Пьеретт Флетио

Несовершенные любовники

— Мы не будем говорить о своих родителях, — заявили они. В один голос. Или это был голос Камиллы, обратившейся к Лео? А может, это Лео говорил Камилле.

И они тут же добавили, уже в мой адрес: «Есть только мы. Мы втроем, понимаешь?»

Опять в один голос. Или по очереди. Эти двое довели до совершенства искусство вводить людей в заблуждение, и я не сразу наловчился понимать их. Не так уж это легко — водиться с теми, кто похож друг на друга как две капли воды. Им было по шестнадцать, а мне, значит, тогда стукнуло девятнадцать, и случилось это в стародавние времена, лет пять или шесть тому назад. Они желали, чтобы я стал их биографом, раз уж не довелось быть их братом-близнецом. Им хотелось соорудить из нашего дневника — роскошной тетради с бумагой, похожей на пергамент, ложе, на котором мы возлегали бы втроем, убаюканные нашими детскими словоплетениями. И думается мне, таким было и мое желание.

«Родителей нет, и все, точка». Так и запишем, подумал я. Но мы еще посмотрим, ягнятушки мои, кто из нас выйдет победителем — вы или я. Ибо отныне между нами битва, битва не на жизнь, а на смерть, почему — я объясню позже, а сейчас слишком спешу. Время неотделимо от слов: сколько секунд требуется для написания слова, сколько секунд — для интервалов между словами, сколько часов — для интервалов между предложениями и сколько недель проходит между страницами? Не знаю, я плохо разбираюсь в жизни, и я очень молод, моложе их, хотя они и появились на свет на три года позже меня. Они чертовски запудрили мне мозги, но ничего, я их еще прищучу.

«Мы не будем говорить о своих родителях». Я сказал, что они так сказали. На самом деле, не было «мы», было просто «не будем», но мне плевать, нравится им это или нет. «Не будем говорить о родителях», — они вполне могли выразиться и так или даже сказать: «Да брось грузить, есть только мы трое, а все остальное — ерунда». Не все ли равно? Иногда они могли быть вежливыми до умопомрачения, а ближе к концу этой истории были не так уж и похожи друг на друга. Ну вот, а теперь они сбивают меня с толку. Разве важно, какие именно слова тогда прозвучали? Не знаю. Возможно, через несколько страниц я изменю свое мнение. И слава богу, что я могу приступить к своему рассказу (моему отчету, моей истории, моему делу?) как раз с их родителей.

Так вот, той зимой я потащился в Бамако со своей матерью, которую направили туда в качестве представителя ассоциации Франция — Мали от нашего городка. Той зимой, то есть несколько лет тому назад. Я случайно увидел на улице афишу о конгрессе франкоязычных писателей, который проходил в местном Дворце культуры. Бросив на рынке мать, копавшуюся в поисках сувениров среди залежей брелоков, экзотических барабанов и изделий из кожи, я прыгнул в такси и вскоре прибыл на место. Я словно чувствовал, что для меня было важно прикоснуться к миру литераторов, прежде чем ввязываться в это дело. Да, тогда, разумеется, мною двигали лишь предчувствия, ибо в то далекое время мой писательский опыт ограничивался домашними заданиями в лицее, да писульками, что я оставлял по просьбе близнецов в их треклятом роскошном дневнике. Но я опять забежал вперед — дневник появился гораздо позже. Ну да ладно, пока речь идет о Мали.

Думаю, тогда мне хотелось просто сесть в машину и отправиться одному куда глаза глядят. Наверное, моя мать с пониманием отнеслась к моему поступку, возможно, и она предпочла бы прогуляться по городу в одиночестве, а не таскать за собой на привязи угрюмого подростка. Дверца такси держалась на проволоке, колеса в любое мгновение, казалось, могли разлететься в разные стороны, стекла не опускались, в салоне все тряслось и звенело, и я судорожно искал, за что ухватиться, когда машина подскакивала на ухабах и болталась из стороны в сторону. Однако, как ни удивительно, но это ехало, и я просто прибалдел. Добитая колымага, но все же мчится, да еще на всех порах. Точь-в-точь, как я — перепуганный, положившийся на судьбу. Это такси хорошенько встряхнуло меня, для мозгов — самый подходящий транспорт, и я был готов отправиться на нем через всю Африку, однако водитель решил иначе, высадив меня на желтой пыльной дороге. Там, где проходил конгресс писателей.

Когда я появился, заседание было в самом разгаре. Под огромным навесом сидела публика, а напротив нее пять или шесть писателей плюс ведущая. Публику трудно было назвать многочисленной, но поскольку все тараторили, то стоял невообразимый гул. Между двумя писателями разгорелась творческая перепалка, суть которой, если честно, я так и не смог уловить. Я уже было почувствовал, что на меня привычно накатывает волна беспокойства, как вдруг одна девушка, сидевшая вместе с писателями, неожиданно вмешалась в дискуссию. Очень красивая, с темными волосами, возможно, индианка, мне сложно судить. Она подняла руку и писатели, заметив ее, приостановили спор. Все-таки тактичные люди, подумал я, как вдруг ощутил, что мне скрутило живот.

Что она говорила? Мой разум затуманился. Мне стало стыдно за нее — так не выступают на серьезных заседаниях. То, что она говорила, подошло бы для таких сопляков, как я, но настоящие писатели так не думают, так не говорят. Она сказала: «Все ваши дискуссии, это, конечно, прекрасно, но когда я начинаю писать, мой мозг сверлит лишь одна мысль: смогу ли я написать сто страниц, а вы об этом ни слова! Сто страниц это трудно, это чертовски утомительно!» Нет, мне не стоило беспокоиться за нее, она была настолько забавна, настолько привлекательно забавна, что зал взорвался благожелательным смехом. В эту секунду от неожиданного порыва ветра брезентовое полотнище затрепетало, одна из веревок сбоку развязалась, и тент мягко просел, повиснув прямо над нашими головами, словно перевернутый парашют, который продолжал терзать ветер. Это был незабываемый момент.

Я бы очень хотел, чтобы и со мной такое случилось, чтобы некий знак судьбы обрушился на мою голову, когда я обращусь к своей публике. Не к тому ареопагу из адвокатов, воспитателей, судей, психологов и иже с ними, а к настоящей публике, которая состоит из родственных душ и к которой стремится, пожалуй, каждый человек. Девушку звали Наташа, у нее была труднопроизносимая фамилия, которую я так и не запомнил, хотя, может, и вспомнил бы сейчас, порывшись в своей памяти, если бы так не спешил. Именно в Бамако, в Мали, ну да, я уже говорил, я и приобрел свой первый писательский опыт.

Я стал писателем по доверенности, поскольку тут же оказался на стороне той девушки. Едва она подняла руку, едва окружающие с изумлением уставились на нее, я сам стал Наташей — я был молоденькой писательницей, которая стояла посреди матерых творческих самцов (а я уж точно не принадлежал к их племени) и которая, возможно, впервые выступала перед широкой публикой. И чтобы она ни сказала, это были мои слова, уже отпечатавшиеся в моем сердце. «Сто страниц, это же тяжело, а вы об этом не говорите!» Ей удалось написать свои сто страниц, и эти сто страниц (за которыми следовало еще несколько десятков, но потом, сказала она, книга идет легче, она уже у тебя в руках) даже нашли своего издателя и, кстати, не лишь бы какого. Ну а я тогда был никем, кроме как другом Лео и Камиллы (да и в слове «друг» не было полной уверенности, скорее, я был их нянькой, свидетелем, козлом отпущения, тем, кто рассеивал их страхи), и у меня, не написавшего ни строчки и даже не помышлявшего о том, чтобы когда-нибудь написать хоть страницу, внезапно появилось предчувствие (о, это была неуловимая мысль, засевшая в глубине моего сознания для воскрешения в далеком будущем), что однажды я обязательно напишу эти сто страниц, — я был настолько уверен в этом, словно уже держал их в руках.

Да, писать — утомительный труд, поэтому я еще и не начал, я и без того был утомлен чрезмерно и надолго. Лео и Камилла утомили меня, я остро почувствовал эту усталость там, под колыхавшимся над моей головой полотнищем, которое гладило меня по волосам, и кожа на моей голове натянулась, устремившись навстречу этим ласкам, словно к некому знаку, ниспосланному небом. Лео и Камилла чертовки утомили меня и не только потому, что они были реальными людьми, но и потому, что им предстояло стать героями моих еще ненаписанных ста страниц, — вот какое озарение посетило меня. Кроме усталости от знакомства с ними, такими, какими они были из плоти и крови, я почувствовал другую, предстоящую усталость, пока еще не ясную и до конца не осознанную, от столкновения с ними на страницах моего романа, от стремления выбить их из седла, вывернуть наизнанку, да-да, заполучить их шкуры.

Так вот, однажды они рассказали мне, как забрались под кровать своих родителей, в огромной спальне огромных апартаментов, которые они занимали на вершине одного из небоскребов Нью-Йорка, откуда открывался чудный вид на парк и две большие реки; эти апартаменты я никогда не увижу, поэтому могу описать их так, как сам захочу, ну и, конечно, мне в этом помогут рисунки, которые Лео сделал для меня, а также мои догадки о вкусах их матери, госпожи Ван Брекер, красавицы-голландки, авторитарной и в тоже время очаровательной, надо признать, женщины. Спальня госпожи Ван Брекер и ее мужа Бернара Дефонтена, чье имя она носила, выходила окнами на Ист-Ривер, в то время как со стороны кухни открывался величественный вид на башни-близнецы Международного торгового центра. Спальню украшали две широкие ниши, а кровать размером была больше, чем king size, пояснили мне Лео и Камилла, возможно, двойной queen size[1], что составляло в целом два метра восемьдесят сантиметров в ширину. Таким образом, кровать оказывалась большей по ширине, чем по стандартной длине в два метра, — в этом они были абсолютно уверены, поскольку регулярно использовали ее для измерения своего роста. Они ложились друг за другом в одну линию по ширине кровати, и с ее краев свешивались только голова одного и ступни другого, а их рост в ту пору вряд ли превышал полтора метра; в конце концов, они вспомнили, что размер кровати был калифорнийский king size, но для меня все это было пустым звуком, я знал лишь наши простые односпальные и двуспальные кровати.

Я никогда не бывал в этой стране, где люди спят в кровати королевы или короля, и подозревал, что калифорнийская королевская кровать была еще одним чудом среди прочих чудес, которые встречались в окружении Лео и Камиллы. Ох уж, эти чудеса, как они меня раздражали и раздражали еще сильнее, когда я видел, что эти избалованные одинокие принц и принцесса не обращали на них ни малейшего внимания.

Кстати, надо объяснить метод исчисления, который разработали Лео и Камилла. Если они, к примеру, взвешивались, то взбирались, обнявшись, на пластиковую поверхность весов непременно вдвоем. Если затем у них интересовались результатом взвешивания, то они выдавали тот, который был зафиксирован на весах, и только после настойчивых просьб они с кислой миной соглашались разделить это число на два. И совершенно напрасными были попытки объяснить им, что такое деление не совсем соответствует реальности. Точно так же они измеряли и свой рост, взбираясь друг на друга, чтобы сделать отметки возле ванной комнаты: один из них становился сначала на стул, затем влезал на плечи другого, прикладывал линейку к стене на уровне своей головы и делал легкую отметку на стене. После чего им приходилось замерять голову того, кто стоял внизу, прибавлять это значение к первоначальной величине, стирать первую отметку и наносить на стену новую, обозначавшую окончательную длину их тел (плюс голова, само собой). После чего они отправлялись перепроверять полученный результат на кровати своих родителей.

Госпожа Ван Брекер знала о странностях близнецов, в худшем случае они ее слегка раздражали, но чаще казались забавными и не вызывали особого беспокойства. Ван Брекер-Дефонтены вообще мало о чем беспокоились, и самым почитаемым в их семье было слово «прикольный». Короче говоря, никто не сомневался, что Лео и Камилла прикольные ребятишки. Никто, кроме меня.

Итак, они резвились в спальне господина и госпожи Ван Брекер-Дефонтенов, в очередной раз измеряя себя с помощью родительской кровати, под которую они забрались. Они ползали по ковровому покрытию, шмыгая носом, извивались, крутились в этом относительно просторном, но все же невысоком убежище, влезали друг дружке на спину, чтобы проверить, упирается ли тот, кто сверху, в сетку кровати, затем повторяли эту операцию, но уже ложась животами друг на друга, чтобы определить, какой вид открывается сверху и снизу (у них была страсть к систематизации), как в этот момент в спальню неожиданно вошла их мать. Я верю, что они этого не ожидали. У госпожи Ван Брекер были строгие принципы на этот счет — детям не место в супружеской спальне, во всяком случае, до тех пор, пока они не повзрослеют и ей не потребуется обсудить такие важные и деликатные темы, как, например, замужество одной и карьеру другого. Но пока Лео и Камилла были еще слишком юными и взбалмошными, чтобы вести с ними серьезные разговоры.

Прижавшись друг к другу, они уселись на корточках подальше от края кровати, чтобы ускользнуть от взгляда матери, если той вдруг вздумается наклониться, что, впрочем, она и сделала, сняв сначала туфли, а затем подобрав их, чтобы забросить в шкаф. После чего стащила с себя колготки и, вытянувшись на кровати, слегка повертелась и замерла. Колготки свисали с кровати прямо у них перед глазами, сохраняя форму ноги их матери, и устоять было невозможно, сказали они мне, эта нога то ли из нейлона, то ли из шелка так и напрашивалась, чтобы ее пощекотали. Протянув руки к изгибающемуся контуру призрачной ноги, они едва дотронулись до нее, и тут прозрачная ткань резко дернулась, а сверху послышался сдавленный смешок, словно они пощекотали настоящую ногу матери.

Этого хватило им, чтобы наделить себя сверхъестественными способностями. «Мы могущественны», — заявляли они мне с пафосом, смешанным с наивностью, что меня поражало. Поначалу я лишь пожимал плечами. «Ты не веришь нам, потому что не знаешь, откуда мы черпаем свою колдовскую силу». Да, не знаю и знать не хочу, отмахивался я. Пусть их мать вздохнула или даже засмеялась (она была хохотушкой) в тот момент, когда они щекотали край колготок, расставшихся с настоящими ногами, это было простым совпадением, причем не самым из ряда вон выходящим. Но для Лео и Камиллы речь не могла идти об обычном стечении обстоятельств. Для них все имело свой смысл, у них была своя, абсолютно внутренняя логика, даже уж не знаю, до какой степени внутренняя.

Прямо напротив их мордашек болтались колготки их матери. И поскольку эти колготки дали себя пощекотать, дети по очереди стали тянуть их вниз. Колготки опускались миллиметр за миллиметром, пока наконец не упали, образовав на ковровом покрытии цвета слоновой кости небольшую горку шелка. Конечно, Лео с Камиллой могли бы оставить все, как есть, и выйти сухими из воды, — ведь нет ничего удивительного в том, что колготки, небрежно брошенные на край кровати, падают на пол, — но кучка розоватого шелка искушала, дразнила их, им нужно было во что бы то ни стало завладеть ею, утащить в свое тайное логово, и это насильственное завладение предметом (все-таки вещь не упала сама собой) повлекло за собой цепь невероятных событий, которые продолжаются с ними до сих пор, рикошетом задев и меня, находящегося от них за тысячи километров, по параболе настигнув меня даже в Мали, когда я, слушая речь незнакомой мне молодой писательницы, вдруг смутно осознал, что они, мои настоящие друзья (это было еще до того, как мы расстались), станут и героями тех страниц, которых, по словам Наташи, должно набраться как минимум сто, а затем пойдет легче.

Именно в этих колготках, скрутившихся змеей на мягком пушистом ковре, и были скрыты мои будущие сто страниц.

Они признались, что, когда мать уснула, они утащили колготки под кровать и стали растягивать их в разные стороны, вдыхать еще не улетучившийся ее запах, накручивать их на руки, словно браслеты, напяливать на ноги и обвязывать себя. Они действовали почти беззвучно, движения их были такими плавными и слаженными, что, крутясь под кроватью, они ни разу не столкнулись и не задели друг друга. Время от времени они замирали, услышав легкое сопение своей матери, погрузившейся в глубокий сон, но затем вновь, словно котята или, точнее, львята, принимались резвиться, понимая, хоть и с некоторым раздражением, что колготки придется возвращать на место — ведь они не хотели разоблачения.

Хотя им вряд ли грозило серьезное наказание, слишком мало значили они в глазах родителей, чтобы получить настоящую взбучку, и именно поэтому они опасались разоблачения. Вначале я думал, что именно страх удерживал их под кроватью, но я глубоко заблуждался: Лео с Камиллой никогда не боялись ни одного живого существа; на поворотах своей судьбы они сталкивались лишь со страхом особого рода, который я изредка замечал в их глазах.

Если бы мать заметила их и выгнала со скандалом из спальни, строго наказав, чтобы ноги их там больше не было, или, что еще хуже, обратила все в шутку, усадила с собой на кровать, приласкала и успокоила, что иногда все же случалось, то их маленькое приключение потеряло бы весь свой шарм и блеск, и они снова вернулись бы к рутинному существованию обычных детей, что для них было смерти подобно. А потом произошло нечто важное, о чем они предпочитали помалкивать.

Колготки представляли собой опасность, но в то же время были и спасением или, скорее, путем к спасению. Они дергали колготки в разные стороны, связывали и развязывали, находясь, по их утверждению, в каком-то дурмане, будто кто-то включил пульт, которым управлял ими. Они даже натягивали колготки на головы, как грабители, а потом принимались по очереди душить друг друга: один из них завязывал на шее узел, а другой тянул его на себя из любопытства, смеха ради, чтобы посмотреть, считая вслух, сколько выдержит первый, — так им нравилось все подсчитывать. Но в конце концов им стало не до смеха: ощущения от удушения были малоприятными.

Эти колготки, завязанные вокруг шеи, произвели на них ужасное впечатление. И в этот момент произошло то, что никогда не должно было произойти, но что на всю последующую жизнь определило их поведение. «Ну, в общем, мы переспали», — обронил Лео. «Но вы же были еще детьми», — возмутился я. «Ну, не знаю, — сказала Камилла. — Он вытащил свою штучку, которая была твердой, а я раздвинула ножки, как по телику показывают», — добавила она. Болтайте-болтайте, что вам заблагорассудится, ягнятки мои, подумал я, меня там не было, так что можете придумывать какие угодно басни. Однако это вполне могло случиться, теперь я в это верю. У Камиллы вскоре начались месячные, по-моему, ей тогда стукнуло двенадцать, — да, двенадцать. А на следующий год они во второй раз вернулись к дедушке и бабушке Дефонтенам, в наш городишко Бурнёф, откуда я еще никогда никуда не выбирался.

Затем их мать проснулась, и они стали наблюдать, как она ходит по спальне. Вернее, по их словам, они наблюдали за ее ногами, причем очень пристально, словно выполняли свой долг по отношению к ней, то есть к нижней, видимой части их матери — ее ногам. Они смотрели на ее ступни, кстати, довольно красивые, в меру широкие, плотные, с ровными крепкими пальцами, аккуратно обработанными и покрытыми алым лаком ногтями; единственное, что портило картину, это шишечка на кости одного из больших пальцев, да еще округлые утолщения на коже с внешней стороны мизинцев, — мозоли, сделали они для себя открытие. Они часто слышали, как госпожа Ван Брекер жалуется на эти мерзости, но никогда не видели, что это такое. И теперь им было так любопытно рассматривать мозоли, мелькавшие у них под самым носом, что они тут же забыли о необычном поступке, который только что совершили, а может, просто не могли думать ни о чем другом, кроме ног своей матери. Позднее Лео по памяти сделает красивые наброски этих самых ног, но никогда не покажет их ей, опасаясь, что она поймет, чьи это ноги, и начнет раскручивать клубок, который приведет ее к тому самому дню, когда они лежали под родительской кроватью.

Нет, они не забыли о своем необычном поступке и никогда о нем не забудут, он навсегда войдет в их жизнь, спрячется в тайных глубинах их подсознания, запечатлится в памяти, как и колготки с неуловимым запахом, похожим на запах каштана, уточнит потом Лео, легкие, шелковистые, струящиеся как змейка. «И вы хотите, чтобы я проглотил эти небылицы?» — спросил у них французский психиатр, к которому время от времени посылала их мать. Еще одна из причуд богачей, думал я, ходить к психиатру, словно за прививками. Тогда я не подозревал, что меня тоже однажды отправят к психиатру — это случится уже в Париже, после той роковой истории с Анной. Близнецы не знали слово «небылицы» и, наверное, не хотели значь. Я так и представляю себе, как они пожимают плечами, пока психиатр ждет с нетерпением ответа, но, увы, напрасно. Они пожимали плечами и тогда, когда пересказывали мне разговор с этим хитрым врачом: «И вы хотите, чтобы я проглотил эти небылицы?» Однако, в итоге небылицы настигли меня, их со всего размаху швырнули мне в лицо, и я не только их проглотил, но и до сих пор пережевываю.

Может быть, воспоминание об этом странном поступке было отправлено в глубины их подсознания из-за того, что говорила по телефону госпожа Ван Брекер-Дефонтен невидимому собеседнику, расхаживая взад-вперед по ковровому покрытию цвета слоновой кости, блестяще демонстрируя ораторское искусство после отдыха на широкой калифорнийской кровати. Их мать входила в совет администрации сразу нескольких благотворительных фондов, будучи где-то председателем, где-то вице-председателем или помощником вице-председателя (они говорили по-английски chairman), и тут, конечно, я их перебил, потому что в школе меня учили говорить не man, a woman, если должность председателя занимала женщина. «Пусть будет woman, — сказали они, — нам плевать».

Возможно, мне постоянно хотелось поймать их на какой-нибудь нестыковке, раскрыть хоть какую-то, пусть малейшую ложь, доказать, что и всё остальное: вся их история, и моя, и история Анны, — всё это неправда, и тогда я смог бы вздохнуть полной грудью, выспаться, вновь пойти на занятия и окунуться в мутные воды взрослого мира, но уже со своими собственными плавниками.

Их мать говорила о Бале колыбелей: «Бал колыбелей — это событие международного масштаба, мы же не можем заниматься ерундой, — и зачем, в адрес одной знаменитости, которую ее собеседница на другом конце провода хотела пригласить в качестве почетного гостя: — Но на Бал колыбелей не приглашают лишь бы кого! — воскликнула госпожа Ван Брекер с негодованием, и, наверное, оправданным, поскольку эта знаменитость, французская актриса, запросила за свое участие сумму, намного превышавшую ту, которую организаторы намеревались собрать на аукционе. — Но это же немыслимо, Бал колыбелей — благотворительное мероприятие, до нее что, не доходит?!»

Нотки возмущения в голосе матери звучали в такт ее шагам, пока она прохаживалась возле калифорнийской кровати. В то же время это возмущение казалось им не настоящим, а вполне безобидным и забавным, похожим на легкое дуновение ветерка, волнующее гладь озера, на котором покачивались маленькие колыбельки, где, прижавшись друг к дружке, умиротворенные, убаюканные материнским голосом, лежали они — Лео и Камилла. Колыбельки, расплывчатые и чарующие, кружились в воздушном вальсе, которому они с радостью отдавались, и этот призрачный бал колыбелей ввергал их в настоящую нирвану, когда они, будто полусонные часовые, продолжали наблюдать за невесомым, неосязаемым миром раскрытыми от удивления глазами.

Гадкая малышня, плуты и шпионы, да разве я когда-нибудь остался бы торчать под кроватью своей матери, не проронив ни звука, пока она болтает с подружками, да разве я смог бы забиться, как таракан, в ковровое покрытие, ах, ну да, у нас не ковровое покрытие, у нас линолеум. «А вот и неправда, сказали они, у тебя не линолеум», и я ответил: «Ладно, это ковровое покрытие, но не такое, как у вас, не десять сантиметров толщиной». — «Но, — сказали они, — ты же не видел наше, это было в Нью-Йорке». «Я не видел, — огрызнулся я, — но вы сами это сказали». — «Неправда, мы никогда-этого не говорили», — закричали они, но-настоящему разозлившись, поскольку когда кто-то заводил речь о цифрах, они рассматривали это как покушение на их частную собственность, — никто не смел ссылаться на цифры без их согласия. «Ладно, но какой тогда толщины?» — сдался я, поскольку этот спор мог продолжаться до бесконечности.

Мы плели из слов чертовы косички: одна фраза сверху, одна фраза снизу, утвердительная, отрицательная, отрицательная, снова утвердительная, и с каждым разом все более сложная, чтобы соперник не бросил работу, чтобы как можно крепче привязать Рафаэля к его замечательным близнецам.

«Соперник», — произнес я, уверенный в том, что вы, мой дорогой психоаналитик, тотчас отметите это в своем блокноте, поскольку соперников, плетущих из слов косички, чтобы привязаться друг к другу, вдохновляет любовь, а иначе зачем привязываться друг к другу, опередил я ваш вопрос. Ведь там, где нет любви, там — пустота. Довольны, месье? Моя мать не болтает по телефону о Бале колыбелей, в ее словах нет ничего легкого и воздушного, ее слова, скорее, похожи на огромные булыжники, которые не плавают и не парят. «Ну, раз вы так считаете, — сказал мой психоаналитик. — Вам не кажется, что вы слишком разволновались, Рафаэль?»

Госпожа Ван Брекер повесила трубку, и теперь им захотелось сбежать отсюда. Игра в прятки, колготки, ноги, необычный поступок — для одного дня этого было достаточно. Они уже зевали, с трудом сражаясь со сном, в конце концов, они были просто детьми, и вот наконец их мать удалилась в ванную, а может, на кухню, — все равно, и та, и другая располагались в конце коридора этой огромной квартиры; путь для них был свободен, и они прошмыгнули, словно эльфы, через просторный холл в свою спальню. Конец истории на этот день, впрочем, как и на долгие годы.

«Ты всё это расскажешь», — заявили они. Это было позднее, когда они вбили себе в голову, что я должен написать об их жизни, поскольку они, мол, скоро умрут. Я отвечал: «Но как я смогу это сделать, если никогда не был в Нью-Йорке? Мне нужны детали». Я злился, а они хохотали. «Да от тебя не требуют описывать каждый прожитый час, просто пиши то, что тебе рассказали», а потом Лео предложил нарисовать для меня рисунки, и уже на следующий день я рассматривал спальню, где с края кровати свисали колготки, похожие на змею. Но это все равно не могло мне помочь. «И почему вы решили, что скоро умрете?» — поинтересовался я. Ответ: «Потому что». — «А почему именно я должен писать о вашей жизни?» Ответ: «Сам знаешь». И опять этот их взгляд.

Они были неуловимы. Лео и Камилла — настоящие косули в лесу, приближавшиеся лишь для того, чтобы в любое мгновение дать деру, оставив меня наедине с моими тупыми вопросами, короче говоря, странные друзья, которых следовало или принять, или отвергнуть, и я, конечно же, принял.

Я «принял» их сразу, как только мы встретились, когда им было по шесть, а мне девять лет. Нашей учительницы не было в школе: то ли она заболела, то ли ее послали на стажировку, и директор решил «проветрить» наши ряды, разбросав по другим классам.

Слово «проветрить» произвело на меня тягостное впечатление. Обычно новые слова и все неизведанное, приятно щекочущее своей новизной, легко впитывалось в меня, как это обычно бывает в девятилетием возрасте, но это слово повергло меня в трепет. Я не хотел, чтобы меня отрывали от моего класса, от нашей любимой учительницы, к которой мы так привыкли, мне даже казалось, что на школу надвигается ураган, который закружит меня с такой силой, что я больше никогда не обрету дыхание. Новое слово пугало тем, что было связано с ветром и дыханием, а эта тема, как ни крути, была немаловажной для меня.

Я оказался среди первоклашек, занудных и неуправляемых, однако вскоре директор отвел меня в сторону и объяснил, что у него для меня особое задание, ему нужен «взрослый, которому можно доверять». Нас было семеро «проветренных» в этом классе, интересно, а остальные шестеро тоже получили спецзадание? Я промучился этим вопросом до обеда, так и не решившись об этом спросить. В три часа, когда я уже совсем извелся, в коридоре послышались знакомые шаги — это были шаги директора. Наша новая училка затряслась как осиновый лист. Она рванулась к двери, а все ученики застыли в напряжении. В мгновенно повисшей гробовой тишине мы явно ощущали чье-то присутствие.

Я хочу сказать, что, кроме училки, стоявшей в дверях, и директора, которого мы не видели, но чей голос слышали, там, в коридоре, находился кто-то еще. Мы не могли его видеть, но чувствовали, что он там, что именно он вызвал такой переполох у двери нашего класса. Мы отлично знали правила и ритуалы, которым подчинялась наша школьная жизнь, но это было что-то новенькое: за дверью явно стоял чужак.

Когда директор наконец ушел, дверь класса закрылась, а учительница вновь вернулась к столу, я неожиданно осознал, что стою, затаив дыхание, и, чтобы не задохнуться, так громко и глубоко вдохнул, что ко мне обернулся весь класс: и первоклашки, и «проветренные», и учительница, и те, кого она держала за руки — чужаки.

Их было двое, и мы сразу не поняли: то ли это два мальчика, то ли две девочки, то ли мальчик и девочка. Обо мне все тут же забыли, уставившись на новеньких, и только они продолжали с серьезным видом смотреть на меня. «А разве можно задохнуться от воздуха?» — спросили они у меня позже, по-моему, вечером того же дня. «У меня был приступ апноэ», — ответил я, чтобы поставить их на место и не потерять лица. Слово «апноэ» их заинтересовало, они захотели узнать, что оно означает, для чего нужно, короче, я их заинтересовал и был выбран ими в качестве гида, друга, а также переводчика, поскольку в их французском было много пробелов. Можно было и не искать директора, не успевшего дать мне подробных инструкций, касавшихся тайного задания, я сам все понял, но не испытал особой гордости. Мне также стало ясно, что остальные шестеро представителей четвертого класса не получали никакого задания. Только я, и больше никто.

«Я хочу познакомить вас с Лео и Камиллой Ван Брекер-Дефонтенами», — произнесла наша учительница с необычайной торжественностью, которая шла ей так же, как корове туфли на шпильке, объяснял я позднее своему дружку Полю. Училка от волнения раскраснелась, затем, вновь собравшись с силами, на одном дыхании быстро выпалила: — Это Лео и Камилла, они останутся с нами до конца учебного года, прошу вас помочь им привыкнуть к новой жизни.

— А кто из них мальчик? — крикнул один из малышей, Клод Бланкар, имя которого я никогда не забуду, и возбужденный класс взорвался от хохота.

Учительница до того растерялась, что на нее было жалко смотреть. Она стояла, не зная, что ответить, а на лице новеньких я прочитал сочувствие, от которого у меня перехватило дыхание. В то время как весь класс насмехался над ними, они с жалостью смотрели на учительницу, переживая, что из-за них она оказалась в неловкой ситуации.

— Так кто из них мальчик? — звенел голос Клода Бланкара, а новенькие с невозмутимым видом стояли перед орущим классом, не сдвинувшись ни на шаг, будто не слыша этого рева. Ну, вылитые аристократы, надменно поглядывающие на своих слуг, подумал я в тот момент, а может, и не в тот, а сейчас, когда вспоминаю эту сцену.

Для своего возраста они были довольно крупными, успел отметить я, завороженный этим спектаклем, как новый приступ апноэ накатил на меня. Не знаю, что они прочитали на моем лице, но один их них вдруг сделал шаг вперед и очень четким, хорошо поставленным голосом, произнес: «Я Лео. А ее зовут Камилла». Тот апломб, с которым он представился, уже сам по себе был удивительным, но добило нас, думаю, продолжение. Второй новенький, то есть девчонка, тоже сделала шаг вперед и сказала: «Я Камилла. А его зовут Лео. Мы близнецы». После чего они направились прямо ко мне (для этого им пришлось пройти по всему проходу, так как мы, «проветренные», сидели на галерке) и по очереди протянули мне руку. «Здравствуй, как тебя зовут?» — спросили они с легким акцентом, который мне показался несколько слащавым. Во внезапно повисшей тишине я едва слышно пробормотал: «Рафаэль». — «Мы ничего не поняли, — признались они мне позже, — что-то вроде Рафу», и когда они хотели подколоть меня, то звали Рафу, придумывая самые разнообразные варианты, которыми я мог бы заполнить целую страницу, чтобы быстрее дойти до сотой, правда, Наташа? Ну, а что было дальше, я уже и не помню. Кажется, учительница снова взяла класс в свои руки, а затем пришли техничка и садовник, они принесли столы для новеньких, и вообще, урок уже заканчивался, а новенькие стали не такими уж новенькими.

А мы и не припоминаем ничего такого, — сказали они, кажется, три или пять лет тому назад. В любом случае, это было уже в Париже, когда мы сидели у них дома или, может, в кафе.

«А мы и не припоминаем ничего такого!» Да наполнятся радостью их души! Они желают быть вне истории, вне генеалогии, они хотят быть лишенными порта приписки метеоритами, свалившимися с неба, прибывшими сюда сразу шестнадцатилетними, они не желают быть убийцами, и я не знаю, чего они вообще желают, они, разрушившие мою жизнь.

Первые четыре дня после нашего знакомства они неотступно, словно два ангела-хранителя, ходили за мной: в столовую, на крыльцо школы, в гимнастический зал. Когда они поднимали ко мне свои лица и вопрошающе, безмятежно и доверительно смотрели на меня, я просто обалдевал. Мне хотелось избавиться от них и убежать к своим дружкам, но какая-то неведомая сила удерживала меня на месте. И я не мог сопротивляться этой силе. Может, они больные, мелькала в моей голове и такая мысль. «Ну и липучки же эти придурки», — сказал мне мой лучший друг Поль на следующий день после появления близнецов. Они подняли ко мне головы все с тем же видом, по-видимому, не поняв слово «придурки». «Не лезь к ним», — сказал я Полю. А потом, не знаю, как это получилось, но уже через минуту мы валялись на земле с Полем, сцепившись так, словно между нами долгие годы зрела ненависть, хотя никакой ненависти не было, — нам никогда в жизни не приходилось переживать такого сильного чувства, впрочем, и причин для нее тоже ни разу не находилось, мы росли спокойными, уравновешенными детьми, без особого блеска в глазах, в полном согласии с окружавшим нас миром. Это была не ненависть, а, скорее, предчувствие всех горестей и сложностей, которые нам предстояло узнать, скорого окончания нашего беззаботного детства, предчувствие чего-то огромного и смутного, что бродило еще далеко от наших девяти лет, но уже загадочным образом нашло к нам путь.

Лео и Камилла отступили назад, молча разглядывая нас с ангельским видом. Они вовсе не выглядели испуганными, они смотрели, скорее, как бы это сказать, с равнодушным любопытством. Они украли у меня мою победу. Мне хотелось, чтобы их глаза расширились от ужаса и чтобы после нашей с Полем схватки они бросились ко мне на шею. Мне хотелось выглядеть в их глазах чемпионом. По крайней мере, во время тех, казалось бы, далеких событий, которые, однако, имели место совсем недавно, я, видимо, вообразил себя «взрослым», защищающим двух малышей. Я чувствовал, что выгляжу смешным и глупым.

На уроках они вели себя словно паиньки, слушая с умным видом учительницу, но я знал, чувствовал, что они слушают лишь самих себя, и я мечтал подслушать их мысленные переговоры, подключиться к потоку тончайших ощущений и парящих в воздухе слов. Время от времени я помогал им, наклоняясь то вправо, то влево, поскольку их посадили по обе стороны от меня, я помогал им найти нужную тетрадь или книгу, начертить строчки или подчеркнуть слова в прописях.

Так длилось четыре дня. Все это время Поль не удостоил меня даже взглядом, а затем наша учительница вернулась и я, вновь оказавшись в своем классе, вздохнул наконец с огромным облегчением: я больше не был «проветренным», я снова стал нормальным учеником. Меня до чертиков достали Лео и Камилла. Поль ни словом не обмолвился о них, и мы, как и прежде, стали лучшими друзьями.

А потом случилась эта история с Клодом Бланкаром. Я сразу заметил, что этот малец с мстительным и назойливым характером — это сейчас я так выражаю далекие детские чувства, а в то время я называл его маленьким засранцем — постоянно крутится вокруг них.

Несколько дней он вертелся вокруг них на школьном дворе в отличие от меня, даже не желавшего смотреть в их сторону, поскольку мое задание было выполнено: я помог им сделать первые шаги в новой школе. Если, конечно, существовало такое задание, в чем у меня уже не было большой уверенности. От этой мысли я чувствовал жжение под кожей, меня, казалось, жгло изнутри пламя стыда. Никто, возможно, не поручал мне никакого задания, и директор, по-видимому, ничего не говорил. Это могло означать лишь одно: меня настолько охмурили два сопляка, что я сам выдумал сцену с директором, которой на самом деле и в помине не было. И это, конечно, ужасно. Хотя по сравнению с последующими постыдными событиями, тот случай был совсем безобидным. Однако легкий стыд из далекого детства по-прежнему жжет меня.

То есть они сами, Лео или Камилла (или оба), выделили, выбрали меня из семерых старших учеников. Причем выбрали не из симпатии или потому, что хотели подружиться, а для того, чтобы выйти из щекотливой ситуации, в которой они оказались после крика Клода Бланкара: «А кто из них мальчик?», и обрести подле меня поддержку и защиту.

Это означало, что они прочли на моем лице некий знак слабости или нерешительности, который был столь очевидным для свежего взгляда чужаков… А может, все было гораздо серьезнее. И малыш Бланкар не мог даже представить, каким эхом отзовется его злой вопрос.

Меня больше не интересовали Лео с Камиллой, но их сложно было не замечать. Прежде всего потому, что они ходили всегда парой, то есть вместе, и еще потому, что каждый раз, когда они проходили по школьному двору, от них исходила какая-то волна умиротворения, которая затормаживающе действовала на играющих. Они легко сближались с детьми, без каких-либо сложностей присоединялись к группам учеников, случайным или сбитым в дружную компанию, но, так или иначе, их присутствие неизменно влекло за собой спад активности у ребятни. Дело в том, что Лео с Камиллой «беседовали», и если было занятие, которое нам и в голову не могло прийти, так это беседы. Мы были мало отесанной малышней, и в плане соблюдения приличий нам не хотелось брать пример с взрослых. Другие ученики, смущенные и изумленные их правильной манерой говорить, умением выражать свои мысли, а также легким акцентом, поначалу старались так же вежливо отвечать им, что и становилось причиной регулярного замедления броуновского движения в школьном дворе. Я же ощущал их присутствие периферийным зрением и даже спиной, точно зная, что за ними, словно ищейка, тащится Клод Бланкар.

И вот однажды они направились ко мне, свободно пересекая невидимую границу, отделявшую от первоклашек зону, где тусовались старшие. У меня аж дух захватило от их смелости, а мое сердце забилось от волнения, возможно, я сам ждал, чтобы они подошли ко мне. И вот они в самом деле подходят ко мне и говорят: «Мы бы хотели с тобой встретиться». — «Где?» — «В лабиринте». — «Когда?» — «После урока». — «Какого?» — «Последнего». На невидимой линии медианы школьного двора замер Клод Бланкар. Он делал вид, что смотрит в другую сторону, но все его внимание было обращено на нас. Я настолько был уверен в этом, что будь у этого внимания в руках лук, острие стрелы было бы направлено точно в наши рты. Лео и Камилла уже ушли. «Ты пойдешь?» — спросил Поль. В ответ я лишь пожал плечами. Эти сопляки, Лео и Камилла, не были достойны того, чтобы мы говорили о них.

Когда прозвенел звонок, извещавший об окончании уроков, я направился к кустарнику.

Поначалу за ним никто не ухаживал, и кусты у стены росли сами по себе. Затем за дело взялся школьный садовник, который постриг их так искусно, что внутри образовался своеобразный маленький лабиринт, где, слегка нагнувшись, можно было укрыться от взора воспитателей. Здесь находился наш Двор чудес, наш черный рынок, наша фондовая биржа. Посещение лабиринта означало принадлежность к маргинальным слоям нашего школьного общества. Лео и Камилла уже ждали меня, а рядом, с побледневшим лицом, стоял Клод Бланкар.

«Ну, что там у вас?» — холодно спросил я. «Ничего, просто хотим, чтобы ты посмотрел», — ответили они. «А он что здесь делает?» — продолжал я. «Я ни о чем не просил!» — тут же крикнул Бланкар. А Лео и Камилла в это время уже стаскивали с себя свитеры, затем они наклонились, чтобы снять туфли, после чего одним движением сбросили с себя брюки и трусики. Они замерли обнаженными лишь на мгновение и, когда, через секунду, стояли уже в одежде, сетчатка моих глаз еще хранила след их белых тел, бледневших на темном фоне школьного кустарника. Две гонкие уклейки, выброшенные на зеленую траву. Когда у меня из горла вырвалось: «Вы что, больные?!», их уже не было, и мой вопрос был адресован только Клоду Бланкару. «Это не я, это не я», — лепетал сопляк. «Заткнись, или ты у меня сейчас тоже голышом поскачешь!» Я сгорал от желания отдубасить его по полной, настолько двойняшки вывели меня из себя. Он лишь пробурчал в ответ: «Мог бы и не приходить». По его голосу я догадался, что ему очень хочется, чтобы я встал на его сторону. Со стороны двора раздавались удары по мячу, но не те, когда мальчишки в конце футбольного матча бьют мячом по старому каштану, когда тишина прерывается взрывом радости или выдохом разочарования, нет, это был равномерный стук мяча о землю: Поль ждал меня.

— Послушай, Бланкар, я выйду первым, поиграю с Полем, и только после этого ты высунешь свой нос. Сделай так, чтобы тебя не видели со мной, усек?

Он принял мою тираду за примирение, в принципе, так оно и было, уселся на траву, а я вышел из зеленого лабиринта.

У ворог школы стояло лишь несколько припозднившихся родителей, Лео и Камилла уже ушли. «Ну что там?» — лениво обронил Поль. «Ерунда», — пробормотал я. Он кивнул головой, мол, «мне по барабану», и мы молча отправились домой с рюкзаками за спиной — Поль, привычно набивая мяч по асфальту, а я, задумчиво проводя на ходу рукой по каменному забору.

Клод Бланкар после окончания коллежа уехал продолжать учебу в Вогезы, где его пристроили в лицей со спортивным уклоном. Мы встретились с ним случайно три года спустя, во время каникул. Дело было в «Каннибале», одном из кафе Бурнёфа (нашего городка), которое по вечерам превращалось в главный ночной клуб города. Мы почти никогда не разговаривали с ним после того злополучного случая, и я не вспоминал о нем, хотя, конечно, так и не смог выбросить его из головы. Однажды мы сидели с Полем, попивая пиво, когда на меня накатили давние ощущения: лихорадочное жжение под кожей, натянутая тетива лука с направленной на меня стрелой. Мой взгляд остановился на парне, стоявшем в другом конце зала. «Слушай, это же Клод Бланкар», — сказал Поль. Тут его подхватила девчонка, которая крутилась неподалеку, по-моему, Элодия, и он убежал с ней. Когда я снова обернулся в сторону Бланкара, тот уже направлялся ко мне. «Как дела?» — произнесли мы в один голос.

У него все путем, он рад, что вырвался из этой дыры, новый лицей ему нравится, его подружка тоже там учится и занимается спортом. «У меня тоже все нормально, — сказал я, — учусь в Париже, а ты на все каникулы сюда приехал?» «Не знаю пока, — ответил он, — может, подработаю немного в бассейне, у меня же диплом есть». «Да уж, ты всегда увлекался спортом», — сказал я. Он лишь улыбнулся в ответ. Эх, если бы он знал, лицеист-спортсмен хренов, что теперь я запросто могу стереть с его лица белозубую улыбочку одним хорошим ударом меча кендо! Интересно, вспоминал он о нашем детском приключении в зеленом лабиринте? Трудно сказать, что же касается меня, то я только об этом и думал.

Шестилетние Лео и Камилла — две маленькие уклейки, ослепительно белые на фоне темного кустарника, два хрупких застывших тела, прямых, без малейших изгибов, совершенно одинаковых, за исключением малюсенькой запятой у одного и ровной, такой же малюсенькой засечки выше бедер у другой. Бланкар наконец получил долгожданный ответ на терзавший ею вопрос. Отныне он точно знал, что эти два схожих тела принадлежат мальчику и девочке, и ему, в принципе, уже не надо было подлавливать их в школьном дворе и кричать: «А кто из вас мальчик?» — или с издевкой произносить: «А кто из вас девочка?», но он все-таки продолжал это делать. В принципе, ему было все равно, кто кем из них был, поскольку ни Лео, ни Камилла не играли в футбол, и не было такой дилеммы — принимать или не принимать их в те импровизированные команды, что на каждой переменке формировались заново. Что его мучило, терзало, смущало — так это их схожесть. То, что человек может быть одним и двумя одновременно, разрушало пока еще не осознанные, но уже принятые устои его существования. Вокруг нас никогда не было близнецов, они не попадались нам ни в школе, ни на улицах. Да и братья и сестры мало у кого из нас были. В нашем департаменте численность населения падала. А мы, мальчишки, особо не бегали за девчонками. Бланкар ощущал себя единственным и неповторимым. В общем, мальчишкой.

Но мальчишка, который может раздваиваться, хуже того, быть одновременно девчонкой, превращал мир Бланкара в хаос. Когда учительница делала перекличку, он впивался в нее взглядом, пытаясь уловить малейшее изменение в ее голосе или мимике в тот момент, когда подходила очередь Ван Брекер-Дефонтенов. Казалось, он ожидал от нее реакцию, похожую на потрясение инквизитора, вынужденного согласиться с теорией Галилея, или на изумление последователя Дарвина, обнаружившего появление нового вида животного, но так как ничего не происходило, то лицо Бланкара недовольно морщилось и на переменке он вновь подскакивал к Лео и Камилле все с тем же смущением и беспокойным блеском в глазах, который я заметил в тот самый первый день, когда он выкрикнул свой знаменитый вопрос: «А кто из вас мальчик?», — и он задавал его снова и снова.

И мне вдруг подумалось, что в этом вопросе никогда не было никакой злобы, что он не пытался принизить близнецов, не выпендривался перед ними, не провоцировал их ни в тот раз, ни позже, в школьном дворе или кустарнике. Эта фраза просто вырвалась у него, как вырывается невольно у человека крик боли, отчаяния или изумления.

Я с удовольствием подрался бы с ним, как подрался с Полем, когда он обозвал Лео и Камиллу придурками, и мне, наверное, полегчало бы, но моя ненависть была направлена против того Клода Бланкара, шестилетнего худенького щенка-первоклашки, у которого не было ничего общего с Клодом Бланкаром, который сидел напротив меня в «Каннибале» — девятнадцатилетним коренастым юношей со слегка стеснительной улыбкой на лице. Я прикуривал уже третью сигарету, он, само собой, не курил. Я уже начал понемногу успокаиваться, когда он внезапно спросил:

— О близнецах что-нибудь слышал?

— Они в Париже.

— Вот как? А я думал, что в Нью-Йорке.

— Нет, в Нью-Йорке они жили до переезда сюда, потом уехали в Гонконг, а теперь живут в Париже.

Он лишь вздохнул в ответ. Нью-Йорк, Гонконг, Париж — все это было за границами его вселенной. Близнецы вернулись на свою орбиту, с которой им никогда не следовало сходить, пронеслись над нашим городком как метеорит, а ведь известно, что случается во время такой природной катастрофы: метеорит может долететь до нашей планеты и врезаться в какую-нибудь Сибирь или Камчатку, разлетевшись на мелкие кусочки, которые потом даже не соберешь, или же пронестись мимо Земли словно огнедышащий дракон, дабы навсегда исчезнуть в пугающей черноте космоса. Метеориты и кометы нас не касаются, Клод Бланкар вряд ли будет еще говорить о Лео и Камилле. Он ничего не знал и об Анне — ее жизнь тоже протекала на другой, далекой планете. Или все-таки знал? Может, он уселся за мой стол из чистого любопытства? Он, похоже, не торопился уходить, незаданные вопросы, казалось, висели на его тубах, готовые сорваться в любой момент. У меня вдруг перехватило дыхание, и я глубоко, с шумом, вдохнул воздух.

— Все еще страдаешь от апноэ? — спросил он.

Сволочь! Все-таки заметил. Я кивнул на пачку сигарет, и мы завязали неизбежную дискуссию о том, что вредно для здоровья и спорта, что надо бросать, от чего следует воздержаться, что человеку нужны стимуляторы, так уж лучше обычная сигарета, чем косячок, но, так или иначе, это очень дурная привычка, ну, вы и сами, господин доктор, всё прекрасно знаете, — обычные темы наших с вами бесед, разница лишь в том, что перед вами я, а не Бланкар.

