – перебила его воспитательница. – И что никакой помощи оказать не могу.

И тут полицейский понял, в чем дело.

Он как будто вновь очутился в доме на улице Гистадрут, в квартире Ханы Шараби, во второй день расследования об исчезновении ее сына Офера[4]. Он сидел напротив нее на кухне, и она подала ему черный кофе. Это было в пятницу утром, в день его рождения, и Авраам пытался заставить Хану рассказать о пропавшем сыне. Вот и она тоже сказала, что помочь ему не способна. Что она ничего не знает. В отличие от женщины, сидящей перед ним сейчас, Шараби говорила почти беззвучно. Когда она открывала рот, Авраам с трудом различал слова. То и дело она всхлипывала. И он не почувствовал, что она лжет. Что на самом деле она знает, где ее сын…

Только через три недели после этого, после того, как ее муж признался в убийстве сына, ее прорвало в следственной камере.

Воздух в детсаду был давящим и вызывал головокружение.

Авраам привел в порядок дыхание, положил свою записную книжку на пол и пристально взглянул на сидящую перед ним женщину. Если провал в предыдущем расследовании чему-то его и научил, то вот этому: раскрыть глаза и глядеть в оба. И не верить ни единому сказанному слову. Хава Коэн была несколькими годами старше Ханы Шараби, поплотнее и с вьющимися волосами. И он все еще не спросил, как ее зовут.

– Я требую отвечать мне на вопросы без всяких уклонений, – тихо сказал инспектор.

Воспитательница хлопнула себя по лбу ладонью.

– Попытаюсь. И в чем же вопрос?

– Вопрос: втянуты ли вы в какой-либо конфликт?

Она снова сказала, что нет. Авраам увидел, что она отводит глаза и собирает рукой волосы.

– Напомните, пожалуйста, ваше имя, – попросил полицейский.

– Хава.

– Хава. А фамилия?

– Хава Коэн.

– Известно ли вам, поступали ли от кого-нибудь из жильцов дома жалобы на вашу деятельность в этом детсаду?

– С какой стати жалобы? Этот садик работает здесь десять лет. И на него имеется лицензия.

– Вы снова уклоняетесь от ответа. И я теряю терпение. Я спросил не о том, есть ли у вас лицензия, а о том, не выразил ли кто-то из жильцов недовольство тем, что здесь работает детсад?

Женщина не вспылила, увидев, что ее собеседник посуровел.

– Я попыталась вам ответить. Насколько я знаю, нет. В общем-то, я уверена, что нет.

– Есть ли у вас или был ли в прошлом конфликт с родителями детей?

– Ни в коем случае. Никаких конфликтов ни с кем из родителей. У нас в садике конфликтов нет. Можете проверить все за десять лет и опросить всех родителей квартала. Родители приводят ко мне своих детей и умоляют, чтобы я приберегла место для тех, кто еще не родился.

Авраам вытащил из картонной папки фотографию чемодана, сделанную перед тем, как его взорвали, и спросил, знаком ли он Хаве, а потом показал ей фото Узана. И снова безрезультатно.

– Пожалуйста, посмотрите на эту фотографию повнимательней, – упорствовал он. – Уверены, что этот человек вам незнаком? Что поблизости от садика вы его не видели?

Коэн по-прежнему все отрицала.

– Вы в последнее время не получали никаких угроз? Телефонных звонков?

Инспектор глядел на Хаву и видел, что она лжет.

Напротив на стене был крупный рисунок букета, который с начала беседы привлек его внимание. В центре каждого цветка была фотография ребенка, вокруг которой были сделаны лепестки из цветной гофрированной бумаги. С того места, где сидел Авраам, лиц детей было не рассмотреть.

– То, о чем я вас спрашиваю, не выйдет за пределы этой комнаты. Я хочу знать, не связан ли, по вашему мнению, кто-то из родителей с криминальными разборками.

Хава Коэн удивленно поглядела на полицейского.

– Вы считаете, что злоумышленник пытался угрожать кому-то из родителей?

– Я просто спрашиваю.

Когда дело касалось не ее, воспитательница была поспокойней.

– У меня тут нет детей из трущоб, и, насколько я знаю, все здешние родители в полном порядке.

– А если я спрошу вас, чем каждый из них занимается, вы ответить сможете?

Коэн повернулась и взглянула на картинку, привлекшую внимание Авраама.

– Не уверена. Отцов я вижу нечасто, больше приходят матери. Часть из них работает, часть – нет. И это только начало года, я всех еще не знаю… Могу сказать, что отец Аркадия – электрик, потому что на прошлой неделе он помог нам с электричеством.

Спросив, кто еще работает в этом садике, Авраам встал со своего стула.

– Никто, – ответила Хава. – Только я и моя помощница.

Когда инспектор попросил номер телефона помощницы, он почувствовал, что воспиталка снова напряглась. Несмотря на нежелание видеть его в садике в начале беседы, Коэн попросила его прийти для разговора с помощницей завтра, потому что он вряд ли сумеет поймать ее по телефону.

– И что она может вам добавить, кроме того, что сказала я? Она здесь меньше двух недель. Я взяла ее за день до начала года, и ни о родителях, ни о доме она ничего не знает, – добавила Хава.

* * *

Поговорить с Иланой ему удалось только назавтра, после того, как он закончил срочные дела.

* * *

Узан снова покинул квартиру в одиннадцать и, нигде не останавливаясь, поехал на черной «Хонде» в больницу. Из машины он вышел с большой сумкой со сменной одеждой, а из больницы ушел в четыре, без сумки. Авраам колебался, вызвать ли его на дополнительный допрос, но кроме свидетельства соседки, узнавшей его на фотографии и решившей, что он отец какого-нибудь ребенка из детсада, никакой новой информации у него не было. Детей у Амоса не имелось.

Инспектор переслал два сообщения на мобильник помощницы воспитательницы и, как и сказала Хава Коэн, ответа не получил. Все же он решил вызвать эту помощницу для дачи свидетельских показаний в участок, а не допрашивать ее в садике в присутствии воспиталки, и впоследствии убедился, что это решение было правильным.

Несмотря на то, что пока они будто бы никуда не продвинулись, у Авраама было ощущение, что все вот-вот разрешится.

Впервые после возвращения на службу он вышел покурить на ступеньках, ведущих в участок, как любил это делать. Жара была терпимой, иногда даже налетал ветерок, и инспектор думал о том, что перед Рош ха-Шана стоит закупиться. Из кабинета он позвонил Илане, и, услышав его голос, она обрадовалась.

– Ты уже две недели в стране и еще не удосужился заскочить поздороваться?

Авраам объяснил, что вернулся к работе и в одиночку занимается делом о муляже взрывчатки, подложенном на улице Лавон.

Лим не ответила, и ему показалось, что в этом ее молчании есть какая-то отстраненность.

– И как оно продвигается? – наконец спросила она.

– Да я, в общем-то, поэтому и звоню, – сказал инспектор и рассказал ей про винную лавку.

– Я думала, что эту взрывчатку подложили к детскому садику.

– Такова была первая версия, но когда я приехал на место, то обнаружил эту лавку и решил, что не стоит исключать и этот вариант.

Илана с этим согласилась и посоветовала Аврааму поговорить с хозяевами других заведений в округе, которых, возможно, тоже шантажируют, и он сказал, что уже сделал это. Никто из владельцев жалоб на шантаж не подавал, и, по данным полиции, никакая банда не тянула с них деньги за крышевание.

Инспектор слушал знакомый голос и ждал, что Лим упомянет свой отчет о деле Офера Шараби.

Илана рассказала, что в последние месяцы ведется негласное расследование на государственном уровне, связанное со ввозом в Израиль контрафактного алкоголя. Гигантская сеть, в которой, по-видимому, участвует не одна преступная группа. Если выяснится, что тут есть связь, арест того, кто подложил этот муляж, может навести следователей на главу всей банды.

– Может, тут и вправду зарыта собака, – сказала она. – Но, насколько я знаю, контрафактный алкоголь обычно развозят по клубам и киоскам, и участие в этом принимают их владельцы, потому что его цена в сотни раз меньше стоимости фирменных напитков. Трудно поверить, чтобы это распихивали по магазинам, да еще и насильно. Первым делом тебе стоит вызвать спеца из Министерства промышленности, чтобы он провел проверку той лавки. Начинай с этого.

Авраам ждал до последней минуты, но про отчет Илана так и не упомянула. Однако перед тем, как попрощаться, она сказала:

– Ави, я кое-что должна рассказать тебе с глазу на глаз – не хочу, чтобы ты случайно услышал это от кого-то другого… У тебя найдется минутка встретиться вне работы?

Марьянка тоже показалась инспектору какой-то далекой, когда Авраам Авраам наконец сумел вечером поговорить с ней.

Он сказал ей, что в последние дни пытался ее поймать, а она промолчала. Все же Авраам рассказал ей о первых днях работы и о речи Сабана. И удивился ее реакции.

– А почему она показалась тебе такой дурацкой? – спросил он.

– Да потому, что это речь не полицейского, а политика, – ответила Марьянка. – Сплошная пустота, разве ты не почувствовал? Настоящие полицейские знают, что мест без насилия в природе не существует. Где есть люди, есть и насилие. Все мы порченые.

В ее голосе звучало непонятное Аврааму раздражение.

Когда он спросил, как дела и как продвигаются приготовления к отъезду, Марьянка ушла от прямого ответа. Она поинтересовалась, как он чувствует себя на работе, и инспектор сказал, что прекрасно. С тех пор, как он вернулся, Авраам особенно остро реагировал на все, что было сказано и не сказано, что лежало на поверхности и было менее очевидно. Ничто от него не ускользало. Ни враки Хавы Коэн, ни страх в голосе ее помощницы, когда та согласилась на следующее утро приехать к нему в участок и дать показания, несмотря на то что это был канун праздника. Он поймал ее по телефону гораздо позже, к вечеру.

– Как поживают твои родители? – спросила Марьянка, и Авраам сказал, что увидится с ними завтра.

– А ты знаешь, что сегодня канун Рош ха-Шана? – сменил он тему.

Она не знала, и инспектор рассказал ей, что это самый любимый его день.

– Не знаю, как тебе это объяснить, – сказал он. – Наверное, тебе просто надо быть здесь.

Одна фраза все отдавалась у него в мозгу как эхо, но из-за расстояния между ними вслух он ее не произнес: «Когда в этот вечер заходит солнце, оно как будто осознает, что заходит в последний раз». Перед тем как попрощаться, он спросил Марьянку:

– По мне-то скучаешь?

И она ответила:

– Да.

* * *

А назавтра в полдевятого Натали Пинхасова появилась в его кабинете и через минуту уже рассказывала об угрожающем звонке. Это была двадцатидвухлетняя девушка с бледным и красивым лицом. Авраам поблагодарил ее за то, что она согласилась в канун праздника приехать и дать показания. Почти все время Натали сидела с опущенными глазами, говорила тихим голосом и оглядывалась вокруг, словно в комнате был кто-то еще, кого она не видела. В ее каштановых волосах виднелись полоски красного цвета. Инспектор спросил, как долго она работает в этом садике, и Натали сказала, что с начала учебного года, меньше трех недель. Он заметил, что на затылке под каштановыми волосами у нее длинный шрам.

– Как вы попали на работу в этот садик? – задал Авраам следующий вопрос.

– Прежняя хозяйка меня порекомендовала. Я в прошлом году не имела постоянной работы. Заменяла помощниц в нескольких детсадах. Неделя тут, неделя там… Нынче в садиках трудно найти работу. Перед началом года мне позвонила одна женщина, у которой я работала, и сказала, что Хава срочно ищет помощницу.

– Почему же срочно?

– Потому что прежняя помощница ушла за несколько дней до начала года.

Инспектор разговаривал с девушкой деликатно. Предложил ей кофе или чай. Спросил, где она проживает. Оказалось, что Натали ездит на работу двумя автобусами и выходит из дома примерно в полседьмого. Садик открывается без четверти восемь, но ей полагается быть там на четверть часа раньше, чтобы помочь Хаве Коэн все подготовить и принять детей. Потом Авраам спросил, не заметила ли Пинхасова в садике чего-нибудь необычного, и она осторожно спросила:

– В каком смысле «необычного»?

– Ну чего-нибудь, что вас поразило. Что показалось вам необычным, и вы увидели некую связь между этим и подложенным муляжом.

Натали снова огляделась вокруг, и инспектор добавил:

– Обещаю: все, что вы скажете, останется между нами. Ни одно слово отсюда не выйдет.

Девушка пощупала свой шрам на затылке.

– Там было двое родителей. Которые перецапались с Хавой. Но не думаю, что это как-то связано с муляжом.

– Неважно. Я хочу, чтобы вы рассказали, как вам это показалось. Родители… И что там было?

– Они с ней переругались.

А Хава Коэн сказала Аврааму, что у нее ни с кем не было никаких конфликтов…

По словам помощницы, одна мамаша, Орна Хамо, новенькая, считала (и не зря), что ее сын основную часть времени проводит отдельно от остальных детей, сидит на стульчике в углу, и ему не разрешают сдвинуться с места, потому что он плакса. Эта мать внезапно появилась в саду через несколько дней после начала занятий, и у них с Коэн вышла дикая разборка. Она забрала сына из садика. А несколько дней назад пришел один отец, пожилой человек по имени Хаим Сара, и набросился на воспитательницу чуть ли не с кулаками – у него было подозрение, что дети избивают его сына. И Хава грубо его отшила. Сын Хаима Сары пока что продолжает посещать садик, но теперь его приводит только отец, а не мать – возможно, чтобы постращать воспиталку.

– Вы считаете, что кто-то из них может быть связан с муляжом? – спросил Авраам.

– Не думаю, не знаю. Может, она… – начала отвечать Пинхасова и замолчала.

Было что-то еще, чего девушка недоговаривала.

– Натали, я хочу объяснить, почему вы обязаны рассказать мне все, – настаивал инспектор. – У нас есть подозрение, что чемодан – это лишь предупреждение и что тот, кто его подложил, может выкинуть гораздо более опасный номер, который подвергнет опасности детишек садика. Понимаю, что вы боитесь потерять работу, но я обещаю, что все сказанное здесь останется между нами.

– Был звонок, – тихо сказала Натали. – В тот день – ну, с чемоданом – позвонила какая-то женщина.

Авраам весь напрягся и ткнул кончиком своей ручки в открытый блокнот.

– И что она сказала?

– Сказала, что это только начало. Что чемодан – это только начало, так, мол, Хаве и передай.

– Начало чего? Попробуйте вспомнить слово в слово.

– Это то, что она сказала: «Чемодан – это только начало. Передай этой стерве Хаве, что это только начало». И повесила трубку.

– А трубку взяли вы? В котором точно часу это было?

– Я не помню. Посредине дня. Когда детишки спали.

– Хотя бы примерно в какое время?

– Может, после часа.

Ответ на следующий вопрос был Аврааму известен, и все же он спросил, сообщила ли Пинхасова Хаве Коэн об этом звонке.

– Конечно, я сразу же сказала ей, и она ответила, что это точно ошибка, – сказала Натали. – Что к ней это не относится и там просто ошиблись номером.

– И она попросила вас никому про этот звонок не говорить?

Девушка побледнела, и полицейский испугался, что она сейчас разрыдается.

– Она боится, что это напугает родителей. Она и вчера в конце дня позвонила мне и попросила не говорить ни слова, потому что посыплются новые допросы и придут новые полицейские, и этот балаган напугает родителей.

В тот час, когда звонили в садик, Амос Узан сидел напротив Авраама, в следственной камере, и никому звонить не мог. И вряд ли он способен исказить свой голос под женский, даже если б такая возможность у него и была.

– Вы точно уверены, что говорила женщина? – спросил инспектор.

– Да. Голос был женский.

Он все же показал Натали фотографию Амоса, и она долго рассматривала ее, прежде чем сказать, что никогда в жизни его не видела.

* * *

Авраам проводил девушку до выхода из участка и попросил у дежурной номер телефона Бени Сабана, после чего закурил на ступеньках сигарету. При звуках голоса нового шефа он вдруг подумал, что впервые говорит с ним по телефону и даже не знает, как к нему обращаться.

– Бени? – спросил он.

– Слушаю. Кто говорит?

– Инспектор Авраам. Простите, что мешаю в праздничный вечер, но решил проинформировать вас по поводу чемодана.

– Какая Дана? Кто говорит?

В трубке звучал грохот молотка, и Аврааму показалось, что кто-то разговаривает по-арабски.

– Чемодана. Чемодана, что на улице Лавон. Возле детсада. Говорит инспектор Авраам, из участка.

– А, Ави! Как дела? Рад вас слышать. И что же с тем чемоданом? Жуткая слышимость!

– Я хотел сказать, что вы были правы. Это предупреждение. Я обнаружил, что в этот же день в детсад позвонила какая-то женщина и пригрозила, что это только начало.

– Круто. Круто. Рад это слышать. И что вы делаете по этому поводу?

Инспектор не понял вопрос.

– Это может означать, что арестованный нами человек обвиняется ошибочно, – сказал он. – В момент получения этой угрозы он сидел у меня в следственной камере. И, видимо, нужно искать женщину, а не мужчину. Или, по крайней мере, и женщину, и мужчину. Кроме того, информация поступила ко мне не от воспитательницы, которая пыталась ее скрыть.

Разговор прервался, и Сабан не перезвонил.

Авраам собирался спросить его, вызвать ли срочно на допрос Хаву Коэн или стоит подождать до окончания праздника.

В участке стияла тишина, и большинство дверей были закрыты. Инспектор просидел до обеда, колеблясь и просматривая записи в своей записной книжке. Кроме информации о телефонном звонке, там появилось два новых имени: Орна Хамо и Хаим Сара, молодая мамаша и пожилой мужчина. К имени мамаши была сделана приписка: «Дикая разборка», а к имени Хаима Сары – «Набросился чуть ли не с кулаками». Этих двоих тоже нужно было вызвать на допрос. Внизу страницы заглавными буквами значилось: «ГОЛОС ЖЕНСКИЙ».

Авраам Авраам решил продолжить после праздника еще и потому, что в следующие три дня садик будет закрыт и детям ничего не угрожает. А Сабан перезвонил ему после обеда, уже домой, и одобрил его решение.

Когда инспектор ехал к дому, магазины были уже закрыты, и он купил в киоске шесть бутылок «Хайнекена» и три пачки сигарет.

Это был последний день года.

Года, в котором он встретил Марьянку.

Сам не зная почему, Авраам после обеда влез в машину и поехал к морю.

Берег был пустынным, а песок на пальцах – мягким и теплым. Инспектор разделся, вошел в воду и двигался вперед, пока она не накрыла его по грудь. Долго-долго он глядел на плоский сверкающий горизонт, а потом, закрыв глаза, нырнул.

Под вечер, пока инспектор шел по нескольким улицам, отделяющим его квартиру от квартиры родителей, он совсем не думал про старый чемодан с зеленой кожаной ручкой, который получила Хава Коэн, и об угрозе, которую она скрыла. Не думал он и про Амоса Узана, который, видно, и вправду вышел поутру из дома подышать свежим воздухом.

– Тебе в рубашке с коротким рукавом не холодно? – спросила мать, увидев Авраама на пороге. – Ты еще не заметил, что лето кончилось?

А отец поцеловал его в щеку и сказал:

– У нее зима наступает в июле. Ему что, свитер надевать, а? Или стеганую куртку?

Даже это уже не разозлило инспектора, как злило раньше. Без всяких речей и благословений они быстренько прикончили праздничный ужин. Мать, как обычно, подала печеночный паштет на кружочках помидоров, куриный бульон и жаркое из говядины, вид которого всегда вызывал у Авраама тошноту. Подняли тост за новый год и пожелали друг другу только здоровья, потому что ничего другого и не требуется, а потом, включив телевизор, смотрели концерт, где зал распевал песни вместе с ведущим. Когда отец задремал в своем кресле, мать стала расспрашивать гостя про Марьянку – когда она приезжает, и готово ли все в квартире, и решили ли они пожениться. Авраам отвечал кратко, хотя только об этом и думал – о предстоящих неделях, о дне, когда Марьянка приземлится, о том, как он повезет ее из аэропорта домой…

Припомнился ему и тот день, когда он прилетел к ней в Брюссель. Самолет приземлился в пять утра, и Марьянка ждала его в аэропорту.

Прошла всего лишь неделя с тех пор, как они расстались, но внезапно между ними возникло какое-то чувство изумления, даже шока, оттого, что такое и впрямь случилось – он взял отпуск с работы, причем бессрочный, и поехал к ней. В такси, везущем их в город, они сидели рядышком, но не соприкасаясь руками.

– Ты усталая, – сказал Авраам. – Когда проснулась?

И Марьянка ответила, что не спала вообще.

Инспектор уже искал на ее лице признаки сожаления о случившемся, но она улыбнулась ему и добавила:

– Ждала.

На цыпочках, чтоб не разбудить соседку, они вошли в квартиру. Марьянкина комната была широкой, но когда они ввезли в нее чемоданы и встали возле них, в промежутке между кроватью и шкафом, оба спросили себя, смогут ли прожить там неопределенное время. Авраам как-то вдруг задеревенел и сел на кровать, только когда Марьянка сказала:

– Да ты присядь!

Его колени уперлись в чемоданы.

– Хочешь, позавтракаем? – спросила Марьянка, и ее гость покачал головой. Когда он прилег на своей половине кровати, в ботинках и все еще в куртке, она потянула его за руку. Его лицо было рядом с ее, и он решил, что ей хочется, чтобы он ее поцеловал, но она сказала:

– Мне нужно побольше времени, чтобы посмотреть на тебя…

Разумеется, Авраам не стал рассказывать про все это матери и чуть позже десяти попрощался с ней и вернулся домой.

4

В канун праздника дети наигрались во дворе со своими двоюродными братьями и сестрами и после полуночи быстро заснули. Шалом свалился спать полностью одетый прямо в гостиной, и Хаим перенес его на матрас и раздел. Эзер сам снял рубашку и брюки и только успел прилечь на застеленный простыней диван, как его глаза закрылись. Оба много бесились, баловались и радовались тому, что играют со своими родственниками. Эзер все еще казался настороженным и отчужденным, но и он смеялся и участвовал в играх. С тех пор как Хаим запретил ему говорить о чемодане, он ни словом не упомянул ни про него, ни про своего первого папу.

Перед тем как выйти, Сара немного постоял в комнате – проверил ровное дыхание детей. Волосы у них были влажными от пота, а лица раскраснелись. Они спали в маленькой комнате, той, что в детстве была его комнатой, с прямоугольным, глядящим во двор, окошком, на котором висела все та же белая занавеска. Теперь Хаиму отвели кровать в смежной комнате, бывшей когда-то комнатой его младших сестры и брата.

* * *

Был ли у него план?

Вроде бы нет. На миг он подумал, что нужно бежать, немедленно исчезнуть вместе с детьми, а потом сразу решил, что необходимо успокоиться и выждать. Не было никакой причины для побега. Он должен подождать, пока не забудется этот чемодан, а до этого времени как-то продержаться.

Сара знал, как это сделать. Подобным образом он жил многие годы. Возможно, таков был его единственный расчет: случится всякое другое и сотрет это дело из памяти. В том, что сотрет, Хаим не сомневался. Слушая новости, он ждал сообщений о криминальных событиях в районе. По радио перед праздником сообщили о попытке застрелить какого-то преступника на улице Шенкар.

В канун праздника Хаим все еще не знал, продолжает ли полиция искать того, кто подкинул этот чемодан, – его-то вызвали позже. До получения этой повестки Сара не думал, что такое случится, еще и потому, что у ментов уже был задержанный – человек, который на его глазах попытался удрать и был схвачен. И даже если этого мужика и отпустили, сколько же полиция будет искать того, кто подложил к детсаду чемодан с муляжом взрывчатки и никому не принес вреда?

О том, что пошла непруха, он старался не думать, потому что это была одна сплошная головная боль. И в любом случае время – это его надежда во всем, и в том, что касается детей, тоже. Им требуется время. Если плана и не было, то цель у Хаима была: защитить детей. Позаботиться о том, чтобы они ничего не узнали, не пострадали. Насколько возможно, оградить их от боли и продолжить впечатывать свой образ в их память. Снова приблизить к себе Эзера, который из-за Джени отдалился.

Время скакнет, и все забудется.

Жизнь научила его, что все забывается, хотя сам-то он помнил все.

* * *

Выйдя из комнаты, где спали дети, Хаим отправил мать отдохнуть и привел в порядок гостиную. Убрал маленькие столики, приставленные к обеденному столу, и сложил во дворике штабелем пластиковые стулья. Адина помыла в кухне посуду. За ужином сестра лишь однажды спросила про Джени, и мать на их языке попросила не затрагивать этот вопрос при детях. Хаиму, как старшему сыну, полагалось произнести молитвы.

Когда Адина ушла, он приготовил матери стакан чаю. Им в первый раз удалось поговорить, и она сказала:

– Они выглядят хорошо.

– Привыкают, – ответил Хаим. Эзер и вправду улыбался теперь чаще, чем раньше, и даже присоединился к остальным детям, когда они запели праздничные песни.

Мать спросила, не выпьет ли Хаим чего-нибудь тепленького, и он, подумав, пошел налить себе чашку чаю.

– Увидишь, что им будет лучше, – сказала пожилая женщина. – Она, как мать, о них не заботилась. Посласти сахарином вместо сахара.

Сара подождал, пока чайник снова не закипит.

– А вот насчет садика… Ты уверен, что там всё в порядке? – спросила мать.

– Да, – ответил Хаим.

– Молодец, что устроил воспитательнице разнос, – снова похвалила его мать. – Она больше не посмеет такое тебе устраивать. А что у Эзера в школе?

– Учится хорошо, – ответил Сара. Про муляж он все еще ни словом не обмолвился, так как знал, что она разволнуется и взвинтит и его тоже.

– Они о ней много спрашивают?

– Нет. Иногда.

– Дети мало что понимают, – вздохнула мать. – А как у тебя с деньгами?

– Справимся, – заверил ее Хаим и больше ничего не добавил.

* * *

Праздники всегда были делом трудным. Работники Департамента внутренних дел и Налогового управления, расположенного в Холоне – главные его клиенты, – разбрелись по отпускам, и даже если конторы работали как обычно, часть сотрудников отсутствовала. Больше людей приносили еду из дома. За все про все в эти две недели Хаим приготовил и продал меньше половины бутербродов, чем зимой.

У него были идеи, как увеличить заработок, но пока он решил об этом не говорить. Хаим запланировал снова продавать горячие обеды, мясное блюдо с рисом и салатом, как делал, когда открыл это дело, до экономического кризиса. Он надеялся, что, если предложить блюдо за двадцать пять шекелей, спрос все же появится. А можно еще выставлять на продажу бутылки и банки с напитками, но их нужно продавать охлажденными и по более низкой цене, чем в автоматах. Кроме того, Сара решил проверить у двоюродного брата, устроившего ему работу в Холоне, нельзя ли вести торговлю также и в филиалах, в других городах – скажем, в Ришоне или в Рамат-Гане. Другая возможность – в свободные утренние часы подрабатывать рассыльным. Но тяжелых перевозок и многих часов за рулем Хаим боялся. Так или эдак придется работать побольше и в течение дня, и вечером, дома. Это его как раз не пугало. В последние месяцы Джени все равно не работала, и они тянули только на доходы с его бизнеса.

– Адина будет приезжать, помогать тебе с детьми, – сказала мать.

– Не нужно, – возразил он. – Я хочу сам больше с ними бывать.

– Но ты видел, как она здорово с ними управляется?

Хаим видел. Мать посадила Адину рядом с Шаломом, и та весь вечер следила за ним, очищала рыбу от косточек, вымыла ему руки, когда он вымазался маслом, – все, чего Джени никогда не делала. Когда двоюродные братья стукнули его сзади, малыш побежал именно к ней. Ей было сорок пять – разведенка, бездетная. Два года назад эта женщина стала убираться у его матери. Она жила поблизости, и они сдружились. Адина была благодарна за то, что его мать пригласила ее на праздничный ужин.

– Жаль, что Господь не наградил ее детками. Хорошая вышла бы мама, – сказала она, а Сара встал и поставил чашку с чаем в раковину.

Лежа в постели, он слышал, как она открывает и закрывает кран в кухне, а потом сливает воду в туалете. Подумал, что, возможно, это было ошибкой – прийти к ней на праздники с детьми, хотя и не знал, что ему одному делать с ними четыре дня. Оба мальчика обрадовались, что будут ночевать у бабушки дома. Особенно малыш Шалом. Он спросил, что будет, если мама вернется, а их нет в квартире, и Хаим успокоил его. Сказал, что в праздники она не вернется. Но он опять недостаточно разговаривал с детьми, а ведь обещал себе, что будет. Предоставил матери говорить вместо себя. Будто что-то в ней делало его слабым, хотя она и сама была слабой и просто пыталась помочь. Ей исполнилось восемьдесят. Отец был гораздо старше ее – и умер в пятьдесят шесть лет.

Перед сном Хаим запер дверь изнутри, потому что боялся, как бы именно в этом доме ночью не встать и не уйти, и знал, что, если дети проснутся и им что-то понадобится, чутко спящая мать сразу услышит.

* * *

Назавтра Хаим отправился в синагогу, которую посещал его отец.

Он выспался и чувствовал себя свежим и более уверенным в себе. Тело его словно стало моложе и энергичнее. Сара думал, что не найдет в синагоге свободного места и приготовился стоять во время молитвы, но маленькое помещение не было заполнено. Большинство молящихся оказались стариками, наверное, в возрасте его матери. Мало кто из присутствующих знал Хаима в лицо, и они здоровались с ним кивком головы или желали ему счастливого нового года. Он сел возле отца Шломо Ахоана и попытался молиться с усердием, но потерял место в молитвеннике и заскучал по своим деткам, которые, когда он ушел, еще спали. Ему хотелось взять их на прогулку в цитрусовую рощу, где он когда-то в детстве играл с отцом.

Когда Сара вернулся перед обедом, его сыновья сидели на ковре и тихо смотрели телевизор. Жалюзи были прикрыты из-за солнца, и в доме царил почти полный мрак. Эзер сидел скрестив ноги, а его братишка лежал рядом с ним. Мать устроилась позади них на диване, держа в руках вазочку с очищенным от кожуры миндалем и грецкими орешками. Может, из-за того, что он увидел во взгляде Эзера, Хаим вдруг спросил:

– Хотите поговорить с мамой?

Шалом вскочил с места и обхватил ему ноги. Эзер сдержанно взглянул на отца, и тот увидел в его глазах радость. Может, его программа начала разворачиваться? Они пошли в спальню матери Хаима, где он набрал телефонный номер. И подождал. Он сидел на кровати хозяйки дома, а дети стояли рядом, глазея на него. Потом услышал голос, объявивший:

– Вы попали к Хаиму и Джени Сара. В данный момент мы не можем ответить. Можете оставить свое сообщение.

Он положил трубку и сказал:

– Не отвечает.

– Почему не отвечает? – спросил Шалом.

– Может, спит.

– Может, она не хочет с нами говорить? – предположил Шалом, и Сара ответил:

– Вот тут же позвоним еще раз.

Эзер молчал, и в его больших глазах, которые накануне улыбались, Хаим увидел слезы.

– Я поговорил с мамой утром, – сказал он. – Перед тем, как вы встали. Мы сейчас ей снова позвоним.

Мать вошла в спальню и сказала ему на фарси:

– Может, лучше сказать им, что она не вернется?

Хаим промолчал.

Ничто из этого не было запланировано. И он не был уверен, что это хорошая мысль. Хотя так обрадовать их вначале… Они вышли из спальни, и Шалом сказал отцу:

– Правда же, я первый поговорю с мамой, перед Эзером?

– Вы сразу оба поговорите, – пообещал Сара.

И они снова улеглись на ковер в темной гостиной.

Мать Хаима предложила Шалому пойти пособирать листья во дворике, но он сказал:

– Нет, я хочу остаться с Эзером.

Хоть и зная, что Джени не ответит, Хаим снова отвел детей в спальню, и они ссорились, решая, кто будет стоять ближе к нему, пока он набирал номер и ждал, а потом вместо голоса Джени услышал собственный голос:

– Вы попали к Хаиму и Джени Сара… Можете оставить свое сообщение.

В последний раз с ним пошел звонить только Шалом, а Эзер остался у телевизора.

* * *

На другой день праздника, в пятницу, мать взяла их к Адине, сказав внукам, что та приготовила для детей тарелочки со сластями и дольками яблок в меду и наполнила дом игрушками. Она, мол, пригласила сына сестры, который на несколько лет старше Эзера, и они вместе поиграют в мяч. А потом все вместе у нее пообедают.

Шалом обрадовался, что пойдет в гости, особенно когда услышал про тарелочки со сластями. А Эзер пошел с каменным лицом, не произнося ни слова, будто во сне. После того как им не удалось поговорить с Джени, он снова стал замкнутым.

Хаим ремонтировал стену в ванной – соскоблил наждачной бумагой облезшую, облупившуюся штукатурку, по которой из-за постоянной влаги расползлась темная плесень; и когда стена подсохла, наложил новый слой водоотталкивающей краски. По всем каналам передавали песни и никаких разговоров. Сара думал, как ему подступиться к Эзеру. Потом он вынес радио во дворик и закончил подправлять бетонную дорожку, ведущую к дому. Жара снова стала невыносимой, и он снял рубашку. Спина у него болела, и все же он работал быстро, пытаясь прогнать мысли. Была б возможность, выбрал бы остаться здесь, несмотря ни на что. Вдали от их общей квартиры, от маленькой детской, в которую по вечерам светят окна соседнего дома. Неужели здесь он меньше боялся, потому что отцовская сила в этом месте ощутимее, потому что он тут все еще дома?

Хаим подогрел рис с курицей и в одиночку поел на кухне. Сам не зная зачем, пошел в спальню матери, но лишь присел там на кровать, а набирать номер не стал. Потом прилег и задремал. Вернуться в синагогу, как собирался, он не успел.

Назавтра пришел младший брат с детьми и забрал детишек в бассейн.

* * *

Только когда они в субботу вечером вернулись в Холон, Эзер вдруг заговорил.

Они проехали через Яффо, потому что там были открыты лавки, и Хаим купил зелени, яиц и сыра. Он позвонил в «Пекарни Братьев» и оставил на автоответчике напоминание, что завтра ему потребуется лишь половина от обычного количества булочек. Шалом задремал в машине, потому что не спал днем, и отец на руках отнес его в кровать, а потом поднял пакеты с продуктами. Было еще рано, и Эзер уселся смотреть телевизор, а когда программа закончилась, сам же телевизор и выключил. Хаим поставил варить яйца на кухне и нарезал овощи, а вернувшись в гостиную, увидел, что Эзер стоит у окна и смотрит сквозь прорези жалюзей. Его тельце в белой трикотажной рубашке было маленьким, ноги – худенькими и темными.

– Ты уроки приготовил? – спросил его отец.

– Мама больше не захотела с нами жить? – спросил мальчик вместо ответа.

Хаима будто хлестнули по лицу.

– Она на какое-то время уехала и позже вернется, – сказал он и почувствовал, что на этот раз нужно сказать больше.

Эзер повернулся и взглянул на него чужим взглядом.

– Почему она уехала?

– Потому что соскучилась по дому, по своей стране. Она давно хотела туда поехать. – Образ отца встал перед Хаимом, и он спросил Эзера: – Может, хочешь, чтобы мы снова ей позвонили?

Шалом закашлялся в кровати, а Эзер сказал, что не хочет. Яйца уже закипали, и Хаим пошел убавлять огонь. Вернувшись, он, как ему запомнилось, положил руку Эзеру на плечо и сказал, что пора спать.

– Если мама родилась в другой стране, как же ты ее встретил? – спросил мальчик.

Тогда ли Сара понял, что ради их спасения от боли придется сказать им правду? Что иного пути нет?

– Она приехала сюда поработать, так я ее и встретил, – рассказал он.

– Как?

– На работе. Она где-то работала, а я пришел туда и увидел ее.

– И решил на ней жениться?

– Да.

…Это было примерно через год после того, как Джени приехала в Израиль. Еще толком и на иврите не говорила. Работала она у соседа матери Хаима, вдовца, сломавшего шейку бедра и позже умершего от инфаркта. Встретились они не в доме этого вдовца, а у матери. Джени пригласили на ужин, и Хаима тоже. Семья вдовца собиралась определить его в заведение для инвалидов, и Джени теряла работу, а ее право на пребывание в стране уже истекло. Сара не помнил, что на ней было надето, потому что не обращал внимания на такие тонкости. Он просто помнил, что во время ужина все сидели тихо и что Джени выглядела смущенной. Она не знала, что и он там будет, но поняла, зачем устроили этот ужин. И он не мог сказать, когда и как они встретились во второй раз. Через несколько недель они вечером вышли в тайский ресторан, и Джени разъясняла ему меню. А когда поняла, что из него слова не вытянешь, заговорила сама. Быстро и помогая себе руками, рассказала про родителей, что оба они умерли, когда она была еще ребенком, – сперва умерла мать от тяжелой болезни, а через два года отец, от горя. И про сестру, вышедшую замуж за турецкого торговца и проживающую в Берлине. На Филиппинах у нее никого не осталось, а в Израиле – так она сказала – ей работалось хорошо. В ней была живость, чуждая Хаиму, но эта живость ему понравилась. Она могла болтать и болтать, а он только слушал. Про свадьбу они тогда еще не говорили. И про детей тоже…

Эзер смотрел на него, и по его взгляду Хаим понял, что он хочет, чтобы отец продолжал.

Свет по большей части проникал в гостиную из кухни, да еще немного просачивался с улицы, сквозь жалюзи.

Сара мог часами глядеть на лица своих сыночков, но не по той причине, что большинство родителей, – так он думал. Хаим глядел на их узкие глаза, на их чужестранные черты лица и пытался понять, чем они отличаются от его лица и чем все же похожи на него, несмотря на свою инакость. Про Шалома всегда говорили, что он все же чуточку больше похож на Хаима, но характером вышел в Джени – живчик и болтун. А вот Эзер, который молчаливостью и закрытостью так напоминал ему его самого, больше был похож на Джени, иногда казался точной ее копией…

А чужесть с их лиц никогда не сотрешь. Хаим ловил это по взглядам других людей.

– Почему ты решил на ней жениться? – спросил Эзер.

– Может, потому, что она много смеялась, и мне это понравилось, – сказал его отец.

– А мы когда родились?

– Ты родился первым. Примерно через год.

Хаим помнил и роды. Крики Джени, собственный страх, что с его старшим сыном может что-то случиться при родах. Врач родильного отделения не согласилась госпитализировать Джени; даже когда признала, что у той схватки, она велела вернуться через несколько часов, и Хаим был уверен: это все потому, что Джени чужая. Но он не сумел настоять на своем и вернул ее домой, извивающуюся от боли…

* * *

Эзер очистил яйца от скорлупы, растолок их с тунцом в миске и перемешал. Хаим нарезал на дольки лук и высыпал его в миску. «Так вот и нужно, – подумал он, – и со временем так оно и будет». Несмотря на чемодан, чем больше дней проходило без Джени, тем больше он верил в себя. Да и Эзер был спокоен. Пока мальчик чистил зубы, он спросил, где находится страна Филиппины, и Хаим сказал, что она далеко, на расстоянии больше десяти часов полета. В кровати старший сын лежал не в той застывшей позе, которая так потрясла Хаима, а на боку и лицом к отцу. Сара спросил, не хочется ли ему, чтобы он остался у них в комнате, и Эзер ответил:

– Знаешь, я раньше думал, что мама не вернется.

Отец улыбнулся ему:

– Нет, она вернется через какое-то время.

– Теперь я уже знаю. Но я проверил в ее шкафу, а там пусто. Она все свои вещи забрала.

Хаим подавил охватившую его дрожь. Он не помнил, чтобы Эзер заходил в их спальню, – а ведь вроде бы все время находился при детях в квартире…

– Когда ты смотрел? – спросил он.

– Несколько дней назад. И еще я нашел в ящике ее цепочку, а она говорила про нее, что всегда будет брать ее с собой.

Что за цепочка, Хаим не понял.

– Из бусинок, – объяснил мальчик. – Которую мы делали все вместе. Мама сказала, что будет брать ее повсюду, а вот не взяла.

– Да небось забыла, – сказал Хаим и погладил его по щеке. Он собрался поцеловать сына и выйти из комнаты, но Эзер продолжал:

– И еще я подумал, что мама не вернется, потому что она уехала, а нам с Шаломом не сказала, что уезжает. – Голос у него был тихим, почти спокойным.

– Она просто подумала, что так вам будет легче, – сказал Хаим, и Эзер тотчас ответил:

– А знаешь, первый папа мне сказал, что она не вернется. Он помог ей убежать с чемоданом.

На этот раз Сара не потерял самообладания.

Эзер понял, что сказал нечто запрещенное, и в глазах у него мелькнул страх, но, к его удивлению, Хаим подбодрил сына, чтобы тот продолжал говорить.

– А он, что же, ее видел? – спросил мужчина, и Эзер поколебался, прежде чем ответить:

– Ночью. Он помог ей сбежать, а мне сказал, что она не вернется.

– Но сейчас-то ты знаешь, что вернется, так ведь?

– Да, – сказал Эзер и улыбнулся отцу.

* * *

В ту ночь Хаим впервые протянул нитку и между створками двери в детскую.

Разговор с Эзером потряс его, хотя он сдержался и не выдал себя. Выйдя из детской, мужчина открыл шкафы в спальне и заглянул в них, а потом проверил в ящиках комода, стоявшего у кровати, но никаких бус там не нашел.

Совершенно непонятно.

Хаим проверил все ящики. Он вроде бы не помнил, чтобы видел у Джени на шее бусы. И вдруг в голову ему влезла мысль, что Эзер по ночам пробуждается, как и он сам, и без его ведома бродит в темноте по дому. Сара приклеил липкой лентой нитку на уровне выше колена, чтобы если вдруг Шалом проснется, он не наткнулся на нитку и не упал. После этого Хаим попытался работать, но не сумел ничего сделать. Он рано улегся в постель, но ему не спалось. Сон бежал от глаз, и они не смыкались. Все предвещало надвигающиеся проблемы. А назавтра, еще до обеда, раздался звонок из полиции.

5

Когда за несколько минут до назначенного часа Авраам вошел в зал заседаний на втором этаже, там было пусто.

Он налил себе в бумажный стаканчик кипятку, приготовил черный кофе и занял обычное место у окна, глядящего на стоянку патрульных машин.

Инспектор хорошо подготовился к заседанию отдела расследования, первому после возвращения. В праздники он снова перечитал все материалы по делу и серьезно их проанализировал, а в субботу поехал на своей машине на улицу Лавон – чтобы просто побывать там, уловить нечто, что прежде он упускал. И в голову ему пришло несколько идей, для осуществления которых требовалось разрешение: прекратить слежку за Амосом Узаном, увеличить патруль в районе детсада и подключить к расследованию дополнительного сыщика по причине особой срочности. На самом деле из-за нехватки сыщиков слежка за Узаном прекратилась еще перед праздниками – ведь интерес к нему так и так подостыл…

С точки зрения Авраама, усиление полицейского надзора преследовало несколько целей. Первой целью был человек или люди, подложившие чемодан и позвонившие с угрозами. Это должно было предостеречь их от дальнейших запугиваний. Второй целью являлись обитатели квартала – увеличение патрульных машин придаст им чувство спокойствия. Третьей целью – возможно, самой важной – была Хава Коэн, заведующая детсадом, солгавшая инспектору и утаившая факт телефонной угрозы. Авраам считал, что патрульные машины нагонят на нее страху. Надо, чтобы каждый раз, выходя или входя в детсад, она видела патрульную машину, проезжающую по их улице или останавливающуюся возле него. На допрос Авраам решил пока ее не вызывать.

Настораживало предупреждение, что, мол, чемодан – это только начало.

* * *

Когда он заговорил, в зале наступила тишина – может быть, потому, что он так долго не участвовал в заседаниях отдела. Только Бени Сабан проявлял нетерпение. Его глаза снова заморгали, и шеф как бы невзначай прикрыл их ладонью. При этом он не переставая барабанил ручкой по столу. Вначале Сабан поздравил Авраама с возвращением и оповестил присутствующих, что тот перед праздниками приступил к расследованию истории с поддельной бомбой на улице Лавон. Затем попросил Авраама первым взять слово.

– Как и говорилось ранее, речь идет о муляже бомбы, который в прошлое воскресенье подложили в чемодане к детсаду на улице Лавон в Холоне, – начал инспектор. – Прочесывание местности особых результатов не дало, но был задержан подозреваемый – на основании невнятных показаний соседки, уверявшей, что она видела человека, этот чемодан подбросившего. Подозреваемый допрошен мною и отпущен, но продолжает оставаться под наблюдением. За неимением фактических находок или каких-то разведывательных данных расследование концентрируется на возможных мотивах для подкладывания муляжа. В первые дни я пошел в нескольких направлениях: детсад, дом, во двор которого подложен чемодан, и винная лавка «Вина города» в соседнем доме.

– Что еще за лавка? – спросил Сабан, и Авраам удивленно посмотрел на него.

Эяль Шрапштейн тоже участвовал в заседании отдела – Авраам встретился с ним впервые после возвращения. Тот вернулся из семейного отпуска в Тоскане, загорелый, улыбчивый, с выгоревшей на солнце шевелюрой. Войдя в зал заседаний и увидев Авраама, он сказал ему: «С приездом!» – и совершенно спокойно уселся на соседний стул.

– В канун праздника произошел некий прорыв в расследовании, и сейчас я с полной уверенностью могу сказать, что муляж как-то связан с детсадом, – продолжил инспектор. – Заведующая садом отрицала тот факт, что ей поступали угрозы, но при допросе ее помощницы, девушки, работающей в том же детсаду, я узнал, что после того, как подложили муляж, в сад позвонила женщина, предупредившая, что чемодан – это лишь начало.

Сабан перестал стучать ручкой по столу и спросил:

– Женщина?

– Да, – коротко ответил Авраам.

– Очень странно.

– Да, очень. Кроме того, мне стало известно по меньшей мере о двух конфликтах, связанных с заведующей садиком, или о двух стычках, когда родители грозили ей или словесно нападали на нее. Сегодня их вызовут на допрос. На данный момент это главное направление, а завтра или послезавтра, после допросов обоих родителей, будет вызвана заведующая детсадом для дачи дополнительных показаний.

– Что еще известно о содержании угрозы? – спросил Шрапштейн.

– Ничего, – ответил Авраам. – По телефону было сказано: «Это только начало». Поэтому я считаю, что патрулирование на этой улице следует усилить. Это может отпугнуть преступника или преступников, а также успокоить родителей. И, как мне кажется, нужно добавить людей и срочно продвинуть расследование. Чтобы исключить эту угрозу.

Эяль улыбнулся, и Авраам заметил у него на правом запястье новые часы в золотом корпусе и с кожаным ремешком.

– А ты не подумал, что это может быть звонок-розыгрыш? У нас есть опыт с такими идиотами, – сказал Шрапштейн.

Только лишь Авраам открыл рот, чтобы ответить, Сабан прервал его. Пропустив реплику Эяля, он сказал:

– Может, стоит закрыть детсад? На кой мне надо, чтоб подложили настоящую бомбу, когда там дети?

Инспектор был готов к тому, что новый шеф предложит что-то в этом роде.

– Не думаю, что стоит так делать, – возразил он. – Ощущению личной безопасности жителей это не поможет – наоборот, нарушит рутину их жизни и лишь усилит страх.

Сабан поглядел на него с уважением.

– Кроме того, для меня объект – заведующая садиком, – добавил Авраам. – У меня есть ощущение, что она знает, кто подбросил этот чемодан. Я хочу, чтобы Хава Коэн созрела, поняла, что она у нас на прицеле, и завтра или послезавтра, когда я узнаю побольше, я приглашу ее на дополнительный допрос.

Только в праздничные дни до него впервые дошло: воспиталка утверждает, что между чемоданом и ее садиком нет никакой связи, не потому, что верит в это или боится, что поиск такой связи напугает родителей. Она сказала это только потому, что знает про эту связь. Прекрасно знает, кто подложил чемодан и кто пригрозил по телефону. Инспектор еще не мог сказать наверняка, сделала ли она это, потому что боялась угрожавшего ей человека, или потому что ей было что скрывать.

В зал заседаний вошла секретарша Сабана, которая поставила перед шефом чашку горячей воды и несколько рогаликов и что-то шепнула ему на ухо.

– Хорошо, Ави, прекрасно. Прекрасная работа, – сказал он. – Продолжим?

Авраам не успел ответить на вопрос Шрапштейна и сказать, что телефонный звонок – это, возможно, важное сообщение, а его просьба присоединить к делу еще одного следователя была временно отклонена из-за нехватки рабочих рук.

В продолжение заседания инспектор Эрез Инли доложил, что собирается закрыть дело о вооруженном ограблении банка «Игуд». Один из двух подозреваемых по-прежнему все отрицал, но второй на допросе раскололся.

– Это займет еще денек-другой, не больше, – пообещал Инли.

Шрапштейн был назначен главой специальной следственной группы, которой предстояло расследовать покушение на улице Шенкар. Подстреленный там уголовник был всем хорошо известен и в расследовании участвовать отказался. А из опроса очевидцев выяснилось лишь то, что стрелявший ехал на сером скутере «Ямаха T-Max» со скрытым номером и что на нем была черная футболка с изображением петуха и словом «POLSKA».