Я говорил и говорил без умолку, чтобы не дать приблизиться к нам призраку Анны, которая, казалось, бродила вокруг нас. И я старался ей помешать подобраться к сидевшему напротив меня Клоду Бланкару, зная, как подбиралась она к незнакомым парням, вся такая воздушная, недостижимая и отсутствующая, и как искала в них точку опоры, за которую мог зацепиться ее мир грез и терзаний, но даже когда ей это удавалось, она оставалась такой же воздушной, недостижимой и отсутствующей, — настолько воздушной, что легко отделялась от людей, и никто не пытался ее удержать. По-видимому, это просто было в ее природе — скользить по жизни рядом с вами, пока не наступал день, когда она взмывала ввысь, чтобы парить без руля и ветрил до тех пор, пока другой парень не подцепит ее на час или месяц. Нам с близнецами Анна казалась естественной — ни доброй, ни злой, шелковой, словно шарф, который ты с удовольствием носишь и о котором легко забываешь, но сама она хотела жить, ей хотелось сбросить с себя воздушную прозрачность, и я это сразу почувствовал. Мне удалось быстро раскусить ее, я же дока по части тайн, мне нравится проникать в души, я доволен, когда люди открывают свои сердца и открываются миру Анна хотела жить, но не смогла воспользоваться обстоятельствами. На меня вновь накатило апноэ.

— Слушай, — опять неожиданно перескочил на другую тему Клод Бланкар, — знаешь, ведь это был не я.

— Ты о чем?

— Да о близнецах. Это всё они, они хотели во что бы то ни стало показаться мне без шмоток, ну помнишь, в школьном лабиринте. Не знаю почему.

— Забудь, — обронил я.

— Ты не злишься?

— Столько воды утекло, старина!

— Да, забавно. Знаешь что?

— Ну?

— Моя подружка — близняшка, то есть я хочу сказать, что у нее есть сестра-близняшка.

Судя по его заблестевшим глазам, он не закончил еще откровенничать.

— Забавно то, что они не настоящие близнецы. Не однояйцевые, понимаешь? Это довольно редко встречается. Одна — брюнетка, другая — блондинка, моя — брюнетка.

Я чуть не упал под стол со смеху. «Однояйцевые», он произнес это слово очень быстро, стараясь никоим образом не выделять его, не поднимать над частоколом других слов в своей фразе, показать, насколько свободно он чувствует себя в новом мире, где обитают девушки, отмеченные подобной печатью судьбы, однако, несмотря на его потуги, это слово вырвалось на волю, — было очевидно, что он ослеплен его звучанием, с таким же очарованием он мог бы назвать этих девушек «принцессами».

И спустя минуту, прощаясь, он добавил:

— Вот так совпадение, правда?

Произойди эта встреча в прошлом году, я с важным видом невзначай обронил бы с коварностью змеи: «Не думаю, что это совпадение». Но сейчас я подумал: «Ступай с миром, Клод Бланкар, пока близнецы не проглотили тебя с потрохами. Ты просто узрел их на мгновение обнаженными, всего лишь раз, когда был несмышленым мальчишкой, они не обожгли тебе глаза, не превратили в безмолвную статую, тебе несказанно повезло, ступай с миром и будь счастлив с твоей поддельной близняшкой. Я принимал тебя за злого мальчишку, а ты был просто невинным ребенком, и как мне хотелось бы быть на твоем месте».

— Да здравствует спорт! — сказал я Полю, когда он вернулся за наш столик. — Да здравствует спорт!

Я не рассказал ему, о чем мы болтали с Клодом Бланкаром. Истории с близнецами и близняшками выходят за рамки наших отношений, я оставляю их для наших с вами будущих сеансов, мой господин психоаналитик. Разве не вы меня учили, что «человек не обязан говорить обо всем личном» или, к примеру, «чтобы оставаться друзьями, необязательно быть откровенными»?

— Ну что? — поинтересовался Поль, кивнув в сторону Клода Бланкара, выходившего из кафе со своими дружками.

— Ничего, — отозвался я.

Самое главное — у меня есть Поль, мой лучший друг.

Поль всегда был рядом, он был частью меня, нашего городка с его стенами, улицами и переулками, и в то же время он никогда не входил в ту частичку меня, где бродили, сталкиваясь друг с другом, Лео с Камиллой, Анна и все те, кого они привлекли за собой. Он, конечно, был в курсе, но всегда оставался вне этого круга, так уж повелось.

Каждый вечер мы возвращались из школы вместе. Мы были однолетками, он — чуть ниже меня, я — чуть выше его, он не был особо разговорчивым, я — тоже, ему очень нравился футбол, мне — не слишком. На всех школьных фотографиях мы всегда рядом. Когда я приезжаю сюда, в Бурнёф, на каникулы, то в первый же день отправляюсь к нему, либо на квартиру его сестры в городе, либо на ферму его родителей. Видео-игры, CD, DVD — он получал почти все, что хотел, я же почти ничего. У каждого из нас был мобильник, но мы обычно не звонили друг другу. Не знаю как, почему, мы стали друзьями. Я частенько витаю в облаках, и меня можно назвать, скорее, разболтанным, чем собранным парнем, а Поль всегда прочно стоит на ногах. Он широк в плечах и очень мускулист. У меня вообще-то тоже есть бицепсы, но не столь заметные, как у него. Когда он шагает по улице, то идет вразвалочку, степенно покачиваясь из стороны в сторону, словно несет на плечах невидимый груз, который при каждом шаге тянет его вниз, а я в эту минуту уже успеваю споткнуться о бордюр или набить себе шишку, потому что слишком поздно замечаю препятствие на своем пути. Я все это рассказываю, чтобы точнее объяснить природу нашей дружбы. Когда мы шли по улице, то постоянно боками задевали друг на друга, что меня нисколько не нервировало, хотя с любым другим человеком я этого не вытерпел бы. Мы, каждый по-своему, были неуравновешенными, но прекрасно уравновешивали друг друга, вот и все.

Изо дня в день, иногда целыми часами, я шагал с Полем бок о бок, и так длилось на протяжении многих лет в этом суть наших отношений. Мы исходили наш город вдоль и поперек, мы шли в школу, из школы, провожали друг друга до дома, двигались прямо, делали крюк, направлялись к какой-нибудь цели или бродили бесцельно, чтобы просто шагать вместе. Еще маленьким Поль всегда выносил на улицу футбольный мяч, и я прекрасно играл с его мячом, меня никогда не выводило из себя его бесконечное постукивание — топ-топ, — которое, однако, по-своему раздражало Поля. Но мне легко удавалось уловить его раздражение или словить чертов мяч, когда он выскальзывал у него из рук. Мы звали его пузырь, затем пуз и давали детские клятвы, положив руки на мяч и приговаривая: «пуз-пуз-пуз, я клянусь». Позже, когда мы подросли, мяч исчез, а «пуз» остался — пароль нашей дружбы. В старших классах мы часто гуляли за городом, в лесах Пьер-Леве или Куртиль, бродили по дороге на Пюи или по Галльской тропе, и еще по дорожке, что тянулась вдоль реки. Мы с Полем были в одной упряжке — и этим все сказано.

Может, именно так все обстояло и у Лео с Камиллой. Меня часто посещай мысль, что в их отношениях не было ничего особенного по сравнению с нашей с Полем дружбой — просто привычка, растянувшаяся на долгие годы. Мне также временами казалось, что их упряжка была еще банальнее, чем та, которую образовывали мы с Полем, поскольку у них и выбора-то не было: упряжка ждала их уже с самого рождения, нам же с Полем пришлось в один судьбоносный день сделать свой выбор.

Так успокаивал я сам себя. Лео и Камилла по-настоящему внушали мне страх, и я не понимал, почему боюсь какой-то малышни? Они были очень милы, совершенно не агрессивны, но я их боялся. И, само собой, не мог представить их в упряжке. Они были похожими, но в то же время каждый был и самим собой, и другим. Каждый раз, встречая их после долгого расставания, я заново испытывал одно и то же потрясение. Каждый из них был по-настоящему одинок, но вместе они представляли компанию. Это было поразительно. Они ужасно поразили меня с самого первого дня. Я никогда не видел, чтобы ребенок был настолько одинок, на них жалко было смотреть, еще никто и никогда не волновал меня так сильно, как эти двое.

Я был единственным сыном в семье, двоюродных братьев и сестер у меня тоже не было, у друзей моей матери не было детей моего возраста, и я просидел дома один-одинешенек до первого класса и встречи с Полем, моим будущим другом. Но я не отдавал себе отчета в том, что одинок. Одиночество казалось мне обычным, заурядным состоянием, в которое погружала меня рутина повседневности. И появление Поля в моей жизни ничего особо не изменило. Его тоже можно было считать единственным сыном в семье (его сестра, гораздо старше него, давно жила отдельно от родителей), он так же, как и я, привык коротать в одиночестве вечера, ночи, воскресенья и чувствовать себя одиноким в школьном дворе, во время переменок, или на ферме, в обществе своих родителей.

С Лео и Камиллой я познал одиночество совсем иного рода, и теперь, когда мы расстались и нам запрещено общаться, я думаю и иногда допускаю, что они так сильно вцепились в меня своими четырьмя ручонками не для того, чтобы погубить, как мне казалось в минуты отчаяния, а для того, чтобы на земле появился их третий собрат, на которого они возлагали определенную миссию. Но это было совсем не то, о чем я думал, когда мне было девять, а им по шесть лет. Я должен был избавить их от чувства одиночества, и я выполнил эту миссию, — не так ли? — никто не может оспорить этого факта, это поняли, пусть и не сразу, даже представители моего ареопага, знатоки страдающих молодых душ.

Я провел лишь четыре дня в их классе и мог бы спокойно забыть о них, — они были с первоклашками, я — со старшими ребятами, пропасть между нами по тем временам была огромная, — но вольно или невольно я все же думал о них, раз однажды вечером, спустя две или три недели после их появления, сообщил своей матери: «У нас двое новеньких в школе». Я, вообще-то, и ответа не ожидал, даже не был уверен, что произнес эти слова вслух, это, скорее, были мои мысли, которые переливались через край, однако, к моему удивлению, моя мать поддержала разговор: «Ты имеешь в виду маленьких Дефонтенов?». Меня тут же атаковало апноэ: «Ты их знаешь?» — «Конечно, это внуки Маргариты и Люсьена Дефонтенов».

Дефонтены? Наши старые соседи по улице? Мое потрясение было безграничным, я даже представить себе не мог, что Лео и Камилла могут иметь какую-то связь с нашей повседневной жизнью, а может, я находился под чарующим гипнозом их другой фамилии — Ван Брекер.

Мать ласково сказала: «Давай, дыши, мой зайчик». Что я и сделал, мне не хотелось, чтобы она бежала за респиратором и всей этой медицинской ерундой. «Все хорошо, мама». Я сидел, молча переваривая новость, но что-то было не так. «Ешь», — сказала мать, и я стал глотать свое пюре, хотя на самом деле я осторожно, словно лекарство, по капельке, глотал свежую информацию, пока у меня не созрел следующий вопрос: «А что они здесь делают?» — «Кто?» — отозвалась мать. — «Ну, близнецы, что они здесь делают?» И я узнал со слов матери всю эту длинную историю.

Моя мать знала Дефонтенов задолго до моего рождения. Они очень помогли ей в жизни. В начальной школе она училась в одном классе с их сыном Бернаром, домашние задания они делали всегда вместе, в гостиной Дефонтенов, где стоял стол, специально выделенный для этих целей. «Но в жизни он достиг гораздо большего, чем я, — добавила моя мать, — он стал то ли президентом, то ли генеральным директором крупной фармацевтической компании, женившись на дочери Ван Брекера. Тебе это имя ничего не говорит, но ты и представить себе не можешь, какой огромный капитал принадлежит этой семье. У жены Дефонтена уже было трое детей от первого брака, а потом у них родились близнецы, и, насколько мне известно, роды протекали не очень гладко, у деток была родовая травма или что-то в этом роде. Они с Бернаром без конца переезжали с места на место, ну, с Бернаром, сыном Дефонтенов, отцом близнецов, если ты следишь за моей мыслью. На сей раз они отправились в Австралию, забрав с собой старших детей, а младших оставили на год у бабушки с дедушкой. Бедные дети совершенно потеряны, — постоянная смена стран, языков, — вот родители и подумали, что здесь им будет спокойнее, и потом, бабушка и дедушка тоже этого хотели, их можно понять, они почти никогда не видят своего сына Бернара, но у этих детей явно есть проблемы».

— По их виду не скажешь, — сказал я.

— Не знаю, — отозвалась моя мать, — я не хочу задавать слишком много вопросов.

Что означало также: «Ничего ты больше не услышишь, доедай свое пюре».

В любом случае, я узнал, что хотел. И жутко устал. Когда я слушаю свою мать, то нахожусь под впечатлением не только ее слов, но и ее тона, манеры разговора. И за ее рассказами о других я каждый раз слышу ее собственную историю, а значит, отчасти и мою. Эта история похожа на огромное невидимое тело, которое покачивается и сжимается под звуками произнесенных слов; иногда оно поднимается во весь рост, возвышаясь надо мной, иногда падает ниц, складываясь в поклоне, и, поскольку я ее сын, ее единственный сын, то чувствую каждое движение огромного невидимки, спрятанного за словами, — вам понятна моя мысль?

И пока она говорила, нанизывая фразу за фразой, а я боролся с апноэ и доедал пюре, за ее рассказом маячило огромное тело, которое подпрыгивало, отступало, дрожало. Однако слишком долго объяснять все это: ее отношения с Маргаритой и Люсьеном Дефонтенами, их сыном Бернаром, женой их сына Бернара и со всем нашим городком, и почему она рассказывала поначалу так много, а потом вдруг не захотела больше ничего говорить. Все это меня утомляет, как утомил и ее рассказ о Дефонтенах тогда, на кухне, две или три недели спустя после появления в нашей школе Лео и Камиллы, и вот почему я вспоминаю о тебе, Наташа, о том, как тогда в Мали, под трепещущим на ветру тентом, ты огорошила своих коллег, ибо написать сто страниц… …это очень изнурительный труд. Более изнурительный, чем потеть часами в костюме для кендо, скрещивая мечи с авейронским учителем, а иногда с великим японским учителем, и более тяжкий, чем таскать часами ведра с краской господина Хосе, хозяина квартиры, где я жил и у которого работал, нанося краску слой за слоем, словно масло на хлеб, на стены и потолок, и более изматывающий, чем маяться часами на вашем диване, месье, и спрашивать себя, что означают ваши загадочные фразы и какой скорпион прячется за ними, и стоит ли оставлять загнивать жалящие фразочки с их уродливыми мордами и ядовитыми хвостами или же одним махом все проглотить.

И, и, и… знаю, у меня апноэ, и когда я пишу, то задыхаюсь точно так же и по той же причине: мне страшно, что от меня ускользнут события и люди, что мир изменится или переместится в другое место, пока я выпускаю из легких использованный воздух и вдыхаю новый из своего окружения. И поэтому дыхание у меня шумное, оно громким эхом раздается внутри меня, а мир вокруг становится безмолвным. И с писательством происходит то же самое: я нанизываю всё на один стержень, чтобы ничего не упустить, ибо, ставя точку, я заканчиваю с этой фразой, а между концом одной фразы и началом следующей есть разрыв, который может или стать перекидным мостиком, или оказаться пропастью. Правда, это тоже у меня потихоньку меняется, вы уже, наверное, заметили, что я перехожу на красную строку, делая параграфы.

Понятно, ответите вы, вас страшит пропасть между двумя фразами, а не пропасть между двумя параграфами, хотя, исходя из логики, во втором случае опасность должна казаться гораздо большей.

Ах, но я уже не к вам обращаюсь, господин мой бывший психоаналитик. В моем личном ареопаге есть большой выбор собеседников, и отныне я сам выбираю, к кому и когда обращаться. Итак, сейчас я обращаюсь к Ксавье, молодому воспитателю, «такой милашка», шепнула мне Камилла с натянутой улыбкой на дрожащих губах, когда мы выходили из Дворца правосудия после первого судебного заседания. Может, и «милашка», но, вообще-то, я не должен был с ним пересечься, потому что был уже совершеннолетним, а он занимался с несовершеннолетними. «Меня зовут Ксавье, — представился он, — я виделся с Лео и Камиллой и посчитал своим долгом навестить и вас, если вы не против». Я нисколько не был против, мне нравился этот Ксавье, и потом, его же послала ко мне Камилла. «Я хочу сообщить вам, что веду кружок молодых писателей, вот адрес, ваши друзья сказали мне, что вы любите писать». Вот маленькие дряни, они же прекрасно знают, что я не люблю писать, а этот тип теперь будет настаивать!

Я не пошел специально в ваш кружок, господин воспитатель, но, тем не менее, там оказался, и у меня есть серьезное желание свести с вами счеты, но пока довольно того, чтобы объяснить вам вещи, касающиеся апноэ и параграфа. Ну так вот, Ксавье, переход на строку нового параграфа — это новый отсчет, сигнал к новому подъему энергии, с одним делом покончено, можно переходить к другому, это объективный взгляд, четкое видение, мотор! В то время как внутри параграфа ты действительно находишься внутри — там все размыто, подвижно, со всех сторон наседают метафоры и сравнения, то приклеиваясь к фразам, то отклеиваясь от них. Внутри одного параграфа надо держаться очень крепко. Имейте это в виду во время занятий в вашем писательском кружке, Ксавье-милашка, Ксавье-предатель.

После ужина «спор-пюре-апноэ», проведенного с матерью на нашей кухне, я позвонил по мобильнику Полю. Он в это время делал домашнее задание в большой гостиной своего фермерского дома. «Погоди, я поднимусь на сеновал». Я слышал в трубке, как он пересекает двор вместе с собакой, которая о чем-то рассказывает ему на своем собачьем языке, а он ей что-то отвечает, затем я услышал, как он поднимается по лестнице, скрип-скрип, — затем залаял пес, — уау-уау, — затем послышалось шух-шух, должно быть, шуршало сено у него под ногами, и неожиданно я очень четко услышал его голос: «Пошел вон!» — он все еще общался с собакой. «Ты на месте?» — «Да, но он не хочет уходить». — «Ну, тогда не болтай с ним», — во мне говорила ревность к невидимому псу. «Да, но в таком случае мне придется и с тобой не болтать», — «Ладно, отключаемся на минуту, потом перезвонишь, когда он смоется», — «На мобильник?» «Нет, на наш мяч, идиот!»

Однако он не мог перезвонить на мобильник. В то время, когда нам было по девять, их еще не было, а вот пес по-прежнему живет на ферме, но это не тот, а другой, и он не так сильно привязан к Полю, как предыдущий. Время между мною и Полем — величина настолько постоянная, что моменты, из которых оно состоит, вполне заменяемы, и я легко переношу мобильник из наших дней в те времена, а старого пса — в сегодняшние события. Как только нужно было посекретничать, мы забирались на сеновал, который, так уж повелось, был самым укромным местом на ферме его родителей, и мы могли там спокойно спрятаться подальше от людских глаз. Были и другие развлечения: длинная лестница с неровными перекладинами, ложе из сена, которое кололо нас даже через джинсы, и широкий вид на двор и поля с южной стороны, а еще я с садистским удовольствием любил наблюдать за псом, жалобно скулившим внизу.

«Итак, — сказал я Полю, кажется, на следующий день, а может быть, в следующее воскресенье после разговора с матерью: — Лео и Камилла — внуки Дефонтенов». Он прекрасно знал, кто такие Дефонтены, благодаря своему отцу, который был знаком со всем городом. «Ах, вот как, почему?» Может, со стороны казалось, что Поль говорил невпопад, но на самом деле он разговаривал просто и откровенно. Его вопросы устремлялись не к узким коридорам ответа, а к открытым пространствам, как наш сеновал, где я мог лазать в разные стороны или просто сидеть на коленках. Я мог бы услышать в его вопросе: «Почему ты мне говоришь об этом?» или «Почему они живут у бабушки и дедушки?», или же «Почему твоя мать рассказала тебе о них?» И это «почему» Поля было бы просто словом, не требовавшим объяснений, но означавшим, что рядом со мной друг и мне достаточно пробормотать в ответ «не знаю», чтобы поддержать разговор.

Я сказал: «Не знаю», затем: «Мне кажется, что со мной должно что-то случиться». И Поль в ответ: «Приходи тогда к нам». И еще я сказал: «Моя мать наверняка захочет с ними поговорить».

Так оно и вышло. Через несколько дней после своего долгого рассказа о семье Дефонтенов моя мать пришла забрать меня из школы. Обычно из-за своей работы она никогда за мной не приходила. На этот раз она поджидала нас у ворот школы с Дефонтенами. Мы с Полем заметили их, когда били в стену мячом, и переглянулись. Поль подхватил мяч, и мы направились к ним, еле волоча ноги. «Милый, господин и госпожа Дефонтены хотят сделать тебе предложение», радостно зазвенел голос моей матери. Мы снова обменялись взглядами с Полем. Все ясно, звонкий голос моей матери означал лишь одно: я ни в коем случае не могу и не должен отказываться от предложения господина и госпожи Дефонтенов, каким бы оно ни оказалось, и предложение это, пожалуй, обещало быть необычным, раз уж моя мать перешла на такой яркий вокал.

Моя мать, как правило, говорит громко и сочно, но голос ее звенит, скорее, не как серебряный колокольчик, а оловянный, и напоминает глухой стук банки из-под горчицы, нежели звон хрустальных бокалов. Таким, по крайней мере, воспринимают ее голос мои уши, и меня это вполне устраивает, так как я очень люблю свою маму, можете не сомневаться.

Итак, старики Дефонтены, которые по понедельникам посещали массажиста, хотели, чтобы в эти дни я отводил их внуков из школы домой. Они еще что-то там объясняли, но главное было в том, что мне нужно было просидеть в их доме часа два, пока они не вернутся после своих процедур. Малыши не должны оставаться одни, я им очень понравился, и они рассказали им обо мне. Кстати, Поль тоже, если захочет, может приходить со мной, господин Дефонтен будет провожать его до автобуса или даже отвозить на ферму. «По понедельникам я ночую в городе, у сестры», — отозвался Поль. Я какое-то время смотрел на всех с открытым ртом, не понимая толком, о каких «малышах» идет речь. Лео и Камилла с первого дня казались мне взрослыми, ненормально взрослыми, в моем восприятии они были гораздо старше меня, и этот возрастной парадокс иногда меня пугал. Поль тут же добавил: «Спасибо, не надо». Что до меня, то сделка состоялась, мама сказала «да» от моего имени, не дождавшись даже, когда спросят моего согласия, и теперь Лео с Камиллой, а также бабушка и дедушка смотрели на меня своими прозрачными глазами.

Чуть позже, когда мы с Полем остались одни, он сказал: «Они должны тебе платить», я пожал плечами, и он продолжил: «Ну да, ты же теперь беби-ситтер». Я ответил: «Моя мать откажется», тогда он то ли всерьез, то ли в шутку произнес: «Ты даже сможешь накопить на компьютер». «Да брось ты…»

Эту тему мы с Полем обсуждали еще долго. Он говорил, что «любой труд заслуживает оплаты». Это выражение странно звучало в его устах, но я тут же вспомнил первоисточник, поскольку часто слышал эти слова от его отца, когда тот приезжал с поля на тракторе или возвращался из хлева после отёла своих буренок, присаживался за стол, чтобы съесть хлеба с сыром и запить его стаканом вина, разбавленного водой: «Любой труд заслуживает оплаты, детки». «А какая у нас будет зарплата после школы?» «В школе вы тоже зарабатываете, но пока только знания, а позже, после школы, у вас будет настоящая зарплата!»

Мне пришлось обратиться к маме, чтобы получить разъяснения по поводу этого гуманного утверждения, и я выслушал целую лекцию на тему заработной платы и предпринимательства, наемных сотрудников и предпринимателей, кстати, отец Поля был не наемным работником, а предпринимателем. «Он не предприниматель, а фермер», — возмутился я в ответ. «Можно и так сказать, но зарплату он не получает». «А мы получаем зарплату?» «Да, мы получаем зарплату», — с гордостью заявила моя мать. «Но отец Поля богаче нас». Однако ее не так легко было сбить с толку: «Его деньги на самом деле не его, а принадлежат банку». — «Но у него есть трактор!» — «Его трактор тоже принадлежит банку». Последнее замечание нанесло мне удар и открыло ужасающую перспективу: «А футбольный мяч Поля тоже принадлежит банку?» Мама, видя, что довела меня до слез, успокоила: «Нет, мячик принадлежит Полю». Она обняла меня и ласково потрепала по волосам. «Не волнуйся, я сделаю так, что у тебя тоже будет зарплата, хорошая зарплата, даже если твой отец уже не может нам помочь, не бойся, мой цыпленок».

Я быстро успокоился, убаюканный ее мягким голосом и добрыми ласковыми руками, но где-то внутри меня подспудно росло сопротивление, которое вылилось в мое первое самостоятельное решение: я не хотел «зарплаты», — ни такой, как у отца Поля после долгих часов, проведенных в полях или коровьем хлеву, ни такой, как у моей матери, занимавшейся хозяйственными делами в мэрии, из которой в конце каждого месяца ей приходил почтовый перевод, и она, будучи каждый раз недовольной указанной в нем суммой, долго что-то прибавляла и отнимала на калькуляторе, то хмурясь, то мечтательно улыбаясь, а я весь вечер чувствовал себя одиноким.

А тут еще Поль заговорил о зарплате! Он упрямо твердил, что я должен принять деньги Дефонтенов, но я чувствовал просто патологическую невозможность такого поступка. «Они не настолько уж и богаче нас», — сопротивлялся я. «Да ты смеешься, — возражал Поль, — они получили не одно наследство, а сынок их просто набит баблом по самые уши. Ты знаешь, как сюда добирается мамочка близнецов?» Нет, я не знал. «На поезде, что ли?» «Ну, ты скажешь, на поезде, она приезжает на служебной машине с личным шофером, а машина — вот такая огромная». И откуда он все знает? «Ну, мы все-таки тоже не лыком шиты», — с хитроватой улыбкой отвечал он, и я в который раз убеждался, насколько он похож на своего отца. Я был потрясен. А Поль вываливал на меня другие аргументы: что моя мама и так всю жизнь вкалывала на Дефонтенов (она занималась уборкой в их доме в те времена, когда они еще преподавали в коллеже), что я смогу купить себе велик или пару футбольных кроссовок, что не стану же я рабом двух избалованных сопляков, и вот это последнее замечание неожиданно просветлило меня, и я понял, в чем суть разногласий между Полем и мною, и где может возникнуть единственно возможный барьер между нами.

Этим барьером были Лео и Камилла. Я находился вместе с ними внутри, а Поль оставался снаружи. И ему никогда не следовало переступать через него, если мы хотели остаться на всю жизнь друзьями. В голове у меня роились не решавшиеся вылететь фразы: «Лео и Камилла не продаются, а я не собираюсь их покупать», «Лео и Камилла это не зарплата», перед глазами мелькали смутные образы и картинки, которые сложно было выразить словами и которые, в сущности, были вариациями той памятной драки с Полем, когда он обозвал близнецов «придурками», а я швырнул его на землю и молотил кулаками с яростью крестоносца, защищавшего сокровища Святой земли! Но я вовремя спохватился. «Близнецы — это мое личное дело», — отрезал я, и Поль все понял.

Вот как получилось, что по понедельникам я проводил время в компании Лео и Камиллы, в доме их бабушки и дедушки, находившегося на улице, которая шла за нашей или перед нашей, все зависит от того, как идти — от пригорода или от центра. В первый раз со мной пошел и Поль, получивший на то разрешение Дефонтенов, хотя он обычно чувствовал себя не в своей тарелке, когда оказывался в чужом доме. Он заходил только ко мне, возможно, потому, что я жил один с матерью, а может, потому, что принимал все, что было связано со мною. В тот день мы молчали почти всю дорогу от школы до дома Дефонтенов. Поль держал под мышкой мяч, и поначалу мы шагали с ним бок о бок, как обычно, но тротуар был узким, и я все время беспокоился за малышей, так как чувствовал себя обремененным важной миссией. Малейший шум проезжавших мимо автомобилей приводил меня в трепет, и впервые присутствие Поля рядом со мной раздражало меня, мешая сосредоточиться на двух мальцах, топавших перед нами.

«Да ладно, — сказал Поль, не собьет же их машина», на что я ему ответил: «Возьми одного за руку, а я другого».

Мы так и сделали: я взял за руку Камиллу, а Поль, как-то странно посмотрев на меня, взял за руку Лео. Близнецы с невозмутимым видом следили за перестановками в то время они особо не спорили, что меня даже смущало. Мы больше привыкли к суровому обращению и, хотя сами не были возмутителями спокойствия, наверное, обрадовались бы их непокорности. На словах — бунтовщики, а на деле — покорные овцы, — таким было наше негласное кредо, таким, по сути, был наш конформизм. Что касается Лео с Камиллой, то здесь все было наоборот, но я этого долго не замечал.

Мне страшно хотелось, чтобы малыши вырвались из наших рук и пустились наутек, а мы бросились бы их догонять, однако они спокойно шагали по тротуару и рука Камиллы лежала в моей руке, словно желторотый птенец, который затаился в гнезде, не решаясь взмахнуть неокрепшими крылышками, и именно в этот момент я почувствовал, что в отношениях между близнецами что-то не то, а может, не то было между ними и мною. Я затаил дыхание, рука Камиллы будто целиком растворилась в моей, однако она не была безжизненной, ее рука казалась чрезвычайно легкой и в то же время напряженной, в этой руке ощущалась какая-то сила, которая словно передавала мне сообщение: «Тебе придется подождать, но однажды ты увидишь…» И это была не угроза, — маленькая ручка Камиллы не была зловещим лезвием, направленным против меня, а, скорее, весенним бутоном, который просто ждет своего часа, слепо уверенный в его неизбежности. «Однажды ты увидишь…» Неужели я все же дождусь того дня, когда «увижу», и задышу по-настоящему, задышу так, как дышит молодой здоровый парень, крепкий и в хорошей физической форме?

Я собирался вдохнуть полной грудью, когда эта ручка затрепетала в моей ладони, передавая мне другое сообщение, такое простое и вполне ожидаемое: «Ты мне надоел, отстань». Меня охватил такой приступ апноэ, что я чуть не задохнулся и резко отпустил руку Камиллы. Поль тут же выпустил Лео. Близнецы вновь стали в пару, а мы с Полем пошли за ними следом. «Ну и придурками же мы выглядим», — процедил он сквозь зубы.

Я не помню, ни какая тогда стояла погода, ни по каким улицам мы шли, ни каких людей встречали. Впрочем, в этом нет ничего удивительного — вряд ли в памяти взрослого человека отложится ничем особо не примечательный день из далекого детства, если не считать, конечно, что в этот день он провожал двух малышей до их дома. Однако я хорошо помню другое: в моем сердце до сих пор живет воспоминание о странном беспокойстве, скорее, за конфигурацию нашей группы, нежели за безопасность малышей. Поль больше не был Полем, я перестал быть самим собой, и близнецы по имени Лео и Камилла тоже испарились, оставалась лишь новая конфигурация, которой я не мог придумать название. Кто с кем должен был идти, как соотносились углы, где проходила диагональ, какой периметр нужно было соблюдать, но, самое главное, все же — кто с кем. Именно таким был вопрос, дремавший, словно нераспустившийся бутон, в малюсенькой ладошке Камиллы, и именно в тот день, клянусь, я почувствовал это.

Близнецы бросились бежать, лишь когда впереди замаячил дом Дефонтенов. Они открыли калитку, нашли ключи под лавровым деревом и тут же исчезли в глубине дома. «Ты их различаешь?» — спросил у меня Поль. «Что ты имеешь в виду?» — «Ты все понял, не прикидывайся идиотом», — буркнул Поль. «Ты держал за руку Лео», — сказал я, и он перестал лезть ко мне с вопросами. Самое важное отличие между нами: я четко различал близнецов, и мы с Полем оба понимали, что именно это и разделяет нас.

Дом Дефонтенов представлял собой большое квадратное здание с гранитными стенами и балконом с чугунной решеткой. На первом этаже на нас смотрело огромное окно со шторами цвета бронзы, которые своим двойным изгибом словно склонились перед нами в почтительном поклоне. Поль на мгновение замер напротив окна, будто ожидая, что шторы вот-вот приподнимутся и из-за них выскочат церемониймейстеры, расшаркиваясь в реверансах.

Но тут близнецы открыли нам дверь, и мы вошли внутрь. Я уже бывал в этом доме и не находил его каким-то особенным, он просто был больше и мебели здесь было больше, чем в нашем доме, то есть в доме моей матери. Однако, глядя, как Поль с опаской озирается по сторонам, я тоже вдруг оробел. Дефонтены приготовили для нас полдник — на столе мы увидели нарезанный хлеб и банку с чаем. Близнецы умели заваривать чай, но не имели права включать газовую плиту. Я следовал их инструкциям, не проронив ни звука, не очень-то уверенный, что моя мама обрадовалась бы, застань меня со спичками в руках перед газовой плитой. Поль как истукан застыл в углу кухни, так и не расставшись с мячом.

Чайная церемония стала ему поперек горла. Сначала близнецы принялись объяснять, что у бабушки с дедушкой для них есть специальные чашки с рисунками Беатрикс Поттер. «И что это за рисунки?» «Ну, ты же их знаешь, кролики Питер, Мопси, Флопси и Ватный Хвостик». «Ах, ну да, кролики!» — произнес Поль, скрывая за сарказмом свое невежество. Но дедушка и бабушка пьют только кофе. И что из этого? Поэтому близнецы вынуждены пить из чайных чашек Хэвиленд, а это проблема, так как чашки такие ценные, что не дай бог разбить хоть одну, но бабушка пообещала, что купит для них мазаграны.

— Это что такое, мазаграны? — спросил Поль.

— Это что такое, Хэвиленд? — спросил я.

— Мы пьем чай, потому что до этого жили в Китае, — объяснила Камилла.

— И еще в Англии, — добавил Лео, — но если хочешь, можешь взять кока-колу в холодильнике, нам нельзя ее пить.

— А почему нельзя?

— Потому что там много сахара.

— Но мы все равно ее пьем, — в один голос заявили они.

— Ты должен мыть чашки и всю эту посуду? — поинтересовался у меня Поль.

Я не знал. Мы оставили все, как было, и перешли в гостиную, чтобы посмотреть телевизор. Поль по-прежнему не находил себе места. В гостиной было полно фотографий в красивых причудливых рамках, они стояли на этажерках, пианино, на подоконниках. У меня не хватало смелости рассмотреть их, моя мама сочла бы это в высшей степени нескромным. «Главное в моей работе — скромность, — приговаривала она в те времена, когда работала домработницей, — хозяева не будут сердиться, если ты где-то пыль забыл вытереть, но им не понравится, если будешь лезть в их дела, и их, в общем-то, понять можно». Мать Поля никогда не подрабатывала у чужих людей. Поэтому Поль спокойно встал и принялся внимательно, одну за другой, рассматривать фотографии.

— Иди глянь.

— Не могу.

— Да их уже нет, давай.

Близнецы, действительно, куда-то исчезли, наверное, отправились в свою комнату. Итак, фотографии.

На одной была пара в свадебном наряде: он — в темном фраке с заостренными фалдами, она… ….с огромной шляпой на голове, на другом снимке пара была окружена детьми, рядом со взрослыми стояли двое мальчишек с галстуками-бабочками и девочка в длиннющем, до пят, платье.

— Это же не Лео с Камиллой, — произнес, нахмурив брови, Поль.

Я пояснил ему, что это, должно быть, их братья и сестра, но Поль никак не мог взять в толк, как эти трое могли присутствовать на свадьбе своих родителей, ведь они должны были появиться на свет гораздо позже, и я рассказал ему, что госпожа Дефонтен уже была до этого замужем, а дети эти — от ее первого брака.

— А, так она вдова, — с облегчением заявил Поль, словно теперь все стало на свои места.

А во мне нарастало раздражение, потому что моя мать была тоже вдовой, и это чудное слово, до сих пор ни разу не произнесенное нами, разделило меня и его, у которого были оба родителя, и отбросило меня к людям на фотографиях, к которым я не хотел присоединяться.

Эти люди во фраках с заостренными фалдами, в огромных шляпах, с галстуками-бабочками, в длинных платьях отдаляли меня от Поля. Все это невозможно было вообразить на ферме, в школьном дворе, на лестнице, ведущей на сеновал, или в кухне, где отец Поля грыз свою горбушку с сыром, запивая домашним вином. Однако я заблуждался: на ферме частенько смотрели телевизор, и зрелище, представшее на фотографиях, где люди, одетые, как богатые на празднике для богатых, были ему более знакомы, нежели мне.

«А это тоже они?» — «Кто?» — «Братья и сестра?» — «Думаю, да». — «Они старше, — сказал Поль и добавил: — Они старше нас», и это произвело на меня любопытное впечатление. В том, что у Лео с Камиллой была мать, которая носила огромную шляпу ручной работы, и отец, одевавшийся, словно важный государственный деятель, не было ничего странного, но то, что у них были двое старших братьев и сестра, неприятно поразило меня. «Ты ревнуешь», — сказал Поль. «К кому?» — «Ну, вот к этим». — «И с какой стати я должен ревновать?» — «Потому что они старше тебя, и потом их трое, а нас только двое». Эти слова Поля тоже поразили меня. Я никогда не задумывался о нашей с Полем дружбе, он просто был моим другом. Мы никогда не всматривались друг в друга, потому что почти всегда были рядом и оказывались лицом к лицу, лишь играя в футбол, а в этот момент было не до обоюдного разглядывания. Мы и болтали-то мало между собой, я ни о чем особо его не расспрашивал, он просто был моим другом, неотъемлемой частью пейзажа, который окружал меня и на который я почти не обращал внимания. И вдруг оказывается, что у него есть обо мне свое мнение. Для меня это было удивительным и новым открытием. Получалось, что он отличает меня от себя и, следовательно, я сам отличаюсь от себя, и отныне между нами будут новые лица — новый Поль, которого я заново открывал для себя, и новый я, такой, каким он видел меня.

Иногда я думаю, что эта мания, это странное наваждение все считать и пересчитывать, перешла ко мне от Лео с Камиллой. Мы с Полем жили в простом цельном мире, а с близнецами познали бесконечную сложность раздвоений.

В детской мы их не нашли и отправились на экскурсию по дому. Впереди шел Поль, позабывший в кои-то века о своем любимом мячике. Он тщательным образом осматривал все на своем пути, разглядывал каждый предмет с серьезным и сосредоточенным видом настоящего торгаша, который, хмуря брови, оценивает каждую вещь у своего конкурента. Я плелся следом, испытывая настоящее мучение от новой необычной конфигурации. Мы привыкли ходить бок о бок по широким деревенским дорогам, на ферме, в школьном дворе, на улице, ведущей к дому моей матери, да и у меня дома мы сразу садились за стол на кухне или на единственный диванчик в гостиной, или же на кровать в моей спальне. В доме Дефонтенов, гораздо более просторном, чем я думал, мы шли друг за другом по узким коридорам, от комнаты к комнате, пробираясь через мебельный лабиринт, в котором Поль с недовольным видом искал хоть какой-нибудь знак, подтверждающий его недоверие к этому миру, и где я, охваченный беспокойством, впервые после смерти своего отца, остро почувствовав опасность надвигающейся угрозы, искал Лео и Камиллу.

— Ты что, никогда в гости к людям не ходил? — грубо бросил я в затылок Полю.

— Здесь живут люди, которых я не знаю, — огрызнулся он.

Мне очень хотелось закричать, позвать близнецов: «Лео, Камилла, где вы?!», но что-то внутри удерживало меня. Возможно, это был страх, что они не отзовутся, что придется броситься на их поиски, позвать на помощь соседей, позвонить в службу спасения, переполошить всю улицу и весь город, оказаться вовлеченным в засасывающий меня вихрь, в котором я точно потеряю дыхание, как в тот вечер, когда мой отец упал с крыши дома. Я боялся, что мой голос сорвется на писклявые нотки, над которыми будет потешаться Поль. Но он, похоже, вовсе не был озабочен исчезновением близнецов.

Мы вернулись в детскую, и я заглянул под одну кровать, затем под другую. Как я и думал, они лежали там, каждый под своей. «Мы иногда прячемся под кроватями», — сказали они, словно констатируя некое метеорологическое явление. Потом они вылезли из-под кроватей и забрались на них, каждый на свою. «Иногда мы спим отдельно», — произнес Лео. «А иногда на одной кровати», — добавила Камилла. И они уставились на нас своими прозрачными глазами. Им было по шесть лет, но я чувствовал, что они устроили нам какую-то ловушку и теперь спокойно, с равнодушным любопытством ждут, когда же мы попадемся в расставленные сети. «Ваши игры не очень-то смешные», — заметил Поль. Близнецы переглянулись с растерянным видом.

А я, еще мгновение назад готовый наброситься на них с кулаками, чтобы отлупить за то глупое беспокойство, которое они заставили меня пережить, испытывал сейчас неловкое сочувствие к их незатейливым шалостям. Мне хотелось взять их на руки, как тех котят, что однажды принесла моя мать, погладить их, успокоить теми ласковыми словечками, в которых звуки важнее смысла. Но их было двое, и было бы слишком нелепо бегать от одной кровати к другой! Я знал, что эти маленькие негодяи ускользнут от меня, перепрыгивая с кровати на кровать, четко координируя свои действия, что их прыжки по комнате заставят меня стоять как истукану на месте, словно привязанному толстыми веревками.

Я сказал, что каждый находился на своей кровати, «каждый на своей». Так я вначале подумал, чисто автоматически. Мы думаем, как шагаем: не рассуждая, ставим ногу на землю, уверенные в том, что она будет служить нам опорой, как и секунду назад, просто потому что так было всегда. Но с Лео и Камиллой все было по-другому. «Вы знаете, кто на чьей кровати сидит?» — спросили они все тем же рассудительным тоном, которым хозяева ведут беседу с гостями на званом вечере. «О чем это вы?» — фыркнул Поль. Малыши повторили вопрос. Они никогда ничего не объясняли, никогда не спешили на помощь своему собеседнику, оставаясь в собственном мирке, и если кто-то желает в чем-то разобраться, то пусть сам выкручивается!

В принципе, это не слишком отличалось от манер окружавших нас людей. За исключением наших школьных учительниц, никто, собственно, и не прилагал усилий, чтобы давать нам по жизни какие-то объяснения: ни моя мать, ни родители Поля, ни сам Поль, ни я, ни наши одноклассники. Мы говорили лишь о вещах, которые железно, на все сто, были нашими: о тяжелых дождевых тучах, нависших над городом, о стадах, пасущихся на лугах, о наших прогулках по одним и тем же улицам. Никто и не ждал ответов от нас, детей, и мы тоже ни от кого не ждали ответа, каждый выкручивался, как мог, — принимайте то, что я сказал, как сказанное, и, самое главное, не лезьте ко мне, чтобы узнать, как все это варится в моей голове. Такой была наша размеренная жизнь, таким был порядок вещей. Однако с Лео и Камиллой все было по-иному: они бросали, уставившись на вас своими прозрачными глазами, короткие жесткие фразы, которые, словно заколдованные гладкие шарики, катились к вашим ногам, а вы поднимали их и слепо шли за близнецами.

Вот что я ощущал — у меня было время обдумать это во время бесконечных сеансов со своим психоаналитиком. Но, несмотря на мои старания, вы, дамы и господа из моего ареопага Дворца правосудия, так и не поняли этого! Почему я поддался, почему не оставил их, почему не прошел мимо? В том-то и дело, что это было невозможно! Потому что с их стороны это было настоящим колдовством, а может быть, и с моей. Да, вам не понравилось слово «колдовство», которое вырвалось из меня за неимением другого и еще сильнее затянуло в юридическую трясину. «Не пытайтесь обелить свое прошлое», — заявила судья, подразумевая: «Вам не удастся этот трюк с темными силами, у нас сейчас не средневековье». Что же касается адвоката Бернара Дефонтена, то он тут же выдал тираду об архаичных верованиях, распространенных в нашем отсталом крае, цитируя подходящих авторов и вопрошая: «Неужели этот глупец вообразил, будто тут собрались цыганки и глотатели огня?» Однако выпад юриста достиг обратного результата. Его глупая речь никому не понравилась, и мой адвокат с легким сердцем бросился в атаку, обвинив его в попрании достоинства простых жителей, и хотя его выступление было таким же дурацким, но все-таки более красивым и благозвучным.

Наша история не должна была привести нас сюда, в отвратительный зал Дворца правосудия, где любые слова, даже мои, едва слетев с языка, тут же набухали, превращаясь в огромную жирную массу, которая приплясывала, гримасничая передо мной, в то время как я ждал юрких ящерок, скользящих между травинками. «Как-то странно здесь говорят», — сказал мне Поль, которому лишь однажды пришлось слушать подобные речи.

«Вы знаете, кто на чьей кровати?» — нежным голосом пропели эти хитрецы. А Поль недоуменно ответил: «О чем это вы?» И тут мне следовало сказать: «Давай свалим отсюда» — и, оставив маленьких засранцев, отправиться с Полем в сад попинать мячик, как сделал бы на моем месте любой девятилетний мальчишка, как и мне самому очень хотелось поступить, но в прозрачном взгляде близнецов, который гипнотизировал меня, я видел очертания паренька, которому исполнилось тринадцать, затем шестнадцать и, наконец, девятнадцать лет, и который уже жил во мне. Вот к этому молодому человеку они меня и тянули; разумеется, я об этом и ведать не ведал, да и они тоже, бедные мальцы, им же только по шесть лет было, — что они могли знать, желать? Ничего, но зато какой взгляд, откуда он у них взялся, способны ли они теперь по-прежнему так смотреть, — вряд ли, не думаю. Когда я виделся с ними в последний раз, их взгляд, это зеркало с четырьмя камерами сгорания, уже больше не сиял, он потух навсегда.

У меня все же было оружие против них, я тоже обладал некоторой властью над близнецами: я понимал, что они хотели сказать еще до того, как они успевали это произнести. Можно было подумать, что какая-то часть меня знала их еще до того, как их клетки разделились, что это часть была их близнецом, раз уж об этом идет речь. В той истории с кроватью я прекрасно видел, к чему они клонят. «Лежит ли Лео на кровати Лео, а Камилла на кровати Камиллы или наоборот, вот они о чем», — пробормотал я. Поль тут же невольно завертел головой направо, налево, а близнецы спокойно наблюдали за ним. Но через секунду он уже пришел в себя. «Вот еще выдумки!» Кстати, я тоже не знал точного ответа на вопрос. Кровати были совершенно одинаковые — настоящие близнецы, как и их владельцы. Но вопрос они задали не мне, чем я втайне гордился и за что испытывал к ним смутную благодарность: они не стали подвергать меня проверке, поскольку сходу сунули к себе в карман, хотя это неправда, неправда!

Эта парочка, кружась в быстром танце, каждую минуту меняла направление, превращая вас в свою игрушку: еще мгновение назад вы находились внутри их круга и вот вы уже в стороне. Они двигались слишком быстро, чтобы их могли догнать; они двигались, опираясь на древние знания, словно маленькие примитивные зверьки, вдыхающие следы, невидимые окружающим, — и что мы могли с этим поделать?

Неожиданно странная игра, в которую они хотели нас вовлечь, прервалась так же загадочно, как и началась. Камилла спустила ноги с кровати. «Бабушка и дедушка сначала застелили кроватки розовым и голубым бельем, но нам это не понравилось, и родителям тоже это показалось глупым, тогда бабушка и дедушка застелили обе кровати белым бельем, но родителям это тоже не понравилось, они говорят, что для нас нужно выбирать разные цвета, тогда бабушка и дедушка сказали, что, знай они это, то оставили бы розовое и голубое белье, так, по крайней мере, было бы понятно, где девочка, а где мальчик, но мы-то хорошо знаем, кто из нас девочка, а кто мальчик, для этого нам не нужно белье разных цветов, поэтому белый нам вполне подходит, а вам оно нравится?»

Мы слушали детский лепет Камиллы, разинув рты от удивления. В то время я верил всему, что они говорили, хотя они не всегда говорили правду, или нет, не так, они говорили свою правду, которая необязательно совпадала с правдой окружающего их мира. Вполне возможно, что старики Дефонтены никогда не спорили по поводу голубого и розового белья, они прекрасно отличали Лео от Камиллы, я тоже легко отличал Камиллу от Лео, да и Поль тоже, если внимательно присматривался. В принципе, и их учительница тоже научилась это делать, пусть и не сразу, а через несколько недель после их появления в школе.

Скорее, это они хотели, чтобы их не отличали друг от друга, они сами не желали быть разными и отчаянно цеплялись за свою природную схожесть. Зная, что похожи, они меньше страшились этого мира. Клод Бланкар нанес им серьезную душевную травму, когда заставил обнажиться и тем самым снять покров с отличительного знака каждого, который, по их мнению, был знаком смерти.

Они не хотели идти вперед, в будущее, но не могли и вернуться назад, в чрево своей матери, — символически, я имею в виду, — потому что там таилось нечто, пугавшее их еще сильнее, и мне, им и их близким понадобились годы, чтобы понять, что это было. Так я размышляю, когда затухает мой гнев. Но почему они так настырно, с таким упорством и решимостью втягивали меня в свою жизнь, пуская в ход все свои чары? Впрочем, и это тоже неважно — их жизнь не представляет для меня большого интереса или, точнее, мало интересовала бы меня, если бы не вопрос: почему я дал втянуть себя? И еще: нужны ли для решения этой загадки сто страниц, которые я пытаюсь осилить?

Первый вопрос держал меня в напряжении почти все мое детство и, думаю, отрочество тоже; второй свалился мне на голову, словно кусок лепнины с фасада здания, в конце того самого отрочества, а вот третий, теперь я догадываюсь об этом, это вопрос моего будущего, если таковому суждено быть, и поэтому мне надо бороться с апноэ, и, и, и, с апноэ, которое охватывает меня, едва я вспоминаю об этих ста страницах, без которых не могу продвигаться вперед и которые в то же самое время могут меня задушить. Это все равно, как бежать через заминированный мост, понимаете, мост — это опасность, но он же и спасение. Мне так кажется.

Кроватки. Детские кроватки Лео и Камиллы. Казалось бы, какое значение они имели? Не так давно, по телевидению, я наблюдал страшную картину: руины домов, груды камней, пыль, и среди бетонных плит на арматуре висит детская кроватка. Это было в Ираке или Палестине, не успел запомнить, но это точно было не землетрясение, а война, и я смотрел на эту кроватку, думая о своих ста страницах, представляя, что в них залетела бомба или снаряд, похоронив под бумажными обрывками Лео, Камиллу и меня — детей без прошлого, без судьбы, даже не на тропе войны, а на заброшенной тропинке, проходящей вдали от великих путей Истории.

Поэтому восклицание Наташи, так развеселившее меня, несло в себе гораздо более глубокий смысл, чем я думал вначале. Оно было далеко от терзаний школьницы, на бедную голову которой свалилось слишком сложное домашнее задание. И она будто вновь стоит передо мною, тоненькая, как тростиночка, в своем переливающемся на солнце сари, — впрочем, может, это было вовсе не сари, — с черными волосами, в которых красиво блестят разноцветные ленточки, — хотя, возможно, и ленточек не было, — на самом деле я вижу перед собою яркое пятно, сияющее в танцующем смехе, в окружении серьезных физиономий. У меня не было программы конгресса, я не знал ее фамилии, но в ее уверенном напористом выступлении ощущалась мощь зрелого, состоявшегося писателя. Я чувствовал это всеми фибрами души, которую не смог так сильно затронуть ни один из учителей нашей школы. А сначала я ведь подумал, что Наташа несмышленая девчонка, дочь одного из писателей, что заседали в президиуме, но когда она вскочила со своего места, чтобы произнести пламенную речь, и все повернулись в ее сторону, тут я и понял, что она одна из приглашенных, и мое сердце бешено забилось. А она всё говорила и говорила, но я толком ничего не запомнил из-за охватившей меня дурацкой дрожи. К счастью, другие участники конгресса не демонстрировали ни враждебности, ни высокомерия по отношению к ней, а выглядели лишь слегка удивленными, и, глядя на их благожелательные лица, я мало-помалу успокаивался. Совсем недавно был опубликован ее первый роман, и она говорила о своих сомнениях, страхах, преследующих молодых писателей, а у меня снова начался приступ апноэ, но это было невероятно, там, в Мали, она говорила обо мне, эта незнакомая иностранка говорила обо мне, и я не испытывал ни малейшего желания приходить в себя, я был весь внимание.

Если бы я смог обрести дыхание, я, конечно, запомнил бы каждое ее слово и, возможно, даже подошел бы к ней познакомиться, так как во встрече писателей под ярким трепещущим тентом не было ничего официозного. Вокруг шныряли мальчишки, торговавшие сигаретами, минеральной водой и разными безделушками, время от времени они, позабыв о своем бизнесе, принимались резвиться, носиться друг за другом, но никто не делал им замечаний. Случайные прохожие задерживали шаги, прислонившись к стоявшему неподалеку манговому дереву, слушали участников литературных прений. Публика в целом была внимательная, но все время менялась, большинство кресел пустовало, а кресла эти, изготовленные из переплетенных пластиковых шнуров ярких цветов, были, кстати, весьма красивые и больше подходили для пляжа; все обливались потом, изнывая от жуткой жары, которая была для меня в новинку. Я чувствовал, как расплываются лица и голоса во влажном жарком мареве.

Однако плохо мне стало не из-за жары, а из-за приступа апноэ, который уж слишком затянулся, но именно благодаря тому короткому недомоганию во мне живет надежда, что Наташа узнает меня, если вдруг нам суждено будет случайно встретиться. Рядом со мной стояли лицеисты — мальчишки и девчонки примерно моего возраста, которые без лишнего шума приняли меня, выражаясь поэтическим языком, в свои объятия, усадили на стул, принесли откуда-то баночку холодной кока-колы, стали хлопать по плечу, оглядываясь на сидевших неподалеку писателей, опасаясь потревожить августейшее собрание. Но у меня никак не получалось сделать даже глоток, тогда один из пареньков легким басом шепнул мне на ухо: «Дыши, чувак, дыши», и я тут же подчинился, ответив громким продолжительным свистом, на который обернулся весь зал, точь-в-точь, как в тот день, когда к нам в класс впервые вошли Лео и Камилла.

И Наташа, должно быть, тоже выделила меня среди собравшихся, как и Лео с Камиллой выбрали меня тогда среди других детей.

Вечером в отеле я рассказал матери о манговом дереве, резвых ребятишках, симпатичных лицеистах, огромном тенте и красивых цветных плетеных креслах. Мама сразу же загорелась желанием купить два одинаковых кресла и привезти их с собой как сувенир. «Они же, наверное, складываются, — предположила она и добавила: — Не правда ли, они будут прекрасно смотреться в саду?» — «В каком еще саду?» — удивился я. «Ну как же, у нас есть сад!» — «Да они не поместятся там», — твердил я, раздраженный при мысли о том, что чудесные кресла окажутся в нашем жалком палисаднике с пластмассовым мусорным ведром у входа, стоящим в углу велосипедом и брошенными рядом кроссовками. И мы, слово за слово, словно вернулись в наш городок, к нашим обычным спорам, Правда, на этот раз непродолжительным, благодаря выдержке моей матери. Наше путешествие с того дня так и продолжалось: одной ногой, если можно так выразиться, мы стояли в Мали, а другой — в нашем домишке; и не ходите от меня подробностей о путешествии, дни текли однообразно, на обед нам подавали цыпленка-велосипедиста (жесткого и острого), мать ходила на заседания своей ассоциации, а я слонялся по пыльным улицам города, втайне надеясь столкнуться с лицеистами, оказавшими мне помощь, у которых я даже не подумал спросить адреса. В общем, я проявил себя как тупоголовый подросток, у которого в голове среди летаргических нейронов циркулировали лишь Лео с Камиллой.

Итак, Камилла сидела на своей кроватке и без умолку болтала. Временами она делала ошибки, забавно коверкая слова или путаясь в спряжении глаголов, отчего у Поля каждый раз морщилось лицо, словно его кусал злющий слепень, хотя дело было не в ее грамматических ошибках. Он сам был далеко не асом во французском языке, и если его отец обладал настоящим талантом оратора, который он с огромным успехом демонстрировал на заседаниях профсоюза сельхозпроизводителей или в мэрии, то его мать и бабушка не утруждались следить за речью. Их фразы ничем не отличались от одежды, которую они носили: в будние дни они надевали первое, что попадалось под руку, при этом низ и верх никак не сочетались между собой, а по большим праздникам облачались в идеально выстиранные и выглаженные кофты и юбки, поэтому малейшее отклонение от грамматики выглядело, образно говоря, так, словно они посадили на свою одежду огромное пятно. В школе мы говорили так, как нас учили, а другие люди говорили так, как говорили, не задаваясь вопросом, как лучше выразить свои мысли.

Но Лео и Камилла! Ошибки, которые они допускали, были совершенно непохожи на те, что мы слышали вокруг. Не говоря об иностранных словечках, которые то и дело проскальзывали в их речи и казались нам китайской грамотой, а может, это и в самом деле были китайские слова, так как они уже жили то ли в Шанхае, то ли в Гонконге.

Что же касается вопроса о постельном белье, то ни у Поля, ни у меня не было мнения на этот счет. Этот вопрос и так был для нас очень странным. Мы были воинами, правда, вполне миролюбивыми, привычными, скорее, к битвам на школьных переменках, нежели к беседам о тряпках и нюансах интерьера, разговоры на эту тему выходили за рамки принятых в наших кругах понятиях о достоинстве и чести.

«Ну, так как вам оно?» — повторила Камилла. «Да ничего, сойдет», — нехотя произнес Поль. «Я тоже так думаю», — подхватил я. Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. У меня возникло такое чувство, что меня прожигают насквозь, но что она хотела увидеть внутри меня?

У нас в городе люди никогда не смотрели друг другу прямо в глаза, так, как смотрели она и ее чертов брат, хотя, нет, его взгляд я сегодня не помню. А вот она… Она проделала дыру в моих глазах и терпеливо ждала, что же оттуда появится. Я чувствовал в себе эту дыру, но в то же время знал, что ничего не появится. Вот так всё и началось и продолжалось всё то время, что мы провели вместе, — в общей сложности, не так уж и много: один год, когда им было по шесть-семь лет, затем еще один год, когда им было по двенадцать-тринадцать, потом еще два года, когда они были в возрасте шестнадцати-семнадцати лет, и вот тогда появилась Анна и всё ужасно запуталось. И только теперь всё то, что было на дне дыры, которую прожгла во мне Камилла, начинает подниматься на поверхность, но теперь уже слишком поздно и для нее, и для меня.

Даже наш дневник, тот дневник, что беспристрастно фиксировал любовные сеансы близнецов, был отнят у меня, и мне остается лишь цепляться за слова Наташи, вспоминать ее веселый голос с нотками возмущения и огромный тент, опускающийся на мою голову, «сто страниц, это же тяжело, а вы об этом ни слова!» Я думаю, что когда одолею эти сто страниц, то восстановлю нашу правду: мою, Лео и Камиллы, Анны, — а теперь у меня в голове только одна мысль: не упустить своего шанса, который подарили мне тент, коснувшийся моей головы, и слова Наташи.

Близнецы показали нам свои прежние дневники. Они прилежно зачитывали свои записи, сделанные как по-английски, так и по-французски. «Какие-то странные у вас буквы», — заметил Поль. «Это block letters, прописные буквы, а вы привыкли писать курсивом», — в один голос отозвались они. Мы кивнули, хотя на самом деле ничего не поняли. Еще они показали нам свои альбомы, в одном из которых был приклеен ярко-красный листочек какого-то дерева. «Это лист меплетри»[2], — пояснили они, и мы вновь не решились лезть к ним с расспросами. Загадочное слово «меплетри», звучавшее неуместно здесь, в нашем городке, будто прилетело из далеких стран, где прожили свое короткое детство близнецы в окружении экзотических, почти сказочных деревьев.

Поль заинтересовался фотографиями, он хотел знать, как зовут их братьев и сестру. «Это Джон, это Тиция, а это Корнелиус». — «Странные имена», — хмыкнул Поль. «А нам плевать», — сказали они. «И ничего не странные, — вмешался я, — это голландские имена». — «Ну да, но нам плевать», — упрямо твердили они, а потом, клац, захлопнули альбомы и дневники. «Но все же это ваши братья и сестра», — настаивал Поль. «Они устали», — произнес я.

Лео и Камилла часто вдруг начинали валиться от усталости. Тогда их личики бледнели, черты лица расплывались, зрачки застывали. В такие мгновения они внушали мне настоящий ужас, мне казалось, что они вот-вот умрут. «Ну ладно, пусть отдыхают, что ли», — сказал Поль, и мы вышли с ним в сад побросать мячик, однако мне было не до игры, сердце мое щемило. «А вдруг они умрут?» — вырвалось у меня, и мы со всех ног бросились в дом, чтобы проверить, живы ли они. Они лежали на одной кровати, свернувшись калачиком, и спокойно сопели во сне. Мы присели на пол и долго смотрели на спящих близнецов. «Ладно, я пошел», — прошептал Поль, я проводил его до ворот, но на сердце у меня лежал тяжелый камень. Мы стояли и все никак не могли распрощаться. «Куда пойдешь?» — спросил я. «К сестре». — «А если ее не будет дома?» — «Ну, тогда подожду». Но он все не уходил. «Ты иди, ничего страшного, я как-нибудь разберусь», — произнес я. «Да, но что хорошего — торчать у ее дома?» Мы посмотрели на часы. «Не так уже долго осталось ждать», — сказал я. «Тогда я еще поиграю с тобой». И я тут же согласился: «Конечно». Когда мы вернулись в дом, малыши уже проснулись и смотрели мультики по телевизору, мы тоже посмотрели с ними мультики. «А вы и не заметили, что мы ушли», — вдруг сказал Поль. Они отвернулись от телика и бросили на нас взгляд, грустный-прегрустный, но Поль не замечал эту грусть, он лишь покачал головой, и мы снова уставились в телевизор, и все было хорошо, затем пришли старики Дефонтены, и господин Дефонтен отвез Поля к сестре, а может, к родителям на ферму, точно не помню.

Я продолжал служить беби-ситтером у Дефонтенов, как было договорено. Поль больше не приходил, и, честно говоря, для меня это стало большим облегчением, так мне было гораздо легче с малышами, их странные выходки меня не смущали. Я понимал эти выходки, хотя и не мог объяснить, но они были красноречивее любых слов, которые я слышал до сих пор, а минута, проведенные с близнецами, отличались от череды дней, похожих друг на друга как две капли воды. Их мир был совершенно нереальным, но я чувствовал себя как дома в этой нереальности, точнее говоря, это чувствовало мое другое, никому не знакомое я. Однажды я как-то обронил в разговоре с близнецами: «Я мог бы стать вашим братом». — «Как Джон и Корнелиус?» — отозвались они после долгого раздумья, но мне не хотелось иметь ничего общего с этими незнакомцами. «Нет, не сводным братом, а настоящим», — сказал я, уже сожалея, что подбросил им такую идею. Они ответили не сразу, а только через день или два: «Ты слишком старый». — «В смысле?» — «Чтобы быть им». — «Кем им?» Я уже ничего не понимал.

Они часто вот так, с большой задержкой, отвечали на поставленный вопрос, но они ничего не забывали, а просто жили в своем особом измерении времени, и поначалу я ничего не понимал. Мне необходимо было приручить мое второе «я», получившее доступ в их мир, это было как в доме, где мебель вроде бы знакомая, но так забавно переставленная, что какое-то время приходится передвигаться на ощупь, чтобы привыкнуть к новой обстановке.

«Кем им?» В ответ они лишь пожали плечами, и мне не сразу вспомнилась моя глупая, опрометчиво брошенная фраза: «Я мог бы стать вашим братом», и я прикинулся, что ничего не помню. Эти маленькие гаденыши напустили на себя такой вид, что я не нахожу слов, чтобы его описать, — увы, в свои девять лет я был совсем несмышленышем, а они, такие маленькие и пушистые, на самом деле были по-своему гораздо старше и хитрее меня. Ну вот, апноэ возвращается, и и и, это пройдет, я уверен в этом, я знаю, что это пройдет, но пока мне приходится мчаться среди слов, фраз и страниц, опасаясь, как бы все это не улетело и я не оказался бы вновь таким, каким был еще совсем недавно — потерянным и прозрачным; я сделаю свои сто страниц и, когда закончу, то отправлюсь к той девушке, Наташе не-помню-какой, и расскажу ей о том, что был тогда в Мали, на литературном конгрессе, я скажу, что никогда не забывал ее, как не забывал той минуты, когда поднявшийся ветер сорвал тент, который, обмякнув, опустился на нас и нежно коснулся моего лба. Я никогда больше не буду ни прозрачным, ни потерянным, а затем я начну читать по-настоящему, а еще думать, размышлять по-настоящему, и мои мысли станут мощными и связными, они больше не будут походить на бледный ядовитый дым, струящийся из невидимых щелей, и мои приступы апноэ наконец прекратятся.

А может, я и не отправлюсь на ее поиски и она никогда не узнает, какую неоценимую помощь мне оказала, но я не буду делать из этого трагедию, ведь обычно, когда становишься взрослым, все так и происходит в жизни, во всяком случае вы так утверждаете, дорогой мой психоаналитик, и мне очень хочется в это верить, я готов двигаться по всем направлениям, которые мне укажут, поскольку тот путь, что я выбрал с Лео и Камиллой, очень быстро оборвался, — он уводил нас не в ту сторону, он вел назад, в прошлое.

Когда вернулся господин Дефонтен, он начал расспрашивать меня о занятиях в школе, «если тебе понадобится помощь с домашними заданиями, не стесняйся, обращайся ко мне», затем о моей матери, «это очень отважная женщина, запомни, малыш». Я чувствовал, что он крутится вокруг да около и все не решается спросить о чем-то главном, наконец прозвучало: «Как все прошло с близнецами?» — «Отлично», — ответил я.

«Ну что ж, хорошо, очень хорошо», — он все еще мялся. Это был солидный респектабельный мужчина с правильной грамотной речью, в его голосе на местный акцент намекал лишь слегка раскатистый «р», но раскатистость эта звучала весьма внушительно, прямо как раскаты грома. Мне, простому мальчишке, было как-то неловко за его нерешительность. «Они славные», — добавил я, чтобы сгладить возникшую неловкость. «Да-да, они очень славные, — с рассеянным видом подхватил он, потом неожиданно обронил: Я думаю, им нужна компания», и тут я чуть не упал от изумления. Компания! У них было двое братьев и сестра, родители, бабушка с дедушкой здесь и бабушка с дедушкой в Голландии, полный семейный комплект, — да еще телевизор, компьютер (не такая уж распространенная в те времена вещь), видеоигры, телефон (у них в детской) и, к тому же, их было двое, а у меня, пусть я и не был недоволен таким положением вещей, была всего одна мать, — и мне вдруг заявляют о компании! Как это следовало понимать?

Я знал, что у господина Дефонтена доброе сердце, хотя внешне он смахивал на страшного людоеда. Моя мать была обязана ему своей работой в мэрии и тем небольшим материальным достатком, который мы имели. Он положил мне на плечо свою тяжелую руку, и я внутренне сжался, подумав, что он собирается пуститься во взрослые откровения, которые всегда обескураживают детей, но тут он убрал руку и тяжело вздохнул. «Спасибо тебе, — произнес он своим ворчливым тоном, — вот, возьми». У меня перед глазами появились две купюры, которые лежали в его кармане, ожидая своего часа.

Ох, эти две купюры! Они очень важны, я о них еще не рассказывал, и судья о них ничего не слышала. Помните, я говорил, что слова во Дворце правосудия становятся странными, незнакомыми, и даже вне его стен, в беседах с адвокатами, психологами, врачами обычные слова перестаешь узнавать, так вот, то же самое происходит и с предметами. Во что превратились бы эти две купюры, окажись они перед судьей, возможно, они обернулись бы огромными Троянскими конями, скрывающими в себе разжиревших деятелей с их многословными речами: Деньги, Бедность, Социальное расслоение, Зависть, Лицемерие, откуда я знаю. Я оставил себе эти две купюры-привидения, чтобы никто не наложил на них лапу, пока я сам не изгоню из них дьявола.

Мне никто не говорил про вознаграждение за мою работу беби-ситтером, а сам я об этом и не задумывался. Но теперь я отчетливо вижу две красочные бумажки, флажками обозначающие долгий путь, по которому я возвращаюсь в свое далекое детство; это уже не Деньги, а два загадочных прямоугольника, прицепленных к дорожному указателю, и я, понимая, что стою на перекрестке, какое-то время топтался на месте. «Вот, возьми», — повторил господин Дефонтен с нетерпением в голосе, как привык говорить член муниципального совета: всё, с одной проблемой покончено, переходим к другому вопросу. Но в душе моей нарастала буря. Голос муниципального советника Дефонтена поднял бурю, обрушившуюся на неокрепшую детскую душу, и мои чувства стали разлетаться в разные стороны волнами гнева, но, удивительное дело, эти волны превращались в земную твердь под моими ногами, — я открывал свою территорию, свой собственный остров в окружающем мире. На мгновение я почувствовал себя таким же высоким, как господин Дефонтен, с такими же, как у него, широкими плечами и таким же уверенным и повелительным голосом.

«Нет», — тихо, но твердо произнес я. «Ну разумеется, да», — сказал он, тряся купюрами. «Нет». — «Ты выполнил работу, и очень полезную работу, которая должна быть оплачена, это в порядке вещей».

Я, по-видимому, вывел господина Дефонтена из равновесия, я так и слышал мысли, проносившиеся в его голове: ребенок гордый, возможно, чувствует себя униженным, отца нет, мать мне многим обязана, что делать? Но все это было не то, и, произнеси он эти мысли вслух, я в который раз оказался бы там, где обитают искаженные слова, грубые метаморфозы, Троянские кони разных пород, правда, я говорю «в который раз», забегая вперед, в будущее. Коридор, где стоял господин Дефонтен со своими двумя купюрами, которые он пытался всучить мне, ретроспективно продолжает анфиладу коридоров комиссариата, больницы, Дворца правосудия и многих других, которые появятся в дальнейшем.

Я дал деру, проскользнув между стеной и хозяином дома, едва не сбив того с ног, и весь в слезах выскочил на улицу. Добежав до ворот, я обернулся и крикнул: «Ничего не говорите моей матери, иначе я больше не приду!» Это единственное, что я мог сказать, так как мой голос дрожал и я снова превратился в девятилетнего пацана, жутко расстроенного из-за вещей, которых не понимал, из-за мира, который вдруг приподнялся и зашатался без всякого предупреждения и с полным равнодушием к тому, что происходит вокруг и под ним. Никто меня не предупреждал, что мир может приподниматься, словно темная спина чудовища. Даже когда погиб мой отец, ничего подобного не произошло. Так почему же это случилось из-за каких-то двух нелепых купюр, которых мне не хватило бы даже на покупку комикса, разве что я мог съесть на них только бигмак в новом «Макдональдсе» на выезде из города, — я ничего не понимал и оттого нервничал еще больше.

Позже, немного поостыв, я пожалел, что не взял деньги, мне казалось, что я попался из-за своей доброты, «как он меня ловко провел, шантажируя одиночеством своих внуков». Ну ладно, возможно, я не хотел получать от него деньги, как получала их моя мать, когда подрабатывала у них домработницей, но, тем не менее, это не объясняет категоричное «нет», вырвавшееся у меня из горла.

После того случая мир перевернулся, все пошло по-другому, а я стал первооткрывателем, встретившим на незнакомой земле новое, невиданное существо. Временами мне казалось, что я вычитал это приключение в одной из книжек — настолько незнакомым и непохожим на меня был тот мальчик, что с яростью крикнул «нет» и исчез из виду со слезами на лице и болью в душе.

На пороге детской стояли близнецы и наблюдали за сценой так, будто присутствовали на рыцарском турнире, но под чьи знамена они готовы были встать — мои или их дедушки? Да ни под чьи знамена они не собирались вставать, подлые волчата. Они просто наблюдали за турниром.

В последующем господин Дефонтен и его супруга еще несколько раз пытались всучить мне злосчастные купюры, которые со временем приумножились, но я просто молчал, понурив голову, и ждал, когда они отойдут в сторону, чтобы освободить мне путь.

Следует отдать должное близнецам — они никому об этом не рассказали: ни в школе, ни своей матери, которая названивала им по нескольку раз на неделе, ни, что самое главное, Полю. А между собой они обсуждали это? Не знаю. Однажды я поинтересовался, разговаривают ли они друг с другом, как обычные дети, ссорятся ли, к примеру, и так далее. В ответ они лишь выпятили нижние губы. «Черт, что означают ваши дурацкие гримасы?» — взорвался я от раздражения, но это случилось позже, когда им было по тринадцать, а поначалу я не решался так резко с ними разговаривать. «Это означает нет необходимости, — ответила Камилла и через секунду добавила: — разговаривать — это глупо». «Но для него это не глупо», — возразил Лео. Для «него» означало для меня бедного, недоразвитого создания, лишенного брата-близнеца и вынужденного прибегать к использованию таких неадекватных инструментов, как рот и голосовые связки; кстати, они часто по очереди приходили ко мне на помощь, становились на мою защиту, хотя, не уверен, что они действительно хотели меня защищать. Думаю, их основной заботой было объяснить друг другу непонятную вещь или напомнить о чем-то, а я всегда оставался внешним объектом, несмотря на то, что вошел в их круг.

Я не знаю. И никогда не узнаю.

Мы с Полем сидели на сеновале, который примыкал к основной постройке фермы и который давно утратил свое былое значение. Если раньше каждым летом его забивали под завязку сеном, то теперь здесь валялось лишь несколько охапок, от которых исходил нежный и теплый сладковатый запах, к которому примешивался аромат сложенных рядом поленьев. Мы с Полем притащили сюда его здоровенную магнитолу и слушали репортаж о футбольном матче. Собака, лежавшая на боевом посту у лестницы, вяло помахивала хвостом, на скотном дворе бабушка Поля бросала корм курам, мимо проехала почтовая машина, вдалеке, со стороны аэроклуба, похрапывал трактор, небо затянули тяжелые свинцовые тучи, ветер трепал ветви орешника, что рос на склоне с другой стороны дороги. Время словно застало, и мы чувствовали себя уютно в его замедленном беге, — какое это время года было, не помню, времена года, словно неприметные служанки, верные и постоянные, несли нас на своих крыльях, а мы не привыкли обращать на них внимания и, тем более, наблюдать за ними. Одни и те же заезженные фразы, которыми люди в нашем городке обменивались при встрече, делали времена года еще более нераспознаваемыми. «Пришло время сезона», слышали мы или, наоборот, «сезон заканчивается», — для нас это было все одно, мы не вдавались в детали. Наступал сезон или заканчивался, наша привычная жизнь текла своим чередом.

Нам было хорошо и удобно в нашем времени, нас никто не отвлекал, кроме, пожалуй, пса, изредка подававшего в полудреме голос снизу; наши глаза следили за проплывавшими по небу тучами, уши были приклеены к наушникам (все на ферме знали, что мы на сеновале, но мы вели себя так, словно это большой секрет, и пока окружавшие делали вид, что не замечают нас, мы верили, что нас не загрузят какой-нибудь работой), и вдруг голос Поля внезапно нарушает эту идиллию. Продолжая слушать матч, он говорит: «Покажи, что они тебе дали». Я сделал вид, что не расслышал и продолжаю следить за ходом матча, но фраза пронзила мое сердце. «Покажи, что они тебе дали». — «Кто?» — «Дефонтены, за беби-ситтерство». И вот опять чертовы купюры трепещут на дорожном указателе очередного перекрестка, и мое сердце подсказывает, то это никогда не кончится, никогда.

С тех пор как близнецы вошли в мою безмятежную жизнь девятилетнего мальчишки, которому еще не доводилось принимать важных решений, я то и дело оказывался на очередном перекрестке, перед выбором, но я не знаю, был ли это настоящий выбор, мне всегда казалось, что это не я принимаю решение. Вот мы и вернулись, месье, к тому, с чего начали на наших сеансах — кто-то другой решал вместо меня, кто-то, кого знали близнецы, тот знаменитый третий. В то время я еще ничего не знал об этом фантоме, но он точно вошел в меня, позвольте мне еще раз попытаться все объяснить. Лживые слова, нагроможденные со всех сторон, толкают нас к пропасти мертвых дней, туда, где царит одно безмолвие.

О, прости меня, Наташа! Твой смех заразителен, твой голос звучит живо и непосредственно по сравнению с торжественными речами твоих коллег, и мое сердце рвется к тебе. Если бы мне захотелось иметь сестру, то только такую, как ты, прекрасная Наташа с острова Реюньон, как я узнал позднее, и нисколько не удивился, волшебные волны омывали тебя со всех сторон. Я тогда толком и не знал, где на земном шаре искать остров Реюньон, но это была встреча родственных душ мое тайное существо встретило сестру, старшую сестру, которая точно знала, как мне помочь, она понимала, что я должен поставить перед собой задачу немыслимой сложности. «Сто страниц, это нелегко», это, разумеется, понимал любой школьник, но кроме ее слов, был еще смех, который мы никогда не слышали у наших учителей, и, благодаря ее волшебному смеху, маленькие источники радости фонтанировали до небес. Наташа не-помню-какая весело шагала по моей угрюмой пустыне, которую, словно по мановению волшебной палочки, орошали брызги ее задорного смеха.

Две банковские купюры. Моя зарплата беби-ситтера у Дефонтенов. Деньги, полученные за Лео и Камиллу.

Я порылся в карманах. «Ах да, я оставил их дома!» — «Жаль», — сказал Поль. «Мама не хочет, чтобы я тратил их впустую», — увязал я во лжи, хотя мог сказать, к примеру, что потратил их на конфеты, но нет, это не вариант, в этом случае я обязательно поделился бы с Полем. «Забудь, я просто хотел взглянуть», — произнес Поль, и на этом все и закончилось бы, но я сам нарвался, добавив: «Я покажу их тебе завтра». Поверьте, мне была противна моя ложь, ведь одна часть меня оставалась неразлучным другом Поля, но другая часть потерялась, заблудилась в сетях Лео и Камиллы. И на следующий день, перед уходом в школу, я зашел на кухню, открыл банку из-под печенья, в которой мать хранила немного денег на всякий пожарный, и вытащил две купюры. Когда мы с Полем выходили из школы, я сказал: «Они у меня». — «Что?» — не понял он. «Деньги Дефонтенов», — и я небрежно вытащил их из кармана. «Неплохо», — отозвался Поль, то ли впечатленный, то ли равнодушный, — я не успел определить.

В этот момент к нам подошли Лео и Камилла. «Что это?» — пропели они. «Деньги за беби-ситтерство», — отозвался Поль, и мне показалось, что я вот-вот умру. Именно это мне пришло поначалу в голову, и я страшно захотел исчезнуть, испариться, или, наоборот, как в сказке, чтобы все вокруг меня исчезли, но речь ни в коем случае не шла о самоубийстве, это следует сразу уточнить, помня об истории с Анной и ее последствиях. Малыши с любопытством уставились на купюры. «Он теперь сможет накупить себе всякой всячины», сказали они, но Поль, мой серьезный и честный друг, тут же возразил: «Его мать не хочет, чтобы он тратил их впустую», а я, по-прежнему опутанный ложью, с трудом выдерживал удивительно прозрачные взгляды Лео и Камиллы и, бог знает почему, сказал Полю: «Давай купим что-нибудь для них». — «Ну, ты даешь, зачем?» — удивился он, и в его вопросе я услышал голос его отца, который, в принципе, мне нравился, хотя в то же время и не нравился, потому что у самого меня отца не было, как не было и большого фермерского дома, огромного телевизора в гостиной и трактора в поле. Пусть моя мать и утверждает, что все это принадлежит банку, но между банком и семьей Поля существуют деловые отношения. Они настоящие клиенты настоящего банка, в то время как у нас с мамой была лишь почта, куда приходили за деньгами даже бродяги и алкаши; по-видимому, в таком свете я себе всё и представлял, поэтому и сказал Полю: «Это же их деньги. Я просто возвращаю их им».

Мы зашли в «Монопри», где я накупил кучу сладостей, которые мы тут же и слопали, и все сошло бы мне с рук, если бы я на том остановился. Однако, время от времени, я чувствовал необходимость доказать Полю, что заработанные деньги действительно у меня есть, а раз так, то я мог их потратить только вместе с ним и близнецами. Таким образом, у меня был секрет с близнецами и секрет с Полем. Этакий мальчик-секретер.

После третьего или четвертого взлома коробки из-под печенья у ворот нашей школы появилась моя мать, чего практически никогда не случалось из-за ее постоянной занятости на работе. «Поль, ты тоже идешь с нами», — приказала она. Мы с Полем молча переглянулись: «Дело дрянь». Дома она открыла банку из-под печенья: «Ну, что скажете?» Мы продолжали хранить молчание, пока наконец кто-то из нас тихо не обронил: «Это из-за Дефонтенов». Мать в изумлении подняла брови, затем закрыла банку и, вытолкав нас на улицу, хлопнула дверью: «Подождите меня здесь». «Она пошла к ним», — вздохнул Поль. Мы были в панике.

Когда она вернулась, лицо у нее было уже спокойное, и она просто сказала мне: «Ладно, я буду давать тебе немного карманных денег, Рафаэль. Поль, а у тебя есть карманные деньги?» Но я не хотел ее денег, я и так частенько клянчил их у нее, но теперь я больше не хотел брать ни гроша.

Бывало, она украдкой бросала на меня то любопытный, то озабоченный взгляд, но у нее не было много времени возиться со мной — она постоянно приходила с работы уставшая, технический персонал дурил ей голову, и ей, не привыкшей командовать людьми, поначалу было нелегко. В мэрии иногда воровали моющие средства, она считала и пересчитывала свои заказы, подозревая то одних, то других, затем сердилась на себя за свои подозрения. У нее было свое мнение по поводу хозяев и рабочих, и она частенько повторяла, что рабочие имеют право прихватить при случае что-нибудь себе, поскольку их изначально эксплуатируют, но теперь, когда она стала своего рода хозяйкой, то уже не знала, как выйти из положения.

На следующий день я поинтересовался у близнецов, что произошло у них дома, когда к ним заявилась моя мать. «Твоя мать?» Они казались искренне удивленными. «Разве моя мать не приходила к вам вчера?» Нет, моя мать не заходила к Дефонтенам. Чем же она занималась? Еще один секрет, на сей раз в секретере моей матери. Или же близнецы мне солгали?

Впрочем, «ложь» было не очень удачным словом применительно к ним. Они просто летали от одной обители к другой в своем странном мире, который складывали без каких-то особых хитростей из кубиков-фактов, кубиков-событий, рисуя свой мир ментальными карандашами, а поскольку сами они говорили мало, то их не интересовало, кто говорит правду, а кто нет. Лео всерьез увлекся рисованием, у него был настоящий талант к простым ясным линиям, а Камилла добавляла красок. Благодаря их рисункам я смог познакомиться с далекими странами и континентами, городами, где они жили, улицами, по которым ходили. Однако я догадывался, что они рисуют в своей голове гораздо более необычные тайные миры, и, хотя я не имел доступа к этим далеким мирам, я очень быстро научился узнавать, откуда близнецы разговаривали со мной: изнутри или же, для упрощения, снаружи. И я почти всегда был прав.

Вам, наверное, кажется, что я преувеличиваю, рассказывая о вещах, слишком сложных для девятилетнего мальчишки, что я прибавляю что-то от себя или что здесь много авторского вымысла. Возможно, такое впечатление складывается у вас оттого, что я не рассказываю об остальном, то есть о событиях тех дней, которые вяло текли, как и в те годы, когда мы с Полем, скучая, проводили время на сеновале. Безмятежная скука царила в нашей жизни. И даже те маленькие происшествия, из которых я создал так много историй, таяли в мягком тесте дней, словно вишенки, погруженные в тесто клафути, — знаменитый клафути был фирменным десертом нашего региона и неизменно подавался к воскресному обеду. Поль, я и близнецы тоже наловчились готовить его, правда, они просили, чтобы мы не ставили его в духовку, поскольку газовая плита — слишком опасная штука для детей. Процесс выпечки был уделом взрослых, а нам приходилось терпеливо ждать момента, когда противень вытащат из духовки, чтобы не пропустить воскрешения вишен или груш, или ягод ежевики, но чаще всего, вишен, которые поднимались красными или черными бугорками под светлой корочкой клафути и которые мы, если взрослые позволяли, с большой радостью освобождали из плена чайной ложечкой.

И вот теперь, когда я пишу эти строки, то поступаю с той нашей жизнью точно так же, как с вишенками и клафути. Тесто моей девятилетней жизни долго пеклось в рутине лет, но теперь пирог готов и я делаю с ним то, что делал в далеком детстве: я достаю из него вишенки радостно-красные или угрюмо-черные воспоминания, — вот и весь рецепт.

Однако количество добытых вишенок не должно, по идее, превышать изначальное количество ягод, положенных в тесто, и вот здесь моя метафора немного хромает. Уж слишком длинной получается череда вишенок, вытащенных на белый свет, они принижают правдивость моего повествования, которое становится излишне ярким, а ведь было и светлое податливое тесто обычных дней, пока еще не запеченных, если вы меня понимаете. Ты же не будешь смеяться надо мной, Наташа? Ты же воскликнешь своим веселым и слегка возмущенным голосом, который так сильно тронул мое сердце: «Ну конечно же, он прав, писательство очень даже может быть вишневым клафути!», и объяснишь мне, как пишется повседневное тесто или каким его любят читатели, и как добиться филигранной выпечки, и как… а я преподнесу тебе клафути или, нет, лучше, розы, хотя даже не розы, а мои сто страниц.

Мы с Полем много раз выпекали клафути. На ферме, у нас дома и даже у Дефонтенов. Близнецы не знали этого слова: «А что такое клафути»? Оно привело их в полный восторг, они раз за разом повторяли его по слогам, и было потешно слушать, как им не удавалось правильно соединять слоги и они учили их по-отдельности. «Клаф, клаф» — это было смешно уже само по себе, затем шло «фу» — пирог, который дал прибежище безумцу[3], — вот это да! я с изумлением открывал вместе с ними привычное слово, и наконец «фу» становился «фути»! «Почему не „футю“[4], Рафаэль?» — спросили они. Им не всегда давался звук «ю», и у них чаще выходило «у», «почему не „футу“, Рафаэль?» — «Нет, точно вам говорю, это „фути“, „и“ на конце, повторите, ребята», и они вновь начинали прилежно заучивать произношение, но по-прежнему запинались. «Ты что, не видишь, что они тебя разыгрывают?» — ворчал Поль. Да, пожалуй, они притворялись, но делали это для того, чтобы я вновь почувствовал себя их гидом, как тогда, в первые четыре дня их пребывания в нашей школе. И когда мы разучивали произношение клафути, я чувствовал, что нас соединяют прочные и теплые тайные узы, а теперь это одно из лучших моих воспоминаний.

И мне как-то позабылось, что иногда они непонятно по какой причине, глядя на меня невинными глазами, коверкали мое имя, невинно бормоча «Рафуту» вместо «Рафаэль», то есть «Раф футу», что на их сленге означало пропащий Раф, пропащий Рафаэль, а я прикидывался, что ничего не слышал, поскольку мне было очень больно.

Поль, которого особо не интересовали наши «заморочки», как он говорил, хотя нет, вслух он этого не говорил, так как был моим другом и по-своему обладал чувством такта, хотя я прекрасно читал его мысли, как-то предложил: «А давайте испечем такой пирог». Предложил и просто засиял, поскольку обожал готовить. Он склонился к близнецам: «Я научу вас делать клафути, эй, Раф, научим их?» — «Да, давай научим», — отозвался я с восторгом, и близнецы тоже обрадовались. «Клаф, Раф, клаф, Раф», — припевали они, и Поль хохотал, а у меня от счастья чуть было не начался приступ апноэ. Поль был в веселом настроении, мой старый друг снова был неотделим от меня, мы взяли близнецов за руки, — Лео и Камилла оказались в центре, — ну вылитые папа-мама.

Я глубоко вдохнул, так как надо было решать, где мы будем творить сей кулинарный шедевр. «Идем к тебе», — сказал Поль, который чувствовал себя не в своей тарелке у Дефонтенов, и я объяснил мальцам, что мой дом находится неподалеку от их дома и мы успеем вернуться до прихода их бабушки и дедушки, стало быть, дело было в понедельник.

В том году близнецы, наверное, лишь однажды были у меня, то есть в доме моей матери. Однако в этот раз что-то не заладилось. Сначала обнаружилось, что у нас не было ни одного фрукта ни в холодильнике, ни в кладовке во дворе, затем стало понятно, что мы не поместимся вчетвером в нашей крохотной кухне, и завершило безрадостную картину отсутствие необходимой кухонной утвари. Пока мы с Полем ломали голову над тем, как же все-таки осуществить наш замысел, Лео и Камилла бегали по двору, гордо именуемому моей мамой «садом» и служившему нам для самых разных целей. Они молча глазели по сторонам, а я украдкой, пока Поль открывал и закрывал ящики на кухне, следил за ними. Я почему-то думал, что увижу в их глазах презрение, что мне станет стыдно, и я почувствую себя униженным, но ничего подобного не произошло. Они осматривали наш унылый садик с таким же спокойствием, как и все другие места, где побывали, ничего не оценивая и не сравнивая, почти не проявляя любопытства, словно они были путешественниками из далекой галактики, для которых все земные пейзажи одинаково незнакомы.

Лео все же кое-что заинтересовало, он с любопытством уставился на сарайчик с покатой крышей, идущей от середины стены до самой земли. «Смахивает на вигвам», — важно заявил он. Они никогда не видели ни таких сарайчиков, ни кладовок. Щеколда привела их в дикий восторг, и они без конца открывали и закрывали дверь в кладовку. Пожалуй, впервые я видел такой живой интерес в их глазах. Наш сарайчик вдруг показался мне настоящим чудом. «Ни у кого такого нет», — с гордостью произнес я. «Да, у нас дома такого не было», — согласился Лео. Я, само собой, не понял, какой «дом» он имеет в виду: в Нью-Йорке, Лондоне или Гонконге? «Мы с Лео могли бы здесь жить», — сказала Камилла. Они уселись на пол, прижавшись друг к другу, словно привыкая к своему новому жилью. Поль, поняв, что планы с клафути летят в тартарары, сказал: «Идем к Дефонтенам», и малыши, с сожалением вздохнув, покинули свое убежище, а мы поплелись за ними.

Когда вернулись Дефонтены, то слегка ошалели от представшей их взору картины. Поль к тому времени уже сбежал под предлогом, что его ждет сестра, мы не успели прибраться на кухне, клафути потрескивал в духовке, — он получился превосходным, — но мы нарушили правило номер один: не включать самостоятельно газовую плиту. Я ожидал хорошей взбучки, вроде той, что обычно устраивала мне мама, с пронзительными криками и ужасными угрозами как минимум в течение пяти минут, но ничего такого не случилось. «Близнецы, в следующий раз… — начал было говорить господин Дефонтен мощным голосом, гремя раскатистым „р“, но тут же стушевался под взором супруги, сбился на полуслове и уже более мягким тоном произнес: — Близнецы, в следующий раз дождитесь нас, чтобы поставить пирог в духовку, просто подождите, чтобы мы включили плиту». А госпожа Дефонтен уже прибирала кухню, чуть не выталкивая мужа за дверь, на этом всё и закончилось. Можно было подумать, что они испугались. Но кого? Близнецов? Во всяком случае, не меня — в мою сторону они даже не посмотрели. Я был никем. Несколько минут спустя нас уже звала госпожа Дефонтен. Для нас устроили полдник в столовой, стол был сервирован изящными тарелочками и белоснежными салфетками, а посредине стояло большое красивое блюдо с провинившимся клафути. «Конечно, для полдника поздновато, — сказала госпожа Дефонтен, — но что поделаешь!»

Лео и Камилла чинно сидели за столом, ловко орудуя своими ложечками, госпожа Дефонтен бросала на них нежные взгляды, и я тоже старался не ударить в грязь лицом. Мы ели десерт, время от времени поднимая взгляд к окну, за которым виднелся силуэт господина Дефонтена, с ожесточением копавшего огород. «Простите меня, госпожа Дефонтен, за плиту», — неожиданно вырвалось у меня. Но она тут же замахала руками: «Да полно, мой мальчик, твой пирог просто изумителен, настоящее объедение». Она ничего не спросила о Поле, мы тоже промолчали, но когда я собрался уходить, то услышал: «Ты же еще придешь, Рафаэль?» — «Да, госпожа Дефонтен», — ответил я.

Мне вдруг захотелось обнять ее, она казалась такой доброй, и я считал, что близнецам очень повезло. Моя бабушка тоже была доброй, но она жила по ту сторону от карьеров и интересовалась только картошкой на своем огороде, да еще телевизором, и я не так уж часто навещал ее. Кто знает, может, и госпоже Дефонтен хотелось обнять меня — в воздухе, казалось, парили нерастраченные ласки, привидения с вытянутыми руками, заблудившиеся поцелуи, не решавшиеся опуститься на уста. Лео и Камилла с отсутствующим видом замерли возле своей бабушки — эти двое уж точно ни за что никого не поцелуют, и я, здорово разозлившись на маленьких истуканов, пулей выскочил из дома Дефонтенов. Как они мне все осточертели!

Мне не терпелось оказаться дома и услышать крики матери, возмущенной, что я ничего не ел в обед. «Ради кого я стараюсь, как проклятая! Если бы ты победствовал, хлебнул с моего горюшка, то не воротил бы нос! Эх, сразу видно, что ты не сын Карьеров!» Этим она намекала на квартал, что находился на окраине, рядом со старыми карьерами, где она провела свое детство. И тогда я притворюсь, что плачу, а она притянет меня к себе и звонко чмокнет прямо в темечко.

Я помою посуду, чтобы утешить ее, а она станет рассказывать мне про своих подчиненных, которые хотят взять отпуск в один день: «Ты понимаешь, мне приходится все время выкручиваться, мэру не нравится, когда его беспокоят по пустякам, в общем, невесело каждый день начальствовать, ты уж поверь, мой цыпленок». А потом я выскажу свою точку зрения на этот счет, и она изумится: «Ну, ты и башковитый, когда-нибудь ты сам станешь начальником, так вот, запомни: не позволяй никогда ездить на себе твоим подчиненным», а потом она начнет причитать: «Вот видишь, во что я превратилась, настоящая развалина, правда, мой милый? Скажи мне правду». И я скажу, что моя любимая мамочка самая лучшая и, разумеется, никакая она не развалина.

Придя домой, я сел за уроки, она вытащила свои бухгалтерские талмуды, мой отец улыбался нам с фотографии на буфете, и нам было очень хорошо.

И поскольку все было так хорошо, я оторвался от учебников и сказал: «Мама?» — «Да, мой милый?» — «Похоже, Дефонтены боятся близнецов». — «Как это, боятся?» — «Не знаю, но они никогда не ругают и не наказывают их за шалости». — «Вы что, нашалили?» — «Нет, но они вообще никогда не ругаются». Мать отложила калькулятор в сторону, в тот вечер она была в добром расположении духа. «Ну что ж, мой цыпленок, возможно, ты близок к истине. Их действительно что-то тревожит. Конечно, странно видеть, как беспокоятся люди, у которых есть всё, но это так». Тогда я важным и льстивым тоном произнес: «У них не всё есть, мамочка, с ними нет их сына». Мама бросила на меня изумленный взгляд: «Да ты, я смотрю, настоящий психолог. Зришь прямо в корень. С тех пор как Бернар уехал учиться в университет, они его практически не видят. И хотя они гордятся, что он преуспел, что в этом есть и их заслуга, тем не менее переживают. К тому же, он женился на иностранке и они стали видеться еще реже, поскольку другая-то семья не под боком находится». — «А Лео с Камиллой?» — «Да, они переживают и за них. Понимаешь, у их матери уже есть трое других детей, а Бернар с головой погружен в работу, поэтому старики Дефонтены, наверное, считают, что родители не уделяют близнецам должного внимания». Ну, это мне было уже известно, я жаждал продолжения. Однако мама вновь вооружилась калькулятором и, поскольку я замер, глядя на нее в ожидании, наконец бросила: «Ну что ты сидишь с открытым ртом, ты что, уже все выучил?» Конец разговорам на этот вечер. Моя мать — прекрасный человек, просто у нее, как и у всех взрослых, переменчивое настроение: никогда не знаешь, что она на самом деле думает. Больше всего она переживала за то, чтобы я хорошо готовил уроки, может, и не стоило копать глубже.

Мать закончила школу в шестнадцать лет, и моя бабушка с Карьеров сразу отправила ее подрабатывать домработницей. Бабуля была упрямая и жадная до денег, раз сказала — значит, дочка должна вкалывать. Однако Дефонтены были иного мнения. Они считали, что девочка должна учиться дальше. И они договорились со зловредной мамашей моей мамы. Благодаря Дефонтенам, моя мать смогла закончить бухгалтерские курсы, а потом она вышла замуж, а потом родился я. Вероятно, все это произошло не совсем в таком порядке и совсем не так, как я думал. Так или иначе, но это была еще одна ниточка, которая опутала Лео, Камиллу и меня и которая, в конце концов, опустилась на шею Анны, — но нет, я не хочу подходить к своему рассказу с этой стороны. Назад, чудовища и гнусные слова!

О, Наташа, слова в любой момент могут закрутиться, свернуться в скользящую петлю, они тянут на себя так сильно, отражаясь разными гранями со всех сторон, они склонны к внезапным рывкам и поворотам, а при малейшем ослаблении готовы дать деру, поговори со мной, Наташа, скажи мне то, что мне так хочется услышать: «Отныне ты мастер, Рафаэль, и если слово пытается хитрить с тобой, убей его», а еще мне очень хочется услышать твой заразительный смех, меня так сильно вдохновляет твой смех, Наташа.

Итак, моя мать пошла учиться на заочные курсы и, сдав экзамены, получила в мэрии должность начальника отдела техперсонала. Вот что обычно я узнавал во время подготовки домашних заданий. «Если будешь плохо учиться в школе, я отправлю тебя к бабушке с Карьеров» или: «Дефонтены не всегда будут нам помогать», или еще: «Не заставляй меня краснеть перед Дефонтенами, которые так много сделали для меня». Правда, эти нравоучения я слушал в пол-уха, к чему обращать внимание на обычное родительское занудство.