– Что значит «POLSKA»? – поинтересовался Бени.

– Мы проверили. Это означает Польша. По-польски, – ответил кто-то из группы.

Сабан снова заморгал.

– Польша? Страна? Сколько народу носит такие футболки? Просто выясните, где такие футболки продаются и кто покупатели.

Во время заседания новый начальник, по крайней мере, дважды спрашивал мнение Авраама, даже когда речь шла о других делах.

* * *

Хаим Сара вошел в кабинет в половине первого. Худой, с прямой спиной, выше среднего роста, чисто выбритый. Он был гораздо старше, чем предполагал Авраам, и волосы у него были седые. Одежду, на взгляд инспектора, он носил очень поношенную: узкие коричневые брюки с таким же коричневым кожаным ремнем, рубашка на пуговицах, которая из-за долгой носки и многих стирок превратилась из белой в серую, с потертым воротничком, и коричневые, до блеска начищенные ботинки. Было ему за пятьдесят, и он занимался кейтерингом[5]. Проживал на улице Аронович в Холоне, примерно в двухстах метрах от того места, куда подложили чемодан. Аврааму показалось, что он уже где-то видел этого человека, но где и когда, он не помнил.

Инспектор позвонил ему в двенадцать, и, к его удивлению, Сара сказал, что может приехать в участок через полчаса. Авраама смутило кое-что еще, чему он не мог найти объяснения. На его вопросы Хаим давал короткие, очень сжатые ответы. Некоторые фразы обрывались посередине, будто он не знал, чем их закончить, к тому же голос его звучал очень глухо, и была в нем напряженность, которая особенно чувствовалась во взгляде. Но он не лгал и ничего не скрывал. Его ответ затянулся только один раз – полицейскому показалось, что этот человек избегает говорить прямо.

– Вас вызвали по делу о подозрительном предмете, подкинутом к детскому саду на улице Лавон, – сказал Авраам. – Как я понимаю, ваш сын посещает этот детсад?

– Да. Шалом туда ходит, – ответил Сара.

От вопроса, как в столь пожилом возрасте Хаим умудрился стать отцом, следователь воздержался, хотя спросить ему это очень хотелось.

– Я – инспектор Авраам, ответственный за ведение этого следствия. Пытаюсь выяснить у родителей детей из этого садика, не припомнят ли они что-то неординарное, нечто, что вызвало у них опасение или страх.

Авраам был уверен, что Сара – возможно, из-за его возраста – никак не связан с другими родителями и не знает, что пока на допрос вызвали его одного. Полицейский не собирался рассказывать ему о том, что уже слышал о его стычке с Хавой Коэн. Он ждал, чтобы Хаим рассказал обо всем сам.

Сара покачал головой. Ничего необычного ему не припоминалось. Он сидел на стуле прямо, сложив руки на коленях и прислонившись к его спинке, как будто его к ней привязали.

– Вам известно о каком-нибудь конфликте между жильцами дома и заведующей садиком? – продолжил допрос Авраам.

Хаим ответил, что ничего такого не слышал.

– Скажите, пожалуйста, кто отводит вашего ребенка в садик и кто его забирает? Вы или ваша супруга? – задал инспектор новый вопрос.

– Сейчас – я, жена уехала.

Авраам написал на лежащем перед ним листке бумаги «Жена уехала» и решил расспросить об этом попозже. Он искал голос женщины.

– Хорошо. Когда вы приводили или забирали ребенка, в предыдущий день и назавтра, после того как подбросили этот чемодан, не заметили ли вы, что поблизости шныряет подозрительный человек, кто-то, кто привлек ваше внимание?

– Нет, – ответил Хаим после длительного молчания.

– Уверены? Ничего необычного? Может, кто-то в фуфайке с капюшоном?

Кожа у Хаима Сары была гладкой, без морщин, а зубы – желтыми, но запаха курева от одежды Авраам не почуял. Несмотря на то что сидящий перед ним человек отвечал тихо, выглядел он напряженным и испуганным. Инспектор собрался задать ему тот важный вопрос про скандал с воспитательницей, но в последнюю минуту решил спросить что-нибудь легкое – снять напряжение.

– Вы живете в этом районе много лет? – поинтересовался он.

Перед тем как Сара снова заговорил, прошла долгая пауза, как будто он не знал ответ.

– Наверное, лет двадцать, – сказал он наконец.

– А до этого?

– До чего?

Это было странно: самые простые вопросы вызывали у Хаима неуверенность и заикание.

Он рассказал, что перед тем, как переехать в Холон, жил в Нес-Ционе.

– Расскажите мне вкратце о садике и воспитательнице, – попросил инспектор. – Что вы о ней думаете?

– Садик открылся только несколько недель назад, я еще не… – Сара запнулся.

Авраам ждал, пока не понял, что продолжения не будет.

– Известно ли вам, были ли у кого-то из родителей с ней размолвки? – спросил он тогда.

– Нет.

– Лично у вас размолвок не было?

Вот на этот вопрос Сара ответил быстро и дал полный ответ.

– У меня с ней несколько дней назад была стычка, – сообщил он и рассказал, что они с женой считали – наверное, зря, – что дети в садике задирают их сына. Он увидел на его теле синяки, а как-то раз сын вернулся домой с открытой ссадиной на лбу, которую приобрел, когда бежал. И утром он не захотел идти в сад – сказал, что боится. Жена поговорила с воспитательницей; та все отрицала. Тогда Хаим сам пошел в садик поговорить с ней, и она сказала, что ничего такого не было. Ему показалось, что она в присутствии других родителей намекает на то, что это он сам бьет своих детей. Он вскипел, и хотя до рукоприкладства дело не дошло, он в любом случае знает, что поступил неправильно.

Авраам попытался мысленно представить себе этот разговор между пожилым мужчиной, с его запинками и неречистостью, и Хавой Коэн. Даже когда он сам расспрашивал эту женщину, она говорила с ним на повышенных тонах, и у него возникло ощущение, что его атакуют. И она без продыху врала. Врала насчет угроз по телефону и насчет стычек, которые у нее были. Сара же не соврал.

Внезапно Авраам – впервые с начала расследования – подумал о детях, которые ходят в этот садик. От года до трех. Некоторые, может, еще и говорить не умеют. Неужели Хава могла их обижать? Полицейский не знал, способна ли она на такое, но ему показалось, что способна. Недаром же, пока он ее допрашивал, ему вспомнилась Хана Шараби. Он попытался отделаться от образа тощенького мальчишки, возникшего у него в мыслях против его желания. От этого худенького юного тела, которое отец шмякнул об стену и которое потом недвижно лежало на полу.

Офер Шараби… Может быть, он снова вспомнил мертвого мальчишку из-за встречи со Шрапштейном на заседании?

– Когда это случилось? – спросил инспектор Сару.

– Что случилось? – переспросил тот. Прошла минута, пока этот пожилой мужчина не пришел в себя.

– Ваша с ней стычка, – пояснил Авраам.

– Недели полторы назад.

– То есть перед тем, как подкинули чемодан, – сказал полицейский, и Хаим промолчал.

– А может такое быть, что еще у каких-то родителей были с воспитательницей разногласия? – задал Авраам очередной вопрос.

– Не знаю. Может, только мои дети… – И снова Хаим не стал продолжать то, что хотел сказать.

– Вам кажется, что она обидела вашего сына?

– Воспитательница? Ни в коем разе. Мы и не считали, что это она. Мы думали, что это дети… Я бы к ней Шалома не приводил. – И Сара снова застопорился.

* * *

Была ли во время этого допроса минута, когда Авраам вдруг заподозрил, что именно Сара и подкинул чемодан? Если она и была, то улетела. Сейчас он в основном испытывал неприязнь к Хаве Коэн, и это чувство все нарастало. Было еще несколько вопросов, которые он должен был задать, и Авраам продолжил:

– Где вы были утром, когда к садику подложили этот чемодан?

– С детьми.

– Дома?

– Да. Я привел их в садик.

– Но до восьми утра вы все время были с ними?

– Да. Нет. На самом деле нет. Я каждое утро рано выезжаю – за булочками для своего дела.

– В котором часу?

– Может, в пять…

Авраам поглядел на часы в углу экрана и на свои заметки и вспомнил, что нужно вернуться к уехавшей жене. Чемодан подкинули гораздо позже пяти утра, но если Сара оставил своих детей в пять, он мог сделать это и позже. От его квартиры до садика три минуты пешком, не больше. Инспектор попытался представить себе этого сидящего перед ним пожилого человека в фуфайке с капюшоном – и не смог. Сара, ко всему прочему, был выше среднего роста, а по описанию свидетельницы, человек, подбросивший чемодан, был низкорослым.

– Хотите пить? – спросил полицейский, и Хаим Сара ответил, что нет. Авраам с минуту поколебался, стоит ли настоять и заставить его подняться, чтобы он сам налил себе стакан воды.

Он представил, как через короткое время Сара войдет в детский сад за сыном. Странный и медлительный среди молодых родителей. Скажет ли он Хаве Коэн, что его допрашивали в полиции? Скорее всего, нет, хотя Авраама порадовало бы, если б сказал. Ровно в три перед входом в садик остановится патрульная машина. Инспектор не стал просить Хаима, чтобы тот не рассказывал про свое посещение участка.

– Продолжим. Вашей жены в то утро не было? – спросил он.

– Нет, она уже уехала. Я был с ними один.

– Мне бы хотелось поговорить и с ней тоже. Куда она уехала?

– Она уехала примерно две недели назад. На Филиппины. Там ее семья.

– Ясно. Вы помните точную дату ее отъезда?

– Две недели назад. Дату я могу проверить.

– И почему же она уехала?

– К отцу. Он болен.

– А когда она возвращается?

– Примерно через неделю-другую. Все зависит от его самочувствия. Вы можете ей туда позвонить, если это необходимо.

Распрощавшись с Сарой, Авраам написал на листке бумаги дополнительное замечание: «Проверить, был ли у звонившей акцент».

* * *

Сразу после обеда, даже не выкурив сигарету, он позвонил Орне Хамо, мамаше, которая забрала сына из этого садика. Эта родительница, в отличие от Сары, была болтушкой и, казалось, только того и ждала, чтобы ее вызвали на допрос. Аврааму не пришлось ничего спрашивать. Как и Хаим, Орна ничего не скрывала. Инспектор сказал, что звонит, чтобы пригласить ее для дачи показаний по поводу муляжа взрывчатки, подброшенного к садику на улице Лавон, и она ответила:

– Вы не представляете, сколько всего я могу рассказать!

Затем Хамо сообщила, что не может явиться в участок прямо сейчас, потому что дома у нее месячная малышка. Но молчать она тоже не может.

– Хочу, чтобы еще до того, как я приду, вы поняли: эта воспитательница – преступница, и будь я покруче, я бы ее прибила! – заявила женщина.

Она рассказала, что с первого дня почувствовала там какой-то непорядок. Ее сыну только год и восемь месяцев, он младше большинства детишек, и поскольку еще ничего не может сказать, она через неделю после открытия садика без предупреждения заскочила туда. Детки были во дворе, сидели в песке без всякого надзора. Орна не увидела своего сына, даже когда вошла внутрь, но услышала его плач. Открыв дверь в туалет, она увидела его в каком-то заплесневелом углу. Он сидел там на маленьком стульчике. Хава Коэн пришла со двора и попыталась что-то объяснить, но из начавшейся перебранки, быстро перешедшей на крик, мать поняла, что ее сынок целыми днями сидит на низком стульчике в углу комнаты или в туалете, и ему не разрешают даже двинуться. Потому что он плакса и, по утверждению воспитательницы, ходит не так хорошо, как остальные дети.

– Я ее не поколотила, но поверьте мне, была на грани, – заявила Хамо и добавила, что, как ей кажется, в этом садике творятся вещи, которые полиции необходимо проверить. И она не сомневается в том, что там есть какая-то связь со взрывчаткой.

После разговора с Орной Авраам закурил на ступеньках, ведущих в участок, – он так долго не держал сигареты во рту!

Этот разговор с мамашей расстроил его. Он стал думать о ее малыше, которого закрывают в туалете без права на выход. И о сыне Сары. О его синяках и о ссадине на лбу. Опасения, связанные с Хавой Коэн, все больше перерастали в отвращение, и инспектору надо было напомнить себе, что ловить в западню следует не ее, а того, кто подкинул чемодан. Но, может, следует получить разрешение у Сабана и начать уголовное дело также и против этой воспиталки?

И тут еще эта утренняя встреча со Шрапштейном, который как ни в чем не бывало уселся рядом с ним в зале заседаний! Будто при последнем расследовании ничего и не случилось. И его улыбочка, когда Авраам напомнил про угрозу по телефону и попросил отнестись к этому расследованию как к чрезвычайно срочному делу. С этой их встречи инспектор чувствовал в себе взвинченность, которую пытался подавить.

* * *

Сдержаться Авраам не сумел. Если б он поговорил с Марьянкой, она уж точно уговорила бы его этого не делать, но Марьянка уехала к родителям, и они договорились, что созвонятся только вечером, когда она вернется. Услышав в трубке женский голос, инспектор только и сказал:

– Илана.

– Привет, Ави, как дела? – отозвалась Лим. – Как прошли праздники?

Авраам постарался говорить так, чтобы его слова звучали небрежно:

– Погоди чуток. У тебя есть минутка времени? Я хотел кое о чем спросить…

Несколько дней назад ему казалось, что в полиции нет человека, которому он доверял бы больше. Это была Илана Лим, принявшая его в отдел расследований, направлявшая его первые шаги, обучившая его почти всему, что он знал и умел. Если был на свете кто-то, от кого он ничего не утаивал, то это она. Авраам сказал, что случайно узнал про отчет, который она написала по поводу дела Офера Шараби, но не спросил, почему она не сказала ему об этом отчете и почему не послала ему копию. Илана помолчала, потом тихо ответила:

– Да, я написала отчет. Ты ведь знаешь, что когда это дело взорвалось, оно наделало много шума, и посыпались вопросы.

В ее голосе не было смущения, но она не сразу ответила на вопрос инспектора, может ли он прочитать этот отчет. В конце концов Илана сказала:

– Мне не положено это делать. Но я его тебе пошлю. Это нормально. Но мне хочется, Ави, чтобы ты, как прочтешь его, поговорил со мной. Я тебя знаю. И не хочу, чтобы ты исчез, не сказав ни слова.

Он тут же вернулся к себе в кабинет, открыл почту и прочел свои записи по допросу Сары и резюме разговора с Натали Пинхасовой, состоявшегося в канун праздника. Когда они запустят расследование об издевательствах над детьми в садике, Натали пойдет первой. И Авраам не сомневался, что она будет с ними сотрудничать. Его глаза остановились на фразе, которую девушка произнесла, говоря о прежней помощнице – что та уволилась за несколько дней до начала года. Может, ей известны еще какие-то детали по поводу того, что происходит в садике?

В полпятого инспектор позвонил Пинхасовой и поймал ее в автобусе по дороге домой. Услышав его голос, девушка испугалась, а как звали предыдущую помощницу, она не знала.

– У меня к вам еще вопрос, – сказал полицейский. – По поводу женщины, которая позвонила в садик в тот день, когда туда подбросили чемодан. Не помните, у нее был акцент?

Этого Пинхасова точно сказать не могла.

– Акцента вроде не было, – проговорила она. – Русского акцента? Кажется, нет. Хотя, может, что-то такое и было…

Внезапно Аврааму пришла в голову новая мысль.

– А сегодня вы не заметили ничего необычного? – спросил он.

– Да нет, – ответила Натали. – Была на улице полицейская машина, но ничего такого вроде не случилось.

– Если произойдет что-то особенное, пожалуйста, поставьте меня в известность, договорились? Любая мелочь. Мне важно знать, не заговорила ли с вами Хава Коэн про эту угрозу по телефону, не упомянул ли кто-то из родителей про взывчатку, ладно? И сообщите мне, пожалуйста, не перестали ли приводить кого-то из детей в садик, не заметили ли вы поблизости кого-то подозрительного – все, что покажется вам необычным.

Орна Хамо тоже не знала имени предыдущей помощницы, но через короткое время перезвонила Аврааму с информацией.

* * *

Вечером, вместо того чтобы ехать домой, он снова отправился на море, где остановился на набережной возле киоска и купил бутылку холодной «Короны». Скинув ботинки и стянув носки, уселся во всей остальной одежде на песок на пляже Буграшов. Неподалеку от него плясал лысый, голый по пояс мужик – плясал медленно, странно, хотя никакой музыки слышно не было. Две пожилые женщины занимались йогой, мимо проносились бегуны…

Перед тем как выйти из кабинета, Авраам набрал номер, полученный от Орны Хамо, и ему ответила какая-то девочка. Он попросил к телефону Иланит Хадад, но девочка сказала, что она уехала. Инспектор спросил, когда она возвращается, и девочка ответила, что не знает. Не знала она, и куда уехала ее сестра.

– Если вам нужно срочно, поговорите с мамой. Она возвращается вечером, – предложила она.

А от Иланы Лим почта так и не пришла.

Море было темным и беспокойным, на горизонте мерцали точечки света от грузового судна.

«Вот бы так уставиться и глядеть…» – подумалось Аврааму.

В каждом расследовании есть миг, когда внезапно кажется, что никогда этой картине не проясниться. Что деталей слишком много и слишком они обтекаемые и далекие друг от дружки, как люди, сидящие на берегу. Все тонет во мраке или в тумане. Но через некоторое время начинают проступать связи, и картина становится ясней. Во мраке вдруг зажигается новая точка света, и она освещает все остальные точки – детали видятся по-другому, приобретают смысл, соединяются друг с другом. Все, что выглядит далеким, вдруг приближается. На этот раз был чемоданчик, и внутри него – бомба без взрывного устройства. Человек убежал, хромая. Фуфайка с капюшоном и угроза по телефону женским голосом. Воспитательница, которая эту угрозу скрыла и, возможно, издевается (а может, и нет) над детьми, включая младенцев, часть из которых еще и говорить не умеет. И были еще странные детали, которые, возможно, и не связаны между собой: подозреваемый, которого уже освободили из-под ареста, уходил из дома только для того, чтобы съездить в больницу и навестить мать, и женщина-иностранка, уехавшая на Филиппины, чтобы поухаживать за отцом… В общем-то, две уехавшие женщины: одна – домой, на восток, вторая – неизвестно куда.

Не в пример прежнему расследованию, здесь море не играло никакой роли. А если так, чего ж он возвращается сюда чуть ли не каждый день?

Полуголый танцор перестал танцевать и подошел к двум дамам, занимающимся йогой. Авраам глядел на эту троицу издалека.

Но у моря и здесь имелось значение, и внезапно он понял почему.

У моря по-прежнему было значение, потому что Офер Шараби все так же оставался где-то в его глубинах. Утопленником. Невидимкой.

– А тебе хотелось бы извлечь Офера из моря? – шепнул самому себе Авраам и улыбнулся.

Ты идиот. Четыре месяца назад отец Офера кинул засунутое в чемодан мертвое тело мальчишки в глубины Средиземного моря. И каков же шанс, что оно обнаружится сейчас?

Инспектор не стал ночью рассказывать Марьянке, что попросил у Иланы отчет о том деле. Не стал он и говорить ни про Офера, ни про море. Вместо этого он рассказал ей о длинном дне и о первом заседании отдела. Она позвонила поздно и куда-то спешила, но захотела все выслушать.

– Так у тебя направление немного прояснилось?

– Не знаю. Может, и нет, – ответил Авраам.

– А что с отцом, которого ты допрашивал?

– Вряд ли он подложил этот чемодан. Впрочем, может, и да… Он вроде высоковат и староват. После того раза я не собираюсь кому-то доверять, и пока что он – единственное, что у меня есть.

Марьянка промолчала, и инспектор добавил:

– Если б ты его увидела, то поняла бы меня.

В общем-то, единственной причиной, почему Авраам после допроса не вычеркнул Сару из своего блокнота, была его супруга. Она уехала, и вызвать ее на допрос было невозможно. А он искал женщину.

Потом он рассказал Марьянке, как в нем все нарастает антипатия к воспиталке и как он собирается открыть против нее расследование сразу, как покончит с этим делом о чемодане. Подруга предупредила его, что антипатия при расследовании – не сильный помощник. Слышать такое от Марьянки было странно – скорее это могла бы объяснить по-английски Илана. Но мужчина промолчал. Убедить его в том, что Хаве Коэн неизвестно, кто подкинул этот чемодан и теперь ей угрожает, было невозможно.

Когда Авраам Авраам спросил, купила ли она уже билет, Марьянка сказала, что нет, что она ищет билет подешевле.

А по их плану следующая неделя должна была стать ее последней рабочей неделей…

Авраам заговорил о подготовке к ее приезду, но Марьянка прервала его, сказав, что обязана выйти, и он не спросил куда. И все же прежде, чем она отключилась, сказал:

– Марьянка, у меня ощущение, что до тебя не достучаться.

– Ну, нам же всегда было трудно говорить по телефону, так ведь? – ответила она.

– Может, и так. Ты ничего от меня не скрываешь?

Девушка не отреагировала на этот вопрос и лишь сказала:

– Ави, мне ужасно нужно идти, ладно? Обещаю, что завтра перезвоню.

6

Уже при выходе из участка у Хаима возник план, хотя его контуры были еще туманны и прояснились лишь через много часов и дней.

На мгновение он забыл, где припарковал машину.

Тело его обмякло от усилий скрыть свои мысли, а руки вспотели. За рулем было трудно сосредоточиться, и он не знал, куда едет. На часах было два – оставалось больше часа до того момента, когда он должен был забрать детей. Сара остановился в тени, в дальнем конце парковки возле соседнего с участком супермаркета. Хаим съел целый бутерброд, потом еще один… Мотор он при этом не вырубал и слушал радио.

Мог ли он предусмотреть прорехи в своей затее? Ведь она составлена не шибко продуманно, когда предусмотрены все возможные подвохи и пути к их преодолению, – скорее это был внезапный выброс эмоций, плод отчаяния, каких-то импульсов, которые частично были ему понятны, а частично нет. Но сейчас из-за того, что случилось, ждать уже некогда.

Инспектор полиции явно подозревает его, в этом нет сомнений. Как и в том, что Хава Коэн на него донесла. Добавить к этому еще ночной разговор с Эзером и те неясности, которые мальчонка ему высказал…

На Хаима вдруг уставились со всех сторон, а он и не заметил. Сторож в форме охранного агентста и в бейсболке стал крутиться среди припаркованных машин, а потом взглянул на него через окно, постучал по стеклу и спросил:

– Ждешь кого-то, дедушка?

Первое, что надо сделать, – это немедленно вернуться домой. И позвонить матери.

Перед тем как поехать, Сара постоял на парковке еще несколько минут, чтобы не привлекать внимания.

* * *

Мать отдыхала в спальне, а телефон стоял возле ее кровати, так что она ответила тут же.

– Всё в порядке?

– Можно привезти к тебе детей?

Хаим знал, что этот вопрос ее напугает, но ведь он все равно собирался ей рассказать.

– Чтобы спали здесь?

– Да. Пару ночей.

– Что-то случилось?

– Не по телефону. Расскажу, когда приеду.

– Встану что-нибудь им приготовить, – сказала пожилая женщина.

Дома рубашонки и штанишки, которые Сара повесил на веревку, высохли. Он сложил их и упаковал в баул, который они брали к его матери на праздник. Эзер удивился, когда отец явился на машине, но до садика Шалома они ехали, почти не разговаривая. Хаим лишь спросил его, как было в школе.

– Хорошо, – ответил мальчик.

Последним уроком у него была физкультура. Он был в майке и шортах, а тело у него было влажное от пота и разгоряченное.

– Учили что-то интересное? – спросил Хаим.

– Нет, – сказал Эзер.

После этого отец бросил его расспрашивать.

Он решил, что встречи с Хавой Коэн не избежать, и сперва даже подумал, не послать ли вместо себя Эзера, чтобы тот забрал Шалома. Когда Хаим вошел, она сидела во дворике и раздавала еще остававшимся детям дольки очищенных от шкурок яблок. Как всегда, воспиталка заметила отца Шалома, но сделала вид, что не видит его. По плану следующее, что ему надо было сделать, – это поговорить с ней, но не сейчас. Сара не сомневался, что вызван в полицию по ее доносу. Видимо, это она слила им, что именно он подбросил чемодан, и допрос был из-за нее. Хаим прошел мимо Хавы, не сказав ни слова и все время глядя в сторону. В садике русская помощница меняла ребенку памперс, и Хаиму показалось, что он поступил разумно, сообщив ей, что Шалом в ближайшие дни не придет, потому что они уезжают в отпуск.

Когда Сара усадил Шалома сзади, в детское креслице безопасности, Эзер спросил:

– Куда мы едем?

– К бабушке, – ответил его отец. – Переночуете там, а завтра не пойдете ни в школу, ни в садик. Устроите с бабушкой праздник.

Старший сын изумленно уставился на него, а младший спросил:

– А если мама вернется?

Хаим промолчал.

Потом Шалом спросил:

– Ты не будешь спать с нами у бабушки?

– Я поеду домой, потому что мне надо поработать. И подождать маму, если она вернется, – ответил Сара.

Дома у бабушки дети сразу кинулись в гостиную и плюхнулись на ковер у телевизора, потому что там шли мультики, включенные на полную громкость. Хозяйка закрыла за ними дверь на кухню и спросила своего сына на фарси:

– Что случилось?

– Мы уезжаем, – ответил Хаим.

В этой своей белой ночнушке, надетой для послеобеденного отдыха и открывавшей ее худые руки со старческими пятнами и кровоподтеками, в этих серых носках его мать выглядела куда старее, чем за праздничным столом. Долгие дни возни с детьми замучили ее. Она подала сыну чай, как всегда, подслащенный тремя пакетиками сахарина, и стала ждать, что он скажет дальше. Всю правду до конца Сара не поведал никому: он рассказывал фрагментарно, каждому что-то свое – детям, инспектору полиции… И даже матери он рассказал лишь частичку правды, хотя никого ближе ее у него не было. Она нужна была ему еще дня на два-три, не больше.

– Кто-то подложил к детсаду Шалома чемодан с муляжом взрывчатки, и полиция подозревает меня. Я там сегодня был на допросе, – сказал Хаим.

Мать уставилась на него с недоумением.

– А ты-то тут при чем?

– Из-за того случая с воспиталкой… Она назвала меня. Наверное, решила, что это я. Понятия не имею, что точно она им наговорила.

– Когда они его туда подложили?

– Неделю назад.

– И теперь тебя вызвали?

Только мать понимала, как это жестоко, и задала ненужный вопрос, просто потому что больше сказать ей было нечего. Между ней и Хаимом была близость, какой обычно не бывает между родителем и взрослым ребенком, – может, потому, что он женился уже в преклонном возрасте, и на протяжении многих лет мать была его единственным советчиком и другом. Она знала его лучше, чем кто-либо другой. Знала про его невезучесть. Про двери, которые всегда перед ним захлопывались. «Удача, как нас завидит, тут же и наутек», – говаривала она ему, когда Хаим был еще мальчишкой. Разве что они никогда друг к другу не притрагивались – так было заведено с детства.

На ее вопрос Сара не ответил.

– Был там сегодня? Утром? – спросила она. – А что ж не позвонил?

– Не вышло, – ответил ее сын.

Полицейский позвонил ему незадолго до полудня, перед тем как Сара закончил свой обход в Департаменте внутренних дел и в Налоговом управлении. Все эти дни Хаим думал о вероятности того, что они его вызовут, хотя не знал наверняка, ведется ли расследование. В коробке оставалось несколько бутербродов, и он решил пройтись по ремонтным мастерским района, но инспектору ответил, что приедет немедленно. Может, и стоило как-то отмазаться от встречи? Но Сара тут же подумал, что, начни он отмазываться, пойдут подозрения, так что немедленная явка – это лучше.

Инспектор сказал по телефону, что собирает свидетельские показания по поводу взрывчатки, подложенной к детсаду. Все, что от него требуется, – это рассказать правду.

По дороге в участок Хаим все твердил себе: бояться нечего. Очередная непруха, вот и всё. Он решил, что если сумеет представить себе, что допрос – это как бы беседа с радиоведущим, то сможет отвечать продуманно и расслабленно.

Инспектор Авраам был любезен, но после нескольких минут допроса Сара понял, что его подозревают в том, что чемодан подложил он. Сперва – небось чтобы запутать его – инспектор задал общие вопросы про садик Шалома; мол, не было ли там каких необычных событий и не замечал ли Хаим в этом районе кого подозрительного. Но потом мент изменил направление допроса и спросил, что Сара думает про воспиталку и не слышал ли он о каких-то конфликтах между ней и кем-то из родителей. Хаим сказал, что не слышал. Что-то в том, как его спрашивал инспектор, говорило о том, что тот знает о его стычке с воспиталкой, и следующий вопрос подтвердил это…

– И что ты сказал? – спросила теперь его мать.

– Рассказал, что случилось. Да он и сам знал, – ответил Хаим.

После допроса ему показалось, что все нормально – что он не отрицал никаких фактов, а лишь попытался снизить их важность. Он рассказал инспектору, что у него случился конфликт с воспитательницей и что он был не прав, обвиняя ее. Полицейский пытался навязать ему слова – спросил, не считает ли он, что воспитательница издевается над детьми, в том числе, может, и над Шаломом; а он сказал, что нет.

– Так, может, они теперь с тебя слезут, а? – спросила мать.

– Потом он спросил, что я делал в тот день, когда они подкинули чемодан. И задавал вопросы про Джени.

Она встала и открыла холодильник.

Это был тот момент допроса, когда Хаим понял, что просто ждать уже невозможно.

Мать поставила на стол четыре тарелки и принесла на плиту кастрюлю, а он сказал, что на обед не останется.

– И что ты о ней сказал? – спросила она.

– Что уехала.

– Не лучше ли было рассказать, как она умерла? Может, они и поняли бы…

Хаим стукнул кулаком по стоящей перед ним пустой тарелке, и мать испугалась.

* * *

На обратном пути в Холон он снова ощутил слабость в руках и понял, что это все из-за матери. Ладони на руле онемели, и дорога то и дело исчезала из виду. После того, как Хаим рассказал ей про вопросы инспектора о Джени, и после того, как он так разозлился на нее, мать замкнулась в себе. Пара вопросов, которые она задала потом, выдавали ее отчаяние. Ему нужна была ее сила, а у нее уже не было сил, чтобы передать ему. Мать боялась – почти так же, как и он, а может, еще и покруче. Вместо того чтобы что-то ему посоветовать, она спросила:

– Что же ты будешь делать?

– Уеду на несколько дней, – ответил Хаим. – Пока они не найдут, кто подкинул этот чемодан.

– Хорошая мысль. А что с детьми?

– Поедут со мной. Мне просто нужен сегодняшний вечер и завтра, чтобы сорганизоваться.

Потом Хаим сказал, что собирается позвонить воспиталке и извиниться – вдруг это поможет и она снимет с него ментов. Мать кивнула.

– Ты с ней там полюбезней. Может, даже встретитесь?

– Я думал поговорить по телефону. Но если захочет встретиться, я готов.

Перед его уходом мать пошла в спальню и вытащила из бельевого ящика коричневый конверт. Она спросила Хаима, сколько ему нужно, и впервые за долгое время он не отказался, а просто сказал:

– Сколько можешь.

Дома Сара засунул деньги в кожаную сумку, которую прятал в одежном шкафу, за полотенцами. Теперь у него было шесть тысяч долларов наличными и больше двадцати тысяч шекелей.

Следующим этапом была упаковка и поиск. Он вскарабкался на антресоль и там, за вентилятором, нашел старый чемодан. Протерев пыль внутри и снаружи, вложил туда три пары трусов, три майки и свитер. Куда ехать, Хаим пока не знал. Потом он принес вещи из детской – для Эзера в основном рубашки с короткими рукавами, потому что тот не любит с длинными, а для Шалома еще и тепленькие вещички. Сам не зная зачем, вложил в чемодан и несколько оставшихся в шкафу одежек Джени.

На чемодане еще желтели наклейки с предыдущей поездки, и когда Хаим сдернул их, то увидел, что они с полета на свадьбу.

С тех пор он никуда не летал, да и тот полет был всего лишь третьим в его жизни. Джени потом слетала разок на Филиппины – это когда ей угрожали там лишением гражданства. Она вообще была гораздо привычней к поездкам, чем ее муж, и в гигантском аэропорту вела себя как дома. Охранник спросил их по-английски о цели их путешествия, и она ответила этак запросто:

– Пожениться.

После паспортного контроля Джени побежала к конвейерной ленте, чтобы успеть закупиться в дьюти-фри. Она купила два флакона духов, ремень для себя, духи для матери Хаима и в качестве свадебного подарка фотоаппарат, чтобы сфотографироваться на Кипре. Теперь Сара выдвинул ее ящик в шкафу и нашел конверт с фотографиями. Бусы, про которые говорил Эзер, он так нигде и не нашел. Хаим и сам не понимал, почему ему так важно их найти. После того разговора накануне вечером он снова искал эти бусы в ванной, в буфете и под кроватью. Паспорта Джени в ящике уже не было, как и ее временного удостоверения личности. В этом месте она держала таблетки, перед тем как он их обнаружил. Был там и Новый Завет, который она прятала, и полиэтиленовый мешочек с письмами от сестры из Берлина и двумя старыми фотографиями отца и матери, а также потертый плетеный бамбуковый крест. Сара вытащил из конверта свадебные фотографии. Только они там и были, и он просмотрел их, может быть, в первый раз.

Фотокарточка из аэропорта, за минуту до полета: Хаим сидит в кресле перед впуском на самолет, и вокруг лежат сумки.

Полет был очень коротким, и его с самого начала тошнило. Он сказал Джени: хорошо, что они летят жениться не на Филиппины, как она сначала того хотела. Возле небольшого аэропорта в Ларнаке, где он почему-то почувствовал себя комфортнее, стоял микроавтобус, но, к разочарованию Хаима, оказалось, что дожидается он не только их. Водителя звали Агапитос, он был молодым, тощим и очень проворным. На одной из фотографий этот парень обнимал Джени и другую женщину из их группы. Агапитос был болтлив и трепался в основном с женщинами. На снимке он стоял в расстегнутой рубашке, была видна его загорелая и гладкая грудь. Хаим тогда решил, что он гей, но постеснялся спросить Джени, думает ли она так же. Агапитос терпеливо объяснил им, что они ждут пять пар из Израиля. Во время поездки он сообщил своим пассажирам: их привезут прямо в мэрию Ларнаки и там, в кабинете мэра, проведут бракосочетания, одно за другим. Очередность бракосочетаний установлена заранее, и изменить ее невозможно. Русская женщина, сидевшая позади них, попросила своего будущего мужа узнать, сможет ли она принять душ и переодеться, и Агапитос сказал:

– Переодеться – да, ванна – нет.

Кроме этого, во время короткой поездки от аэропорта до центра города никто вроде бы не произнес ни слова – ну за исключением Джени и еще одной гораздо более молодой филиппинки, сидевшей прямо перед ними.

На обороте фотокарточки Джени написала имя этой женщины по-английски, изящными буквами: «Марисель». Предполагалось, что после бракосочетания она едет с мужем в Южную Америку.

В складском помещении мэрии Хаим снял брюки и рубашку и надел на майку костюм, который ему купила мать. Джени тоже переодевалась; оставшись в трусах и бюстгальтере, она повязывала ему галстук, и на мгновение он увидел ту часть ее тела, которая понравилась ему больше всего: густую темную полоску волос, идущую от пупка по округлому коричневому животу до линии трусов. Сара долго ждал ее, пока она наносила макияж. Джени объяснила ему, как работать с фотокамерой, и он сфотографировал ее в платье, которое она купила себе в Южном Тель-Авиве. Фотография получилась темной, лицо Джени было едва видно. Марисель сфотографировала их вместе перед входом в кабинет: на этом снимке было видно, что Хаим выше своей невесты, хотя и горбится, и что костюм ему идет. И все же он выглядел старше ее. Разница между ними составляла пятнадцать лет.

Мэр спросил, не желают ли они, перед тем как подписать бумаги, что-нибудь сказать друг другу, и Сара ответил, что нет. В офисе их поджидал водитель Агапитос, выполняющий роль свидетеля, переводчика и фотографа. И на этом все. Агапитос попросил их поцеловаться на фоне большого окна, выходившего на пески, пальмы и море. Во второй половине дня они прибыли в пустующую гостиницу «Фламинго-Бич», и официант принес – только им двоим – бутылку шампанского и спагетти в сливочном соусе. Они сидели в одиночестве на балконе. Мать Хаима позвонила поздравить их, и Джени сказала, что скоро из Берлина позвонит сестра, но та не позвонила. Вечером они разделись, как уже несколько раз делали это в его квартире. Сначала раздевалась Джени, в ванной комнате, после чего лежала голая в постели и ждала его. Хаим пошел в ванную после нее, почистил зубы, проглотил «Тадалафил»[6], а затем вернулся в темную комнату и в нижнем белье лег в постель. Оба тогда хотели детей – по крайней мере, он так думал. Как обычно, сперва они долго молча лежали рядом на спине, и Джени, не глядя, медленно гладила его мягкий живот и гладкие бедра, пока что-то не произошло.

На следующее утро они вернулись в Израиль, и в самолете его снова затошнило.

А теперь вот ему из-за нее опять придется сесть в самолет…

* * *

Сара закончил работу рано, еще до половины десятого, даже не предполагая, что это в последний раз. Он обернул фольгой миски со свежими салатами, пристроил их на полках в холодильнике и убрался в кухне. В прямом эфире на радио, в беседе со слушателями женщина из Иерусалима рассказывала, что ее муж подался в религию и все больше отстраняется от нее из-за того, что она, мол, нечистая; а потом другой человек позвонил из Ашдода и сказал, что жена бросила его с четырехмесячным ребенком. Хаим в шоке слушал его рассказ, а затем выключил радио. В квартире наступили темень и тишина, и он позажигал в комнатах свет. Но тишина ему не мешала. Уже многие годы Сара не оставался вечером наедине с собой. И ночью ему не нужно будет натягивать в спальне тонкую веревку через створки двери. Он ее просто запрет.

Поиски не дали ничего, но упаковывать вещи он закончил. Активная работа снизила напряжение, которое Хаим испытывал всю вторую половину дня. В чемодане еще оставалось место; он положил туда игрушки и две детские книжки и только после этого позвонил матери. Дети к тому времени уже улеглись.

– Они спрашивали, когда ты придешь, – сказала мать. – Я обещала, что завтра. О поездке я им не сказала.

– И не надо, сам им скажу, – ответил Сара.

Куда он собирается их везти, она не спросила, а если б и спросила, он не ответил бы, хотя сам, по-видимому, уже знал это.

– Устроил все, что надо? – поинтересовалась мать.

– Почти.

– А с воспитательницей поговорил?

– Пока нет. Позвоню.

– Звони прямо сейчас. А то будет слишком поздно.

Хаим все откладывал разговор с воспиталкой, не зная, что ей сказать. Стоит ли признаваться, что его допрашивали в полиции, поэтому он и звонит? Конечно, она уже в курсе. Когда он после обеда забирал Шалома, там на улице стоял патрульный джип. Стоит ли сказать ей, что он увозит детей на несколько дней на отдых? Это объяснит ей, почему Шалом не придет в детсад утром. Сара рассказал об этом русской помощнице, но если Хава Коэн и правда науськала на него следователя, она могла и в полицию сообщить о его отъезде.

От мысли, что надо извиняться, Хаиму стало стыдно, но выбора у него не было. Он делал это не для себя, а ради детей. Кроме того, мужчина еще не решил, сказать ли ей, что он никак не связан с этим чемоданом, или просто что он уже на нее не сердится и признает свою ошибку. Он вспомнил день, когда вернулся с работы и увидел на лбу у Шалома ссадину. Вспомнил свою растерянность. Джени отказалась что-либо делать, даже слушать не желала. Только из-за нее он пошел назавтра в детский сад и сцепился с воспиталкой.

Сара расстелил в детской комнате одеяла и разгладил их на простынях. Потом он позвонил воспиталке, но та не взяла трубку.

Они уедут на несколько дней, а когда вернутся, расследование уже закончится… Они вернутся к своей обычной жизни, и со временем дети перестанут спрашивать его о матери. Как он узнает, что расследование закончено? Хаим подумал, что может попросить мать, чтобы та проследила по газетам. В любом случае, если полиция не начнет его искать, он узнает, что можно возвращаться. И может, поездка вернет ему Эзера. Может, он объяснит сыну, что на самом деле случилось в ту ночь. Может, поможет ему понять, кем был его настоящий отец и кто его мать…

Хаим выждал несколько минут и еще раз позвонил воспитательнице – и снова впустую. На мгновение он подумал, что она не отвечает, потому что знает, кто звонит, по номеру, хотя она вряд ли знала его домашний телефон. Промежутки между попытками становились короче и короче, и под конец Сара долго держал трубку, прежде чем сдался и опустил ее на рычаг.

В полдвенадцатого он набрал этот номер в последний раз.

7

Когда в понедельник утром, вскоре после пяти, Авраам проснулся, в электронной почте у него лежал отчет о предыдущем расследовании. В разделе «Тема» Илана Лим написала: «Для тебя лично», а само сообщение было кратким: «Обратились с просьбой это написать, и написать по-другому не смогла. Надеюсь на твое понимание. И ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ИСЧЕЗАЙ! Илана». Доклад был послан не с полицейской почты, а с хотмейловского адреса Rebeccajones21. Послан после полуночи, судя по всему, из дома.

Авраам поставил вариться кофе и принял душ, хотя вода еще не успела согреться. Еще можно было удалить этот отчет или отложить его прочтение. Марьянка, конечно, стала бы уговаривать его именно так и поступить. Ведь он по уши влез в новое расследование, и лучше не возвращаться к делу, что осталось позади.

Пока инспектор читал, зазвонил его сотовый, но он не встал, чтобы проверить, кто звонит в такой ранний час, думая, что и так знает это. Он не мог и вообразить, что произошло несколько часов назад.

Угроза воплотилась в жизнь. Чемодан и вправду был только началом.

* * *

Первое предложение в отчете Иланы было резким и болезненным: «4 мая, в среду вечером, Хана Шараби, мать потерпевшего Офера Шараби, подала зявление об исчезновении сына. В это время она уже знала, что Офера нет в живых и что он погиб накануне вечером в кровавой стычке с отцом, Рафаэлем Шараби».

Все, что, как надеялся Авраам, будет забыто, вернулось к нему во время чтения. Тот весенний вечер, когда Хана Шараби пришла к нему в кабинет с рассказом о том, что Офер не вернулся из школы. Перепуганная, она сидела перед ним, а он решил, что все из-за того, что ей страшно за судьбу сына. Он посоветовал ей не спешить с жалобой, а на следующее утро Хана появилась в участке с пакетиком фотографий Офера. Авраам в тот же день поехал к ним домой, и началось расследование. Он поверил каждому ее слову и всему, что позже сказал ему отец. Был уверен, что Офер сбежал из дома, и защищал родителей, даже когда Илана со Шрапштейном сказали, что нужно проверить все версии и снова допросить родителей.

Сотовый в спальне продолжал трезвонить. Отвечать Илане инспектору не хотелось.

Под заголовком: «Работа следственной группы – оценка», Лис написала следующие строки, и он медленно прочел их:

«Начальник следственной группы инспектор Авраам Авраам допустил несколько ошибок, которые привели к задержке следствия и затруднили сбор улик против подозреваемых. Тем не менее важно отметить, что анализ этих ошибок производится задним числом, и, на мой взгляд, не найдено ничего, что указывало бы на серьезную небрежность в ведении этого дела.

Можно сказать, что первую ошибку руководитель группы допустил при допросе матери, сразу, как она сообщила об исчезновении сына. Существует реальная возможность, что уже на данном этапе более углубленное расследование, в особенности тщательный обыск квартиры, выявил бы факты, способные вызвать подозрения в отношении родителей жертвы, подверг бы сомнению их первоначальную версию, согласно которой их сын пропал без вести. Ранец, с которым, как утверждала на данном этапе мать, пропавший вышел утром в школу, все еще находился в квартире и был выброшен лишь несколько дней спустя. Кроме того, руководителя группы впустили не во все комнаты квартиры – не в те, которые, как потом выяснилось, являлись частью места преступления. Вполне возможно, что если б в период первых нескольких дней, прошедших после стычки отца с сыном, руководитель группы приказал провести в них тщательный обыск, там были бы обнаружены некие веские улики. За значительный промежуток времени, прошедший между совершением и раскрытием преступления, сцена была очищена, и это сильно затруднило работу следствия.

Во-вторых, руководитель группы допустил ошибку в деле отца, который в период исчезновения сына находился за пределами Израиля. Руководитель группы не приказал ему вернуться немедленно после начала расследования, а вместо этого ждал пять дней до его возвращения, период, за который отец избавился от трупа жертвы, выкинув его в море, и попытался скрыть свою вину всякими другими способами. Ввиду отсутствия тела обвинение затруднялось выявить точные обстоятельства смерти, и приходилось довольствоваться показаниями родителей о том, что произошел несчастный случай. Задним числом можно также сказать, что первый допрос отца не был достаточно тщательным, если вспомнить, что при кратчайшем допросе, проведенном другим следователем группы (инспектором Эялем Шрапштейном), он тут же «раскололся» и признался в убийстве сына.

Третьей ошибкой было то, что руководитель группы проигнорировал необычное поведение одного из свидетелей, Зеева Авни, соседа семьи Шараби и частного репетитора потерпевшего. Зеев Авни в течение трех недель как будто что-то разыгрывал перед руководителем группы, и если б он по собственной воле не сделал признание, не исключено, что дело не было бы раскрыто и по сей день. Через два дня после начала расследования Авни позвонил в полицию и оставил ложное донесение о месте пребывания Офера, а позже написал от имени жертвы анонимные письма Рафаэлю и Хане Шараби – письма, которые в конечном итоге привели к разгадке. На мой взгляд, следственная группа не уделила должного внимания необычному поведению Авни, что привело к задержке в разрешении дела, задержке, имевшей решающее значение для сбора доказательств.

Однако в конечном итоге я хочу подчеркнуть, что инспектор Авраам стоял во главе группы, которая довела расследование до конца. Инспектор Авраам – опытный и перспективный следователь, участвовавший во многих сложных расследованиях, и я очень надеюсь, что ошибки при проведении этого конкретного расследования никак не повлияют на его продвижение и на его дальнейший вклад в работу полиции».

* * *

Авраам долго сидел перед этим открытым отчетом. Марьянка смотрела на него с паспортной фотографии, которую он приклеил к рамке монитора, и инспектор вспомнил, какой далекой она показалась ему во время разговора накануне. Сотовый телефон продолжал трещать, и он пошел в спальню и выключил его, но Илана не сдалась и позвонила на домашний телефон. Он вынул шнур из розетки, и воцарилась тишина, хотя внутри его шумела какофония голосов. Что особенно его задело, так это открытое обвинение в том, что из-за его ошибок родители Офера сумели избежать сурового наказания. Из-за его оплошности у полиции не оказалось трупа убитого, из-за нее место преступления было очищено до того, как его удалось тщательно осмотреть, и прокуратуре пришлось основывать обвинение на утверждении Рафаэля Шараби о том, что смерть Офера – результат несчастного случая. Отец подростка уверял, что он видел, как тот сексуально домогается сестры в ее комнате, и что Офер получил травму и умер из-за попытки отца защитить свою дочь, а опровергнуть его версию не было накакой возможности, потому что мать хранила молчание. Был ли Авраам виноват в этом? Конечно же, да, и он признал это перед всеми.

Аврааму больше всего на свете хотелось ответить Илане. Но что он может написать? Он не понимал, на кого злится. На Лим? На родителей Офера Шараби? На себя самого? Ему хотелось спросить Илану, кто, кроме Бени Сабана, прочитал этот отчет и когда он был написан, и почему она не послала его ему для прочтения. Хотелось все объяснить, хотелось одновременно и обвинить, и извиниться.

Авраам открыл графу «Сообщение» и написал в ней: «Илана». И не стал продолжать.

– Сейчас это неважно, – шепнул он себе. – Неважно.

Сейчас его ждет новое расследование, и это возможность доказать – в основном себе, – что недавние провалы были случайными. Инспектор вытащил сообщение из поступающей почты и перенес его в архив. Не вляпался ли он в очередные промашки при начале нового расследования? Не одурачил ли его кто-то снова, как это сделали родители Офера? Враки Хавы Коэн он учуял сразу. Он был начеку и не поверил ни единому слову из того, что она говорила.

Авраам быстро оделся. Может, именно из-за того, что Илана уговаривала его не исчезать, он не включил мобильник, даже когда вошел в свой кабинет – с опозданием, так, чтобы никто его не заметил. В ее отчете были фразы, которые он уже помнил наизусть: «Руководитель группы допустил ошибку уже при допросе матери, сразу, как она сообщила об исчезновении сына… Оглядываясь назад, можно также сказать, что первый допрос отца не был достаточно основательным, учитывая тот факт, что тот «раскололся» и признался в убийстве своего сына при кратчайшем допросе, проведенном другим следователем группы…»

В половине девятого Бени Сабан как-то испуганно, не постучавшись, влетел в дверь его кабинета. Он был удивлен, когда увидел, что Авраам сидит за столом, погруженный в открытую перед ним папку уголовного дела.