Родители Поля говорили то же самое, только на другую тему: «Современные сельхозпроизводители — это тебе не отсталые крестьяне, нужно учиться, чтобы преуспеть». Я прекрасно понимал, что мы с матерью небогатые люди, тем более, она не раз мне об этом напоминала, но я не чувствовал себя обделенным. Дома у меня была мама, телик — у Поля на ферме, в моем распоряжении были улицы, по которым мы слонялись, сеновал, где мы с Полем слушали футбольные репортажи, библиотека, которую мы посещали один раз в неделю, чтобы взять книжки или диски, а еще мой велик. Что касается истории моей матери, то я узнавал ее обрывками, которые она подбрасывала мне по вечерам, — размеры информационных порций менялись в зависимости от ее настроения, а когда мои отметки в дневнике играли на понижение, то мне хотелось побыстрее заткнуть уши.

Но сегодня вечером, когда я редактирую эти строки, мне вспоминается другая ее фраза, точнее, имя, которое она частенько упоминала, когда пыталась меня воспитывать: «Бернар». Бернар, сын Дефонтенов, отец Лео и Камиллы, генеральный директор компании. Этот Бернар был для меня не живым человеком из плоти и крови, а чем-то вроде красной тряпки, которой размахивала передо мной мать, чтобы заставить прилежно учиться в школе, поступить в университет, выбиться в люди, а не прозябать, как она, на нижних ступеньках социальной лестницы. Удалось же Бернару забраться на самый верх лестницы, хотя в детстве, в начальной школе, мать с Бернаром были друзьями, да такими, похоже, что не разлей вода, но у него были преимущества: он был умненьким, да к тому же мальчишкой! Моя бедная мамочка не смогла за ним угнаться он отправился покорять мир, сделал блестящую карьеру, а она осталась в Бурнёфе. «На мою долю выпали другие Карьеры, но мне все же удалось вырваться оттуда, — с гордостью приговаривала она, — ну а ты, малыш, обязательно вскарабкаешься на верх этой лестницы, я тебе обещаю».

У меня тут же вставала перед глазами наша лестница на сеновале, длиной три-четыре метра, прислоненная к шершавой каменной стене, с вырезанными из ясеня неровными брусьями и перекладинами, вбитыми в выскобленные ножом пазы. Эта лестница была нам очень дорога, мы так любили дотрагиваться до ее гладкой поверхности, отшлифованной долгими годами лазания, она была нашим с Полем душевным другом с тех пор, как мы ее приручили. Моя мать, бывая на ферме, никогда не обращала на нее внимания, у нее была другая лестница, мало похожая на мою, она внушала мне страх, и я совсем не хотел по ней карабкаться.

«Мама?» — тихо произнес я. «Что?» — рассеянно отозвалась она, погруженная в свои расчеты. «Мама, это из-за Бернара тебе хочется, чтобы я вскарабкался на эту лестницу?» — настолько тихо прошептал я, что она вряд ли что-либо расслышала. «О ком это ты болтаешь?» — «О Бернаре, о ком же еще», но она уже погрузилась в свои мысли, и я не решился продолжить разговор.

На пасхальные каникулы близнецы отправились к своим родителям в Нью-Йорк. В аэропорт их провожали Дефонтены. Старики очень нервничали, и чем больше они нервничали, тем спокойнее вели себя близнецы, покорные, как никогда, замкнутые, будто внезапно онемели. Госпожа Дефонтен по десять раз собирала-разбирала их чемоданы, господин Дефонтен без конца звонил то в аэропорт, то сыну и невестке, то в мастерскую, куда он отдал машину в ремонт, волнуясь, что она не будет готова. Перед их отъездом я почти каждый вечер проводил у них дома. «Ты нужен нам, мой маленький Рафаэль, я места себе не нахожу, — вздыхала госпожа Дефонтен, — когда ты играешь с ними, они ведут себя очень хорошо». — «Они всегда ведут себя хорошо», — с важным видом заявлял я.

Вообще-то, я не понимал, зачем меня заставляют играть роль взрослого, в которой я выглядел абсолютно нелепо, но все равно продолжал играть ее. «Я знаю, что говорю, малыш», — продолжала госпожа Дефонтен. Взволнованная, она снова принялась перебирать вещи в чемодане. «Мы даже не знаем, какая там погода, ни слова об этом не сказали, это уж слишком, во всем виноват Бернар, носится как угорелый, а о ней лучше и не говорить, она еще хуже, нормальная женщина себя так не ведет». Она в один миг как-то согнулась, состарилась, от ее растерянного вида у меня едва не наворачивались слезы на глаза. Для меня и матери Дефонтены были богами, разумеется, это преувеличение, но у нас не было других знакомых, которые жили бы в таком огромном величественном доме, кто вел бы себя в обществе с таким достоинством и так элегантно строил бы фразы. Я злился на близнецов, сокрушавших постамент, где возвышалась божественная пара, которой поклонялась моя мать.

Вот мы в саду. Лео и Камилла по очереди раскачивают друг друга на качелях. На Камилле белоснежное платьице со складками, которые разлетаются при каждом движении качелей, Я впервые вижу ее в платье, то есть отличающейся от Лео. «Ты надела платье», — говорю я и сразу же понимаю, что сморозил глупость. Она очень красивая, а я никогда этого не замечал, меня охватывает смущение и смутное чувство, что меня предали, и тут я осознаю, что они скоро уедут, а я останусь один.

«Мне не нравится, когда она надевает платье», — заявляет Лео, раскачивая ее изо всех сил. «А тебе нравится, когда я в платье?» — кричит она, спускаясь сверху. Она вцепилась крохотными ручками в веревки качелей, лицо ее запрокинуто к небу, ее разлетающиеся кудряшки на мгновение замирают сияющим на солнце нимбом, мне кажется, что она сейчас упорхнет, и я бросаюсь к качелям, отталкивая Лео, хватаюсь за веревки, повисаю на них всем телом, чтобы притормозить спуск, а она, соскочив, с беззаботным видом разглаживает складки платья, поправляет кудряшки, затем поворачивается, бросая на нас с Лео непокорный взгляд. Впервые она отделяется от Лео, толкает его ко мне… ну да, знакомая ситуация: девчонки с одной стороны, мальчишки — с другой, и я с огромным облегчением уже готов примерить на себе новую роль, радуясь в душе, что наконец-то возвращаюсь в обычный и такой привычный мир мальчишек. Я смотрю на Лео, готовый объединиться с ним в банду против девчонок. Словно задиристый петушок, я поглядываю на Лео — он, конечно, еще зеленый малец, но все же принадлежит к нашему клану: моему, Поля, — единственному клану, который я действительно хорошо понимаю, и тут мои щеки резко краснеют, будто получили пощечину.

Лео смотрит на меня с легкой улыбкой на ангельском личике, солнечные лучи цепляются за его кудри; он стоит против света, прямой и тонкий, в шортах, свободно свисающей белой майке, и я вдруг понимаю, что передо мной Камилла. Взаимозаменяемые Лео и Камилла, Лео в Камилле и Камилла в Лео, две маленькие шельмы меня разыграли, а я попался, пошел у них на поводу, вообразив, что могу занять место между ними. Их невинные улыбки просто невыносимы, я мотаю головой, «да плевать мне на ее платье», жуткая грусть внезапно накатывает на меня, я готов умереть, подохнуть от одиночества, от глубокой детской безнадежности, возможно, оттого что они скоро уедут, возможно, оттого что больше никогда не вернутся, поглощенные новой жизнью, где мне уже места не будет.

Вот так всё и происходило, теперь, после стольких раздумий, я в этом уверен уж поверьте, не так-то просто выудить эти мгновения из туманного детского прошлого. Я вытаскиваю их изо всех сил, а они упираются, ускользают и, даже извлеченные и изученные под призмой настоящего, не дают никакой уверенности в их истинности, они мерцают, сверкают и тут же блекнут, проваливаясь в черную дыру, затем возвращаются к жизни, бесконечно меняя свой облик, и в конце концов уже больше не понимаешь, какими же были в действительности эти мгновения между Лео, Камиллой и мною.

Может, от этих трудностей ты и хотела предостеречь меня, Наташа, под трепещущей крышей конгресса писателей, даже не зная о моем существовании, не подозревая, что незнакомый мальчишка с упоением вкушает твою речь? Другие писатели говорили так, словно были с другой планеты. Под нещадным полуденным солнцем Мали, сквозь бронированное стекло их речей, литературное творчество поднималось над горизонтом как неприступная ледяная вершина, но ты, Наташа, ощутила детскую тревогу, парящую над безымянной публикой, и повернулась к ней открытой душой, без прикрас и напыщенности, ты была старшей в братстве, в которое меня принимала. Твои простые слова все вертятся и вертятся в моей голове, и вот что я осознаю теперь: страницы моего романа — это пейзаж, которому я должен довериться и в котором должен искать нашу историю; и я чувствую, как происходят еле заметные изменения: хватка Лео и Камиллы ослабевает, а я все крепче держу их у себя в кулаке, и поверь, Наташа, так оно дальше и будет, потому что я приближаюсь к сотой странице и не собираюсь упускать свою добычу.

Я спросил, помнят ли они о дне своего отъезда, — к тому времени им исполнилось по семь лет, — когда Камилла впервые надела маленькое, ослепительно белое платье со складками или оборками, с двумя тоненькими бретельками на плечах, и когда я остановил качели, повиснув на веревках и протащившись по еще тяжелой после ночного ливня земле, стараясь изо всех сил вернуть ее с небес. Я хотел прервать ее полет, мне хотелось, чтобы она спустилась к нам и покатилась со мной по грязной земле. «Она тогда не в первый раз надела платье», — сказал Лео. И начался долгий спор: в первый раз, не в первый раз, — бесконечная дьявольская игра в словесный пинг-понг, — да, нет, ну да, да нет же. Они лежали обнаженные на большой кровати в своей парижской квартире, беспечно голые, облаченные в беспечность и абсолютное бесстыдство, — их тела выглядели такими же похожими, как тогда, в зеленом школьном лабиринте, лет десять тому назад. Я же был одет — вот-вот должна была прийти Анна — и неподвижно сидел в единственном кресле, имевшемся в их квартире, широком, с высокой спинкой и позолоченными подлокотниками, антикварном кресле, которое притащила сюда госпожа Ван Брекер. «Оно будет прикольно смотреться в вашей студии, близнецы», — безапелляционным тоном заявила она. Для госпожи Ван Брекер «прикольно» было ключевыми словом, которым она одаривала окружающий мир каждый раз, когда желала не замечать его сложностей.

То, что мать Лео и Камиллы называла студией, в действительности было довольно просторной двух- или трехкомнатной квартирой с отдельной спальней для каждого и, само собой, отдельной кроватью в каждой; однако близнецы спали в самой большой комнате, сдвинув обе кровати в одну и расставляя их по спальням только накануне визитов родителей или братьев с сестрой; а в те дни, когда я оставался у них ночевать, мы снимали матрац с одной из кроватей и делали из него импровизированное ложе на паркетном полу. «Закидывай ноги на подлокотник, — крикнули они, а то посмотришь на твою неудобную позу — и у самого спина заболит». — «Ладно, если ответите мне». — «Ну?» — «Помните тот день с качелями?» И все завертелось по новой, мне казалось, что я вновь хватаюсь за веревки качелей и изо всех сил тяну их на себя. В конце концов они вспомнили. «Ты толкнул нас в грязь, испачкал мое платье и майку Лео». — «Неправда!» Но это было правдой, я вспомнил об этом в то самое мгновение, когда протестовал. «Ты сделал больно Камилле, а она надела это платье специально, чтобы ты обратил на нее внимание». — «Брось заливать, это ваша бабушка так ее нарядила, чтобы немного приучить носить платья до отъезда к родителям, она сама мне сказала!» — «Какая разница, ты все равно хотел сделать ей больно», — стоял на своем Лео, а Камилла искоса посматривала на меня. Я же все сильнее распалялся: «Ты раскачивал ее слишком сильно, у меня от страха душа в пятки ушла. Вы сами виноваты, зачем было болтать все время, что вы скоро умрете?!» А они в ответ: «Но это же не причина, чтобы вывалить нас в грязи».

Однако несколько дней спустя Камилла неожиданно спросила меня: «Помнишь тот случай с качелями?» Я промолчал, но заметил, что у нее что-то было на уме. «Мы обменялись одеждой, а ты сделал вид, что не заметил уловки!» — бросила мне в лицо Камилла. «Как это?» — «Это не я, а Лео был в платье». — «Не может быть!» — «Ты же не хотел, чтобы мы были похожи друг на друга», — вступил в разговор Лео. И Камилла с торжеством в голосе: «Вот мы и схитрили, чтобы посмотреть!» Я раздраженно замотал головой: «Глупости какие!», а они в ответ: «Ты помнишь, как бабушка вытаращила глаза?» Я, конечно, помнил растерянный взгляд госпожи Дефонтен, покачивающей головой от изумления, и господина Дефонтена, яростно вскапывающего лопатой огород. А эти маленькие шельмы все твердили: «Но это же не причина, чтобы вывалить нас в грязи».

Успокоиться. Промолчать, встать в защитную стойку. «Но вам же это понравилось», — сказал я. Пренебрежительный тон, сухая констатация фактов.

Они резко вскочили с кровати и набросились на меня с обеих сторон. Мне удалось отбить атаку, повалив их на пол. Долгое время я был гораздо сильнее их, но с годами наши силы сравнялись, и теперь мне приходилось попотеть, чтобы справиться с ними, но еще сильнее приходилось стараться, чтобы не прижаться к Камилле, ее упругому мускулистому телу, когда она оказывалась в невыносимой близости от моего сердца, когда я чувствовал легкость ее маленьких грудей, слышал биение ее сердца. Мир замирал и погружался в тишину, когда я держал Камиллу в своих объятиях, но иногда на меня приземлялось тело Лео, и меня пронизывал ужас — настолько его тело было похоже на тело Камиллы, но это была не Камилла. Мне нужно было скрывать, что я испытываю непреодолимое влечение к телу Камиллы и ужасающее меня самого влечение к телу Лео. Борясь с ними, я боролся с собой, но, к счастью, эти схватки были короткими — несмотря на свои спортивные фигуры, они не были драчунами и быстро уставали. «Вы достали меня», — пробурчал я, поправляя на себе одежду, и всё встало на свои места: мы сидели и ждали Анну, нежную маленькую бабочку, чей невинный полет я прервал, не сумев ни удержать, ни защитить.

«Ты же не любишь Анну», — говорил я Лео. «Нет, люблю», — возражал он, а во мне закипала скрытая ярость. «Тогда я валю отсюда, я больше не обязан нянчиться с тобой», — кричал я. «Послушай, Рафаэль…», и я умолкал. «Послушай, Рафаэль…», я замер с бьющимся сердцем, но с бесцветных губ Лео не слетели прежние слова, которых я ждал, в его глазах читалась безмолвная молитва, а черты лица вдруг резко изменились, и он стал похож на растерянного ребенка. Камилла, молча встав за мной сзади, опустила руки мне на глаза, на моих плечах подрагивали ее маленькие упругие груди, и мы втроем впали в апноэ, замерли на минуту, но именно в ту минуту мы были по-настоящему искренни в своих чувствах. Я был взволнован до глубины души, я был с ними, я был единственным существом в мире, способным быть с ними до конца. Они не были злыми, и временами я любил их простой и безграничной любовью, которая родилась до нашего рождения, как им хотелось думать, если вы понимаете, о чем я говорю. В то время мы много курили, у Лео и Камиллы были, казалось, нескончаемые запасы травки, и, думаю, что в такие дни голова у меня шла кругом.

Я переходил на их широкую кровать, и наши тела сплетались в один большой клубок. Мы молча передавали друг друг у косячки, влажные от общей слюны, и так лежали, укутанные легким облачком дыма, будто впавшие в кому, растворившись в тумане, путешествуя во времени и пространстве, — никакой эрекции, никакого секса, облачко дыма превращало нас в единое целое, нечто мягкое, едва осязаемое, погруженное в полный покой.

Обо всем этом адвокаты противоборствующих сторон — Бернара Дефонтена и матери Анны — узнали из нашего дневника, превратив самые нежные моменты нашей дружбы в какую-то грязь, хотя это редко случалось, что мы курили в кровати, а Лео и Камилла лежали обнаженными, потому что им было то ли лень одеваться, то ли хотелось подразнить меня, но подразнить по-доброму, хотя, согласен, понять это трудно, в любом случае, я оставался одетым, поскольку ни мой характер, ни мое воспитание не позволяли мне прогуливаться голышом. В доме моей матери подобное вообразить было невозможно.

В нашем крохотном домишке царили другие порядки: мы задергивали занавеску в ванной, плотно завязывали халаты по утрам и нарочито громко предупреждали о том, что собирались зайти друг к другу в комнату. Мы даже значения этому не придавали, все происходило само собой, однако у Дефонтенов-родителей, насколько я понял, всё было не так. Они привыкли проводить время на пляжах, в клубах, частных бассейнах. «Я что, по-вашему, отсталый, раз не раздеваюсь?» — недовольно бросал я близнецам. «Ты не понимаешь, мы это делаем не нарочно, а просто не обращаем друг на друга внимания, вот и все». Но я все равно беспокоился и невольно представлял свою мать на пляже, на берегу пруда. У нее была большая тяжелая грудь, и она всегда поворачивалась ко мне спиной, чтобы снять лифчик, а я всегда отводил взгляд. Нет, моя мать не могла бы выставлять свою грудь, а вот Бернар Дефонтен и его супруга регулярно посещали фитнес-клубы, и у них даже был личный тренер. Я видел на фотографиях, которые показывали мне близнецы, их отца, загорелого, с великолепно очерченными мускулами, и их мать, тоже загорелую, но, возможно, слишком крупную женщину. Они действительно выглядели богатыми людьми, уверенно чувствующими себя в любой ситуации. На фотографиях они всегда смеялись. «Прикольно, да?» — словно говорили они. Ван Брекер-Дефонтены находили свое предназначение в том, чтобы радоваться жизни, а те, кто не разделял их мнения, считались занудами, которых деликатно, но решительно выставляли вон из их общества.

У старших детей Ван Брекеров лица были более напряженные, они меньше улыбались на фотографиях, сделанных во время каникул, праздников или торжественных приемов. «Они слишком серьезно себя воспринимают, вот и не смеются», — говорили близнецы. «Им что, скучно жить?» — продолжал допытываться я, втайне надеясь обнаружить в этой семье какой-нибудь изъян, который позволил бы близнецам выскользнуть из семейных уз и войти в мой круг. Мне было бы приятно узнать, что у них тоже случаются семейные ссоры и скандалы, но близнецы отчаянно защищали старших братьев и сестру, несмотря на то, что большого интереса к ним не проявляли. Троим старшим Ван Брекерам богатство, судя но всему, не очень-то облегчало жизнь, так как у их отца были завышенные по отношению к ним требования. «Какого отца, Бернара?» — «Да нет же, их родного отца!» — восклицали близнецы. «А я думал, что он умер», — растерянно бормотал я. «Он не умер, а просто развелся», — терпеливо объясняли близнецы, и мне приходилось еще больше расширять их семейный круг, в который входил, оказывается, и этот здравствующий мужчина, который тоже снова женился и у которого были еще дети. «И вы их знаете?» — спрашивал я с надеждой в голосе услышать ответ: «Да ты что, конечно, нет!», но они только смеялись. «Разумеется, мы знакомы и иногда проводим каникулы у них в Австрии». У меня волосы дыбом вставали на голове, когда я пытался представить себе бесконечно расширяющийся мир, в котором жили близнецы. И те три года, которые мы провели вместе, три неполных года, прерываемых долгими годами разлуки, казались ничтожными эпизодами в нашей жизни.

«А с вашим отцом, то есть Бернаром, они общаются?» Близнецы бросили на меня удивленный взгляд. «Они хорошо ладят, он умеет их рассмешить». Дальнейшие расспросы на эту тему ни к чему не приводили, моя настойчивость лишь вгоняла их в смущение.

Помню, моя мать однажды заявила: «Не верь всему, о чем болтают близнецы. Не так уж и ладно в их семейке, судя но тому, что я узнала от их бабушки. Старшим детям Ван Брекеров не позавидуешь: с одной стороны — родной отец, у которого насчет них амбициозные планы, и с ним, насколько я знаю, не поспоришь, с другой — Бернар, но с ним им тоже не легче. Единственное отличие, что Бернар настолько талантлив, настолько умен, что играючи добивается своего и считает, что и окружающие должны вести себя так же». В общем, детям Ван Брекеров нужно было быть лучшими во всем, чтобы удовлетворить родного отца, проявлять жизнерадостность и оптимизм, чтобы удовлетворить приемного, и, вдобавок, сопровождать свою мамочку на многочисленные светские тусовки, где им приходилось приветствовать всех знакомых, любезничать и улыбаться. «Ну, а близнецы?» — допытывался я у матери. «Ох, с близнецами все по-другому», — задумчиво произносила она. «Как это, по-другому?» Но она не знала, что ответить. Близнецы жили отдельной жизнью, вот и все.

Я думал, что семья была для них тем миром, в который они не хотели никого впускать, даже меня. Я полагал, что был для них всего лишь случайным приятелем, маленьким соседом, которого им навязали бабушка с дедушкой, о котором вспоминаешь только тогда, когда выходишь из поезда, и который нужен лишь для того, чтобы скрасить долгие каникулы в провинции. Правда, они мне писали, делая это, как всегда, по-своему: сначала они присылали открытки, на которых стояли лишь их подписи, позже, через Интернет, Лео посылал свои рисунки, а Камилла фотографии тех мест, где они пребывали. Все это откладывалось у меня где-то в дальних уголках сознания, как-то само по себе, я им почти никогда не отвечал, возможно, потому что мне приходилось ходить к Полю, чтобы проверить электронную почту. В то время нам уже исполнилось по шестнадцать. Поль зарегистрировал на мое имя в своем компьютере электронный адрес, приказав мне выбрать пароль и держать его в секрете. «Пароль — это очень личное», — сказал он. Но я хотел, чтобы он знал мой пароль, а он в ответ: «Нет, так не пойдет, не хочу, чтобы ты звонил мне каждые пять минут и интересовался, что же тебе написала Камилла». — «Камилла?» — переспросил я, сбитый с толку и слегка растерянный. «Ну да, Камилла», — затем, секунду помолчав, добавил: «Или Лео… иногда я даже не знаю». — «Что ты хочешь этим сказать?» — спросил я, а он, смутившись, пробормотал: «Не знаю, Раф, временами я спрашиваю себя…»

Я пережевывал фразу Поля день за днем, я не искал в ней потаенный смысл, а просто ее пережевывал. Для меня Лео и Камилла были единым, неразделимым целым. Когда они были в нашем городке Бурнёфе, я видел их неизменно вместе, точнее, они были двумя полюсами одного пространства, по которому пробегали невидимые флюиды. Я парил в этом пространстве, пытаясь уловить эти флюиды, курсировавшие между полюсами, едва касаясь меня, пронизывая меня, рикошетом отлетая от меня и вновь возвращаясь ко мне. Только с Полем я обретал самого себя, и, когда мы были вместе, то мало говорили о близнецах. В глазах Поля они были всего лишь малышней из младших классов, из-за которых ему слишком часто не удавалось погонять со мной мяч после школы и которых он тут же забывал, стоило им уехать — попутного ветра и прощайте навсегда!

У меня же оставался лишь электронный адрес в интернете «leoetcamille@compuserve.com», выныривающий посреди моря спама, «leoetcamille» в связке, с этим «et» посередине, этим порочным и невинным соединительным союзом, который задерживал мое дыхание, вызывая за собой апноэ. Лео и Камилла, — иными словами, Лео это Камилла, а Камилла это Лео. Да, это был приятный сюрприз, когда вы указали на этот «двойной подтекст», господин психоаналитик, вы были довольны, впрочем, я тоже, у нас впереди был непочатый край работы, нам нужно было сразиться со смешавшимися в кучу понятиями, отделить «и» от «это», восстановить мое дыхание, открыть «мою неповторимую индивидуальность», как вы, месье, любили выражаться. Я был хорошим пациентом, не правда ли? Мы с вами прекрасно потрудились, и, может, теперь нам стоит хорошенько поработать с этим новым «и», вам и мне?

Ваш текст (ваше исследование, ваш доклад) не доставил мне удовольствия, когда я случайно наткнулся на него, листая журнал в книжном магазине, специализирующемся на научных изданиях, — я сразу заметил вашу фамилию. Объектом вашего исследования было «подчинение», разумеется, вы были весьма тактичны, изменив имена. Невероятно, сколько я сталкиваюсь с писательством: то близнецы заставляют меня вести дневник, то во Дворце правосудия ведут стенограммы, то Ксавье-воспитатель учит писать в своем дурацком кружке, а теперь еще вы со своим научным исследованием. Позвольте мне самому рассказать о своей истории, дамы и господа, замешанные в этом деле!

Единственной своей собеседницей я хотел бы видеть Наташу, которая никогда не слышала обо мне и книги которой я еще не читал, но чье имя принадлежит только мне одному. Спасибо тебе, Наташа, ты никогда не услышишь «Наташа и я», ни «Наташа это я».

Мой пароль был «близнецы», и Поль легко мог бы его угадать, однако я знал, что его не интересуют сообщения Лео и Камиллы. А я, сидя за компьютером в его комнате на втором этаже фермерского дома, долго маялся, не решаясь ответить на присланные издалека послания, затем все-таки подводил курсор на «ответить», надолго замирал, уткнувшись в пустой прямоугольник электронного письма, наконец набирал короткое «все получил», переводил курсор на «отправить», потом раз — и все закрывал. Я чувствовал себя не в своей тарелке — эта ферма, комната Поля плохо сочетались с электронными посланиями близнецов. Однако Лео и Камилла, нисколько не отчаиваясь, продолжали слать свои письма, словно ни время, ни пространство, ни даже мое молчание не принимались в расчет.

Однажды вечером, возвращаясь из школы, кажется, мне было лет двенадцать, я столкнулся нос к носу на главной улице с госпожой Дефонтен. Я тут же негромко, чисто автоматически, произнес: «Здравствуйте, госпожа Дефонтен», собираясь продолжить свой путь и даже в мыслях не допуская, что она захочет со мной поговорить. Как только близнецы уезжали из нашего городка, она вновь превращалась в важную даму, подругу и покровительницу моей матери, которую я был обязан с уважением приветствовать, и мне казалось, что все точно так же менялось и для нее: я вновь становился неприметным мальчишкой, которого следовало награждать при встрече благожелательной улыбкой, так, на всякий случай, поскольку она и имени его толком не помнила.

«О, Рафаэль, как я рада тебя видеть! — воскликнула она, горячо обнимая меня: — Почему ты к нам не заходишь, мы очень скучаем по тебе». Я так и застыл на месте, глупо вращая глазами от изумления, а она говорила что-то про школу, про своего мужа, про мою мать. Улица раскачивалась передо мною, это была уже не улица, а картина, нарисованная в воздухе злым волшебником для того, чтобы маленькие мальчишки расквасили себе носы. Необходимо было немедленно преобразиться, чтобы обрести почву под ногами, я сделал над собой усилие и вновь стал Рафаэлем, который работал беби-ситтером у Дефонтенов, а госпожа Дефонтен превратилась в бабушку, которая готовила полдник для ее любимых детей. «Ты совеем бледненький, мой маленький Рафаэль», — неожиданно произнесла она, а я почти одновременно с ней выпалил: «У вас красивый костюм, госпожа Дефонтен». Мне не терпелось дать знак, что я вернулся в ее мир, и я не придумал ничего лучшего, чем сказать о том, что видел перед собой: прекрасно скроенный костюм, да, как сейчас помню, с белыми рюшами и золотистыми пуговицами. «Спасибо, Рафаэль». Мы замолчали, не решаясь продолжить беседу. «Как ваши дела, госпожа Дефонтен?» — наконец выдавил я из себя. «Знаешь, они совсем не пишут, — произнесла она извиняющимся тоном, словно сожалея, что не может рассказать никаких новостей. — А я же просила Камиллу писать мне хоть изредка, но… там у них не жизнь, а сплошной круговорот, — и, делясь со мной своим горем, добавила: — Они нас совсем забыли, мой бедный Рафаэль!»

Я сгорал от желания крикнуть: «Госпожа Дефонтен, они и мне присылают лишь открытки, где нет ничего, кроме их подписи!», но кто знает, может, она не получала даже открыток или хотела, чтобы они присылали нормальные письма с подробностями. Я не желал ни предавать Лео с Камиллой, ни причинять боль их бабушке. Неожиданно для самого себя я вдруг бросился к ней, прижался к ее прекрасному костюму с золотистыми пуговицами и, сильно смущаясь, обнял ее. Я до сих пор ощущаю, как эти пуговицы вдавливаются в мою грудь. «Ну же, ну же, мой мальчик… — она вежливо отстранила меня от себя. — Приходи к нам, если будешь скучать, мы будем очень рады». Если будешь скучать! Да я никогда не скучаю, госпожа Дефонтен, я только хотел немного утешить вас, но такой важной даме, как вы, не требуется утешение от какого-то мальчишки, — вот какие мысли роились в моей голове, когда я возвращался домой, волоча свой портфель, во мне бурлила глухая ярость, я был зол и на себя, и на стариков Дефонтенов, и на Лео с Камиллой. «Подумаешь, нужны мне ваши открытки, — как заведенный, повторял я, — подумаешь, нужны мне ваши открытки!»

Мне бы очень хотелось написать близнецам о чем-то необыкновенно интересном, но моя жизнь текла как обычно. Здесь, в Бурнёфе, ничего не происходило, и им это было известно. В нашей семье тоже все было тихо. Мама не хотела, чтобы в ее жизни появился мужчина. У нее был мой отец, а другого она не желает, твердила она каждый раз, когда «навещала» кого-то из коллег, что означало «не лезь в мои дела», и я закрывал глаза на то, что она иногда приходила домой слишком поздно якобы из-за затянувшегося собрания в мэрии. И поскольку ни один мужчина не вторгался в нашу размеренную жизнь, то такой образ жизни устраивал нас обоих.

Любовные истории позволительно было иметь только мне, и мама была к этому готова, но я ни в кого не влюблялся. «Странное дело, — рассуждала она, — для такого красивого мальчика, как ты». Хотя странным был, скорее, наш образ жизни: африканские браслеты и своеобразные идеи моей матери, отсутствие телевизора, ее осуждение общества массового потребления, и в то же время желание подняться по социальной лестнице, иметь стабильную зарплату, амбиции по поводу меня. А я, словно сомнамбула, застыл на месте и все ждал чего-то. Единственной ниточкой, связывавшей меня с реальностью и моими сверстниками, был Поль.

У Поля была подружка, Элодия, наша одноклассница, с которой он встречался у меня дома в те дни, когда занятия в школе заканчивались раньше обычного. В то время нам уже стукнуло по семнадцать. Пока они кувыркались в спальне, я садился на велик и катался кругами по близлежащим улицам, немного опасаясь неожиданного возвращения матери. Я мчался на скорости в сторону дома Дефонтенов, возвращался по противоположной стороне, затем ехал в булочную на площади, где покупал шоколадные пирожные. Я, конечно, изнывал от скуки, но в то же время я был к ней привычен, она мне не мешала, а когда я возвращался домой, то моя комната была уже прибрана, Поль с подружкой ждали меня, мы ели пирожные: я и Поль — молча, а Элодия — болтая без умолку. Она прикидывалась скромницей, но теперь мне кажется, что она меня провоцировала. «Как тебе она?» — поинтересовался однажды у меня Поль. «Так себе». — «Ты можешь переспать с ней, если захочешь. Думаю, она сама напрашивается». В ответ я лишь бросил: «Да ладно тебе!» Так продолжалось до того дня, пока Поль вдруг не сказал: «Сегодня я поеду немного покататься», и я остался наедине с Элодией, которая изо всех сил пыталась вести себя непринужденно.

Мы переспали, раз уж таков был план, не получив никакого удовольствия, на душе у меня было тяжело — какое уж тут наслаждение, — все случилось совсем не так, как мне воображалось в моих одиноких мечтах. Наверное, Элодия была симпатичной — пухленькая, чувственная, с растрепанными волосами, в которых просвечивали разноцветные прядки, с крохотным колечком в пупке, разукрашенными розовыми, коричневыми и синими тенями веками, ротиком в форме сердечка; ее губки никогда не знали покоя, она громко смеялась, громко разговаривала, смачно сосала, под конец я уже не мог ее выносить — слишком много всего было в одном теле, рядом с ней я задыхался. Мы уже давно оделись, а Поль все не возвращался. «Подожди здесь, — сказал я Элодии, — я пойду посмотрю». Я начал обходить одну за другой соседние улочки и вдруг наткнулся на Поля, сидевшего с заторможенным видом рядом с опрокинутым великом, с разбитым до крови коленом, не способным пошевелиться. «Ты давно здесь сидишь?» — спросил я. «Не знаю»… — пробормотал он. «Что с тобой случилось?» — «Понятия не имею». В конце концов, свести нас с Элодией оказалось не самым удачным планом.

Я уселся рядом с ним, ожидая, когда он придет в себя. Дело было на улице Глициний, по одну сторону которой стоял мебельный склад, а вдоль другой тянулись сады, среди деревьев которых прятались домишки с закрытыми ставнями на задних стенах и узкими щелями между створками, в которые мог просочиться тонкий луч света. Улица была пустынной, сады — неподвижными и молчаливыми, на одном из столбов забора замерла, словно сфинкс, чья-то кошка, гипнотизируя нас двумя зелеными узкими зрачками. Мы могли бы долго сидеть так бок о бок, ожидая, когда что-нибудь пошевелится и расшевелит нас. Что это было за время года, какой месяц, лучше не спрашивайте. Мы были во власти пыльных улочек нашего городка, окружавшей нас провинции, где бег времени частенько останавливался, к чему мы были привычны, это было наше время время долгих бесцельных прогулок с мячом, которым мы перебрасывались, и нам не нужно было ни о чем разговаривать. Мяч был нашим двигателем, — топ-топ, — наши ноги несли нас вперед, мы сталкивались плечом к плечу, наши шаги на мгновение нарушали провинциальный покой, но что в тот день могло привести нас в движение?

Время все же не стояло на месте, мать должна была скоро вернуться домой, я поднял голову и, присвистнув, зло глянул на кошку, тогда она настороженно подняла голову, затем лапу, и мы, внезапно заинтересовавшись, стали следить за ней, но тут она спрыгнула с забора и исчезла в зелени сада. Мы тоже поднялись, — «чертова котяра!» — нам было приятно обругать неизвестную кошку. Велосипед кое-как ехал, только скрипела педаль, задевая о раму, у нас появилась хорошая тема для разговора, а когда мы пришли домой, Элодия уже исчезла. Поль промыл ссадину на колене, и мы принялись за ремонт велика.

Как я ни старался, случай с Элодией долго не выходил у меня из головы. Хоть я и прикидывался, будто мне по фигу, что мы занимались с ней любовью, точнее выражаясь, трахались, меня продолжали терзать тревожные мысли. Больше всего меня мучил вопрос по поводу презерватива — а правильно ли я им пользовался, кроме того, я не понимал, какую роль отвел себе Поль в этой истории: он что, нарочно поехал кататься на велосипеде, чтобы развязать мне руки? А если так, то было ли это желанием поделиться подружкой или же он хотел испытать ее чувства, или же у него были какие-то непонятные соображения, о которых я даже не хотел думать?

И, наконец, были еще воспоминания о теле Элодии, которые то и дело посещали меня теперь, когда она покинула мою гавань. Ее округлый животик, черный треугольник, лишь на мгновение промелькнувший у меня перед глазами, поскольку она лишь сдвинула в сторону свои трусики, даже ее грудь я не видел, так как не стянул с нее лифчик, и еще эта фраза Поля, оброненная по поводу Лео, фраза, засевшая у меня в мозгу: «Не знаю, Раф, временами я спрашиваю себя…»

Из-за этой неоконченной фразы я ничего не рассказал Полю о торопливой и бестолковой любовной схватке с Элодией. «Временами я спрашиваю себя…» О чем он себя спрашивает? Был ли я влюблен в Лео? У меня не было ответа на этот вопрос, впрочем, я никогда его себе не задавал, но если Поль захотел это проверить, то я имел полное право немного наказать его. Таким образом, он ничего у меня не спрашивал, а я не стал ничего рассказывать о произошедшем между мною и Элодией в тот день, когда он разбил себе до крови колено, упав с велосипеда, и всё продолжало идти своим чередом, а поскольку Элодия считалась теперь его подружкой, то он встречался с ней уже в доме своих родителей, которые решили закрыть на это глаза, — в общем, у нас не было никаких причин ворошить прошлое.

О том, что Элодия сама, возможно, захотела этого, я как-то не задумывался. На меня произвел впечатление ее пухленький животик, разительно отличавшийся от моего, так как в то время я больше походил на обглоданный гороховый стручок. «Волк худющий, — приговаривала моя мать, — настоящий цыпленок-велосипедист»! Так вот, Элодия с округлым животиком была моей первой женщиной, но мне никак не удавалось ни воссоздать в своей памяти ее образ, ни вообще толком вспомнить, что же там произошло на моей кровати. Впрочем, когда по ночам я оставался один в своей комнате, у меня не было ни малейшего желания вспоминать черты ее лица, Элодия по-прежнему раздражала меня, ее неиссякаемая энергия била через край, бурлила в ее плотно сбитом теле, которому она придавала такое большое значение. Я даже немного жалел Поля, замыкавшегося в этом теле, окруженного пограничным столбами, общавшегося с девчонкой, у которой не было другого «Я», и вот на этом слове вы и вытащили свой джокер, господин психоаналитик. «Этой девчонкой, у которой не было другого „Я“… — медленно повторили вы и после многозначительной паузы добавили по-иезуитски вкрадчивым голосом, тотчас же отозвавшимся во мне сигнальной сиреной — бип-бип, Рафаэль, осторожно, впереди откровение, — другими словами, не было близнеца…», вот именно! Как мне хотелось в тот миг иметь такие же чистые глаза, как у Лео и Камиллы, такой же, как у них, прозрачный взгляд, и чтобы мир вокруг был прозрачным и ясным.

Как мне хотелось укрыться в неосязаемой прозрачности, расправить широкие крылья и лететь в бесконечно пустом пространстве, лететь-лететь бесконечно, а потом опуститься на воздушную подушку и, сложив крылья, дать себя убаюкать… Вы были милостивы ко мне, месье, вы даже дали мне отдохнуть, а потом, когда я сонно покачивал головой, вы продолжили: «А как же грязь, Рафаэль…». Ах да, грязь, из грязи в князи. «Вы думаете, что раскрыли мое тайное желание, месье?» Вы с лукавой улыбочкой покачивали головой, вам не очень нравились мои словесно-поэтические экзерсисы, впрочем, мне тоже, однако вернемся к грязи, к той грязной луже, что была под качелями, на которых катались близнецы накануне их отъезда в Париж, а затем в Нью-Йорк, им как-никак было всего по семь, а мне — десять лет, неужели это так важно?

Соскочив с качелей, Камилла, то ли поскользнувшись, то ли задев меня, свалилась на обильно пропитанную ливнем землю, а когда она поднялась, отряхивая свое новенькое платье, непорочная белизна которого была обесчещена черными грязными разводами, я на мгновение заметил дрожание ее век, отвечавшее моему дрожащему взгляду. Казалось, она вот-вот зайдется в плаче, что это будет ручей слез, живой водой льющийся на мои раны, или, напротив, невиданной силы водопад, сбивающий меня с ног. Камилла и я застыли как вкопанные, скованные дрожащей цепью наших взглядов. Наши взгляды пересеклись на долю секунды, не более, хотя пережил ли я на самом деле это мгновение или оно было предметом моих фантазий? Несмышленая девочка и зеленый, незрелый мальчишка… Какая искра проскочила между ними, может ли жизнь зачаться в бесконечно малом отрезке времени, могут ли два маленьких существа, плавающих в пока еще мутных, не отфильтрованных взрослыми водах, в одно и то же мгновение натолкнуться на один и тот же риф, и может ли едва ощутимое столкновение отражаться на их лицах мягким мерцающим светом спустя еще долгие годы?

Я не ищу оправданий, я просто вращаю калейдоскоп истории моей короткой жизни, пытаясь понять, какие формы она может принять, надеясь втайне отыскать ту, которая позволит мне пройти обряд очищения и обновления и вернет меня к нормальной жизни моих сверстников, а пока я придумываю рифы и скалы, серебристых мальков, скользящих в сверкающей воде, скалистый ковер, освещенный едва уловимым мерцанием звезд.

Но вообще я придумываю мало. Да и видел я в жизни не так уж много. Кроме того недельного путешествия в Мали, где я был на привязи у мамаши, я, собственно, почти никуда и не ездил, и круг моих метафор не шире моих незатейливых приключений с Полем. Вряд ли меня можно назвать отважным покорителем метафор, Наташа, но дай время! Когда мы с Полем уставали бродить по знакомым до тошноты улочкам нашего города, мы выходили на Галльскую дорогу, ведущую к холмам, а иногда доходили до Карьеров, где жила моя бабка, чтобы заручиться неопровержимым алиби на тот случай, если наши домашние поднимут вой.

Мы всегда были уверены, что застанем ее дома. Она целыми днями только и делала, что смотрела телевизор: телешоу, сериалы, рекламу. Моя мать как-то дала ей денег, чтобы отремонтировать водосточные желоба, а бабка, не долго думая, купила себе этот огромный ящик, рев которого был слышен еще на подходе к дому, а желоба как текли, так и текут. Моя бабуля была еще та штучка, со своими привычками и заморочками. Первым делом она тащила нас к столу, и мы давились развалившимся пересохшим печеньем, запивая его отвратительно приготовленным какао, но бывало, — какое счастье, какой сюрприз! — она доставала «Нутеллу», которую мы ели ложками прямо из банки. Моя бабуля лишь на склоне лет открыла для себя нежный вкус шоколадной пасты, перед которой не могла устоять, поскольку обожала лесные орехи. «Подумайте только, у этих американцев тоже есть лесные орехи!» — изумленно восклицала она. «А почему им там не расти?» — спрашивал Поль со снисходительной улыбкой, и бабуля воспламенялась как спичка: «Да я не об орехах говорю, Паоло дорогой, а о том, что они придумали смешивать растертые орехи с шоколадом, а самих-то орехов я переела будь здоров, мы о конфетах только и мечтать могли в детстве, вот и грызли орехи, зубы на них все сломала, раньше другое время было, вы и представить себе не можете, что такое голод, так что их пирожные с орехами я покупать не собираюсь, вот так-то, мои милые, и делать их тоже не хочу». Надо сказать, что пирожные с лесными орехами — это визитная карточка нашего края. Они красуются на витринах лучших кондитерских города, их подносят во время воскресного обеда на десерт важным гостям, их раскупают заезжающие сюда на автобусах туристы, их можно даже посылать как сувениры по почте, в общем, они повсюду, что объясняет отчасти обостренную ненависть моей бабушки. Впрочем, мы никогда не знали, смеется она над нами или нет.

Она хитро щурила свои серые глазки, наполовину спрятанные за воинственно торчащими ресницами, довольная своим выступлением, так как у нее давно уже почти не было слушателей. Ей было очень много лет, и она, скорее, должна была приходиться мне прабабкой, нежели бабкой, впрочем, она не была моей родной бабкой, ну, то есть матерью моей матери, насколько я мог понять по обрывкам из разговоров взрослых. Мне, наверное, следовало бы побольше узнать об этом, но мы с Полем считали долгом чести не лезть в «семейные истории». Я, скорее всего, интуитивно чувствовал, что ничего хорошего не раскопаю, а он, наверняка зная больше моего о моей собственной семье (его отец был в курсе всех городских новостей и сплетен), чувствовал то же самое, поскольку был моим лучшим другом, и поэтому мы этих тем не касались.

Семья была у Лео с Камиллой. Их семья была сияющей галактикой, в то время как моя — всего лишь ничтожным обломком мертвой звезды, которую ни один уважающий себя астроном не удосужится отметить на карте неба. Моя семья ограничивалась моей мамой и той старой женщиной, которую я звал бабулей с Карьеров, и больше говорить об этом нечего. Так вот, терпеливо выслушав ее пустую болтовню и прикончив баночку «Нутеллы», а также для очистки совести починив ей что-нибудь в ее хибаре, мы с Полем неслись к старым карьерам, где разгуливать было строго запрещено, но мы, зная, что бабуля нас не сдаст, вволю бегали там по крутым склонам и твердым, как скала, вершинам, — отсюда и соответствующие сравнения в моем повествовании, то же касается и метафор с мальками и уклейками — это все благодаря рыбалке, на которую мы ходили с Полем и его отцом, на речку или на озеро.

И вот что, господин психоаналитик, позвольте мне на сей раз не обращать внимания на ваши колкие замечания, которые я так и слышу в эту минуту, пусть у меня нет памяти на даты и места, зато у меня превосходная память на «межличностные отношения», как выражаетесь вы и другие. «Вы отклоняетесь, Рафаэль…» — часто говорили вы. Нет, я не отклоняюсь. Я просто восстанавливаю ход вещей и делаю это так, как считаю нужным.

И если я теперь рассказываю о наших с Полем незатейливых приключениях, то это значит, что мои сравнения и метафоры, какими бы банальными ни казались, имеют глубокий смысл в нашей истории и очень важны, чтобы прояснить вопрос о событиях того времени, который для меня гораздо важнее, чем секс и семейные тайны, хоть вам и трудно это понять. События в нашем городке, события нашего детства — это не хроники происшествий из жизни «проблемных» пригородов или крупных городов, или отсталых сельских районов, служащих почвой для дискуссий в телепередачах, где ведущие и приглашенные озабочены, как и вы, господа из моего ареопага, проблемой «молодежи». Вам нужно уяснить те события, если вы хотите понять проскочившую между Камиллой и мною искру, понять то мгновение, когда мы, глядя друг другу в глаза, закружились в танце — девочка в измазанном грязью платьице и мальчишка, вцепившийся мертвой хваткой в веревки качелей.

Через секунду она уже вскочила. Худенькая и стройная, на голову ниже меня, она казалась мне моего роста. Ее губы дрожали, мои, наверное, тоже, мы оказались на пике неведомого чувства, она была готова расплакаться, я — расхохотаться или, наоборот, я — расплакаться, она — расхохотаться. В школе считалось в порядке вещей, когда мальчишки толкали на переменке девчонок, а девчонки насмехались над пацанами, — нам было не до телячьих нежностей, — но между мною и Камиллой все было намного сложнее. Мы смутились на долю секунды, но ее хватило, чтобы смущение навечно поселилось в нашей памяти, а Лео, словно почувствовав важный момент, тоже бросился на мокрую почву, и, уж не знаю как, но через минуту мы втроем словно черви извивались в грязной луже под качелями, превратившейся в настоящий лягушатник. Мы валяли друг друга в вязкой коричневой массе с такой радостью, словно только что избежали страшной опасности и теперь отмечали это событие.

Нам безумно нравилось, что наши руки, ноги, волосы, уши становятся грязными, мы хотели стереть меж собой все грани, в этом, в сущности, и заключалась игра, ну, и еще нам было просто весело. И я получил тогда гораздо более острое наслаждение, чем во время короткого погружения в лоно Элодии, пусть это совсем и несравнимые вещи.

— Но вы же сами проводите сравнение, Рафаэль… — пробормотали вы.

Я делаю, что могу, месье, и вполне осознаю, что в моей жизни не было ничего примечательного. Мы принадлежали к поколению детей, которых пощадили всадники апокалипсиса. Мы спокойно играли в наши безобидные игры на безупречно постриженных лужайках, в наших портфелях всегда лежал достаточно питательный полдник, который мы запивали сладкими напитками, но всадники скачут со всех сторон, мы отчетливо слышим, как содрогается земля под их копытами, они оставляют за собой ураганы и пожары, скрещивают копья на своих жестоких турнирах, иногда мы поднимаем удивленный взгляд, но наши лужайки и полдники остаются в целости и сохранности, и весь этот грохот на наших детских площадках звучит не громче шуршания шин по бульвару, мы привыкаем к нему точно так же, как к ревущим сиренам пожарных машин.

«Наша грязь это не грязь траншей», — сказал я, уверенный в том, что вы возразите: «Разумеется, но это ваша грязь». Грязь лягушатника! Меня, бывало, тошнило от этой истории, и тогда этот милый господин тихо произносил: «После лягушатника… колготки, веревка, Анна…», ладно, месье, понял, и мы начинали заново: Лео, Камилла и я, словно сплетенные в возбужденный клубок дождевые черви, которые исступленно кричат и свистят от наслаждения в эйфории смутного совокупления.

Наша забава закончилась не очень хорошо, но и не очень плохо. Я был старший, и мне должны были здорово намылить шею, да и близнецам тоже. Нас, действительно, хорошенько намылили, но только в буквальном смысле. Камилла и Лео ограничились вежливым: «Прости нас, бабушка» — лаконичным покаянием без малейшего объяснения, они были весьма сильны в подобного рода упражнениях. Я же не мог, охваченный паническим страхом, выдавить из себя даже извинение и, как всегда, в отчаянии искал крылья, на которых смог бы умчаться отсюда. Вы наверняка знаете, что такое фантомные боли, когда люди, у которых ампутировали конечность, продолжают чувствовать боль отнятой частицы своего тела, так вот, я страдал от отсутствия крыльев, все мое тело было сплошной ноющей культей.

Госпожа Дефонтен отвела нас в большую ванную комнату, заставила быстро снять одежду и залезть всех троих в ванну, как только вода достигнет «этого уровня, видишь, Рафаэль, и тогда выключай воду, понял?» — «Хорошо, госпожа Дефонтен». Мое сердце переполняло чувство глубокой признательности к старушке. Несмотря на мой ужасный провал, она сохранила за мной статус «взрослого», я по-прежнему был в ее глазах человеком, которому можно доверять, которому можно поручить ответственное задание. Я уставился на сверкающую стенку фарфоровой ванны, моргая от напряжения, чтобы, не дай бог, не пропустить воображаемую отметку.

Несколько недель спустя в школьной библиотеке я случайно наткнулся на книгу с рассказами об экспедициях Скотта и Амундсена. В то время я читал мало, хотя и больше своих одноклассников, но, скорее, так, от безделья — книги совершенно меня не трогали. Однако эти рассказы подарили мне новые ощущения, я отправлялся за моря в одной команде с отважными путешественниками, переживая нечто сокровенное, что невозможно было выразить словами. Я читал по ночам, запершись у себя в комнате, потому что не мог сдерживать обуревавших меня чувств, и не рассказывал об этом ни матери, ни Полю, словно занимался чтением постыдных журналов. И теперь я ясно вижу (в буквальном смысле), что завлекло меня во Дворец культуры в Бамако, где я впервые встретил тебя, Наташа. Я вижу плакаты на деревьях, на стенах, в коридорах нашего отеля. И мой взгляд цепляется не за строчки с анонсом конгресса писателей, а за надпись, которая находится выше и выделена крупным шрифтом: УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ.

Наблюдая за водой, приближавшейся к воображаемому уровню в этой чертовой ванне, я совершенно упустил из виду, что стою голый в присутствии других людей, чего со мной не случалось со времен моего детства, когда меня еще купала моя мама. Я быстро закрыл краны, а подошедшая к этому времени госпожа Дефонтен, закатав рукава, принялась тщательно тереть мочалкой малышей. «А ты давай сам, Рафаэль», — сказала она. Ее склоненное над ванной тело, крепкие руки, покрытые пеной, служили мне экраном, повернувшись к которому спиной, я осторожно намыливал тело, но когда я попытался незаметно выскользнуть из ванны и схватить полотенце, то услышал: «Ну-ка, тише, не выходите, сейчас будем ополаскиваться». Ошеломленный, я был вынужден дожидаться, пока не сойдет грязно-серая вода и пока ванна не наполнится чистой, в которой бабушка Лео и Камиллы оставила нас одних, словно грех рыбешек, вытащенных из темно-бурой реки и брошенных в газ с прозрачной водой. Однако я зря переживал, близнецы не обращали никакого внимания на мое обнаженное тело они были погружены в свои игры, создавая миниатюрные гейзеры и переливая каскадами воду между пальцами. Я продолжал сидеть, скрючившись на коленках, как вдруг Лео удивленно спросил: «Ты почему не играешь, Раф?», а Камилла добавила: «Ты похож на скороварку». Лео поправил ее на последнем слове, и она повторила: «Ты похож на зароварку, нет, зародашку». Они сели, как я, их коленки касались моих, они смотрели на меня, положив головы на скрещенные руки, клокочущая вода потихоньку затихала, и наступила тишина. «It's weird», прошептал Лео, а Камилла перевела, не поднимая головы: «Так странно», а потом кто-то из них произнес: «Как хорошо!» И тут мое стеснение испарилось, нам было тепло и уютно в этой огромной ванне, окутанной паром, от которого запотевали двери и зеркало напротив нас, мы прижимались коленками друг к другу, покоясь в воде, словно одна большая морская звезда, я погружался в дрему.

Весь остаток дня, уже после того как я оделся, попрощался с господином и госпожой Дефонтенами, вернулся к себе домой, поужинал и поболтал с матерью, меня не покидало состояние заторможенности, и лишь спустя несколько дней или даже недель мне вспомнилось словечко, которое коверкали близнецы. «Скороварка» — я знал, конечно, что это такое, но причем тут я?

«Мам, а для чего нужна скороварка?» — решил я спросить у матери. «Ну, ты же знаешь, чтобы варить лапшу». — «Только лапшу?» — испугался я. «Да нет же, в скороварке можно готовить всё». И потом, на протяжении многих лет, каждый раз, когда короткий эпизод с купанием в окутанной паром ванне тревожил мою память, меня раздирали два мимолетных противоречивых чувства: затаившаяся ярость и тайная гордость. Все просто: если первое определение моей матери было верным, то близнецы здорово посмеялись надо мной, я для них был всего-навсего тупой размазней, которому можно лапшу на уши вешать, а вот если верным оказывалось второе утверждение, то я, получалось, был для них всем. С этой «скороваркой» я носился как с котелком на голове, и когда виртуальный котел-скороварка вдруг начинал материализоваться в моей башке, вы даже не можете вообразить себе, какой необычный бульон там закипал, какой оригинальный готовился в нем суп, в котором плавала морская звезда с тремя лучами: Лео, Камилла и я.

Когда они во второй раз объявились в нашем Бурнёфе, им было по тринадцать, а мне шестнадцать лет. Их записали в коллеж, я учился в лицее, и поскольку нянька им больше не требовалась, у нас не было поводов встречаться.

Я возился с великом во дворе нашего дома, работая в одних шортах, обливаясь потом и перебирая детали испачканными в масле руками. Начало школьного года всегда раздражало меня, а когда я нервничал, то принимался ремонтировать всякую всячину в этом я был мастер. И вдруг они внезапно появились передо мной. Я не слышал ни звонка, ни стука, ни скрипа.

«Мы приехали», — вместо приветствия сказал Лео. Его голос изменился. «Как вы узнали, что я здесь?» — спросил я. «Мы знали», — отозвалась Камилла. Я, естественно, их узнал, но в то же время совсем не узнавал. Они казались почти такими же взрослыми, как и я, поскольку всегда держались прямо, я же имел привычку сутулиться. «Ты повзрослел», — снова произнес Лео. «Вы тоже», — в тон ему заметил я. «У тебя какой рост?» — поинтересовалась Камилла. «Метр восемьдесят пять, сказал я, прибавив себе полсантиметра, — а у вас?» — «Метр семьдесят». — «У каждого?» — «Почти. Метр семьдесят — это среднее значение для двоих», — вместе произнесли они. «Ну ладно, а кто из вас выше?» — «Камилла», — ответил Лео. «Так бывает, — подхватила Камилла, девчонки всегда сначала растут быстрее, чем мальчишки, а потом мы сравняемся». — «Нет, потом Лео будет выше», — возразил я. «Неважно, — сказал тот, — у нас всегда будет среднее значение». Как обычно, со своими заскоками, подумал я. Больше не о чем было говорить, и они молча смотрели, как я раскручивал колеса.

«Ты чумазый, как трубочист», — заметила Камилла. Ее голос, казалось, доносился со дна глубокого колодца. И в то же мгновение все вернулось: грязная лужа, ванна, морская звезда. Но как такое возможно? Я ведь о них почти не вспоминал все эти долгие шесть лет, хотя они изредка напоминали о себе почтовыми открытками, иногда моя мать рассказывала о них новости, которые она узнавала от стариков Дефонтенов, но для меня они оставались лишь двумя размытыми силуэтами, которые я старательно отгонял, едва они всплывали в моей памяти. И вот они вновь без всякого предупреждения вторгаются в мою жизнь, и все становится таким же, как в прежние времена, правда, теперь это два шестилетних малыша ростом по метр семьдесят и девятилетний малец, чей рост — метр восемьдесят пять. Я бью ладонью по колесу, еще и еще, колесо крутится, приводя в движение педали, мой взгляд прикован к крутящемуся вееру спиц, — и будь мой велик в порядке, я тут же оседлал бы его, чтобы сбежать от непрошеных гостей. Мне была нужна свобода, простор улиц, но мой железный друг не мог меня увезти, он стоял на седле, словно перевернутый жук-скарабей. Бессильно крутя рукой педали, я не отрывал взгляда от сверкающих на солнце спиц, весь в ожидании приступа апноэ, лупя по шине рукой, еще и еще, — пусть бесконечно крутится колесо, и пока оно крутится, меня никто не достанет, я буду далеко-далеко, посреди вечного вращения планет.

Когда я оторвал взгляд от колеса, их уже не было. Что ж, отлично, с глаз долой — из сердца вон, но они далеко не ушли, а уселись, прижавшись друг к другу, в углу сарайчика с покатой, упирающейся в землю крышей. «Вы там уже не помещаетесь», — крикнул я. «Да нет, помещаемся», — отозвался Лео. «Вы как были малышней, так и остались!» — заявил я. «Неправда, у меня уже месячные», — возразила Камилла. Я почувствовал, как краска заливает не только мое лицо, но и живот, и грудь. Но больше всего меня убивал ее голос, тон ее голоса, — в нем не ощущалось никакого желания поддеть меня, она просто отвечала на мою фразу, это был быстрый обмен репликами, как в пинг-понге, как это было шесть лет назад. Более того, в нашем обмене взглядами и словами появилась какая-то неуловимая мягкость. Я стоял, не имея сил вымолвить ни звука, весь под впечатлением возврата в прошлое, и тогда она, не дождавшись ответа, отправила мне, так сказать, очередной мяч: «А у тебя голос загрубел», что означало: «мы все изменились, но ничего страшного в этом нет, не переживай за свой огрубевший голос и свою сутулость, и за свои волосатые ноги, и за худобу, и за пот из-под подмышек, и за грязь на руках, — ничто не помешает нам быть равными».

Эти два маленьких бесенка вновь поймали меня в свои сети — и шести лет разлуки как не бывало, мои шестнадцать лет подростка-переростка вновь смешались с их тринадцатью годами маленьких сорванцов. «Я грязный как сапожник», — произнес я, и все стало на свои места — моя краснота и смущение улетучились, впрочем, как и апноэ. «Давай тебя вымоем», — предложила Камилла. «Да не доставай ты его!» — возмущенно воскликнул Лео, и она ему в ответ: «Не хочешь, тогда займись его великом», а он мне: «Иногда у нее просто башку сносит!», и она мне: «Идешь ты, блин, или нет!» Я впервые слышал, как они спорят, по крайней мере, не соглашаются друг с другом, да к тому же еще и ругаются. Я вновь погружался в их мир, заранее чувствуя себя потерянным и ошеломленным, — неужели они взаправду ссорятся и каждый пытается перетянуть меня на свою сторону? И откуда у этих вежливых деток появилась такая манера выражаться, что это за игра такая?

«Что это у вас за новая манера выражаться? — поинтересовался я. — Или вы только что это придумали? — и добавил: — Да вылезайте оттуда, в конце концов». Они вылезли из сарая, испачкавшись не меньше моего, все в пыли, в паутине и еще черт знает в чем. «Мы хотели, чтобы ты снова стал нашим беби-ситтером», — сказала Камилла. «Это точно, Раф, она этого хочет», — подтвердил Лео. Эти двое убивали меня. «А как же, а как же!» — воскликнул я, будучи уверенным, что они смеются надо мною, над нами, над нашей дружбой, над тем далеким временем, когда они были еще столь наивны, что согласились на такого защитника, как я. Они — великие путешественники, и я бедный неотесанный паренек, который никогда не вырывался из своего заштатного городка, — «а как же, а как же!», — нужно было показать, что я подхватываю их шутку, и раз они смеются, я тоже смеюсь, особенно над ними, «а как же, а как же!» — на каждого мудреца хватает простоты. Однако они не смеялись, а молча смотрели на меня с напряженным или, скорее, загадочным видом; и вдруг я бросил свой велик, перестав шлепать ладонью по колесу, меня пробирала дрожь. «Мы так долго…» — начал я, но тут же Камилла, увидев, что я наконец дрогнул, заявила: «Ну что, поцелуемся?»

Она очень робко произнесла этот вопрос, но в ее голосе я услышал тысячу оттенков, тонких, сложных, молниеносно взмывающих вверх, со всей стремительностью падающих вниз; три слова, коротенькая фраза, а мой разум словно наполнился звуками фуги, весь мир перевернулся, от унылого полуденного часа, когда я остервенело возился со своим драндулетом на пустынном дворе, меня отделял уже не один световой год, а ночью я лежал с открытыми глазами, без устали повторяя три слова: «Ну что, поцелуемся?», стараясь навсегда сохранить в памяти неповторимую мелодию немудреной фразы. Я не замечал за собой особого интереса к музыке, слушая, в основном, диски, что покупал Поль, но музыка в целом не трогала меня.

Вообще-то, меня почти ничего особо не трогало, я сейчас хорошо это понимаю, но тогда, со стороны, никто не замечал пофигизм спокойного молчаливого паренька. Поль нашел слово, которым другие объясняли мое поведение: «Это сдержанный парень, и всё». Ну, сдержанный, так сдержанный. Так или иначе, я не отдавался всей душой музыке, тем более той, что иногда слушал в доме Дефонтенов, особенно Баха — вот почему я сослался на фугу!

Господин Дефонтен пытался объяснить мне, почему он любит эту музыку, а поскольку он был хорошим учителем (преподавателем математики), то даже научил меня играть на его фортепиано несколько тактов токкаты BWV 911, которые я никогда не забуду, однако что-то мешало мне проникнуться этой мелодией. И вот ночью, после встречи с Лео и Камиллой, ворочаясь в постели, охваченный жаром нахлынувших на меня чувств, я вдруг услышал обрывки токкаты я слышал их, забывшись в тяжелом сне, пытаясь уловить среди беспорядочных нот триоль Камиллы и осознавая, что с утренним пробуждением всё это испарится.

«Поцелуемся», — тихо прошептал я. Мы еще какое-то время были немного скованы, но самое сложное осталось позади, и мы могли вернуться к простым вопросам: в каком ты классе сейчас, а вы в каком, а какие будут у вас учителя, ах, этот, я его знаю, правда, он классный? Ну и в таком же духе. Вдруг Лео неожиданно произнес: «Вообще-то мы пришли сообщить тебе, что с нами приехал наш отец».

Вот как? Их отец, Бернар Дефонтен?

«Да, на этот раз он сам привез нас сюда», — сказала Камилла. «С личным шофером?» — спросил я, окунаясь в их мир, где родители передвигаются на служебном автомобиле с шофером и завозят своих детей в школу по дороге в аэропорт. Но на этот раз, насколько я понял, отец Лео и Камиллы сам привез их на собственной машине, чтобы немного побыть с ними. Я в ответ лишь покачал головой, для меня это было непостижимо: отец, который находит свободное время для общения со своими детьми лишь в машине в промежутке между двумя авиарейсами. Но это было совершенно естественно для того мира, в котором жили Лео и Камилла. «И потом, бабушка и дедушка не любят, когда он приезжает с шофером, из-за соседей». Из-за соседей?! Ах, ну да, понятно! «Нет-нет, тебя это не касается, — поспешила добавить Камилла, — но ты же знаешь, какие наши родители». Мне начинала казаться странной их болтовня, раньше, когда им было по семь лет, они так подробно не распространялись о своей семье, и почему они так стараются мне объяснить, что их отец здесь?

«Вообще-то, — сказал Лео, — бабушка и дедушка хотят, чтобы ты пришел к нам». — «Вообще-то, они приглашают тебя на ужин», — продолжила Камилла. — «С твоей матерью, вообще-то», — добавил Лео.

Я никак не мог вникнуть в то, что они говорили, шокированный этим «вообще-то». Они, наверное, выучили это словечко совсем недавно, не понимая, что французский за время их отсутствия немного изменился. Обладая гибким умом и незаурядными способностями, они на лету схватывали в каждой стране, в которую попадали, новые выражения и словечки, но иногда перебарщивали, повторяя их при каждом удобном случае — такой была их манера адаптироваться к новой жизни, вообще-то.

Мы сидели на траве нашего дворика, еще теплой под лучами полуденного солнца, но я чувствовал, как постепенно рассеивается тепло, и треугольная тень от сарайчика, неумолимо приближаясь, вот-вот коснется нас, а моя мать вернется из мэрии. У меня не было желания вслушиваться в последние слова близнецов. Мне казалось, что с того момента, как они неожиданно появились передо мной, прошла не пара часов, а несколько бессонных ночей. Я бы хотел, как и раньше, наслаждаться с ними покоем, но меня ждали другие события, к которым я не был готов.

«Тебя это достает», — вздохнул Лео. «Нас это тоже достает», — подхватила Камилла. «Меня это не достает, но я не знаю, сможет ли моя мать…» — но я так и не закончил фразу, внезапно охваченный ужасом. Моя мать, в доме Дефонтенов, с господином Бернаром Дефонтеном, генеральным директором компании? «Бабушка говорит, что они хорошо знают друг друга», — сказала Камилла. «Кто?» — «Твоя мать и Бернар, они знают друг друга с детства, ну, как мы с тобой». — «Бернар, наш отец», — уточнил Лео.

Их вежливость, невероятная деликатность, тонкое восприятие мира опьяняли меня. Во мне словно включился чрезвычайно хрупкий механизм, о котором давным-давно забыли. И я злился на них из-за какофонии, от которой гудела моя голова. Я жалел о прерванном общении с моим молчаливым двухколесным другом, я мечтал перепачкаться в смазке с головы до ног. Вернуться назад, к тем минутам, пока они еще не появились, вновь окунуться в растворяющую мысли жару последних дней летних каникул. Или увидеть Поля на новеньком синем мотороллере, а потом удрать с ним из города и лететь по проселочным дорогам, чтобы ветер в ушах свистел.

Мне нужен был воздух, я вновь задыхался. Столько лет их всё не было, и бац — они здесь.

«Мне нужно переодеться», — пробормотал я. Они потащились за мной в ванную, где мне пришлось принимать душ, пока они ожидали меня, что ж, надо было заново привыкать к тому, что они совершенно лишены чувства стыдливости. «Я вытру тебя», — предложила Камилла. «Нет! — заорал я и уже тише повторил: — Нет». Она тут же отступила, нисколько не обидевшись. Затем они пошли за мной в мою комнату и уселись на кровать. «Теперь что, ваш черед нянчиться со мной, а?» — раздраженно бросил я, но тут Камилла неожиданно сорвалась с места и бросилась мне на шею. «Ты даже не можешь себе представить, как мы рады снова видеть тебя, Рафаэль!» Лео вскочил вслед за ней: «Точно, Раф, она правду говорит». И мы свалились втроем на кровать. Вцепившись друг в друга, мы катались в странных объятиях, я, как мог, придерживал полотенце, которым обмотался после душа, во мне боролись смущение и гнев, я переживал те же противоречивые чувства, что и шесть лет назад, только, возможно, еще более обостренно; но на самом деле я был безумно счастлив, словно я на какое-то время умер, а теперь возвращался к жизни. «Черт, мое полотенце!» — закричал я, и они тут же отпустили меня.

Я начал лихорадочно прикидывать, что же мне надеть, — званый ужин как-никак, мне еще не доводилось на таких бывать. «Не знаю, что и надеть», — растерянно пробормотал я. «Да всё равно что», — отозвался Лео. На них, как и на мне, были джинсы и майки с короткими рукавами, но мои джинсы и майка не имели ничего общего с их вещами и выглядели как карикатура на их одежду. Я не слишком понимал, чем именно они отличаются, но я точно знал, что они отличаются, а мне так хотелось иметь такую одежду, как у них, одеваться, как они, и Камилла, словно прочитав мои мысли, предложила: «Надень что-нибудь, а потом, у нас дома, мы дадим тебе нашу одежду и будем выглядеть все одинаково». — «Но я же выше вас!» — «Не намного», — воскликнули они, и мы развернули очередную дискуссию, которые они умели устраивать на пустом месте. Сначала я по очереди мерялся с ними ростом, потом Камилла, сбросив свои джинсы и оставшись в одних трусиках и майке, примерила на себя мои джинсы, — интересно, подумал я, носит ли она бюстгальтер, так как не видел под ее свободной майкой двух маленьких бугорков, — в конце концов я оставил на себе свои брюки, а майками обменялся с Лео, но потом, когда мы уже подходили к дому Дефонтенов, я вдруг почувствовал себя смешным и глупым: «Лео, гони назад мою майку», и мы снова переоделись прямо на тротуаре, и тут меня осенило: «А моя мать?» Совершенно вылетело из головы.

Оказалось, что моя мать была уже предупреждена и должна прийти на ужин прямо после работы. «Почему вы сразу мне не сказали?» — я чувствовал себя одураченным, жертвой предательства со стороны собственной матери, но мы уже заходили в сад Дефонтенов, и неожиданно я осознал, что мне приятнее идти в гости вместе с Лео и Камиллой, чем с мамашей. На мгновение я увидел себя со стороны: маленький мальчик, которого ведут в гости и который идет, сутулясь, опустив плечи, потому что его мать маленького роста.

Шагая рядом с близнецами, я, по крайней мере, держался нормально, расправив плечи, с ними было лучше, да, гораздо лучше, хотя и очень утомительно. Но тут я увидел этого незнакомца, господина Дефонтена, Бернара то есть. Он сидел на качелях в одних бермудах, уткнувшись носом в газету, слегка покачиваясь, оставляя пальцами ног следы на песке, а его тело с ровным бронзовым загаром возмутительно ярко переливалось в лучах заходящего солнца. Такой цвет редко, точнее говоря, никогда не встречался ни в моем окружении, ни в окружении Поля и его родителей. Этот цвет был таким богатым и насыщенным, что казалось, это отливает не кожа, а рыцарские доспехи, и в моей голове тут же столкнулись два образа туриста, развалившегося в шезлонге на гавайском пляже, и готового ринуться в бой знатного рыцаря.

Близнецы остановились в нескольких шагах от отца, молча наблюдая за нами и переводя взгляд с одного на второго. Я же просто окаменел. Тут господин Дефонтен опустил газету и, словно заметив старого друга, с которым он только накануне расстался, расплылся в широкой улыбке: «А, привет, Рафаэль. Только что звонила Люсетта, она уже идет».

Люсетта!

Ничего себе! Никто не позволял себе так называть мою мать, ее звали Люси, и она ненавидела свое уменьшительно-ласкательное имя, которое преследовало ее на протяжении всего детства. «Люсетта, монета, конфета», — кричали ей вслед на переменках в школе. «Добрый день, месье», — сказал я, а он: «Слушай, зови меня просто Бернар, — затем, бросив лукавый взгляд в сторону близнецов, добавил: — Они же зовут меня по имени, никакого, видишь ли, уважения к отцу». Перед его заразительным, повелительным смехом невозможно было устоять, и через секунду я уже сам оглушительно хохотал, правда, с неким странным ощущением, что делал это по принуждению, да еще мне было неловко из-за близнецов, следивших за нами со странно вытянувшимися лицами. Наконец он сложил газету — не местную и даже не французскую, — встал с качелей и повел нас в дом.

Он был среднего роста, но мощного телосложения, которого, как можно было догадаться, добивался во время ежедневных занятий в спортклубе с личным тренером. «Ладно, пойду переоденусь, — подмигнул он нам, — а то несдобровать от бабушки Дефонтен!» Я возненавидел его за это подмигивание — он что, вообразил, будто мы примем его в нашу детскую компанию, раз он с нами заодно против собственной матери?! И в то же время я сразу полюбил его, я обожал его неудержимый смех, который фонтаном бил из него легко и естественно, и если рядом с ним были только дети, ну что ж, он будет смеяться вместе с детьми. Для меня такое поведение было в новинку. У нас не было принято смеяться вот так, без причины, мы смеялись по негласным правилам, которые нам, детям, надлежало быстро усвоить. Так кто он, этот господин, по пути заскочивший в наш городок: настоящий весельчак или просто прикидывается? Так или иначе, но на его улыбку я ответил улыбкой, полной обожания, за что секунду спустя уже разозлился на себя. Что до близнецов, то они даже глазом не моргнули.

Бабушка Дефонтен, как он ее называл, крутилась на кухне как белка в колесе. «Бедный мой Рафаэль, я уж не знаю, что мне делать: жирное нельзя, сладкое нельзя, булочки нельзя. Так, мои хорошие, а не поможете ли вы мне просушить салат?» Я тут же бросился ей на помощь, она сушила салат по старинке, называя это «притомить салат». И вот мы с близнецами вышли в сад и стали по очереди трясти огромную круглую корзину из стальной проволоки, из которой при каждом встряхивании на нас летели брызги воды, как вдруг Лео сказал: «Правда, он на тебя похож?» Я, занятый своим делом, не сразу понял, о ком он толкует: «Кто?» — «Бернар, ведь он похож на тебя?» — сказала Камилла. Искрившиеся в воздухе капельки воды разлетались по сторонам и мгновенно превращались в водную пыль, мне хотелось продлить это мгновение до бесконечности. «Ты разве так не считаешь?» — с фанатичной настойчивостью приставала ко мне эта парочка. Я жутко рассердился, что они нарушили гармонию в моей душе, и направил на них корзину с такой яростью, словно это был метательный снаряд, но, к счастью, в этот момент хлопнула калитка и я увидел свою мать. Я так по-настоящему и не вник в вопрос близнецов.

«Привет, Люсетта!» — воскликнул господин Дефонтен, снова присоединившийся к нам и переодевшийся в белоснежную рубашку и легкие светло-коричневые брюки. Они заулыбались, расцеловались. «Привет, Бину, а ты совсем не изменился», — сказала моя мать, а он в ответ: «А ты выглядишь, как в свои шестнадцать, — и потом, повернувшись ко мне: — Твоя мать была суперзвездой нашей школы!», ну и в таком же духе еще минут десять. Я волновался за мамашу, так как в его ироничном тоне проскальзывало какое-то ехидство, но она в долгу не оставалась. Я и не подозревал, что она умеет так защищаться. Я ожидал каждой новой завуалированной атаки собеседника, готовясь сгореть от стыда, но моя мать за словом в карман не лезла и весело и непринужденно сама набрасывалась на собеседника. Браво, мамочка, давай, рубани ему как следует, а она хохотала: «Бину, толстый кенгуру!» Похоже, это была самая язвительная дразнилка во времена их великой дружбы, когда они гонялись друг за другом во дворе той самой школы, где я впервые встретил близнецов, а бабушка Дефонтен, слегка конфузясь, добавила: «Да, мой бедный Бернар был слегка толстоват, учитель физкультуры постоянно насмехался над ним за то, что он не мог допрыгнуть до колец, помнишь, Бернар, погоди, как же его звали, ах да, господин Депля!» Близнецы молчали, словно воды в рот набравши, я тоже, мы тихо сидели за столом, но я держал ухо востро, выставив все антенны. И хотя близнецы сидели с отсутствующим видом, я слишком хорошо их знал, чтобы поверить, что они ничего не замышляют. Их мысли летали со скоростью света, огибая произнесенные за столом слова по известным только им траекториям, и, сидя между ними, я кожей ощущал исходившие от них едва уловимые волны.

Господин Дефонтен, то есть Бернар, расспрашивал мою мать о работе в мэрии, интересовался количеством техперсонала, бюджетом, продолжительностью рабочего дня, ее взаимоотношениями с начальством, подчиненными, — и все это с таким серьезным видом, словно сам собирался устроиться туда на работу, словно скромная должность моей мамаши была равноценной креслу президента-генерального директора, а ее техотдел — крупной компании на фондовой бирже. Он так легко находил что-то общее между ее работой и своей деятельностью в фармацевтической группе, что мне хотелось вскочить и завопить что есть мочи: «А почему вы не спросите ее, сколько рулонов туалетной бумаги она имеет право класть каждый день?», так как это входило в служебные обязанности моей матери, и ее постоянной головной болью были упакованные по шестнадцать штук бумажные рулоны, а не курс нефти на мировых рынках. Эти чертовы рулоны исчезали быстрее, чем она успевала их заказывать. «Можно подумать, их сжирают унитазы, эти ненасытные львиные хари, они лопают мои рулоны килограммами, что же мне, по-твоему, делать, мой милый?» Бернар Дефонтен расспрашивал ее о работе так серьезно, с таким неподдельным интересом, что я просто терялся: делал ли он это из снисходительности или же его действительно интересовала эта тема, а может, по профессиональной привычке или из дружеских чувств к мамаше? Иногда его глаза затуманивались, и он, казалось, мыслями улетал далеко от нас, но это длилось всего пару мгновений, и он возвращался.

Вдруг я вспомнил фразу близнецов, которая вернулась ко мне как бумеранг, и — бац! — я получил сильнейшее сотрясение. «Вы похожи друг на друга». Смысл ее дошел до меня только сейчас, с опозданием, и мне показалось — ну разве это не как в кино? — что да, я действительно похож на него.

Нет, не физически, по крайней мере, пока нет. Его мощная, плотно сбитая фигура не могла сравниться с моим худым угловатым телом, а тяжелые и в то же время острые черты лица никоим образом не походили на мои (голова чужака, говорила моя бабуля с Карьеров, напуская на себя умный вид, когда хотела поддеть меня), однако в том состоянии смутного напряжения, в котором я пребывал, я чувствовал, что схожая мощная стать дремлет в моих мускулах, и в голове у меня вдруг пронесся образ моряка Попая. Не дрейфь, старина, качай бицепсы, ты еще им себя покажешь! Но самое главное, мне показалось, что я нырнул на мгновение, на очень короткое мгновение, в душу отца Лео и Камиллы, проплыл по ее извилистому течению, и этого хватило, чтобы меня накрыла волна беспредельного восхищения, смешанного с чувством глубокой растерянности. Всё это длилось одно мгновение, а сколько строк нужно исписать, чтобы выразить эти чувства, сколько потратить часов, чтобы вернуть тот миг, и стоит ли искать истину, кому довериться?

Только себе, разумеется, но я еще так молод и впервые чувствую себя чудовищно одиноким; я хочу заскулить, как щенок, и в то же время рвануть галопом, как молодой жеребец, или немедленно послать всё к черту, ибо мои нервы не выдерживают; я хочу вернуться в свои мечты, довериться времени, лежать на мягкой подушке и унестись далеко-далеко. О, как я завидую первобытным людям! Ты смотрела фильм «Война огня», Наташа? Там есть эпизод, когда группка людей, укрывшись в пещере, сидит и молча глядит, как падает дождь, а перед ними расстилается огромная, бескрайняя долина; скука и ожидание, и вялотекущее время.

Моя мать тоже расспрашивала Бернара о его работе, но ей было сложнее формулировать вопросы, поскольку она ничего не понимала в деятельности фармацевтической компании Ван Брекеров. Разговор потихоньку затихал, и госпожа Дефонтен, воспользовавшись паузой, стала спрашивать о том, что ее интересовало: как поживает ее невестка, как они обустроили свою квартиру в Токио (они уже покинули Сидней), ответы были лаконичными и чаще всего шутливыми, Бернар не очень любил распространяться о своей семейной жизни. Господин Дефонтен, то есть дедушка, говорил мало, его интересовали только биржа и банковская политика, но и тут Бернар ловко уходил от темы. «Ничего удивительного, — объясняла мне позже мамаша, — они стоят по разные стороны баррикад и временами очень сильно спорят». Судя по всему, в тот вечер дедушке Дефонтену не хотелось спорить. «Ладно, — сказал он, — поговорим об этом позже». Тут зазвонил мобильный Бернара, — это был уже не первый звонок, но Бернар каждый раз, бросив короткий взгляд на дисплей, резким щелчком закрывал телефон, — однако сейчас выражение его лица изменилось. «Ух ты, — сказал я про себя, — так вот какое его настоящее лицо». Извинившись, он вышел из-за стола. Близнецы, переглянувшись, шепнули мне: «Это Астрид». Их мать, сообразил я. Бернар вернулся за стол с озабоченным видом, но, заметив устремленные на него со всех сторон вопрошающие взгляды, тут же расплылся в улыбке: «Ну вот, я тоже получил разрешение на участие в торжественной церемонии открытия Бала колыбелей! ЛеоКамилла, у нее не было времени поговорить с вами, она вам перезвонит». Он так и произнес: «ЛеоКамилла», в одно слово, на что госпожа Дефонтен не могла не отреагировать: «Ну как же так, Лео И Камилла!» Он холодно промолчал, потом произнес: «Люсетта, я тебя провожу». Званый вечер закончился.

Хорошо, допустим, он провожает Люсетту, а мне-то что делать? Никто, похоже, не задумывался над этим вопросом. Мамаша выглядела до чертиков уставшей, Бернар выглядел спешащим, госпожа Дефонтен всем своим видом показывала, что ей не терпится побыстрее убрать со стола, а господин Дефонтен — что он страстно желает ей помочь, но только без близнецов. «Идите поиграйте с Рафаэлем, — сказал он, затем, смутившись, добавил: — Извини, Рафаэль, я все время забываю, что ты уже взрослый парень». И вот мы уже втроем на пороге дома, разбитые от усталости, зеваем, состязаясь, кто шире откроет рот. «Нет, — сказал я, — не думаю, с чего вы взяли, что мы похожи?» — «Да так, — нехотя отозвались они, — глупости всё это». — «Да уж точно, глупее не придумаешь». Мне вдруг все осточертело, хотелось поскорее оказаться у себя дома. Моя мать совсем обо мне забыла, оставила, словно зонтик на скамейке в парке, что же мне делать? Но Бернар уже возвращался. «Твоя мать ждет тебя, Рафаэль, — сказал он тоном начальника, увольняющего подчиненного, — мол, всё, шутки кончились, — затем: ЛеоКамилла, я сейчас уезжаю, нет смысла оставаться здесь на ночь». Я бросил взгляд на его машину: дверца манила к себе, готовая сама распахнуться, колеса дрожали от нетерпения, а под капотом затаились лошадиные силы, жаждавшие вырваться на простор автострады.

Я поплелся домой в одиночестве, шагая, словно в полусне. Мама в пижаме лежала уже в постели. «Ну как?» — поинтересовался я. «Да никак», — в своем стиле отозвалась она. Я все же не сдавался: «Вы вели себя как очень близкие друзья». — «Что за чепуха!» — пробормотала она, закрывая глаза. Но меня будто приковали к порогу ее спальни. «Но он симпатяга, правда?» — «Да, симпатяга, но у него хватка акулы». Вдруг у меня вырвалось: «Почему ты не вышла за него замуж?» Это ее разбудило, и она села на кровати: «Но, милый, мы не были влюблены друг в друга, не говоря уже о других обстоятельствах, а главное — мы не любили друг-друга». Ее, видать, позабавил мой вопрос. «И не хмурь так брови, мальчик мой дорогой, мы с Бернаром просто школьные друзья, как вы с близнецами!» — «Вот именно», — пробурчал я, но не настолько громко, чтобы она услышала. Сам не знаю, что я хотел этим сказать, но по пути в свою комнату я то и дело повторял: «Вот именно, вот именно…»

На следующий день в лицее произошедшее накануне казалось мне не более чем сном. У входа, как обычно, меня ждал Поль. «Близнецы вернулись», — сообщил он. Его голос звучал слишком возбужденно. В ответ я лишь пожал плечами. «Камилла чертовски хороша», — продолжал он. «Ей всего тринадцать», — сказал я. «Но на вид все шестнадцать», — задумавшись на миг, произнес он. Затем он захотел узнать, успел ли я поговорить с ними, а когда я ответил, что видел их накануне, он, похоже, слегка расстроился. «И ты не позвонил мне, чтобы сообщить об этом?» — «Тебя это так волнует?» Настала его очередь пожимать плечами. Мы перешли в выпускной класс, учились мы посредственно, но, в целом, не хуже других, труднее всего нам давались языки, но Поль, надо признать, учился все же с большим усердием, чем я. На уроке английского он бросил мне записку: «Давай попросим Камиллу и Лео помочь нам с английским».

Я заметил, что он написал Камилла и Лео, а не наоборот, как мы раньше всегда говорили. «Посмотрим», — написал я в ответ, мне необходимо было собраться с мыслями, чтобы переварить события вчерашнего вечера.

Однако каждый раз, когда я пытался это сделать, мои веки становились тяжелыми, в голове начиналась путаница, в конце концов я откладывал это дело до вечера, но и вечером, и всю неделю было то же самое.

Я мог сконцентрироваться лишь на учебе, учителя в этом году они у нас были все новые — с первых же дней начали доставать нас с выпускными экзаменами. Наступивший школьный год обещал быть нелегким, и мать частенько раздражалась, без конца талдыча, что это решающий период для моего будущего, что я должен выбрать свое «направление».

Я ненавидел это слово — «направление». «Мам, я же не роза ветров», — огрызался я. Что же касается Поля, то он намеревался поступить на подготовительные курсы, чтобы затем пойти учиться на инженера-агронома. «Поль поедет на курсы, а ты что себе думаешь?» Я начинал нервничать: «А кто мне будет оплачивать комнату?» В нашем городишке не было подготовительных курсов, для этого нужно было отправляться в ближайший город Клермон-Ферран или в Пуатье. Тогда моя мать выходила из себя: «Но ты же знаешь, что для нас это не проблема!», а я, ухмыляясь, говорил: «Да ну, и как же у тебя это получится?», а она в ответ: «Ничего, я справлюсь».

Однажды вечером меня вдруг пронзила страшная догадка. «Ты случайно не собираешься просить денег на мою учебу у Дефонтенов?» Она резко развернулась ко мне, опрокинув стул и ударившись о него лодыжкой, ее лицо перекосилось от боли и ярости: «Послушай, мой дорогой Рафаэль, я уже сыта по горло твоими намеками, если хочешь что-то сказать, то говори прямо или заткнись, потому что второго раза я не потерплю». Мы стояли по разные стороны от стола, мой голос дрожал, мы готовы были вцепиться друг в друга. «Если бы ты была моим отцом…» — пробормотал я. «Ах, вот как, если бы я была твоим отцом, то ты ударил бы меня, да?» — «Вот именно, кто был моим отцом?» — «Как это, кто был твоим отцом?»

Мы оба повернулись к стоявшей на буфете фотографии. «А это кто, не знаешь?» — ее голос дрожал, словно крыша под тяжелыми каплями дождя. «Это не мой отец!» — закричал я, чувствуя себя так, словно меня сбивает с ног непонятно откуда взявшийся ветер. «Кто вбил тебе в башку эти глупости?» Яростный ветер все сильней толкал меня в спину, и я бежал вперед, бежал от того, что преследовало меня и тянуло назад. «Близнецы». И тогда моя мать заорала: «Да что они знают, близнецы! — а потом уже тише, подняв стул и садясь на него, повторила: — Да что они знают, близнецы». И в самом деле, что они знали, близнецы, и что это нашло на меня?

«Он вырастил тебя, а потом умер, ты же все знаешь», — грустно произнесла мамаша, кивая головой в сторону фотографию. И мне тоже стало очень-очень грустно. У меня сохранилось мало воспоминаний об отце, все они были окружены ореолом счастья, если, конечно, слово «счастье» подходило для описания чувств ребенка. Скажем так: с ним дом казался больше, крепче, а время текло спокойно и уверенно, да, с ним моя мать и я жили спокойно и уверенно. После его смерти мы потеряли спокойствие и уверенность и все время, как мне казалось, боясь «оступиться», цепко держались друг за дружку: моя мать ухватилась за свою работу в мэрии и за меня, а я ухватился за нее, Поля и свой велик. Можно было подумать, что мы вели размеренную жизнь, но на самом деле никакой размеренности не было, просто мы пытались остаться в русле того спокойного времени, когда отец был рядом с нами, живой, но он недолго был с нами живой, очень быстро он стал мертвым, и я понимаю, почему выбрал Поля своим другом. С ним я мог молча идти бок о бок, или прятаться на сеновале, или просто расслабиться, покоясь на толще времени, не дразня это время, не подталкивая, не пугая его зажженными спичками или взрывающимися петардами, не оплевывая его, не раздражая едким соком нашей взбалмошной юности, и поэтому время, словно огромный пушистый пес, несло нас мягко и осторожно. Мы были двумя беспроблемными подростками, но если Поль был таким из дружеских чувств ко мне, то я из-за страха перед жизнью.

«Не волнуйся, цыпленок, — рыдала мамаша, — не волнуйся, дорогой». У меня запершило в горле, мне хотелось расцеловать ее, зарыться головой в ее грудях, как когда-то в далеком детстве, когда маленький Рафаэль нажимал на них, приговаривая «бип-бип», чтобы посмотреть, выйдет ли из них молоко. «Когда у тебя будет другой ребеночек, у тебя появится молочко», — заявлял он с важным видом, страстно желая продемонстрировать свои познания в жизни, а молодая мамаша громко хохотала: — «Ты всегда будешь моим единственным ребеночком, мой Раф». Однако ребенок не хотел терять редкие минуты счастливой близости с матерью. «Тогда почему они у тебя такие большие, мамочка?» И она, тоже наслаждаясь этими чудными мгновениями, мягко отвечала: «Ну, во-первых, не такие уж они и большие, скажем лучше, что они красивые, но знаешь, их не выбирают, это наследственность». — «А что такое наследственность?» — «Это значит, что мы похожи на своих родителей». И он, ухватившись за новое слово, чтобы продолжить глубокомысленную беседу, замечал: «Но у моей бабули с Карьеров почти не видно грудей, значит, это у тебя не наследственность, мамочка».

Я видел эту сцену, на которую наслаивалась тысяча других сцен, пережитых с моей матерью, как картину, как чудом сохранившуюся икону с наивными линиями и потускневшими красками, хранящую в себе очень древние знаки, и неожиданно уже спокойным голосом произнес: «Это у тебя не наследственное, мамочка». Она медленно подняла голову, ее взгляд пересекся с моим, и я увидел, что она прекрасно поняла меня. Наверное, у нее тоже была своя икона, которая не очень сильно отличалась от моей, так как на ее лице заиграла улыбка, и тогда я сказал: «Я приготовлю ужин», а она ответила: «Отлично, мой милый».

Прощение вернулось в наш дом, оно парило над нами и, тихо шурша мягкими крыльями, утирало наши слезы. «Господи, прости нам прегрешения наши». И в то время, как из моей руки медленно сыпались в кипящую воду крупные кристаллы соли, мне казалось, что я, перебирая четки, проговариваю слово за словом древнюю молитву, запавшую в душу людей еще на заре человечества. Мы с матерью не посещали церковь, но слова кружили рядом: «Господи, прости нам наши прегрешения», и, добавляя масло в спагетти, я чувствовал, как эти слова тают вместе с ним, чтобы сделать более нежным наш ужин. Я поставил перед матерью тарелку со спагетти, заметив, что под глазами у нее появились круги, мы стали есть в тишине, в насыщенной паром атмосфере кухни, время стало вновь похожим на то, к которому я привык, наши мысли были гладкими, длинными, похожими на спагетти, с улицы почти не доносилось ни звука, лишь изредка лаяла за окном собака, слышался шум телевизора у соседей, или, мягко шурша, проезжала мимо машина, или вдруг начинали трепетать от ветра ветви платана, что рос перед нашим окном.

То была эпоха талибанов в Афганистане. Одна подруга моей матери, с которой она познакомилась бог знает где, отправилась туда по линии Ассоциации франко-афганской дружбы, и мама с возмущением пересказывала мне все трудности и унижения, которые перенесла бедная женщина сначала на пакистано-афганской границе, а затем на всем протяжении пути до Кабула, что вызвало у меня беспокойство: а вдруг моей маме тоже взбредет в голову отправиться куда-нибудь с благословения мэрии на грузовике, забитым до отказа хозяйственными товарами?

У нее случались подобные перепады в настроении — всплески несбывшихся желаний. «Не буду же я всю жизнь сидеть на месте, мне надо заняться чем-то важным», но в глубине души я понимал, что слова так и останутся словами, которые лишь на мгновение воскресят образы другой, совершенно иной жизни, и этих образов ей будет достаточно. У меня не было причин волноваться, что моя мать сбежит от меня ради бедных детей из стран третьего мира. Да, это все так ужасно, мама, но у меня не хватало воображения, чтобы представить женщин в паранджах, сваленных, как мешки, в кузове грузовика, или подгоняемых палками религиозных фанатиков, которые просто пополняли в моем сознании образы христианских мучеников с полотен старых мастеров или напоминали батальные сцены из фотохроники Первой мировой войны, или перекликались с рассказами знакомых, переживших зверства нацистов. Но то была История, а История протекала по другому руслу времени, отличному от нашего, это время было вписано в историю заглавными буквами, о нем кричали огромные щиты, стоящие вдоль далеких автострад, а мое время, как я уже говорил, было временем тесных улочек и закрытых ставень домов, узких тропинок и заросших папоротником оврагов, и это время писалось строчными буквами неуверенным почерком, иногда с грамматическими ошибками, в наших школьных тетрадях.

Наш скромный ужин подходил к концу. «Не знаю, что завтра надеть, — вздохнула мамаша, — надо хотя бы блузку погладить». Неужели, подумал я, она вздыхает из-за появления на горизонте Бернара? Раньше я не замечал, чтобы она гналась за модой, ее гардероб умещался в небольшом узеньком шкафу, и никаких стонов по этому поводу я от нее никогда не слышал. «Давай я сам поглажу, мамуля, — сказал я, — и посуду тоже помою, а ты отдыхай». Грусть все никак не могла покинуть мое сердце, да, моя мать была единственным столпом нашей жизни, если она дрогнет, что с нами будет? «Спасибо, сынок», — улыбнулась она, что меня еще сильнее встревожило — у меня гораздо спокойнее было бы на душе, ответь она в своем духе, возразив, как обычно: «Да ты что, займись лучше уроками» или «Я не для того растила тебя, чтобы ты мне прислуживал», или «Ты так добр, но лучше я займусь этим сама, так быстрее получится». Я пошел за гладильной доской, а мамаша, приняв таблетку аспирина, влезла с ногами на стул и затянулась сигаретой (опять-таки, наверное, из-за Бернара, который своей толстой сигарой вернул ей вкус к курению), пар на кухне уступил место табачному облачку, не менее успокаивающему, и я впрягся в глажение — гладить, так гладить всё. Я умел делать и это, и готовить, и заниматься мелким ремонтом по дому, и возиться с нашим крошечным садиком, — в общем, многое умел для шестнадцатилетнего мальчишки, вы не находите? Мой психоаналитик ободряюще и одобряюще покачивал головой: давай, мой мальчик, как же ты растешь в своих глазах, старайся, ты на правильном пути!

В общем, мы с мамой были на кухне, — она, вытянувшись на стуле в облаке дыма, я, методично водя взад-вперед утюгом в облаке пара, как вдруг раздалось тихое тук-тук в окно. Приподняв короткую кружевную занавеску, я увидел два лунообразных лица, маячивших в темноте — Лео и Камилла. Значит, это было в тот вечер, когда мы ужинали у Дефонтенов, а не тогда, когда поссорились с матерью. В моем рассказе события временами путаются, одни моменты, словно магниты, притягивают другие, и это притяжение сильнее моих потуг соблюсти хронологический порядок, стоит вытянуть одну нить из клубка, как тут же нужно вытягивать вторую. Что вы там говорили? «Хронология важна в жизни, но не в этом кабинете, продолжайте, Рафаэль». Итак, я продолжаю, месье.

Я пошел открывать дверь. «Вы знаете, который час, что случилось?» — «Мы просто хотели зайти, чтобы пожелать вам спокойной ночи», — ничуть не смутившись, объяснили они. В Бурнёфе после полуночи не принято стучать в дверь к соседям без уважительной причины, а если уж кто-то стучит, то причина у него более чем уважительная. «Моя мать устала», — только и смог произнести я, а они: «Знаешь, Бернар уехал, бабушка расстроилась, а дедушка ее успокаивает, вот мы потихоньку и улизнули через черный ход». Значит, и у них тоже гремят семейные грозы. «Входите!» — крикнула мама. В нашей кухоньке едва нашлось место, чтобы поставить для них стулья, а я вновь взялся за утюг, бормоча про себя: «Ладно-ладно, пусть смотрят, пусть видят, как тут живут, пусть это они себя глупо чувствуют, да, я глажу, я мастер глажения, я чемпион по созданию идеальных складок, я не только женские блузки, но и тряпочки-ухваты поглажу, смотрите, какой безупречный квадрат, вот так, ангелочки, сражены наповал, у вас этим слуги занимаются, а здесь все по-другому, мои милые».

«Если хочешь, я и тебе платье поглажу», — повернулся я к Камилле, на которой было белое, на бретельках, платье, как тогда, в те далекие детские годы. Может, она нарочно такое выбрала? С нее может статься, я в этом не сомневался, но в этом легком воздушном платье она была очень красива. Мы не говорили так с мальчишками о девчонках, но для нее подходило только это слово: красива, прекрасна, до смущения прекрасна, такая красота не для тринадцатилетней девочки.

Лео уже не казался столь похожим на сестру, как раньше, черты его угреватого лица заострились, он по-прежнему держался прямо, но его осанка уже не была так естественна, как у Камиллы, его тело, казалось, все время боролось с попытками согнуться, сгорбиться. Сейчас Клод Бланкар уже не выкрикнул бы свой гнусный вопрос: «Так кто же из них мальчик?» Позже, в том же году, наступит черед Камиллы «стать гадким утенком», по выражению моей бабушки, словно ей во что бы то ни стало нужно было разделить с братом мелкие напасти переходного возраста. Однако, как только Лео справится со своенравными кожей и осанкой, угри тут же исчезнут и с лица Камиллы и они вновь окажутся совершенно одинаковыми, можно сказать, взаимозаменяемыми, в своей страшной красоте.