– Вы и вправду здесь? – спросил Сабан. – Илана Лим ищет вас с шести утра. Забыли, что отпуск закончился?

Авраам взглянул на него с удивлением. Откуда Бени знает, что Илана послала ему этот отчет для ознакомления? Он все еще был уверен, что именно поэтому она и позвонила.

– Не заметил, что сотовый выключен, – сказал инспектор. – Сожалею. Она сообщила вам, почему ищет меня?

Ответ его поразил.

– Эта ваша воспитательница… Хава Коэн, – сказал Сабан. – Ее отделали чуть ли не до смерти. Она в «Вольфсоне», в коме. Илана с семи утра на месте преступления и хочет, чтобы и вы ехали туда как можно скорее.

* * *

Дороги к Тель-Авиву были забиты, и Авраам впервые за долгое время включил сирену. Он ехал быстро – против движения вдоль бульвара Кугель, а оттуда в Яффу, через Кирьят Шалом. Илана ответила сразу – и ни словом не обмолвилась о его утреннем исчезновении. Услышала вой сирены, спросила:

– Едешь?

– Буду через пять минут, – сказал Авраам.

Лим уже вернулась в свой офис, в тель-авивскую штаб-квартиру. Она спросила, объяснили ли ему что к чему, и Авраам сказал, что Сабан поставил его в известность. Хаву Коэн нашли около трех часов ночи. Она лежала в канаве под мостиком пешеходной дорожки, точно на границе между Яффой и Тель-Авивом, недалеко от Музея Эцель. Травмы на ребрах и на груди, но больше всего на голове. Трое суданцев обнаружили ее без сознания и вызвали полицию. Бени не имел ни малейшего представления о том, как долго она пролежала в этой канаве или каково ее состояние на данный момент. Суданцев допросили, и они задержаны, хотя и не подозреваются в нападении.

– С уверенностью можно сказать, что это та самая женщина? – спросил Авраам.

– Да, – ответила Илана. – Ни сотового, ни каких-либо документов не обнаружено, но мы ее опознали по машине. В пять утра.

– Что значит «по машине»?

– Ее машина на стоянке. Патрульная полиция вызвала охранника и просмотрела с ним фото камер безопасности. Они узнали ее, увидев, как она в полвторого ночи подъехала и вышла из красной «Субару Джасти». Мы позвонили ей домой и разбудили ее сына. Он вообще не знал, что она вышла из дома. Проверил в спальне и увидел, что ее там нет. Патрульная машина взяла его в «Вольфсон», и он опознал ее в хирургии.

Почему Авраам удивился, услышав, что у Хавы Коэн есть сын? Может быть, потому, что до этого момента она была просто воспиталкой, которая, судя по всему, издевается над детьми… Разоралась на него во время допроса и скрыла, что ей угрожали по телефону… Он не спросил ее, замужем ли она и есть ли у нее дети. И не стал теперь спрашивать Илану, сколько лет ее сыну.

– Выкарабкается? – спросил он вместо этого.

– Трудно сказать, она все еще на операционном столе. Но удары по голове очень серьезные. Камнем. Как я понимаю, расквашена вся левая сторона лица.

В воображении инспектора возникло жесткое лицо Хавы Коэн, все залитое кровью. И ее сын, глядящий на нее из-за спины врачей. Каждый раз, как Авраам вспоминал ее лицо, его охватывала ненависть.

– Ави, я знаю от Сабана, что ей угрожали, – сказала Илана. – Мы что-то предприняли по этому поводу?

Прошла минута, прежде чем ее собеседник понял, что она на самом деле спрашивает.

Бени Сабан говорил о Хаве Коэн: «Твоя воспиталка».

– Нет, Илана, – сказал Авраам. – Был один угрожающий звонок, который она скрыла, продолжая утверждать, что взрывчатка не имеет к ней никакого отношения. Я допрашивал ее несколько часов, спросил, не получила ли она какой угрозы, и она все отрицала. И со вчерашнего дня у нас возле садика несколько патрульных единиц. Без ее жалобы мы больше ничего не могли сделать.

Инспектор видел вдали маленький деревянный мост и канаву под ним. Патрульные машины перекрыли улицу.

– И что теперь? – спросил Авраам. – Продолжать расследование?

– Хочу услышать, что есть у тебя, и тогда продолжим, – сказала Илана. – Криминалисты работают там уже несколько часов, но ты знаком с обстановкой и угрозами и, может, разглядишь то, чего мы не увидели. Я хочу, чтобы ты потом пришел сюда и рассказал мне, что знаешь. И мы вместе проанализируем ситуацию. Сможешь подскочить ко мне в офис в одиннадцать?

* * *

Первое, что ему захотелось сделать, – это увидеть Хаву Коэн на месте преступления. В час тридцать шесть она въехала на парковку в своей красной «Субару Джасти» и, несколько раз покружившись по спящей стоянке, припарковалась возле пустой сторожевой будки. Искала ли она другую машину? Кого-то дожидалась? Никакая другая машина не въехала на парковку между часом и половиной третьего. Время прибытия Коэн казалось инспектору странным, потому что час был не круглый. Приехала ли она на встречу раньше времени или, может быть, опоздала? На ней были джинсы и зеленая кофта с короткими рукавами, а в руке – матерчатая сумка. Она заперла машину, осмотрелась, а потом взглянула на часы на запястье. Встревоженной Хава не выглядела. Авраам не сомневался, что это она: он узнал ее мелкие и быстрые шаги. Она пересекла прогулочную дорожку и вышла за пределы диапазона камеры. Инспектор обошел ее старенький автомобиль и ничего такого не увидел. Старая, потрепанная машина, давно не мытая. На пыльном заднем стекле пальцем было нарисовано кривое сердце, пересеченное двумя стрелами. Несмотря на то что Коэн ехала в этом авто в одиночку, «Субару» была частью места преступления, и полицейский осторожно влез в нее, запихнув ноги в ботинках в пластиковые бахилы, а руки – в перчатки. Запах в салоне машины показался ему знакомым. На кресле рядом с сиденьем водителя лежал полиэтиленовый пакет с парой кроссовок «Адидас» сорок третьего размера, видимо, принадлежащих сыну Хавы, а на полу у сиденья валялось синее полотенце. В бардачке – старая дорожная карта, квитанция с заправки, два компакт-диска и буклет «Желтые страницы».

Авраам пересел на заднее сиденье, где не обнаружил ничего стоящего внимания. В багажнике он нашел старый ящик с инструментами, большую, наполовину полную бутылку воды и картонную коробку со всякими прибамбасами для детсада: бумажными пакетиками, новыми коробками красок, несколькими банками клея. Под красками он обнаружил нечто, что привлекло его внимание: футляр «Филипс» устаревшей модели для двух кассет, внутри которого была только одна кассета.

Короткий телефонный разговор с Иланой по дороге к месту происшествия усилил взвинченность инспектора. Может, Лим намекнула, что следовало сделать больше для защиты Хавы Коэн? Поскольку нападение было совершено в Тель-Авиве, логично предположить, что расследование будет вести Окружной отдел расследований под ее началом. И если Илана решит, что расследование продолжит Авраам, ему предстоит снова работать с ней. Несмотря на отчет.

Он измерил расстояние от стоянки до канавы. Около трехсот метров. Местом встречи могло быть старое здание Музея Эцель, освещаемое и ночью. Илана попросила его посмотреть место преступления, и он посмотрел. И вроде как все увидел. Постепенно инспектор укладывал в голове историю нападения. Пока офицер из бригады криминалистов осторожно водил его по этому месту, он черной ручкой записывал кое-какие детали в своем блокноте.

Глыба, которой Хаву Коэн шмякнули по голове, была найдена рядом с ней, в канаве, и передана в лабораторию. Она весила четыре килограмма. Место, где лежала Хава, видимо, и было тем местом, где на нее напали. На камнях, лежавших на дне канавы, виднелись пятна крови – и никаких признаков того, что женщину перетаскивали. На двух пятнах крови следователи обнаружили частичные отпечатки обуви и понадеялись, что они не принадлежат ни одному из нашедших ее суданцев. Тряпичный мешок, который она вынесла из машины, исчез.

На удивление высокая волна разбилась о скалы в нескольких метрах от канавы, и Авраам вдруг осознал, что он снова находится у моря. Инспектор поднялся на небольшой деревянный мост, перекинутый через канаву, чтобы охватить взглядом все это место, как делал это всегда.

Только вчера вечером Авраам одиноко сидел на песчаном пляже, в двух-трех километрах к северу отсюда, и думал, что уж данное-то дело с морем никак не связано…

Канава тянулась к пляжу. Ночью морской берег – классный путь для бегства. Темно и пусто. Можно пройти по нему на север, до центра Тель-Авива, или на юг, в Яффу, и никто тебя не заметит.

Инспектор вспомнил человека, который неделю назад прошел под утро с чемоданом по улице Лавон, поставил чемодан с муляжом бомбы возле детсада и исчез. Тот же самый человек напал этой ночью на Хаву Коэн и снова сбежал – возможно, берегом моря. Коэн пришла на встречу с человеком, с которым, как она сказала, незнакома. Человеком с чемоданом. Что странно – так это что она не побоялась встретиться с ним глубокой ночью, в темном и пустом месте… Может быть, потому, что это была женщина? Офицер судебно-медицинской экспертизы утверждал, что такой вариант невозможен.

– Никоим образом, – сказал он. – Когда вы ее увидите, поймете, насколько это жестоко. Ей размозжили камнем челюсть, по-зверски.

* * *

Может, из-за того, что во время краткой беседы по телефону по дороге к месту преступления Илана не упоминала про отчет, их разговор так удивил Авраама.

Перед дверью ее кабинета инспектор сперва застыл и лишь потом решился постучать. И стал ждать. Он слышал, как в комнате подвинули стул, а затем дверь открылась.

Это была первая их встреча после его возвращения, но они ограничились рукопожатием. Илана открыла окно, выходящее на улицу, и поставила на стол стеклянную пепельницу Авраама.

– Поджидала тебя в ящике, – сказала она.

Как всегда, когда он видел Лим, ему казалось, что ее каштановые волосы чуть-чуть поседели. На ней был темный комбинезон, под ним – черная блузка, а вокруг шеи – нитка мелкого жемчуга цвета слоновой кости. На первый взгляд показалось, что в комнате ничего не изменилось, разве что круглые настенные часы «Сейко», которые раньше висели над дверью, теперь стояли в углу, на полу, эдак косо, будто их наказали и понизили в должности. Авраам положил папку с расследованием на стол, и Илана сказала:

– Минутку, Ави. Хочешь кофе или чего-нибудь пожевать? Я с утра ничего не пила.

«Ну как всегда», – подумал инспектор.

Каждая их встреча начиналась с огромной отдаленности друг от друга, стереть которую могла только совместная работа. На этот раз все было по-другому, потому что сама работа разъединила их, а именно отчет Иланы. Она вернулась с кружками кофе, и ее коллега открыл папку, но она снова остановила его.

– Как дела? Почти три месяца не виделись, а? – сказала Илана, и ее голубые глаза посмотрели на него с такой прямотой, что ему пришлось потупиться.

– Да все путем, – ответил Авраам.

– Путем, да? Ты женишься… Твоя приятельница уже приехала?

Инспектор промолчал. И удивился, почему она не назвала Марьянку по имени.

– Я знаю, что ты не хотел говорить со мной сегодня утром, и знаю почему, – продолжила Лим.

Внезапно Авраам заметил, что в комнате изменилось кое-что еще. Фотография в черной рамке, на рабочем столе. На этой фотографии была Илана с мужем и четырьмя детьми у подножия базилики Сакре-Кёр на вершине Монмартра в Париже. Она была сделана за несколько недель до того, как ее старший сын погиб в армии на тренировочной базе, и с тех пор всегда стояла на столе, лицом к Илане. А теперь ее там не было.

– Что скажешь об отчете? – спросила Лим.

Инспектор попробовал уклониться от ответа.

– Давай поговорим об этом в другой раз, лады?

– Давай поговорим сейчас, именно потому, что нам предстоит снова работать вместе. К папке вернемся чуть позже.

Авраам забыл, что вопросы, которые задает Илана, могут быть такими же прямыми, как ее взгляд.

– Объясни, что тебя так обидело? – спросила она.

– Я не обиделся.

– Тогда что тебя так разозлило?

Трудно догадаться? Пальцы правой руки инспектора напряженно уперлись в папку. Он слишком хорошо знал свою собеседницу, чтобы понять: избежать этого разговора не удастся.

– Это очевидно, разве не так? – заговорил Авраам. – Меня разозлило, что ты написала отчет о моем последнем расследовании, не сказав мне ни слова. Что ты обвинила меня в том, что я разрушил улики, что из-за меня родители Офера Шараби избежали наказания, которого, вероятно, заслуживали. Обвинила, ничего мне не сказав. А ведь мы все время поддерживали связь, Илана. Мы несколько раз разговаривали по телефону, даже когда я был в Брюсселе.

– Так из-за чего ты злишься – из-за того, что я написала, или из-за того, что ничего тебе не сказала?

Ответа на этот вопрос инспектор не знал. Он закурил сигарету и удивился, когда Лим взяла из его руки пачку и достала сигарету для себя.

– Снова куришь? – спросил Авраам.

– Не так чтобы… Хочу снова покурить с тобой.

Когда они познакомились, Илана курила больше Авраама, и совещания сотрудников в предыдущем офисе на Аялоне проходили в клубах дыма. Она бросила курить в тот день, когда погиб ее сын. Стоя у могилы, протянула полпачки «Мальборо» Аврааму со словами: «Это тебе».

– Можно я объясню, что случилось? – спросила Илана.

Инспектор кивнул и в первый раз поднял нанее глаза. Тех сигарет он в жизни не курил – пачка «Мальборо», которую она дала ему на кладбище, все еще лежала в одном из ящиков в его кабинете.

– Через несколько недель после того, как дело закрыли, когда ты уже был в Брюсселе, поступила жалоба от адвоката. Как тебе известно, они согласились на сделку с Рафаэлем Шараби по поводу его вины на том основании, что из-за небрежности нашего расследования у них нет достаточных доказательств для его преследования. Дело дошло до генерального инспектора, и он потребовал внешней проверки. Начальник округа предложил мне написать отчет. Он знает, что мы приятели, и я сказала ему, что принимала участие в расследовании, но он убедил меня, что лучше мне самой написать отчет, чем передавать это дело кому-то извне. Ты понимаешь, что это могло оказаться еще страшней? Его условие – что ты не должен быть информирован и что ты в написании этого отчета участия не примешь.

Женщина на минуту замолчала, чтобы оценить выражение лица собеседника, и снова встретилась с ним глазами. Авраам все еще молчал. На самом деле она встала на его защиту – вот что Лим пыталась ему сказать. Это был разговор двух близких людей, которые знакомы много лет, но также и двух опытных сыщиков, знающих, что, когда и как сказать, чтобы добиться цели.

– Поэтому мне и пришлось написать то, что я написала, Ави, – продолжила Илана. – Если б я стала пудрить им мозги насчет допущенных ошибок, они такое не пропустили бы. А ты знаешь, что напортачили мы немало. Так что я выложила все как есть и одновременно написала, что это ты раскрыл дело и у тебя отличный послужной список. Что всех удовлетворило.

В отчете не говорилось: «Нами допущены ошибки». Все они были свалены на руководителя расследования. Но, возможно, другого сделать она не могла. И может, так все на самом деле и было…

Авраам закурил еще одну сигарету и посмотрел в открытое окно. Ему хотелось спросить Илану, почему со стола исчезла фотография ее семьи.

– Ави, – сказала женщина, – благодаря этому отчету никто в полиции больше не вспоминает ни про Офера Шараби, ни про сделку с его отцом. Это дело закрыто. И когда раскроем историю с нападением, мы прямиком обратимся к СМИ, и никто не станет попрекать тебя Офером. Теперь ты сам должен оставить его позади, а я уверена, что ты еще этого не сделал – я ведь тебя знаю! – и сосредоточиться на новом расследовании. Давай запрем его до Йом Кипура[7], а?

Инспектор все еще не сказал ни слова.

Неужели уже никто не помнит Офера Шараби? И он один никак не выбросит его из головы? Авраам Авраам представил себе Хаву Коэн, как она в час тридцать шесть ночи заглушила на темной стоянке мотор красной «Субару», как без всякого страха вышла из машины и огляделась по сторонам. Кто-то поджидал ее за пределами зоны охвата видеокамеры. Этот человек не бросился на нее, он просто ждал. А между часом тридцатью шестью и тремя часами шмякнул ее глыбой по голове.

– Прости мне мое поведение утром, – сказал Авраам.

– Брось, ничего не случилось, – ответила Илана. – И я рада, что ты снова здесь. Начнем?

* * *

Он проинформировал ее в деталях о том, что было до нападения. Про муляж взрывчатки Илана знала, потому что они говорили о нем за несколько дней до случившегося, но ей не было известно про угрозу по телефону, про которую Хава Коэн не рассказала на допросе. Лим выслушала коллегу и записала несколько слов на листке бумаги, а потом добавила туда информацию о том, что произошло ночью, на основе допроса сына и осмотра места. Хава Коэн не сообщила сыну, что собирается куда-то выходить. Пока неизвестно, было ли это потому, что она не планировала выходить, или просто не посвящала его в свои планы. Ему было пятнадцать лет, и после развода родителей он жил вдвоем с матерью. Хава никогда не выходила из дому, не сказав ему об этом. Ее мобильный телефон не был найден ни в квартире, ни в кошельке. Видимо, лежал в матерчатой сумке, которую она, выйдя из машины, держала в руке… Он не был найден и на месте происшествия, и сотовая компания не смогла обнаружить, где находится устройство. Но список самых последних разговоров по этому телефону должен был поступить с минуты на минуту. Кредитная карточка не использовалась со вчерашнего дня, с тринадцати часов. Сумма, которую сняла Коэн, была обычной – двести шекелей, – и, судя по всему, это были все деньги, которые имелись у нее во время нападения.

– А сын запомнил, когда пошел спать? – спросил Авраам.

– Между одиннадцатью и половиной двенадцатого, – сообщила Лим.

Значит, самое позднее, когда Хава Коэн вышла на встречу с нападавшим, – между половиной двенадцатого и четвертью второго. Прежде чем выйти, она подождала, пока сын заснет – если, конечно, не стала договариваться с напавшим уже после того, как парень улегся спать…

Илана попросила инспектора остановиться.

– Ты уверен, что есть связь между чемоданом и телефонной угрозой с нападением и тем, что она назначила встречу с нападавшим? – спросила она. – Через секунду ты постараешься меня в этом убедить. Но давай сперва подумаем, нет ли шанса, что это случилось во время случайного ограбления.

Как же хорошо он ее знал! Это было первое правило капитана Иланы Лим, первой женщины-офицера в истории следственного отдела Тель-Авивского округа: все версии следует считать возможными, особенно когда одна из них представляется более реальной, чем остальные, и о каждом инциденте следует собрать как можно больше сведений и рассказов. Рассказ, богатый деталями, зачастую и есть самый правдивый. Но это зачастую, а вовсе не обязательно.

– Вряд ли, Илана, – сказал Авраам. – Она добровольно приехала в полвторого ночи в безлюдное и далекое от дома место. Нечего ей было искать там в такой час, разве что она назначила в этом месте встречу с нападавшим.

– Ну почему же? Предположим, ей захотелось выйти к морю. Или встретиться с подругой или с другом. Нападавший ее увидел и не мог устоять перед соблазном – одинокая женщина, посреди ночи, на пустой стоянке. Он попытался схватить ее сумку, а она оказала сопротивление. Завязалась борьба. Он поднял камень, шмякнул ее и смылся. Ты же знаешь, что такое случается каждый день.

– Но не каждый день подвергшемуся нападению человеку перед этим звонят с угрозами, а он про эти звонки ни слова. И не каждый день к месту его работы подбрасывают поддельную взрывчатку… Как по мне, так в твоем рассказе слишком много дыр. Где тот друг или подруга, с которым она должна была встретиться? Почему от него или от нее не слышно ни звука? И почему она не сказала сыну, что собирается выйти? Кроме того, думаю, она пришла на эту встречу с каким-то диктофоном.

Авраам вдруг вспомнил про хотмейловский адрес, с которого Илана послала ему отчет: Rebeccajones21. Может, и она выходит иногда одна среди ночи, встретиться с другом или подругой – как, по ее версии, могла сделать Хава Коэн? Инспектор вспомнил, что несколько дней назад Лим сказала ему, что при встрече ей нужно кое-что рассказать ему, прежде чем он услышит это от кого-то другого.

– Почему ты так думаешь? – спросила она.

– Потому что я нашел в ее багажнике футляр для диктофонных кассет. И одной кассеты не хватало. Думаю, что нападавший назначил ей встречу, и она решила все записать, потому что он ее шантажировал или угрожал ей. И тут что-то случилось.

Илана одобрительно посмотрела на собеседника.

– Заранее он не планировал на нее нападать, – сказала она.

– Нет. Ее ударили камнем, поднятым в канаве. У них началась разборка, которая перешла в столкновение. Может быть, нападавший обнаружил у нее диктофон…

– И зачем ему брать ее кошелек и сотовый телефон?

– Зачем? Или чтобы это выглядело как ограбление, или потому, что у нее в кошельке было нечто, что могло его выдать. Вполне вероятно, что у них был обмен эсэмэсками или телефонными разговорами. Ведь им надо было как-то договориться о встрече.

Илана все еще не была убеждена. Или просто хотела усложнить Аврааму задачу.

– Думаю, ты взял верное направление, но чересчур спешишь, – заявила она. – И в твоей версии есть две детали, которые мне трудно принять. Во-первых, что угроза по телефону, которую она получила в детсаду, была от женщины, в то время как нападавший, судя по всему, мужчина. И вторая деталь, на самом деле связанная с первой. Мне трудно поверить, что Хава Коэн посреди ночи вышла из дому, чтобы встретиться с кем-то, кто угрожал ей или шантажировал ее. Если только это не человек, которого она хорошо знает. Мы проверили – у ее экс-супруга есть алиби, и там вроде нет конфликтов. И я не поверю, что это мог быть ее сын, хотя если есть человек, на встречу с которым она пошла бы независимо от времени и места, то это, конечно, он.

Авраам удивленно посмотрел на нее, потому что именно эта деталь мешала и ему самому. Единственная деталь в этой истории, которая не стыковалась со всем остальным.

Он искал женский голос. И, возможно, Коэн не боялась пойти на столь позднюю встречу, поскольку считала, что встретится с женщиной, а не с мужчиной. Но нападающим был мужчина, это несомненно.

Илана взглянула на стоящие на полу стенные часы и позвонила в больницу. Хава была на операционном столе, и пока еще было слишком рано говорить, когда она с него сойдет и в каком состоянии. Авраам снова закурил и стал расхаживать по комнате, пока Лис беседовала с лабораторией судебной экспертизы.

– Есть еще одна вероятность, – сказала она, кладя трубку. – Я так понимаю, что перед нападением основными объектами твоего расследования были родители детей этого детсада? Так что, возможно, мы ищем мужчину и женщину. Мужчина подбросил чемодан, а женщина позвонила. И Хава Коэн договорилась встретиться с женщиной, но на встречу пришел еще и мужчина.

Обмен с Иланой мыслями и словами всегда пробуждал в Аврааме какие-то идеи. Инспектор посмотрел на нее и улыбнулся.

– Блестящая мысль! – воскликнул он. Ему показалось, что она мелькала и у него в голове с момента начала расследования.

– Ты кого-то имеешь в виду? – уточнила Лим.

– Может, и так…

И именно в этот момент пришел список телефонных звонков.

В офис вошел молодой полицейский, незнакомый Аврааму, и Илана представила ему Авраама Авраама, назвав его начальником следственной группы. Сержант Лиор Зайтуни пожал ему руку и протянул факс.

– В районе времени нападения ни входящих, ни исходящих звонков не было, но взгляните сюда: с десяти вечера – больше десяти неотвеченных звонков с одного и того же номера, – сказал сержант. – В полдвенадцатого она ему ответила и проговорила с ним четыре минуты.

Авраам сразу понял, что этот номер ему знаком. Он открыл свою записную книжку и стал ее листать, но Зайтуни опередил его.

– Это номер человека по имени Хаим Сара, проживающего на улице Аронович в Холоне, – сказал он, и Илана посмотрела на Авраама. Инспектор кивнул, но не смог ничего добавить – он уже звонил Натали Пинхасовой, и как раз в этот момент она ему ответила.

Авраам спросил, известно ли ей, что произошло этой ночью, и она сказала, что да. Когда Хава Коэн не пришла в детсад, Натали позвонила ей, но трубку никто не взял. Тогда она позвонила ее сыну, и тот рассказал про нападение. Пока что садик был открыт, поскольку некоторые родители уперлись, что не могут в середине дня забрать детей домой, но Пинхасова надеялась, что к обеду придут все и она его закроет.

– А дети Хаима Сары в садик пришли? – спросил Авраам.

– Нет, – ответила помощница воспитательницы. – Может, мне нужно было позвонить вам, но я совсем забыла. Отец Шалома уже вчера мне сказал, что ребенок не придет, потому что они уезжают.

Когда они остались вдвоем в офисе, Илана попросила Авраама рассказать про Сару, и тот повторил в подробностях признание, полученное у него в кабинете. В общем-то, он о нем мало что знал. Пока что. Пожилой отец двух маленьких детей, ему пятьдесят семь лет. Без криминального прошлого. На допросе представился человеком, занимающимся кейтерингом. На протяжении всей беседы у Сары проявлялись признаки страха. Его ответы были краткими и отрывистыми, будто у него были затруднения с речью.

Вызвал ли он у Авраама подозрение? Может, на мгновение, как раз когда ответы стали поподробнее. Что насторожило инспектора, так это разница между запинками при ответах на как бы простые вопросы – и подробным и обстоятельным рассказом про стычку с Хавой. Как будто этот ответ Хаим подготовил заранее.

– Но на том этапе главные мои подозрения были связаны с враньем Хавы Коэн, и может быть, я не очень-то уследил за остальным, – признался Авраам.

Если нападавший действительно Сара, то его мотивы были вполне понятны: он подозревал, что Хава Коэн обижает его сына. Он, хотя и отрицал это при допросе, все же признался, что их разговор перерос в грубую словесную перебранку. Почему он не обратился в полицию или в Министерство образования? Может, потому что не знал, как это сделать? Сара утверждает, что его жену на допрос вызвать нельзя, поскольку она уехала на Филиппины и когда вернется, он не знает. Этот ответ тоже пробудил в Аврааме какое-то сомнение. Не отправилась же она на Филиппины с билетом в один конец? Но Сара вызвал у Авраама и доверие, а то и жалость. И, может, именно поэтому инспектор сейчас вдруг решил, что следует немедленно его задержать.

Илана положила ручку на стол.

Пару минут они сидели, не произнося ни слова. Глядели друг на друга в молчании, тоже хорошо знакомом Аврааму. Это было молчание перед принятием решения. Отчет уже не разделял их. Но если б поутру инспектор не прочел его, он, быть может, не увидел бы того, что увидел. Наконец Лим тихо сказала:

– Я хочу разыскать его, но пока не задерживать.

– Да ну же, Илана! Перед тем как напасть, он звонил ей не меньше десяти раз. И она вышла из дома сразу после разговора с ним или с его женой. Дай мне на него пару часов – и следствию конец.

Лим улыбнулась:

– Вижу, самоуверенность к тебе вернулась… Прекрасно. Но у нас есть время, Ави, и перед этим нам еще много чего надо сделать. Я хочу, чтобы на этот раз мы пришли к аресту и допросу подготовленными и передали в прокуратуру готовое дело, без сучка без задоринки. Давай подождем результатов из лаборатории. Место преступления очень грязное. И, может быть, у нас будут отпечатки пальцев, подошв и ДНК. И не забывай, что, если повезет, Хава Коэн может в любую минуту очнуться и сказать нам, кто на нее напал. Я понимаю твои ощущения, но арестовывать его сейчас на основании косвенных улик – это как стрельнуть самому себе в ногу. Я потребую полного запрета на разглашение информации. Не только об имени жертвы, но и о самом нападении. А пока что возьмем его на мушку и установим за ним слежку. Проверь это дело с поездкой. И узнай, какая у него машина и ездил ли он на ней этой ночью. Пройдитесь по всем видеокамерам по пути из Холона в Тель-Авив. Я хочу увидеть его машину по дороге к месту нападения. Постарайся выяснить, уехала его жена или нет. Если он соврал и она в Израиле, мы получаем еще деталь, вписывающуюся в нашу историю, и можем предположить, что Хава Коэн договорилась о встрече с ним. Только давай застрахуемся, чтобы он не сбежал, идет?

8

О Джени он думал с самого утра, как проснулся. В его воображении она была невероятно живучей. Наверное, он видел ее во сне. Только этим все и можно объяснить, но о чем был сон и что там случилось, Хаим не помнил. В голове у него плавали размытые клочки воспоминаний: толстые ступни ног, коричневые ляжки, полоска волос, тянущаяся от пупка и по животу вниз. Лицо скрыто подушкой. Вроде бы он видел во сне и улыбающееся лицо Агапитоса, водителя. И еще одно воспоминание осталось с той ночи: широкое прямоугольное окно с деревянной рамой, глядящее на маленький дворик, из которого несутся визги.

Знал ли он сразу, как проснулся, что причина поездки не только в желании улизнуть от полицейского дознания? Завтрашний допрос в участке, из-за которого так внезапно родился план отъезда, пугал его гораздо меньше. Когда Хаим вышел из участка, его руки дрожали на руле, но он начал приводить свой план в действие, и дрожь прекратилась. Испугался Сара не тех вопросов, что задал ему инспектор, а тех, которые он не задал. Хотя причин для паники не было. Ночью он поговорил с Хавой Коэн, и разговор вышел нормальный. Следователи теперь точно с него слезут или в ближайшие дни оставят его в покое. Поездку можно было бы и отменить – и, оглядываясь назад, отмени он ее, его небось и не поймали бы, – но ему уже хотелось уехать, и не только из-за ментов. Поехать Хаиму захотелось ради Эзера с Шаломом. Чтобы вернуть себе Эзера – пусть мальчик там поймет, что случилось на самом деле. И чтобы каким-то образом – каким, Хаим до конца и сам не знал – что-то доказать Джени. Или же похоронить ее раз и навсегда.

* * *

Сперва он по привычке зашел в детскую. Пустые кроватки, холодная комната. Может, из-за того, что впервые за долгое время он спал один, без Эзера и Шалома, Хаим проснулся с мыслями о Джени. А может, это было из-за поисков, которые он проводил вчера вечером, и из-за этих свадебных фотографий… Сара перенес транзистор из кухни в ванную, чтобы слушать новости во время бритья, но громкие голоса смешивались с его собственным внутренним голосом, и он выключил радио. Одеваясь в спальне, Хаим увидел чемодан – и, в общем-то, наверное, из-за него позволил Джени проникнуть в свои мысли. Все шло по плану, постепенно пополнявшемуся новыми деталями. В чемодане осталось место для одежек, которые уже высохли на веревке, и тут у Хаима родилась идея купить для Джени подарок.

Он пожарил яичницы, положил их остывать на кухонный подоконник и поехал в пекарню. На этот раз мужчина не торопился, и на улице Соколов замедлил ход, почти остановился и проверил туристические агентства и еще закрытые магазины одежды. Он не знал, где Джени покупала себе наряды, но вспомнил, что как-то раз она сказала ему, что, мол, здесь они дороже, чем в городских магазинах.

В «Пекарне Братьев» было обычное утро, запах теста и выпечки поднимался от засыпанного мукой пола и из печей. Хаим рассказал младшему из братьев, что они с детьми на несколько дней уезжают, и когда вернутся, он сообщит им, чтобы возобновить ежедневневные заказы. Сара и сам удивился, как легко вышел из него этот рассказ. Точно как ночью, в разговоре с воспиталкой, подумалось ему. Младший брат похлопал его по плечу и пожелал приятного отпуска, а Хаим пожелал ему легкого поста.

По дороге к дому небо посветлело, и улицы уже не были пустыми. Он вспомнил, что именно так вот ехал тем утром, когда спрятал ее тело. Тогда он вернулся домой и не знал, что скажет детям, а про ментов не думал вообще. Матери он позвонил, когда бутерброды были уже в обертках и уложены в коробку. Дети еще не проснулись, и Хаим как воочию видел их спящие лица, прижимающиеся к толстой подушке в комнате, в которой рос он сам.

– Воспитательнице позвонил? – спросила его мать, когда он позвонил ей, и Сара ответил:

– Всё в порядке, можешь не волноваться. Как они спали?

– Шалом никак не мог заснуть, но ночью они не просыпались. Что ты ей сказал?

– Я ведь сказал, что всё в порядке. Поговорили хорошо. Выбрось это из головы.

Больше мать вопросов не задавала. По ее усталому голосу Сара понял, что спала она плохо, мысли заставляли ее ворочаться в постели.

– Позвони Адине, попроси ее помочь с детьми, – сказал он.

– Я с ней уже говорила, – ответила пожилая женщина. – Может, она придет вечером. После работы.

Наверное, надо было позвонить матери сразу после разговора с воспиталкой и успокоить ее, но время было уже позднее.

Хава Коэн ответила ему только в полдвенадцатого. Его голоса она не узнала, и даже когда он назвал свое имя, не сразу его вспомнила.

Сначала разговор был нетерпеливым, но потом она смягчилась. Спросила:

– Это не вы тут несколько раз звонили?

– Да, я, – ответил Хаим. – Извините, что помешал.

Воспиталка спросила, как он узнал номер ее телефона, и Сара сказал, что он есть в информационном листке садика. Потом она поинтересовалась, в чем его вопрос, и он, как и решил, сказал:

– Хочу извиниться за то, что случилось. У нас Новый год, так что мне захотелось пожелать вам удачного Нового года и начать все с чистого листа.

Коэн ответила не сразу, и Хаим услышал ее дыхание. Неужели она не была уверена, что это он?

– Зачем вы звоните так поздно, господин Сара? – подала наконец голос Хава.

– Ну я же сказал: попросить у вас прощения. И еще сказать, что не имею никакого отношения к тому чемодану, который подкинули к вашему садику. Я бы такого не сделал. Если б вы знали меня получше, так поняли бы, что это не я.

Хаим снова услышал ее дыхание. И в отдалении – голоса из телевизора.

– И вы только за этим позвонили? – спросила Хава.

Сара еще раз подтвердил это:

– Сейчас у нас дни, когда принято просить прощения, разве не так?

Уже тогда мужчина почувствовал, что разговор вышел хороший. Пока он говорил, его злость на Коэн прошла.

Внезапно она спросила:

– Кто-нибудь из полиции допрашивал вас по поводу чемодана?

– Да, сегодня меня вызвали в участок на допрос, – рассказал Хаим, хотя не был уверен, что должен это говорить. Его собеседница снова замолчала, а потом, когда она заговорила, голос ее был повежливее, не таким агрессивным.

– А можете рассказать мне, что у вас спрашивали? – поинтересовалась женщина.

– Была ли у нас стычка и есть ли у вас в садике конфликты с другими родителями.

– И что ж вы ответили?

– Что это не конфликт, и что в детсаду нет никаких конфликтов.

– Вас не спрашивали о людях, работающих в детсаду?

Сара не понял этого вопроса и сказал, что нет.

– Уверены? – переспросила Хава. – У вас ничего не спрашивали про помощницу, которая работала в прошлом году?

Потом воспиталка задала Хаиму еще пару вопросов про допрос в полиции, и он ответил, подчеркнув все хорошее, что сказал про нее. Перед тем как положить трубку, она пожелала ему счастливого Нового года, и он ответил:

– До встречи в садике. Не завтра, а после праздников.

А чуть раньше Коэн произнесла фразу, которую ее собеседник надеялся услышать:

– А я и не думала, что вы как-то связаны с этим чемоданом, господин Сара. Этот чемодан вообще не имеет никакого отношения к садику. Но спасибо за звонок. И поцелуйте малыша Шалома.

* * *

С течением лет Хаим понял, что если начнешь обход до половины одиннадцатого, торговля будет жидкой, но ему хотелось вернуться домой до часу дня, чтобы проделать все по плану. И поэтому он начал пораньше. До одиннадцати люди еще не проголодались и не думают про перекус, лучшее время для торговли едой – между половиной двенадцатого и половиной третьего. После трехчасового приема клиентов притомившиеся работники ждут случая перекусить, но выйти из конторы на улицу и что-то купить себе еще нельзя, потому что прием посетителей заканчивается в час дня. Вот они и покупают бутерброды – чтобы почувствовать, что перерыв близехонько.

И основная занятость – в Департаменте внутренних дел. В Налоговом управлении бутербродов купили меньше, потому что жалованье у работников повыше, и многие из них заказывают еду или выходят за ней на улицу. Там лишь немногие знали Хаима, и большинство ни разу не обменялись с ним хоть одним словом.

Из-за праздников в большом зале, где продлевают загранпаспорта и выдают удостоверения личности, очередь была короткой, и Сара перешел в маленький зал, в отдел загранвиз, где была основная работа. Десятки гастарбайтеров с женами и работодателей толпились в очереди, не зная, когда попадут к чиновнице. Некоторые с семи утра были на ногах и без крошки во рту.

Хаим тоже впервые пришел туда только затем, чтобы продлить Джени вид на жительство, истекший еще до свадьбы, когда она потеряла работу. К счастью, тогда ему не пришлось стоять в очереди. Чиновница приняла их сразу, как пришли, потому что тут работал Илан, его двоюродный брат. Джени случайно заметила там Марисоль, филиппинку, с которой они в день свадьбы познакомились на Кипре, и очень обрадовалась. Муж этой женщины, по специальности маляр, был намного моложе Хаима и уже дважды разведен. Они все еще собирались уехать в Южную Америку, но сперва пытались продлить вид на жительство Марисоль, а в Департаменте внутренних дел им стали чинить препятствия. Чиновники сомневались, не фиктивный ли это брак, несмотря на фотокарточки с Ларнаки. Джени все нудила Хаиму, чтобы тот замолвил за них словечко своему кузену, и он замолвил. Он тогда еще не продавал здесь еду – это началось лишь через пять лет, когда закрылась компьютерная фирма, в которую он поставлял горячие обеды, а другая фирма разорвала с ним договор по бюджетным соображениям. Тогда, после долгих месяцев без работы, у Хаима и появилась идея о том, чтобы продавать еду здесь. Мать поговорила с Иланом, и вместе они все это провернули. С тех пор двоюродного брата продвинули в должности и поставили начальником отдела регистрации населения. Сара постучался в закрытую дверь его кабинета, но ответа не получил, и одна из чиновниц сказала, что тот в отпуске до конца Йом Кипура. Хаим сообщил ей, что и он тоже на несколько дней уезжает.

– Прикольно! С Джени и детишками? – спросила она, и Сара с улыбкой подтвердил это.

После работы он вернулся домой и поспал после обеда, а в начале четвертого пошел пешком в центр города.

* * *

Билеты на самолет Хаим купил в полчетвертого в турагентстве «Мэджик турс» на площади Вейцмана в Холоне.

Широкая площадь, серая и безлюдная, лежала в окружении старых жилых высоток, вроде бы пустующих. И одежных лавок там было мало. В большинстве турагентств на площади виднелись рекламные плакаты на русском и российские или украинские пейзажи, из-за чего он и выбрал «Мэджик турс». Но и там работали русские. Служащая, пригласившая его подсесть к ее столу, печатала одним пальцем левой руки. Это была женщина лет пятидесяти, низенькая и широкобедрая, в костюме, узких очках и без обручального кольца. В ожидании результата поисков она попыталась завязать с Хаимом беседу.

– У вас там бизнес?

– Там жена. Еду к ней с детишками, – ответил Сара.

Сидящая рядом пожилая пара заказывала организованную поездку в Испанию и Италию. А Хаим уже был готов и к следующим вопросам.

– Хорошо, что сказали, что двое других – дети, – заметила сотрудница агентства. – Какого возраста?

– Старшему семь, а младшему три.

– А, так цена почти полная, – сказала служащая, и Хаим представил себе ту минуту, когда покажет Эзеру и Шалому билеты. Он планировал сделать это лишь за день до полета. Может, сперва покажет им упакованный чемодан и спросит: «А знаете, куда мы завтра едем?» Хаим представлял себе, что мальчики найдут правильный ответ, но если они не догадаются, то он скажет: «Едем к маме!»

Служащая извинилась за то, что ее компьютер еле жив, и добавила:

– В последнее время израильтяне на Филиппины не ездят. Уж в этот сезон так точно. Жарко, как здесь, плюс сплошные дожди.

Сара подумал, что нужно упаковать еще и зонты. Эзер с Шаломом спустятся по ступенькам с самолета, и ему придется сдерживать их, чтобы не побежали к Джени. Они будут стоять за стенами аэропорта, под дождем, под зонтами и ждать. И у них не будет никого, кроме него. Они уже привыкли разочаровываться в матери, а это будет разочарование последнее, окончательное. На экране компьютера появились результаты, и сотрудница агентства сказала:

– Есть рейс после Йом Кипура. В воскресенье вечером. С пересадкой в Гонконге. Вылет из Тель-Авива «Эль-Алем» в девять вечера и посадка с «Катай Пасифик» в Маниле в шесть сорок.

– А до Йом Кипура ничего нет? – тут же спросил Хаим.

Служащая приблизила лицо к экрану и снова одним пальцем левой руки постучала по клавишам, а потом отрицательно покачала головой и сказала:

– Есть полет прямо перед Йом Кипуром. С корейской авиакомпанией, через Сеул, вылетает из Тель-Авива в пятницу и приземляется в Маниле в субботу. Тоже утром. С шестичасовой остановкой в Сеуле. Но билеты дороже, и летит в праздник.

Хаиму ждать не хотелось. Он спросил:

– А раньше нет ничего? На завтра или на послезавтра?

Женщина покачала головой:

– Это то, что есть. Три билета, да?

И тут он вдруг сказал:

– В ту сторону – да. А обратно нам нужно четыре билета. Жена возвращается с нами.

Хаим не знал номера паспорта Джени, но оказалось, что сотруднице он и не нужен. Она только спросила, как пишется по-английски имя его жены.

– Джени. Джени Сара, – сказал он.

– Не знаете, как значится в паспорте – Джени или Дженнифер?

Этого Сара не знал.

– Тогда я напишу: «Дженнифер». С двумя «н» и одним «ф». Думаю, с этим проблем не будет.

Только когда служащая спросила, нужна ли Хаиму в Маниле гостиница, он заколебался. Она решила, что гостиница им не нужна, а Сара объяснил, что Джени много лет живет в Израиле и в Маниле у нее нет родственников или квартиры, где можно остановиться. О том, что им понадобится гостиница на такое долгое время, он не подумал и теперь стал считать, во сколько же ему обойдется эта неожиданная трата на жилье. Найдя для них недорогую гостиницу, сотрудница агентства спросила:

– Так вам номер на четверых или двухкомнатный номер?

Хаим, не думая, ответил:

– На троих. Зачем же на четверых? Для меня и двоих детей.

Служащая взглянула на него из-под своих узких очков с недоумением.

– А ваша жена где будет спать?

Сара извинился, пробормотав, что все перепутал, и она сказала:

– Да цена-то та же. Это стандартный семейный номер с тахтой, которая раскладывается как двуспальная кровать, и двумя детскими кроватками.

Когда Хаим стал расплачиваться наличными, двухсотшекелевыми купюрами, которые вытащил из конверта, женщина изумленно посмотрела на него.

* * *

По дороге домой, уже под вечер, когда Хаим шел пешком, ему показалось, что за ним кто-то следует. Он задержался на углу улиц Вейцмана и Хома-у-Мигдаль, не став переходить дорогу, даже когда светофор для пешеходов поменялся на зеленый. Женшина с детской коляской, прошедшая мимо него, была выше и тоньше, чем Джени. Может, к нему вернулся страх, пробудился из-за оговорки в турагентстве… Но в магазине одежды Сара уже не сбивался. Он замедлил шаг и попробовал подумать о чем-то другом. Женщина с детской коляской продолжала идти своим ходом, пока не исчезла из виду. Хаим подумал, что со вчерашнего дня разговаривал с бо́льшим количеством людей, чем обычно за неделю. Ночью был хороший разговор с Хавой Коэн, потом – беседа с молодой женщиной-охранником у входа в Налоговое управление и разговор с чиновницей Департамента внутренних дел. А после обеда Сара дважды рассказал об их поездке русской сотруднице турагентства и продавщице в магазине одежды «Белла Донна». Он вспомнил фразу, которую любила повторять Джени: «С тобой можно говорить, только когда ты спишь».

Но даже когда Хаим разговаривал, она его не слушала. Иногда он обращался к ней по вечерам, а она его не замечала, смотрела телевизор или читала старые письма от сестры. Будто не простила его за то, что сделал ей детей, как не простила и их самих. И в тот день, когда, вернувшись с работы и увидев ссадину на лице Шалома, Хаим попытался убедить Джени поговорить с воспиталкой, она его не слушала. Сара вспомнил, что Эзер тогда посмотрел на него, и когда он заметил этот его взгляд, мальчишка исчез, убежал в гостиную, будто застыдился тряпки-отца. Это был их последний разговор.

Продавщица в магазине одежды, посмотрев на фотку детей, сказала Хаиму:

– Какие чудные мальчишки, и оба на вас похожи! – Как будто смерть Джени усилила сходство между ними и близость детей с ним.

Сара зашел в «Белла Донну» после того, как прошелся по всем бутикам на улице Соколов, потому что лишь там увидел в витрине одежки, вроде бы похожие на те, что носила Джени. Продавщица сперва окинула его настороженным взглядом – может, потому, что к ним заходит мало кто из мужчин, а может, из-за того, что он еще и мялся у входа перед витриной. При входе в бутик, справа, висели на распялках тонкие цветастые платья, короткие трикотажные блузки и кофты с застежками, а внутри – вечерние платья и костюмы. Хаим сказал продавщице, что хочет купить подарок жене, и показал ей фотокарточку, снятую на Кипре Мариселью: Джени в белом платье и он в костюме за минуту до входа в кабинет мэра города.

– Это снято несколько лет назад. Но она выглядит точно так же, и размеры те же, – объяснил Сара, и продавщица сказала:

– Прямо красотка! Думаю, тридцать восьмой будет в самый раз.

Внезапно Хаим задался вопросом, зачем он вообще приволок в бутик эту фотку, тем более фотку, на которой присутствует он сам. Ведь Джени все равно ничего из этого не наденет.

– А что ей нравится? – спросила продавщица.

– Она любит одежки в цветочек.

– Подарок на день рождения?

– Нет. Я еду к ней с детишками. Она сейчас на Филиппинах, и в пятницу мы летим к ней в отпуск, а потом вернемся все вместе. Устроим ей сюрприз с подарком.

– Какая прелесть! Давайте тогда посмотрим… Вы хотите платье, больше подходящее на выход, или что-то на каждый день?

Поколебавшись, Сара сказал:

– Можно и то и это.

Раньше он об этом не думал, но идея была прекрасная. Подарок от детей, один наряд от Эзера, второй – от Шалома…

Продавщица положила на прилавок два платья, две кофточки и три пары брюк. Платья и кофточки она приложила к себе, чтобы покупатель смог посмотреть, как они будут выглядеть на человеке. Эта женщина была моложе и тоньше Джени, но разница была не так уж велика. Она спросила, сколько лет они женаты, и Хаим ответил, что больше восьми, после чего она засмеялась и сказала:

– И все еще покупаете друг другу подарки? Мне бы такое!..

В конце концов Сара купил лиловую шелковую блузку и джинсы для мальчишек, и продавщица уложила все по отдельности в праздничные упаковки.

А потом, когда он стал укладывать в спальне черный пакет в чемодан, у него возникло ощущение, что кто-то в его отсутствие открывал его. Детские вещи были уложены не так, как, помнится, Хаим их укладывал; они лежали стопкой, как бутерброды в ящике. И дверца шкафа в спальне была открыта, а он не помнил, закрыл ли ее накануне, после собственных поисков…

Сара прошелся из комнаты в комнату и прислушался.

Окно в детской было открыто, хотя он его закрывал. А может, он все-таки открыл его перед уходом? Была также вероятность, что днем он встал и сделал это во сне… И все-таки Хаим чувствовал, что в доме кто-то есть – или кто-то побывал там прямо несколько минут назад. Он попробовал припомнить, сколько раз провернулся в замке ключ, когда он отпирал дверь, – один раз или два. Потом посмотрел на улицу – женщины, похожей на его жену, там не было. Как и утром, ему в голову втемяшилась Джени, и он прогнал ее оттуда. А может, это нормально, что страх полностью не исчез – и не исчезнет, пока он не уедет? В пятницу они поднимутся в самолет и полетят в Манилу с пересадкой в Сеуле. И для Эзера с Шаломом это будет первым полетом на самолете. Еще одну ночь они проспят в комнате, в которой вырос он сам, у его матери, прежде чем он заберет их оттуда. И только в четверг расскажет им о поездке и разрешит принять участие в сборах…

Сара мысленно увидел, как улыбка вдруг осветит хмурое лицо Эзера, когда он расскажет им с Шаломом, что мама будет ждать их всех троих в аэропорту.

* * *

Авраам положил трубку на место и стал прохаживаться из угла в угол в маленькой комнатке. Затем он снова присел и уставился на список, который составил утром черной ручкой. На часах было полдесятого вечера, а он все еще торчал в кабинете.

За минуту до звонка из пограничной полиции ему казалось, что все точки сходятся и картина ясна, но сейчас одна деталь как-то не вписывалась во все остальное. Дженнифер Салазар покинула Израиль двенадцатого сентября и до сих пор не вернулась. Регистрация отъезжающих в компьютерах пограничной полиции подтверждала тот факт, что она покинула страну за несколько дней до того, как на улицу Лавон был подброшен чемодан с муляжом взрывчатки и в садике прозвучал тот телефонный звонок с угрозами. И с тех пор не вернулась.

Авраам вынул из кармана рубашки черную ручку и нарисовал на чистом листке бумаги три черные точки, образовавшие треугольник без сторон. Возле одной точки он написал слово «Холон», возле второй – «Тель-Авив», а возле третьей, несколько удаленной от двух первых, – «Филиппины». Какое-то время инспектор продолжал глядеть на этот листок, а потом взял свой блокнот и вышел покурить на ступеньках, ведущих в участок.

* * *

Это был длинный день, начавшийся на рассвете с отчета о предыдущем расследовании и звонков Иланы Лим, на которые ему не захотелось отвечать. После этого в комнату ворвался Бени Сабан с сообщением о нападении, и Авраам помчался на место преступления, а оттуда на встречу с Иланой. Он хотел немедленно задержать и допросить Хаима Сару, когда поступила регистрация звонков Хавы Коэн и оказалось, что Сара многократно звонил ей и коротко поговорил с ней перед тем, как она ушла на встречу, во время которой подверглась жестокому нападению; но Илана отказалась задержать его под тем предлогом, что следует собрать дополнительные улики. А их тем временем становилось все больше.

Несмотря на то что бригада сыщиков следила за каждым движением Сары с того момента, как тот в обед вернулся домой с работы, Авраам тоже пошел по его следу. Он двинулся от улицы Аронович к площади Вейцман на большом расстоянии от Хаима. Инспектор видел, как тот зашел в турагентство «Мэджик турс» на площади. Может, Аврааму не стоило это делать, ведь у него было мало опыта в слежке, да и Сара знал его в лицо, но поскольку допросить его полицейский не мог, то решил, что, по крайней мере, будет наблюдать за ним. Возможно, он хотел удостовериться собственными глазами, что Хаим никуда не сбежит. После того как Сара вышел за дверь, Авраам, несколько минут прождав на безлюдной площади, вошел в турагентство. И это тоже было ошибкой. Хаим мог в любой момент вернуться назад.

Сотрудница турагентства колебалась, прежде чем передать ему информацию о полете. Сперва она позвонила директору агентства, который был уже дома. Оказалось, что Сара купил три билета на рейс KE 958 – из Тель-Авива в Сеул и на продолжение полета рейсом KE 623 – от Сеула до Манилы. Его самолет вылетал из аэропорта Бен-Гурион в канун Йом Кипура, в пятницу, в половине девятого утра. Первым рейсом, на который нашлись билеты. Хаим пожелал улететь как можно быстрее. Предполагалось, что на обратном пути в Тель-Авив к нему и двум сыновьям присоединится его жена.

Сотрудница турагентства рассказала, что жена Сары ждет его с сыновьями на Филиппинах, но, когда эта женщина туда уехала, она не знает, потому что билет, видимо, был куплен в каком-то другом агентстве. Авраам попросил служащую позвонить ему, если Хаим с ней свяжется, хотя, судя по всему, он и так скоро мог все об этом узнать, потому что уже получил разрешение суда на прослушивание разговоров Сары. Выйдя из турагентства, Авраам позвонил Илане и сообщил ей, что Хаим собирается сбежать и что билеты на самолет он уже приобрел. Лим немного подумала, прежде чем велела ему все же пока не задерживать его.

– То есть до утра пятницы, перед тем как мы приведем его на допрос, нужно собрать против него как можно больше прямых улик, так? Давай еще малость подождем, – сказала она.

Аврааму ждать не хотелось. И он не сомневался, что сумеет довольно быстро расколоть Сару.

У него был мотив. У него вышел резкий конфликт с Хавой Коэн в детсаду – он, видимо, не без оснований подозревал, что та обижает его сына. Он жил в двухстах метрах от садика, к которому подложили тот самый чемодан, и во время допроса выказал страх. Он позвонил Хаве Коэн и говорил с ней перед тем, как она ночью вышла из дома и на нее кто-то напал. И еще перед этим он сообщил, что его сын не придет в садик на следующий день. А после нападения он купил билеты на самолет себе и двум сыновьям, чтобы сбежать из страны. У Авраама не было сомнений: это и есть персонаж с чемоданом и тот самый человек, что поджидал Хаву Коэн ночью на стоянке у моря, вне обзора видеокамер; что это Хаим шмякнул ее камнем по голове и бросил без сознания в канаве.

Инспектор издали наблюдал за тем, как Сара после обеда зашел в турагентство «Мэджик турс». Как и во время допроса в участке, одет этот человек был старомодно, все в тех же коричневых матерчатых брюках с кожаным ремнем. Перед тем как войти в турагентство, он на несколько минут присел на площади на скамейку и покрошил голубям сухой хлеб.

Может, ощущение безотлагательности этого дела было навеяно Аврааму отчетом о прежнем расследовании, который он прочел нынешним утром? Потребностью доказать самому себе и Илане, что выводы из ошибок сделаны, что он способен возглавить группу, расследующую это страшное нападение, и за несколько часов разгадать тайну? Во время их разговора Лим сказала: «Когда мы раскроем это дело, уже никто не посмеет попрекнуть тебя Офером. А теперь тебе нужно отставить то дело в сторону и заняться новым расследованием».

Но причина была не только в Офере Шараби. Хава Коэн с полудня лежала в послеоперационной палате больницы, все еще в коме, а Авраам все еще ее не навестил. В дни, предшествовавшие нападению, он сомневался в словах воспиталки и испытывал все большее омерзение, когда слышал ее имя. Инспектор и сейчас считал, что она ему наврала, что она знала, кто подкинул ей этот чемодан, и была знакома с избившим ее человеком; но сейчас он испытывал еще и чувство долга перед ней. Почти желание извиниться. Она оказалась жертвой нападения. И у нее был сын, который даже не знал, что его мама посреди ночи вышла из дому и не вернулась назад. Этот день был так переполнен событиями, что о полученном утром отчете Авраам уже почти забыл. Но сейчас он вдруг вспомнил про настойчивые звонки Иланы, желающей сообщить ему о нападении. А он, как надувшийся ребенок, сидел в своем кабинете и не желал отвечать…

А Марьянка не позвонила, хоть и обещала.

Внезапно Авраам почувствовал, как ручка словно сама тянется к лежащему перед ним листку и связывает черную точку со словом «Филиппины» с точками «Холон» и «Тель-Авив». Даже если жена Хаима и пребывает вне Израиля, это еще не значит, что инспектор ошибся. По их с Иланой рабочей гипотезе, следует искать женщину и мужчину. Мужчина подбросил чемодан на улицу Лавон, а женщина позвонила с угрозами. Эта женщина назначила Хаве Коэн встречу, а мужчина приехал вместо нее. Но, по крайней мере, первый звонок по телефону – когда, как инспектор точно знал, звучал женский голос – можно было сделать откуда угодно. Обнаружить говорившего они не смогли, но, разумеется, выяснить, был ли звонок из Израиля или из-за границы, можно. Авраам подумал, что стоит звякнуть Илане и поделиться с ней этой мыслью, но он знал, что это не изменит ее решения по поводу ареста и допроса Хаима. До завтрашнего утра они так и так должны встретиться.

* * *

У двери Хавы Коэн в послеоперационном отделении сидела молодая сотрудница полиции в униформе.

В коридоре на скамейке сидел грузный мужик в майке – руки в татуировках, – а рядом спал высокий худой подросток. Голова его лежала на плече мужика, а свернутое калачиком тело было прикрыто одеялом. Авраам решил, что мужик – это бывший муж Хавы, и только потом выяснилось, что это ее брат, а спящий подросток – сын. Сын, которого вызвали в операционную и который посмотрел на мать через плечо хирурга, чтобы подтвердить для полиции ее личность. С тех пор он домой не возвращался. Авраам предъявил свое полицейское удостоверение, и его коллега открыла ему дверь в палату.

– Позвать кого-нибудь из отделения? – спросила она, и инспектор ответил, что нет.

Ему хотелось побыть с пострадавшей наедине.

Разглядеть Хаву Коэн в палате, освещенной только крошечной горящей над кроватью лампочкой, было трудно. Лицо ее было скрыто под повязкой, а тело укрыто одеялом. Правая часть головы, не перебинтованная, была побрита. Черные следы побоев были видны и на ее шее, и на обнаженных участках лица, на правой щеке и на лбу. Глаза оставались закрытыми.

Авраам не увидел ничего, чего не знал после телефонного разговора с хирургом, который оперировал Хаву, и все же он посидел возле нее какое-то время, словно надеясь, что в его присутствии она очнется. Врач сказала, что Коэн может пробудиться с минуты на минуту, но может и оставаться без сознания много дней подряд. И трудно сказать, в каком состоянии она очнется, потому что неизвестно, какова тяжесть причиненного ей ущерба.

Выйдя из палаты, Авраам представился ее брату, назвавшись ведущим следователем этого дела. Сын Хавы не проснулся, хотя вокруг говорили в полный голос, и инспектор спросил себя, сумеет ли тот забыть картину, открывшуюся ему в операционной. Он задал брату воспитательницы несколько общих вопросов, хотя ответы его не интересовали. Брат ничего не знал ни про детсад, которым заведовала его сестра, ни про Хаима Сару. Он жил в Хайфе и в последний раз видел Хаву Коэн в канун Рош ха-Шана. Прощаясь с Авраамом, мужчина спросил:

– Еще не знаете, кто ее так отделал?

Полицейский покачал головой, потому что расследование держалось в тайне.

Но он был убежден, что знает.

Только вернувшись домой, Авраам нашел сообщение от Марьянки.

Было уже за полночь. Он снял рубашку, налил себе холодной воды, а потом открыл почту, и взгляд его застыл. У него было предчувствие, что Марьянка напишет, потому что она не позвонила, но он не представлял себе, что именно она напишет. Строчки были короткими, как в траурном сообщении.

Не жди меня, Ави.

Сейчас точно не жди.

Я знаю, что время неподходящее и ты по уши в расследовании. Постарайся изо всех сил сосредоточиться на нем, а обо мне не думай.

Возможно, когда-нибудь все выйдет иначе.

Позвоню и объясню, когда смогу.

Часть II

9

Этой ночью пришла осень.

Несмотря на то что зной, скопившийся за лето в узких пролетах между стенами домов, еще не рассеялся, небо вдруг затянулось непривычно темными тучами, и к утру холодные капли дождя застучали по нейлоновым листам, покрывающим сцену нападения, чтобы защитить от влаги оставшиеся следы преступления.

Авраам не смог заснуть, как ни старался. Когда за окном стало голубеть, инспектор понял, что сон не придет, встал с постели и оделся. Он отправился искать открытое кафе, чтобы оказаться среди людей, но не нашел. Некоторое время Авраам вот так бесцельно и рулил по городу, но в конце концов понял, куда ему ехать.

Полицейское радио в то утро передавало в основном сообщения о ДТП. В полшестого утра фургон фирмы «Штраус» занесло на подсохшем масляном пятне, которое дождь размазал по асфальту, и он сбил мотоциклиста, ехавшего в противоположном направлении.

Авраам предложил своей коллеге, сидящей у двери в палату Хавы Коэн, выйти на перерыв.

– Точно можно? – засомневалась она. – Тогда подскочу домой принять душ и побыть утром с детьми. Я живу тут рядом.

Инспектор сказал, что может посидеть здесь до половины девятого. Встреча следственной группы должна была состояться в девять в штабе Тель-Авивского округа.

Когда женщина-полицейский ушла, он открыл дверь. Хава Коэн без сознания лежала в своей палате. Лицо у нее было поспокойнее, чем накануне. В коридоре, на темной скамейке, все еще спал ее сын, а вот ее младшего брата Авраам нигде не видел. Он купил в автомате чашку растворимого кофе и сел на его место, напротив сына. В общем-то, у него не было никаких причин там сидеть. Ему уже не казалось, что Хава почувствует его присутствие и очнется. Внезапно ему подумалось, что он приехал в больницу для того, чтобы охранять не Хаву Коэн, а ее сына, спящего, свернувшись калачиком. Одинокого, оставшегося за дверью ее палаты. И именно там, напротив спящего мальчишки, и у Авраама стали слипаться глаза.

Коридор был пустым и темным, и лишь в дальнем его конце, где находился пост медсестер, горел свет.

Инспектор проснулся оттого, что одна из сестер тронула его за плечо и спросила, не хочет ли он поесть. Скамейка, на которой спал сын Хавы, была пуста, и Авраам увидел, как тот выходит из туалета.

* * *

В зале заседаний «В» в тель-авивском штабе сидел сержант Лиор Зайтуни, молодой следователь, с которым Авраам познакомился в офисе Иланы. Он первым пришел на заседание следственной бригады, и низ его брюк был таким мокрым, будто он всю дорогу скакал по лужам. Лицо у Лиора было юное и гладкое, и Аврааму он показался уж больно молодым для инспектора полиции – может, лет двадцати с небольшим. Во время заседания сержант почти не открывал рта, а когда говорил, его голос дрожал от волнения. Он не смог самостоятельно подключить свой ноутбук к проектору, и ему пришлось обратиться к Илане, которая появилась точно в девять и спросила:

– А чего Элиягу-то еще нет?

Маалюль пришел с легким опозданием – как всегда, из-за пробок, которые возникли на дорогах из-за неожиданного дождя. Авраам попросил Илану подсоединить его к бригаде, хотя дело пока что не было связано с детьми или подростками, и когда из Отдела по делам несовершеннолетних ей передали, что сейчас он не занят ни в каком срочном расследовании, Лим согласилась. Элиягу положил на стол коричневую кожаную сумку и попросил разрешения пожевать во время заседания, потому что не успел позавтракать. Секретарша Иланы подала всем слабенький кофе в картонных стаканчиках.

Прежде чем выложить завернутый в фольгу бутерброд с крутым яйцом и огурец без шкурки, Маалюль до блеска протер квадратик стола вынутым из сумки белоснежным платком. Увидев, что Авраам ждет его, чтобы начать заседание, он сказал:

– Начинай, Ави, начинай. Меня не жди. У меня разговор влезает в одно ухо, а еда – во второе.

Вздрогнув, Авраам взглянул на него. Хотя Элиягу не мог знать, в чем тут дело.

Это была фраза, которую написала Марьянка:

«Меня не жди».

Илана громко рассмеялась, а Маалюль, видимо, заметил что-то не то в глазах Авраама и прошептал ему беззвучно, одними губами:

– У тебя все нормально?

По экрану проходили картины того, что было заснято в ночь нападения. Хава Коэн в канаве под мостом, среди пустых пластиковых бутылок и разного тряпья. Она была распростерта на животе, и судебно-медицинские следователи, которые проанализировали эту сцену, сделали вывод, что последние удары по голове были нанесены, когда женщина лежала вот так, неподвижно. Она выглядела такой уверенной в себе, когда вышла на стоянке из своей красной «Субару Джасти» примерно за час до того, как была обнаружена в канаве, и Авраам подумал о разнице между этими снимками. Как же сильно жизнь человека может измениться в мгновение ока…

– Давай, Ави, поторапливайся, – сказала ему Илана. – Потому что мы запаздываем. Объясни нам, что произошло.

А он все еще пытался понять это.

* * *

Ночью, сразу как прочел послание, он позвонил Марьянке, хотя она и просила этого не делать. Телефон в ее маленькой квартирке на Площади Альфреда Бувье звонил и звонил, но она не ответила. Если б Авраам мог пойти к ней пешком или поехать на машине, он немедленно сделал бы это. Вломился бы в дверь и потребовал объяснений, не обращая внимания на все ее просьбы. В конце концов, он послал ей письмо, в котором была одна строчка: «Почему ты не отвечаешь?»

На секунду инспектор подумал, что, может быть, в последние дни мало говорил с ней из-за расследования. Он чувствовал, что она куда-то ускользает, и даже спросил ее, не случилось ли чего, а она увернулась от ответа. Эта девушка пробыла в его квартире всего неделю в июне, больше трех месяцев назад, но он ощущал ее присутствие в каждом уголке: на балконе, который стал его и Марьянкиным, в гостиной, стены которой предстояло выкрасить белым и голубым, в спальне, где полупустой шкаф и старые деревянные полки дожидались ее вещичек… Под утро, перед тем как пойти в больницу, он снова открыл свою почту. На его письмо она не ответила.

Маалюль, прикрыв рот рукой, методично жевал свой бутерброд.

– В ночь с понедельника на вторник рядом с пляжем в Тель-Авиве, – начал Авраам, – было совершено нападение на Хаву Коэн, жительницу Холона, сорока двух лет от роду, по профессии воспитательницу детей-дошкольников. Как можно заметить из снимков, расправа была жестокой и осуществлена камнем, который сейчас лежит в участке. Этой расправе предшествовали угрозы, и, судя по всему, муляж взрывчатки, подложенный к садику на улице Лавон, которым заведовала пострадавшая, тоже имеет к этому отношение. Место преступления грязное, и в лаборатории судебной экспертизы, видимо, будет немало находок – отпечатков пальцев и следов подошв. Так что когда мы задержим подозреваемого, нам будет над чем поработать.

Маалюль положил свой бутерброд на стол и вытер платком кончики пальцев.

– Прости, что прерываю, – сказал он, – но что это значит: «Видимо, перед нападением были угрозы и муляж взрывчатки?»

– Не видимо, – поправил его Авраам. – Муляж взрывчатки был, и звонок с угрозами в детский сад тоже был. Того, кто звонил, или людей, подложивших этот муляж, мы не нашли. Но убеждены, что между этими событиями есть связь, хотя жертва нападения уверяла, что она понятия не имеет, кто это сделал, а звонок с угрозами вообще скрыла от нас.

На этот раз его прервала Илана:

– Я хочу подчеркнуть, что это версия Ави, а не наша совместная. И даже если в качестве рабочей гипотезы она кажется мне приемлемой, я не хочу, чтобы связь между муляжом взрывчатки и нападением воспринималась как неопровержимый факт. Я считаю, что нужно проверить и другие направления.

– И какие же? – спросил Элиягу.

Несмотря на свой возраст, Маалюль казался Аврааму школьником на перемене, который сидит и жует завернутый в фольгу бутерброд.

– Например, случайное нападение. Или ограбление, – предположила Лим. – Украдены ее телефон и кошелек. Мы знаем наверняка, что изнасилования не было, но, например, нельзя исключить попытку изнасилования или сексуальных домогательств, которые сорвались.

Авраам подождал, пока Илана не закончит говорить, и, не прореагировав на ее слова, продолжил. Несмотря на то что он вздремнул в больнице возле сына Хавы Коэн, голова его была тяжелой от усталости.

– Наш главный подозреваемый – это Хаим Сара, житель Холона, пятидесяти семи лет. У него есть мотив, о котором я могу рассказать. Никакой судимости за ним не числится. Его сын посещал детсад, которым заведовала жертва. И у него, по-видимому, возникло подозрение, что она издевается над мальчиком. Может случиться, что это и явилось причиной нападения. Жертве нанесены удары по голове, и, возможно, тут есть некий знак, о котором стоит подумать. Улики, собранные против Сары, являются косвенными, однако серьезными. В ту ночь, когда произошло нападение, он позвонил жертве и побеседовал с ней до того, как она вышла из дома. На следующий день после нападения он приобрел для себя и детей авиабилеты, предполагая исчезнуть из Израиля в пятницу утром.

– А запрет на его выезд из Израиля получен? Если нет, так, может, стоит обратиться в суд? – тихо спросил Зайтуни, и в его голосе выразилось волнение.

Он единственный выглядел и вел себя так, будто расследование нападения на Хаву Коэн – дело его жизни. Для Иланы это было еще одним делом среди прочих, что лежат на ее ответственности, для Маалюля – передышкой в рутине работы с подростками. А Аврааму следовало что-то доказать и себе, и Илане. Но ему казалось, что чем больше он пытается приблизиться к решению, тем больше оно отдаляется от него. А Марьянкино послание отдалило его еще сильней.

Вместо него на вопрос Зайтуни ответила Лим:

– Если понадобится, мы выпустим его в четверг. У нас в распоряжении есть два дня, и я надеюсь, что за это время уже придут результаты из лаборатории и мы сможем доставить подозреваемого на допрос, взять у него отпечатки пальцев и подошв и предъявить ему улики, полученные с места преступления. А главное – я надеюсь, что жертва нападения придет в себя и будет в состоянии сообщить нам, кто на нее напал, или описать его. Конечно, если она его видела.

Лиор что-то поспешно записал в блокноте. Маалюль, закончивший свой завтрак, разгладил ладонью фольгу, в которой лежал бутерброд, сложил ее вчетверо и убрал к себе в сумку.

– Есть еще одно дело, связанное с подозреваемым, которое я со вчерашнего дня пытаюсь разгадать, – продолжил Авраам. – Наше… или, как сказала Илана, мое предположение состоит в том, что в истории с муляжом и в нападении принимали участие женщина и мужчина. В садик с угрозами звонила женщина, и, как нам кажется, Хава Коэн не отправилась бы встречаться с мужчиной, который ей угрожал. Судя по регистрации в пограничной полиции, жена подозреваемого, гражданка Филиппин по имени Дженнифер Салазар, обладательница временного израильского паспорта, выехала из Израиля двенадцатого сентября и не вернулась. Но в этом деле есть что-то неясное. Я запросил большинство авиакомпаний, чьи самолеты летают на Филиппины, и пассажирки по имени Дженнифер Салазар не было ни на одном из рейсов. Ни в этот день, ни в какой-либо другой. Я постараюсь связаться с филиппинской полицией, чтобы выяснить, когда она въехала в страну, если вообще въехала, и числится ли за ней что-нибудь криминальное.

Илана с любопытством взглянула на Авраама. До начала заседания он не успел рассказать ей об этих своих переговорах с авиакомпаниями.

Были ли сомнения Лим связаны только с ее стилем работы? Или все же это была потеря доверия к нему из-за ошибок в прошлом расследовании? В общем-то, идея обзвонить авиакомпании возникла у него из-за слов, которые Илана сказала ему во время поисков Офера Шараби. Когда после начала поисков прошло больше недели, Авраам выдал ей в минуту отчаяния, что, быть может, с Офером ничего и не случилось. Может, он полетел себе в Рио-де-Жанейро и лежит там на пляже? И Илана тогда ответила: «Но ты же знаешь, что он не в Рио-де-Жанейро; во всяком случае, можешь это узнать. Ты проверяешь в пограничной полиции, покинул он пределы Израиля или нет. И если да, проверяешь списки авиакомпаний, летающих в Бразилию, и видишь, был ли он в период начиная со среды на одном из рейсов в Рио-де-Жанейро или в другой промежуточный аэропорт. Он не поднимется на борт с фальшивым паспортом; он не агент «Моссада», а школьник».

Теперь же Илана спросила:

– А что, если она полетела куда-то в другое место?

– Во время допроса подозреваемый заявил, что его супруга улетела на Филиппины поухаживать за больным отцом, – ответил Авраам. – И то же самое он сказал сотруднице турагентства, у которой заказал билеты для себя и своих детей. Но, может, ты и права. Если он соврал насчет поездки, это будет лишним доказательством его причастности к нападению и к тому, что чемодан подложил он, разве не так? Иначе зачем ему врать?

* * *

До самого окончания заседания он не думал о Марьянке и только два раза проверил под столом, нет ли на сотовом каких сообщений. Лим продолжала упорствовать в том, что Сара – не единственное направление для расследования, и Аврааму не хотелось настаивать. Они с Иланой выпили еще по стакану кофе, и в половине одиннадцатого между ними были распределены обязанности. Зайтуни начальница велела продолжить расследование нападения, расценивая его как грабеж. Он должен был проверить связь с другими сходными случаями, произошедшими в последние месяцы в этом районе, и снова допросить суданцев, обнаруживших Хаву Коэн в канаве, а также постоянно проверять, не воспользовался ли кто ее кредитными карточками. Еще надо будет узнать, что с ее мобильником, не говорил ли по нему кто-то и не пытались ли его продать. Маалюлю вменялось в обязанности заняться работниками детсада и родителями. Он должен был проверить подозрение, что Хава Коэн физически наказывала детей, и выяснить, не было ли и у других родителей мотива отомстить воспитательнице. А Аврааму предстояло продолжить тихую слежку за Хаимом Сарой и его женой. С предыдущего вечера, после того, как приобрел билеты на самолет, Сара не выходил из квартиры на улице Аронович и не звонил по телефону.

– А самое главное – скрестим на удачу пальцы и пожелаем, чтобы потерпевшая пришла в себя и облегчила нам жизнь, – закончила свою речь Илана. – Если этого все еще не произойдет, встретимся здесь в четверг утром и подумаем, как мы приведем сюда Сару до его отлета.

Маалюль снова попросил слова. Обращаясь к Аврааму, он сказал:

– Ави, перед тем, как начать, хочу тебя послушать – объясни, почему ты решил, что это он? Ты ведь в этом уверен, верно? А я полагаюсь на твое чутье.

Неужели снова нужно объяснять? Авраам не сомневался из-за телефонного звонка, а также мотива и авиабилетов. Из-за этой странной истории с поездкой. И были еще дополнительные причины, которые он сумел объяснить самому себе лишь задним числом, когда расследование уже закончилось. Пока он говорил, Илана изучала выражение лица и удивленные глаза Элиягу. Это его не убедило, и она спросила почему.

– Я бы поверил, если б нападение было спонтанным, – сказал Маалюль. – Например, в детсаду или сразу после его закрытия. Но если есть связь между чемоданом и нападением, то здесь ясно вырисовывается преступный план – сперва фальшивая бомба, за этим – звонок с угрозами и, наконец, ночная встреча в безлюдном месте. Все это указывает на криминальную задумку, а не на хулиганский поступок, вызванный потерей контроля над собой. Мне трудно представить себе, чтобы пятидесятисемилетний человек без криминального прошлого был способен на такие спланированные заранее действия. Люди его типа совершают преступления без продуманного плана и иногда непреднамеренно, просто потому, что вышли из себя. С другой стороны, я его не видел и не допрашивал и доверяю Авиному чутью.

Зайтуни снова стал что-то торопливо записывать в своем блокноте. Эти слова Элиягу – «люди его типа» – вызвали у Авраама возмущение по поводу сомнений, высказанных о его расследовании.

– А кто-нибудь из нас думал, что родители Офера Шараби способны скрыть смерть сына и придумать изощренную сказку про его исчезновение? – тихо ответил он.

И тотчас же пожалел о том, что сказал. Ведь сейчас Маалюль, Илана и он впервые собрались вместе после того дня, когда было раскрыто дело Офера. И впервые он вслух сказал об уроках, вынесенных из того расследования. Говорил, что на все нужно смотреть трезвым взглядом и никому не верить.

Оба собеседника взглянули на него как-то странно, и Лим сказала:

– Там другое дело и другие люди, Ави. И я склонна согласиться с Элиягу. Но поживем – увидим.

Они пошли вместе к лифту по длинному коридору – впереди Зайтуни с Маалюлем, за ними Авраам с Иланой.

– У тебя такой вид, будто ты не спал, – заметила Лим. – Всё в порядке, Ави?

– Спал очень мало, – только и сказал инспектор.

А когда они подошли к лифту, Илана спросила:

– Слышали, что случилось в больнице?

Авраам удивленно обернулся к ней, потому что решил: то ли что-то случилось с сыном Хавы Коэн, то ли кто-то донес про его неуместный сон. Пока она рассказывала, Маалюль держал дверь лифта открытой.

Как оказалось, патрульный полицейский, прибывший на место ДТП, где произошло столкновение фуры с мотоциклом, заметил, что у лежащего на дороге мотоциклиста под кожаной курткой – футболка, на которой написано: «POLSKA». Он поспешил доложить об этом еще перед тем, как мотоциклиста забрала «Скорая». Шрапштейн ожидал раненого в больнице с ордером на арест, и вскоре после этого у него в руках уже было документально заверенное признание, так что тайна попытки убийства на улице Шенкар была раскрыта.

И все это случилось, пока Авраам спал на скамейке перед входом в палату, где лежала Хава Коэн, почти возле приемного покоя? Он не стал рассказывать Илане, что пришел туда проверить, как она, потому что не мог уснуть, и что почему-то задремал рядом с ее спящим сыном.

– Еще мудрецы говорили: «Удача идет к праведнику», – сказал Элиягу. – Так ведь?

* * *

В продолжение всего этого дня, до самого вечера, когда приехал домой, Авраам умудрялся не думать про Марьянку. Он вернулся в участок и выслушал короткий отчет о том, что делал Сара. Его подготовка к поездке продолжалась: в одиннадцать Хаим вышел из дома и снова пешком отправился в центр города, на этот раз купить чемодан. Дети все еще были не с ним, жены тоже нигде не было видно. И сам он ни с кем не встречался. Представитель «Ройял Джорданиан», последней авикомпании, в которой Авраам должен был узнать про его жену, подтвердил, что Дженнифер Салазар в Манилу через Амман и Гонконг не летала.

Инспектор пообедал в буфете и вернулся к себе в кабинет. Он сверил время через сайт «Уорлд клок» и выяснил, что если в Холоне сейчас двенадцать дня, то в Маниле – ровно шесть, после чего позвонил туда. Поразившись тому, что он услышал густой мужской бас, ответивший ему из полицейского информационного центра Манилы, инспектор сказал по-английски:

– Говорит Авраам Авраам, офицер израильской полиции. Могу ли я поговорить с офицером следственного отдела?

Филиппинец не сразу понял, о чем речь и зачем его собеседнку потребовалось говорить по-английски со следственным отделом, который у них называется Отделом уголовных расследований и надзора. Аврааму пришлось объяснить, что ему требуется помощь местной полиции для расследования дела с муляжом взрывчатки и совершенным в Тель-Авиве покушением на жизнь человека, хотя раскрывать подробности этого дела ему не очень-то и хотелось.

Он подумал, что, может, ему стоило связаться со службой безопасности аэропорта или попросту обратиться в службу международных связей при филиппинской полиции, и снова повторил:

– My name is Chief Inspector Avraham from the Israel police and I investigate an attack and demy-bomb[8], – после чего добавил, что дело безотлагательное. Мужчина на проводе попросил Авраама подождать.

Сайт филиппинской полиции был полон информации о ее структуре и сотрудниках, но изображения главного полицейского управления не было, поэтому израильскому инспектору не удалось представить себе, где сидит ответивший ему мужик или как выглядит помещение, из которого ему через минуту ответит офицер Отдела уголовных расследований и надзора. На многочисленных фотографиях мелькали улыбающиеся и подтянутые филиппинские полицейские. Все они были худощавыми, многие в очках, придававших их лицам изысканный и элегантный вид. На самом деле Авраам очень мало знал про Филиппины – только то, что эта страна находится где-то в Азии и что экономическое положение там, наверное, очень тяжелое, если столько филиппинцев приезжает в Израиль на заработки. И как выглядят улицы из окон Главного полицейского управления в Маниле? Инспектор пожалел, что не проверил все более серьезно перед тем, как звонить в полицию, и попытался открыть страницу «Википедии» про Филиппины, но в этот момент услышал на линии другой голос, почти птичий.

Бригадный генерал Ансельмо Гарбо, глава Службы уголовных расследований и надзора, спросил его на беглом английском:

– С кем имею честь разговаривать?

Авраам понадеялся, что этот человек не разочаровался, когда он коротко сказал:

– Chief Inspector[9].

Имя и звание филиппинского полицейского следователя тут же вызвало в нем зависть.

– Я так понимаю, что вы звоните в связи с обнаружением взрывного устройства, – сказал Ансельмо Гарбо.

– Совершенно верно.

– В Маниле? – спросил генерал, и Авраам внезапно понял, что филиппинский телефонист все перепутал, решив, что он звонит предупредить о террористическом акте.

– Нет-нет, я звоню не по поводу террористического акта. Я из уголовного розыска, – стал объяснять инспектор.

Чтобы избежать недомолвок, он прочитал продолжение, глядя на разложенный перед ним листок бумаги:

– Нам требуется ваша помощь в розыске гражданки Филиппин, проживающей в Израиле. Согласно переданной нам информации и регистрации в пограничной полиции, она вылетела из Израиля на Филиппины двенадцатого сентября, но каким рейсом, выявить не удается. Хотелось бы, чтобы вы помогли нам убедиться в том, что она находится на Филиппинах, и проинформировали нас, как с ней связаться.

Ансельмо терпеливо выслушал его речь, попросил у Авраама сообщить ему все детали, и, видимо, записал их. Израильскому инспектору показалось – хотя у него и не было на то причин, – что следователь, с которым он разговаривает, очень сообразителен и схватывает все на лету. Говорил он кратко, и его голос входил в ухо Авраама, как сверло.

– Вы хотите сообщить мне, что гражданка Филиппин пропала в Израиле? – спросил Гарбо.

– Нет. Я хочу выяснить, въехала ли она в вашу страну и когда, – ответил Авраам.

– Можете ли вы сообщить мне, с какого числа она отсутствует и кто подал заявление?

– Заявления никто не подавал. Нам просто нужно пригласить ее для дачи показаний.

Ансельмо не отступился, и его коллеге пришлось рассказать, что ему нужно вызвать пропавшую гражданку на допрос по поводу произошедшего в Тель-Авиве нападения. Авраам объяснил, что она не подозревается в том, что является соучастницей этого нападения, но ее свидетельство необходимо. Ему почему-то показалось, что Гарбо ему не поверил. Получив от Авраама номер паспорта Дженнифер Салазар, филиппинец коротко сказал:

– Я передам это своему руководству и в Отдел международных связей и координации, и мы срочно с вами свяжемся.

С этими словами он положил трубку.

Авраам прочел в «Википедии», что Манила – самая густонаселенная столица мира и что в ней проживает более пятнадцати миллионов человек, и не понял, как может следак обнаружить в таком вареве безымянного бандита или человека, подложившего муляж бомбы.

Он был потрясен, когда, «погуглив», вышел на этого филиппинского полицейского. Бригадный генерал Ансельмо Гарбо был самым прославленным офицером манильской полиции. Четыре года назад, сообщалось в газете «Дейли трибьюн», он захватил серийного убийцу, который в течение полугода наводил ужас на жителей города. Этот убийца прикончил одиннадцать человек. Он вспарывал им животы и вкладывал внутрь, в кишки, редкий цветок – мишоксию колокольчатую, – после чего с тщательностью хирурга зашивал живот. Гарбо присоединился к расследованию на позднем этапе, потому что в течение года пребывал в Париже, на курсах усовершенствования при Академии уголовных расследований. Через две недели после своего возвращения он напал на след убийцы, разгадав смысл его жуткой символики.

Инспектор почувствовал себя так, будто поговорил с героем какого-то фильма или романа. К статье прилагалась фотография мужчины с мелким и узким лицом, с ястребиным носом, в круглых очках и, как и Авраам, тоже лысеющего.

Выкурив сигарету, инспектор позвонил в больницу и побеседовал с грубой докторшей из травматологии. Потом связался с судебным экспертом, и ему пообещали, что до завтра закончится анализ находок, обнаруженных на месте преступления. Ранним вечером, открывая дверь в свою квартиру, он услышал звонок. Ему показалось, что телефон давно звонит среди пустых стен и что звонит Марьянка, и он поскакал отвечать. Но трубка молчала. Авраам подождал, надеясь, что телефон зазвонит снова, а затем послал Марьянке еще одно послание: «Уж больше не разговариваем, никогда?»

И на него она тоже не ответила.

* * *

В ту ночь инспектор Авраам спал долго, но расследование не оставляло его и во сне. Ему приснилось, что он вращается и падает, и ничто, за что бы ни пробовал уцепиться, не спасает от падения. А Марьянка в это время ждет на автобусной остановке.

Разбудил его звонок сотового, положенного возле кровати. На экране был международный номер, и мужчина ответил, решив, что это звонит она, но услышал резкий голос Ансельмо Гарбо:

– Инспектор Авраам? Говорит бригадный генерал Гарбо из Службы уголовных расследований и надзора полиции города Манила. Удобное время для разговора?

Авраам ответил, что вполне, и присел в постели.

– Мы по вашей вчерашней просьбе осуществили проверку, и несколько минут назад я отправил вам по электронной почте подробный отчет о ее результатах. Но я хотел сказать вам вкратце, что Дженнифер Салазар в последний раз побывала на Филиппинах восемь лет назад и с тех пор ни разу сюда не приезжала. И еще важная деталь: вы сказали, что, по утверждению мужа, она поехала на Филиппины поухаживать за отцом. Но оба ее родителя умерли много лет назад. Вы меня слышите, инспектор Авраам? Филиппинская полиция обеспокоена переданной вами информацией и просит вас неизменно информировать нас по поводу вашего расследования.

Авраам не помнил, чтобы он рассказывал Гарбо про то, что Дженнифер Салазар поехала поухаживать за отцом, – но, видимо, все-таки упомянул об этом. А то, может быть, прославленный сыщик прочитал его мысли? Израильтянин поблагодарил своего коллегу, пообещал в ближайшее время связаться с ним – и тут же полностью проснулся. Почему-то ему показалось, что информация, переданная ему филиппинским следователем, придала ему силы и что с падением покончено. Он прошел в рабочую комнату, чтобы прочесть посланный ему Гарбо отчет и сообщить о нем Илане. Перед этим позвонил Маалюлю, и старый следак, который еще вчера ни в чем не был уверен, сказал ему:

– О’кей, Ави, видно, твоя правда.

Авраам собирался спросить Илану, может ли он наконец-то задержать Сару и привести его на допрос, но, еще прежде чем он открыл рот, она опередила его:

– Прекрасно, что позвонил, Ави. Как раз вовремя. Мне нужно, чтобы ты срочно поехал в больницу. Пять минут назад оттуда позвонили и сообщили, что ночью Хава Коэн пришла в себя.

Через несколько минут бешеной гонки по шоссе инспектор был в больнице и почти бежал по коридорам травматологии, но дежурный врач не пустил его в палату. Оказалось, что врачебный персонал решил, что не разрешит полиции увидеть Хаву Коэн, пока той не станет еще немного лучше. Авраам спросил дежурного врача, способна ли она разговаривать, и тот ответил:

– На данный момент больная не разговаривает, только плачет. Вам придется подождать, по крайней мере до часу дня.

Илана сообщила, что она хочет присутствовать при допросе, пусть это будет хоть посреди ночи, и велела Аврааму пригласить бригаду фотографов, чтобы те засняли пациентку. Инспектор рассказал ей про свой разговор с Гарбо, и она сказала:

– Прекрасно. Тогда, если Хава Коэн подтвердит, что нападающим был Сара, во время допроса мы сможем предъявить ему еще и это.

Сыну и брату Хавы разрешили на минутку зайти к ней в палату, и инспектор принялся искать их, чтобы выяснить, сообщила ли она что-нибудь про обстоятельства нападения, но в коридоре их не было. Одна из сестер сказала ему, что они пошли поесть, и полицейский остался ждать. Врачи в палату почти не заходили, чтобы дать своей пациентке возможность прийти в себя, и из коротких бесед с ними Авраам понял, что разрешение допросить ее будет получено, только когда придет начальник отделения.

* * *

В полдвенадцатого Авраам увидел брата Хавы Коэн, разговаривающего в коридоре по телефону. Он подождал, пока тот закончит говорить, после чего подошел к нему. Мужчина тоже сказал, что его сестра не смогла выговорить ни слова и только плакала. Но она узнала обоих посетителей и обняла сына, когда тот нагнулся ее поцеловать. Это был хороший знак. Позвонил Маалюль – спросить Авраама, хочет ли тот, чтобы он приехал в больницу, – и Авраам ответил, что пока в этом нет необходимости. Они все равно не знают, скольким полицейским разрешат войти в палату.

В кафе «Арома» у входа в больницу инспектор съел бутерброд с яичницей и сыром. Он не сомневался, что через несколько часов приведет Сару на допрос. Но было кое-что еще, тревожащее его. Ему казалось, что-то жжет его изнутри…

Заведущий отделением прибыл в два дня. Осмотрев Хаву Коэн, он распорядился оставить ее в покое еще на два часа, и Авраам доложил Илане, что есть задержка. Было еще рано говорить, каково состояние Хавы и какой вред ей причинен, но первичная проверка показала, что общаться со следователями она сможет. Пока фотограф со звукооператором устанавливали за дверью палаты свою аппаратуру, Авраам успел выкурить две сигареты. А без четверти пять приехала Илана. Она попросила у заведующего отделением разрешения поприсутствовать при разговоре и велела сестрам принести ей планшет с прикрепленным к нему листком бумаги и два карандаша – на тот случай, если Хава Коэн не сможет двигать мышцами рта.

В десять минут шестого, больше чем через десять часов после того, как пострадавшая пришла в себя, заведующий отделением в последний раз зашел в палату проверить ее состояние, после чего открыл дверь и кивком головы пригласил следаков войти.

Илана вошла первой, Авраам – следом за ней. Фотограф, пристроившись со звукооператором напротив койки, попросил включить все лампы, потому что освещение в палате было слабым. Илана присела на стул возле койки Хавы Коэн, а Авраам остался сзади, у стойки для капельницы. С другой стороны койки стоял заведуюший отделением.

Глаза Коэн были открыты, но на Авраама не глядели. И рот тоже был открыт, но неподвижен. Инспектор не понял, заметила ли она его, и если да, то узнала ли. Илана склонилась к ней и мягко сказала:

– Хава, меня зовут Илана Лим, я из Следственного отделения полиции. Первое, что я хочу сказать: я очень рада, что вы пришли в себя. Ваши врачи сказали, что теперь вы сможете ответить мне на несколько вопросов по поводу нападения. Чувствуете ли вы, что можете со мной поговорить?

Аврааму не удалось уловить какое-то движение лежащего на койке тела. Глаза пацентки оставались неподвижными, рот – тоже. Илана посмотрела на заведующего отделением, и он дал ей знак продолжать.

– Хава, – сказала Лим, – мы обнаружили вас в ночь с воскресенья на понедельник в канаве на юге Тель-Авива. Вы помните, как там оказались?

Авраам заметил легкое движение головы. Хава Коэн это помнила. Потом она закрыла глаза, и он услышал плач, о котором раньше рассказывали врачи. Это был какой-то приглушенный вой, который исторгся из все еще неподвижного рта. Илана прижала обе ладони ко рту и стала ждать, а затем снова спросила:

– Хава, вы помните, как попали в канаву и кто на вас напал?

И снова Коэн качнула головой и издала приглушенное завывание. Аврааму показалось, что она пытается приподнять с подушки голову. Заведующий отделением взял ее за руку.

– Хава, вы сумеете написать нам это на планшете? – спросил он. – Вы раньше показали мне, как хорошо умеете двигать рукой, так ведь? Давайте подвигаем ею вместе. Я вам помогу.

Врач положил руку пациентки на планшет. Авраам не видел букв, которые медленно вырисовывались на бумаге, потому что перед ним торчала Илана; он видел только медленное движение руки Хавы Коэн, которую поддерживал заведующий отделением. И тут он услышал голос Лим:

– Узан? Вы это написали? Написали «Узан»?

Вновь раздался вой, на этот раз более глубинный и истомленный, будто стонало все израненное тело Хавы.

Илана повернулась к Аврааму.

– Это тебе что-то говорит? Нам известно, кто такой Узан? – спросила она, и инспектор приблизился к койке, чтобы разглядеть буквы. Он хотел убедиться в том, что Коэн написала именно это, и все еще не верил. Авраам кивнул, и Илана снова обратилась к лежащей на койке женщине:

– Хава, можете написать здесь полное имя?

И Хава Коэн написала.

10

К моменту, когда дети проснулись, все было готово.

В центре гостиной стоял старый чемодан, а рядом с ним – спортивная сумка, которую Хаим купил за день до этого, чтобы взять с собой в самолет. На диван, возле голубой подушечки, которая все еще там лежала, он положил бумажный пакет из бутика «Белла Донна», в котором лежали подарки. Авиабилеты Сара веером разложил на столе. Даже завтрак был уже готов. В детских тарелках лежали бутерброды с сыром и ломтиками помидоров, а рядом стояли чашки с холодным шоколадным молоком.

Пока Хаим пил кофе у открытого окна, он услышал в комнатах какое-то движение и догадался, что это Шалом – мальчик проснулся и присел на кровати.

Отец еще немного помедлил на кухне с кофе в руках и послушал, как его младший сын зовет Эзера, спящего на верхней койке.

Несмотря на то что в последние дни он неоднократно просматривал в своем воображении эту сцену, совершенной готовности у него не было, особенно после разговора с матерью. На словах Сара был тверд и сердито отталкивал ее возражения, но этот разговор оставил у него горькое чувство и пошатнул его уверенность в себе. Однако же завтра в этот час колебаться будет некогда. Они уже будут в аэропорту. А может, уже и в самолете… Или будут ждать объявления, через какие ворота производится посадка на их самолет… Хаим представил, как его самого и детей поглощает темный переход, ведущий к самолету.

Их последний день в доме был расписан до мелочей. Однако в плане поездки были детали, которые Хаим еще не обдумал. Куда они двинутся сразу, как приземлятся в Маниле, перед гостиницей? И что почти две недели будут делать в чужом городе после того, как поиски Джени окажутся бесплодными? В центре города он купил в магазине учебных пособий путеводитель по Филиппинам и ночью начал его читать, чтобы ответить на вопросы детей, когда сообщит им про поездку. Было бы куда легче, если б можно было уехать всего на два-три дня. Хотелось, чтобы они, все трое, уже вернулись оттуда и снова оказались дома. Сара представлял себе их новую жизнь без нее, когда ребята больше не будут спрашивать о ней, потому что узнают, что случилось.

Эзер, спавший в трусиках, снял их, чтобы пописать, и теперь, когда Хаим повел их в гостиную, шел голышом. Шалом был в пижаме. Они остановились посреди гостиной перед вещами, и младший из братьев спросил:

– Почему тут сумка?

– А вот угадайте! – сказал Хаим. – Зачем люди берут чемодан?

– Чтобы куда-то поехать, – ответил Шалом, таращась на тощенькое тельце старшего брата. – Но кто это едет?

– Мы едем, – объявил Сара. – И угадайте куда.

Ему было странно, что дети догадались не сразу.

Когда он мысленно репетировал этот разговор, оба сына знали ответ на его вопрос и хором его выкрикивали.

– К бабушке? – спросил Шалом.

– Нет, – покачал головой его отец. – А еще догадки будут?

Эзер молча стоял возле чемодана и не принимал участия в игре – может, еще не до конца проснулся.

– К тете Адине? – предположил Шалом.

Хаим снова помотал головой.

– Так куда же мы едем? – спросил его младший сын.

– Хотите, чтобы я вам рассказал? – улыбнулся отец.

Если б Сара мог выбросить из головы то, что накануне вечером наговорила мать, он не стал бы колебаться с ответом. А мать на их языке прошептала: «Зачем им врать и тащить их туда? Ты и здесь можешь сказать им, что они больше ее не увидят».

И Хаим не стал объяснять ей, что поездка – это нечто обратное лжи, что они едут, чтобы открыть для себя правду.

– Мы едем на встречу с мамой, – сказал он теперь. – Завтра утром мы летим к ней на самолете.

Шалом запрыгал на месте, а на замкнутом лице Эзера появилась легкая улыбка.

Они были по-настоящему счастливы. Сара знал, что это их счастье превратится в разочарование и боль, но именно этого он и хотел. Первые дни будут горькими, но он постарается всячески ублажать их, и к тому моменту, как они вернутся в Израиль, боль рассеется. У Шалома наверняка. У Эзера это продлится дольше, но потом и он все поймет. И вернется к отцу, потому что никого другого у него нет. Отец раздал сыновьям билеты и объяснил, что места в самолете уже известны. Эзер будет сидеть у окошка и увидит, как самолет поднимается в небо, прямо над облаками, а Шалом будет сидеть рядом, между старшим братиком и папой. Младший заартачился, сказал, что это он хочет сидеть возле окошка, и Хаим пообещал, что полет будет долгим и они смогут меняться местами. Эзер крутил свой билет и так и эдак и вопрошающе глядел на еще два билета, оставшиеся на столе, и отец сказал ему:

– Тут билет и для мамы тоже. Когда полетим назад, домой, она будет сидеть в самолете рядом с вами.

После того как они оделись и позавтракали, Хаим показал детям, что упаковал в чемодан. Он объяснил, что на Филиппинах жарко, но иногда идут дожди, и поэтому они возьмут с собой куртки и зонтики. Шалом кинул в чемодан пластмассовых слоника и льва, а Эзер положил в него два грузовичка. Потом отец показал им два пакета из «Белла Донны», и мальчишки решили, что старший брат преподнесет Джени джинсы, а младший – блузку. Хаим усадил их за стол в гостиной и разложил перед ними бумагу и краски, купленные в магазине учебных пособий.

– Но что же нарисовать маме? – спросил Шалом.

– Нарисуете ей красивые картинки и отдадите вместе с подарками, – посоветовал его отец. – Это будет для нее сюрпризом.

Он сидел рядом с ними, пока Шалом, зачеркав свой листок толстыми синими линиями, посреди которых он нарисовал черный кривой четырехугольник, не сказал:

– Я рисую маме самолет.