— Я могу погладить тебе платье, если хочешь, Камилла.

Она не ответила, но ее взгляд… Если я попытаюсь понять, что было в этом взгляде, то мне конец, отвал башки и сотрясение мозга, снова возврат к мечтаниям, к ничегонеделанию, к дням-матрацам и часам-мячам, но есть же какой-то выход, правда, Наташа? Твой смех словно говорил мне: «Не переживай, незнакомец, да, ты ошеломлен и пожираешь меня взглядом, не зная пока, насколько я буду тебе полезна, хотя я уже догадалась об этом и чувствую, как сжимается твоя грудь, в которой застрял воздух. Я знаю наверняка, что ты где-то здесь, среди незнакомой публики. О, конечно, я не могу заговорить с тобою, так как должна продолжать участие в этом серьезном мероприятии, но я тебя вижу, ты — фантом из моей недавней юности, так вот, слушай, я передам тебе тайное послание, согласен?» Вот о чем говорил твой смех, Наташа, — и, о чудо! — этот смех звучит так громко, что каждый раз посылает мне новый приемчик, вот, к примеру, последний, очень простой: «Если не получается, Рафаэль, тогда прыгай!» А когда я упрямлюсь, ты продолжаешь смеяться: «Уйди от реальности, поступай так, как положено привидениям, учись ходить там, где вздумается, и тогда взгляд Камиллы превратится в движение, слово, платье, дуновение ветерка или что-то другое, — не важно, в писательской стране все пригодится». А когда я продолжаю стоять с несчастным, обиженным видом, то слышу: «Ну, ты и странный, старина, я же вижу, что тебе кажется, будто я несу пустой вздор, наверное, ты хотел бы получить что-то вроде рецензии на курсовую, но в таком случае уволь меня от лишних слов, это не по мне, я могу лишь научить тебя еще одному хитрому приемчику». — «Но какому, Наташа?» — «Все просто, сделай копию на липкой бумаге взгляда Камиллы, да, ее мимолетного взгляда в тот момент, когда ты стоял за гладильной доской, и приклей его куда-нибудь: к движению, слову, платью или дуновению ветерка; литература — это мерцание страниц и ничего более, игра отражений, которые перелетают от одного к другому, понял, молодой человек?»

Возможно, Наташа, возможно, посмотрим.

Итак, Камилла ответила мне лишь мимолетным взглядом, я продолжал гладить, мать продолжала курить, а эти двое продолжали ничего не делать, преспокойно сидя на стульях, по-хозяйски осматриваясь на нашей кухне, словно они прописались здесь с незапамятных времен, родились здесь и никаких других кухонь в жизни не видывали. Это было, конечно, поразительно, но никто не обращал на это внимания, включая меня, занятого наведением складок на маминых шмотках.

И все же что-то творилось на нашей кухне. Моя мать закончила пускать клубы дыма и, кусая губы, переводила взгляд с Камиллы на Лео, я кожей чувствовал, что ей не терпится задать вопрос, на которой она все не могла решиться. Ее взгляд ходил влево-вправо в такт моей руке, задерживаясь иногда, как мой утюг, то на одном, то на другом, казалось, она «приглаживала» свой вопрос, сгибала, разгибала, вертела и так и сяк, добиваясь идеальности складок, и я начинал потихоньку нервничать, готовый услышать ее вступление: «Почему вы сказали Рафаэлю, что его отец…» Я пытался перехватить ее взгляд, прижать вопрос, не дать ему слететь с ее уст, пусть он навечно останется немым, но вы же знаете, какая упрямая у меня мать. А они, похоже, не замечали опасности и беззаботно болтали ногами, погруженные в насыщенную влагой атмосферу нашей кухни, и когда мамаша открыла рот, я с шумом поставил утюг на подставку, но было слишком поздно, вопрос уже вылетел: «А что это за Бал колыбелей, объясните же мне, наконец, Лео и Камилла».

Ты думаешь, что мать — открытая книга, но оказывается, ты глубоко заблуждаешься. За несколько минут я сочинил сценарий о своем рождении, отце, который, возможно, не был тем человеком на буфете, о неприятной и темной семейной тайне, или, скорее (вопросы об отце, хотя и бередили мне душу, пока могли подождать), я придумал сценарий о возможной лжи моей матери, и в этой лжи она представала злой, противной, готовой укусить каждого, кто посягнет на ее тайну, предполагаемую тайну рождения ее сына.

И вдруг ты видишь, что ее глаза блестят не злобой и затаенной обидой, а магическим светом слова «бал», но в то же время брови ее нахмурены, лоб морщится от напряжения, придавая ей озабоченный и смущенный вид, и я с изумлением вижу перед собой озабоченное личико юной девушки, которая так хочет хоть раз в жизни попасть на бал и мечтает о вальсе, галантном кавалере и еще о тысяче вещах, которые всегда казались мне такими же далекими и идиотскими, как и сказки о добрых феях. И мне, застывшему как истукан над гладильной доской, захотелось протянуть руку к ее лицу, чтобы разгладить складки озабоченности, а потом поцеловать ее крепко-крепко, как вдруг мои гадкие мысли, словно проснувшаяся змея, снова одолели меня: Бернар, его супруга, может, маленькая Люсетта ревнует, и какое ей дело до Бала колыбелей?

Я, конечно, мог бы извиниться и сказать: «Уже поздно, Дефонтены будут волноваться, я отведу близнецов домой», чтобы прекратить эту комедию, но помимо внезапно от крывшегося лица молоденькой девушки с расплывчатыми и дрожащими чертами, помимо желчной змеи, терзающей меня вопросами, я увидел другой, едва заметный образ, который вслепую, нерешительно кружил вокруг колыбельки без формы и содержания. И все это (в тот вечер на нашей кухне) произошло задолго до того, как близнецы рассказали мне про рентгеновские снимки и медицинское обследование, которое им пришлось пройти, когда они были еще младенцами.

Слово «колыбель» разжигало мое любопытство.

Все это: молоденькая девушка, змея, колыбель — переполнило мое терпение, это было слишком много для мальчишки, занимавшегося монотонным глажением, и я бессильно опустился на стул. Голова моя слегка гудела, но я тоже сгорал от любопытства узнать, что такое Бал колыбелей.

— Это Астрид, — начал Лео.

— Она входит в состав board[5], — подхватила Камилла.

— Астрид — это наша мать, — снова вмешался Лео.

— Board — это люди, которые принимают решения, — пояснила Камилла.

— Хорошо, но что же такое Бал колыбелей? — повернулась ко мне мать, ничего не понявшая в этой тарабарщине.

И я, ее сын, сгоравший от желания выяснить, какие ниточки связывают два мало гармонирующих между собой слова «бал» и «колыбель», в общем-то, как вы могли убедиться, неплохой сын, который гладил, убирал, ремонтировал, навещал бабулю с Карьеров, чтобы ее дочь, то бишь моя измотанная мать, могла распорядиться этим временем по своему усмотрению, нет, правда, неплохой сын, пусть и рассеянный, но все же неравнодушный к ее переживаниям по поводу персонала в мэрии, в целом, само послушание и почитание, так вот, на меня, ее сына, вдруг нашло неудержимое воодушевление, — ни в плохом, ни в хорошем смысле, — просто безумное само по себе, как говорят, «безумное по своей сути», вы сами открыли для меня это выражение (вы прекрасно знаете, когда и применительно к кому, да, я к вам обращаюсь, мой дорогой психоаналитик), это воодушевление не имело ничего общего ни с тайной рождения, ни с чем-то запрятанным в глубину подсознания, ни с тем, что дает вам возможность зарабатывать на хлеб. Меня просто распирало огромное удовольствие оттого, что я снова вижу близнецов в своем родном городе, сижу с ними на кухне и, словно после шестилетнего заточения, медленно возвращаюсь к нормальной жизни. Вы же знаете, я парень медлительный и, несмотря на утверждения моих обвинителей, не склонен к бурному проявлению своих чувств, но в ту минуту овладевшее мною возбуждение сорвало меня с катушек, понесло, и я покорно отдался ему, сам удивляясь себе, как другие удивляются внезапным поворотам судьбы.

Мое безумное воодушевление, впрочем, вполне безобидное, не поддавалось разуму или логике, а объяснялось, скорее всего, просто юностью. И я вдруг остро ощутил, как во мне затрепетали мои шестнадцать лет, а Камилле было тринадцать, и она была прекрасна, и я узнавал ее белоснежное платье на бретельках, хотя, конечно, это было не то платье маленькой шестилетней девочки. Детское платьице, врезавшееся в мою память, превратилось в настоящее девичье платье, на котором я заметил кроме белых бретелек, другие, бледно-розовые и более тонкие, наверняка, от бюстгальтера. Значит, у Камиллы появилась грудь, а у Лео — угри. Эти две новости стали для меня благословением и буквально вскружили мне голову. «А как колыбели кружатся в бальном зале? — спросил я. — Их везут за собой лошадки, как на каруселях, или их тянут за веревочки, как машины-автоматы, а эти милые белые колыбельки кружатся в вальсе?»

Камилла и Лео с удивлением повернулись в мою сторону. Они смотрели на меня сначала вопрошающе, потом нерешительно, словно хотели получить разрешение. Они иногда тоже бывали медлительными, да еще вежливыми, хорошо воспитанными, я, кстати, тоже вел себя очень воспитанно, только на свой манер, как полагалось в нашем обществе, и теперь сложно сказать, кто же первым из нас проложил тот извилистый путь, на котором я заблудился и который привел меня, двадцатилетнего, к той точке, в которой вы, господин психоаналитик, застали меня, потерпевшего полнейшее поражение… Да, вы правы, трем воспитанным подросткам, пожалуй, не стоило так сильно распаляться, но что было, то было; в общем, в тот вечер мы ничего не узнали о Бале колыбелей, так как Лео и Камилла принялись подскакивать на месте со сложенными в кольцо руками, изображая кружащиеся колыбели. Они приседали, поворачивались, крутили руками, словно кто-то дергал их, как кукол, за веревочки, а я отбивал ладонями на столе ритм их танца и удивлялся их воображению, впрочем, как и своему. Я был безумно признателен им за то, что они откликнулись на мои фантазии, ухватились за ниточку, которую я протянул, ничего не ожидая взамен, что с радостью поддержали мой порыв и в одно мгновение слились со мной в безумном урагане, завертелись в кружащем голову вальсе.

Мои пальцы летали по столу, словно по клавишам рояля, вспоминая величественную мелодию токкаты BWV 911 Баха, которую научил меня играть дедушка Дефонтен. Потом я резко менял ритм, барабаня ладонями по воображаемым ударным инструментам, дул в духовые, испускал жалобные стоны, изображая скрипки, — я был человеком-оркестром, я, всегда считавший себя профаном в музыке, — а потом снова возвращался к токкате, пел, и они подхватывали мою песнь. Наконец я оказался в колыбели из рук, потом в нее попал Лео, потом — Камилла, стулья упали, мы задвинули их под стол, мать, махнув рукой, удалилась в коридор, затем к себе в спальню. Все это длилось, пожалуй, лишь несколько минут, но мы задыхались от счастья, спотыкались от пьянящего головокружения.

На короткий миг перед моими глазами мелькнуло лицо Поля, моего старого друга Поля, такого спокойного и надежного, и мне показалось, что он совсем с другой планеты, и я оставил его далеко-далеко, на другом берегу. Мы пристально всматривались друг в друга, Камилла, Лео и я, пытаясь отыскать в глубине наших глаз ключ от того, что с нами случилось. Мы будто миновали невидимую границу, оказавшись одни на необитаемом острове, в первобытной стране, которая испокон веков связывала нас, и хотя эта страна давно исчезла, но ее ниточки, пусть и ослабленные, все же остались, и именно их мы пытались, задыхаясь от охватившего нас волнения, отыскать в глубине наших взглядов.

«Вы что-то разбуянились, детки», — раздался голос моей матери, стоявшей на пороге кухни, и весь наш запал мигом пропал. Мы поставили на место стулья, музыка, вылетавшая из-под моих пальцев, локтей и ног, смолкла. «Простите нас, мадам», — тихим голосом произнесли Лео и Камилла, вновь превратившись в невероятно вежливых подростков. Мама настояла на том, чтобы самой отвести их домой, я поплелся следом.

Наши силуэты на пустынной улице, огромная луна, повисшая над неподвижными кронами деревьев, тень от кошки, крадущейся вдоль тротуара, узкие улочки ночного города, все это навсегда запечатлелось в моей памяти, стало нестираемым воспоминанием о той предыдущей жизни. Мы осторожно, на цыпочках, шагаем по мостовой. «Да что это с вами, детки!» — бормочет мама, пытаясь идти как обычно, но тут же отказывается от этой затеи, так как ее шаги кажутся слишком громкими. «Это, наверное, из-за луны», — снова бормочет она. «Опля, смотрите, падающая звезда!» — раздается громкий шепот Камиллы. Мы задираем головы, уставившись в загадочное звездное небо, живущее непостижимо далеко от нас своей бурной жизнью.

Когда мы подошли к дому Дефонтенов, охватившее мамашу оцепенение спало, и в ее голосе послышались привычные командирские нотки. «Свет не зажигайте, мы тут еще подождем, если разбудите бабушку и дедушку, скажите, что я здесь». Близнецы нырнули в темную нору сада, мелькнув в последний раз у угла дома. Прошла минута, две, пять, из дома не доносилось ни звука. «Ну ладно, пойдем, — с облегчением произнесла мать и, чуть отойдя от дома, добавила: — Но чтобы больше это не повторялось! Понял меня, Рафаэль?»

Она бурчала проформы ради, я чувствовал, что она не сердится, напротив, в этот момент она стала мне ближе. Мне вдруг пришло в голову, что она, возможно, хотела иметь и других детей, быть окруженной такими милыми нежными эльфами, как Лео и Камилла, — что-то я не слыхал, чтобы она говорила «детки» мягким и добрым голосом, когда обращалась к нам с Полем. Мы жили с ней как двое взрослых, у нее никогда не было возможности изображать из себя милую, добрую мамочку, слишком сильно изматывали ее работа и заботы одинокой женщины, и она была счастлива погрузиться хотя бы на пару мгновений в рекламируемую мечту о счастливом материнстве. Скорее всего, в ее мечтах были и прекрасный дом с балконом, и разноцветные плетеные кресла на зеленой лужайке, и большой дубовый стол в столовой, и умилительный лепет, доносящийся из кроваток в детской; и я тоже чувствовал себя счастливым, потому что был причастен к этой мечте, благодаря которой моя мама так трогательно произнесла слово «детки».

Мы молча брели по улочкам спящего города, связанные мечтой, которую нам подарили Лео и Камилла, но позже, проснувшись посреди ночи, я подумал, что ошибся, что это не материнская мечта, а мечта маленькой девочки ласково коснулась ее.

Может, она обращалась не к воображаемой семье с тремя детьми, а с четырьмя, в которые включала и себя, но кто тогда произнес «детки» голосом, разрывающим мне сердце? Вряд ли этот голос принадлежал той ворчливой старухе, что заменяла мне бабушку, наверняка это был голос воображаемой матери, которую малышка Люси никогда не знала, так как воспитывалась в приюте, оставленная матерью с самого рождения, — не стоит забывать об этом, жестко напомнил я себе, — затем ее пристроили к кормилице, той женщине, что я зову «бабулей с Карьеров». Это было внезапное озарение, словно только сейчас до меня дошло то, что я знал о своей семье, и я зарыдал, сидя на кровати, но не от горя и боли, а от моря чувств. В новой, пришедшей издалека волне образ матери смешивался с образами Лео и Камиллы, и это чувство принадлежало только мне, оно было «мною». В конце концов я заснул, но только не думайте, что на следующий день моя жизнь кардинально изменилась, что нервный срыв совершенно меня преобразил утром я привычно бурчал с кислой миной, моя мать отвечала тем же, а чувства, что бурлили во мне посреди ночи, отправились почивать на задворки моего сознания.

В следующий раз я увидел Бернара Дефонтена лишь несколько лет спустя, когда близнецы и я жили в Париже. Он прилетал раз в неделю, на один день, не больше. Близнецы обычно встречались с ним за обедом, который проходил, как правило, в офисе представительства компании. Однако в тот день, когда я зашел в квартиру близнецов, то неожиданно застал его там, и все внутри у меня задрожало. Этот человек когда-то поразил меня раз и навсегда, и у меня вдруг возникло ощущение, что он появился здесь ради меня. Догадывался ли он о фантазиях, которые мы с близнецами навыдумывали на его счет, и о кризисе, который начался из-за этого в отношениях между моей матерью, нами и стариками Дефонтенами? И, главное, был ли он в курсе того, что происходило в этой студии между близнецами, их любовниками… и мною? Я чувствовал себя преступником, готовым на самую невероятную ложь, готовым выкручиваться до конца или, наоборот, с наглой улыбочкой на лице чистосердечно признаться во всем, не испытывая никаких угрызений совести.

Этот человек вызывал у меня острое желание схлестнуться с ним. Его мощный торс бросился мне в глаза, как и в тот день, когда я впервые увидел его в саду Дефонтенов, где он сидел, покачиваясь на качелях, в шортах, с босыми ногами, читая газету. Но времена изменились, теперь я был выше его ростом и слыл настоящим здоровяком, а не тем сморщенным гороховым стручком, каким был в свои шестнадцать лет. Я почувствовал, как напряглись, надуваясь, мои мускулы: «Давай, Попай, вперед и не дрейфь!» — или, как гласил военный клич близнецов: «Попай, славный моряк, тысяча чертей!» Итак, тогда мне было двадцать.

«А вот и Рафаэль!» — произнес господин Дефонтен, даже не приподнявшись с кресла, так, словно ему было до лампочки мое появление. Но я-то уже собрал все свои силы: «Добрый день, месье», — резко ответил я, даже слишком резко. Он нахмурил брови, и я отчетливо услышал, как в его голове закрутился жесткий диск, загружая пребывавшие в спящем режиме программы. Этот человек соображал очень быстро и мог ловко перестраиваться на ходу в зависимости от обстоятельств. Он засмеялся: «Мне рассказали, что ты стал настоящим асом в дзюдо, Рафаэль». — «Не дзюдо, месье, а кендо». Прекрасно, если хотите поговорить об этом, валяйте, здесь вам не сразить меня. «А, кендо!» — «Да, мне нравится это, месье». — «И какой спортклуб ты посещаешь, Рафаэль?» О, он был очень силен и даже знал мой клуб, — Budo XI, — знал нашего учителя, встречался с ним в Японии, он обожал эту страну, Токио был его любимым городом, и если когда-нибудь я захочу посетить сей замечательный город, он подскажет мне, куда сходить, у него там полно хороших друзей, а видел ли я последнюю выставку в «Гран-Пале»… Я был положен на лопатки, меня унизили, растоптали, низвели до положения глупого юнца, гордящегося своим шлемом, снаряжением, бамбуковым мечом (моя экипировка была дорогим удовольствием, и мне в который раз пришлось взять в долг у близнецов, причем я с ними до сих пор не рассчитался), что я занимался этим спортом как несмышленый мальчишка, таскавшийся за Полем на футбольные тренировки и ничего не ведавший о глубокой философии кендо и его культурном и финансовом значении.

Наши тонкие ноги, убогие раздевалки, испачканные грязью шорты, раздраженные крики тренеров, жалкие воскресные матчи, ледяной ветер, от которого наши лица становились фиолетовыми, или раскаленное солнце, от которого пот струился градом, кислый запах в вестибюлях, томительные часы на скамейке запасных, которые я проводил, наблюдая за игрой Поля, а он возвращался возбужденным, в обнимку с другими футболистами, почти не глядя в мою сторону. А как иначе, я же понятия не имел, что творится в футбольной федерации, я же простая пешка в мире спорта, меня заботила только проблема кроссовок. Мое самолюбие было раздавлено, я не завидовал спортивным успехам Поля, а, скорее, ревновал к тем, кто хлопал его по плечу, обнимал, пожимал руку, меня выводили из себя бесконечные обсуждения прошедшей игры под душем, планы на следующий матч. Эти парни отнимали у меня будущее, отбирали самое дорогое, что я делил с Полем: мягкое покачивание времени, уносившее нас в грезы, когда мы часами могли смотреть на плывущие облака, ни о чем не разговаривая, а только изредка перебрасываясь парой слов, которые слегка подталкивали плавно раскачивавшийся маятник времени.

Близнецы квадратными глазами смотрели на своего отца, застыв в почтительном внимании, но без особого любопытства, словно тот был пришельцем с другой планеты, которую они досконально изучили. Он же, наконец покончив с кендо, продемонстрировав в рекордное время свой восторг и обсудив тему во всех деталях, уже поднимался с кресла, устремляясь к другим, захватывающим горизонтам. Расцеловав на прощание своих деток, он дал им но ходу последние наставления, среди которых было — позвонить матери, хотевшей обязательно видеть их на «ралли», и раз уж в ход пошли английские слова, он по-английски добавил: «Не забудь, Камилла, у тебя дебют, а Лео составит тебе эскорт». Он нашел свой пиджак, вытащил из кармана портмоне и сунул им в руки несколько купюр, а я, отойдя в глубину комнаты и отведя взгляд, чтобы меня не заподозрили в слежке за финансовыми операциями, ломал себе голову, что же это за ралли.

Неужели к длинному списку талантов Бернара Дефонтена стоит добавить еще и талант гонщика, или это Лео с Камиллой с самой колыбели обнаружили любовь к автогонкам, о чем забыли мне рассказать? Я не удивился бы, узнай о том, что отпрыски семейства Ван Брекер-Дефонтенов родились в «Феррари». Размышляя, я невольно перевел взгляд на близнецов, и тут Бернар, замерев с портмоне в руках, перехватил мой взгляд и, секунду поколебавшись, — черт возьми! Провались я сквозь землю! протянул в мою сторону руку, в которой было зажато несколько крупных купюр. «Держи, Рафаэль, раз уж ты тут». И я снова ощутил себя маленьким мальчиком, стоявшим в коридоре дома Дефонтенов и с испугом уставившимся на две разноцветные бумажки, которые протягивал мне дедушка Дефонтен. И меня, как и тогда, стал душить гнев, готовый перейти в бурю, но теперь ситуация была другой: во-первых, я уже однажды пережил это, а во-вторых, я уже не был маленьким мальчиком.

И я с высоты своих метра девяносто пять, с высоты своего удобного положения, спокойным голосом заявил: «Господин Дефонтен, я уже должен Лео и Камилле больше семисот евро за экипировку для кендо, вы же понимаете, что я не могу принять ваши деньги». Вначале на его лице промелькнуло удивление, а затем он громко захохотал: «А ты молодчина, мой мальчик, но надо пользоваться случаем, если таковой представляется!» Будет ли он настаивать, как это делал дедушка Дефонтен? Если он так поступит, если еще раз предложит мне деньги, я приму их хотя бы ради удовольствия удивить его, ну и, само собой, я в них нуждался. Вы понимаете, что я уже не был простым наивным мальчишкой и умел играть своей гордостью, но господин Дефонтен оказался хитрее меня.

Он в ту же секунду закрыл портмоне и опустил его в карман пиджака, не переставая весело хохотать. Да, он провел меня, мой важный вид, должно быть, весьма забавлял его, я был «прикольным». Чудесно, я потерял свои бабки, зато повеселил его, утешал себя я, так как все-таки было обидно выступить в роли шута. Пусть он уйдет, пусть поскорее свалит отсюда, твердил я про себя, так как не мог выносить его смеха, как всегда показного, бьющего через край, — ха-ха-ха, — но неожиданно выражение его лица изменилось — как быстро он мог менять свое обличье! В его смехе появились новые, резкие нотки, и из горла вырвалось сардоническое гоготанье: «Я вижу, что ты не ждешь от меня проявления отцовской заботы? Ты прав, близнецы расскажут тебе, что отец не всегда благо, правда, ЛеоКамилла?» Я страшно покраснел неужели он знал? Или ему ничего неизвестно и это просто пустое замечание?

Близнецы не удосужились ответить на вопрос, привыкшие, должно быть, к его колким шуточкам, но у меня с ним или у него со мной разборки еще не закончились. И вот мы вышли на лестничную площадку. Близнецы молчали, замкнувшись в себе, а он, не дожидаясь лифта, стал спускаться по лестнице, как вдруг остановился и бросил мне: «А чем ты собираешься заняться потом, после учебы?» Бах — и в вас летит невесть откуда взявшийся мяч, он летит сбоку, и я сам, не желая того, ловлю его налету и сгибаюсь под тяжестью удара, от которого у меня звенит в животе. Что же делать с этим мячом? Не знаю. Наверное, господин Дефонтен бросил его мне, чтобы ему было не так скучно спускаться по лестнице. Я заметил, что он слегка замедлил свой шаг, и в этот момент я захотел, чтобы он замедлил свой шаг, чтобы его вопрос стал настоящим вопросом. Я не хотел, чтобы он уходил, но чего же я от него хотел?

И я произнес то единственное, что никогда, никому не хотел говорить, что сам не решался сформулировать для самого себя, я сказал, заранее ожидая презрительного взгляда: «Я хотел бы писать, месье». Я думал, что услышу его снисходительный смех, но он остановился на полпути и с серьезным видом обернулся ко мне: «Журналистика, кино?», и я: «Литература, месье», и он: «Ну что ж, выбирай хорошего издателя и присылай мне свой контракт до того, как соберешься его подписывать». И он исчез. Наконец!

Из окна мы смотрели на ходившего взад-вперед шофера. Внезапно он бросился к машине, чтобы открыть дверцу пассажиру, но ни тот, ни другой не подняли головы, не махнули на прощание рукой близнецам. Автомобиль уже скрылся за углом, а мы втроем все еще стояли, перегнувшись через подоконник, прислушиваясь к затихающему вдали реву мотора — так на концерте ловят последнюю протяжную ноту до ее полного растворения в тишине зала.

Я был благодарен близнецам за то, что они молча, словно загипнотизированные, наблюдали вместе со мной за жизнью улицы, прислушиваясь к ее тысячеголосому гомону, — так мы успокаивались после вторжения посторонних, восстанавливая целостность нашего мира. У Лео и Камиллы это хорошо получалось; они по-своему, с большим почтением относились к другим людям, и хотя я нередко обвинял их в равнодушии, сейчас они проявляли необыкновенную деликатность по отношению ко мне. Наверное, они все же обладали чувствительной натурой, которую скрывали за маской равнодушия. Когда мы были моложе, я не раз слышал не только от Клода Бланкара, но и от других детей: «Ну и придурки твои дружки!», на что неизменно отвечал: «Они придуриваются с тобой, потому ты сам придурок». В том возрасте мы легко обменивались подобными «любезностями» и на них никто не обижался. Но в моем ответе была и доля истины. Лео и Камилла все время были в опасности. Их сверхчувствительные антенны улавливали слишком многое, что исходило от другого человека, возможно, даже больше, чем тот сам знал о себе, и им постоянно приходилось быстро складывать свои антенны и уносить ноги, дабы не столкнуться как маленькой яхте с огромным танкером. Эта способность чувствовать, что творится в душе человека, шла, по всей вероятности, от их двойственной природы. С самого рождения Камилле приходилось считаться с Лео, а Лео — с Камиллой. И не забудьте еще о том, что творилось в животе их матери.

«Мда… ну а как же объяснить ваш случай, Рафаэль?» — задали вы мне свой вопрос, месье… В самом деле, как?

Они не сталкивались со мной, а нашли меня. «Мы тебя сразу узнали», — сказал однажды мне Лео, когда мы вспоминали, как они, совсем маленькие, худенькие, впервые появились в нашей школе, как направились ко мне, невозмутимо шагая вдоль парт, как представились по имени и, словно взрослые, протянули по очереди мне руку. «Мы узнали тебя» — но как?

«Теперь-то вы знаете, что они хотели этим сказать», — я до сих пор слышу вас, мой дорогой психоаналитик, и помню, как мне хотелось расхохотаться от вашего осторожного тона. Вы говорили так, словно я был начинен динамитом, готовым взорваться от ваших слов. «Какой же вы хитрец! — хотелось закричать мне. — Конечно, я знаю, но что это меняет?»

Вам очень нравилась наша необычная троица — не думайте, будто я ни о чем не догадывался. Я прекрасно знал, что вы делаете заметки не только во время наших сеансов, но и после, так как, выйдя из кабинета, я еще некоторое время стоял, прижавшись ухом к вашей обитой двери, гроша ломаного не стоившей по части звукоизоляции, слушая, как вы шелестите страницами, яростно скрипите ручкой, и мне хотелось открыть вашу никчемную дверь и как ни в чем не бывало произнести: «Имея столько бабла, уж могли бы установить дверь с нормальной изоляцией!» Я подслушивал, ничуть не смущаясь следующей пациентки, но не думаю, что та женщина, выглядевшая такой апатичной, выдала вам меня. Напротив, если кто-то вернул ей мужество, то, скорее, это был я, а не вы, поскольку спустя несколько мгновений на ее бледном лице появилась мимолетная улыбка, а я улыбнулся ей в ответ. И в этот момент между нами воцарилось такое взаимопонимание, которого у нее, видимо, не было ни с одним живым существом, чему я чертовски обрадовался. «А ты вовсе не пропащий человек, Рафаэль, браво, старина Раф», — говорил я себе, спускаясь вприпрыжку по лестнице.

Поль тоже умел молчать, но по-другому. Молчание с Полем означало погружение в пустоту времени, в которой можно было нежиться до бесконечности. Молчание с близнецами, напротив, предполагало пересечение тысячи препятствий, которые невозможно было выразить словами, а когда нам приходилось срочно возвращаться в мир слов, посадка была жесткой.

— Зачем ты признался, что мы одолжили тебе бабки на кендо? — сердито буркнул Лео. — Глупо.

— И зачем ты сказал, что собираешься стать писателем? — подхватила Камилла. — Ему необязательно об этом знать.

— А почему я не могу рассказать? — насупившись, огрызнулся я.

— Потому что мы не хотим, чтобы он лез в наши дела, сам знаешь.

— Я не боюсь его.

— Дело не в этом, — хором возразили они.

— А что это он говорил про ралли? Он что, участвует в гонках, или это вы? Может, вам «Феррари» купили?

Я был страшно уязвлен тем, что близнецы утаили от меня драгоценную новость в сундучке со своими сокровищами. Хотя, скорее всею, дело обстояло еще хуже: они ничего и не скрывали, для них такое хобби было в порядке вещей, а я, кретин, забыл, в какой семье они родились. Но я оказался еще большим кретином.

— Что?! Какое ралли? Мы не участвуем ни в каком ралли. И к тому же в ралли «Феррари» не участвуют, ты перепутал с кольцевыми гонками.

Они действительно выглядели удивленными.

— Но так сказал ваш отец, а еще он говорил про «дебют» и «эскорт».

Я произнес слова с английским акцентом, копируя Бернара, но Бернар, похоже, не блистал в английском, поскольку близнецы прыснули со смеху.

— Это не ралли, он ошибся, он имел в виду Бал колыбелей, мы же тебе рассказывали.

— У вас дома, ты что, не помнишь? — настаивала Камилла. — Мы танцевали, а ты изображал оркестр. Не прикидывайся, что позабыл.

Они-то, близнецы, уж точно ничего не забывали. Просто они избирательно подходили к своим воспоминаниям. «Не помним», — бываю, говорили они, блуждая по одной тропинке прошлого и не желая возвращаться туда, куда их звали, — увольте, это слишком утомительно, не беспокойте маленьких принцев, когда они гуляют по закоулкам своего сознания, склонитесь и замрите в почтительном поклоне. Особенно не рекомендуется бежать за ними, как это делал поначалу я из злости и чтобы их пришпорить, но утонченные натуры нельзя подгонять, иначе бедняжки совсем растеряются и будут смотреть на вас, как на вепря, глазами затравленных кроликов.

О, Лео и Камилла заставили меня побегать. «Может, ты оставишь их в покое?» — спрашивал у меня Поль, и от его здравого смысла мне становилось тошно. Бежать за Лео и Камиллой было безумной затеей, но именно этот бег был самым прекрасным, самым сладостным, самым захватывающим событием в моей ничем не примечательной жизни. Но как я мог объяснить это Полю, не обидев его, ведь наша жизнь его вполне устраивала, да и меня тоже, но с Лео и Камиллой всё было по-другому: их мир светился ярким созвездием на фоне тусклого неба, а Поль считал все это полной ерундой.

Однако очень скоро я перестал гоняться за моими резвыми зверьками. Узнав постепенно их повадки, я понял, что нужно просто присесть на обочину дороги, раз уж пошли сравнения с прогулками, и напевать что-нибудь себе под нос, пожевывая травинку. Главное выждать, чтобы они почуяли мое присутствие и, заинтригованные, сами примчались ко мне. Ничего не придумывать, просто дать им возможность прийти, и они приходили… Воплей и криков они, если хотели, не слышали, а вот тонкие вибрации души — это да, это они всегда чувствовали.

Но на сей раз пришла их очередь взывать к моей памяти.

— Ну ладно, помню, — нехотя ответил я, — но какое отношение это имеет к «ралли»?

— «Ралли» по-английски — это молодежная вечеринка, очень классная.

— И вы уже бывали на таких вечеринках?

— Мы нет. А Джон и Корнелиус ходили, и Тиция тоже, там она и познакомилась со своим мужем.

— Ваша сестра замужем?

Новость меня ошеломила. Получается, что к огромной семье близнецов, в которой было столько людей, что я сбивался со счету, добавлялся еще молодой муж, шурин Лео и Камиллы, или, точнее, их сводный шурин, поскольку Тиция приходилась им сводной сестрой, а теперь, в результате этого брака, у них могут появиться и сводные племянники.

— У Тиции с мужем уже есть дети?

— О, нет! — воскликнули Лео и Камилла и внезапно смолкли, словно сморозили какую-то глупость.

— А почему у них нет детей?

— Ну, есть одна проблема, поэтому она и хочет развестись.

— Да? Она хочет развестись?

Все мои внутренние антенны были включены, я чувствовал, что могу узнать что-то важное, и шагал, как по минному полю, положившись на своих проводников.

— Наши родители в бешенстве. Они считают, что нет никаких оснований для развода, но Тиция заявила им, что этот тип навел ее на размышления, и этого достаточно, чтобы вычеркнуть его из жизни.

— Тиция — копия Астрид, очень туго соображает.

— И копия своего отца, Эрнста, первого мужа Астрид. Она очень гордая и тронутая.

— Тронутая?

— Нет, не тронутая, touchy, — бормотали они, — в общем, трогательная!

Когда они были слишком возбуждены, то всегда путали французские и английские слова.

В этот момент я чувствовал, что они взяли меня с собой на корабль, плывущий по морю воспоминаний, и теперь пытаются усыпить мое внимание болтовней о своей семье. Но что это за рифы, которые они старательно огибали, и что за щекотливая тема заставляла их путано пересказывать семейные сплетни, которые они обычно терпеть не могли?

И тут меня озарило. Может, они вовсе не усыпляли мое внимание, а, наоборот, хотели сообщить что-то важное, что им было невероятно трудно раскрыть самим, может, они хотели, чтобы я сам до этого докопался.

Неужели все та же старая история об их отце и моей матери? История, которая нам долго не давала покоя еще несколько лет назад. «Ты, возможно, наш брат, Рафаэль, ты похож на нас, а не на своего отца с той фотографии. Мы все трое высокие, с одинаковым телосложением». Это была игра: Камилла составляла таблицу измерения нашего роста, Лео, сделав наброски с наших лиц на прозрачной кальке, накладывал их одно на другое, отыскивая совпадения, я превращался в героя романа, который раскручивался сам по себе, а игра мало-помалу переставала быть игрой, превращаясь в настоящее наваждение. Однако для романа нужны были факты, даты, подтверждающие хронологию событий, истинность которых становилась для нас более чем очевидной, и поэтому я отправился навестить бабулю с Карьеров. Когда она услыхала мои вопросы, в ее глазах забегали огоньки. «Ох, и гадко все это закончится, говорю я тебе».

Именно на гадости, которые внесли бы хоть какое-то разнообразие в ее монотонное существование, и рассчитывала старая ведьма. Эта фразочка, которую она произносила при каждом удобном случае, всегда веселила меня, но мне казалось, что «гадости» никогда меня не коснутся, что бабуля убережет от них своего любимого внука. Она рассказывала мне ужасные истории про жителей нашего городка, а я умирал со смеху. «Ах, тебе смешно, маленькая вредина!» Она гордилась мною: «Хоть ты не такой, как твоя мать». Иногда, когда я сидел в ее хибарке, бабуля часто поругивала мамашу: «Моя Люси перешла на другую сторону баррикад, выбрала себе другой лагерь, ни слова теперь ей не скажи, читает постоянно мораль, как эти Дефонтаны». — «Дефонтены, бабуля», — поправлял я ее. «Ну, я и говорю, Демокряки». Я задыхался от смеха, мне было лет пять или шесть, а моя бабуля была моим Капитаном Когтем, моей ведьмой из дремучего леса, у нее был нос крючком и три волоска на подбородке. Наверное, думал я, она специально их оставляет, чтобы пугать злых людей, хотя она сама была такой злюкой, каких свет не видывал. Она никого и ничего не боялась: ни жаб, ни змей, ни пьяниц, которые, бывало, ругались с ней, проходя мимо ее дома.

Тем не менее она остерегалась пролить свет на предполагаемую любовную связь Бернара и Люси. «Ах ты, сорванец, ах ты, мой маленький сорванец!» — вот и все, что мне удавалось вытянуть из нее. Поначалу, по крайней мере.

«Бабуль, а Бернар приезжал сюда до моего рождения, за девять месяцев до того, как я появился на свет?» — «А как же, конечно, он до этого частенько заезжал сюда». «До чего, до этого?» — «Ну, до того, как перестал приезжать, черт побери!» — «А правда, что мама была в него влюблена?» — «Уж лучше бы влюбилась, точно говорю, сколько раз я ей об этом твердила, но ты же знаешь, Люсетта упряма как осел!» — «Что ты хочешь этим сказать?» — «Я хочу сказать, что сделай она так, как я ей говорила, то это у тебя было бы теперь все, что душа пожелает, а не у этих заморышей Дефонтенов, а я не сидела бы в этой конуре. Ты поменяешь мне плитку, Рафаэль?» — «Бабуль…» — «Ты слышал, мне нужно поменять плитку». — «Да сделаю я, бабуля, только скажи сначала, правда, что я сын Бернара Дефонтена?» — «Ах, так ты за шантаж взялся, сорванец!» И она села, сложив руки на животе, и стала сверлить меня своими маленькими серыми глазками. «Послушай, малыш, может, твоя идея и не так уж плоха». — «Это не идея, бабуля, я просто хочу знать-правду». Но она уже не слушала меня, погрузившись в раздумья. Наконец она очнулась: «Если хочешь копать копай, малыш, я помогу тебе, ты слышал, я помогу тебе, и пусть хоть кто-то слово скажет, ты знаешь меня, со мной шутки плохи».

Выдумки Лео и Камиллы все же докатились до ушей стариков Дефонтенов и до моей матери. Нам троим была устроена очная ставка с объяснениями и клятвами, что это всё глупости и Бернар вовсе не мой отец. Но зато я узнал другую тайну. Человек с фотографии на буфете тоже не приходился мне отцом. Люси уже была в положении, когда он на ней женился, а настоящим моим отцом был молодой парень, студент, который с друзьями из разных стран провел несколько дней в кемпинге возле нашего городка. «Да-да, хиппи проклятый!» — выругалась бабуля. Это в конце концов подтвердила мне и мамаша. Я мог верить или не верить, но эта история казалась правдоподобной, в любом случае, Бернар не был моим отцом, а я не приходился близнецам сводным братом.

«И не вздумай забивать себе голову ерундой и пытаться отыскать этого парня, Рафаэль, я даже имени его не знаю. Да, сделала глупость, молодая была, тебе что, описание его внешности требуется? А потом я встретила твоего отца, мужчину моей жизни, он настоял, чтобы ты родился, усыновил, вот только не успел воспитать, поскольку быстро умер».

— А вот бабуля с Карьеров говорила…

— Я запрещаю тебе разговаривать с этой сумасшедшей старухой и не хочу, чтобы ты обсуждал мою жизнь с близнецами, понял?

Я-то понял. А вот близнецы? Насколько сильно они верили в басню об общем отце? С какой стати стали бы придумывать сказку о сводном брате, если у них уже есть двое, не считая сестры? Но возвратимся к Тиции.

— Тиция не может иметь детей? — спросил я наугад.

— Она не хочет.

— Но почему?

Ответа не последовало.

Они начинали меня серьезно раздражать. Историю их матери я уже знал из рассказов Люси, стариков Дефонтенов и городских сплетен: сложно протекавшая беременность, преждевременные роды, так как госпожа Ван Брекер, какой бы красивой и подвижной ни выглядела, рожала уже не молодой. Она была старше Бернара лет на десять и больше не хотела иметь детей, возможно, она забеременела лишь по настоянию Бернара, но, так или иначе, появление на свет близнецов не было для нее желанным событием, и они, по-видимому, это остро чувствовали. Ладно, в конце концов, у каждого своя история появления на свет, моя тоже далеко не блестящая, однако я не делал из этого большой трагедии. А уж им-то на что жаловаться? Они богаты, красивы, и, к тому же, их двое.

Внезапно меня озарило, в голове всё прояснилось, пелена спала с моих глаз, и я почувствовал стопроцентную уверенность, что знаю причину.

— Тиция боится, что у нее родятся близнецы?

Округлившиеся глаза, пристальный взгляд — передо мной стояли две статуи.

— Она опасается осложнений?

— …

— Потому что вы на самом деле не двойняшки.

— …

— Вас было не двое, а трое.

— …

Тишина. Как я узнал это?

И вот статуи ожили. Оживленный обмен репликами, словно меня не было рядом.

— Покажем ему? — спросила Камилла.

— Что?

— Вещицы.

— Ты помнишь, где они?

— Там, вместе с твоими рисунками.

Вещицы оказались документами и рентгеновскими снимками шеи и головы — всё это лежало в большом коричневом конверте.

— Вот, видишь?

— Что?

— Краешек зуба.

— Это зуб?

— Да, а вот это — волосок.

Я ничего такого не видел.

— Можешь почитать заключение врачей, если хочешь.

Но я не мог, не мог погрузиться в эти малоприятные бумажки, меня смущала уже одна шапка «Mount Sinai Hospital», и вообще, там все было по-английски.

— Давай, давай, — твердили они, — и посмотри еще это.

Их голоса, выражение лиц преобразились в мгновение ока. Они водили тонкими пальцами по строчкам, воскрешая одно за другим слова с непонятным звучанием, надувая с усердием губки, зачитывая фразы, которые, должно быть, выучили наизусть. А я заблудился в иноязычном тумане, растерялся от их голосов, которые стали настолько неузнаваемы, что, казалось, доносились из потустороннего мира.

— Вот видишь, — подвели они итог, — мы его просто слопали.

Они молча стали складывать свои сокровища в конверт, отшлифованными движениями передавая друг другу документы и снимки, словно меня здесь больше не было. Они совершали траурную церемонию, возвращая под саван брата-близнеца. Сколько раз они уже проделывали этот ритуал — эксгумацию останков, сопровождаемую одними и теми же словами и жестами?

Меня переполняли странные чувства. Потом они вышли из комнаты, чтобы отнести своего братика в мавзолей: коробку с рисунками Лео или другой тайник, который они меняли каждый раз после того, как извлекали конверт.

Третий близнец.

Как я узнал? Как догадался? Никто, разумеется, не посвящал меня в эту историю, как и их тоже. В тот вечер они больше ничего мне не рассказали. Однако потом все изменилось, я жил с таким чувством, будто всегда знал о содержимом коричневого конверта, об их головных болях и необычных отношениях с самого рождения, о рентгенах и обследованиях, которые им пришлось проходить в детстве, так как врачи обнаружили у обоих признаки присутствия другого эмбриона, точнее, зародыша, — «фантомного зародыша», phantom twin, — как гласил термин, дважды подчеркнутый на одной из страниц медицинского заключения. Явление, как я узнал позднее, не столь уж и редкое, но их случай был все же особенным, так как все трое, похоже, были близнецами. И мне казалось, что я давно знал, где и как они обнаружили этот конверт: ну, разумеется, вначале их мать положила его на свою огромную королевско-калифорнийскую кровать, а потом он случайно упал на пол и служанка-ямайка пылесосом задвинула его вглубь, под кровать. Маленькие ищейки нашли конверт, просмотрели рентгеновские снимки, почитали результаты анализов и спрятали все это среди своих вещей, забыв о случившемся. Но забыв лишь на время. И мне тоже казалось, что я только теперь вспомнил вместе с ними об этой тайне.

Голова моя по-прежнему была совершенно ясной, а перед глазами стояло: phantom twin.

Но вот эти маленькие засранцы вернулись, и в их прозрачных глазах я прочитал и немую мольбу, и радостное возбуждение, я даже сказал бы, провокацию, но я не знал ни что делать, ни что сказать, настолько был взвинчен, тысячи деталей роились у меня в памяти: «Ты не можешь себе представить, как мы рады, что снова с тобой, Рафаэль», «Ты нужен нам, Рафаэль», «С тобой нас трое, с тобой нам не страшно».

И вдруг, в один миг, они мне опротивели.

Мне стали противны их крупные, источавшие истому тела, их манера липнуть ко мне, прижиматься каждую минуту, бегать за мной в душ, на кухню или в спальню, мне осточертели наши перекуры в обнимку друг с другом. Мне было трудно дышать в их квартире, большое позолоченное кресло госпожи Ван Брекер жгло мне глаза, я задыхался от разбросанных, местами лежащих в два-три слоя, ковров. «Астрид они больше не нужны», — объяснили они. «Вы превратились в ее помойку!» — зло бросил я, и мы в очередной раз устроили драку. Согласен с вами, месье, что наши драки были своеобразной формой любви, хотя вы, конечно, сильно меня шокировали, когда спросили: «То, как вы третесь, кусаете друг друга, даете выход блуждающей энергии, что это, по-вашему, Рафаэль?»

В драках мы с Лео часто причиняли друг другу боль. Он посещал тренажерный зал в спортклубе своего отца, и хотя его мускулы не были накачанными, он превосходно двигался, а его ударов следовало опасаться. Камилла дралась еще больнее. Она была такая же сильная, как ее брат, но я не уклонялся от ее ударов, как в случае с Лео, а, наоборот, подставлял себя, искал ее тело, мне хотелось прижать ее к себе, удержать подольше в своих объятиях, но она была гибкой и скользкой, как ящерица, и через секунду в моих объятиях оказывался уже Лео. Я крепко держал его, дрожащего от злости, и пусть он не думает, маленькая пиявка, что я не ощущал, как были напряжены его мускулы, как твердый член упирался мне в бедро, а его тело застенчиво звало меня или, наоборот, нерешительно предлагало себя, а может, и то, и другое сразу, но мне было все равно, — хватка у меня будь здоров, и я мог бы в любой момент сломать ему руку, если бы Камилла не оттягивала меня за волосы. После таких драк мы еще долго испытывали неловкость и смущение.

Внезапно мне осточертели они, их тела, я рванулся к окну и с яростью сорвал занавеску. Хрясь — и тяжелое полотно, сжимаясь, дряблой плотью упало на пол. Хрясь — и другое туда же полетело. Ничего страшного, госпоже Ван Брекер за счастье будет купить новые шторы из шелка диких шелкопрядов или из муара, или еще бог знает из чего. А потом я выскочил из квартиры — прощайте, близнецы, я не ваш третий брат, я не привидение, я сам по себе, я — это я.

Мне надо вздохнуть, Наташа. Набрать воздуха, вынырнуть из омута историй с рождением, колыбелями, теперь ты понимаешь, почему я так тороплюсь? Я шагаю вперед, я должен стать мужчиной, но для этого мне нужно вернуться назад, к самому началу, когда я барахтался в скороварке близнецов. «Скороварка»[6] означала, конечно же, зародыш. Когда им было по шесть-семь лет, они коверкали французские слова, однако их интуиция уже тогда была поразительно тонкой.

Да, была скороварка, был психический котел, в котором мы втроем мариновались, и если бы я не встретил их тогда, то кем бы стал сегодня? Разумеется, другом Поля. Рафаэль и Поль — друзья детства, но они не мариновались в зародышевой скороварке, их колыбельки укачивало время их городка, это оно, а не огромный котел с космическими инфузориями, соединило их, ты следишь за моей мыслью, Наташа?