Эзер рисовать не захотел, и Хаим предложил ему:

– Тогда, может, напишешь ей письмо?

Сара впервые так вот сидел с детьми и глядел, как они рисуют. Точно как молодые родители, которых он встречал в детсаду, подумалось ему, как тот отец-очкарик, у которого с сынишкой была такая естественная близость. Мальчишки были очень возбуждены предстоящим полетом в самолете, а может, и тем фактом, что кто-то вот так сидит рядом с ними и смотрит, как они рисуют, – Джени в жизни такого не делала. Сколько раз Хаим просил ее посидеть с ними, порисовать…

– А ты что, думаешь, что они станут художниками? – как-то раз спросила она с издевкой. – Да они пойдут в тебя, будут варганить бутерброды с яичницей!

Сара попробовал поучить Шалома рисовать самолет – изобразил между голубыми черточками небес черный длинный прямоугольник, с обеих сторон которого изобразил крылья, а внутри – ряды квадратиков, должные изображать окна. Но Шалом позавидовал Эзеру, выписывающему на листке буквы. Младшему брату тоже захотелось написать письмо Джени. Какое-то время он выводил на бумаге непонятные каракули и делал вид, что пишет слова, а когда совсем устал и понял, что у него ничего не получается, попросил отца написать за него. Хаим добавил на полях красным: «Мамочка Джени, это самолетик, на котором мы к тебе прилетим после долгой разлуки», – и подписал эту фразу именем мальчика.

Эзер продолжал писать крупными буквами, очень медленно и сосредоточенно. Он отказался показать отцу и младшему братишке, что написал, и Хаим вдруг подумал, что, когда они вернутся из Манилы, он запишет старшего сына в рисовальный кружок или, если тот захочет, в кружок письма.

– Эзер, твои ребята из школы на какие-нибудь кружки ходят? – спросил мужчина.

Мальчик кивнул.

– Может, и ты пойдешь, когда мы вернемся назад? Хочешь?

Перед обедом Сара оставил детей ненадолго в квартире и вышел купить фарша. Позже он готовил спагетти болоньезе, и Шалом без конца прибегал к нему в кухню и гордо показывал очередной рисунок.

* * *

Самыми тихими часами в тот последний перед отъездом день было послеобеденное время.

Хаим уложил Шалома в кровать, а потом вернулся в гостиную и сел на диван возле старшего сына, который молча смотрел мультики. Он положил ладонь на мальчишкину голову, и Эзер придвинулся к нему и положил голову ему на плечо. Горечь, поднявшаяся в мужчине после разговора с матерью, как-то улеглась. Хаим знал, что делает для сыновей правильное дело, и пусть никто, даже мать, этого не понимает. Доказательством было это утро, эти часы, которые – он это знал – не забудутся. Никогда еще Сара не чувствовал такой близости с детьми, да и они давно не были такими успокоенными. Эзеру уже не нужен был другой, придуманный папа, и в том, как он сидел рядом с Хаимом, чувствовалась та же умиротворенность, что и в младенчестве, до того как он отдалился от него из-за Джени и всего, что она ему наговорила.

Сара спросил Эзера, хочет ли тот, чтобы он что-нибудь ему почитал, и, когда сын кивнул, пошел в детскую и принес оттуда книжку про мальчика, который ходил во сне. Он выключил телевизор и стал громко читать, как и несколько дней назад. Только теперь, ничего заранее не обдумав, Хаим изменил рассказ. Его сын поднял к нему свои карие глаза и вытаращил их, когда он поменял имя героя с Итамара на Эзера. Герой книги двинулся вперед и вошел в картину, висящую на одной из стен, на которой был нарисован разноцветный самолет. В придуманном Хаимом рассказе мальчик летел в самолете с папой и братом, чтобы отыскать маму, исчезнувшую в другой картине, висящей на стене в далекой стране. Когда Сара подошел к концу этой сказки, он ощутил на плече жаркое дыхание Эзера и понял, что тот заснул.

Мальчик из рассказика маму не отыскал, но нашел папу, который вышел его искать.

Ничего не формулируя в голове, Хаим вдруг ощутил, что впервые сам входит в картину своей жизни и создает собственный рассказ. Он часто ощущал, что судьба не в его руках, но сейчас все было иначе. А когда они вернутся из Манилы, жизнь и у детишек станет другой, без боли.

Сара подождал, пока Эзер не уснет покрепче, после чего осторожно поднялся и позволил сонному тельцу мягко свалиться на диван. Потом вытащил из купленной для дитячьих рисунков пачки чистый листок бумаги, достал из ящика в гостиной ручку и пошел на кухню писать письмо, якобы оставленное для них Джени.

Что сказала бы мать, если б узнала об этом?

Накануне вечером, придя к ней за детьми, Хаим расказал ей, что они на две недели едут на Филиппины, якобы чтобы побыть с Джени и вместе с ней вернуться домой. Он сказал, что, по его плану, они не найдут ее и вернутся одни. Перед этим он говорил только о том, что они уезжают во избежание полицейского расследвания. Теперь же мать посмотрела на него и спросила:

– А туда-то зачем?

И Хаим не мог объяснить ей этого – из-за того, что он рассказал ей о смерти Джени, и потому что знал: она не поймет.

– Таким будет их с ней расставание, – только и сказал он.

А мать продолжала смотреть на него, не понимая.

– Лучше, чтобы у них такого прощания не было, – заявила она наконец. – Ты их сломаешь.

Ее сын промолчал. Он не собирался отвечать, но она все продолжала, стараясь поколебать его упорство. На секунду ему показалось, что пожилая женщина просто боится, как бы во время поездки сыновья не увидели ребят, похожих на себя, и не решили, что, в общем-то, это и есть их место.

– Полиция тебя больше на допросы не вызывала, – сказала мать. – Ну и все, откажись от этой поездки. Они небось уже нашли, кто это сделал. Для детей такое расставание нездорово.

И тут Сара взорвался из-за ее упрямства и этого ее приказного тона и крикнул:

– Снова учишь меня, что делать?! Тебе же, конечно, лучше известно, что для них хорошо, а что плохо!

Мать не знала: по его замыслу, дети должны думать, что Джени ожидает их в аэропорту Манилы, – и это должно стать их первым разочарованием.

Они выйдут в зал для встречающих и станут оглядываться, искать ее. Отец скажет им, что, наверное, она опаздывает или перепутала время посадки самолета, и они будут долго ждать в аэропорту, а тем временем, если проголодаются, купят что-нибудь попить и поесть. Потом они отправятся в дом, где будто бы проживает Джени. Хаим позвонит ей с дороги и не получит ответа, и даже когда они придут туда, ответа так и не будет. Они будут беспомощно ждать возле какого-то, неважно какого, дома, а потом наконец возьмут такси до гостиницы и будут сидеть там и гадать, почему она не пришла встречать их в аэропорт и почему не ждала их дома, а Хаим все будет названивать Джени, но так и не получит ответа. Он будет в недоумении, почему все так вышло. Назавтра они вернутся к дому, в котором живет Джени, и ее снова не будет – но будет письмо, которое она как будто бы для них оставила. Это один вариант. Но был и второй вариант: что письмо окажется не там, а будет послано им в гостиницу.

…Когда ребятишки попрощались с его матерью, еще не ведая, что отправляются в путешествие, и тем более не зная в какое, Хаим даже не сказал ей «до свидания». Он стоял возле дома, на цементной дорожке, которую сам же и проложил, и ждал, пока она закончит обнимать и целовать внуков на пороге. Старая женщина плакала и старалась скрыть свои слезы, но Шалом все-таки спросил:

– Почему у тебя в глазах слезы, бабушка?

И она сказала то, что всегда говорила Хаиму, когда тот был маленьким:

– Потому что я резала лук.

Сара долго работал в кухне над прощальным письмом Джени.

Он просмотрел написанные им слова, после чего пошел в спальню, спрятал письмо в чемодан и снова проверил все ящики Джени. Зачем-то вытащил свадебные фотографии с Кипра и письма, присланные сестрой из Берлина, и посмотрел на корявые рукописные строчки на разлинованной розовой бумаге с кучей сердечек и восклицательных знаков.

Внезапно ему в голову пришла идея: дом, куда они поедут из аэропорта и в котором якобы проживает Джени, не обязан быть каким-то рядовым домом в Маниле, перед которым он решит стоять и звонить ей. Можно поехать к тому дому, где Джени выросла. Ему вспомнилось, что она однажды рассказывала об этом за ужином, где сидели его мать и сестра с мужем. Что она выросла в бедном квартале Манилы, по сравнению с которым Холон – прямо Америка. Хаим запомнил, что назывался этот квартал Тондо, потому что его жена потом упомянула про него еще раз. Дом, в котором жила их семья, стоял возле вокзала, на котором ее отец был администратором. А мать Джени работала в прачечной. Кроме того, Сара вспомнил, что его супруга несколько раз произнесла название Тутубан – возможно, это было название улицы, на которой она жила в детстве. Ему подумалось, что, быть может, он сумеет отыскать это название где-то в ее бумагах. Сара представил себе, как они с детьми стоят втроем напротив старого вокзала и прощаются с Джени, хотя ее там и нет. Хаима пробрала дрожь: он понял, что они едут еще и для того, чтобы как бы устроить ей похороны, и снова засомневался, насколько правильным был его план. У Джени похорон не было, да и не будет. Сара зарыл ее ночью, в одиночку, очень торопливо, и сделал все, что мог, чтобы не смотреть на тело. Даже его матери тогда рядом не было. И если ему удастся разыскать тот вокзал, возле которого росла Джени, он придет туда попрощаться с ней. Это будет что-то вроде повторных похорон.

Хаим подумал, как что-то изменилось в их жизни, даже еще до того, как они уехали. Это началось после того, как он составил свой план и начал его осуществлять. Полицейский следак оставил его в покое, и Эзер с ним сблизился, доверился ему, положил головку ему на плечо, будто перечеркнув все оскорбления, которые он слышал в адрес Хаима от Джени и из-за которых образ отца сделался для него таким ничтожным… Мужчина стал рыться в ящике в поисках филиппинского паспорта жены и не смог припомнить, видел ли его когда-нибудь. Потом он открыл остальные ящики и отвлекся, потому что на минуту ему показалось, что исчез паспорт Эзера. Его собственный паспорт и паспорт Шалома лежали в ящике для документов, а вот паспорта старшего сына там не было, и Хаим попробовал вспомнить, вытаскивал ли его, чтобы проверить срок годности и брал ли в туристическое агентство. Это было единственное, что потревожило его после обеда, но детям он ничего не сказал, так как был уверен, что не потерял паспорт. И точно, когда они проснулись, Сара обнаружил его на диване в гостиной. Документ лежал под голубой подушечкой.

Послеобеденные часы тоже были безмятяжно спокойными, хотя мальчишки поссорились и Шалом расплакался, потому что передумал и захотел привезти Джени джинсы – а блузку, сказал он, пусть дарит Эзер. В конце концов старший брат согласился, и они булавками прикрепили к оберткам подарков картинки, которые нарисовали, и письма, которые написали, после чего всунули бумажные пакеты в чемодан и закрыли его. В дорожную сумку, которую им предстояло взять с собой в самолет, они положили два пакетика чипсов, книжки-раскраски, влажные салфетки и сменные одежки. Хаим рассказал, что поговорил с Джени днем, пока они спали, и что она будет ждать их в аэропорту. Шалом попросился поговорить с ней, чтобы рассказать, что он нарисовал, и его отец сказал, что в той стране, где мама сейчас находится, уже поздно и она спит. Правда, он все же попробовал позвонить ей. Дети рано поужинали, приняли душ, а потом вместе выбрали одежки на завтра и положили их на стул в своей комнате. В семь вечера оба уже лежали в кроватях, и Хаим объяснил, что завтра разбудит их еще до восхода солнца, потому что такси, которое отвезет их в аэропорт, будет ждать у дома в пять утра. Мальчики долго не засыпали, и Сара молча сидел возле их кроватей и ждал, пока не закроются их глазки. Он вспомнил, что всего лишь два дня назад боялся, как бы они не спросили, почему не мама укладывает их спать, как это было всегда. Сейчас они уже не спрашивали, почему именно отец каждую ночь готовит их ко сну, и Хаим был уверен, что, когда они вернутся, дети никогда больше не станут об этом спрашивать.

* * *

Когда он чистил кухню напоследок перед отъездом, зазвонил телефон. На часах было чуть больше восьми. Сара не сомневался, что это мать, но решил, что звонит она, только чтобы попрощаться.

– Ты новости по телевизору смотришь? – спросила мать, и когда Хаим ответил, что нет, сказала: – Включи второй канал.

Руки у него были мокрыми, и перед тем как включить телевизор, он вытер их кухонным полотенцем. Нажав кнопку включения, тут же убавил звук – и был потрясен.

Больше нет расследования, от которого он должен бежать.

Хаим увидел на экране, как из полицейской машины выходят женщина и мужчина, и менты в гражданском ведут их со связанными руками в здание суда. Лиц их Сара не рассмотрел, потому что женщина опустила спрятанную в капюшоне голову, а мужчина поднял рубаху, закрывая лицо. А поскольку начало передачи Хаим пропустил, он не услышал имен арестованных, но понял, что в результате погони оба задержаны после обеда в Эйлате. И что их подозревают в нападении на Хаву Коэн и попытке ее убийства. Нападение, о котором сообщили только этим вечером, произошло в Тель-Авиве, в ночь с воскресенья на понедельник, Хава все еще находилась в больнице «Вольфсон», и состояние ее было тяжелым. Но опасности для жизни не было. «Жестокому нападению на воспитательницу детского сада предшествовало фальшивое взрывное устройство, угрозы и шантаж, – сказал журналист, комментирующий снимки из суда. – Все это, видимо, произошло из-за увольнения женщины, сожитель которой – известный полиции правонарушитель».

Хаим закрыл дверь детской. Ночь с воскресенья на понедельник – это та ночь, когда он разговаривал по телефону с Хавой Коэн. Он много раз звонил ей, и она ответила ему чуть раньше двенадцати – так ему, во всяком случае, помнилось, – а короткое время спустя на нее было совершено нападение.

Несмотря на то что теперь Сара должен был испытать облегчение, картина мужчины и женщины с закрытыми лицами вызвала в нем дрожь.

На их месте мог быть и он.

Мысль, возникшая у него при виде этих первых кадров, снова вернулась: всё, с расследованием покончено. Что же, с понедельника садик закрыт? А он и не в курсе… На повторный допрос его не вызвали – как видно, потому, что личности нападавших на Хаву Коэн были сразу определены и выяснилось, что именно они подкинули к детсаду чемодан. Среди ментов, окружавших арестованных, того следака, что вызывал его в участок на допрос, вроде как не было…

Снова зазвонил телефон, и Хаим знал, что теперь скажет его мать.

– Видел? – спросила она.

– Да.

Но при этом у него и мысли не мелькнуло об отмене поездки. Наоборот, он пожалел, что они еще не в аэропорту. Оба помолчали перед тем, как мать спросила:

– Ты их знаешь?

– С какой стати? – отозвался Сара.

Он был напряжен и все ждал, что она предложит ему отменить поездку – мол, нет причин сбегать, – так что прервал ее сразу, как только она об этом заговорила.

– Хватит! Я уже объяснял тебе, что мы едем ради прощания.

– Но зачем же ехать? И какого прощания? Мне страшно, что вы едете в Йом Кипур. Это плохой знак. Нельзя тебе ехать в Йом Кипур, Хаим, или хоть подожди несколько дней. Ничего не случится, если ты подождешь…

Сара не ответил. Прервав разговор, он вернулся в кухню, чтобы продолжить уборку. Потом уложил в черную матерчатую сумку туалетные принадлежности и вспомнил про полотенца. В одиннадцать ночи, меньше чем за десять часов до полета, он позвонил в службу такси «Аргаман» и заказал на пять утра такси в аэропорт Бен-Гурион, после чего открыл дверь детской и убедился, что оба ребенка спят. Ночи уже стали попрохладнее, а Эзер спал без рубашки, натянув на себя тонкое одеяло. Когда они вернутся, надо поменять им летние одеяльца на более теплые, подумал Хаим.

Он в последний раз убедился, что паспорта и авиабилеты на месте, возле кошелька, и погасил все огни в квартире.

11

Быстрый арест Амоса Узана и Иланит Хадад был результатом скоординированных действий сыщиков Тель-Авива под руководством главы Службы уголовных расследований капитана Иланы Лим и региональной полиции Эйлата.

Сразу после беседы с Хавой Коэн в ее больничной палате Илана созвала следственную группу в предоставленный им отделением травматологии кабинет. Были вызваны из дома Элиягу Маалюль и Лиор Зайтуни. На данный момент у них было всего два имени, начерканные раненой рукой Хавы с помощью начальника травматологии: Амос Узан – имя, которое Коэн написала сначала, и Иланит Хадад – имя, которое она добавила после вопросов, заданных Иланой по просьбе Авраама. Когда инспектор увидел на положенном перед пациенткой листке имя Амоса Узана, его словно кто-то с силой толкнул в грудь. И все же он верил, что Сара как-то связан с этим делом, и попросил Илану прямо спросить об этом Хаву. Лим отказалась это делать, но спросила воспитательницу, не было ли в нападении еще каких-то участников, и после того, как она повторила этот вопрос несколько раз, та написала второе имя. Авраму снова пришлось кивнуть. Оно тоже было ему знакомо.

Второе написанное Хавой имя давало картину, совершенно отличную от той, что рисовал себе Авраам. Он был прав, предположив, что в нападении участвовали мужчина и женщина и что воспитательница была знакома с нападавшими. Но, видимо, Сара и вправду не тот человек, что подложил чемодан к детскому саду, и не тот, что поджидал Коэн на стоянке в Южном Тель-Авиве и расквасил ей голову. Илана еще дважды спросила Хаву, может ли та сказать, за что на нее напали, но та мотнула головой из стороны в сторону. Тихий плач прекратился, глаза пациентки закрылись, и начальник травматологии сказал:

– Вы получили что хотели. Выключите, пожалуйста, камеры и свет, и оставьте ее в покое.

Выходя из палаты, Лим попросила Авраама:

– Расскажи вкратце, кто эти двое.

И инспектор рассказал ей о них.

Илана остановилась в коридоре и обернулась к нему. Он остановился напротив. «Так ты говоришь, что мужчина был задержан еще до нападения и освобожден? А с женщиной ты вообще незнаком, хотя знал, что Хава Коэн ее уволила?» – это были слова, которые Авраам прочел в глазах своей коллеги, но вслух она ничего не сказала. Вместо этого Лим двинулась дальше. Инспектор объяснил, что у него не было выхода, кроме как выпустить Узана. Он показал Хаве Коэн его фотографию, и она заверила его, что никогда не видела этого человека. А о связи между Узаном и помощницей воспитательницы, которую уволили за неделю до начала учебного года, Авраам вообще не знал. Он попытался вызвать эту помощницу на допрос, но ему сказали, что она уехала.

– И все? И дальше ничего нельзя было сделать? – Эту фразу Илана бросила тихо, словно в отчаянии.

Но что же он мог сделать-то? Следственная группа несколько дней следила за Узаном, потом у нее были другие дела. А после нападения Хаим Сара оказался главным подозреваемым и привлек к себе основное внимание инспектора. Сару он в этой короткой беседе с Лим не упомянул, хотя только о нем и думал – время для этого было неподходящим. Несколько минут Авраам шел за Иланой по коридорам больницы, пока она искала свободную комнату, а потом говорила по телефону. Наконец Лим попросила:

– Ави, пожалуйста, оставь меня на пару минут. – И исчезла в кабинете, который им предоставили.

Авраам вышел из больницы покурить.

На часах было семь вечера, и уже стемнело. Инспектор знал, что и эта ночь будет бессонной. Он увидел издалека, как Маалюль в своей серой ветровке, которую носил с весны прошлого года, еще с расследования дела об исчезночении Офера Шараби, выходит из автобуса и направляется к больнице. В душе у Авраама творилось нечто странное и не поддающееся объяснению: он, конечно же, понимал, что и в этом расследовании облажался, но не скис. Разумеется, он дал маху, раньше времени отпустив Узана, но у него было ощущение, что из-за того, что история с нападением близится к завершению, он сможет сосредоточиться на настоящем деле – том, на которое пока никто, кроме него, еще не натолкнулся. Оставалось меньше тридцати шести часов, чтобы успеть арестовать Сару, прежде чем тот успеет сесть в самолет и улизнуть с детьми в Манилу. Но пока что у инспектора не было причин для его ареста.

И снова что-то вскипело у него внутри – точно как тогда…

* * *

С этого момента Илана, не объясняя причин, взяла все дело на себя. Она сообщила Маалюлю и Зайтуни о результатах допроса, состоявшегося в больнице, и определила порядок срочных действий, которые они трое должны предпринять. Шансы на то, что Амос Узан поджидает копов дома, были нулевыми, однако она все же послала туда Зайтуни с полицейскими специального подразделения, которым надлежало осуществить тщательный обыск в его пустой квартире. Информацию о марке машины Узана и о его номерном знаке следовало теперь передать всем патрульным машинам Израиля. Маалюля отрядили допросить мать Амоса, которая лежала в онкологическом отделении этой же больницы, в трех этажах отсюда. Она не знала, где ее сын, и рассказала только, что в воскресенье, накануне нападения, он предупредил ее, что из-за дел по работе не будет приходить несколько дней. Неделей раньше он навещал ее почти каждый день, с приятельницей. То есть это было местом их встреч – и причиной, почему следственная группа не выявила постоянного контакта Узана с Иланит Хадад. Они встречались в больнице, в палате у матери Амоса, куда приезжали и уезжали порознь. Аврааму было поручено познакомиться с членами семьи уволенной помощницы воспитательницы, и он на собственной машине поехал к ней домой, никого заранее не оповестив о своем приезде. Родители Иланит удивились его визиту, но стали с ним сотрудничать, потому что он не выпячивал интереса к участию их дочки в нападении, а все больше интересовался Узаном.

Стоило инспектору в первый раз упомянуть его имя, как стало понятно, что он попал им в больное место.

Родители Иланит жили в одной из высоток, тесно настроенных в Кирьят Бен-Гурионе. Лифт не работал, и Авраам пешком взобрался на шестой этаж. Когда он пришел, хозяева ужинали, и они пригласили его присесть к столу, стоявшему между кухней и гостиной, на котором была выставлена буханка хлеба, миска зеленого салата и банка творога. Сестры Иланит Хадад, с которой инспектор несколько дней назад говорил по телефону, дома не было, а отец, человек лет пятидесяти, хоть и выглядел намного старше, пошел в спальню переодеться.

Авраам сказал хозяевам, что пришел расспросить их по поводу нападения на человека, имя которого он пока не может озвучить. В этом нападении подозревается Амос Узан, а согласно поступившей в полицию информации, у него с их дочерью романтическая связь. Полицейский хотел бы узнать, когда они в последний раз видели Узана или когда слышали о нем от дочери – есть подозрение, что он сбежал, и полиция разыскивает его для расследования.

Мать Иланит разрыдалась еще прежде, чем он кончил говорить. Ей тоже было лет пятьдесят, но выглядела она гораздо моложе мужа. На ней были черные тайтсы[10], белая футболка и спортивные туфли, и Авраам решил, что она только что с фитнеса или пилатеса.

– С того дня, как она с ним познакомилась, – сказала хозяйка дома, – это другой человек. Вы не представляете, как мы уговоривали ее бросить его! Иланит – хорошая девочка, никогда ни в чем не была замешана, но с тех пор, как она встретилась с ним, я потеряла дочку.

Отец девушки промолчал – он просто положил руку жене на плечо.

– А где Иланит сейчас? – мягко спросил ее Авраам.

– Честное слово, понятия не имею, – ответила она. – Уже четыре дня, как ее нет дома, и она ни разу не позвонила. Сказала, что едет с ним к приятелям, но куда – сообщать отказалась. Она взяла мобильник, но он отключен, и на эсэмэску ответа не было.

Аврам постарался усилить ее страх за судьбу дочери, сказав:

– Вы правы. Узан – человек опасный, и это дополнительная причина, почему мы хотим как можно скорее разыскать их с Иланит.

И тогда женщина сломалась и сказала ему, что после того, как дочь побывала у них и сообщила о своей поездке, она обнаружила, что пропала одна из ее кредитных карточек. Она заподозрила, что это дочь взяла эту карточку у нее из кошелька. А когда позвонила в кредитную компанию, ей сообщили, что картой расплачивались в супермаркете в Эйлате. Блокировать эту карточку мать Иланит не стала.

Авраам все еще не открыл ей, что жертвой нападения является Хава Коэн. Вместо этого попросил рассказать про Иланит.

Той было двадцать три года. Родилась в феврале девяностого и до знакомства с Узаном – это было прошлой зимой – все еще проживала в доме родителей. После знакомства она стала ночевать у него, иногда целыми неделями, и возвращалась домой, только когда ссорилась с ним или когда Узан исчезал из квартиры. В армию девушку не взяли, потому что у нее врожденная проблема с ногой, легкая инвалидность. Но она пошла добровольцем и проходила службу в качестве армейской преподавательницы. После демобилизации Иланит начала учиться дошкольному воспитанию в колледже Левински, но внезапно под влиянием Амоса бросила учебу. Родители узнали об этом лишь задним числом. Иланит перестала общаться с большинством школьных и армейских подруг, а про отношения с Узаном не рассказывала. Познакомилась она с ним в клубе в Ришоне, и он стал ее первым серьезным бойфрендом. Родители не знали, кто ее сегодняшние приятели, и лишь надеялись, что она не пристрастилась к наркотикам. А главное, они боялись, как бы дочь не забеременела от Узана. Авраам не сдержался и спросил:

– А где Иланит работает сейчас?

– Да не работает она, – ответила мать девушки. – Ее уволили из детсада в конце года.

Инспектор спросил, почему ее уволили, но мать этого не знала.

Перед уходом он попросил разрешения осмотреть комнату Иланит, и хозяйка провела его по короткому коридору и включила свет в почти пустом помещении.

Авраам вошел внутрь, не зная, что нужно искать. В комнате были только односпальная кровать без постельного белья, письменный стол, чистый от бумаг и книг, телевизор на металлическом крюке и платяной шкаф.

– Комнату мы ей оставили, но она унесла почти все свои вещи, – сказала мать Иланит.

Потом полицейский попросил у нее фотографию дочери, и она сняла с холодильника на кухне армейскую фотку, на которой Иланит была в солдатской форме и с винтовкой М16. Авраам испытал неловкость из-за того, что не рассказал хозяевам, что их дочь тоже заподозрена в нападении и будет арестована сразу же, как только ее обнаружат, но иначе поступить он не мог. Мать девушки пообещала сообщить ему, если Иланит с ними свяжется, и записала в его блокноте номер украденной кредитной карточки.

Выехав из Кирьят Бен Гурион, Авраам остановил машину и позвонил Илане.

– Они в Эйлате, – сказал он ей.

– Откуда тебе это известно? – удивилась его коллега.

Инспектор вкратце доложил о происшедшем разговоре. Лим сказала, что она сама свяжется с южным округом, и он добавил:

– Нужно сообщить на КПП Таба, чтобы те не пропустили их через границу в Синай.

– А сейчас ты лучше понимаешь, что там произошло?

– Нет. У родителей Иланит нет ни малейшего представления, почему ее уволили, и они понятия не имеют о нападении.

Лим спросила, что он собиратся делать, и Авраам ответил, что вернется в участок, отсканирует снимок, передаст его в полицию Эйлата и подождет дальнейшего развития событий. Он очень четко сделал все, что требовалось для скорейшего продвижения расследования, и даже сумел напасть на след подозреваемых. Но ощущение, что он попусту тратит время, не оставляло его. Узан с подругой все еще на свободе, но там дело в шляпе, а вот другим делом, которое действительно горит, он не занимается, хотя время бежит и его остается все меньше. В десять часов инспектор позвонил из своего кабинета в участке сыщику, который вел наблюдение за Хаимом Сарой, и услышал, что под самый вечер подозреваемый съездил в Нес-Циону и привез детей домой. В общем-то, Сара и подозреваемым уже не был, и Аврааму полагалось снять с него слежку. Но он этого не сделал.

Знали ли дети Сары, где их мать? На допросе этот мужчина сказал инспектору, что его жена полетела на Филиппины поухаживать за отцом, но на Филиппинах ее нет, а отец ее умер много лет назад. Если Хаим никак не связан со взрывчаткой и нападением, зачем ему врать? И почему он летит с детьми в то место, где якобы находится его супруга, если ее там нет? О детях Сары Авраам не знал ничего, кроме того, что одному из них семь лет, а второму три года, и младший ходит в детсад Хавы Коэн на улице Лавон. Даже имен их полицейский не знал. Известно ли им, куда они летят в пятницу утром? Ему захотелось увидеть их обоих; показалось, что, поглядев на них, он поймет что-то, чего до сих пор не понимал. Инспектор мог просто подъехать на улицу Аронович, постучать в дверь Сары и спросить, почему тот наврал про свою супругу и где она находится. Он мог также позвонить Илане и испросить разрешение на продолжение расследования, но решил, что лучше подождать.

А пока что Авраам открыл сообщение от Ансельмо Гарбо и прочел, что Дженнифер Салазар родилась в Маниле в сентябре 1970 года. Вверху короткого отчета стоял логотип филиппинской полиции: восьмиконечная звезда и в ней человек с ракеткой в руке.

На Дженнифер Салазар не висело никих уголовных дел, и ее никогда не допрашивали в полиции. В двадцать лет эта женщина вышла замуж, но брак с Джулиусом Андреда продлился всего четыре года. В 2002 году она в первый раз уехала в Израиль и пробыла там год, потом на некоторое время вернулась в Манилу, а затем снова отправилась в Израиль. В последний раз въехала на Филиппины 11 июля 2005 года и через две недели оттуда уехала. Согласно отчету Габо, детей у Дженнифер Салазар как бы не было – видимо, потому, что она не сообщила властям Манилы об их рождении в Израиле, так же как не сообщила и о браке с Сарой. И начиная с 2004 года она не платила в Филиппинах подоходного налога.

Авраам разглядывал старую фотографию, прикрепленную к отчету и сделанную более двадцати лет назад.

У Дженнифер Салазар были длинные черные волосы и широкое лицо. Ему показалось, что под нижней губой у нее большая родинка. Он попытался представить себе филиппинскую девушку в обществе Сары – и не сумел; может, потому, что на фотографии она была значительно моложе мужа.

Чуть раньше полуночи Авраам получил последний отчет из банка: два часа назад кредитной карточкой, украденной у матери Иланит Хадад, снова пользовались – в кафе на Пляже Чайки в Эйлате. Несмотря на то что эта парочка сбежала в Эйлат, они как будто делали все возможное, чтобы попасться, и Аврааму припомнилось безразличие Узана во время допроса, его неизменная самодовольная улыбка под холеными усами. Это был на редкость наглый человек. Он присоединился к зевакам, сгрудившимся вокруг подозрительного чемодана, подброшенного к детсаду, удрал бегом от патрулирующей улицу полицейской, потребовавшей предъявить документы, долгие часы терпеливо ждал в комнате для допросов и не проявил ни малейшего страха. Пока он сидел в участке округа Аялон, Иланит Хадад позвонила в детсад, из которого была уволена, и сказала, что чемодан – «это только начало». И в течение всего этого времени улыбка почти не сходила с лица Амоса.

Когда на следующее утро после короткого сна Авраам снова ехал из дома в участок, ему сообщили, что черная «Хонда» Узана обнаружена в Эйлате на улице Барнеа.

Амос продолжал вести себя безрассудно. Расплатившись в кафе краденой кредитной карточкой, он пошел тусоваться с Иланит Хадад и еще двумя мужиками, один из которых был известен полиции. Сыщики Эйлатского округа обнаружили это после короткого разговора с хозяином ресторана. Подъехав перед рассветом к дому того известного полиции типа, жившего на улице Барнеа, в квартале Декель, они обнаружили машину Амоса. Он ее даже не прятал. Шла ли эта самоувереность от мысли, что Хава Коэн не очнется? А может, парень был уверен, что если его жертва и очнется, то нападающих выдавать не станет – соврала же она по поводу чемодана! Какая-то темная связь, существовавшая между Хавой Коэн и избившими ее людьми, оставалась для Авраама непонятной. Утром ему передали из больницы, что Хава все еще не способна говорить. Инспектор надеялся, что задержание вот-вот произойдет, – в основном потому, что ему не терпелось поговорить с Иланой о Саре и о его жене; казалось, что после задержания Узана и его подруги у нее найдется время его выслушать. Однако оперативники из Эйлата не стали сразу врываться в квартиру, потому что не знали, сколько там людей и вооружены ли они.

Тем временем Авраам позвонил в Информационный отдел погранполиции и задал вопрос, который ночью все крутился у него в голове, пока он не заснул.

– Может ли такое быть, что Дженнифер Салазар из Израиля не выехала, хотя компьютеры полиции и зарегистрировали ее отъезд?

Служащая, с которой инспектор разговаривал, была непреклонна. Она сказала, что «такого быть не может», но потом добавила, что регистрация въездов и выездов из страны производится также Отделением въездных виз и виз пребывания в стране при Департаменте внутренних дел и что ему стоит проверить информацию и там.

Где-то внутри у Авраама тикали часы, подобно тем часам, что были вложены в подброшенный к детсаду чемодан. В его воображении этот таймер был прикреплен к увиденной ночью фотографии Дженнифер Салазар, к лицу Хаима Сары и к самолету, который завтра вылетит в направлении Манилы, унося на борту Хаима и его детей.

В кабинет вошел Маалюль – узнать, что делается в Эйлате, – и именно в этот момент позвонила Илана, сообщить, что Узан оставил квартиру на улице Барнеа; с ним уехала и Иланит Хадад. «Ситроен» эйлатских детективов следовал за ними, и когда на выезде из города они въехали на скоростную дорогу 90 на Эйлатском перекрестке, три полицейские машины преградили им путь. В одиннадцать Лим снова позвонила и сообщила, что погоня закончилась. Увидев полицейскую заставу, Амос попытался развернуться и удрать в южном направлении, но после короткой погони был схвачен.

– Все сработало как часы, – сказала Илана.

– К тебе можно подскочить? – попросил Авраам.

Она спросила, идет ли речь о продолжении этого расследования, и инспектор ответил, что да, но сейчас ему нужно кое-что другое.

* * *

Илана поглядела на него изумленно, как накануне в коридоре больницы, когда он сказал, почему пришел.

Когда Авраам Авраам вошел к ней в кабинет, она ела овощной салат. Семейной фотографии с мужем и детьми на столе по-прежнему не было, и стенные часы кривенько стояли на полу. Настроение у Лим было получше – возможно, из-за быстрого ареста, но лишь до того момента, как Авраам сообщил, что хочет задержать Сару и срочно привести его на допрос.

– Задержать? За что, Ави? – удивилась женщина. – Преступников мы задержали два часа назад. И уже имеется совпадение отпечатков пальцев Узана с отпечатками с места преступления. Что тебе надо от Сары?

Авраам знал, что она это спросит, и ясного ответа у него не было. Он хотел допросить Хаима, потому что стрелки секундомера, прикрепленного в его воображении к фотографии Дженнифер Салазар, бежали быстро, и потому что на допросе Сара ему лгал. А также потому, что инспектор не мог объяснить несовпадение регистрации вылета с отчетом, полученным от Гарбо, судя по которому Дженнифер Салазар после своего короткого визита в 2005 году не въезжала на Филиппины. Главное же заключалось в том, что завтра Сара с детьми войдет в летящий в Манилу самолет, прежде чем Авраам успеет выяснить, что он скрывает и почему. И сама мысль об этом была невынсима.

Илана ела свой салат из красной пластмассовой банки и слушала, что говорит ее коллега. Сначала разговор шел на мирных тонах.

– Нельзя его задерживать за то, что он соврал тебе на допросе, Ави, – сказала она. – В данный момент Сара не подозревается ни в каком правонарушении, а кроме того, я собираюсь послать тебя в Эйлат, допросить Узана и Иланит Хадад. Они хранят молчание, а ты в этой истории разбираешься лучше всех остальных и, может, сумеешь как-то расколоть их. По крайней мере, ее.

Лим замолчала, увидев изумление на лице собеседника, и добавила:

– И еще я хочу, чтобы под этим делом стояла твоя подпись. Сначала и до конца. А дело еще не закрыто. Мы не знаем, каковы мотивы нападения и почему Хава Коэн скрыла, что Узан и его приятельница подбросили этот муляж взрывчатки, и согласилась с ними встретиться. Вспомни, мы собирались закрыть это дело еще до Йом Кипура… Так вот, мы почти там. И я хочу, чтобы это была исключительно твоя победа.

Авраам не собирался лететь в Эйлат или вытягивать информацию из кого-то, кроме Сары, – во всяком случае, пока он не узнает, где его жена. Да и «победа» в деле о нападении его не трогала.

– Зачем мне лететь в Эйлат? – спросил инспектор.

Он вдруг подумал, что, возможно, если ему удастся заверить Илану, что он целиком погрузился в расследование этого нападения, она разрешит ему использовать оставшиеся у него пару часов для допроса Сары.

– Можно привезти их сюда, разве не так? – сказал Авраам. – И знаешь что? Если они молчат, а нам нужно вытянуть из них признание, пусть мы и имеем против них достаточно доказательств, можно подстроить по дороге из Эйлата что-нибудь типа ДТП…

Лим взглянула на него и улыбнулась.

– Неплохая мысль. Думаешь, Узан не сообразит?

– Иланит Хадад – точно нет.

Тут были возможны варианты: например, вместо ДТП разыграть проникновение террористов.

Илана подняла телефонную трубку, но набирать номер не стала.

Надо было создать у Узана с приятельницей ощущение, что полиция Эйлата не знает, что с ними делать. Продлить их арест в Эйлате, сказав, что их не допрашивают, потому что против них и без того имеется достаточно улик, но сделать так, чтобы до окончания Йом Кипура они не встретились ни с одним копом. В воскресенье утром нужно посадить их порознь в патрульные машины, отвезти в Тель-Авив и по дороге подстроить им этот трюк. Лим позвонила начальнику следственного отдела Южного округа, а Авраам ждал. Разговаривая, она попросила у него сигарету, и он дал ей закурить, а потом закурил и сам.

– Значит, до окончания Йом Кипура мне делать нечего? – сказал он, когда его коллега закончила разговор, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. – Допрашивать Хаву Коэн невозможно. То есть ты разрешаешь мне заняться Сарой?

Однако Илана снова ему отказала.

– Поговорим об этом, когда ты сможешь объяснить мне, в каком преступлении его подозреваешь, – сказала она.

И Авраам ответил не задумываясь – может быть, из-за разговора с Гарбо:

– Бесследно исчезла его жена. Достаточно серьезная причина, так?

Теперь Лим уже не улыбалась.

– О факте ее исчезновения никто заявления не подавал, – сказала она и погасила сигарету.

– Илана, у меня такое ощущение, что он собирается навредить детям, – возразил инспектор.

Осознал ли он смысл того, что сказал, и вынесла ли Лим что-то из сказанного? Возможно, что да, потому что больше Авраам не добавил ни слова. Несколько минут они молчали, а потом Илана сказала:

– Я не позволю тебе этого, Ави. Думаю, ты сам понимаешь, что происходит, и я не могу принять в этом участия.

– Принять участие в чем?

– А в том, что ты придумываешь для себя новое дело об исчезновении человека – чтобы исправить то, что случилось с Офером Шараби. И ты прекрасно знаешь, что дело именно в этом; я смотрю на это твоими глазами. Наверное, мне не надо было посылать тебе этот отчет. Ты придумываешь себе еще одно дело об исчезновении человека и об отце, собирающемся навредить своим детям. Чтобы исправить то, что, может быть, раньше сделал неверно. Но Сара не является отцом Офера, и никто из его детей – не Офер. А спасти Офера ты уже не можешь, так ведь? Ты ведь и сам это понимаешь, правда?

Когда Илана замолчала, секундомер на минуту остановился.

И в кабинете воцарилась тишина.

Может, она была права, когда сказала, что его попутало переплести между собой два дела?

– Нет, Илана, это не так, – сказал Авраам. – Я не пытаюсь спасти Офера Шараби. Я пытаюсь спасти этих детей.

– Спасти от кого или от чего? От поездки к маме на Филиппины? А ты не подумал, что, может быть, Сара на допросе и не лгал? Из-за предыдущего дела ты просто не способен признать, что и такое возможно.

Инспектор не понял, о чем она говорит. Ведь Хаим Сара солгал по поводу места, куда якобы отправилась его жена.

– Нет, Ави, может, это она ему соврала, – сказала Лим, когда он напомнил ей об этом. – Тебе такое в голову не пришло? Сказала ему, что едет на Филиппины поухаживать за родителями, а сама отправилась в другую сторону, на встречу с любовником? Такой вариант тоже существует, разве не так? И потому регистрация выезда у тебя есть, а регистрации въезда на Филиппины нет. А она – человек совершеннолетний, соврать мужу имеет право, так ведь? Даже соврать собственным детям, верно? Правонарушением это не считается.

Авраам изумленно посмотрел на Илану. Тут она права, такой вариант вообще не пришел ему в голову.

Неужели Сара просто не знал правды?

И почему Лим эта мысль в голову пришла, а вот он не смог сообразить? Инспектор вспомнил про личный адрес rebeccajones21, с которого Илана послала ему отчет, и подумал про исчезнувшую семейную фотографию. Может, и она врала мужу и детям, ездила куда-то, а им говорила, что задерживается на работе? И не это ли она собиралась поведать ему, когда сказала, что ей надо кое-что рассказать ему, прежде чем он услышит это от других? Впервые в этот день Аврааму вспомнилась Марьянка, но инспектор торопливо отпихнул эту мысль в сторону.

– Я об этом не подумал, Илана, и возможно, ты и права, – сказал он. – А может, и ошибаешься, и случилось что-то другое.

– Что, например?

Но инспектор не собирался рассказывать все, что, по его мнению, могло произойти, потому что знал, как это прозвучит для Иланы и как она воспримет его слова.

* * *

Когда Авраам в третьем часу вышел из кабинета Лим, разрешения на допрос Сары у него не было, и что делать дальше, он не знал. Инспектор снова и снова звонил Марьянке, но та не отвечала. Он сидел в персидском ресторанчике на улице Левински и тянул время, потому что спешить ему было некуда. Магистратский суд Эйлата продлил арест Амоса Узана и Иланит Хадад на неделю, и, по плану, до воскресенья они в Тель-Авив доставлены не будут. Секундомер в голове инспектора снова затикал, но из-за разговора с Иланой фотографии, прикрепленные к нему, поменялись, и вместо молодого лица Дженнифер Салазар он увидел другие лица, которые хотелось бы спрятать. Неужели, несмотря на данные себе обещания, Авраам не смог провести расследование, поглядеть на действительность трезвым и открытым взглядом? Он чувствовал, что именно так все и случилось, и с тоской думал о том, что и посоветоваться-то ни с кем не может, даже с Маалюлем. А до наступления ночи осталось всего несколько часов, после чего будет поздно.

Завтра – канун Йом Кипура. Инспектор думал о пустых, безлюдных улицах, а потом о разговоре с бригадным генералом Ансельмо Гарбо. Филиппинский следователь, потрясший его своей зоркостью, попросил Авраама держать его в курсе дела по поводу расследования.

Может, стоит попросить Гарбо арестовать и допросить Хаима Сару, когда тот приземлится с детьми в Маниле? Инспектору казалось, что это единственный выход, но согласится ли прославленный детектив допрашивать Хаима? Если до наступления вечера Авраам не найдет предлога допросить гостя из Израиля, придется позвонить Гарбо и сообщить ему, что Сара уже на пути к нему.

12

Только в зале отправления их путешествие стало ощущаться реальностью, и при виде массы людей, чемоданов и багажных тележек Хаима вдруг охватила паника.

В третьем терминале народу толпилось больше, чем он предполагал.

В последний раз Хаим летел отсюда на Кипр с Джени. Тогда терминал был почти пуст – может, из-за зимы, – и, наверное, поэтому Сару так потрясли длинные очереди, выстроившиеся в это утро по всему залу. Он велел Эзеру с Шаломом держаться за багажную тележку, чтобы не затеряться в толпе, потому что, войдя в этот огромный, ярко освещенный зал, дети совсем смешались. Шалом уже плакал – хотел домой.

В последующие дни Хаим часто думал об этой минуте – минуте, когда они вошли в аэропорт. Правда, он быстро подавил свой страх, и они отправились на поиски стойки «Кореан эйр», но не запала ли в него крупица надежды, что высшая сила отменит эту поездку? Может, ему уже хотелось открыться, хотя он не сделал этого сразу? Но на подвешенном к потолку электронном табло с расписанием вылетов он увидел, что рейс KE 958 не отменен и самолет вылетает в назначенное время.

* * *

Что еще запомнилось Хаиму с того утра? Одежки, в которые были наряжены его детишки. Тишина темных шоссе, по которым они ехали в аэропорт. И в основном Эзер.

Старший сын в тот день был другим, и Сара заметил это, хотя и был поглощен другими заботами. Он решил, что отчасти это из-за близости, возникшей между ними накануне. Как будто за эти сутки Эзер повзрослел на добрых пару лет. Мальчик по-прежнему был тихим и осторожным, но пытался помочь Хаиму и ответственно следил за младшим братишкой, как взрослый человек. Когда в четверть пятого утра Сара разбудил детей, старший тотчас же слез с кровати и вел себя так живо и сознательно, будто и не спал. Он быстренько снял белые пижамные штаны и натянул на тощенькое тело те самые одежки, что навеки остались в памяти его отца: красные трусики, тренировочные брючки и трикотажый свитерок с рисунком кораблика, который Джени купила ему на день рождения.

Манила все еще была далека, а путь к ней – полон разных мелких действий, следующих друг за другом. Разбудить детей и одеть их. Спустить чемоданы вниз и внести их в такси, посадить туда же мальчиков. Удостовериться, что все окна закрыты, и газовый кран тоже. Ничего не забыть дома. Нормально и без приключений добраться до аэропорта.

Ничего не забыть дома.

Таксишник подъехал без трех минут пять. Когда зазвонил телефон и на экране возник номер, незнакомый Хаиму, Эзер стоял у большого окна и сквозь жалюзи глядел на улицу.

– Доброе утро, – сказал водитель.

– Поехали, – обратился к детям Сара. – Эзер, такси подано.

Старший сын повернулся к нему и взволнованно воскликнул:

– Оно внизу, я вижу!

Хаим поднял чемоданы и вынес их из квартиры, а Эзер уперся, что он сам может спустить по лестнице большую сумку. Закрывая в последний раз дверь, Сара не заметил, как сужается и съеживается перед глазами его гостиная или как его собственные пальцы естественным и привычным движением поворачивают ключ в скважине. Свет на лестнице погас, он зажег его и увидел, как Эзер тащит вниз по ступенькам сумку.

Когда они вышли на темную улицу, старший из сыновей Хаима захотел самолично втащить сумку в багажник, а потом поднял и усадил Шалома на заднее сиденье и, по требованию водителя пристегнул себя и братишку ремнями безопасности.

На шоссе почти не было машин. Когда такси ехало по улице Лавон, Хаим вспомнил то утро, когда обнаружили, что к детсаду Шалома кто-то подложил чемодан с муляжом взрывчатки. Тогда-то и началась их поездка, хотя никто еще об этом не знал. Не будь тех мужчины с женщиной, которых вчера арестовали в Эйлате и со скрытыми от взглядов лицами привели в суд, не сидеть бы им в такси, везущем их в аэропорт. Радио в машине было включено, и когда пошли пятичасовые новости, таксист спросил:

– Ничего, что окно открыто? Ветер не мешает?

Потом шофер еще поинтересовался, куда они летят. Он был моложе Хаима, лет сорок пять; совсем другой человек. Его правое ухо, то, что находилось ближе к Саре, покраснело и опухло, и в толстой мочке блестело золотое колечко. Хаим сказал, что они летят на Филиппины.

– Там я еще не бывал, – продолжил беседу таксист. – В первый раз?

Сара ответил, что они летят к его жене, которая уже несколько недель в Маниле у родственников и вернется вместе с ними.

– А-а, – протянул водитель, – так вот почему у тебя такие дети… Тонко сработано! Я полгода назад чуть не сменил жену на русскую, но в последний момент передумал. Двадцать лет женат.

На шоссе номер один, перед развязкой Ганот, мимо прогромыхал идущий на юг поезд. Они добрались до аэропорта меньше чем за десять минут.

* * *

Джени быстро поскакала вперед, а ему было трудно следом катить тележку, потому что одно колесо оказалось кривым – так ему вспомнилось.

Он уже не помнил, во что была одета жена, но не забыл, что на плече у нее висела маленькая сумочка, в которой они держали документы и обручальные кольца. И что Джени точно знала, куда идти и какой документ предъявить на каждом этапе. Подвенечное платье, упрятанное под синий чехол, она несла на плечиках, а серый костюм Хаима лежал сложенный в чемодане.

И наверное, уже тогда можно было понять, что так оно все и закончится. Сара привык жить один и о браке не мечтал. Но он страстно хотел детей, и его мать это знала, хотя они никогда это не обсуждали. Она думала, что и Джени хочет детей, или, по крайней мере, так жена Хаима ей сказала. Соврала? При первой их встрече, на ужине у матери, о детях речи не было, но мысль об этом витала в воздухе, а при третьей или четвертой встрече они всё обсудили в деталях. Когда прошло некоторое время, а Джени так и не забеременела, мать предложила Хаиму покопаться в шкафах, и он-таки нашел в ящике спальни спрятанные там таблетки. Сара взъярился на супругу, но это не помогло. И когда мать вмешалась и поговорила с Джени с глазу на глаз, пригрозив ей, что муж тут же разведется с ней и она потеряет право на жительство, жена Хаима поехала в короткий отпуск на Филиппины, а когда вернулась, таблетки принимать перестала.

Была у них и некоторая совместимость, хотя они над этим не работали. Джени была аккуратной и работящей, и ее болтливость компенсировала замкнутость ее мужа. Уже в аэропорту по дороге на Кипр именно она беседовала на иврите с работниками службы безопасности и стюардессами…

Страх, на минуту охвативший Хаима, когда они вошли в зал ожидания, прошел.

Надо было отыскать стойки «Кореан эйр» и встать в очередь для личного досмотра, а потом сдать чемоданы и получить посадочные талоны на самолет, после чего отыскать проход в помещение, где металлодетекторами проверяют пассажиров и ручную кладь, подойти к окошку, где ставят штамп в паспорт, и наконец найти указанные на посадочных талонах ворота, через которые проходят на рейс. Пока они стояли за группой иностранных туристов в зоне E в хвосте длинной очереди на личный досмотр, к ним подошел молодой работник службы безопасности.

– Израильский паспорт? – спросил он, а потом повторил по-английски: Israeli passport?

– Да, – ответил Хаим, и охранник попросил их выйти из очереди и следовать за ним.

Мог ли Сара среагировать иначе? Он был так сосредоточен на детишках и на всех поставленных перед ним задачах, что его реакция была быстрой и механической. Шалом захныкал, что хочет есть, и Хаим пообещал ему, что когда проверка закончится и они сдадут чемоданы, то сядут и поедят. И позже, по прошествии нескольких дней, он просто продолжал рассказывать одно и то же любому, кто его спрашивал. Работник службы безопасности был вежлив и сердечен, и что-то в его улыбке напомнило Саре одного молодого отца из детсада. Он погладил Шалома по голове, когда осмотрел его лицо и сравнил его с фотографией в паспорте.

– Фотокарточка старая, – сказал Хаим. – Надо было ее заменить.

– Неважно, видно, что это он, – сказал работник службы безопасности, а потом вдруг спросил: – Вы все летите в Сеул?

– Не в Сеул, а в Манилу, – удивился Сара.

Охранник рассмеялся:

– Это уже не на моей ответственности. В Сеуле вас снова проверят перед тем, как перейдете на самолет, который летит дальше. Только не забудьте сказать служащей у стойки, что вам в Манилу, чтобы чемоданы направили именно туда.

Когда он проверял фотокарточку в паспорте Эзера, мальчишка покраснел и взглянул на него очень серьезно.

– Уверен, что ты – это ты? – спросил работник аэропорта. Эзер растерянно уставился на Хаима.

– Да я шучу, парень, – успокоил мальчика охранник. – Фотка клевая.

Он спросил, какова цель их полета, и Хаим ответил теми же словами, что и утром таксисту по дороге в аэропорт.

– Ваша жена там живет? – продолжил расспросы служащий.

– Живет она здесь. Туда поехала ухаживать за отцом.

– И какой у нее паспорт, израильский или филиппинский?

– Паспорт у нее временный, да. Израильский. Все документы в порядке.

– И, как я понимаю, она мама этих детей?

Сара был напряжен, хотя и готовился к вопросам, которые ему зададут. Работник службы безопасности спросил, как долго Джени проживает в Израиле и с каких пор они женаты, а потом извинился и отошел. Хаим увидел, что прежде чем вернуться к ним, он поговорил у сканера багажа с другим охранником, человеком постарше.

– Извините, что проверка сегодня затянулась, – сказал он, – но таковы полученные нами инструкции. Можете сообщить мне адрес места, где вы остановитесь в Маниле, или название вашей гостиницы, а также номер телефона вашей супруги?

Хаим почувствовал, как горячая рука Эзера вползает в его ладонь, словно мальчик ощущал, что что-то случилось.

Он вытащил свою руку из руки сына и отыскал в конверте с бумагами, полученными в турагентстве, отпечатанный листок с подтверждением заказа на номер в гостинице. Адрес гостиницы и номер телефона были указаны на листке, внизу. Голос Сары захрипел, когда он спросил:

– А зачем вам это нужно?

Работник службы безопасности ответил, что это обычная проверка на рейсе, которым летят многие иностранные работники.

– Я могу дать вам номер ее мобильного телефона, но боюсь, она не ответит. У нее телефон отключен. Я разговаривал с ней полчаса назад, – сказал Хаим.

– Неважно, – ответил охранник. – Она говорит на иврите или по-английски?

Эзер проследил взглядом, как он снова отошел от них и стал совещаться с более пожилым работником службы безопасности, с наушником в ухе. Шалом опять захныкал, что хочет есть. Хаим открыл маленькую сумку, которую собрался взять в самолет, нашел в правом кармашке пластмассовую коробочку, в которую сложил бутерброды с сыром, и дал каждому ребенку по штуке. Эзеру есть не хотелось.

Охране Сара сказал, что Джени разговаривает и на иврите, и по-английски.

Он стоял посреди огромного пассажирского зала с двумя своими сыновьями и с тележкой, на которой лежали чемодан и огромная ручная сумка.

Они спешили в аэропорт, до отлета оставалось еще два с половиной часа.

Не воспрепятствуют же охранники их полету из-за того, что Джени не отвечает на звонок, подумал Хаим, но решил, что даже если такое случится, это не беда. Потому что полицейское расследование окончено, и они смогут вернуться домой. Возможно, он даже испытывал облегчение, когда думал, что это может случиться. Из бутерброда Шалома выскочил ломтик сыра, и когда Хаим наклонился, чтобы поднять его, он увидел, что работник службы безопасности идет к ним, и в руках у него мобильник. На лице его была широкая улыбка. Охранник с кем-то говорил по телефону, и когда он приблизился, Сара услышал, как он говорит по-английски: «Yes, of course they are here, and they are wonderful. You want to talk to them? Ok, thank you very much for talking to me, Jennifer. I will pass them to you»[11].

Хаим не понял, с кем говорит этот человек и что именно он услышал, но работник службы безопасности сказал ему:

– Вот, поговорите с ней. Жена у вас что надо.

И как только охранник протянул Саре мобильник, он начал приклеивать к чемодану наклейки, подтвердающие, что проверка пройдена.

– Сумку – в багаж или с собой в самолет? – успел уточнить он.

Эзер, не говоря ни слова, смотрел на отца, и когда Хаим приблизил мобильник к уху, Шалом закричал:

– Это мама! Я тоже хочу поговорить с мамой!

Мобильник Джени лежал в кладовке у матери Сары, без аккумулятора, вместе с ее паспортом и другими документами, которые Хаим положил туда через несколько дней после того, как перенес ее тело и закопал его во дворе.

Пока он говорил, работник службы безопасности, не глядя, стоял рядом. Сара тихо сказал:

– Yes…

Однако голос, прозвучавший из телефона, говорил с ним на иврите:

– Хаим? Ты меня слышишь?

– Да… – сказал мужчина.

Потом голос спросил:

– Хаим, как дела? К поездке готовы? Как дети?

По ногам Сары побежали мурашки.

– Нормально, – тихо сказал он. – А ты как?

Теперь Хаим был уверен, что это не его мать. Но это была и не Джени, хотя если б от него потребовали сказать, в чем отличие этого голоса, он не смог бы объяснить это. Правда, акцент говорившей был ему странным образом знаком, и этот голос звучал так же, как у Джени, – очень торопливо. Но это была не Джени.

– Ладно, Хаим. Ты не забыл купить мне в дьюти-фри то, что я просила, нет? – продолжала эта женщина. – Помнишь? Не забудь.

Отчего-то Сара снова ответил по-английски:

– Yes.

Затем он услышал, как этот голос говорит ему:

– Хаим, можно мне минутку поговорить с ребятами?

Сара не ответил.

Он вернул телефон работнику службы безопасности, и тот сказал:

– O’Key, Jennifer, thanks again for… – Но она уже положила трубку.

* * *

Работник службы безопасности показал им, как пройти к сканеру чемоданов, и Хаим покатил туда тележку. Эзер с Шаломом пошли за ним, но он их не видел. Перед ними стояла молодая пара с рюкзаками и младенцем в слинге. Когда подошла его очередь, Сара поднял чемодан, вставил его в жерло машины и остался стоять, а мужик, включивший ее, велел ему подождать с другой стороны. Шалом скулил из-за того, что ему не дали поговорить с мамой, и Хаим услышал, как Эзер сказал ему:

– Но, может, мы скоро увидим ее, Шалом, после того как сойдем с самолета.

Чемодан выскользнул из машины. Хаим забрал его и пошел дальше к стойке своей авиакомпании.

В эту минуту он спрашивал себя, не с кем это он разговаривал, а почему сразу же не вернул мобильник работнику службы безопасности и не сказал ему, что голос в трубке – не голос Джени. Из-за шока? Или из-за присутствия охранника и дитячьих глаз? Потом ему пришла в голову мысль, что, быть может, это его мать включила мобильник, поняла, что происходит, и притворилась, что она – Джени. Ему захотелось снова услышать этот голос. Трудно, конечно, поверить, что мать вытащила мобильник из кладовки, вставила туда батарею и включила его, но еще более невероятным было странное чувство, что, может, это и правда был голос Джени. Чувство – Сара понял это только задним числом, – связанное с россказнями, которые он неоднократно завирал детям, полицейскому следователю и много кому еще. В спальне дома его матери хранилась трубка старого телефона, и Хаим как-то набрал номер Джени, якобы чтобы она поговорила с детьми, но ответа не получил. Было это на Рош ха-Шана. А потом он проделал то же самое из дома. Несколько дней назад ему даже показалось, что жена идет за ним по улице и что в его отсутствие она побывала у них дома. Может, это была надежда?

Хаим услышал, как девушка, обслуживающая рейс, сказала:

– Ваши паспорта и билеты.

Он рассеянно протянул ей все бумаги, а потом взгромоздил чемодан на конвейер и получил у нее посадочные талоны. Девушка обвела синим кружком данные:

– Ворота B-девять. Посадка начинается в семь сорок пять.

Возможно, была еще причина, почему Хаим сразу не вернул мобильник охраннику: ощущение, что он попался и уже ничего нельзя изменить.

Он ждал, что произойдет что-то еще, но ничего не происходило.

Несколько минут они стояли в зале вылетов, уже без отосланного чемодана, и кого-то ждали.

– Папа, дай ее мне, она тяжелая, – сказал Эзер и взял из рук отца большую сумку, а тот положил ему на голову руку и позволил забрать ручку сумки из другой своей руки. На минуту Хаиму подумалось, что стоит выйти из зала вылетов и вдохнуть снаружи свежего воздуха. И быть может, если б они вышли, то обратно не вернулись бы…

Тысячи пассажиров двигались вокруг, и никто не смотрел на них.

Сара искал в толпе наблюдающие за ними глаза, но никого не видел.

А потом он вдруг заметил вдали того молодого работника службы безопасности, который их расспрашивал, затем взял у них паспорта, отошел, побеседовал с работником службы безопасности, тем, что постарше, и вернулся к ним с приставленным к уху мобильником.

Снова и снова Сара слышал в ушах чужой голос, спрашивающий его:

– Хаим, ты меня слышишь? Как дела?

Джени никогда не спрашивала его «как дела», да и не спросила бы, будь она сейчас на Филиппинах.

– Ну, пап, мы идем? – спросил Эзер. Его отец ответил, что да, но решил позвонить матери, чтобы узнать, связывался ли с ней кто-нибудь из аэропорта. Она сказала, что нет, и поинтересовалась, почему он звонит.

– Неважно, – вздохнул Хаим. – Где мобильник Джени?

– А где ж ему быть? – отозвалась мать удивленным шепотом.

Сара мог бы попросить ее сходить в кладовку и проверить, но не стал этого делать и сказал, что всё в порядке.

– Вы уже в самолете? – спросила мать.

– Да. Вот-вот заходим, – ответил Хаим.

Они продолжали продвигаться к воротам, как будто ничего не случилось, но он уже знал, что в конце этого пути никакого самолета им не видать. Внутри его продолжал звучать голос женщины, которая не была Джени, голос веселый и улыбчивый, словно звучащий из той жизни, которая его жизнью не была.

На переходе в зал, где ручную кладь и пассажиров проверяют металлодетекторами, их попросили предъявить паспорта. Служащая, которой Сара их протянул, проверила наклейки, прикрепленные работником службы безопасности, и, не глядя на лица Хаима и детей, указала им следовать дальше. Стоя в хвосте длинной очереди на проверку, он крепко держал ребят за руки. Именно из-за того, что с момента того телефонного разговора полчаса назад ничего не происходило, в нем все росло чувство, что в конце этой дорожки их кто-то поджидает. И он думал о детях, только о них. Попытаются ли те люди разлучить их с ним? Сара мог позвонить матери и попросить ее приехать на такси в аэропорт, чтобы она побыла с внуками, если что случится. И теперь он впервые подумал, что если попадется, то должен рассказать детишкам про Джени.

Эзер поставил сумку на ленту сканера и вместе с Шаломом прошел через металлодетектор, который не издал ни звука. А вот Хаиму велели разуться и снять ремень. Он вытащил из кармана брюк связку ключей и мобильник и положил их в папку с документами, а кошелек – на поднос, который тоже провели через сканер. Пока еще ничего не происходило. Ключи, кошелек, мобильник и папка с документами вернулись к нему.

– Счастливого полета, – сказала еще одна служащая аэропорта.

Молодая сотрудница полиции у стойки проверки паспортов тоже делала свое дело совершенно бесстрастно. Она проверила паспорта и спросила:

– Кто здесь Эзер Сара?

– Я. – Эзер встал перед высокой стойкой на цыпочки.

Женщине пришлось встать со стула в своей стеклянной будке и наклониться, чтобы увидеть Шалома, стоящего рядом с отцом. Хаим ожидал хлопка печати по паспорту, но дама медлила. А потом она, встав с места, открыла дверь будки и тихо сказала ему:

– Можете на минутку пройти со мной?

Сара уже знал: это та самая минута, которой он ждал.

Конец пути.

Он позвал детей и сказал им, чтобы шли за ним в том направлении, на которое указала эта сотрудница аэропорта.

– Папа, что случилось? – спросил Эзер.

Женщина следовала за ними.

– Видимо, еще одна проверка, – сказал Хаим сыну.

Расстояние до закрытой двери, к которой они шли, было коротким, где-то пятнадцать-двадцать шагов, но Сара понес туда Шалома на руках. Когда они очутились перед дверью, сотрудница полиции сказала ему:

– Пожалуйста, спустите ребенка на пол. Вам нужно пройти сюда. А я останусь с детьми.

Сара уже понял, куда вошел. Но понял ли это и Эзер?

– Я хочу войти вместе с ними, – сказал мужчина.

– Гражданин, прошу вас не пререкаться, – уже более агрессивным тоном ответила женщина.

Когда Хаим поставил Шалома на пол, тот снова расплакался, а в глазах Эзера стоял страх.

– Последи немножко за Шаломом, ладно? – попросил Хаим старшего сына. Открыв дверь, он тут же оглянулся на них, потому что увидел в комнате того самого мента, что допрашивал его в участке. Но сотрудница полиции закрыла дверь, и он успел увидеть только, как Эзер обхватил рукой своего братишку.

13

Когда дело было закрыто и тело Дженнифер Салазар обнаружено, Авраам подумал, как близок был Сара в то утро к тому, чтобы ускользнуть от полиции и вернуться из Манилы без детей.

Инспектор задержал его для допроса в последнюю минуту, и это произошло лишь из-за случайно мелькнувшей догадки и несмотря на резкий отказ Иланы. И даже во время допроса в аэропорту были минуты, когда Аврааму казалось, что он ошибся и Сару стоит отпустить. Один раз его уверенность дрогнула настолько, что он чуть не прекратил допрос. И если б не кусачее чувство, что он подвергает детей Хаима по-настоящему смертельной опасности, Авраам, возможно, так и сделал бы.

Но что-то внутри его отказывалось уступать.

* * *

День накануне ареста был сплошной нервотрепкой, и в конце его Авраам снова не сомкнул глаз.

До самого вечера он не нашел решения, как, под каким предлогом арестовать Хаима Сару, и уже видел, как завтра утром этот человек и его сыновья исчезают в рукаве, ведущем их в самолет. Тиканье таймера в ухе инспектора все не умолкало. Он вспомнил, как Сара сидел тогда у него на допросе, во время их первой встречи. Тогда его допрашивали по другому поводу, и Аврааму показалось, что он по собственной инициативе, даже без расспросов рассказал, что его жена улетела в Манилу. В тот вечер Марьянка спросила инспектора, не считает ли он, что Хаим замешан в истории с чемоданом, и Авраам заколебался. Потому что не знал. Он сказал Марьянке, что не намерен доверять никому. И был прав. Но тогда он не подозревал, что Сара причинил вред своей жене или что он собирается причинить вред детям. Только в полдевятого, когда инспектор сел поужинать в кафе «Джо» у молла возле участка, ему в голову пришла мысль о предлоге, и он быстро вернулся к себе в кабинет и позвонил Ансельмо Гарбо. В Маниле было два часа ночи, и Авраам поднял генерала с постели. Извинившись, он объяснил, почему звонит в такое позднее время; филиппинец попросил его подождать на проводе и перешел в свой кабинет, чтобы там закурить трубку и продолжить разговор, не будя свою женщину. Авраам мысленно представлял себе Ансельмо в тонком прозрачном халате, сидящего в кожаном кресле перед письменным столом темного дерева. Тот терпеливо выслушал израильского коллегу, после чего сказал:

– Прекрасная идея. Через несколько минут документ будет выслан. И благодарю вас за инициативу.

Идея и правда была удачной, и Авраам гордился ею так, как не гордился почти ничем из своих расследований.

Илана, как и ожидалось, встала на дыбы.

– Ты совершил такое, что совершать нельзя, Ави, – жестко заявила она.

Лим все еще была уверена, что он измышляет нечто, связанное с прошлым расследованием, и повторила примерно то же, что было сказано при их предыдущей встрече. А он подождал, пока она не закончит читать ему мораль, и сказал:

– Может, ты и права, Илана. Но сейчас делать нечего. Жалоба подана. И я обещаю тебе, что извиняться нам не придется. Ты предпочитаешь, чтобы Сару посадили в Маниле?

Авраам знал, что у Лим нет другого выхода, кроме как выдать ему разрешение на арест Хаима в аэропорту, и еще перед тем, как позвонить ей, он вызвал для подготовки операции Лиора Зайтуни и Элиягу Маалюля. Сперва инспектор решил, что стоит проинструктивровать одного из работников службы безопасности аэропорта, но выяснилось, что Зайтуни работал там, будучи студентом. Лиор связался со службой безопасности и получил разрешение принять роль работника охраны и встретить Сару, когда тот появится в терминале. Форма охранника шла ему больше, чем форма полицейского, и Маалюль сфотографировал его на свой телефон, чтобы оставить на память снимок.

Было час ночи с четверга на пятницу, и никто из участников операции не пошел спать.

Официальный запрос из Службы внешних связей филиппинской полиции пришел по факсу, и текст его был следующим: «Ансельмо Гарбо, глава службы уголовных расследований и надзора города Манила, требует от полиции Израиля немедленно начать расследование, связанное с исчезновением филиппинской гражданки Дженнифер Салазар».

Авраам присоединил этот запрос к новой папке расследования под названием «Дело Салазар». Когда он просматривал с коллегами те немногие материалы, что были собраны в папке, у себя в офисе, Маалюль удивил его, сказав:

– А помнишь того чудно́го соседа Офера Шараби? Ну, Авни? Трюк с телефоном напоминает то, что мы с ним тогда выкинули перед родителями Офера, верно?

Авраам улыбнулся, но не ответил. Удалось бы ему схватить Сару, не прочти он отчет Иланы про ошибки, допущенные им в том расследовании?

Зайтуни приехал в аэропорт в без четверти пять и занял место среди работников службы безопасности в зоне E, напротив стойки «Кореан эйр». Авраам с Маалюлем дожидались в участке сообщения о том, что Хаим вышел из дома и выехал на такси в направлении аэропорта Бен-Гурион.

Они поехали на машине Авраама и несколько минут спустя после прибытия Сары через задний вход вошли в терминал. Оба в напряжении сидели в маленькой следственной камере возле Чарито, филиппинки, которая, когда ей позвонил Лиор, переодетый в работника службы безопасности, заговорила голосом Дженнифер Салазар, и, как ее и научили, сказала Саре: «Хаим, ты не забыл купить мне в дьюти-фри то, что я просила, нет? Не забудь!» После этого Элиягу сделал рукой в ее сторону волнообразный жест – продолжай, мол. Чарито была замужем за братом одного из полицейских их округа, а в прошлом помогала полиции в синхронных переводах и в расшифровке документов. Возвращая Аврааму его мобильник, она смущенно спросила его на иврите, будто стояла перед публикой на программе «Рождение звезды»:

– Как вам показалось, нормально?

– Может, захватим Зайтуни да сиганем вместо этих троих на Филиппины? – предложил Аврааму Маалюль.

В глазах Авраама этот телефонный разговор был верным подтверждением того, что Сара что-то от них скрывает, и давал зеленый свет для продолжения расследования, но Илана выслушала его отчет без энтузиазма.

Все полицейские на точках проверки паспортов были проинструктированы и ожидали Хаима с детишками.

А в распоряжение Элиягу была выделена смежная следственная камера, чтобы тот приглядел за детьми, пока допрашивают их отца, и неформально разговорил их и выпытал у них побольше информации. Он приготовил бумагу и краски для рисования, как бы для того, чтобы мальчики смогли поразвлечься, пока ждут отца.

Авраам торопливо выпил черного кофе и выкурил сигарету в уголке для курящих работников аэропорта, рядом с уборщицей, которая стояла, опираясь на свою швабру, и медленно стряхивала пепел сигареты в ведро с водой. Ожидание затягивалось, потому что Сара застрял в зале отправления, после того как сдал свой чемодан. В семь этот мужчина наконец возник на экране телевизора – он продвигался к одному из постов полиции, и Авраам вошел в следственную камеру, чтобы поджидать его там.

Как и кабинет в участке, эта комната была узкой и пустой, без окна. В центре стоял серый стол, а по обе его стороны – простые железные стулья с лиловой обивкой. В углу находилась складная ширма. В начале допроса на столе был только диктофон и картонная папка с оттиском посланного Гарбо отчета, официальным ордером на начало расследования и листком бумаги, на котором черной ручкой перечислялось все, что было известно Аврааму по этому делу.

ДЖЕННИФЕР САЛАЗАР ПОКИНУЛА ИЗРАИЛЬ 12 СЕНТЯБРЯ И НЕ ВЕРНУЛАСЬ, – написал он в качестве заголовка.

Ей сорок два года, и начиная с 2005 года она безвыездно проживала в Израиле.

На прошлом допросе Сара сказал, что его жена полетела в Манилу поухаживать за больным отцом, но местная полиция официально подтвердила, что на территорию Филиппин она не въезжала и что ее отец умер много лет назад. А главное: Хаим только что притворился, что говорит с ней по телефону, хотя говорил он не с ней, а с совершенно другой женщиной. На данный момент это было единственным подтверждением того, что это Сара солгал в ответ на вопрос, где его жена, а не она солгала мужу по поводу места, куда летит, как полагала Илана.

* * *

Когда Сара открыл дверь следственной камеры пограничного котроля аэропорта Бен-Гурион, была пятница, канун Йом Кипура, и часы показывали семь часов девять минут. Авраам увидел, как пошла вниз ручка двери, а потом в проеме показалось лицо Хаима, который его узнал и, когда дверь закрылась, отвернулся. Перед этим инспектор успел впервые на мгновение увидеть его сыновей. Старший мальчик был высоким и худеньким, по виду почти подростком. Лицо у него было смуглым, а глаза – узкими и удлиненными. У младшего сына были длинные каштановые и гладкие волосы и не настолько чужестранные, как его у брата, глаза.

Не такими рисовал их себе накануне в воображении Авраам, когда представлял себе, как их ведут в самолет, а он протягивает к ним руку, но не может дотянуться.

Он сидел на стуле лицом к двери, чтобы перехватить взгляд Сары, когда дверь откроется.

В этом взгляде отражались шок и страх, и Авраам подумал, что эти чувства сразу выдают Хаима.

Инспектора не было в следственной камере, когда отец Офера Шараби сломался под тяжелым натиском Шрапштейна и признался в том, что убил сына, но Авраам не сомневался, что и в его глазах стоял тот же ужас. Сара тоже не смог от него ускользнуть. Он попался в ловушку, которую ему расставили, и теперь был в руках инспектора. Авраам не собирался его отпускать, пока не поймет, что он сотворил с женой и что собирается сделать с детьми. А главное, зачем. На этот вопрос ответа еще не было, а без него невозможно было снять вопрос, что Хаим сделал и каковы его планы.

Инспектор выждал, пока Сара не поймет, что ему нужно сесть напротив него, а потом очень медленно, хорошо продуманным жестом вынул из папки увеличенную фотографию Дженнифер Салазар и, не говоря ни слова, положил ее на стол. Ему вспомнилось, что когда они в прошлый раз вот так сидели друг напротив друга в участке, он испытывал к Хаиму жалость. Тогда Авраам представлял себе пожилого отца, ведущего сынишку в детсад, рядом с родителями, которые на много лет его моложе. Его сын вернулся из садика со следами побоев и ссадин, и он попытался поговорить об этом с Хавой Коэн, но та унизила его в глазах детей и родителей и отказалась его выслушать. Только несколько дней спустя Сара превратился в главного подозреваемого по делу о муляже взрывного устройства, подброшенном воспитательнице, и Авраам взглянул на него другими глазами, когда следовал за ним по центру города и видел, как он входит в турагентство. Инспектор попытался представить себе, как Хаим ночью поджидает Хаву Коэн в Южном Тель-Авиве и нападает на нее, дав волю своей жестокости, и ему удалось нарисовать в своем воображении такую картину, потому что у Сары был мотив. Но он ошибся – нападение совершил не Хаим, а Амос Узан. Так что теперь нужно было представить себе, что Сара совершил нечто другое. Понять, способен ли он причинить зло своей жене и по какой причине, а главное, собирался ли он причинить зло своим детям. И может быть, именно оттого, что он знал так мало, Авраам испытывал необходимость проявлять самоуверенность. Начало допроса инспектор повел прямо и агрессивно. Он обрушился на подозреваемого, чтобы сбить его с ног. Он делал паузы и растягивал их, чтобы вызвать в Хаиме страх и растерянность. Первый вопрос был задан только в семь часов тринадцать минут.

– Где ваша жена? – спросил Авраам.

Сара ничего не ответил. Какое-то время оба молчали, а потом инспектор сказал:

– Я абсолютно уверен, что вам известно, где она находится.

Хаим сидел напротив с застывшим лицом, неподвижно. Взгляд его крутился по столу, но избегал глядеть на фотокарточку, лежащую перед ним.

Второй вопрос Авраам задал в семь часов шестнадцать минут.

– Вам не важно, что с вашими детьми? Пусть себе ждут? – тихо спросил он, и Сара озадаченно взглянул на него, будто не помнил, что еще несколько минут назад с ним были дети.

* * *

Была одна вещь, которая в то утро смутила Авраама: когда первое потрясение улеглось, Сара показался ему не таким напряженным, каким был на допросе в участке. Тогда в его лице чувствовались настороженность и нервозность, а сейчас оно было почти безмятежным. На нем были коричневые матерчатые брюки на ремне и тонкий темно-зеленый свитер, под которым была надета застиранная белая на пуговицах рубашка с потрепанным воротом. На многочисленные вопросы про жену, заданные ему Авраамом в начале допроса, арестованный просто не прореагировал. И лишь на вопросы об их жизни вообще он ответил коротко, но без страха. В глазах инспектора это молчание и смиренность говорили о том, что он не ошибся. Хаим ни разу не вскипел из-за того, что его задержали, даже когда допрос затянулся и стало понятно, что рейс упущен, а кроме того, он не спросил, за какой проступок его задержали или где его дети. Авраам подумал, что обычно такая апатия нападает на допрашиваемого после того, как тот уже пойман. Саре больше не нужно было вилять. Он затаился в своем молчании, как в пещере, и ждал надвигающейся бури. И вызволить его оттуда Аврааму не удавалось. В тот день – точно нет.

И все же, быть может, права была Илана, а он ошибся, в том числе и в том, как расценил апатию и молчание Хаима? Почти до конца первого допроса инспектор не смог полностью отделаться от пробудившихся в нем сомнений. Он вспомнил, что когда они с Лим вместе работали над одним из первых его дел, расследованием издевательского отношения к старикам в холонском доме престарелых, она спросила его:

– А ты знаешь, в чем отличие людей от животных? В том, что люди разговаривают. Не разговаривать они не могут, понял? Если ты проявишь терпение и задашь достаточно правильных вопросов, рано или поздно заговорит каждый.

Хаим относился к той редкой категории допрашиваемых, для которых молчание было их нутром.

– Я плохо знаком с вами, господин Сара, – сказал ему Авраам, – и возможно, вы в данный момент не полностью осознаете, в чем дело. Я вам объясню. Мы разыскиваем вашу жену и пытаемся понять, почему вы солгали по поводу места, где она сейчас пребывает.

Подозреваемый на секунду поднял от стола глаза, и инспектор, воспользовавшись возможностью приблизить к нему фотографию его жены, вдруг заметил, как она похожа на старшего сына, которого он видел в дверях. Лицо этой женщины было тем же лицом, что и у мальчика, – черные брови над темными глазами, узкими, с прямым взглядом.

– Я спрашиваю, почему вы солгали работнику службы безопасности и притворились, что разговариваете с женой, хотя говорили не с ней? – продолжил полицейский.

Сара не отреагировал, и Авраам продолжил долбить в том же направлении:

– Вы ведь не в первый раз про нее лжете? Мне вы рассказали несколько небылиц по поводу нее… Но вернемся к телефону. Почему вы притворились, что говорите с ней?

Хаим вновь не ответил, и инспектор еще раз повторил свой вопрос. Попусту. Тогда он приблизил фотографию к арестованному, поднес ее прямо к его груди.

– Взгляните, пожалуйста, на этот снимок, господин Сара. Это фотография вашей жены, сделанная много лет назад. Вам известно, как я ее получил?

Подозреваемый даже не качнул головой.

– Она из филиппинской полиции. Они потребовали сообщить, где находится ваша жена. И знаете почему? Потому что на предыдущем допросе вы сказали мне, что она улетела в Манилу и что поэтому я не могу вызвать ее на допрос по поводу муляжа взрывного устройства возле детсада. Так ведь? Вспоминаете? Вы посоветовали мне позвонить ей туда. Я смотрю на протокол допроса – вы под ним подписались.

– Я помню, – это были первые слова, произнесенные Сарой. И сказаны они были так тихо, что диктофон их не зафиксировал. В его голосе не было ни извинений, ни раскаяния.

– Вы подтверждаете то, что сказали тогда мне? – спросил инспектор.

На этот вопрос Хаим тоже не ответил, и Авраам продолжил:

– Потому что это неправда. Мы запросили филиппинскую полицию; ваша жена не въехала туда ни двенадцатого сентября этого года, ни в какой другой день. Так почему же вы солгали? Что попытались скрыть?

Если б Илана была права в своем предположении и Сара не лгал, а просто не знал, что его жена уехала в другое место, он сейчас услышал бы это впервые и отреагировал бы иначе. Но удивления он не выразил.

– Вы солгали также и по другому поводу. Что она поехала туда ухаживать за своим отцом, – «добивал» его инспектор. – Вот официальный документ, присланный позавчера филиппинской полицией. Взгляните. Вы по-английски читаете? Рикардо Салазар, отец Дженнифер Салазар, являющейся вашей женой, умер в восемьдесят пятом году. Вашей жене в ту пору было сколько лет? Пятнадцать? Вы придумали, что она ухаживает за больным отцом. Не знаю, зачем вы это придумали и почему именно эту легенду, – но придумали.

Авраам поднялся со стула и встал за спиной Сары, который не стал поворачиваться за ним и уставился взглядом в стену. Инспектор согнулся и произнес ему почти в ухо:

– Вам известно, где ваша жена, верно? Я не ошибаюсь?

* * *

Чуть позже восьми в дверь постучали, и Авраам вышел из следственной камеры. Снаружи стоял Зайтуни в форме работника службы безопасности и в белых резиновых перчатках. Он выглядел озабоченным, когда сказал Аврааму:

– Вам стоит взглянуть на его чемодан.

Инспектор последовал за ним в маленький зал, где все стены были заставлены сумками и чемоданами. Раскрытый чемодан Сары лежал в углу на столе.

– Что-то нашел? – спросил Авраам.

Лиор вытащил из чемодана бумажный пакет.

– А вот, взгляните, – сказал он.

Это был момент, когда уверенность инспектора пошатнулась, и он заколебался, не освободить ли Хаима, чтобы тот еще успел на свой самолет.

– У меня не было выбора, пришлось порвать упаковку, – сказал Зайтуни и протянул ему белые джинсы и тонкую лиловую дамскую блузку. Он держал их кончиками пальцев в перчатках, как крысу за хвост. – Подарки жене. И взгляните на бумажки.

На дне бумажного пакета лежали сложенные письма, написанные на вырванных из тетради листочках. На одном из них был рисунок черного самолета в голубом небе, рядом с которым кто-то написал детским почерком красной ручкой: «Мамочка Джени, это самолетик, на котором мы к тебе прилетим после долгой разлуки». Во втором письме рисунка не было – там большими голубыми печатными было написано: «Дорогой мамочке. Я соскучился по тебе и радуюсь, что папа берет нас на Филиппины. Я хочу, чтобы ты с нами вернулась домой и чтобы была с нами дома, как всегда. Твой старший сын Эзер».

Авраам голыми руками порылся в чемодане и обнаружил на дне в оранжевом нейлоновом мешочке еще две дамские блузки и ночную рубашку.

– А кроме этого? – спросил он.

– Ничего. Детские одежки, немного игрушек и его шмотки. И еще полотенца и умывальные принадлежности, – ответил сержант.

Инспектор еще с минуту глядел на письма, после чего сложил их и осторожно убрал в бумажный пакет. Зайтуни пошел следом за ним в уголок для курящих и спросил:

– Ну так что вы с ним будете делать?

Авраам не знал. Он спросил Лиора, проинформировал ли тот Илану про содержимое чемодана, и сержант покачал головой. Если б инспектор позвонил ей, она приказала бы освободить Сару. И поэтому звонить он не стал. Вместо этого вошел в комнату, смежную с той, где ждал Хаим, чтобы посоветоваться с Маалюлем. А может быть (и это главное), чтобы посмотреть на детей – Авраам надеялся, что, когда, он увидит их, к нему вернется его решимость. Младший сын, тот, что с длинными волосами, стоял у стола, спиной к двери и рисовал на листке бумаги. Элиягу склонился над ним, и его рука лежала у него на плече. В руке у мальчика был маркер. Оба обернулись на Авраама, когда тот вошел, а Эзер, сидящий на обращенном к двери стуле, не поднял глаз от листка бумаги, будто и не заметил вошедшего.

Полицейские вышли из комнаты, Маалюль шепнул Аврааму:

– Что нового?

– Пока что ноль, – ответил его коллега. – Он не разговаривает. Но не сомневаюсь – где его жена, он знает.

Потом он рассказал Маалюлю о том, что нашел в чемодане, и тот вздохнул. И именно тогда, когда на него не смотрели, Эзер поднял свои темные глаза и взглянул на стоящих у открытой двери полицейских.

– А как они? – спросил Авраам, кивая на детей.

– Стали помягче, – сказал Элиягу. – Сперва вообще не хотели со мной говорить, но сейчас уже рассказали, что едут к маме. Что она ждет их в аэропорту. Малыш говорит побольше. Старший довольно недоверчив.

– Ты их спрашивал, когда она уехала?

– Не думаю, что они помнят. Малыш сказал, что два дня назад. Но ты не нервничай, Ави, я к этому еще вернусь. Дай мне чуток времени. Как считаешь, у меня есть для них еще час или два?

Когда Авраам ответил ему, его голос снова прозвучал уверенно:

– Да. Я ни за какие коврижки сегодня его не отпущу.

И все же, когда инспектор вернулся в следственную камеру, где ждал Сара, он заговорил с ним по-другому – возможно, из-за того, что нашел в чемодане. Рейс 958 корейской авиакомпании на Сеул получил разрешение на вылет, и самолет вырулил к взлетно-посадочной полосе. Что ж, хотя бы посадку Хаима с детьми на самолет Аврааму удалось предотвратить. Он уселся на свое место напротив Сары и сказал ему:

– Я сейчас видел ваших детишек.

На лице арестованного как будто бы что-то дрогнуло. Следующие слова инспектор произнес тихо, почти мягко:

– Знаете, почему я задержал вас для допроса? Хотите услышать? Только из-за них. Если б я этого не сделал, вас задержали бы сразу, как только самолет приземлился в Маниле, и ваши дети остались бы там одни, без присмотра. Понимаете?

Сара поднял голову и вдруг сказал ему:

– Спасибо.

Видимо, это был правильный путь, и Авраам продолжил идти по нему.

– Я понимаю, что вы решили не отвечать на мои вопросы. И это ваше право, хотя вы и совершаете ошибку, – сказал он. – Я всего-навсего пытаюсь понять, где ваша жена. Ничего другого мне от вас не надо. Вы сказали, что она на Филиппинах, но там ее нет. Нет ее и в Израиле. Тогда представим на минуту, что я ошибся и поверил, что вы не знаете, где она находится. Не поможете ли вы мне ее найти? Если б вы пошли на сотрудничество и рассказали о ней, мне было бы легче поверить вам, а главное, легче понять, где я должен ее искать.

Полицейский не произнес ни единого искреннего слова, но Сара этого не понял.

– Как детишки? – спросил он.

– Они тут, в соседней комнате. Дожидаются вас, – ответил Авраам.

Хаим положил ладонь на стол, возле фотокарточки жены.

– Скажите, что вы хотите про нее узнать, и я постараюсь вам помочь.

У входа в пещеру, в которой он прятался, образовалась щелка, и Авраам поспешил в нее влезть.

– Сколько лет она в Израиле? – тотчас же спросил он.

– Девять лет, может, десять.

– И где вы с ней познакомились?

– В Нес-Ционе.

– Что она там делала?

– Я встретил ее у мамы.

– Она работает у вашей матери?

– Она работала у соседа. Пока его не поместили в гериатрическую клинику и она не осталась без работы.

Авраам попросил номер телефона и адрес матери Хаима, и ему показалось, что задержанному не хочется их сообщать. Тогда полицейский спросил:

– А можете сказать мне, с кем она поддерживает связь?

– Что значит «с кем?» – не понял его Сара. – Да ни с кем…

– У нее в Израиле нет приятелей? Знакомых? Она не выходит из дома?

– Выходит с детьми. И иногда ходит в церковь.

– В какую церковь?

– В Яффе. В Старом городе.

– А кроме вас, у нее есть какие-нибудь родственники?

– Нет. Она общалась с сестрой. Сестра живет в Германии.

Где в Германии проживает сестра его жены, Сара не знал, как и номера ее телефона. А может, знал, да не пожелал сказать. И все-таки Аврааму удалось выудить его из омута молчания. Он спросил, не хочет ли Хаим попить или поесть, и тот ответил, что нет. Инспектор пообещал ему, что скоро он сможет увидеть детей. Эта беседа не приблизила его к Дженнифер Салазар – Сара все еще не сказал о ней ничего, что показалось бы ему важным, – но она, похоже, как-то приблизила Авраама к преступлению Сары.

Оказалось, что так оно и есть.

– А у нее нет знакомых по работе? Приятелей? – продолжил расспросы полицейский.

– Она не работала, – ответил Сара. – Раньше ухаживала за стариками, а потом немного помогала мне в моем бизнесе.

Авраам не помнил, о каком бизнесе речь, и Хаим пояснил:

– В кейтеринге.

– Что это значит? Вы продаете еду?

– Да. Бутерброды и горячие обеды.

– У вас свое кафе?

– Нет. Я продаю еду в разных служебных заведениях в Холоне. В компаниях. Сейчас в основном в промышленной зоне. В соседних мастерских, в Налоговом управлении и в Департаменте внутренних дел.

Авраам записал в своем блокноте слова «Департамент внутренних дел», потому что слышал их еще во время расследования, только не помнил, где и от кого. Вспомнил он это лишь через несколько минут – тот самый прорыв, которого он ждал.

Саре уже нечего было сказать, а инспектор не знал, что спрашивать.

– Вы хотите сообщить мне, где, как вам кажется, может находиться ваша жена? – спросил он, не ожидая ответа, но арестованный удивил его.

– Если она не там, тогда я не знаю. Она и для нас пропала. Мы хотели туда поехать, чтобы отыскать ее, – сказал Хаим.

Он и сейчас не говорил правды, но Авраам весь превратился в слух, потому что такого ответа он еще не слышал.

– Что вы имеете в виду? – спросил следователь.

– Она уехала, не сказав нам ни слова, – стал рассказывать Сара, повысив голос. – В один прекрасный день мы пришли домой, а ее нет. И даже записки не оставила, что уходит, только через несколько дней позвонила. Мы хотели ее убедить, чтобы вернулась.

– И она не сказала, откуда звонит?

– Сказала, что вернулась на Филиппины, но вы вот говорите, что это неправда… И потом мы уже не сумели ее поймать. Она не отвечала. Поэтому я и не знал, что сказать, когда мне на контроле сообщили, что это она звонит. Я уже и голос ее не узнал, после такого-то перерыва, понимаете? Она даже с детьми не попрощалась. В один прекрасный день исчезла без всяких объяснений. Я был уверен, что она там.

Этот рассказ совпадал с гипотезой Иланы и объяснял содержимое чемодана, но Авраам ни на секунду ему не поверил.

– Она впервые вот так исчезает или такое уже бывало? – спросил он, и Сара, глядя ему в глаза, ответил:

– Впервые. Она несколько раз говорила, что уедет, что больше не хочет оставаться, но раньше никогда этого не делала. Не знаю, почему она уехала именно сейчас.

– Она вам не объяснила? Когда вы с ней говорили по телефону?

– Она сказала, что не хочет жить со мной. И что больше не хочет детей. Я знаю, что ей было с нами трудно, но я не верил, что в один прекрасный день она уедет.

* * *

Когда в двенадцатом часу Авраам вышел из следственной камеры, аэропорт был пуст. Он поискал Зайтуни и поначалу не нашел его, но потом, набрав его телефонный номер, услышал за спиной звонок и увидел, что тот выходит из зала, в котором они раньше открывали чемоданы. Инспектор попросил его позвонить матери Сары и проверить, может ли она взять детей. Он не знал, сколько этой его матери лет и в каком она состоянии, и велел Лиору привезти ее в аэропорт на патрульной машине, а если будет необходимость, вернуть домой вместе с детьми.

Было странно видеть аэропорт таким; ведь всего три часа назад здесь толпился народ. Окошки для проверки паспортов были закрыты – все, кроме двух. В одном из них сидела женщина-полицейский, та, что утром препроводила Сару в следственную камеру. Еще два часа – и воздушное пространство Израиля для самолетов закроется. Последний самолет, который вылетит перед наступлением Йом Кипура, поднимется из Лода в Варшаву в двенадцать пятьдесят пять, а последний самолет, который приземлится в Лоде, прибывает из Брюсселя в двенадцать двадцать пять.

Авраам попросил Зайтуни, чтобы тот попытался разыскать директора Департамента внутренних дел Холона, но в канун Йом Кипура это было дело дохлое. Тогда он постучал в дверь комнаты рядом со следственной камерой и, не дожидаясь, открыл ее. Младший сын Сары спал в углу на полу, накрытый синей фуфайкой, а Эзер и Маалюль сидели рядом возле стола и, когда инспектор вошел, замолчали. Элиягу знаком показал своему коллеге, что через секунду присоединится к нему. Когда он вышел, у него был взволнованный вид, и он прошептал Аврааму:

– Думаю, ты не ошибся. Там с матерью что-то случилось, и сын, может быть, видел, что произошло.

Ничего больше инспектору и не надо было для окончательного решения оставить Сару под стражей до окончания Йом Кипура. И только вечером его пронзила мысль, что могло бы случиться с детьми, отпусти он их с ним домой. Илана, скорее всего, встала бы на дыбы, но Авраам уже знал, что не станет к ней обращаться, а позвонит Бени Сабану и без труда получит разрешение задержать Хаима на двадцать четыре часа, отвезти его в камеру предварительного заключения при полицейском участке и оставить там до окончания поста.

– Что значит «видел»? Его старший сын? – переспросил Авраам.

– Я с ним несколько раз вернулся к тому дню, когда его мать пропала, – сообщил Маалюль. – Помнит ли он, сколько дней она отсутствует и когда уехала. После того как малыш поспал, он перестал быть букой и начал рассказывать мне про то, что папа забрал маму ночью и сказал ему, что она не вернется. Это то, что он видел.

Авраам не удивился – он, кажется, все понял, когда вспомнил, где слышал слова «Департамент внутренних дел». И все же он почувствовал, как его сердце застучало сильнее. Сара ожидал его в соседней комнате и вроде бы был уверен, что после подробного рассказа про отъезд жены его освободят.

Однако Дженнифер Салазар Израиль не покидала.

– Считаешь, что мальчик действительно что-то видел? – спросил инспектор.

– Может, и да. Но он еще и говорит кое-что странное. Он повторяет, что это не Сара, – рассказал Элиягу.

Авраам не ухватил, о чем это он.

– Я и сам не понимаю, что он имеет в виду, – признался его коллега. – Он говорит, что не этот его папа ее взял. А первый папа. Ты имеешь представление, о чем он говорит? Там есть еще какой-то папа?

Не то чтобы Авраам это знал, но согласно присланному ему Гарбо отчету Дженнифер Салазар перед замужеством за Хаимом была женой другого человека, но после четырехлетнего брака они развелись, и детей у них не было. Все это было много лет назад.

Было ли еще что-то, чего он не знал?

Только вечером, когда уже наступил Йом Кипур, вся картина для него прояснилась. Улицы были темными и тихими, в окнах светились слабые огни, но мрак рассеялся, и разрозненные кусочки мозаики соединились, как того и ожидал Авраам. Он угадал не только, как исчезла жена Сары, но и главное – почему тот собрался убить детей.

Раздобыть начальника Департамента внутренних дел Холона до начала поста оказалось невозможным, но в этом не было нужды. Как и в каждый Йом Кипур, Авраам по заведенной с детства привычке вышел из дому и стал разгуливать по опустевшему городу, бродить посреди улиц. Когда он был ребенком и еще не отправлялся на велосипеде на длинные прогулки с приятелями, отец брал его в Йом Кипур бродить по городу, который в ту пору казался огромным – целый мир. Они шли пешком от Кирьят Шарета на запад, в другой конец города, почти до границы с Бат-Ямом, и Авраам помнил, что по пути задавал отцу вопросы про этот странный день, в который машины не ездят по дорогам и взрослые не едят и не пьют, а отец пытался объяснить, зачем это нужно, но безуспешно – может, потому, что сам не постился. Вернувшись домой, они садились втроем за праздничный ужин. Как-то раз маленький Авраам спросил отца:

– Если ты в Йом Кипур поешь, то в этом году умрешь?

Отец посмотрел на него и не ответил. Мать же, услышав этот вопрос, очень разозлилась.

– Что за глупости ты говоришь своему папе! – сердито сказала она сыну и потребовала, чтобы он попросил прощения.

Если б здесь была Марьянка, они бы шли себе и шли, и совсем в другую сторону…

Она упорно не отвечала на звонки инспектора, даже когда он подолгу названивал ей, не кладя трубку.

Молодой парень со свернутым под мышкой талитом[12] прошел мимо, когда Авраам оказался возле того самого дома на улице Гистадрут. В квартире, где несколько месяцев назад был убит Офер Шараби, окна были закрыты.

Он пришел сюда не просто так, а потому, что круг замкнулся. Дети Сары были защищены, вдали от него, а сам он сидел в полицейской камере. Авраам мог войти в эту его камеру и продолжить допрос, но предпочел подождать. В тот вечер он не пошел до границы с Бат-Ямом, а повернул и возвратился домой.

14

Даже спустя много дней Хаим не слишком понимал, что случилось в ту ночь, когда он признался в убийстве.

Говорили ли менты правду? Или врали?

Возможно, последовательность событий спуталась в его памяти и забылась. Но Хаим, конечно, помнил разные мелкие детали, которые все, наверное, что-то значили, хотя он в ту ночь ничего не замечал. Например, стул, на который ему предложили сесть. Или грубая вспышка следака, его резкий удар по ручке двери следственной камеры. Являлось ли это частью программы? Спросить об этом было некого. Да, может, это было и не важно. Единственный вопрос, который все не давал Хаиму покоя, – правда или нет то, что копы сказали ему про Эзера, и ответа на него он не получил, а может, никогда и не получит.

* * *

О том, что пост закончился, он понял по шумам, зазвучавшим в полицейском участке.