Так вот, жил-был мальчишка, спокойный, тихий, никому не приносящий хлопот, пока в городке, где он рос, не появились близнецы — мальчик и девочка, — на три года младше него, милашки, симпатяги, хорошо воспитанные. Тогда еще не было известно, что на самом деле они тройняшки, что в чреве их матери, где, видимо, не хватало места, они объединились в союз против третьего и просто-напросто слопали его. Никто об этом не знал, и они тоже не подозревали. Но маленький зубик и крошечный волосок, оставшиеся в их телах, знали. И малыши, снедаемые внутренним беспокойством, стали искать третьего члена для своего братства, чтобы с его помощью заново воссоздать или пережить лучшее мгновение своей жизни — счастье эмбрионов до выхода в жестокую жизнь. Вместо потерянного брата они выбрали мальчишку на три года старше них, полюбили его, очаровали, покорили, и мальчишка, которому судьба никак не предвещала причудливого зигзага, занял свое место в этом невероятном трио. Но благодаря спустившемуся с неба на его голову тента во время конгресса писателей, он сегодня пытается разобраться в этой истории, чтобы вынырнуть из скороварки. Он подчинился своей символической судьбе, — спасибо близнецам, — но было бы лучше, гораздо лучше, если бы новое трио не принялось снова за резню, не сожрало нового соседа, вернее, соседку, — Анну, вы знаете, — но погоди, Рафаэль, погоди, твой рассказ пока не дошел до Анны, спокойно и обо всем по порядку.

Итак, я назову год встречи мальчика Рафаэля и симпатичных близнецов соединением первым. Следуя таинственными космическими путями, три планеты выстраиваются в один ряд и создают новую конфигурацию — какая удачная находка для писателя! Эта конфигурация еще не совсем отчетлива и через год распадается, но она оставляет в небе след своей эктоплазмы: двум маленьким планетам, которым по шесть лет, скоро исполнится семь. Что касается третьей, самой большой, хотя не такой уж и большой, планеты, то ей девять лет, и, соответственно, скоро стукнет десять.

Что же произошло во время первого соединения планет? Собственно говоря, ничего особенного. Стычка на школьном дворе, две отвергнутые денежные купюры, быстрая демонстрация в зарослях кустарника половых особенностей мужчины и женщины, какие-то пустяки социологического порядка и нескольких неправильно произнесенных слов.

Второе соединение произошло через шесть лет, все в том же захолустном городке Бурнёф, когда двум маленьким планетам было по тринадцать-четырнадцать лет, а третьей шел семнадцатый год. На этом я и остановился, пока страх не охватил меня.

Итак, Лео и Камилла вернулись в наш городок, но виделись мы не часто, мама изводила меня нотациями, чтобы я больше времени посвящал учебе, Поль официально выходил в свет с Элодией и временами менее официально возвращался с нею в свою спальню на отцовской ферме, Я же время от времени спал с подружкой сестры Элодии, студенткой, которая жила в другом городе, что не предполагало частых встреч, да еще с дочкой коллеги моей матери. Эта девица преследовала меня с молчаливого благословения обеих мамаш, поэтому желания встречаться с ней постоянно у меня не было, но наши свидания были настолько скоротечными, что я каждый раз смирялся, не решаясь порвать с ней.

Самым главным для меня было то, что я расстался с девственностью. «Нельзя быть девственником, старик, — утверждал Поль, — иначе девки быстро тебя захомутают». Это слово было отвратительным, старомодным, архаичным. После приключения с Элодией мне казалось, что я навсегда избавился как от мерзкого слова, так и от Элодии, но, согласно евангелию от Поля, переспать один раз явно недостаточно, чтобы избежать позора и, главное, опасности остаться девственником, и если это случилось только один раз, парень может стать еще более уязвимым.

У Поля была разработана весьма прагматичная концепция взаимоотношений с представительницами другого пола. Он хотел жениться и готовился к предстоящему важному событию со всей серьезностью и основательностью. Следовало уточнить, что Элодия не входила в его планы по созданию семейного очага — она была для него испытательным полигоном, причем единственным, «по соображениям безопасности, старина, из-за СПИДа», но весьма проработанным вдоль и поперек. «Все девушки одинаковые, разве не так?» — говорил он. «Ах, вот как, и Камилла тоже?» — спрашивал я. — «Да ну, она же еще девчонка! — говорил он, краснея: — И потом, она выше меня ростом!» — совершенно серьезно добавлял он, словно рост Камиллы был главным препятствием, но я больше не настаивал, так как знал, что он привязан к Элодии сильнее, чем сам думает, а Камилла… это была болезненная тема, приводившая нас в смущение, причину которого мы не совсем понимали. Так или иначе, у каждого были свои слабости, но мы не зацикливались на них, чтобы не повредить нашей дружбе, пусть каждый разбирается со своими проблемами, а разговоры лишь утомляют и все усложняют; главное — это вместе бродить по улицам, лежать, мечтая, на сеновале; нам было хорошо вдвоем, и кто-то третий был бы явно лишним.

Однако, поскольку статус девственника не терялся после первой ночи, мне время от времени приходилось предъявлять Полю доказательства, что я нахожусь на приемлемом, если не на одном с ним уровне познания прекрасного пола. Это позволяло мне избегать его опеки и не слышать противного слова. Поэтому я сразу сообщил ему, что переспал с Каролиной (подружкой сестры Элодии), а после нее с Натали Лесаж (дочерью подруги моей матери). В ответ он одобрительно покачал головой и спросил: «Ты не забыл про резинку?» — «Нет». И так продолжалось где-то три месяца.

Мне пришлось давать объяснения на этот счет во время суда. Они хотели знать имена, даты, снова произносили мерзкое слово, желая выяснить, был ли я девственником, что казалось им чрезвычайно важным для понимания дела, и Полю даже пришлось выступить свидетелем. Они задавали бестактные вопросы по поводу нашей дружбы, надеясь загнать нас угол, восстановить друг против друга, откопать что-нибудь непристойное, что объяснит им те непристойности, о которых они прочли в дневнике, который я писал по поручению Лео и Камиллы, но им было не понять, что нам с Полем все это было глубоко до лампочки, что нашей дружбы все это не касалось. Поль с мрачным видом рассказал то, что знал, и они явно обрадовались, что я не был «девственником», что у меня был любовный опыт, что я как совершеннолетний нес ответственность за свои поступки, а значит, в случае с Анной для меня не было никаких оправданий. Поль не пытался меня защищать, он сказал минимум из того, что знал, ничего не солгав, и это было к лучшему. Мир, в котором моя судьба переплелась с судьбой близнецов, не касался нашей дружбы с Полем.

В начале третьего соединения планет произошла встреча Рафаэля с отцом его друзей-близняшек — встреча довольно тягостная, всколыхнувшая тайны прошлого и не сулившая ничего хорошего в будущем. После отъезда Бернара я бросился на улицу, чтобы пройтись и успокоиться, но я не умел гулять один, без Поля: мне не хватало покачивания его мускулистого тела, подбадривающих толчков о мое плечо, размеренных шагов, задавших ритм нашей прогулке, и равномерного стука мяча об асфальт — топ-топ, топ-топ. Как я хотел в тот миг услышать эту песнь — топ-топ, — которая, как надежная моторная лодка, помогла бы мне пересечь бурное море. Наш мяч любил подшучивать над нами: иногда этот хитрец улетал далеко-далеко, а мы неслись за ним с криками: «Черт, лови его!», и в этот момент на всем белом свете существовали только я, Поль и мяч. Мне казалось, что вся планета с ее растениями, облаками, океанами и всей живностью была создана только ради этого ощущения счастья, когда кровь отчаянно пульсирует в венах, когда перехватывает дыхание, мир кружится вокруг тебя и, когда мяч наконец у тебя в руках, наступает успокоение.

Я не умел гулять по парижским улицам, лавировать между прохожими, понимая, что женщинам не нравится, когда их толкает какой-то высокий, слегка растерянный тип — «пардон, пардон». Я ловил на себе взгляды мужчин, оценивающих, кто перед ними: уж или тигр, — «пардон, пардон». Ни тигр, ни уж, а так, навозный жук, которого лучше обойти, дабы не испачкать обувь. В метро было еще хуже: там, в поездах, смешались люди со всего мира; такого количества людей так близко я не видел никогда в жизни. В отличие от прохожих на улице с их ускользающими лицами, взглядами, здесь люди выглядели естественно. В метро я чувствовал себя полным ничтожеством, моя голова возвышалась над другими, как статуэтка на верхней полке. Невероятная история Рафаэля и его замечательных близнецов буквально таяла в общей массе, так как у всех этих пассажиров с разными оттенками кожи были свои, еще более фантастичные истории, и на их фоне все, что случилось со мной, выглядело незначительным и смехотворным, но это была моя жизнь, и другой истории у меня не было.

Лео и Камилла не любили метро. Сжатые со всех сторон и вдыхающие запах пота, они быстро теряли весь свой апломб. Подземка была не для них, а для простых смертных, и если им нужно было спуститься в метро, то они всегда брали с собой меня в качестве телохранителя. Верно, я был их телохранителем, и мне было стыдно за их растерянный вид, неловкие жесты, за Камиллу, чье лицо теряло свою привлекательность и приобретало нелепое выражение. Но когда мы выскакивали наружу, я испытывал по отношению к ним жалость и отвращение. Чаще всего они ездили на такси, — о, такси они обожали! — в нем они оживали, без умолку болтали, иногда мы по несколько раз объезжали Париж, просто так, чтобы быть вместе, чтобы прижаться друг к другу на заднем сиденье.

Я бросился на улицы Парижа, но они ничем не могли помочь. Мне нужна была улица Глициний с ее пустыми тротуарами, серыми фасадами домов, наглухо затворенными ставнями, чтобы потом подняться по ведущей к холмам Галльской дороге, склоны которой заросли папоротником, — в общем, мне нужен был Поль.

Когда я вернулся в свою квартиру, которая находилась рядом со станцией метро «Мэри де Лила», то сразу лег в постель. Еще один вечер, когда у меня не было ни малейшего желания приняться за работу, и завтра, скорее всего, тоже не будет. Я прокручивал в голове сцену с Бернаром Дефонтеном, пока сон не сморил меня, а посреди ночи я вдруг проснулся, охваченный злостью и бесконечной жалостью к самому себе. Это была запоздалая реакция на все потрясения, которые я пережил подростком в Бурнёфе. В то время я не испытывал таких чувств, но сейчас, в двадцать лет, меня охватила глубокая обида.

«Вы представляете, что сказал этот хам?» — повторял я сквозь зубы, обращаясь к стенам своей комнаты, к стопке нераскрытых книг на столе, к воображаемому свидетелю. «Нет, вы только подумайте! Он говорит о том, как иногда неудобно иметь отца, и это мне, сироте! Он сует мне под нос свои деньги и тут же захлопывает кошелек! Он даже не интересуется, почему я был вынужден одолжить семьсот евро у близнецов, а если бы я загнулся от голода, то он нашел бы это „прикольным“. Он показывает, что семьсот евро для него сущая мелочь, что я хапуга, а в завершение предлагает отослать ему контракт с издателем, будто меня уже собираются печатать! Однако его не интересует, что я собираюсь писать, главное — контракт! И что, эта сволочь — мой отец?! Наверное, мою мать обвели вокруг пальца как девчонку, бедную, но гордую девчонку. „Да, месье, да, мадам, я никому ничего не скажу, но я все же хочу сохранить своего ребенка“. — „В таком случае мы поможем тебе, найдем работу и даже мужа“. — „Спасибо, месье, спасибо, мадам“». Но как бабуля с Карьеров согласилась участвовать в этом аттракционе? Нет, невозможно, старая карга ни за что не дала бы одурачить себя, она стала бы меня защищать, значит, он все-таки не мой отец, хотя это ничего не меняет. Так я промучился до утра, больше всего коря себя зато, что сказал, будто хочу писать, хотя это было неправдой — литературой в то время я не интересовался, у меня не было никаких планов, и я ляпнул первое, что пришло в голову, что звучало хотя и неопределенно, но престижно, чтобы вызвать интерес к себе. С таким же успехом я мог бы сказать, что хочу заняться политикой или гуманитарными науками, а этот паразит сделал вид, что поверил мне, поймал на слове и тут же заговорил о контракте, суммах, о том, в чем был гораздо сильнее меня, не сделавшего ни одного шага к гипотетической карьере писателя, не выполнявшего даже толком задания, которые нам давали в университете. Мои плечи были еще не достаточно крепки, чтобы достойно нести бремя студента, а он уже бросал меня в мир, где нужно было иметь не просто очень, очень мощные плечи, а обладать плечами великана, он унизил, раздавил меня, я ненавидел его.

А может, господин Дефонтен сыграл более важную роль в моей короткой жизни, чем Лео и Камилла? Я не мог, как они, наплевательски ко всему относиться, у меня не было ни отца, ни родственников, которые бы меня поддерживали. Я рассказывал матери полуправду о том, что делал в Париже, учеба моя шла ни шатко ни валко, в общем, я опустился ниже плинтуса.

Жалкая перепалка с господином Дефонтеном случилась, как я сказал, во время третьего соединения планет, когда я поступил в один из парижских университетов, а близнецы учились в выпускном классе престижной Эльзасской школы, которая тоже находилась в Париже; им уже исполнилось по семнадцать, а мне шел двадцать первый год. Близнецы не хотели учиться в Эльзасской школе, поскольку там было полно детей друзей их родителей, не считая директора, который тоже был в числе их бесконечных знакомых, хотя именно это было главным для госпожи Ван Брекер: «Бедные дети, у них и так была беспокойная жизнь: вечные переезды, новые страны, новые языки, им нужно надежное окружение, так мне будет спокойнее». В общем, чтобы ей было спокойнее, ее птенчики должны были жить в золотом гнездышке. «У других детей жизнь намного проще, а дети из нашего круга очень ранимы». Вот уж действительно, трудно быть богатым и жить в окружении известных политиков, банкиров и бизнесменов! У близнецов был выбор между Эльзасской школой и лицеем «Виктор-Сегален» в Гонгконге, куда в очередной раз отправлялись их родители. «Понимаешь, Рафаэль, гонконговский лицей еще хуже, потому что даже Астрид иногда дает там уроки, когда у них преподавателей не хватает!»

Близнецы предпочли остаться в Париже, и госпожа Ван Брекер сразу же подыскала для них квартиру, обзвонила всех своих подруг и попросила «не выпускать из виду» бедняжек, побеседовала с директором школы и отдельно с каждым преподавателем, короче, очень старательно и эффективно выполнила материнский долг. «Да брось ты, она рада избавиться от нас!» — обронил Лео, и это был тот редкий случай, когда в его голосе прозвучала обида. Камилла недовольно перебила его: «Но мы же сами этого захотели!» Именно в то время Камилла стала коммунисткой, а Лео записался в партию Зеленых.

Они любили мою мать и, будь их воля, с радостью выбрали бы ее своим доверенным лицом и ангелом-хранителем. «Везет тебе, Раф!» — говорили они. «Почему?» — «У тебя есть Люси». — «Ну и что?» Им сложно было объяснить, в чем именно мне повезло, но говорили они искренне. Я думаю, что им нравилась большая грудь моей матери. Однажды Лео спросил: «Я могу положить свою голову сюда, мадам?» Она сидела на диване в нашей гостиной, а он с несчастным видом стоял перед ней, смущенный не столько своей неуместной просьбой, сколько влечением, которое не мог скрыть. «Свою голову, сюда…» Я лихорадочно соображал, что же мне делать: закатить ему пощечину, уязвить какой-нибудь фразой или сделать вид, что ничего не услышал, но на самом деле я не мог реагировать, потому что просто остолбенел, впрочем, Камилла тоже. Время остановилось, лицо матери ничего не выражало, как же она выйдет из щекотливого положения? И вдруг она улыбнулась: «Конечно, мой цыпленочек». Он сел рядом с ней и положил голову ей на грудь. «Давай и ты, Камилла, если хочешь». Камилла не стала ждать ни секунды и уселась с другой стороны, тогда мама обняла их за плечи, и все трое замерли, погруженные в невероятное блаженство, глядя на меня с загадочной улыбкой.

На матери был надет домашний халат бесформенный балахон, сшитый из какой-то африканской ткани. Я будто впервые увидел эту плохо скроенную одежду, с выцветшим рисунком, большими карманами, в которых вечно валялась какая-то хозяйственная мелочь, и у меня защемило сердце, — такой она казалась одновременно жалкой и трогательной. В этом халате, с двумя малышами, прислонившимися к ее груди, она казалась настоящей матерью. Была ли она такой же ласковой со мною? Вряд ли. Как я уже говорил, между нами были равноправные отношения, как у двух взрослых. И я был тронут до глубины души ее выражением лица, словно она постепенно открывала для себя радость материнства. У нее был настолько довольный и смущенный вид, что я, не выдержав, отвернулся.

Она любила Лео и Камиллу. «В конце концов, этим бедным деткам не очень везет в жизни!» Их она выносила за скобки своих громогласных речей о классовой борьбе. А когда я напоминал ей, что эти «бедные детки» были наследниками крупного состояния, она лишь пожимала плечами: «А где же твое сострадание, Рафаэль!» Так что, отныне мне следовало рассматривать близнецов как объект гуманитарной помощи? Я возмущался непоследовательностью ее взглядов, но, скорее, так, для виду, — на самом деле я был счастлив и горд ее нежностью по отношению к моим друзьям и простотой, с которой проявлялись ее чувства.

Разве любить человека не означает видеть его во всей обнаженности, без наносной мишуры? Просто быть на его стороне? Однако я ревновал к этой непроизвольной нежности между моей матерью и близнецами. У Лео и Камиллы в семье было полно людей, которые могли их любить, а у меня была только мама, разве это справедливо? А вы, мой драгоценный психоаналитик, меня прервали: «Гм-м, вернемся к тому, что вы сказали Бернару Дефонтену во время его визита в студию». Я был раздосадован тем, что он не выразил особого интереса к моей ревности, из-за которой, как никак, у меня тогда сильно защемило сердце. «Что?» — рассеянно переспросил я. «Вы сказали, что хотели писать», — флегматично продолжили вы. «Да, и что?» — «Это первое, что пришло вам в голову?» Ответ пациента: «Случайно вышло». И раздражение доктора: «Гм-м…» Гм-м, которое походило на «да», что в итоге давало что-то вроде «гм-да, гм-да».

Бывало, выходя после наших сеансов на бульвар Сен-Жермен, я развлекал себя тем, что пытался воспроизвести забавное «гм-да, гм-да», я его напевал, насвистывал, швырял в лица прохожим, и мне было наплевать, если я выглядел сумасшедшим!

Во время второго соединения планет, почти сразу после возвращения близнецов в Бурнёф, в городе стали распространятся нехорошие слухи. Им было но тринадцать, мне шестнадцать лет, и нас еще не изводила мысль о гипотетическом родстве. «Ты слышал, что болтают о Лео с Камиллой?» — спросил я у Поля, когда мое терпение лопнуло. «Да ладно, не обращай внимания!» — ответил Поль. Но я-то хорошо видел, что ему тоже не по себе. «Так что ты слышал?» В ответ он лишь махнул рукой. Дружище Поль во что бы то ни стало хотел уберечь меня от слухов, сохранить мое спокойствие, а значит, и спокойное течение нашей дружбы. Но это также означало, что он им верил. «Кто это болтает? Клод Бланкар?» Поль покачал головой: «Да нет, бедняга никогда на это не решился бы, наоборот, он их защищает!» — «Так кто же тогда?» Мы не знали кто. Но знали, откуда растут уши. Откуда пошел слушок.

Господин и госпожа Дефонтены считали, что близнецы живут слишком замкнуто, и предложили им «пригласить друзей». А чтобы показать свою «продвинутость», гордо добавили: «на сабантуй». Господин и госпожа Дефонтены до выхода на пенсию были преподавателями, причем старой закалки. «Сабантуи» не входили в число тех ценностей, которые они хотели бы привить внукам, но сейчас ими двигали лучшие намерения. «Теперь уже не говорят сабантуй, бабушка», — с серьезным видом заметил Лео. «Я имела в виду, что мы всё приготовим, а потом исчезнем, чтобы не мешать вам». — «Теперь говорят вечеринка», — невозмутимо продолжал Лео. «Хорошо, пусть будет вечеринка, — слегка смутившись, сказала она, — вечеринка с вашими приятелями». Но проблема заключалась в том, что у Лео и Камиллы не было приятелей. Госпожа Дефонтен даже подготовила приглашения, но они так и не пригодились. Она представляла, что юные гости придут со своими родителями, что взрослые поболтают какое-то время, а потом оставят детей одних. Но из класса, в котором учились близнецы, явился только Клод Бланкар. Стариков Дефонтенов это расстроило, хотя и не сильно, и они отправились, как было условлено, на ужин к своим старым знакомым.

И тут после их ухода в дом заявилась неизвестно откуда узнавшая о вечеринке банда парней, решительно настроенных опустошить винный погреб «буржуев». Я в тот день валялся с температурой в постели. Поскольку я не мог пойти на вечеринку, то Поль с Элодией тоже не захотели туда идти. Около девяти часов вечера меня разбудила мама. «Рафаэль, в доме Дефонтенов слишком шумно. Я хочу, чтобы ты сходил и проверил, что там происходит». Иногда она умела быть безжалостной. Я встал и потащился к Дефонтенам, где, действительно, было шумновато. Я немного знал этих парней, они частенько околачивались в «Каннибале», обычном кафе, где снисходительно относились к курящей, потягивающей пиво и играющей в покер молодежи, чего было достаточно, чтобы повесить на кафе ярлык «для хулиганов». Они с презрением относились к лицеистам и частенько задирали нас то на выходе из лицея, то на главной площади, то на стадионе. Однако моя мама их защищала: «Этим ребятам просто выпала тяжелая судьба, Рафаэль».

В доме, в общем-то, ничего страшного не происходило: из колонок неслась бьющая по мозгам музыка, стол был заставлен пивными банками, а в креслах развалились непрошеные гости. Мы пожали друг другу руки, я выпил с ними пару стаканчиков, голова моя кружилась. Но где же близнецы? «Они у себя в спальне», — сказал мне Клод Бланкар, явно обрадованный моему появлению. «Приведи их ко мне сию же секунду!» — приказал я ему. Я был взбешен, глядя на перевернутый вверх дном салон Дефонтенов. Я редко заходил сюда, но для меня это был единственный настоящий салон, который я видел в своей жизни, мой Версаль, мой Лувр, мой Елисейский дворец. Посещать салон Дефонтенов, любоваться его картинами, мебелью, роялем, библиотекой — какое счастье! Я относился к нему с чувством собственника, точнее говоря, с чувством гражданина, дорожащего национальным достоянием. «Будет лучше, если ты пойдешь со мной», — робко произнес Клод Бланкар. Ну ладно, пойдем.

Лео лежал на своей кровати, Камилла — на своей. У обоих был слегка испуганный и, как это бывало, когда они оказывались в неприглядных ситуациях, отстраненный, безразличный вид. Они, казалось, не заметили моего появления. Камилла лежала на кровати не одна. Рядом с ней валялся какой-то тип, лица которого я толком не рассмотрел, но зато увидел его руки. Огромные руки, которые ползали по ее телу, их было десять, двадцать отвратительных рук. Они тянулись к ее шее, спускались к груди, коленкам, тискали ее ляжки, — у меня в глазах двоилось, троилось. «На тебе пауки, Камилла», — вырвалось у меня. Из-за высокой температуры меня колотило, а глаза жег огонь. «Пауки?» — пробормотал тип. «Клод, принеси мне швабру, сейчас мы их прикончим». Я сам не узнавал своего голоса, громового и повелительного, доносящегося откуда-то с неба, и я был рад божественной поддержке. «Швабру, Бланкар, мигом!» Бедный мальчишка рванул в направлении к кухне, тип испарился, а я рухнул на кровать Лео, прислонившись к нему головой. Два или три человека показались на пороге спальни, но тут же были остановлены ревом: «Прочь, Юпитер не любит пауков, Юпитер сейчас ими займется!» Мне стало вдруг удивительно хорошо, боги Олимпа взяли мою жизнь под опеку, в руках у меня материализовалась швабра, превратившаяся в дирижерскую палочку. «А теперь танцы!» Музыка в салоне сменилась, нежный голос шептал мне на ухо «Рафаэль», Лео осторожно поддерживал меня, моя голова покоилась у него на плече, ноги болтались в пустоте, меня куда-то несло, и вот в моих объятиях уже не Лео, а Камилла, в салоне никого нет, только она и я, изредка передо мной всплывает испуганное лицо Клода Бланкара, которому я отдаю распоряжение снова поставить ту же песню, еще и еще. Кто-то протянул мне стакан. «Ну, поскольку того желает Юпитер», — сказал я, добросовестно проглатывая беловатую жидкость. «Я дала ему две, — раздался откуда-то голос моей матери, — у него же жар, и остановите пластинку, я уже больше не могу слушать эту Карлу Бруни!» — «Жаль, — еле ворочая языком, произнес я, — как жаль, такая хорошая песня». Я слышал звон стаканов, скрип переставляемой мебели, мне казалось, что я нахожусь на попавшем в качку корабле, нежный голос, напевавший «Рафаэль, Рафаэль» постепенно затих, мы шли по улице. «Как жаль», — твердил я, но у меня не хватало сил возмущаться, я потерял божественную мощь, я был свиньей, которую вели в свинарник. «Я не могу терпеть», — произнес я, лежа уже в постели, мама приподняла меня, чтобы поменять простыню, новое белье обожгло мою кожу холодом, от этого переворачивания меня опять затошнило и потом всё — я отключился.

Позднее мне рассказали, что когда старики Дефонтены вернулись домой, мама с Клодом Бланкаром все уже прибрали, выбросили банки с бутылками, проветрили комнаты от запаха табака и травки, а швабру поставили в кладовку. «Еще хорошо, что ты в драку не полез, — вздохнув, сказала мне мать на следующий день, а может, через день, — уж очень чудной ты был». — «А что стало с теми типами?» — поинтересовался я. «О, они сразу же ушли, даже не пикнули», — как-то слишком быстро ответила она. «А близнецы, что с ними было?» — «Я уложила их в постель, вот, что я сделала, и они подчинились, как миленькие!» В ее голосе был слышен упрек, возможно, она высказалась бы еще резче, не будь я болен. Наверное, я должен был запретить близнецам пить, курить травку, да и самому мне не стоило напиваться, а может, мне нужно было поработать там вышибалой, пригласить принцессу на танец, а потом, вернувшись домой, рассказать своей мамочке о восхитительном вечере, проведенном в господском дворце. Ни слова осуждения в адрес близнецов, все камни в мой огород, где справедливость?! «Я танцевал с Камиллой», — глухо запротестовал я из глубины подушек. «Ну да, и с Лео тоже, лучше ничего не мог придумать!» Но что же я натворил? Я смутно помнил момент пьянящего всемогущества, за которым последовало обжигающее счастье, потом я, кажется, упал в ледяную прорубь, а на следующий день ко мне пришел доктор Вильнёв, у которого когда-то подрабатывала моя мать.

— Ночью я слышал голоса, — сказал я, когда он меня осматривал.

— Это были приятные голоса, Рафаэль?

— Очень приятные, сам главный бог разговаривал со мной, а сирена звала меня по имени.

Доктор Вильнёв, похоже, был впечатлен.

— В таком случае, мой мальчик, тебе крупно повезло, думаю, ты будешь счастлив в жизни. Сильный жар вкупе с хорошей дозой алкоголя приводит, как правило, к малоприятным галлюцинациям!

— Значит, мне повезло?

— Твое воображение подарило тебе счастливые минуты. Мне сказали, ты пел так, что весь город слышал. И кто же был твоей сиреной? — после некоторого замешательства добавил он.

— Камилла Дефонтен.

— Внучка муниципального советника?

Лицо его помрачнело.

— Она еще весьма юное создание. Мне приходилось лечить ее и брата. Они показались мне слегка… Я сказал Дефонтенам… Ну, не знаю, думаю, что…

Запнувшись, он продолжал:

— Ты правильно сказал, это — сирена, самая настоящая сирена, но не забывай, она еще не готова выйти на берег к людям.

— Она звала меня: «Рафаэль, Рафаэль», ее голос, такой нежный, доносился из морских глубин…

— Ладно, а теперь ты должен спать, и в следующий раз будь осторожнее с выпивкой, знаешь, в бутылке прячется джин, да и в самокрутках ваших тоже, и неизвестно, сможешь ли ты всегда удерживать над ним верх.

Я кивнул головой и без сил, снова покрывшись потом, упал на подушки. Доктор Вильнёв с веселым видом собирал свой чемоданчик.

Ну и разговоры у нас с тобой, мой мальчик. Юпитер, сирены, джины! Но это хорошо. Да, пока не забыл, еще один совет: про пауков лучше не рассказывай. Люди могут подумать, что у вас вся кухня в паутине, а ты же знаешь свою мать, она с кулаками набросится на того, кто обвинит ее в неряшливости. С воображением следует обходиться осторожно, мой дорогой. Думаю, если бы я сам был менее осторожен… ну, да ладно, сам поймешь, когда подрастешь.

Я провалялся в постели с воспалением легких дней десять. И был рад этому одиночеству, с блаженством вспоминая и могучий голос, сошедший ко мне с небес, и другой голос, звавший меня с манящей нежностью, и джина, о котором говорил доктор. Образы из забытых детских книжек с новой силой будили мое воображение, я попросил маму найти мне рассказы о чарующих сиренах, древних богах и всемогущих джинах, — меня охватила настоящая литературная лихорадка. Близнецы не приходили меня навещать, ну и ладно, мне было хорошо наедине со своими грезами. Даже визиты Поля не доставляли мне большого удовольствия. Когда вам приоткрылась дверь в другой мир, то уже не хочется, чтобы вас тревожили. И вы никого не можете взять туда с собой. Вы понимаете, что дверь эта открылась случайно, что она узка, своенравна, болтается из стороны в сторону под напором таинственных ветров, что она обладает сверхъестественной способностью появляться и исчезать по своему усмотрению. Вы ждете момента, когда же она откроется, повторяя волшебные слова, с помощью которых сможете в нее войти, а вокруг вас туман, ощущения ускользают, вы купаетесь в лучах света, температура повышается, тело бросает то в жар, то в холод, вы падаете с облаков на землю, страдаете от неприятных запахов, не можете пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Он еще спит? — раздается голос Поля, такой далекий и в то же время неприятно близкий.

Только не открывать глаз, зарыться в свою больничную нору, охотники у изголовья кровати настороже, малейшее движение — и они запустят в тебя свои гарпуны, оставайся на дне своего зловонного болота, а когда они уйдут, ты сможешь всплыть на поверхность и вернуться в свою сказочную страну. «Ну ладно, тогда я пошел», — говорит Поль, но я не шевелюсь. Мне совсем не хотелось выздоравливать.

Наверное, мое упорство подольше оставаться больным объяснялось ленью. До сих пор я был довольно хорошим учеником: мне было достаточно внимательно слушать учителей на уроках, делать задания с Полем и не прогуливать школу. Нас, в принципе, устраивала такая жизнь: следовать заведенному порядку вещей и полагаться во всем на взрослых. Но мы неумолимо приближались к окончанию беззаботной школьной жизни, когда предстояло принимать серьезные решения и когда нам, скорее всего, суждено было расстаться. Для Поля будущее было практически предопределено, для меня же никакой ясности в этом вопросе не было; я ничем особо не увлекался и не знал, кем хочу стать, а одно слово «специализация» вызывало у меня дикий ужас, словно меня собирались оставить в пустыне без воды и еды, где я обнаружу, что ни на что не годен и без чужой помощи не обойдусь. Гораздо приятнее было купаться в своих грезах, но, увы, пришлось с ними расстаться по приказу нашего доктора, специально вернувшегося, чтобы вытащить меня из постели. Итак, мои мечты уже затерты до дыр, а реальность тычет во все щели свой противный нос, — никогда еще мне не было так страшно в этом мире.

А вот и близнецы. Я еще бледен и слегка дрожу, мои ноги от колен, кажется, выросли на несколько сантиметров, но они слишком слабые, чтобы выдержать мое тело. Лео и Камилла выглядят невероятно крепкими. Я смотрю на ноги Камиллы. «У тебя какой размер?» — «У нас сорок второй», — отвечает вместо сестры Лео. «Другими словами, у нее сорок первый, а у тебя сорок третий, вам не кажется, что пора переходить к нормальному счету?» Они выглядят подавленно. «Сорок первый слишком большой для девушки», — продолжаю я.

— Ты переспал со мной, — вдруг произносит Камилла, — и еще с Лео.

Что она сочиняет? У меня впечатление, что я всё это уже видел: ожившая сцена из прошлого, вызов в глазах, маленькая девочка в белоснежном платьице на бретельках, вымазанная грязью с головы до ног, качели, головокружение, неужели так оживают события, я растерянно замираю, снова апноэ, только не двигаться, затаить дыхание, что ты сочиняешь, Камилла?

— Все тебя видели. Ты был на кровати Лео, а потом — на моей.

Лео молчит. Смотрит на сестру. Его лицо непроницаемо.

— Лео, скажи хоть что-нибудь.

Лео, прошу тебя, ты же парень, встань на мою защиту, не оставляй меня одного, я приму тебя в древнее мужское братство, знаю, я пренебрегал тобою, не подозревал, как ужасно быть близнецом, отказался от тебя ради дружбы с Полем, да, я виноват, но прошу тебя, вернись в мужской клан, мы будем дружить втроем — ты, Поль и я, а если не хочешь, мы будем дружить только с тобой, у меня хватит сил, чтобы иметь двух друзей, я поведу тебя на стадион, мы будем смотреть футбол, бегать на речку ловить рыбу, пойдем гулять по холмам, я покажу тебе каменные карьеры, мы будем вместе кататься на великах, встань на мою сторону, Лео, умоляю тебя.

— Камилла, — еле слышно шепчет он.

Внезапно она поворачивается к нам спиной. Плечи ее трясутся. От плача?

— Камилла, — говорю я.

Она снова поворачивается, глаза у нее красные, но она не плакала.

— Ты испортил мне вечеринку, выгнал моих гостей…

— Но они к тебе приставали!

— Они не приставали, я хотела, чтобы они остались, а ты пришел, выгнал всех, кроме Клода, и мне не с кем было потом танцевать.

— Я танцевал с тобой, Камилла, — пробормотал я.

— Как ты можешь знать, что танцевал со мной, если был в полном ауте!

— У меня была горячка, Камилла, но я хорошо помню, что танцевал с гобою.

— А то, что ты с Лео танцевал, тоже помнишь?

Я был совершенно сбит с толку. Неужели я танцевал с Лео? Что-то смутное всплывало у меня в памяти, но я в ни в чем не был уверен. Неужели я с ним целовался? Неужели я принял его за Камиллу? Что же я все-таки сделал?

— Это вы виноваты. Вы специально делаете так, чтобы вас путали, — пробормотал я.

— Не переживай, — сказал Лео, — она сама этого хотела. Мы этого хотели.

Камилла, бросив на брата странный взгляд, промолчала. Где мы были? У них, у меня, на улице? Ничего не помню, кроме смешанного ощущения тревоги и необыкновенного счастья. Камилла говорила со мной, говорила по-настоящему, и Лео перешел на мою сторону, а это уже было кое-что. Отгружавшая их тонкая мембрана лопнула: внутри нее все бурлило, и вызвал бурю не кто иной, как я.

Они уехали на несколько дней с классом в Англию, в графство Кент, а затем в Оксфорд. Я уже выздоравливал, но от слабости еле держался на ногах. Я еще плохо воспринимал реальность; лишенный опоры, я чувствовал себя легкой добычей для блуждающих видений, для покрытых плесенью детских воспоминаний, каждую секунду в моей голове раздавался звоночек, кто-то перебегал мне дорогу, трещал на ухо, толкал в спину. Одним из таких видений была бесформенная яма, по краям которой свисали обрывки ткани с рисунком, напоминавшим улицу, на которой стоял дом Дефонтенов. Близнецы не в первый раз надолго пропадали из моей жизни, но никогда ранее я не ощущал столь остро их отсутствие, которое бродило вокруг меня как привидение, то исчезая, то воскрешаясь, когда ему заблагорассудится. Эта яма, увенчанная крышей дома Дефонтенов, не упрощала мне жизнь, когда я гулял с Полем по улицам или играл с ним в футбол. «Да ты, старик, совсем не держишься на ногах», — с огорчением вздыхал он. Или же: «Такое ощущение, что ты привидение увидел, Раф!» Я пропустил проклятый мяч, и он упал в яму. Кто, кроме моего привидения, мог отправить его туда?

Однажды вечером я вышел на улицу, чтобы немного подышать воздухом. Мать должна была вернуться поздно, официально ее задержали на собрании в мэрии, но, скорее всего, ее задержал новый коллега из общества дружбы Франция-Мали. В тот вечер фонарь, освещавший улицу перед нашим домом, не горел. Я поднял глаза и увидел над собой огромное темно-синее небо, изрешеченное тысячью ярких точек. Еще одно видение скользило в мою сторону. Я чувствовал его приближение, но не хотел сопротивляться. Оно проникло в меня, сделало бестелесным, невероятно легким, настолько легким, что я еле удерживался на земле, которая уходила у меня из-под ног, и мне хотелось покинуть нашу маленькую планету и улететь в космос. Когда я вернулся в дом, головокружение немного прошло, но мне стало еще хуже, и если бы в нашем доме было снотворное, я проглотил бы всю упаковку.

Когда, три года спустя, я встретил Анну, то сразу увидел, что ее тоже посещают видения и ей тоже хочется летать, но не от отчаяния, а от бесконечной легкости, царившей в ее душе. Правда, ее видения не были случайными, они не выискивали ее, как меня, на пустынной вечерней улице. Анна летала над землей, не привязываясь к людям, это они вращались вокруг нее. Но я не должен был показать, что разгадал ее, для нее это было бы крайне опасно.

Лео и Камилла вернулись из Кента счастливые и довольные, потому что во время поездки могли говорить по-английски, а учитель выбрал их своими помощниками. Одноклассники, неожиданно обнаружившие, какими отзывчивыми и любезными могут быть близнецы, обращались к ним за помощью, и у Лео с Камиллой наконец появились друзья. По возвращении домой они помогали одноклассникам писать письма новым друзьям и переводить получаемые ответы. Так продолжалось до тех пор, пока длился эпистолярный угар, то есть, пока все не устали от переписки, а потом жизнь класса возвратилась к обычному ритму и близнецы вновь оказались в изоляции, пожалуй, еще большей, поскольку их привилегированный статус, столь быстро испарившийся, оставил у одноклассников горький осадок. Учитель продолжал ставить их в пример, не осознавая последствий своих комплиментов. У них всегда были отличные отметки по-английскому. «Конечно, им легко», — говорили одноклассники. Близнецы писали задания каждому, кто к ним обращался, стараясь изо всех сил, но учитель легко замечал обман и делил оценку обманщика на двоих. «Это они нарочно подстроили», — говорили наказанные. Однако Лео и Камилла никаких подлостей не замышляли, просто они привыкли к другому типу обучения, когда коллективный труд не наказывается, а поощряется, когда все делятся своими знаниями. Их одноклассникам этого было не понять, они обозлились на близнецов, считая их доносчиками и затаив на них обиду. Лео и Камилла, не понимая всех этих сложностей, из героев превратились в парии. В нашей школе не любили тех, кто слишком долго слыл героем.

А тут еще слухи. Парни из «Каннибала» приходили к лицею, к концу занятий, и стояли, зубоскаля и передавая по цепочке самокрутку. Но когда мы с Полем проходили мимо них, они не пытались подшучивать над нами или лезть в драку. Наоборот, они понимающе мне улыбались, по-дружески похлопывали по плечу, особенно старался тот, что лапал Камиллу руками, похожими на паука, кажется, его звали Кевин Буйо. Вначале я думал, что их впечатлял мой рост, — я был одним из самых высоких в лицее, — или они принимают меня за своего, поскольку я выпил с ними пару стаканчиков. «Вот козлы, они думают, что я напился, а у меня тогда был жар!» — сказал я Полю. «Да ты ничего не понял!» — воскликнул он. «Как это?» — «Они уверены, что ты переспал с Камиллой, вот и все!» Так значит, я прославился тем, что затащил в койку девчонку, которой еще и четырнадцати не исполнилось! «А ты откуда это знаешь?» — «Кевин болтает об этом на каждом углу. Он говорит, малышка очень хороша и только ждала, чтобы ей засадили, но он соблюдает очередность». Но что тогда говорят о Лео? «Они считают, что он педик, но они не станут мешать тебе, если ты вздумаешь его вздрючить!» И где же Поль услышал эти небылицы? В раздевалке на стадионе. А почему же я ничего не знаю, меня, вроде, это в первую очередь касается! «Потому что никто не решается сказать тебе об этом прямо в лицо». И почему же никто не решается? «Из-за швабры!» Из-за швабры? «Ну да, Клод Бланкар всем рассказал, что ты не побоялся полезть в драку, видишь, какой ты теперь герой!»

И тут я подумал о другом. А может, швабра, за которой я отправил Клода Бланкара и которой потрясал, словно мечом или штандартом, пригодившаяся в конце концов лишь для уборки осколков и крошек от чипсов, приходилась далеким предком моему мечу, с которым я сражался три раза в неделю в спортклубе? Может быть, но какой вывод напрашивается из этого наблюдения? Что у меня скрытая агрессия? «Но что еще?» — спросили бы вы.

Ваша профессия не любит случайностей, господин мой бывший психоаналитик. Случайность — ваш враг, который положит вас на лопатки, превратив всех нас в созерцателей, сидящих на корточках на склонах жизненных дорог. Вы обожаете причинно-следственные связи, из них замечательно получаются красивые косички. Распутывать веревки, ниточки, узелки — захватывающее занятие, мне тоже нравится отделять одну от другой нити судьбы, но вот мы дошли до последнего узелка — и что же видим? Всем управляет его величество случай, пославший мне видение, которое я заметил в огромном ночном небе, когда стоял на пустынной улице нашего городка, и которое приближалось ко мне, готовое меня унести. Вот что я ответил бы вам, месье.

К концу учебного года у Камиллы наконец появилась подруга. Ее звали Нур. Она прикрывала лицо косынкой, словно чадрой, и из-за этого или чего-то еще была отвергнута своим классом. Камилла яростно бросалась на ее защиту, точнее, с яростью ругала нашу школу, наш городок, наш край. «Нур означает светоч», — с гордым видом заявляла она, словно до сих пор на наших улицах и в наших головах царила полная темень. Спорить с ней было бесполезно, мировоззрение наше было еще ограниченно, мы ничего в этом мире не видели, почти ничего не знали о других народах, населяющих нашу планету, а она бросалась новыми словами, вызывающе сверлила взглядом каждого, кто осмеливался ей возражать. Потупив взгляд, Нур молчала, Поль с безучастным видом набивал мяч, Лео пританцовывал с ноги на ногу, а я не решался даже смотреть на его сестру.

Настал момент, когда, после многолетней спячки, она рассталась со своим равнодушием, покинула кокон близнецов, и сразу же была подхвачена задиристым вихрем, увлекавшим ее в бесконечные споры и ссоры. Я старался привлечь ее внимание, пристально посмотреть ей в глаза и таким образом погасить ее гнев. Обычно мне это удавалось, и тогда ее глаза устремлялись к моим, словесный источник иссякал, она подергивала плечами: «Ты идешь, Нур?», и они, обнявшись за талию, покидали нас. А мы растерянно переглядывались, не зная, что делать дальше.

В то время, когда Камилла дружила с Нур, Лео частенько увязывался за нами с Полем. Он не был назойлив, ничего не просил, довольствуясь положением младшего, и спокойно сидел в сторонке с мечтательным видом. Мы заметили, что он всегда носит с собой серый рюкзачок, даже тогда, когда у него не было уроков. Однажды Поль поинтересовался, что он в нем таскает. Я видел, что Лео не хочется отвечать, но он не умел говорить «нет». Молча потянув за молнию, он открыл рюкзак. Там лежали альбом и коробка карандашей.

— А ну-ка, покажи, — сказал Поль.

Лео бросил на меня умоляющий взгляд, но Поль был главнее Лео.

— Показывай! — приказал я.

В альбоме для рисования оказались рисунки, много рисунков. Портреты Камиллы, мой, моей матери, Нур, особенно было много рисунков с Нур. Если, конечно, это была она, так как на рисунках она выглядела совсем по-другому. Если я не замечал, какой грацией обладает новая подружка Камиллы, то от острого глаза Лео ничего не ускользало: ни широкая дуга ее бровей, ни поразительно ровный овал лица, ни задорная улыбка на губах, столь неожиданная на фоне строгих черт лица. Он, судя но всему, трудился как одержимый, на некоторых листах были нарисованы лишь отдельные фрагменты, повторяемые по несколько раз: уголки ее глаз, висок, линия губ. Все считали Лео ничего не замечающим мечтателем, а он, оказывается, жадно впитывал в себя окружающий мир. Мне даже как-то неловко было смотреть на рисунки, особенно, на Камиллу, а еще меньше на те, где был изображен я сам. Лео стоял с пришибленным видом в ожидании приговора, наверное, ему уже приходилось выслушивать насмешки сверстников, и теперь он боялся похожей реакции с нашей стороны. Поль пролистал альбом до конца. «А меня ты не нарисовал», — наконец произнес он с легкой обидой в голосе. Лео поднял голову, на его сияющем лице я впервые заметил «читаемое» проявление чувств: то, несомненно, была радость. Упрек Поля вызвал в его сердце прилив радости.

Он промолчал, но спустя несколько дней подошел к Полю и спросил: «Хочешь посмотреть мой альбом?» Поль, временами грубоватый, в ответ лишь ухмыльнулся: «Чего я там не видел!» Лео не умел уговаривать. «Ну и что, вмешался я, — можем еще разок посмотреть». Я уже догадался, что за рисунки появились в альбоме. Три-четыре новых эскиза, может, сходство и не было абсолютным, но сомнений не оставалось: то был Поль со своим мячом. «Это пузырь, а это я, — очарованно прошептал он и, повернувшись ко мне, добавил: — пуз-пуз-пуз, я клянусь! — а потом к Лео: — Пуз-пуз-пуз, я клянусь!» Лео с серьезным видом слегка поклонился.

Это движение буквально ослепило меня. В одно мгновение передо мной предстал образ человека из другого мира — мира музеев, галерей и художественных каталогов. Я не способен описать это мимолетное видение, так как почти ничего не знал об этом мире, только несколько раз мне попадались в библиотеке книги об искусстве, да еще наш математик, помешанный на живописи, иногда рассказывал о ней пол-урока. Но в этот мир совершенно естественно вписывался преображенный Лео. Не знаю, где Лео научился кланяться с такой легкостью и достоинством, но уже через минуту он захлопнул альбом, снова превратившись в подростка-переростка с непроницаемым лицом. А мы с Полем были слишком невежественными, чтобы завязать с ним беседу на тему живописи. Лео, впрочем, тоже к этому не стремился, и мы занялись своими делами. Альбом с рисунками пополнил коллекцию странностей близнецов.

Лишь спустя годы, в Париже, во время третьего соединения планет, я по-настоящему осознал, каким талантом обладал Лео. «Ты рисуешь только портреты», — как-то заметил я. Он нервно передернулся. «Почему ты не рисуешь, к примеру, пейзажи?» — настойчиво продолжал я. Его лицо приняло хорошо знакомое мне выражение, означавшее, что он не может или не хочет отвечать. И, как обычно, я ужасно разозлился. «Черт, Лео, ты можешь хоть раз ответить на вопрос, который тебе задают?! По-моему, это не так уж сложно!» Он бросил на меня взгляд, полный немой тоски. «Рафаэль», — только и смог выдавить он из себя. И, как обычно, покачав головой, я сдался. А что еще я мог сделать? Обнять его, прижать крепко к груди, всплакнуть, что там еще! Он с отсутствующим взглядом снова принялся витать в облаках, а я, брюзжа, застрял в болоте. Если бы я был художником, то изобразил бы эту картину так: улетучивающееся облако и дикий кабан в болоте. Дикие кабаны не набрасываются на облака, они нужны им, им нужен дождь, который посылает по своему усмотрению небо, и тогда высохшее болото наполняется спасительной влагой, а сердце дикого кабана тем, что составляет счастье дикого кабана. Будь, что будет, или, как говорили близнецы, whatever[7]!

Их фразы часто заканчивались этим выражением, словно им обязательно нужно было время на раздумье. Сначала я обзывал их Miss и Mr Whatever, а потом сам перенял у них эту удобную, кстати, привычку. И когда кто-то из наших приятелей или знакомых пускался в пустые разглагольствования или же пытался высказать свое мнение на ту или иную тему, мы тут же обменивались понимающими взглядами, и кто-нибудь из нас бормотал «whatever». Да, порой мы были невыносимы!

Ответ я получил на следующий день, когда мы отправились с ним во FNAC[8], чтобы купить диски с фильмами для приболевшей Камиллы. «Портреты, — произнес неожиданно Лео, — легче рисовать, Рафаэль». В то время мое невежество уже не было таким вопиющим, как в школьные годы, а мой внутренний мир, по выражению моего психоаналитика, раскрылся и обогатился. «Ваш внутренний мир раскрылся и очень обогатился за короткий отрезок времени, Рафаэль, гм-гм». И что же это означало? Что я был многим обязан близнецам? Согласен. Что я больше времени уделял нашим культпоходам, чем занятиям в университете? Пожалуй. Я не перетруждал себя учебой, зато с удовольствием ходил с ними на концерты, в музеи, кино, театр, они здорово умели все организовать, выбрать интересное представление, заказать билеты, воспользоваться абонементами своих родителей. «Культура» была их родным домом, прогуливаться по нему было для них так же естественно, как нам с Полем по окрестностям нашего городишки или слушать на сеновале радио. Я даже сопровождал их на дурацкие партсобрания, к которым мы поначалу относились со всей серьезностью, особенно Камилла, но мало-помалу whatever, наш любимый пароль в мир расплывчатости и неопределенности, сделал свое дело, отвадив нас от зараженных политикой мест, и больше мы туда не возвращались. Конец коммунистического периода для Камиллы. К тому же, я много читал, так как раньше, кроме рассказов о Скотте и Амундсене, не дочитал до конца ни одну книгу. Поэтому я возразил Лео:

— Разве рисовать портреты не самое сложное?