Вокруг следственной камеры вдруг зазвонили телефоны, а потом в тишину вторглись громкие голоса людей, которые Хаим до этого не слышал. Заработало радио «Голос Израиля», и сквозь дверь камеры стали просачиваться новости и тарахтенье моторов, заводимых на стоянке, на которую выходило единственное окно.

Голоса сообщили Саре, что допрос скоро продолжится. Его сосед по камере лежал на койке, а Хаим встал у двери, чтобы лучше слышать шумы и ждать. Прошло несколько минут перед тем, как дверь открылась и женщина-полицейский велела его сокамернику следовать за ней. Сара спросил у нее, нельзя ли получить горячей воды и чем-нибудь разговеться, и она сказала:

– К вам идет инспектор Авраам. Он позаботится о еде.

Сокамерники не стали прощаться, поскольку толком и не общались в течение всего долгого времени, что разделяли следственную камеру. Соседа Хаима привели в нее ночью, когда тот спал, и поначалу Сара заподозрил, что этого человека подсунули к нему, чтобы разговорить. Он был лет на двадцать моложе Хаима, носил очки и выглядел образованным и стильным. Из обрывков разговоров с копами, которые принесли сокамернику еду и воду, Хаим понял, что тот в Йом Кипур поперся куда-то на машине, сбил велосипедистку и смылся. Сам ли он сдался полиции или попытался удрать и был пойман? Спросить Хаим не решился. С тех пор как сокамерника привели сюда, он не сомкнул глаз. Может, из страха, что во сне встанет и наговорит ему такого, чего рассказывать нельзя, а может, потому что не в силах был слышать его плач… Но сосед и не пытался завязать разговор ни ночью, ни утром, и только раз, когда ему принесли завтрак, вежливо спросил Сару, не мешает он ли ему тем, что принимает пищу рядом с ним в Йом Кипур. Хаим ответил на это, что нет.

После того как сокамерника увели, Сара долгое время сидел один. Потом дверь открыл инспектор Авраам, молча заглянул в камеру и снова ушел.

* * *

Насчет следака Хаим ошибся: он убедился в этом еще до того, как все случилось. Накануне, когда он в аэропорту стал втирать менту очки насчет поездки Джени, которая, мол, без всякого предупреждения исчезла от него и от детей, Саре показалось, что Авраам смотрит на него с сочувствием. Может, он поверил, когда Хаим сказал, что не понял, кто говорил с ним по телефону, из-за того, что давно не слышал Джени, и поэтому продолжил разговор и не сообщил работнику службы безопасности, что голос в трубке чужой. Может, где-то в глубине души Сара все еще надеялся, что ему удастся выкрутиться, хотя и понимал, что полиция разыскивает Джени. Он почувствовал, что влип, еще до того, как открыл дверь той комнатушки в аэропорту и увидел в ней инспектора Авраама, но понадеялся, что это не так, и рассказал следаку, что Джени сбежала. А понадеялся он потому, что вопросы Авраама стали менее агрессивными и его лицо смягчилось, так что страх, обуревавший Хаима в начале допроса, сменился внутренним спокойствием. Инспектор был чуть ниже его ростом и казался человеком простодушным. Сару он больше не пугал, как испугал несколько дней назад, во время допросов по поводу подброшенного к детсаду чемодана. Авраам спросил Хаима, как тот познакомился с Джени, где она работает и с кем общается в Израиле, и больше не обвинял его в том, что он якобы знает, где она находится. Но потом следак вышел из этой комнатенки, а вернувшись, сообщил арестованному, что решил посадить его в полицейский участок и продолжить допрос после поста. И надежда угасла. Сара спросил, что сделают с детьми, и испугался, когда Авраам сообщил ему, что его мать едет в аэропорт. Он не видел ее, когда следак привел в комнатушку Эзера с Шаломом, чтобы попрощаться с ним.

– Езжайте спать к бабушке, ладно? – сказал им отец. – Сегодня мы к маме не полетим, потому что с самолетом есть проблемы. И мне придется побыть здесь еще немного, чтобы помочь полицейским.

Тогда Шалом, который, казалось, только проснулся, спросил его со слезами:

– Но сколько же ты будешь им помогать?

Эзер тоже выглядел усталым, но старался не плакать, как его братишка. Сегодня, в Йом Кипур, сидя в полицейской камере, Хаим думал только о них и иногда о матери. О страхе, который она, конечно же, испытывает. А еще он надеялся, что дети поверили тому, что он сказал им о задержке полета.

Авраам вернулся с большой бутылкой воды и порцией кускуса с овощами в пласмассовой миске. Он стоял в углу камеры, засунув руки в карманы брюк, и не говорил ни слова и не глядел на Хаима, пока тот ел, сидя на койке. Когда заключенный поел, инспектор велел ему следовать за ним. На полицейском были синие джинсы и черная рубашка, и Сара не заметил в его глазах того безумного блеска, который возник потом. Авраам открыл дверь следственной камеры, и Хаим вошел в нее первым и собрался сесть на тот стул, что стоял ближе к двери, но следак попросил его сесть с другой стороны стола, на дальний, обращенный к двери стул, а сам уселся напротив. Это не могло быть случайностью.

Инспектор включил свое записывающее устройство и спросил:

– Желаете встретиться с адвокатом?

Хаим сказал, что нет.

Авраам открыл лежащую перед ним папку, взглянул на часы и что-то написал черной ручкой на листке бумаги.

* * *

Внезапный взрыв гнева тоже, видимо, был спланирован, потому что в начале Авраам вел себя ровно и вопросы задавал тихо и без агрессии. Его широкое лицо было усталым и небритым. Во время почти всего разговора инспектор пытался встретиться глазами с Хаимом. Он спросил арестованного, продолжает ли тот утвержать, что Джени уехала из страны двенадцатого сентября, и тот не ответил. Как и в аэропорту, полицейский называл ее не Джени, а Дженнифер Салазар.

После этого вопроса Авраам с минуту выждал, а потом заговорил снова:

– Так как мне известно, что это неправда… Хотите услышать, откуда мне это известно?

Хаим попытался укрыться от его взгляда. Знать это ему не хотелось. Он пытался услышать голоса, доносящиеся из-за двери. Возможно, там было включено радио.

С того самого момента, как его арестовали и привезли в участок, он чувствовал тупую боль в животе и в груди, и эта боль усилилась, когда Авраам сказал:

– Я все же расскажу, потому что, уверен, вам это будет интересно. Даже если вы и стесняетесь спросить. Знаете, почему я был занят столько времени, прежде чем смог приехать сюда к вам? У меня был длинный разговор с одним человеком, вашим знакомым. С Иланом Бабахьяном. Илана вы знаете, этого вы отрицать не можете, верно, господин Сара? Если я не ошибаюсь, он ваш кузен. И знаете, что он мне сказал?

Последняя надежда выкрутиться рухнула. Но Хаим все еще не собрался говорить. Боль внутри стала резче, и он укрылся в свое молчание, продолжая сидеть с опущенными глазами, и лишь когда Авраам стал читать ему что-то, накорябанное на листке бумаги, который он держал в одной руке, арестованный на минуту поднял глаза и посмотрел на него.

– Илан Бабахьян признал следующие факты. Вы попросили его, как сотрудника Отдела по проблемам населения в Департаменте внутренних дел, подделать регистрацию выезда Дженнифер Салазар – как бы из-за просроченности ее визы. Вы объяснили ему, что срок действия вида на жительство вашей жены истек – что по его проверке оказалось верным, – а бумаги, которые требуются для оформления гражданства, еще не готовы. И якобы поэтому нужно было зарегистрировать ее выезд, чтобы она не попалась как нелегальная иммигрантка. Вы подтверждаете эти факты?

Боль буравила живот и грудь Хаима, но пока была терпимой, словно еще не разразилась в полную силу.

Эта идея принадлежала не ему, а матери, и возникла она через два дня после убийства. Он-то с самого начала считал ее ошибочной и собирался рассказать всем об отъезде Джени без всяких подделок документов. И был прав. Если б они не сфальсифицировали ее отъезд, у Авраама не было бы никаких доказательств тому, что что-то случилось, – так Сара думал тогда, перед тем, как инспектор снова поразил его.

Ему казалось, что боль идет не от злости. Он не сердился ни на мать, ни на себя. Когда боль вспыхнула, арестованный решил, что в нем прорвалось нечто другое. Он никого не винил в том, что попал в капкан, ни тогда, ни потом; он винил только свою невезучесть, которая была его вечным проклятием. Мать просто убедила его в том, что подделать регистрацию выезда необходимо, потому как если они это не сделают, к ним в один прекрасный день нагрянет иммиграционная полиция, которая будет разыскивать Джени, а Хаим подумал, что, возможно, мать и права.

Он продолжал молчать, и Авраам сказал:

– Вы не обязаны подтверждать эти факты, господин Сара. И я понимаю, что вам трудно говорить. Мне тоже было бы трудно, будь я на вашем месте. В любом случае Илан Бабахьян предложил помочь вам в продлении вида на жительство Дженнифер Салазар, видимо, без недостающих бумаг; но, по его словам, вы отказались и настояли на том, чтобы он зарегистрировал ее поддельный отъезд, а в ближайшем будущем – и приезд. Так вы всё ему объяснили. Он упорно уверяет, что об исчезновении вашей жены не знал. И это мы проверим, прежде чем решим, какое ему предъявить обвинение.

Внезапно инспектор поднял глаза от листка бумаги, посмотрел на Хаима и добавил менее официальным тоном:

– Вы надеялись: все подумают, что она уехала на Филиппины и не вернулась, так ведь? Но если это так, вы должны кое-что мне объяснить, потому что я должен понять, как работала ваша голова, если она вообще работала. Вы не подумали, что Илан станет задавать вопросы? Не подумали, что через несколько недель он спросит, оформлять ли вашей жене въездную визу? Или что когда он ее не увидит, то спросит, где же она находится?

* * *

Попытки следака подцепить его не сработали. Сара слышал, как за дверью комнатки разговаривают и смеются мужчина с женщиной. Он не сказал инспектору, что надеялся: про это забудут. Что в первые дни это был его единственный план. Что Илан забудет обо всем. Тот, в общем-то, виделся с Джени очень редко. Хаим не собирался говорить, что вначале даже надеялся на то, что и дети потихоньку все забудут. Что сказал себе: время бежит, и все забудется, как это всегда бывает. И ошибся.

Как же так вышло, что никто ничего не забыл?

Если он верно помнил происходившее, то вскоре после того, как все эти вопросы были заданы, дверь следственной камеры вдруг открылась, и он на секунду увидел в ее проеме Эзера рядом с незнакомым ему полицейским. Это была самая страшная минута той ночи. Сиди Хаим на том стуле, что стоял у двери, он не заметил бы сына, даже если б обернулся, когда дверь открылась.

На Эзере были праздничные одежки, которые Хаим надел на него перед поездкой в аэропорт: голубые брючки и белая рубашка с рисунком кораблика, и отец сразу заметил, что волосы у него растрепаны, а глаза красные. Пожилой мент положил свою большую ладонь на узкое плечико Эзера, так что тот не смог подбежать к Саре и обнять его, хотя и хотел.

Они стояли рядышком, и Эзер не противился руке полицейского на своем плече, хотя и был нетерпим к чужим прикосновениям. Это причинило Хаиму боль: он почувствовал, что кто-то уже пытается оттащить от него сына, отрезать мальчика от него. Он не успел сказать Эзеру ни слова, потому что пожилой мент, увидев Сару, испуганно закрыл дверь. А инспектор Авраам только и сказал: «Простите, это случилось по неосторожности», – а потом продолжил допрос как ни в чем не бывало.

– Почему Эзер здесь? – спросил Хаим, но Авраам ему не ответил. Это были первые слова Сары в следственной камере, и их с инспектором глаза тоже впервые встретились.

– Зачем вы привели сюда Эзера? – снова повторил заключенный.

И тогда Авраам тихо ответил:

– Господин Сара, в этой комнате вопросы задаю я.

* * *

С этой минуты Хаим не видел перед собой ничего, кроме сына, его застышего взгляда и руки, лежащей на его плече. Боль у него в животе и в груди взорвалась, но этот взрыв окатил его не кровью, как ему думалось, а воспоминаниями. Откуда-то сквозь мысли пробивались вопросы Авраама, которые становились все более резкими и агрессивными, а ему припомнился Эзер – как в день накануне отъезда он задремал рядом с ним на диване и как его головка упала ему на плечо, пока он читал ему детскую книжку и придумывал продолжение истории. Полоска этих последних минут повязкой легла Саре на глаза, и Авраама он видел сквозь нее как в тумане, издалека. Словно из другой комнаты Хаим услышал слова этого следака, который, повысив голос, сказал:

– Я знаю, что вы ее убили. Расскажите мне, пожалуйста, как это произошло и где она зарыта.

Инспектор, видимо, говорил несколько минут, а теперь в комнате наступило короткое молчание.

И только потом разразилась буря, тоже, может быть, разыгранная, но тогда Хаим этого не знал. Ему показалось, что Авраам потерял контроль над собой и что его прикрытые повязкой глаза видят засверкавший безумием взгляд следака – это когда тот встал со своего стула и подошел к нему сзади, как это было в аэропорту. На этот раз полицейский уже не прошептал, а гаркнул ему в ухо отвратно громким голосом:

– Она наставляла вам рога, так, господин Сара? В этом все дело?! Со сколькими мужиками она переспала, прежде чем вы об этом узнали? Вы обнаружили ее в тот день с кем-то в постели? С молодым парнем? У вас-то уже не стоит, верно? В этом проблема? Поэтому она путалась с молодыми мужиками? И когда вы об этом узнали, она сообщила вам, что забирает детей и уходит от вас?

Внезапно полицейский развернулся, отошел от Хаима и грохнул ладонью в запертую дверь, как будто был не в силах справиться с собственной яростью.

Ничего из сказанного не было правдой.

И молчание Сары прервалось не из-за ярости Авраама. Джени в жизни ему не изменяла, а если б и изменяла, он бы пальцем ее не тронул.

Прошла минута или две перед тем, как дверь снова открылась и он увидел пожилого мента, того, что раньше держал за плечо Эзера. И лишь задним числом Сара понял, что удар по двери был чем-то вроде сигнала.

– Выйди на минуту! – сказал этот полицейский Аврааму.

– Не сейчас, – ответил тот.

Тогда его коллега вошел сам и что-то шепнул ему на ухо.

Хаим остался один. В воздухе висели похабные слова Авраама про Джени.

Боль в животе была уже другой. Кошмарной. Это и дети услышат, если он продолжит молчать.

«Обнаружили ее в тот день с кем-то в постели? У вас-то уже не стоит, верно?»

Авраам вернулся – когда, Сара точно не знал, так как в комнате не было часов – и уселся на стол, перед стулом арестованного, так что ноги инспектора касались его колен. Потом он вдруг протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до подбородка Сары, пытаясь приподнять его голову. И голос его был почти мягким, когда он сказал:

– Хаим, вы понимаете, что вас уже ничего не спасет? Вы пропали.

После этого Сара, не прикрывая ладонями ушей, попытался сбежать от идущих к нему слов, и вместо того, чтобы попросить Авраама не трогать его, исторг из себя другие слова. Задохнувшимся от стыда голосом он спросил:

– Зачем вы привели сюда Эзера?

– Ваш сын все нам рассказал, Хаим, – ответил инспектор. – Вы меня слышите? Он рассказал нам все. И вы с самого начала знали, что он вас видел.

Хаиму захотелось вскочить, опрокинуть следователя на стол и выколотить из него душу, но от потрясения его как будто парализовало, и он сумел лишь поднять глаза.

– Вы знали, что Эзер видел, как вы спускаете ее в чемодане. Не притворяйтесь, что не знали. Вы знали, – повторял Авраам. – Ведь именно поэтому вам понадобилось так срочно уехать с детьми на Филиппины. У меня ушло немало времени на то, чтобы понять, зачем вам увозить их в Манилу. Но в конце концов я понял. – Он больше не касался кончиками пальцев подбородка Сары.

Мучившая Хаима боль исчезла. С этой минуты он не думал ни о чем, кроме того, что Эзер увидел в ту ночь, и сперва вообще не обратил внимания на то, что следак говорит по поводу их поездки. Лгал ли ему Авраам? Тогда откуда же он знает? Сара решил, что, наверное, он все-таки врет, но Эзер и вправду сказал странные вещи про чемодан у детсада. Хаиму помнилось, что в тот вечер, когда мальчишка впервые сказал ему, что первый папа знает, кто подбросил к детсаду чемодан, и запретил кому-то про это рассказывать, он лежал в своей постели на спине, какой-то до ужаса замороженный. Эти слова вызвали у Хаима смутный страх, но он не думал, что это как-то связано с чемоданом. Что его напугало, так это слова про первого папу. А в последующие дни Эзер почти и не разговаривал, вел себя с отцом настороженно и опасливо; а потом рассказал ему, что первый папа помог Джени ночью сбежать с чемоданом, сказав, что она не вернется. Но дальше мальчик перестал вспоминать первого папу, а Хаим стал натягивать ночью швейную нитку между створками двери детской комнаты и по утрам убеждался, что Эзер во сне не вставал.

А в ту ночь, когда убил Джени, он был уверен, что оба ребенка спят.

– Не может такого быть, чтобы он это видел, – не подумав, бросил арестованный Аврааму, и тот тут же ответил:

– Однако, к вашем великому сожалению, это случилось, господин Сара. И вы прекрасно знаете, что он вас видел. Вам не поможет притворство, что это не так, потому что он рассказал нам не только про то, что видел, но и про то, что сказал вам об этом.

Что во всем этом было правдой? Если б Хаиму дали четкий ответ, он, быть может, и признался бы.

Но ему казалось, что, проделывая все в ту ночь, он не издал ни звука. Он открыл жалюзи, чтобы слабый свет с улицы проник в темную комнату, запихнул вещи Джени в маленький чемодан и первым делом спустил его в машину. Попутно проверил, спят ли оба его сына в своих кроватках. Может, он поднял шум и разбудил Эзера, когда закрывал за собой дверь? Хаим помнил, что дверь даже не скрипнула. Джени тогда все еще лежала на полу спальни, завернутая в найденное в шкафу одеяло. Вроде бы он, вернувшись, заглянул в детскую, и дети не шелохнулись, а когда во второй раз вышел из дома, теперь уже с Джени на руках, запер квартиру на ключ и не стал ждать у двери, чтобы проверить, не проснулись ли малыши, потому что спешил добраться до машины. Только когда Хаим нажал на газ, он увидел, что час уже поздний, и рванул, чтобы успеть обратно до того, как мальчики встанут, а потом подумал, что может нарваться на патрульную машину, и уменьшил скорость. В Холон он вернулся без четверти семь, и бодрствовал как раз Шалом, а не Эзер. Младший из братьев сам включил телевизор и, сидя в гостиной на полу, спросил:

– Папа, а где мама?

Хаим ему не ответил…

Авраам вернулся на свое место и сел за стол. Он молча ждал, и Сара вспомнил, что Эзер в то утро заспался и они запоздали в садик и в школу. Было ли это знаком того, что он просыпался ночью? Но в то утро Эзер не произнес ни слова. И только через несколько дней, когда возле садика Шалома обнаружили чемодан и они из-за него задержались, он заговорил про первого папу и про то, что увидел. В то утро, проснувшись и не обнаружив матери, Эзер тоже спросил, где она, и Хаим впервые рассказал сыновьям, что она уехала. Никакого плана у него еще не было. И про поездку на Филиппины он подумал через много дней.

– Ну что, хотите рассказать, как убили свою жену, или мне ограничиться тем, что поведал нам ваш сын? – спросил Авраам, и арестованный вдруг понял, что подразумевал следак, когда сказал, что он, Хаим, знал, что Эзер его видел, и поэтому решил взять детей в Манилу.

– Так вы считаете, что я решил увезти Эзера, чтобы он не говорил с полицией? Поскольку он видел меня с Джени? – спросил арестованный.

– Не считаю, господин Сара. А знаю наверняка, что вы спланировали убить там их обоих, – спокойно ответил инспектор. – И за это вы тоже заплатите.

Он не должен был такого говорить, и Хаим прокричал это сорванным, словно не своим голосом.

И только несколько дней спустя, когда против него было выдвинуто обвинение, он понял, что Авраам произнес эти вещи на полном серьезе. Тогда же Сара снова заорал на него:

– Вы не имеете права говорить такое, я никого не собирался убивать!

А следак вперил в него безумный взгляд и сказал:

– Вы на меня голос не повышайте, господин Сара. Вы планировали убить там двух своих детей, а потом вернуться и сказать, что они решили остаться со своей мамой на Филиппинах, так ведь? Может, это вам и удалось бы. Ведь все думали, что ваша жена все равно уже там, не так ли? И кто стал бы проверять? Их мать уехала. И что же может быть естественнее, чем то, что дети останутся там с ней? А вы только привезли их в Манилу, верно ведь? Вы были просто посыльным. И когда их тела обнаружились бы, ни у кого не возникло бы возможности их опознать, потому что на Филиппинах ваши дети вообще нигде не числятся. Разве не это было у вас в голове?

Хаим видел этот безумный огонь в его глазах. И зачем он попытался переубедить инспектора?

Может, ему следовало потребовать, чтобы этот допрос прекратили – или продолжили, но с другим следаком… Или в присутствии адвоката… Как кто-то смеет обвинять его в намерении убить своих сыновей? Он закрыл лицо руками, а потом убрал их и все же попытался защититься.

– Эзер с Шаломом – это все, что у меня есть. Вы думаете, я бы от них отказался? Да я в жизни и пальцем их не тронул!

– Тогда зачем же вы повезли их в Манилу? – тут же спросил Авраам. – Пожалуйста, объясните.

Но как это можно объяснить? Они должны были прилететь в Манилу, не увидеть Джени в аэропорту, разочароваться, поехать в тот дом, где она живет, и как бы не встретить ее и там. Там – или в отеле – они должны были получить прощальное письмо, которое Хаим написал от лица жены, письмо, спрятанное в чемодане. Дети не должны были знать, что она мертва; им надо было знать лишь то, что она больше не желает их видеть и что отец – это все, что у них осталось. В последние недели Сара бесчисленное количество раз видел в фантазиях их жизнь, когда они вернутся в Израиль, – жизнь без боли, и это было единственное, чего он хотел для себя и для них. Хаим не успел ответить и рассказать следаку, почему собрался туда поехать, не успел сказать про письмо. А Авраам продолжал орать, как будто уже не владел собой:

– И не втирайте мне очки, что купили детям обратные билеты, чтобы возвратиться вместе с ними; вы ведь и жене билет купили! Вы повторили ту же схему. Где вы собирались их там закопать?! Или наметили выбросить трупы в море? Вот что вы сделали бы с их трупами, верно? Просто швырнули тела в море?

Возможно, из-за этого ужасного повтора слова «трупы» Хаим взвился в ответ на его слова:

– У вас нет права такое говорить; вы что, не понимаете, что я убил ее ради них?! Чтобы их защитить?!

Инспектор заулыбался, глядя на арестованного. А тот прекрасно понимал, что сознался, но это было ему уже не важно.

– Чтобы защитить их от кого? – спросил Авраам с улыбкой, и она не сползла с его лица, даже когда Сара ответил:

– От нее.

– От нее? Она их била? Такова ваша версия? И за это вам пришлось ее убить?

И тогда Хаим тихо сказал – не самому себе, но и не Аврааму, потому что это предназначалось не для его ушей:

– Она их не била. Она их просто не любила.

* * *

В тот момент допрос и закончился. Даже если инспектор и не сразу это понял.

Хаим уже готовился к другому разговору, в котором он будет говорить лишь про детей и объяснит всю правду. Он впервые произнес эти слова вслух, матери он рассказывал другое. И как только слова выскочили у него изо рта, Хаим понял, что у него не будет другого шанса повторить их своим детям.

Авраам даже и вникать не стал в эти слова.

– Господин Сара, я не верю ни одному вашему слову, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы сказали мне сейчас, где тело вашей жены.

– Приведите сюда Эзера, – неожиданно попросил Хаим.

Что-то резко изменилось в этой комнате, потому что ему уже нечего было скрывать. И ему казалось, что когда следак увидит прощальное письмо, написанное им от имени Джени, он убедится, что Сара не собирался навредить детям и что цель их поездки была другой.

– Кого привести? – спросил Авраам.

– Приведите моих детей, если хотите узнать, где она, – повторил арестованный, и теперь его голос прозвучал более уверенно. – Я готов рассказать все.

Поначалу инспектор отказался выполнить эту просьбу, но Хаим стал настаивать и снова замкнулся в молчании. Его упрямство усилилось, и, как ему показалось, Авраам заколебался. В конце концов следак взглянул на свои часы и вышел из следственной камеры. Хаим остался там один.

Время шло, и он все обдумывал, что скажет сыновьям.

Он собирался сделать это в Маниле, но в Манилу им уже не попасть.

Будь у них время и будь они одни, может, он и рассказал бы им все с самого начала. С того самого дня, как они появились на свет.

Эзер родился осенью, а Шалом – летом, в самую жару, и Сара помнил каждую секунду, проведенную в родильном доме, помнил первое прикосновение к ним, помнил, как он в первый раз держал Эзера на руках. Он нес люльку, когда они забрали его домой. Глазки младенца были открыты, и он смотрел вокруг, как будто уже тогда мог все оглядеть. Все сказали, что он очень похож на Джени, а на отца – ни капельки. Но Хаим видел в нем себя. Джени не хотела кормить сына грудью, и отец с первого дня сам давал ему бутылочку и вставал к ребенку ночью, когда тот плакал от колик в животике. Он укачивал его на кресле-качалке в гостиной. Без песен, молча, как это делал, по рассказам, его отец, когда сам он был маленьким.

Хаим также продолжал думать о том, что увидел Эзер в ту ночь – если он и вправду что-то видел, – и вспомнил, как он пронес замотанную в одеяло Джени в пролет двери. Когда они приехали с Кипра, она попросила, чтобы он перенес ее через порог, но он отказался. А когда Хаим закутывал ее тело в одеяло, он в последний раз увидел полоску волос у нее на животе, под пижамной кофтой, задравшейся до грудей. Он помнил, что на другой день после убийства снова сказал себе, что это должно было случиться. Что у него не было выхода. Дети страдали из-за нее, и именно из-за нее Эзер все больше отдалялся от него. Чтобы причинить ему боль, Джени поощряла Эзера говорить про воображаемого первого папу. В тот день Сара, как всегда, поехал на работу, но вернулся пораньше, чтобы привести в порядок дом. Когда он вошел, стояла тишина, и квартира была пуста – все было точно так, как он оставил. Возможно, только тогда Хаим осознал, что случилось. Он почему-то взял тряпку и стер пыль с мебели в гостиной и в спальне, а затем вымыл пол горячей водой без мыла.

Вспомнив все это, он, вроде бы без всякой причины, подумал, что больше не будет одевать детей по утрам и что это будет делать кто-то другой. Наверное, причиной этих мыслей было то, что с тех пор, как Хаим остался с ними один, именно в этот ночной час он выкладывал их маленькие рубашонки и штанишки на синий стул в их комнате, а потом шел в кухню и часок-другой тихо там работал.

Не будет у него и утренних поездок по сумеречным дорогам, на которых не видать никого, кроме уборщиков.

Хаим не был уверен, что Авраам приведет его детей, пока скрип открывающейся двери не отвлек его от мыслей и он не увидел перед собой их обоих. И внезапно понял, что не знает, что сказать.

15

Подрядчик начал земляные работы в пять утра, и длились они долго – он работал медленно, дабы не нарушить целостность мертвого тела. Дженнифер Салазар была захоронена во дворе, под дорожкой, ведущей к дому матери Хаима, той, что была заасфальтирована после того, как под нее зарыли тело. При первичном осмотре на теле не было обнаружено никаких следов, противоречивших версии Сары, изложенной в ту ночь. Там не было ни ран, ни признаков насилия, а вздутость тела объяснялась тем, что оно пролежало в земле три недели. В своем кратком и, как всегда, бесфокусном отчете, который Маалюль написал своим мелким округлым почерком на месте работ, было сказано следующее: «Салазар погребена в одежде и, во избежание вони, с головы до ног обернута в несколько слоев упаковочного пластика. Ее вещи сложены во дворе в сарае, как на то и указал в своем признании подозреваемый».

Авраам не остался до того момента, как вытащили труп, и потом пожалел об этом.

Он доставил Сару дежурному судье для продления ареста и сразу же провел воссоздание картины убийства – чтобы арестованный не изменил свою версию или не отказался от нее.

* * *

Когда в три часа ночи они подъехали к дому на улице Аронович, там было тихо и пусто.

Никто из соседей не проснулся – во всяком случае, никто не выглянул на площадку лестницы, по которой поднялись Хаим и полицейские. Они задержались перед дверью на втором этаже. Левая рука Сары была скована наручником с правой рукой Зайтуни, а другой рукой он показал на ключ.

В эту квартиру Авраам попал впервые, и все же она была ему знакома. Он прошелся по всем комнатам и включил везде свет. Квартира оказалась прибранной и чистой – наверное, из-за предстоящей поездки. От пола шел сладковатый дух моющих средств. На этот раз Авраам даже не подумал запирать двери.

Еще до того, как фотографы подготовили свои камеры, Сара выглядел совершенно потерянным: у него был такой вид, будто его мысли бродят совсем в другом месте. Перед этим в участке, после того, как он рухнул на пол при виде сына в следственной камере, он даже как-то пришел в себя и, попивая чай, который попросил себе принести, спокойным голосом дал Аврааму подробное признание. Но когда они оказались в квартире, Хаим снова напрягся, замолк, и его взгляд стал каким-то взвинченным, как будто, согласившись вопроизвести картину преступления, он не знал, что вернется туда, где совершил его. Он стоял в узкой прихожей возле Зайтуни и следил глазами за Авраамом – как тот открывает двери туалета и ванной и входит в тесную кухоньку с ее старыми шкафчиками, покрытым красным пластиком столом и четырьми низкими стульями вокруг. Потом инспектор вернулся в прихожую и спросил его, где детская, и Сара указал свободной рукой на комнатенку с двухъярусной детской кроватью, на которой были сложены все постельные принадлежности.

Если следовать его признанию, момент начала реконструкции примерно совпадал с моментом убийства.

Лиор снял наручники, и Авраам попросил Сару показать ему, на какой стороне кровати лежала его жена и в какой позе.

Потом он попросил Зайтуни лечь на ее место.

«Дженнифер Салазар лежала на спине, справа, ближе к комоду, и когда Сара встал с кровати, глаза ее были закрыты», – написал Авраам в отчете. Он стоял позади Хаима и держал в руках черный микрофон, а рядом с ними стоял фотограф. Сара пошел в детскую убедиться, что оба ребенка спят, и по дороге в спальню взял с дивана в гостиной синюю подушку. Авраам понадеялся, что он не закроет за собой дверь спальни, хотя сам позабыл это сделать.

Зайтуни лежал с открытыми глазами на той кровати, где лежала Дженнифер Салазар, и Сара показал, как положил большую подушку ей на лицо и с силой надавил на нее обеими руками. По его словам, увидеть, проснулась ли супруга, он не мог, потому что ее лицо закрыто подушкой, но она вскинула к нему руки, попыталась схватить его за волосы и несколько раз лягнула матрас, после чего стихла. Хаим еще несколько минут прижимал подушку к ее лицу, а потом снял ее, и все это время дверь комнаты оставалась открытой.

Авраам попросил его все повторить, а Лиора – снова полягать матрас, и, выйдя из спальни, постоял у входа в детскую. Из-за угла ничего видно не было, но хлопки ног по матрасу были отчетливо слышны.

* * *

Примерно через два часа, в шесть утра на другой день после Йом Кипура, Амоса Узана и Иланит Хадад поодиночке посадили в полицейские машины и переправили из Эйлатского полицейского участка в Холон. Сара уже был переведен в камеру заключения в Абу Кабире, а Авраам вернулся в участок и сел дожидаться развития событий.

Через двадцать минут после начала поездки приборы связи в обеих машинах сообщили о нарушении египетской границы. Всех полицейских Южного округа призвали присоединиться к розыскам, так как часть нарушителей были бедуинами, перебрасывающими из Синая оружие. Полицейские, сопровождающие Узана и его напарницу, послали запрос, продолжать ли им движение в Холон, как то было намечено по плану, и получили по радио ясный приказ, услышанный и обоими арестованными. Они остановились у заправочной станции у перекрестка Долина Тимна и перевели Иланит Хадад в машину, где сидел Узан. Вторая патрульная машина, как думала эта парочка, присоединилась к поисковой операции, на самом же деле она остановилась в двух километрах от перекрестка и стала ждать дальнейших распоряжений Авраама. Он тем временем выпил первую с вечера чашку кофе, съел засохший круассан с корицей и вышел из участка выкурить сигарету. Мимо него по улице Пихман проехал первый автобус с зажженными фарами, внутри которого сидели три пассажира. Неужели и вправду все кончено? Инспектору не давали покоя воспроизведенные Сарой картины преступления и его сбивчивое признание. Он вернулся в свой кабинет, открыл папку с делом, чтобы еще раз просмотреть свои записи, и вдруг заметил, что старой фотокарточки Дженнифер Салазар, посланной ему Гарбо, там нет. Авраам не так уж и нуждался в этом снимке, но все же стал искать его среди бумаг, в папке и на столе. Снимка нигде не было.

Инспектор послал Зайтуни снова поискать то письмо, которое Сара, судя по его словам, написал детям и положил в чемодан, переданный в пятницу из аэропорта в полицейский участок.

В это время конвойный, оставшийся на заправочной станции в Тимне, пошел в туалет, приказав перед этим двум задержанным выйти из машины и пристегнув их наручниками к электрическому столбу перед входом в туалетные комнаты. Он запретил им общаться друг с другом и, вернувшись, снова посадил их в машину. Через четверть часа пришло новое сообщение о том, что просочившиеся через границу бандиты схвачены, и вторая полицейская машина вернулась на заправочную станцию. Поездка в Холон продолжилась.

Авраам вошел в следственную камеру, где несколько часов назад давал признательные показания Сара, и Узан улыбнулся ему. Арестованный выглядел совершенно спокойно, когда инспектор сел напротив него и сказал:

– Я же пообещал вам, что мы встретимся. Помните, да?

В тот раз Авраам не собирался допрашивать Амоса. Он пришел в участок для встречи с Бени Сабаном в тех своих белых брюках и дурацкой персиковой рубашке, которую ему купила Марьянка и которую он с тех пор ни разу не надевал.

– Пообещали, это точно! – расхохотался Узан. – Так вот, вглядитесь в меня попристальней, чтобы потом не заскучать, а то ведь я и здесь не задержусь. – Он сделал паузу и добавил: – Может, принесете попить чего-нибудь холодненького?

Но его улыбка исчезла, когда Авраам включил звукозаписывающий прибор и проиграл ему краткий разговор, состоявшийся между ним и его подельницей возле придорожного электрического столба, к которому их привязали наручниками на заправочной станции.

– Блин! – заорал Амос. – Это не может быть принято за доказательство, так что смажь эту запись вазелином и засунь себе в задницу!

На записи было слышно, как он приказывает своей подружке молчать на допросах и угрожает, что, мол, если она откроет рот, он свалит все на нее, скажет, что это она подбила его проучить Хаву Коэн. Во время этого короткого разговора Иланит Хадад не произнесла ни слова – она только плакала, и Узан рявкнул: «Кончай выть! Прикуси язык – и все обойдется!»

Настала очередь Авраама улыбнуться, но он не сумел. «По многим причинам Амосу Узану положена благодарность, – подумал он. – Расколись он на первом допросе, сознайся, что причастен к муляжу взрывчатки, и Сара уже был бы в Маниле с двумя мальчишками, и не факт, что эти дети были бы еще живы. И никому и в голову не пришло бы искать тело их матери».

– Это мы увидим в суде, – только и сказал инспектор. – А теперь расскажите, за что вы напали на Хаву Коэн? Только за то, что вашу приятельницу уволили с работы, или были еще какие причины?

Вместо ответа Узан взглянул на него и спросил:

– Кто такая Хава Коэн?

Настырничать не стоило.

В смежной комнате Лиор Зайтуни проиграл ту же запись Иланит Хадад и с легкостью склонил ее к разговору. Она рассказала все: как Амос составил план шантажа Хавы, как воспиталка не пошла на его требования и, несмотря на угрозы, уволила ее с работы, и как она подкинула к детскому саду чемодан с изготовленным Узаном муляжом взрывчатки и по его просьбе устроила с Коэн встречу в Южном Тель-Авиве у моря. Иланит не подозревала, что он планирует напасть на воспиталку, и, насколько ей известно, он и не собирался этого делать, – просто их разговор перерос в дикую разборку, и когда Узан схватил тяжеленный камень и долбанул им по голове и груди Хавы, девушке не удалось его остановить.

Авраам встал со стула и ушел, а Амос крикнул ему вслед:

– Что, кишка тонка? Так вот и расстанемся, без поцелуя в щечку?

У входа в участок стояли родители Иланит Хадад, и инспектор не сразу узнал их. Ее мать, заливаясь слезами, подбежала к нему, схватила его за руки и прорыдала:

– Прошу вас, отпустите мою девочку! Клянусь, он ее похитил, вырвал у меня дочку и превратил в свою марионетку… Все это не по ее вине!

После этого Авраам узнал ее и отца Иланит, который стоял рядом, не говоря ни слова, точно так же, как и во время разговора у них в квартире.

И только теперь инспектор сообразил, что произошло за это время, начиная со вчерашнего дня.

Полицейские останавливались в коридоре, чтобы пожать ему руку, а его мобильник звонил гораздо чаще, чем обычно, пока он не отключил его. Даже Шрапштейн постучался к нему в дверь, заглянул внутрь и бросил:

– Круто!

В обед секретарша Бени Сабана пригласила Авраама зайти к нему в кабинет. Новый шеф встретил его у входа и неуклюже похлопал его по плечу.

– Большое дело, Ави, – сказал он. – Если тебе позвонит комиссар, сделай вид, что удивлен, и не показывай, что я рассказал тебе про его звонок. И приготовься к тому, что ты у меня будешь звездой.

Авраам поблагодарил его со смущенной улыбкой.

Два расследования, переплетающиеся между собой, о чем он сперва не знал, завершились в один и тот же день. Они начались с чемодана с муляжом взрывного устройства, подброшенного к детскому садику на улице Лавон в Холоне, и привели только его ко второму чемодану, с одежками и игрушками двух ребятишек, которых собирались убить в Маниле, а потом – к третьему чемодану, спрятанному в сарае в Нес-Ционе, куда были второпях запихнуты вещи мертвой женщины.

Пойди Авраам в буфет, поток комплиментов так и не иссяк бы, но инспектор заказал себе поднос с едой и заперся в кабинете. Там он попытался взяться за текстовую запись полного признания, сделанного Сарой ночью, чтобы присоединить ее к окончательному отчету о расследовании, но не смог этого сделать. Он медленно ел и чувствовал, как усталость расползается по всему его телу. У переваренного мяса, которое он жевал, был странный привкус, и Авраам почти все оставил на тарелке. На пленке допроса были моменты, которые он просматривал снова и снова, но так и не написал ни слова.

Его тянуло пойти домой и поспать, но перед ним еще расстилался длинный день. Авраам Авраам снова стал искать в картоных папках и в наваленных на стол бумагах фотокарточку Дженнифер Салазар, не нашел ее и заколебался, стоит ли позвонить в тюрьму и попросить тюремщиков поискать ее в вещах Сары. Ему показалось, что, кроме этой фотографии, недостает чего-то еще. Словно у этого чемодана было двойное дно, которого он не заметил, или тайное внутреннее отделение. Инспектор пошел в камеру хранения вещественных доказательств, где находился чемодан Хаима, вытряс все его содержимое на стол, пересмотрел все детские вещи и даже открыл сумочку с умывальными принадлежностями. Письма, которое, по утверждению Сары, было им написано, там не было. Он и тут солгал? А если не солгал, то где же письмо?

В кабинете Авраама зазвонил телефон. Звонил Ансельмо Гарбо. Филиппинский сыщик говорил четким голосом, но в нем звучало волнение.

– Инспектор Авраам? Это вы? Вы меня слышите?

Тот и забыл, что пообещал держать Гарбо в курсе дела.

– У меня хорошие новости. Мы разыскали в Берлине сестру Дженнифер Салазар, – рассказал филиппинец.

Инспектор немного помолчал, прежде чем тихо сказать:

– Мы уже нашли ее.

Гарбо не понял его ответа.

– Кого, сестру?

– Нет, я имел в виду Дженнифер Салазар, – сказал Авраам громче. – Пропавшую. Мы нашли ее тело утром. Она мертва.

Он извинился, что не сообщил об этом раньше, и объяснил, что был занят расследованием. Связь была плохая, а может быть, Гарбо говорил откуда-то, где были помехи на линии, потому что несколько секунд Авраам его вообще не слышал.

– Как она умерла? – спросил генерал.

– Убита. Ее убил муж.

Ансельмо попросил своего израильского коллегу подождать на проводе, и его голос снова исчез. В Маниле было восемь вечера, и он звонил в Израиль в разгар ужина с министром полиции и другими высокопоставленными полицейскими, и поэтому вышел в комнату для курения отеля «Макати Шангри Ла-Манила», чтобы продолжить беседу без помех.

– Теперь слышно лучше, инспектор Авраам? Вы сказали, что ее убил муж? – спросил он.

Авраам подтвердил это. Дженнифер Салазар задушили во сне, рассказал он, в спальне квартиры, где она проживала в течение восьми лет, с тех пор как вышла замуж за Сару.

– Зачем же он собирался приехать на Филиппины? – не понимал Ансельмо.

– Чтобы убить там обоих детей. Один из них оказался свидетелем убийства матери – и проболтался об этом. Муж отрицает, что таков был его план, но мы полагаем, что он планировал убить их и вернуться в Израиль без них. Сказав, что они остались с матерью в Маниле.

Вновь наступило молчание. На другом конце провода послышалось чирканье спички и шипение табака в зажженной трубке. А потом Гарбо несколько раз шмыгнул носом. Неужели заплакал?

– Если хотите, я могу через день-два выслать вам резюме отчета по-английски, – предложил Авраам.

– Вы уверены, что в опознании тела нет ошибки? – вдруг спросил Гарбо. – Видели его сами?

Инспектор почему-то сказал, что видел.

– И что вы с ним сделаете?

Об этом Авраам раньше не думал. Тело Дженнифер было передано в Институт судебной медицины, но что с ним будет дальше – этого он не знал. Предложит ли ему филиппинский инспектор переправить его для погребения на Филиппинах?

– Все же сообщаю вам данные о сестре, – сказал Гарбо. – Ее имя Грейс Ильмаз, и она проживает в Берлине. Может быть, сможет помочь вам с детьми. И кроме того, мне удалось поговорить с первым мужем Дженнифер, Андредой. Они развелись в девяносто четвертом году, после четырех лет супружества, из-за того, что он уехал работать в Катар, но несколько лет перезванивались и переписывались, потому что все еще любили друг друга. Это его слова. Когда она в последний раз посещала Манилу, в две тысячи пятом году, они встретились в последний раз, и Дженнифер узнала, что он женился во второй раз и у него есть дети. С тех пор они больше не общались. Андреда не знал, что она вышла в Израиле замуж и что у нее двое детей.

Авраам не понимал, зачем Ансельмо рассказывает все это ему сейчас, когда расследование закончено. Перед тем как попрощаться, генерал сказал ему официальным тоном:

– Инспектор Авраам, от имени филиппинской полиции я хочу поблагодарить вас за ваши усилия. У нас, на Филиппинах, говорят: «Пока есть жизнь, есть и надежда». Но я верю, что, даже если жизнь и угасла, надежда остается с нами. Вы не согласны?

Они пообещали друг другу, что и в ближайшие дни будут на связи.

Авраам решил отложить текстовую запись на вечер и отправился к Илане, в штаб Тель-Авивского округа. Окна в домах были закрыты, движение в первый день после Йом Кипура было довольно редкое, и порой машина вообще катила в полной тишине. Инспектор открыл окно, и внутрь влетел сухой ветер. Когда он вошел в офис к Илане, на ней были ее квадратные очки и полицейская форма. Она медленно поднялась со своего стула, чтобы закрыть за ним дверь.

– Как ты? – спросила она его.

– Как выжатый лимон, – вздохнул Авраам.

– Ты должен торжествовать, разве не так? – заметила Лим.

– Вот так я и выгляжу, когда торжествую.

Илана рассмеялась.

В тот день было немало мгновений, которые потом вспоминались Аврааму, но последний разговор с Иланой запомнился ему на всю жизнь. Они сидели друг напротив друга, и она сняла свои очки, но он не замечал пятен вокруг ее голубых глаз. Пристально глядя на него, Лим сказала:

– Я обязана перед тобой извиниться.

– За что?

Хотя он знал, за что.

– За то, что усомнилась в твоей интуиции.

Не так представлял Авраам себе эту минуту. Он ждал, что Илана извинится, но, когда это случилось, торжества не испытал. Три дня назад инспектор сидел в ее кабинете, и она уверяла его, что он фабрикует очередное дело о пропавших и об отце, замыслившем убить своих детей, – и на короткий момент сумела поколебать его уверенность в своей правоте. А сейчас он вернулся в ее кабинет победителем. Аврааму показалось, что Илана как-то напряжена, и он решил, что это все из-за того, что ей трудно признать собственное поражение и его победу. А потом испытал стыд из-за этой мысли.

Авраам, попытавшись избежать пронзительного взгляда Лим, сказал, что это не важно.

– Именно что важно, Ави, – возразила Илана. – Я рада, что ты положился на собственную интуицию, наперекор тому, что я от тебя требовала. Ты распутывал это дело в одиночку и иногда у меня за спиной. Знаю, что мне надо бы разозлиться на тебя, но это показывает что как следователь ты вырос. А главное, что ты залечил травму предыдущего расследования.

И даже после этого ее высказывания Авраам не понял, отчего эти ее слова что-то в нем поломали. Он вдруг вспомнил про встречу Сары с детьми в комнате, где шел допрос.

Заканчивая свой обед, инспектор снова и снова прокручивал запись этой сцены у себя в кабинете. Он знал все прозвучавшие тогда слова наизусть, хотя все еще не записал их.

Дети стояли в дверях камеры и не осмеливались заходить, пока Авраам не дал им знак. После этого младший из мальчиков сразу кинулся к Саре. Старший остался стоять на пороге, возле Маалюля, и не двинулся с места.

Авраам не знал, что именно Хаим собирался сказать сыновьям, и предупредил его: если окажется, что, по его мнению, слова арестованного могут повредить детям или расследованию, он тотчас же выведет их из комнаты.

Сара тяжело задышал и погладил по голове младшего сына, который спрятался у него в коленях, но когда он заговорил, то обратился именно к старшему, стоящему в стороне, как будто он был один в комнате.

– Эзер, вам будут говорить про меня всякие вещи, но ты им не верь, – просил Хаим. – Верь только мне. Ты же знаешь, что у меня не было выхода, правда? Шалом не понимает, потому что он еще маленький. И теперь ты за него в ответе. Ты теперь будешь для него как папа и мама, ладно? Каким был я…

А потом Сара упал на колени перед младшим сыном, и изо рта у него вырвался странный звук, глубокий и невразумительный.

– Хватит, Ави, довольно! – крикнул Элиягу.

Авраам потянул малыша за руку и вывел обоих детей из комнаты.

Теперь он вспомнил все это, и Илана, как всегда почувствовав, что с ним что-то произошло, спросила:

– Все нормально, Ави?

И тогда он, не раздумывая, ответил:

– Что-то у меня не сходится, Илана. Чего-то не хватает.

Инспектор не думал, что заговорит с ней об этом. Но он так привык к этому за долгие годы – в этом кабинете, а раньше в старом кабинете, на втором этаже участка на улице Аялон…

– Ты имешь в виду это дело? – спросила Лим, и он кивнул. – У тебя есть полное признание подозреваемого, следственный эксперимент, заснятый на видео, и тело; так в чем же дело?

Илана спросила, мешают ли Аврааму показания, данные матерью Сары, и он ответил, что нет. Утром, пока подрядчик земляных работ вытаскивал тело Дженнифер из могилы, Маалюль допрашивал мать Хаима у нее в доме, и она заявила, что ее сын убил жену во сне. Во всяком случае, именно это он сказал ей, когда после убийства привез тело к ней в дом. Сара – лунатик с детских лет, рассказала пожилая женщина. Он вставал по ночам и бессознательно, во сне, творил разные вещи. Но не это мешало Аврааму, потому что ее рассказу полиция не поверила. Да и сам Хаим совершенно отчетливо признался в предумышленном убийстве и не пытался свалить все на то, что убил жену якобы в бессознательном состоянии. Новое показание мальчика о первом папе тоже не мешало. Мальчик все время повторял, что видел, как первый папа спускает по лестнице маму с чемоданом, и настаивал на том, что первый папа – это не Сара, а Сара все это время спал у себя в кровати. После подробного признания Хаима у полицейских не было нужды в показаниях Эзера, и всем было ясно, что ребенку трудно принять то, что он видел, поэтому он перекладывает ответственность за убийство на воображаемого отца, которого у него нет и не бывало, и обеляет отца настоящего. Согласно поданному им отчету, Маалюль спросил мальчика:

– А ты знаешь, куда твой папа взял маму?

Ребенок ответил на это:

– Да. В ее страну.

А когда Элиягу спросил его, зачем папа забрал ее туда, мальчик ответил:

– Потому что она скучает. Она хотела жить в своей стране с нашим первым папой, и чтобы у нее были новые детки.

Илана не поняла, что смущало ее друга.

– Так что же, собственно, тут не вяжется? – спросила она.

Аврааму не давала покоя не только фотокарточка Дженнифер Салазар, исчезнувшая из папки, или письмо, которого не оказалось в чемодане.

– Мне никак не удается его понять, – сказал инспектор.

– Кого?

– Я не понимаю Сару. Зачем он сделал то, что сделал?

– А он не объяснил?

– Пытался объяснить.

И чем больше он объяснял, тем меньше Авраам понимал его. Признание Хаима было подробным, но что-то в нем оставалось смутным, и у инспектора было такое ощущение, что чем больше подробностей, тем гуще туман.

– Он сказал, что сделал это ради того, чтобы защитить детей. Потому что она их не любила.

В записи имелось первое признание, спонтанное, сделанное вечером, в десять часов тридцать восемь минут. Авраам несколько раз спрашивал Хаима по поводу его намерения убить детей в Маниле, и тот категорически отрицал это, а в конце завопил:

– Вы что, не понимаете, что я и убил-то ее ради них?! Чтобы их защитить?

Авраам был в шоке, когда увидел на записи, что улыбнулся в ответ на эти его слова. Улыбнулся, потому что впервые получил признание, которое пытался из него вытянуть, потому что его план расследования доказал себя, потому что это была минута, когда он окончательно убедился в том, что не промахнулся. Но, возможно, улыбнулся он еще и потому, что нечто привело его в ужас.

И именно в этот момент Сара снова замолк.

– Так что же неясно? – спросила Илана.

– Не знаю. – Инспектор вздохнул. – Тебе это объяснение кажется логичным?

– А что не так?

– Почему тогда он замышлял убить их позже? Почему отрицает это сейчас, после того, как уже признался в убийстве? И почему у нее в сумке фотографии детей?

Лис не поняла, о ком говорит Авраам.

– У Дженнифер Салазар, – пояснил он. – Мы нашли их у нее в сумке, которую Сара спрятал в сарае.

Инспектор вынул из папки дела отчет Маалюля, написанный им на месте нахождения трупа. Мать Хаима показала Элиягу, где ее сын спрятал чемодан, и в нем тот нашел множество одежек, две пары спортивных ботинок и несколько дешевых украшений, пустячных бус и браслетов. А на дне ящика с инструментом, тоже лежащего в сарае, Маалюль обнаружил сумку, паспорт и мобильник.

«В сумке не обнаружилось ни кредитных карточек, ни наличных денег, – написал он. – В ней были платежные квитанции, две визитные карточки и деревянная монета в форме эллипса, может быть, какого-то рода амулет; старая фотокарточка молодого мужчины – видимо, отца убитой – и две паспортные фотокарточки детей».

Илана поглядела на Авраама с удивлением.

– Ави, я не понимаю, что ты пытаешься понять.

– Я пытаюсь понять, почему он сделал то, что сделал, – сказал инспектор, и пока он говорил, в голове у него закопошились новые вопросы. – Ты понимаешь, он объяснил, что любит ее. Что иногда даже тоскует по ней, но что у него не было выхода, потому что она ненавидела детей с первой минуты их рождения и что не хотела их. Это тебе что-то объясняет?

– Это не то, чего ты хочешь, Ави. Ты пытаешься поставить под сомнение собственные выводы.

– Нет, Илана. Я знаю, мы схватили истинного преступника. И схватили вовремя. Я только пытаюсь понять его. Сара мог бы сослаться, скажем, на то, что убил ее во сне, но он решил признаться в преднамеренном убийстве и захотел объяснить своим детям, почему поступил именно так. А сейчас он пытается убедить меня в том, что собирался взять их на Филиппины, чтобы разыграть некую сцену разлуки. Я и ее не понимаю. Не могу сообразить, что за человек она была. Если то, что он о ней говорит, – правда, зачем она вообще вышла за него замуж? Зачем родила ему детей?

Если б Авраам не потерял старую фотокарточку Дженнифер, посланную ему Гарбо, он положил бы ее на стол и попросил бы Лим вглядеться в это широкое молодое лицо, так похожее на лицо старшего сына этой женщины. Илана разговаривала с ним, как делала это всегда, как будто между ними ничего не произошло только что – и как будто ничего и не произойдет через несколько минут.

– Но это уже не твоя миссия, Ави, – заметила она. – Твоя миссия – понять, что произошло, а не почему. И подтвердить это наличием вещественных доказательств. И это именно то, что ты и сделал. Сара убил свою жену. И собирался убить своих детей, поскольку один из них был свидетелем убийства матери. Могут быть тысячи причин для слов, которые произнес его рот во время допроса после свершившегося факта, и ты это знаешь. Может случиться, он скажет, что убил жену ради детей, ибо пытается убедить тебя в том, что не собирался и пальцем их тронуть. Ведь так? Он готов признаться в убийстве жены лишь для того, чтобы избежать обвинения в попытке навредить детям, – все очень просто.

Авраам об этом не подумал, но Сара не казался ему до такой степени изощренным злодеем. Может, он ошибался?

Уже когда инспектор в первый раз допрашивал Хаима по поводу подброшенного к детсаду чемодана, его насторожило расхождение между куцыми, короткими ответами этого человека на вопросы о том случае – и подробным, продуманным рассказом о его стычке с воспитательницей. В последнюю ночь Сара тоже все больше молчал, и казалось, он больше в жизни рта не раскроет, пока после встречи с детьми он вдруг не заговорил тихим голосом про свою жену, как будто читая с листка бумаги. А еще настойчиво продолжал отрицать, что собирался прикончить детей. Но его объяснение по поводу поездки в Манилу выглядело нелепым и неубедительным: Хаим уверял, что хотел взять туда сыновей, чтобы устроить им расставание с мамой и убедить их в том, что она их не любила. И он настаивал на том, что в его чемодане есть письмо, доказывающее, что именно это он и собирался осуществить своей поездкой. Тем не менее этого воображаемого письма не было.

Авраам молчал, и Илана спросила:

– Ты понял, что имел в виду мальчик, когда говорил про первого папу?

Инспектор не знал, к чему она клонит.

– Думаю, да, – ответил он.

– Да? И что же?

– Что он видел Сару с телом его матери. Но принять это для него невыносимо.

– Уверен?

В этом Авраам не сомневался.

– О’кей. И ты понимаешь, зачем делаешь все то, что делаешь? – задала Лим новый вопрос.

– Вроде бы да.

– Точно? Понимаешь, почему решил стать полицейским следователем? Или почему тебе так трудно оклематься после этой истории с Офером Шараби? Или почему у нас с тобой в последнее время что-то не клеится?

Авраам закрыл глаза, а когда открыл их, он все так же ничего не замечал.

– У нас что-то не клеится? – спросил он.

* * *

Они больше не говорили про Сару, потому что времени было мало, и Илана попросила Авраама показать материалы второго дела.

– Здесь-то ты понимаешь, что произошло и почему? – спросила она, и инспектор, улыбнувшись, сказал, что понимает.

– Иланит Хадад, когда работала в садике, рассказала Узану, что Хава Коэн издевается над детишками, – объяснил он. – С этого все и началось. Узан решил, что на этом можно наварить бабок. Иланит по его указанию сняла на мобильник несколько таких сцен и попыталась шантажировать воспиталку, но Коэн не испугалась и уволила ее. Узан взбесился и решил подусилить шантаж. Потому-то Хава ничего нам не рассказала. Она с самого начала знала, кто подбросил к садику чемодан и кто звонил ей, – как я сразу и догадался. Но она была уверена, что справится с ними сама, и не хотела рисковать – боялась, что мы узнаем об издевательствах над детьми. Коэн взяла на встречу диктофон – видимо, чтобы записать их слова про то, что это они подкинули чемодан. А Узан этот диктофон обнаружил и набросился на нее. Не знаю, собирался ли он ее убить…

– И, насколько я понимаю, Ходад призналась, правда? И дело, в общем-то, закрыто, – сказала Илана.

– Покамест нет. Есть кое-что еще. Я хочу, чтобы ты разрешила мне открыть дело против Хавы Коэн – по поводу ее издевательств над детьми в детсаду. Иланит Хадад передаст нам снимки, которые сделала, и найдется по крайней мере несколько родителей, которым есть что рассказать.

Авраам подумал о младшем сыне Сары и о том, что отец рассказал ему про тот день, когда он убил свою жену. О том, как два эти дела переплелись столь хитрыми путями, которых инспектор и не предвидел.

– А не стоит подождать, пока она не выйдет из больницы? – спросила Лим.

Инспектор покачал головой.

– Ждать мы не будем.

Только когда их встреча подошла к концу, Илана встала с места, открыла окно, выходящее на улицу Саламе, поставила на стол пепельницу и спросила Авраама, как это он до сих пор не закурил и не хочет ли он чашечку кофе. Инспектор поджег сигарету, и Лим снова заговорила:

– Я собиралась сказать тебе кое-что еще, уже давно собиралась, хотя, взможно, ты уже и знаешь…

До того мгновения, как Лим все ему рассказала, Авраам был уверен: она хочет сообщить, что разводится с мужем. Из-за странного электронного адреса, с которого она послала ему отчет о предыдущем расследовании. И из-за исчезновения с ее письменного стола семейной фотографии. А главное, из-за ее предположения, что Дженнифер Салазар солгала Саре и сбежала из Израиля с любовником. Но все это Авраам думал до того, как обнаружилась правда. До последней минуты он не сомневался, что Илана собирается сказать о разводе.

– Это моя последняя неделя в полиции, – сказала Лим. – Или пока что последняя неделя.

Авраам положил сигарету в пепельницу. Ему не пришлось ничего спрашивать, потому что все сразу выяснилось.

– У меня обнаружили болезнь. Еще не ясно, последняя стадия или нет, но лечение займет несколько недель, – сообщила Лим. – А может, больше.

Инспектор не знал, что на это сказать.

– Уверена? – спросил он, и Илана рассмеялась.

– Я думаю, что это ошибка и что сестры в больнице перепутали результаты анализов. Но врачи уверены.

Следовало ли Аврааму встать и обнять ее? Ему хотелось именно этого, но так делать было нельзя. Он посмотрел на ее лицо и на шею, и Лим, заметив его взгляд, сказала:

– Это не видно, Ави, это внутри. Очень глубоко.

– Я чем-то могу помочь?

– Можешь. Дать мне сигарету. Это не рак легких – в общем-то, поэтому я и вернулась к курению с тобой.

Авраам приблизил зажигалку к ее бледному лицу и увидел пятна на тыльной стороне ее ладони, но не смог вспомнить, были ли они там и раньше. Ему хотелось задать ей так много вопросов! «Страдаешь ли ты от болей? Когда все это началось? И как же ты мне до сих пор ничего не сказала? Тебе страшно?»

Они встретились впервые больше десяти лет назад, и вскоре после этого стали работать вместе…

А себе инспектор задавал только один вопрос: «Как же ты будешь продолжать?» Они молчали, и Илане хотелось смягчить его боль, так что она сказала:

– Не знаю, кого поставят мне на замену – меня еще не спрашивали. Но я собираюсь рекомендовать тебя. Конечно, временно. Чтобы ты держал дело в руках, пока я не сумею вернуться. А сейчас, когда ты оправился от предыдущего расследования и распутал это дело, может, есть шанс, что все получится.

Авраам был не в силах взглянуть ей в глаза. Может, он боялся, как бы Лим не увидела, что он собирался сказать ей именно сейчас – пусть думает, что она права? Пусть не знает, как все обстоит на самом деле?

Не знает, что он не оправился.

Что он снова сфабриковал дело о пропавшем человеке, дабы исправить то, что напортачил в предыдущем расследовании.

Что с тех пор, как Авраам вернулся в Израиль, он часами сидел у моря, проглотившего тело Офера Шараби.

Что он только одного и желал – спасти его.

Что, в общем-то, он и по сей день ищет тот чемодан…

Илана обняла его возле двери, и только тогда он ощутил, как сильно она похудела. Ее тело было совсем хрупким и как будто исчезало в его руках.

* * *

Несмотря на усталость, домой Авраам не пошел – чувствовал, что там ему не справиться с одиночеством и горем. Он вернулся в участок, почти опустевший в этот поздний вечерний час, и налил себе чашку кофе. На его столе стоял букет цветов. О расследовании инспектор в тот день не думал – только об Илане, – и, может быть, поэтому у него нашлись силы снова просмотреть пленку с допросом и наконец записать признание Сары. Авраам стал искать ручку в одном из ящиков и нашел потерянную фотографию Дженнифер Салазар. Он не помнил, как сунул ее туда, но какая теперь в ней была важность? Полицейский не глядя убрал ее в папку с делом, а потом долго-долго писал и зачеркивал.

Вопрос: Вы раньше сказали, что давно собирались ее убить; почему же сделали это именно в тот вечер?

Ответ: Потому что накануне сын вернулся из садика со следами побоев.

Вопрос: Какой сын?

Ответ: Шалом, младший.

Вопрос: О’кей. Продолжайте.

Ответ: Во вторник он вернулся из садика с сильными кровоподтеками на лбу.

Вопрос: Верно, это вы уже говорили. И что произошло дальше?

Ответ: Я спросил, откуда у него эти кровоподтеки, и она ответила, что не знает и что ее это не интересует. Я спросил: «Почему ты не поговорила с воспитательницей, не спросила, как это с ним случилось; может, какой-то ребенок его побил?» А она сказала: «Поговори с ней сам, это ведь твои дети. Мне неинтересно, кто их побил». Вот так она о них всегда говорила.

Вопрос: И что же?

Ответ: Дети там стояли и все слышали. Оба. Она сказала это не шепотом. Эзер тоже слышал.

Вопрос: Когда это было?

Ответ: Когда я вернулся с работы. После обеда.

Вопрос: Так почему ж вы не убили ее в тот же день? Что вы ей ответили?

Ответ: Ничего. Что я мог ответить?

Вопрос: И из-за этого вы ее убили?

Ответ: Да.

Вопрос: Подозревали, что это она побила Шалома?

Ответ: Нет. Она не смела их трогать.

Вопрос: Тогда я не понимаю, о чем вы говорите. Она угрожала, что заберет у вас детей?

Ответ: Она бы их не забрала, потому что они ей не нужны. Однажды она сказала, что возьмет их только для того, чтобы я страдал так же, как страдает она. Она знала, как я к ним привязан, и поэтому оскорбила меня в их присутствии.

Вопрос: Когда это было?

Ответ: Давно.

Вопрос: Так почему же вы ничего сделали тогда?

Ответ: Еще не думал про такое.

(…)

Вопрос: А в тот день, когда мальчик вернулся из садика с побоями, вы об этом подумали, да?

Ответ: (Кивок). Она отказалась разговаривать с воспиталкой, и поэтому утром я сам пошел в садик, и там случилась эта разборка. А она меня даже не слушала.

Вопрос: Это было в среду утром?

Ответ: Да.

Вопрос: И что было дальше в тот день?

Ответ: Ничего. Когда я вернулся с работы домой, мы поужинали, потом Джени уложила детей в кровать и рано пошла спать, а я закончил работать в кухне и тогда приготовил одеяло.

Вопрос: Был у вас в этот день еще какой-то конфликт?

Ответ: Какой конфликт?

Вопрос: Она не почувствовала, что вы собираетесь что-то с ней сделать?

Ответ: Как она могла почувствовать?

Вопрос: Вы когда-нибудь раньше ее били?

Ответ: В жизни пальцем не тронул.

Вопрос: А было ли что-нибудь особенное в ее действиях в тот вечер? Опишите мне, что она делала.

Ответ: Да как всегда. Она посмотрела в гостиной телевизор и пошла спать.

Вопрос: У вас в ту ночь был секс?

Ответ: (Задержанный не ответил).

Вопрос: Вы в ту ночь с ней переспали?

Ответ: Нет. Я работал, а она заснула.

Вопрос: А вы уже знали, каким способом ее убьете?

Ответ: Да.

(…)

Ответ: Я поставил будильник на четыре утра, но не заснул.

Вопрос: Почему вы не сделали это, как только она заснула?

Ответ: Потому что посреди ночи она спит крепче, и дети тоже. И гораздо легче было бы вынести ее, чтобы никто не заметил.

Вопрос: Значит, убийство совершилось в четыре ночи?

Ответ: Чуть раньше. И я проверил, что дети спят крепко.

Вопрос: А дальше? Как вы осуществили убийство?

Ответ: Задушил ее большой подушкой.

Вопрос: Какой подушкой?

Ответ: Из гостиной.

Вопрос: Она все еще там?

Ответ: Да. Голубая подушка.

Вопрос: Покажите мне, как вы это сделали. Положили ей на лицо?

Ответ: Да. Положил на лицо и надавил руками (задержанный протягивает руки вперед).

Вопрос: И она не сопротивлялась?

Ответ: Нет. Она пробовала ухватиться руками и лягалась ногами в кровати, но через некоторое время перестала. Я долго держал подушку на ее лице.

Вопрос: С тех пор эту подушку стирали?

Ответ: Нет.

16

Детей, которых он так хотел спасти, Авраам увидел еще раз во время службы в церкви Святого Петра, через неделю после обнаружения тела их матери. Было пасмурное воскресное утро середины октября, и хотя до зимы было еще далеко, за окнами дули сильные ветры, трепавшие верхушки пальм. Инспектор искал глазами сыновей Сары, но не замечал их. На скамьях уже сидели десятки филиппинских женщин, некоторые с детьми. Только поэтому Авраам и пришел. За два дня до этого Гарбо послал ему факс, в котором сообщал о предстоящей службе за упокой души Дженнифер Салазар и о том, что сестра убитой специально приедет из Берлина, а также о том, что там будет и представитель филиппинского посольства в Израиле, который, как показалось Аврааму, ждет, что и он примет в ней участие. Инспектор не стал рассказывать никому в полиции, что собирается туда пойти. Он сел сзади на скамью и стал ждать.

Взошедший на амвон американский священник выглядел как хиппи, вернувшийся в шестидесятых с вьетнамской войны и ушедший в религию, – копна седых волос и длинная борода. Вначале он сказал, что посвящает свою проповедь Дженнифер Салазар, любимой убиенной дочери общины, но больше не вспоминал о ней и произнес проповедь, которая вся была посвящена чудесам. Он пытался убедить своих прихожан, что даже если в обычной жизни им не пришлось встретиться с чудом, это не значит, что чудеса не происходят постоянно, и если они продолжат преданно верить, то однажды удостоверятся в существовании чудес собственными глазами.

Каждое покашливание Авраама отдавалось громом под сводами церкви.

Вокруг в темном пространстве мигали оранжевые светильники, а с витражей на него глядели разноцветные фигуры.

Он был уверен, что кто-нибудь произнесет в память о Дженнифер несколько слов, но этого не случилось.

Знала ли какая-нибудь из сидящих здесь прихожанок Дженнифер Салазар? Видел ли ее священник, когда она порой в одиночку приходила сюда по воскресеньям – как сообщил ему Сара на одном из допросов? Следуя какому-то скрытому знаку, прихожане время от времени вставали со своих мест, и Авраам, чтобы не выделяться, вставал вместе с ними, но когда они преклоняли колена на своих деревянных скамьях, он продолжал сидеть. Высокая филиппинка пошла по рядам с обитой тканью плетеной корзиной в руках, и люди стали класть в нее монеты и ассигнации, но Авраам постарался избежать ее взгляда и кошелька не достал. Веры ни в какого бога у него не было, и все же в голове мелькнула мысль, что за это посещение церкви он еще расплатится. А детей Дженнифер Авраам увидел лишь после окончания службы. Священник прошел к первой скамье и стал пожимать руки молящимся, и тут инспектор заметил старшего мальчика, одетого в праздничную рубашку, и его младшего брата, а рядом с ними – женщину с длинными черными волосами. Его пробрала дрожь. Со скамьи, на которой он сидел, она выглядела такой похожей на ту молодую женщину со старой фотографии! Священник остановился возле детей и положил руку на голову младшего, будто благословляя его, а потом наклонился, чтобы что-то шепнуть ему на ухо – может быть, слова утешения. Авраам вспомнил, что несколько дней назад он подумал, что этих мальчиков надо бы усыновить и самому их вырастить, но это была дурацкая идея – она пришла ему в голову из-за одного романа, который он когда-то читал.

Инспектор по-английски представился сестре Дженнифер, которая вблизи уже не так походила на убитую – лицо у нее было более узкое и тонкое, – и сказал ей, что у полиции имеются вещи ее сестры и она может их забрать. Женщина поблагодарила его и спросила, какие именно вещи. В основном одежда и украшения, которые были в чемодане, ответил ей полицейский. И еще кое-какие документы и фотографии, найденные в квартире. И потом письма, которые она писала Дженнифер и, конечно, захочет вернуть себе.

Но сестра убитой с изумлением посмотрела на него и сказала:

– Я никогда не писала Дженнифер писем. Мы не поддерживали контакта с тех пор, как я уехала в Германию.

Инспектор показал ей найденную в сумке фотографию мужчины, но она не захотела ее брать, потому что это была фотография не их с Дженнифер отца, как решил Маалюль, а первого мужа погибшей, Джулиуса Андреды, «мужчины, который разбил ее сердце», как сказала ее сестра.

Во время этого разговора Эзер стоял возле них и не выпускал руки младшего брата, словно последнее наставление отца, то, что было произнесено в следственной камере, все еще эхом отдавалось в его ушах.

Авраам спустился по узким проулкам к старому порту и присел возле рыбака, который складывал в сеть мертвых рыбешек, плававших с открытыми глазами на мелководье у лодочного причала. Может, от сознания того, что дети живы, в нем поднялось чувство удовлетворенности, хотя он все еще ощущал, что история эта ясна не до конца. Инспектор признался в этом одной только Илане, а в одну из ночей, снова не в силах заснуть, он поехал на улицу Лавон с карманным фонариком и обшарил весь двор, в который подбросили чемодан с муляжом взрывного устройства, – как будто там можно было что-то найти спустя столько дней.

Из-за сильного ветра и волн, разбивающихся у лодочного причала, ботинки и манжеты его брюк совершенно вымокли, и он вернулся в участок.

* * *

Интерес СМИ к делу Дженнифер Салазар был недолгим и поверхностным. Сообщения об убийстве и о планировании убийства детей в Маниле были напечатаны в большинстве дневных газет на последних страницах, и в одном из них упоминалось имя Авраама. В тот же день у него взяли по телефону интервью для канала радио «Голос Израиля», но через две минуты после начала беседы ее прервали ради сообщения об уничтожении одного из ведущих боевиков ХАМАС в Газе. Инспектор не успел даже произнести имя убитой. Он сидел в своем кабинете у телефона и ждал, поскольку ведущая программы пообещала вернуться к нему, но этого не случилось.

И жизнь полетела дальше.

Адвокатесса Сары предложила оформить соглашение о признании вины, по которому тот сознается в убийстве жены, а прокуратура за это снимет с него беспочвенное обвинение в попытке убийства детей. Она даже намекнула, что полиция виновна в исчезновении письма, которое Хаим спрятал в чемодане, – письма, которое должно было подтвердить его версию о целях поездки. Но Авраам категорически отверг это, и никто не воспротивился мнению следователя, который сумел раскрыть это дело: его расследование показало, что план поездки зародился в мозгу у Сары после того, как его сын намекнул на то, что увидел в ночь убийства. А тот факт, что Хаим купил обратные билеты и для жены, и для детей, только доказывал, что он действовал по одному и тому же лекалу. Мать Сары, учитывая ее возраст, было решено к суду не привлекать.

Следующее попавшее к Аврааму дело касалось нападения на водителя автобуса «Эгед»[13], избитого двумя пассажирами железными прутьями. Было у него и еще одно дело, необычайное и совершенно таинственное. Началось все с возникших на стенах домов города граффити черным спреем: «Скоро Поймете Почему», и кончилось тремя взломами в квартирах стариков, произошедшими в одну и ту же ночь. Из этих квартир ничего не было похищено, но в трех спальнях появились ржавые железные ящики, а в них – листки из старой газеты. В одной квартире, на улице Де Шалит, оказался листок из «Едиот ахронот» от четверга 5 мая 1949 года. Главной новостью на этой рассыпающейся от старости газетной странице было сообщение о крушении самолета в Италии, над горой Суперга, к югу от реки По, где погибли все игроки знаменитой футбольной команды «Торино». А внизу было напечатано обведенное черной тушью сообщение об убийстве в Холоне: «В песках квартала Муледет обнаружено тело вдовца». Во второй квартире нашли газетную вырезку от 4 ноября 1979 года; там центральным сообщением была новость о бойне в Северной Каролине – члены ку-клукс-клана открыли огонь по демонстрации за права человека, в которой участвовали представители рабочих комитетов и коммунисты, и погибли пять человек. А рядом было напечатано маленькое сообщение о восемнадцатилетней девушке, жительнице Ришон-ле-Циона, которая была похищена из собственного дома. При третьем взломе, о котором сообщили только несколько дней спустя, была найдена вырезка из газеты «Давар» от 18 ноября 1962 года, и в ней сообщалось об убийстве инвалида в Рамат Гане: «Моше Столеро, тридцати пяти лет от роду, горбатый и хромой мужчина, запер свою лавку по продаже домашней утвари, книг и газет и собрался подняться к родителям, живущим на третьем этаже того же дома. Он взял дневную выручку в размере трехсот лир и начал двигаться домой. Когда Столеро вошел на лестничную площадку и протянул руку, чтобы зажечь там свет, раздались три выстрела, поразившие его в грудь, в плечо и в голову. Таинственный убийца исчез».

На каждой из трех газетных вырезок неизвестный написал черной тушью: «Скоро Поймете Почему».

Впервые с начала службы Авраам посетил полицейский архив и встретился с его директором, странным типом лет семидесяти по прозвищу Доктор Бартошек, хотя это не было его именем. Несмотря на почтенный возраст, Бартошек все время был в движении, словно его изнутри подпаливал огонь, и пока этот человек с бешеной скоростью летал в инвалидном кресле среди полок со старыми папками, он прочел Аврааму краткий курс истории полиции.

– А знаете ли вы, что когда тридцать лет назад полицейскому нужно было сообщить о преступлении, он бежал в телефонную будку и звонил с помощью жетона? – спросил он. – И у каждого полицейского в кармане рубашки был мешочек с жетонами. Представляете?

Доктор Бартошек вместе с Авраамом обнаружили, что у всех трех давних преступлений был общий знаменатель: они так и не были раскрыты. А у стариков, квартиры которых взломали, не было ни малейшего понятия, почему эти вырезки из газет подбросили именно в их квартиры.

Это дело вызвало у Авраама любопытство, но не особо его задело. У него появилось ощущение, что есть в этом что-то надуманное и что это не наведет его на преступление, совершенное настоящим убийцей, – как будто он прочел о нем в одном из своих любимых детективов, а не расследовал на самом деле. И когда инспектор раскрыл это дело, он увидел, что был прав. Авраам потратил долгие часы на изучение старых сообщенией об этих кошмарных случаях, об убитых и о преступлениях, у которых не было ни смысла, ни объяснения. И при этом не мог поговорить с Иланой.

Работа как бы шла своим путем, но Лим-то не было. Не проходило дня, когда Аврааму не требовалось бы с ней поговорить, но она попросила не навещать ее в больнице и не звонить ей во время лечения. Мысленно он видел, как Илана сидит на больничной койке, лысая, в зеленом халате; ноги у нее босые, и кожа на них жесткая и шероховатая. То и дело в коридорах участка шептались о том, кого поставят на ее место, но пока на него никого не назначили, и Аврааму тоже никто не намекал, что должность переходит к нему. А он до последней минуты надеялся, что Лим преподнесет ему сюрприз и придет на церемонию его награждения и продвижения по службе, которая должна была состояться в среду после обеда во дворе, где в начале сентября они подняли рюмочки в честь Рош ха-Шана…

Двор участка снова заполнился копами в форме. Деревянные столы были накрыты скатертями, а на них стояли бумажные тарелки с маленькими бутербродиками и бутылки с безалкагольными напитками. Авраам искал среди входящих Илану – и увидел собственных родителей, смущенно стоящих у входа во двор. Мать была нарядно одета и подкрашена – так, как, бывало, красилась в его детстве, когда ездила в Тель-Авив на концерт, – а на отце впервые за долгое время были джинсы и черный берет, который он стал надевать после выхода на пенсию. Они сидели в первом ряду, возле Авраама, во время выступления Сабана, который лениво повторял целые куски из собственной речи, подготовленной к Рош ха-Шана, – о том, как он видит их район спокойным и защищенным от любого насилия. А в конце сказал, что благодаря усердию и смелости таких офицеров полиции, как инспектор Авраам, эта его мечта становится реальностью.

Пока говорил сам Авраам, было абсолютно тихо – по крайней мере, так рассказал ему потом отец. А мать сказала, что его благодарственная речь была слишком короткой и что он слишком мало говорил о себе.

Он поблагодарил сержанта Лиора Зайтуни и старшего сержанта Элиягу Маалюля, без участия которых это расследование не было бы раскрыто, и особенно капитана третьего ранга Илану Лим, за возврашение которой в строй молятся все работники полиции. Как и священник из церкви Святого Петра, а также Сабан, Авраам не упомянул Дженнифер Салазар, хотя в первом варианте речи, написанном вечером дома, было несколько слов в ее память.

* * *

Через два дня, в пятницу утром, суперинтендант Авраам Авраам полетел в Брюссель.

Эту свою поездку он держал в секрете и родителям соврал, что на три дня едет в Назарет на курс повышения квалификации.

Он приземлился в Бельгии ранним вечером, переехал на поезде из международного аэропорта на станцию Южный Брюссель и на такси добрался до гостиницы «Эспань», в которой останавливался в свой первый приезд. Номер 307, в котором Авраам тогда проживал, был занят, и полицейский поселился в более элегантном и дорогом номере на седьмом этаже с красивым балконом, выходящим на север и глядящим на улицы, ведущие к центру города. Он оставил в комнате свой чемоданчик и, как и в первый свой приезд, сразу вышел на авеню Бругманн. На этот раз Авраам знал дорогу и быстро прошагал вдоль трамвайной линии до рю да Виктуар. Когда после ходьбы по опустевшим улицам в уже спустившийся тьме полицейский добрался наконец до площади Альфреда Бувье, он издалека увидел, что в комнате, которая три летних месяца была и его комнатой, нет света. И все же он подошел поближе и встал под этим серым, индустриальным по виду строением, про которое Марьянка сказала, что это самый уродский дом в Европе, и которое в его глазах было прекраснее любого дворца.

Имя Марьянки все еще значилось на почтовом ящике. В остальных комнатах ее квартиры на втором этаже света тоже не было.

Авраам стоял у входа в дом, пока не понял, что Марьянка, если вдруг появится, может его заметить, и отошел на неряшливую лужайку посреди площади. Он стоял и курил сигарету под прикрытием темноты и голых от листвы деревьев. Сосед, лицо которого было ему знакомо, вышел прогуляться по лужайке с собакой, и эта собака тявкнула на Авраама, как будто узнала его. Сам же он время от времени поглядывал на темное окно. Но стужа уже прохватывала до костей, ножом впивалась в него сквозь тонкое пальто, и в пол-одиннадцатого он решил вернуться в гостиницу. На обратном пути вдруг почувствовал голод и зашел в «Претексте», а там официантка улыбнулась ему и спросила, как дела, и суперинтендант ответил жалким набором французских слов, которые выучил летом. Он ел пасту с морепродуктами в нежном сливочном соусе и смотрел на шахматную игру двух громкоголосых стариков, сидевших за столиком напротив.

Авраам прекрасно помнил Марьянкино расписание и назавтра в семь утра снова спрятался в саду напротив ее жилища.

Сердце его забилось, как молоток, когда сквозь шеренгу припаркованных машин он увидел, как парадная открывается и его Марьянка выходит из дома в темном спортивном костюме и кроссовках. Оглядевшись вокруг и не заметив его, она потерла руки, согревая их, а потом направилась к рю де Лозанн, к своей постоянной беговой дорожке, и исчезла. По плану, который Авраам продумал заранее, он сел поджидать ее в кафе, в окно которого можно увидеть, как она возвращается.

Но этого он не увидел.

Когда в четверть десятого полицейский вернулся на площадь, окно комнаты Марьянки было открыто. Подоконник украшал горшочек цикламенов, который он купил ей за несколько недель до отъезда.

И когда она вышла снова, около десяти утра, каждый штрих в ней, каждое движение были ему знакомы.

Ее быстрая, пружинистая походка. Кожаная сумка, перекинутая через плечо. Даже когда они ходили вместе, Авраам всегда от нее отставал. Он приподнял воротник пальто, обмотал синим шарфом нос и рот и пошел вслед за ней на таком расстоянии, чтобы она его не заметила. Как и думал полицейский, девушка зашла в польский магазинчик, в котором он каждое утро до ее пробуждения покупал для нее черный ржаной хлеб, а потом быстро пошла по рю де ла Виктуар к рынку. Был момент, когда, ожидая на переходе зеленого света, она вдруг обернулась и могла бы его заметить, но он спрятался за мусорным баком. Марьянка прошла мимо мясных прилавков и остановилась купить фруктов и овощей, и суперинтендант тоже замер возле прилавков и стал, как покупатель, рассматривать сыры. Рынок наполнился народом, и стало трудно, не приближаясь, держать Марьянку в поле зрения. А потом она вдруг исчезла. Авраам ускорил шаг и пошел по не хоженным ранее улицам – он решил, что она скрылась где-то там. У него не было карты, и район, куда он попал, был ему незнаком. И хотя ему казалось, что каждый поворот снова приведет его к рынку, на самом деле Авраам все больше от него удалялся. Пошел дождь, зонта у суперинтенданта не было, и он двигался по улице, которая все тянулась и тянулась, и Авраам уже и не знал, куда направляется. Внезапно он почувствовал прикосновение к своему плечу и обернулся. Перед ним стояла Марьянка, вся вымокшая, как и он.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Приехал по делам, – сказал Авраам.

– И не сообщил?

– Не знал, пожелаешь ли встретиться.

Суперинтендант не ожидал, что увидит ее так близко, и ее лицо поразило его.

– Шел за мной следом? – спросила девушка.

– Хотелось тебя увидеть, – признался мужчина.

Потому что это действительно было то, чего ему хотелось.

– И не собирался сообщать мне, что ты здесь? Не думал, что я замечу, как ты ходишь за мной с самого утра? – усмехнулась Марьянка.

А ведь Авраам думал, что только понаблюдает за ней издалека.

* * *

Потом они молча шли по улице: она впереди, он чуть сзади – как всегда. Марьянка спросила, помнит ли Авраам, где душ и как поворачивают кран; и, уже находясь под струей горячей воды, он услышал, как она открывает дверь в ванную и кладет на табуретку сухие вещи. Белая майка, его собственная, забытая в стиралке. Девушка пошла в ванную следом за ним, а он ждал ее на кухне. На обеденном столе расположились две чашки горячего чая и банка с сахаром. Его мокрые брюки сохли на радиаторе, который распространял приятное тепло, а на холодильнике все еще стояла фотография, на которой они сфотографировались вместе летом в Брюгге. Марьянка села напротив него, ее влажные волосы были короткими и темными.

– Знаю, я должна объяснить тебе, что случилось, но сперва скажи, как ты? – спросила она.

– Клево, – ответил Авраам.

– Точно?

– Ага. А почему бы и нет?

– Чем закончилось дело со взрывчаткой?

Во времена их последнего разговора по телефону Авраам еще был занят историей с муляжом бомбы в чемодане, подкинутом к детскому саду. А Хаим Сара тогда был только свидетелем. Марьянка еще не знала, что на Хаву Коэн напали и что, как выяснилось, этот самый свидетель убил свою жену и собирался убить двух своих детей. Авраам рассказал ей все: про подозрение, которое у него зародилось, и про возражение Иланы Лим против задержания Сары для допроса, про то, как часы отстукивали время, и про срочные переговоры с Ансельмо Гарбо, про арест в аэропорту и туманное показание мальчишки, про признание Сары и воспроизведение преступления в его квартире. Рассказывал ли он все так подробно и долго, чтобы не говорить о себе? А может, он надеялся, что Марьянка, как в прошлый раз, скажет нечто, что откроет ему глаза и объяснит то, чего он не понимает? Но на этот раз она промолчала. Когда инспектор рассказал ей, что за раскрытие убийства и спасение детей он получил награду и был повышен в должности – стал суперинтендентом, – девушка встала со стула.

– Погоди минутку, – сказала она и исчезла в спальне, а затем вернулась с маленьким пакетиком, обернутым в золотую фольгу, и ее гость попытался осторожно снять ее, чтобы не порвалась.

– Что это? – спросил он.

– Подарок, – ответила девушка. – Тебе. Ну, открывай же!

Авраам Авраам открыл деревянный футляр – и был поражен.

– Почему трубка?

– Я как-то раз проходила мимо бутика, увидела ее в витрине и подумала о тебе. О твоих детективах. Она тебе не нравится?

Авраам не знал, как курят трубку, но обрадовался, что был случай, когда Марьянка о нем подумала. Инспектор услышал шипенье табака, горящего в трубке Ансельмо Гарбо, когда тот по телефону сообщил ему, что Дженнифер Салазар обнаружена. Сумеет ли он курить трубку, как Гарбо? Суперинтендант представил себе, как стоит у входа в участок и пускает кольца сладкого дыма в серое небо Холона…

– Очень нравится, – сказал он. – Только я не умею ее курить.

– Я тебя научу, – пообещала Марьянка. – Это один из запахов, которые мне больше всего нравятся. Мой папа курил трубку, и это запах, который я помню из дома. Жалко, что я забыла купить табак.

Что-то между ними раскрылось, и Марьянка в первый раз улыбнулась, когда Авраам взял трубку в рот и закусил ее зубами. Он не собирался ни о чем спрашивать девушку, но как раз в тот момент она и сказала:

– Я не приехала, потому что испугалась.

– Чего? – спросил Авраам.

– Что брошу эту квартиру и работу в полиции и перееду к тебе, не зная, что с нами будет. Опять потеряю все в жизни, как это уже было, когда мы покинули Словению и приехали сюда. А главное – что через несколько месяцев или лет обнаружу, что это ошибка. Отказаться от всего, что у меня есть, отдалиться от семьи и от самой себя, оказаться в чужом месте – и вдруг обнаружить, что уже больше не люблю тебя… Или что ты разлюбил меня. Что изменил мне со своей секретаршей, потому что я тебе надоела. Разве все не так бывает? Сейчас я тебя люблю; может, и ты любишь меня, и наше с тобой лето было лучшим из всего, что я помню, – но это уйдет. И я не могу позволить себе ради этого снова все потерять.

Авраам улыбнулся, потому что в ушах у него все еще звучало: «Сейчас я тебя люблю».

– С нами такого не случится, – сказал он тихо.

– Как ты можешь знать?

Инспектор вынул изо рта трубку и выпустил в пространство кухни воображаемый дым.

– Элементарно. Знаю, и всё.

– Вроде по твоей теории сыщики всегда ошибаются, – прошептала девушка.

– Но не в этот раз. И к тому же никакой секретарши у меня нет.

Но Марьянка не рассмеялась.

– Ави, я хочу кое-что рассказать тебе, чтобы самой стало легче, – сказала она. – На самом деле это и есть причина, почему я больше не могла с тобой говорить. Не хотелось врать.

Знал ли он все еще до того, как она рассказала, и сам от себя скрывал?

– У меня был роман с другим мужчиной, – призналась девушка. – Короткий. Это продлилось несколько дней – и закончилось. Я не могла говорить с тобой как ни в чем не бывало и скрывать это от тебя. Но и рассказать не могла. Думаю, я сделала это, чтобы доказать себе, что мне нельзя к тебе уезжать. Что нет у нас шансов. И у меня получилось. Ты меня слышишь, Ави? Ты здесь?

Ее гость положил трубку на стол.

– Как это было? – спросил он.

– А это важно?

Это было важно, но на имени этого другого мужчины Авраам настаивать не стал.

– Где вы познакомились?

– На домашней тусовке. Но оставь это, Ави, пожалуйста. Какая разница!

– На домашней тусовке?

– Да. Он мой очень дальний родственник. Живет в Словении и приехал погостить.

Инспектору хотелось, чтобы девушка рассказала еще, и в то же время не хотелось, чтобы она продолжала говорить. Он вспомнил вопросы, которые задавал Саре про его жену в следственной камере участка в ту ночь, когда тот сознался в убийстве. Марьянка лежала в спальне на кровати – на той кровати, что в течение трех летних месяцев была и его кроватью тоже, и мужик, которого он не знал и чьего лица не видел даже в воображении, медленно расстегивал ее блузку, от воротничка до последней пуговки у пупка, и прикасался к ее обнажившемуся светлому бедру… А сам Авраам в это время подготавливал к ее приезду квартиру, метался по следам взрывчатки и по больницам и только того и ждал, чтобы прийти домой и позвонить ей…

– Он спал с тобой здесь? – спросил Авраам.

– Да, – ответила девушка.

– Сколько раз?

– Не помню. И мне жаль, что тебя это так задело.

– Ты не помнишь, провел ли он здесь одну ночь? Или неделю? Или месяц?

Голос инспектора почти осекся, и Марьянка сказала:

– Без допросов, Ави. Я попыталась объяснить тебе, что это был предлог. И тебе не поможет, если ты все узнаешь.

До сих пор он не смотрел на нее, а когда посмотрел, то увидел в ее взгляде отчаяние. Боль, которую Авраам узнал, хотя до сих пор никогда этой боли в ее глазах не видел. Его мокрые брюки все еще грелись на радиаторе, но нужно было встать и уйти. Внезапно он подумал, что не понимает, зачем вообще пришел. Зачем ждал, чтобы произошло что-то, когда стоял под окнами Марьянки или шел по улице за ней следом? Вернулся бы он в Холон, не поговорив с ней, если б она его не заметила? И почему бы ему не исчезнуть сразу после этого?

Кто-то постучал в дверь. Они молчали, но стук продолжался. Марьянка посмотрела в замочную скважину и не стала открывать.

– Можешь открыть, – сказал Авраам.

– Не хочу. Это соседка.

Дождь стучал в окно, и с улицы слышалось тарахтение фуры, с которой сгружали какое-то оборудование, а потом наступил вечер, и в кухне стало темно. Они почти не разговаривали, пока, вскоре после семи, не зазвонил мобильник Авраама. И позже он думал, что потому и остался – каким-то образом знал про этот звонок и хотел ответить в присутствии Марьянки. Она глядела на него, пока он говорил, и поняла, что что-то случилось. Инспектор встал со стула и отошел в сторону, а потом вернулся на кухню и попросил у хозяйки бумажку и ручку. А потом, когда стал писать, заметил, что рука у него дрожит.

Девушка не спускала с него глаз, и когда он закончил разговор, спросила:

– Кто это?

– Элиягу Маалюль, – ответил ее гость. – Звонил из участка.

Голос Маалюля тоже дрожал, когда он сказал: «Ави, я в участке. С адвокатшей Сары».

– Что-то случилось? – спросила Марьянка, и Авраам кивнул.

Имя Хаима Сары было ей незнакомо, потому что до этого Авраам не называл убийцу по имени.

– Его письмо нашлось, – рассказал он ей. – Письмо, которое он написал детям как бы от лица жены.

Про письмо, которое Сара якобы написал и спрятал в чемодане, Авраам тоже не рассказал. То самое письмо, доказывающее, что Хаим вовсе не собирался убивать в Маниле детей, а просто хотел разыграть расставание с Дженнифер Салазар, письмо, которое бесследно исчезло.

– Так как его сейчас-то нашли? – спросила Марьянка.

– Его сын вернул. Старший сын. Он сказал, что стащил его из чемодана ночью, накануне отъезда, и до сих пор хранил у себя. Сегодня утром он рассказал о нем бабушке или адвокатше, и адвокатша связалась с Маалюлем и вручила ему это письмо. Графологу нужно еще доказать, что там почерк Сары, и попытаться понять, когда он его написал, но Маалюль верит мальчишке.

– И что это доказывает?

– Еще не знаю. Но, может, он и не собирался там их убить, как мне все время казалось. Из-за меня его почти обвинили в попытке убить детей, и дети все время слышали это с тех пор, как его арестовали.

Марьянка посмотрела на чужие буквы иврита, которые Авраам набросал на листе бумаги, и спросила:

– Это его письмо?

Инспектор кивнул и уставился на написанные слова.

– Можешь мне его прочесть? – попросила девушка.

– Зачем?

– Хочется знать, что в нем написано.

Суперинтендант предпочел бы никогда в жизни не читать это. Если верить версии Сары, то Хаим планировал громко, вслух прочитать это письмо своим детям в Маниле, а вместо этого Авраам прочел его сейчас Марьянке и попытался перевести ей его содержание, стараясь в то же время не вникать в эти слова и не запоминать их, будто боялся, что они к нему прилипнут.

«Шалом и Эзер, – прочел он в конце, – я знаю, что вы очень издалека приехали ко мне с папой и что вам хочется свидеться со мной и вернуть меня домой, но я не смогу с вами здесь встретиться. Я решила покинуть вас и наш дом, потому что с самого начала мне не хотелось быть вашей мамой. Я знаю, что сначала вам будет без меня трудно и что вам будет тяжело меня забыть, но у вас есть папа, который за вами присмотрит и будет хорошо вас воспитывать. Он очень-очень вас любит, и он будет вам хорошим и сильным папой, и в конце концов вы вырастете, забудете меня и начнете с ним новую жизнь. Помогайте ему тоже, потому что вначале ему одному будет непросто. И может, однажды, когда вы вырастете и станете взрослыми, мы сможем встретиться. Мама».

Марьянка спрятала от него глаза. А Авраам сказал:

– Сечешь, что, может, мальчишка его спас?

Внезапно он спохватился, что не спросил Маалюля, читал ли Эзер это письмо и думает ли он, что его написала мама, – или знает, что это сделал отец от ее имени. И какой из вариантов, в общем-то, страшней?

Марьянка приблизила к нему голову и в первый раз положила ее ему на плечо.

– Понимаешь, мне всегда кажется, что все кончится иначе, – сказал Авраам. – В начале каждого расследования. Что все, что случилось, уже можно вычеркнуть или заморозить. Только ничего не вычеркивается, а скапливается от дела к делу. Я был уверен, что на этот раз все сошлось. Но и теперь мне никого не удалось спасти. Ни ее, ни их, ни себя.

Девушка теснее прижалась к нему и сказала:

– Ави, думаю, что спасти детей от их родителей невозможно. – Она сделала паузу и добавила: – Но, быть может, когда-нибудь ты и сумеешь…

Авраам закрыл глаза.

Назавтра, стоя на вокзале и ожидая поезд до аэропорта, он увидел целующуюся пару – девочку-подростка и мальчика. На плечах у них были тяжелые рюкзаки, и Авраам так долго глядел на них, что они заметили это, а он все смотрел и думал, что люди не видят друг друга, когда обнимаются. И наверное, они с Марьянкой тоже разговаривали этой ночью, не видя друг друга, как слепые или как люди, которые говорят сами с собой. Он сказалал ей в волосы:

– Хочу, чтобы мы поженились, Марьянка.

А она шепнула ему в шею:

– После всего, что я тебе рассказала?

– Именно: после всего, что ты рассказала, – ответил Авраам, и хотя он сам не понял, что имеет в виду, ему было ясно, что он ответил верно.

– Согласна? – спросил он, и Марьянка только и сказала:

– Наверное, да.

На столе так и остались две пустые чашки, открытая банка с сахаром, две чайные ложки, в спешке разорванная золотая фольга – и деревянный футляр от трубки, которую Авраам упаковал в чемодан и взял в Холон.

Сноски

1

Рош ха-Шана – еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей (тишри) по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь). С этого дня начинается отсчет дней нового еврейского года.

2

То есть к раввину.

3

Нисан – в еврейском календаре первый месяц библейского и седьмой гражданского года. Приблизительно соответствует марту-апрелю григорианского календаря.

4

Это дело описано в романе Д. Мишани «Метод инспектора Авраама».

5

Кейтеринг – отрасль общественного питания, связанная с оказанием услуг на удаленных точках, включающая все предприятия и службы, оказывающие подрядные услуги по организации питания сотрудников компаний и частных лиц в помещении и на выездном обслуживании, а также осуществляющие обслуживание мероприятий различного назначения и розничную продажу готовой кулинарной продукции.

6

«Тадалафил» – медицинский препарат, предназначенный для лечения эректильной дисфункции, то есть неспособности достичь и сохранить эрекцию, необходимую для совершения полового акта.

7

Йом Кипур – в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов. Отмечается в десятый день месяца тишрей.

8

Я старший инспектор израильской полиции Авраам, и я расследую нападение и использование муляжа бомбы (англ.).

9

Старший инспектор (англ.).

10

Тайтсы – эластичные тренировочные штаны.

11

Да, конечно, они здесь, и они замечательные. Хотите поговорить с ними? О’кей, спасибо вам большое за то, что ответили мне, Дженнифер. Я даю их вам (англ.).

12

Талит (таллит, талес) – молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

13

«Эгед» – самая крупная автобусная компания в Израиле.

Content

Дрор Мишани
Скрытая угроза

Часть I

Часть II

Сноски