— Нет, — замотал он головой.

— Почему?

— Потому что я понимаю лица.

— Как это?

— Все лица вокруг — это я. Я их понимаю.

— А пейзажи?

— Пейзажи — это природа.

— Ну и?

— Я боюсь природы, Рафаэль.

Я остановился посреди тротуара, не в силах сдержать изумления. Как такое возможно? Как можно бояться холмов, тропинок, деревьев, папоротников?

— А я, наоборот, ее люблю.

Мы нерешительно обменялись взглядами. Никогда раньше, оставшись вдвоем, мы не обнажали друг другу души.

— Слушай, — сказал я, — пошли отсюда!

Он согласно кивнул. Будем считать, Камилле сегодня не повезло, купим ей фильмы в другой раз. Мы отправились в Люксембургский сад и, усевшись на первую попавшуюся скамейку, продолжили беседу. Я до сих пор считаю тот полуденный час, проведенный в саду с Лео, одним из самых счастливых моментов в моей жизни. Я забыл о себе, о надоевших лекциях, о матери, постоянно отчитывавшей меня, о темных делишках, творящихся в студии близнецов, об Анне, которую к тому времени я уже повстречал, но еще не познакомил с ними, о будущем. Впервые Камилла ушла на второй план, — ну и пусть ругается, что мы оставили ее без фильма, мне наплевать, мои мысли были не о ней и даже не о сидевшем напротив Лео. Я просто пытался понять, что скрывается за выражением «понимать лица», а он пытался мне растолковать.

За несколько минут он успел назвать с десяток имен художников, о которых я понятия не имел и чем был невероятно поражен. Почти все время я проводил бок о бок с Лео и не догадывался о том, насколько сильна его страсть к рисованию и насколько широк его кругозор. В музеях он обычно держался позади нас. Для меня поход в музей был обычной прогулкой, мне просто нравилось быть рядом с Камиллой, и мы переходили из зала в зал, подшучивая над посетителями.

— А почему ты не любишь рисовать в цвете?;— спросил я.

— Цвет — это лишнее, он мне мешает.

Я долго переваривал услышанное.

— Может, тогда тебе стоит рисовать комиксы? Я видел такие, черно-белые. В них один тип рассказывает историю своего брата, страдающего эпилепсией.

— «Вознесение высшего зла», да, знаю. Хорошие комиксы. Но там герой рассказывает о своей жизни. Я же не вижу свою жизнь, Рафаэль. Я вижу только лица.

Он считал, что каждое лицо несет на себе отпечаток добра и зла, а также все оттенки чувств между ними, а ему нужно было уловить, как распределяются эти силы, уничтожают или дополняют друг друга.

— А в лице Нур ты тоже рассмотрел зло?

— Меня покорило изящество в чертах ее лица, а еще ее бесподобная улыбка, помнишь?

Конечно, я помнил ее улыбку, которая, словно бесенок, появлялась на ее строгом лице, обрамленном косынкой.

— Ты влюблен в нее?

— Я никогда не влюблялся, Рафаэль.

Если бы не серьезный тон, я бы решил, что его заявление — чистое позерство. Я, например, всегда был влюблен; влюбленность — совершенно естественное состояние для молодого человека, единственная сложность заключалась в том, чтобы понять, в кого ты по-настоящему влюблен и отвечают ли тебе взаимностью.

— Тебя это огорчает?

— Огорчает?

— Ну да, то, что ты не можешь влюбиться?

— Не знаю. Просто так происходит.

Мы снова переглянулись. И тут между нами, когда мы сидели на скамейке в этом тихом саду, тишину которого нарушал убаюкивающий гул машин, появился призрак — их детский рентгеновский снимок, на котором запечатлелись следы третьего, и где уже поселилась смерть, свершилось первое преступление. Я хотел сказать: «Послушай, Лео, ты же сам понимаешь, что никакого преступления не было», — но он поднял руку, отмахиваясь от еще не произнесенных слов, и призрак испарился. Мы переглянулись, чувствуя себя необыкновенно близкими, и тяжело вздохнули. В этот момент мы были похожи на двух изнуренных стариков, радующихся, что они могут вместе подышать свежим воздухом, но в то же время я отчетливо слышал стук мячей на расположенных неподалеку теннисных кортах, видел идущих мимо людей, женщин, задерживающих взгляд на Лео. В их глазах я читал восхищение его красотой, и это вызывало во мне смятение.

Когда Лео и Камилла появлялись вместе, они всегда притягивали к себе взгляды, но не только потому, что были похожи, но и потому, что были красивы, и эта красота в квадрате превращала их в своеобразную достопримечательность. А как же выглядел Лео один? Я не могу этого описать, так как его обалденной, необычайной красоте не хватало одного штриха — лица Камиллы.

Неподалеку от нас какой-то малыш выронил свой мячик, который покатился по дорожке и остановился прямо у наших ног. Малыш подбежал к нам и, увидев Лео, замер, с серьезным видом уставившись на него и забыв о мяче. Лео подал ему мячик, но ребенок, взяв его в руки, не уходил. «Давай, беги», — сказал я. «Это твой папа?» — спросил малыш, не отводя взгляда от Лео. «Нет, это мой брат», — ответил Лео, легонько толкнув меня локтем в бок. «Ага, понятно, — протянул малыш, — тогда я пошел, до свидания», и убежал.

Лео расхохотался. Как я любил смех Лео, такой звонкий и необычный. «Ты мог бы рисовать карикатуры для журналов, чтобы заработать», — произнес я, возвращаясь к нашему разговору, словно момент блаженного покоя вместе с Лео пробудил во мне старые рефлексы няньки. Я, как настоящий взрослый, переживал за его будущее! «Whatever», — прозвучал сигнал к окончанию беседы, и мы вернулись домой.

Камилла встретила нас холодно — мы не только не купили ей фильм, но и не могли объяснить почему. «Мы зашли в Люксембургский сад», — невнятно оправдывались мы. «Без меня!» — возмущенно кричало ее лицо, но она не произнесла ни слова. Лео куда-то смылся, и мы остались одни, молча глядя друг другу в глаза. Наверное, мне надо было обнять ее, поцеловать в губы, лоб, щеки, сказать: «Я люблю только тебя, Камилла, люблю всем сердцем, и никакой другой любви у меня не было и никогда не будет», но я не смог, не решился зайти так далеко, мне оставалось только довольствоваться ее гневом и прячущимся за ним страхом.

Моя измученная душа кормилась отбросами, остатками чувств, я смертельно злился за то, что они заставляли меня переживать во время их встреч со своими любовниками, я злился на них за жалость, из-за ко торой они общались со мной. С Лео у меня иногда бывали светлые моменты, как в тот день в Люксембургском саду, но с Камиллой не было передышек. Я ни разу не спал с ней, но я видел ее обнаженное тело, груди, которые лизал другой парень, его ягодицы; я знал ее тело лучше своего, я ласкал его, обхватывал ногами, проникал в него сотни раз, — но всегда через посредника. Я поддерживал ее лицо своим взглядом, собирал ее черты, когда они разлетались в разные стороны, складывал ее улыбки, чтобы их не раздавил тот, другой; я знаю, что она не испытывала наслаждения, что была еще просто девчонкой, что искала не удовольствия, а играла в очень серьезную игру, правил которой не знала, и часто, в последний момент, когда ей все осточертевало, она кричала парню: «Проваливай отсюда!». Как правило, тот быстро исчезал, слишком разгоряченный, чтобы протестовать, но не всегда дело заканчивалось гладко: парень не хотел ее отпускать, требовал свое, но тут уже я сгребал его в охапку. Лео тоже приходил мне на помощь, и у бедняги не оставалось никаких шансов противостоять нам двоим. Он стоял голый, все еще с напряженным членом, повторяя: «Она чокнутая!» Потом он вылетал в коридор, на ходу одеваясь и продолжая кричать: «Она чокнутая, вы тут все чокнутые!» Этим заклинанием он словно оправдывал свое поражение.

Я качал головой в знак согласия — ладно, пусть я буду чокнутый, если ему от этого станет легче. А потом мы втроем, — Лео, Камилла и я, — оказывались на их огромной кровати и Камилла скручивала нам косячок. Нас еще немного пробирала дрожь, так как мы все-таки не были бесчувственными и у каждого из нас были свои страхи. Взволнованные, не слишком гордые собой, мы не разговаривали, пережидая, когда улягутся страсти, а наша кровать превращалась в гнездо, лодку, покачивающуюся на волнах времени. И именно такие минуты спокойствия связывали нас сильнее любых других уз, — кстати, подобные сеансы случались не часто, по крайней мере, вначале.

Первый раз это произошло, когда Лео пришел домой с девчонкой, с которой вместе занимался по вечерам в школе живописи. Разбитная девица не спускала с него глаз, она явно решила охмурить его и не скрывала своих намерений. Камилла, работавшая в своей комнате, услыхала ее смех, тихо встала и приоткрыла дверь. Девица лежала с обнаженной грудью на кровати, а Лео делал наброски в своем альбоме, вдруг она резко привстала, выбила альбом из рук Лео и притянула его к себе. Они обнимались, целовались, пока не заметали стоявшую в дверях Камиллу.

Во всяком случае, так они мне об этом рассказывали. «А потом, — спросил я, — что случилось потом?» В ответ они бросили на меня глубокий, безмятежный взгляд новорожденных, и мне дико захотелось вывести их из себя, ранить какой-нибудь грубой фразой типа: «Так ты трахнул эту девку, отвечай, да или нет?», вернуть к реальности. Главное — не идти у них на поводу. Но этот взгляд. Как я ни пытался, я не мог им сопротивляться.

Я был обычным парнем, посредственным студентом, отсталым, провинциальным («Не преувеличивайте, Рафаэль!» — раздраженно ронял мой психоаналитик, ах, как мне нравилось его раздражать!), ничем не примечательным, я не играл в школьной рок-группе, обливаясь потом у микрофона, не вел разгульную жизнь с дружками, у меня был только Поль. Я не следил за событиями в стране и мире, у меня не было особых способностей и амбиций, я просто плыл но течению, а моим единственным даром было умение наслаждаться временем.

Время было для меня живым существом, по плотности которого я осознавал, что живу, — возможно, это чувствуют и другие. Однажды я спросил вас об этом, месье, но вы не ответили, моя история о времени вас не интересовала, наверное, вы думали, что с ее помощью я увиливаю от главного. А главным для вас были существа во плоти, — с грудями, бедрами, членом, — я дал вам не только это, но даже кровь. Но вы никогда не поймете, что происходило между Камиллой, Лео и мною на их большой кровати после этих сеансов, если откажетесь признать неосязаемую субстанцию, глубокую и безграничную, в которой мы утопали и которую я называю Время.

С этой девушкой я столкнулся в доме близнецов. Она спускалась по лестнице, но, увидев меня, остановилась. «Держу пари, что ты и есть знаменитый Рафаэль», — сказала она насмешливым тоном, в котором, однако, проскальзывала заинтересованность. «Ну да, Рафаэль, а в чем дело?» — «Расскажу, если пригласишь меня выпить по стаканчику». И мы пошли выпить по стаканчику. Ее интриговало равнодушие Лео, ей нравились его рисунки, она находила его соблазнительным и была уверена, что ему нравится. «Но я понятия не имею, как себя с ним вести, — сказала она, — он только рисует меня, это, конечно, прекрасно, но все же… Ты думаешь, что это из-за того, что я неправильно веду себя?» Эта девушка была очаровательной, красивой, непосредственной, прямой, она мне очень понравилась. «Ты видела его сестру?» — «Девушка, которая сейчас у Лео, его сестра?» Нет, она не знала Камиллу, не знала, что у него есть сестра-близнец. «А как ты узнала мое имя?» — поинтересовался я. «Разве не ты посоветовал Лео рисовать комиксы или карикатуры для журналов, чтобы зарабатывать на жизнь?»

Ах, вот как, Лео рассказал ей об этом? Я не мог сдержать изумления. Значит, он прислушивался к моим советам, а я и не подозревал. И еще: Лео, маленький принц из богатой семьи был озабочен своим будущим! Я жадно внимал ее словам. «Сначала я думала, что ты их опекун или что-то в этом роде, — продолжала она, — затем, что ты художник, как Рафаэль, ты же знаешь, Лео любит пошутить, а потом до меня дошло, что ты их кузен из провинции, но самое главное — ты очень много значишь для Лео». Она наблюдала за мной, слегка склонив голову, ожидая, что же я ей отвечу «Ты хочешь заняться любовью с Лео?» — неожиданно вырвалось у меня. Растерянность на ее лице сменилась улыбкой: «Конечно!»

Как-то я встретился с Софи, — так звали эту девушку, — в том же кафе, куда мы пошли с ней, когда познакомились. Я не слишком хорошо понимал, что происходит между нами, я был слегка влюблен в нее и думаю, она тоже не была ко мне равнодушна, но нужно было вначале разобраться с ее чувствами к Лео. Я рассказал ей о Камилле, потом предложил: «Пойдем к ним, не бойся, я буду рядом». Мы позвонили близнецам и предупредили, что придем. Войдя в подъезд, мы не стали подниматься на лифте, а пошли по лестнице, как в день нашей первой встречи; у меня было тяжело на сердце, а она выглядела соблазнительной и возбужденной.

«Софи», — тихо произнес я, когда мы оказались перед дверью, мне хотелось взять ее за руку, убежать с ней отсюда, но она, оттолкнув меня, сказала: «Я не боюсь» и решительно нажала на кнопку звонка. Дверь открыл Лео, который, казалось, был рад ее приходу. «Камилла!» — крикнул я, но она уже вышла к нам. В тот день она была не в лучшей форме, бледная, чем-то озабоченная. Девушки смерили друг друга взглядом, точнее говоря, Софи бросила на Камиллу бесстрашный взгляд. «Камилла, я собираюсь переспать с твоим братом», — произнесла она хрипловатым, почти мужским голосом, который так нравился мне. «Здорово! — воскликнула Камилла, — валяйте!»

Здорово, Рафаэль и его прекрасная подружка Камилла дарят вам полную свободу! Рафаэль и его принцесса удаляются под ручку; моя красавица наконец свободна, ее брат ведет битву на поле секса, крепость пала, пояс верности развязан, пусть они срывают цветы любви, а Рафаэль уведет Камиллу, уложит ее на большую кровать, покрытую белоснежной простыней, река глубока, река глубока[9]…

Конечно, все произошло совсем не так: Камилла взяла меня за руку, но не для того, чтобы срывать цветы любви. Она усадила меня в широкое, покрытое позолотой кресло, сама села на пол, у моих ног, и холодно заявила Софи: «Делай, что хочешь, но мы остаемся здесь, такие у нас порядки». Она могла быть и грубой, моя нежная Камилла. Однако Софи, храбрая девушка, нисколько не растерялась: «Ну, если Лео согласен…», и Лео, мягко сжав ее плечо, едва слышно прошептал: «По-другому невозможно». — «Мы боимся секса, понимаешь?! — бросила Камилла и неожиданно добавила: — Да ладно, мы можем отвернуться, если хочешь». Она вскочила на ноги и резким движением развернула кресло вместе со мной, потянув за ним и ковер, складки которого крепостной стеной выросли у моих ног.

Пальцы Камиллы, сжимавшие кресло, побелели от напряжения, невероятно, столько силы таилось в ее спортивной фигуре, мне казалось, что под ее руками стонет не кресло, а я. «Не уходи, Рафаэль, не бросай Лео, иначе он никогда не сможет заняться любовью, ты знаешь почему, не бросай меня», — шептала она, прижавшись губами к моей щеке. «Успокойся, Камилла, я никогда не брошу тебя», — и я мягко потянул ее за руку. Она скользнула вдоль кресла и села на складки ковра, положив голову мне на колени, а я склонил свою голову к ней. Мы что-то шептали друг другу, и этот шепот походил на ручеек, который журчал, пенился, а в нем плавали останки погибшего близнеца — фрагмент зубика, прядь волос, — бледные, едва заметные следы на рентгеновском снимке, эктоплазма поднималась в тщетной попытке обрести форму, слова Камиллы были почти не различимы, я в ответ шептал ей какую-то чушь: «Нет, любовь моя, ты не плохая, ты никого не убивала», она прикладывала руку к своей голове, где под костями черепа затаился фрагмент зуба. «Я ничего не чувствую, Камилла, — говорил я. — Я обязательно почувствовал бы, будь он там. Камилла, вы никого не убивали, — я поглаживал ее по волосам: — Доверься мне, Камилла». Я произносил слова, фразы, но все это было невнятным бормотанием, успокаивающим, тягучим, и я точно знаю, что в тот вечер мы не видели и не слышали ничего, что вытворяли Лео и его любовница.

И вот Софи, уже одетая, стоит у двери, а Лео обнимает ее за плечи. «Вот видишь, никто тебя не съел», — сказала Камилла, приподняв голову. «Мы уходим», — произнес Лео. «Пока!» — бросила Софи, и они убежали. Камилла не шелохнулась, оставшись в моих объятиях. «Все хорошо, — шептал я, — ты же видишь, что все хорошо». Впервые она была в моих объятиях, но я не решался приласкать ее, боясь спугнуть свою пташку из волшебного гнездышка, свитого между креслом и высокими складками ковра.

Я сказал «впервые», кажется, я часто говорю так, но что поделаешь, мы были молоды и у нас не было времени на второй или третий раз, на спокойное повторение чего бы то ни было, времени, чтобы разобраться в себе, — у нас ни на что не было времени.

Софи я больше не видел. Она была первой в не такой уж и длинной череде девушек, которых он рисовал, которым дарил ласки и которые взмывали на его воздушном змее ввысь, к его недосягаемой мечте. И любовников у Камиллы было не так уж много, поскольку не каждому парню нравится заниматься любовью со своей добычей под бдительным оком двух других самцов. Пусть эти самцы молча и терпеливо созерцают сцену, но кто поручится, что они вдруг не вскочат и не вонзятся когтями в его спину, отбирая его добычу, к смакованию которой он только приступил, еще не придя в себя от своей победы и сам не до конца веря в нее.

Мои пальцы бегают по клавиатуре, с силой нажимая на клавиши, руки тяжелые и болят, внутри компьютера что-то потрескивает, можно подумать, что он следит за мной, я быстро перевожу курсор на «сохранить», кликаю, — бесполезное действие, которое я совершал уже несколько раз, на какое-то время его успокаивает, мои руки бессильно опускаются, как хочется спать!

«Это так тяжело!» — воскликнула тогда Наташа голосом, от которого меня пробрала дрожь. Она говорила, как студентка, совсем юная студентка, столкнувшаяся со своим первым в жизни сложным заданием и возмущенная невероятно трудной задачей, с которой она, несмотря на свой юный возраст, блестяще справилась. Мы не можем избежать мира взрослых, в котором нам не дают поблажек, теперь нам самим предстоит идти на войну и делать свой выбор. Ах, молодые люди, вы об этом не знали? Ну что ж, теперь вы в курсе!

Конечно, среди парней не принято говорить на подобные темы, парни сразу становятся на сторону знаменитых писателей с холодными лицами, разглагольствующих в жесткой мужской манере по поводу то ли эстетической, то ли политической теории, которая каждому навешивает ярлык. Ах да, они вели дискуссию на тему языка колонизаторов — являетесь ли вы предателем, если пишете на языке колонизаторов? Да, именно такой в тот день была тема круглого стола: на каком языке следует писать в бывших колониальных странах. И она же стала причиной диспута, вспыхнувшего между двумя писателями.

Страсти разгорелись вокруг слова «очарование». Это неожиданно взятое в отдельности слово вспыхнуло ярким пламенем, от которого разлетелись в разные стороны искры дискуссии, спровоцировав словесный пожар под бесцветным небом, в пыльной, раскаленной атмосфере. «Дыши, чувак», — шепнул мне стоявший рядом паренек из лицея в Бамако. У него было красивое лицо с тонкими правильными чертами, а на его черной коже, свежей, словно вынутой из реки гальки, не было ни одной капельки пота. Когда я смотрю телерепортаж или фотографии, сопровождающие статьи о его стране, то внимательно изучаю лица важных деятелей, надеясь однажды увидеть среди них и его. «Дыши, чувак!» Мне так хотелось бы, чтобы он был рядом со мной в этот момент — надежный и мужественный друг, супер-Поль, одним словом.

Апноэ преследует меня, створка в глубине горла закрывается, не шевелись, не дыши, пусть все замрет, смотри, Рафаэль, смотри на то, что происходит на сцене, которую ты рисуешь. Декорации свалены в кучу за кулисами, но то один, то другой аксессуар возникает на сцене по велению твоей своенравной памяти: плетеные разноцветные кресла, еще не повод вытаскивать их на свет божий лишь потому, что они понравились твоей матери, а ну-ка, быстро, верни их обратно за кулисы! И огромный балдахин, свалившийся тебе на разгоряченную голову, и его туда же, за кулисы! Заменим их новыми словами «колонизация», «колонизатор», «очарование», — ах, они еще не появились, так как Рафаэль не понял ни темы дискуссии, ни смысла спора. В то время он был слишком молод, — турист, затерявшийся в чужой стране, но видите, как все обернулось, Рафаэль ничего не забыл. Просто он плохо осознавал, о чем идет речь, и если чуть не упал в обморок, то это не от солнечного удара, а от душевных мук, причиненных ему этими словами, которые никак его не касались, но так бывает: слово — не воробей, вырвется — не поймаешь.

«Тук-тук, — постучалась эта троица в сердечко Рафаэля, — мы хотим кое-то сказать тебе». — «Нет, нет, — ответил Рафаэль, — меня вовсе не интересуют проблемы таитянских или малийских писателей, да и вообще, писателей!» — «Напрасно, напрасно, — продолжали три словечка, — а знаешь ли ты, бедный цыпленочек, цыпленок-велосипедист, что даже в твоем городишке, в самой что ни на есть французской глубинке (понимаешь, о чем речь?), в невзрачном домишке с пристроенным сарайчиком (все еще не понимаешь?), а если мы добавим сюда еще большой красивый дом из гранита (а, дошло наконец?) и улочку между этими домами, которая носит имя Глициний, ты тоже обнаружишь колонизаторов и угнетенных? Да, наш дорогой, простодушный Рафаэль, мы тоже живем там, колонизаторы и угнетенные, и играем в эту игру, меняя костюмы и надевая разные маски, — да-да, дорогой Рафаэль, ты попал под гнет колонизаторов! Кого именно? Твоих близнецов, черт побери! Ты даже сам не заметил, как изменился твой язык, ты говоришь уже по-другому, Рафаэль, ты перестал быть самим собой, превратился в чужую колонию, но не волнуйся, в конце концов, мы просто два обычных, хорошо известных, затасканных слова, но есть еще третье — очарование, — вот оно самое грозное и опасное, очарование-слияние. Вот так, Рафаэль, какая интересная история, ты и представить себе не мог, что работа твоей матери в обществе дружбы Франция-Мали выбросит тебя, как игральный кубик, на клеточку под названием „откровение от Рафаэля“».

«И что же это такое, откровение от Рафаэля?» — спросили вы меня, месье, спокойным и вроде бы безразличным тоном, но, должен признать, без малейшей иронии, ведь вы отличный профессионал, месье, теперь я понимаю это, а тогда я приписывал вам самые дурные помыслы, за каждым вашим замечанием усматривал скрытую атаку, одна ваша фраза, и — опля, я выпускал все шипы. «Так что же это такое, откровение от Рафаэля?»

Колониальные истории выводят меня из себя, теперь мне просто смешно, когда я снова оглядываюсь назад и чувствую, как под знойным небом Мали у меня по спине пробежал холодок! Я вижу, как мой виртуальный двойник поднимает палец: «Я тоже, господа писатели, попал под гнет колонизаторов, я сам, господа писатели, колонизатор». Я вижу изумленные, но благожелательные взгляды писателей, им не привыкать к разного рода подстрекателям. Бледный как мел, на грани обморока, шестнадцатилетний подросток вряд ли доставит им много хлопот, он, скорее, внушает жалость, и вот уже ведущая снова завладевает микрофоном, — инцидент исчерпан, но только не для тебя, Наташа. Ты подмигиваешь мне: «Вот так-то, старина, вначале ты смешиваешь всё в кучу, ты — нигде, а значит — везде, отсюда и странные коллизии, неуместные, противоречивые, но не обращай на это внимания, продолжай искать…»

Откровение от Рафаэля — это, скорее, откровение Рафаэля самому себе, неуверенное и дрожащее, с ускользающими образами, отзвуками и отражениями, бестелесный ментальный силуэт. Оно начало обретать свои черты под натянутым тентом на конгрессе писателей, переходя от того «Я» к этому «Я». Вы-то знаете, месье, что призрачному силуэту все сгодится для того, чтобы покинуть свою личину и выйти на свет божий.

Хрупкая девушка расхохоталась, и я ощутил внутри себя толчок. Груз, давивший мне на сердце, рассыпался под бурлящим потоком твоего хохота, Наташа, орошая меня с головы до ног, словно во время тайного крещения. О, как мне нужен твой смех теперь, когда у меня начались черные дни.

Осень, занавески из муаровой тафты задернуты, порывистый ветер швыряет кашли в окна, по влажному асфальту шуршат шины машин, скрипит лифт, Камилла, обнаженная, лежит на кровати. Ее новый любовник не снял всю одежду, он лежит на ней, она обвила его ногами, рука парня скользит между телами, тянется к низу ее живота, лихорадочно прокладывая себе путь. Как приходится напрягаться этой руке, как неудобно ей в этом положении, как сложно расстегивать застежки, потом молнию, стягивать трусы, какой извилистый у нее путь, приходится отступать, спотыкаться, ни дать ни взять проводник в Гималаях, у которого от усилий сводит спину, спелеолог, ползущий по покрытому влагой своду. Как же тяжко этой руке, как хотелось бы ей оказаться в мягком кармане или отбивать ритм вместе со своими подругами-ножками, но она стала рабой мозга, который заставляет ее извиваться в неудобных положениях, и все ради того, чтобы дождаться апофеоза, который скоро произойдет здесь, в нижних чертогах живота.

Я сижу в большом позолоченном кресле госпожи Ван Брекер, которое поставили подальше в тень, на коленях у меня лежит дневник сеансов близнецов, я погружен в мечтания, навеянные рассказами Лео: Микеланджело с трудом передвигается, опираясь на спину, по возведенному в храме помосту, его лицо всего в нескольких сантиметрах от свода, рука крепко сжимает кисть, капли краски падают на волосы, текут по рукаву, пальцы становятся липкими. Его тело сведено судорогой, все цвета над головой кажутся ему размытыми пятнами, и однако нужно найти в себе скрытые силы и нарисовать на потолке ту картину, которая родилась в его воображении.

А тем временем мой взгляд следит за другой рукой, которая опускается на бледную спину парня. Это рука Лео. Он сидит на краю кровати, облаченный в кимоно, широкие рукава которого похожи на крылья. Альбом с его эскизами раскрыт у него на коленях, но Лео не рисует. Его затуманенный взгляд устремлен в неведомые мне грезы, и только его рука, что бодрствует у ложа Камиллы, выдает его присутствие в полумраке комнаты и его связь с этим миром. Иногда широкий рукав, словно пробудившийся ангел, нерешительно приподнимается, потом вновь опускается, снова взлетает и приземляется. Я не знаю, о чем думает Лео, мне кажется, что его вообще здесь нет, что его рука действует сама по себе, покоряясь мягкости его характера, что ей все равно, что гладить: котенка, плед или другой предмет. А еще я угадываю в этих движениях смутную тоску, поднимающуюся из самых глубин его души и подающую сигнал руке, которая начинает тихонько, но настойчиво барабанить по спине, словно пытаясь предотвратить непоправимое. Однако парень активно орудует над телом Камиллы, его занимает только его желание, и ему нет дела до всех тех сложностей, которые двигают рукой Лео. Но какими бы мягкими и ангельскими ни были прикосновения Лео, они явно не понравились парню, и он, приподнявшись на локте, грубо выругался. Может, мне пора перестать мечтать, вскочить с кресла и крикнуть: «Черт возьми, Лео, оставь его в покое!»

Но я не двигаюсь с места, а Лео перемещается к окну. Усевшись на подоконник, он рисует. Парень вновь улегся на Камиллу, его изгибающаяся спина вот-вот станет дыбом, как меняющая направление волна, я это чувствую своим телом. Коробка с противозачаточными таблетками притягивает мой взгляд, как звезда в вечернем небе. Интересно, Камилла, не забыла принять таблетку?

Моей Камилле становится жарко, ее локоны приклеились ко лбу, от груди, раздавленной чужим телом, остался лишь белый полумесяц, я не хочу встречаться с ней взглядом, не хочу получать сообщения ни от ее глаз, ни от тела, каждый из нас, как канатоходец, идет по тонкому канату, неся над пропастью свою хрупкую мечту, и если один из нас сорвется, мы все втроем рухнем вниз (ладно, четверо, хотя этот случайный парень, в общем-то, не в счет). Для меня не имели значения ни грудь Камиллы, ни ее ноги, ни слишком энергичные и резкие движения ее тела. Она старательно выполняла упражнение, которое, как ей казалось, хорошо знала, возможно, она даже была слегка влюблена в своего дружка, но пока ей не удалось изучить свое тело, и она просто, не испытывая никакого сексуального влечения, ложилась под парня.

О, я хорошо понимал Камиллу, я встретил ее маленькой девочкой на другой планете, и мы вернулись с ней во время, предшествующее нашему рождению. Мы прошлись по местам, где нам было безумно хорошо, мы преображались в зародышей, вымазывались в крови и лимфе, плавали в околоплодной жидкости, а теперь мы отправились в обратный путь, чтобы вернуться к своим сверстникам, однако обратная дорога не похожа на ту, по которой мы шли, и мы часто выбираем не тот поворот, ищем выход из странных тупиков.

Наше время это и время нашей молодости, у нас есть занятия, преподаватели, экзамены, друзья, подружки, родители; мы живем в обычное время, но иногда оно прикрывает глаза и мы оказываемся в этой спальне втроем плюс еще один или одна. Я превратился в литературного негра, который описывает похождения Камиллы и Лео. Вначале это случилось один раз, потом еще и еще. Камилла занималась любовью со своими любовниками в присутствии меня и Лео — я должен был вести дневник наблюдений, а Лео дополнять его рисунками. Я ни разу не произнес: «Я люблю Камиллу» или «Я тебя люблю, Камилла», — но я твердо знал, что она предназначена для меня, что однажды ее тело будем целиком в моей власти, что нечто, высокопарно именуемое любовью, уже пустило свои ростки. Главное — не говорить о ней, не прикасаться к ней, и она обязательно придет. Любовь поджидает нас, и все, что происходит теперь, делается для того, чтобы соединить нас.

Пока нам приходится долго плутать, но и ты, и я знаем, что однажды займемся любовью, и со мной, моя бедная заводная куколка, тебе не придется делать смешных резких движений, — вот что говорил себе некий Рафаэль лет двадцати от роду, когда пребывал в полузаторможенном состоянии в большом позолоченном кресле; но больше всего его беспокоила тонкая струйка слюны, вытекавшая из уголка ее губ, прямо как у засыпающего младенца.

Конечно, я никогда не видел младенцев, во всяком случае, в непосредственной близости, если не считать того раза, когда к родителям Поля на ферму приехала погостить на недельку его старшая сестра с грудным ребенком. Мы не испытывали большой симпатии к презренному, вечно орущему и хныкающему комочку мяса до того самого дня, пока нас не попросили пару часов присмотреть за ним. Нас усадили под старой липой с Полем номер два в его коляске, строго наказав не спускать с него глаз. Скрепя сердце и скрежеща от обиды зубами, мы уселись на стулья и, сложив на груди руки, уставились суровым взглядом на младенца. Он сначала заерзал, потом заплакал, плач перерос в рев, но мы сидели, не шелохнувшись. Потом он засунул указательный палец себе в рот и через этот оборонительный редут, в свою очередь, устремил на нас серьезный взгляд. Минуты бежали, а он молча смотрел на нас, почти не моргая. «А сопляк-то силен», — шепнул мне Поль. Теперь уже нам было сложно оставаться неподвижными — то мускул затекший дрогнет, то падающий лист заденет руку, то мухи привяжутся. «Посмотри, эта муха…» — тихо прошептал я, так как одна из мух прогуливалась по крошечному лобику младенца, спускалась по носу, но тот, словно потеряв всякую чувствительность, продолжал буравить нас взглядом, в то время как мы сдерживались из последних сил, чтобы не вскочить и не начать хлопать руками по всем частям тела. Мы испытывали все большую злобу, и в какой-то момент, когда мухи меня уже совершенно достали, я вдруг заметил, что веки ребенка опустились, а палец выпал изо рта. «Мы его победили!» — торжественно произнес Поль, вскочил со стула и тут же свалился на траву, предательски подкошенный затекшими ногами. Стул с шумом упал, ребенок на секунду приоткрыл веки, его глаза слегка дрогнули, и он предательски закрылся от этого мира и его борьбы в прерванной дреме, а из уголка его губ стекала тонкая струйка слюны — знак отрешенности.

«Кажется, мы переусердствовали», — сказал я Полю. «Это еще почему? Он же спит», — без всяких угрызений совести отозвался дядя. И вот теперь, глядя на Камиллу, я вспоминал того младенца под старой развесистой липой, и мне хотелось лизнуть уголочек губ Камиллы, смешать свою слюну с ее, прижать ее голову к своему сердцу, осыпать ее неумелыми признаниями и невнятными обещаниями, но, как и тогда, я не тронулся с места. Я злился на Поля за то, что он навязал мне битву взглядов с его племянником, а мне хотелось не сидеть до вечера с младенцем, а повозиться с ним, взять на руки, поцеловать, пощекотать, — короче говоря, изучить как следует. Для Поля же, привыкшего возиться с маленькими кроликами, новорожденными бычками, штатами и щенятами, — а какое-то время у него был даже ослик, — грудной ребенок и гроша ломаного не стоил, таким был, по-видимому, вывод, который он сделал из своего глубокого жизненного опыта.

Временами, когда я нахожусь в этой комнате, то спрашиваю себя, чем все это закончится. Я слышу, как моя бабуля с Карьеров с ухмылкой произносит: «Ох, и гадко все это закончится, поверь мне», слышу ее хрипловатый голос: «Ах ты гаденыш!», но я закрываю уши. Если мы удержим нашу мечту, если нам удастся легко перенестись в будущее, то все пойдет, как и прежде: чужак исчезнет, мы снова окажемся втроем на большой кровати, передавая друг другу одну сигарету и одну бутылку воды, я буду расчесывать пальцами волосы Камиллы, а она вскрикнет: «Ой, мне больно!» Тогда я скажу: «Просто они спутались, старушка». Потом она побежит в душ, Лео тоже встанет с кровати, мы распахнем занавески, я заговорю о предстоящем ужине, и все пойдет так, словно этих сеансов никогда не было.

Когда Лео встречался со своими любовницами, мы погружались в ту же мечтательность, уходили в себя и были похожи на безмозглых подопытных лягушек. Камилла скучала, бродила по квартире из комнаты в комнату. «Камилла, так нечестно, зачем ты им мешаешь?» — укорял я ее. В конце концов я купил ей кресло в форме груши, наполненное шариками из полистерола, из которого, если уж сел, не так-то легко выбраться, и подтянул его к своему-позолоченному креслу. «Садись и не дергайся!» — приказал я. Ворча, она опускалась на этот надутый мешок, руки и ноги у нее задирались, но очень быстро кресло расширялось и принимало форму ее тела. Кресло засасывало ее в себя, образуя за ее спиной удобный подголовник, она отбрасывала голову назад, устремив взгляд в потолок, а я перекидывал ноги на подлокотник, чтобы ее кресло не уплыло далеко от меня.

Я видел себя на капитанском мостике большого корабля, а моя рука была тросом, прикрепленным к ее шлюпке. Угловым зрением я замечал, как она засовывает указательный палец себе в рот и из уголка губ появляется капелька слюны, тогда я перемещал свою руку, вернее, трос, не забывайте. Моя рука, нащупав ее руку, осторожно цеплялась за нее. Мой корабль и ее шлюпка скользили по воображаемому морю, такому бездонному, гладкому на поверхности и бурлящему на глубине. Тайные обитатели подводных глубин следовали за нами эскортом, по очереди появляясь и исчезая. Бывало, что над нами, как танкер, вдруг вырастал Лео, а его голос пробуждал нас от спячки: «Вы наконец вылезете оттуда, а то мы в кино опоздаем?!» или «Подъем, ваша очередь готовить ужин», — призывал он вернуться нас к обычной жизни. Он был уже одет, а девушка — Софи или другая — к тому времени уже сбегала.

Камилла вырывала свою руку из моей, зевала, всем своим видом показывая, как ей не хочется просыпаться. Я знал, что она притворялась, поскольку тоже притворялся, но это был миг настоящего блаженства, еще более острого, чем минуту назад, так как мы уже не плыли по завораживающей глади нашего сна, а были настоящими Камиллой и Рафаэлем, которые не во сне, а наяву играли в известную только им игру. «Подъем», — соглашался я, и начинался привычный спор, кто за что отвечает при приготовлении ужина. Мой тайный союз с Камиллой длился недолго близнецы снова объединялись против меня.

Обожавшие всякие подсчеты, они были готовы в любой момент точно сказать, сколько раз каждый из них ходил за покупками, готовил ужин, мыл посуду, они даже помнили такие детали, кто и когда чистил картофель, разгружал посудомоечную машину. «В последний раз я сервировал стол, а это уже шестнадцатый раз за месяц!» Мне приходилось сражаться за то, чтобы они не вписывали себя как одно лицо в свою воображаемую бухгалтерскую книгу, поскольку это вело к резкому сокращению моих заслуг, а когда мы начинали разбираться и пересчитывать все на троих, то мой вклад в приготовление ужинов резко возрастал.

Они могли быть поразительно бесчестными. «Мы же изначально были одним существом», — выдвигали они очередной аргумент. «Неправда, — возражал я, — вы не однояйцевые близнецы», а они в ответ: «Да что ты знаешь об этом, разве ты не видел, как мы похожи?» И они вновь ссылались на медицинское заключение, спрятанное в темном конверте «Mount Sinai Hospital», где было написано, что, принимая во внимание особые, характерные признаки, их можно считать, в принципе, настоящими близнецами. «Помнишь, мы тебе читали». — «Ну, не знаю, — говорил я, — это же было на английском». — «Хочешь, мы тебе переведем?» Нет уж, увольте, никакого желания видеть, как они снова разыграют траурную церемонию с конвертом, от которой кровь стынет в жилах.

«Ну и что из этого?» — не сдавался я. «А то, что ты — одно существо и мы — одно существо, в каждом из нас половина сил каждого, значит, мы и выполняем половину работы одного существа, то есть одну треть от всего объема работы для каждого из нас двоих, ты же учил дроби в школе?» И весь этот спор затевался из-за того, кто уберет ложку со стола или расставит тарелки. Кстати, госпожа Ван Брекер наняла им домработницу, которая убирала квартиру несколько раз в неделю, а ужинали мы чаще всего в ресторанах или заказывали на дом пиццу. Но для близнецов был важен принцип.

«Видишь, как мы похожи друг на друга!» Лучше бы они этого не говорили! Я тут же вспыхивал от возмущения: «А вот и нет, вы совсем не похожи!» Но они не хотели сдаваться так просто и становились передо мной. «Посмотри на наши носы», — говорила Камилла. «И на линии головы», — вторил ей Лео. И мы скрупулезно изучали каждую черточку их лиц, записывая результаты на бумаге. У Лео при этом обычно был серьезный вид, а Камилла кривлялась, путала данные. «Главное — цельность образа», — говорила она, и мне приходилось искать эту «цельность», которая их объединяла и которую я тотчас бы разорвал, если бы до нее можно было дотронуться.

Их упрямство приводило меня в бешенство. Они отрывались от земли с невероятной легкостью, взлетали ввысь, словно два надутых гелием воздушных шарика, парили в атмосфере, где молекулы меняли свои свойства столь же быстро, как и менялось настроение близнецов, а я, прижатый к земле, выгибал шею, чтобы отражать их уколы щитом из аргументов среднестатистического землянина. И ничего не мог поделать. Я, наверное, должен был хлопнуть дверью и оставить их там — пусть сдуются и рухнут в свою неубранную комнату с неприготовленным ужином и невымытой посудой, и пусть выкручиваются, как хотят! Между собой они ссориться не будут, это мои аргументы подпитывали их страсть к искаженным логическим выводам.

Я не мог хлопнуть дверью, ибо что меня ждало за ней? Лестница, улица, незнакомые прохожие, моя комнатушка площадью десять квадратных метров в доме у метро «Мэри де Лила», факультет и домашние задания, звонки матери, интересовавшейся, какую отметку я получил за эти так и не выполненные задания, новости и телевизионные истории с еще более закрученными, чем наш, сюжетами, в них было много зла и боли, против которых я был бессилен. Снаружи, за дверью квартиры близнецов, была лишь пустота, холодная и бесплодная, в которой я чувствовал себя затерявшимся среди людей привидением.

«У нас не было столько места, как у тебя, до нашего рождения, следовательно, у нас более слабый организм», — заявляли они. «Да-да, — заводился я, — а то я забыл, сколько вы весите вдвоем, и какой у вас двойной рост! А твои мускулы, Камилла, позволь пощупать твои бицепсы — ого, да тебе только грузчиком работать!» И тут начинались поиски сантиметра, чтобы срочно измерить мускулы, для чего вытаскивались все ящики, переворачивались вверх дном шкафы, мы ползали на четвереньках, поднимая пыль, заглядывая под диваны и кровати, чихали, и, не найдя сантиметра, брали шнур от занавески и школьную линейку. «Маке а muscle[10], Рафаэль», — командовала Камилла, и я, как идиот, надувал бицепсы, Лео обмерял их, после чего вспыхивал очередной спор о массе и толщине мускулов, их форме и мощи.

О, сколько раз я замерял руки и бедра Камиллы, дотрагивался до твердых и в то же время нежных бугорков, ощущал, как напрягается кожа на ее мускулах, любовался великолепными изгибами ее тела. Знаете, что до сих пор может вызвать у меня эрекцию прямо в кафе, в автобусе, неважно где? Не очертания женской груди под тонким, облегающим свитером, не плавные покачивания аппетитных округлостей, спрятанных под юбкой, а напряжение вот таких бугорков, когда тонкая рука тянется за сумкой в магазине или хватается за поручень в метро. И если вдруг это оказывается рука парня, к тому же, с утонченными чертами лица и гладкой кожей, я сразу теряюсь, потому что у меня возникает эрекция, и зачастую парень догадывается о моем возбуждении, а я не могу скрыть разочарования, так как это лицо не Камиллы. Невыносимого разочарования. Вот почему я переключился на толстушек-коротышек вроде Элодии, — помните Элодию, подружку Поля? Упругое, слегка в ямочках тело, прямая линия от плеча до локтя, от паха до колена, ничто не твердеет и не округляется под кожей, ни малейшего бугорка, никаких признаков внутренней жизни мускулов, полное отсутствие рвущейся наружу энергии. «Мда-мда», — кивали вы головой, месье.

Да пошли вы со своим «мда-мда»! Я прекрасно знаю, уверен, что однажды наступит день, когда я полюблю. Но я не испытываю никакого умиления перед будущим Рафаэлем, в памяти которого моя милая Камилла останется жалким детским воспоминанием. Я не испытываю ни малейшего желания знакомиться с этим гипотетическим Рафаэлем, так как знаю, что он предаст меня, как предали меня вы (да, месье Мда-Мда, я видел ваш опус, вашу диссертацию на тему фантазий близнецов или что-то в этом роде), как предал меня Ксавье, как предали близнецы, как предал я Анну.

Анна не была ни толстой, ни мускулистой, а, скорее, хрупкой и уязвимой. Помню, я чисто автоматически сжал ее руку, чтобы оценить ее мускулы, как мы делали это с Камиллой и Лео, и там, где я нажал пальцем, появился огромный синяк. «Это из-за меня?» — изумленно спросил я, не веря своим глазам, а она лишь протянула мне руки: «Сожми их еще». Я воззвал к ее крови под кожей, и кровь отозвалась, поспешив мне навстречу; девушка хотела отдаться во власть того, кто возьмет на себя заботу о ней, и я невольно ретировался: «Извини, буду впредь внимательнее», однако не проявил к ней внимания, во всяком случае, того, в котором она нуждалась.

С Анной мы никогда не спорили, не засыпали друг друга аргументами, в которых можно было запутаться. Она со страхом наблюдала за нашими ссорами с близнецами, не взрываясь от возмущения, как другие наши знакомые: «Да вы идиоты!» или «Вы спятили!» Камиллу и Лео можно было сравнить с упрямыми быками, а Анна была бабочкой, но никто из нас не умел обращаться с бабочками.

Я встретил ее в спортзале, где занимался кендо ее дружок, высокий неразговорчивый парень, один из лучших фехтовальщиков. Она всегда ждала его на ступеньках. Однажды я заметил, что высокий парень больше не приходит на тренировки. «Он что, бросил кендо?» — спросил я у ребят, когда мы переодевались в раздевалке. «Нет, он уехал в Японию». — «А девчонка?» — «Какая девчонка?» — «Та, что сидит на ступеньках, она продолжает сюда ходить». — «Ах, эта!» — только и сказали они, пожимая плечами. Обычно я, нацепив на себя амуницию и выйдя на площадку, сразу начинал искать ее глазами. Я приветствовал духов, ками, но не удостаивал их, так сказать, взглядом. И, вполне возможно, что они затаили на меня обиду и возжелали отомстить той, которая похищала у них мое внимание. Иногда мне кажется, что ее присутствие в этом месте было большой ошибкой, опасной выходкой, что я должен был это предчувствовать, что надо было умолять ее никогда больше сюда не приходить, что надо было ходить с ней в бассейн, гулять в парке, где угодно, только не посреди этого леса мечей, ищущих свою жертву.

Иногда она приходила с опозданием, но все-таки приходила, садилась на одно и то же место и, обхватив руками колени, замирала. Мне было страшно любопытно, кто же ее теперь интересует, когда ее друг уехал в Японию. Однажды вечером она не пришла на тренировку, и я вдруг почувствовал, что скучаю по ней. Мысленно я называл ее девушкой со ступенек. «Зачем она ходит сюда?» — завел как-то я разговор в раздевалке. «Это ты у нее спроси», — отозвался один тип, которого я недолюбливал и который, кажется, работал менеджером в телефонной компании. «На твоем месте я бы не лез к ней», — сказал другой, неплохой малый, он, насколько я понял, работал на полставки зубным врачом. После тренировок они иногда устраивали ужины, но я, как правило, не оставался с ними, — все они уже работали, получали более-менее стабильную зарплату, я же был бедным студентом. «Она хорошенькая», — осторожно обронил я. Но мне никто ничего не ответил.

Никто не горел желанием болтать об этой девушке, скорее всего, из уважения к уехавшему в Японию парню, а не из почтения к ней. На тренировки в спортзал обычно приходили только члены клуба, либо сопровождавшие их лица, у нас не было принято заявляться просто так, чтобы посидеть на ступеньках. Принято или нет, но девушка приходила. Она ни с кем не разговаривала, а когда мы выходили после тренировки, ее на ступеньках уже не было. Ждала ли она возвращения своего дружка из Японии? Цеплялась ли за призрачный образ, без которого не мыслила своей жизни? Наши лица были спрятаны под мен, то есть шлемами, мы все были приблизительно одного телосложения, нас трудно было различить. Ее звали Анна, вот и все, что мне удалось узнать о ней, и, похоже, никто больше ничего и не знал. Тогда что же означала фраза, оброненная дантистом: «На твоем месте я бы не лез к ней».

Может, у этой девушки был какой-то тайный изъян, и высокий здоровяк (он занимался изготовлением рамок для картин), был вынужден бежать от нее в Японию? «Он что, не смог удержать ее в рамках?» — пошутил я, но слегка, чтобы они не обиделись за своего товарища. Ответ: насколько известно, нет. Он уехал, чтобы глубже изучить японский язык, исследовать японские манга, фотографировать японские сады и скоростные поезда, а также заниматься кендо с японцами. И разговор переключился на изготовителя рамок и его увлечение Японией. Получается, что Анна была лишь его тенью, узором на его кепке, бабочкой, опустившейся на рукав его рубашки.

«Но все-таки она хорошенькая», — перевел я опять тему. Они согласились, что да, мол, хорошенькая, иначе изготовитель рамок не запал бы на нее, ха-ха-ха, но она все же не совсем похожа на японку, ха-ха-ха. Этот изготовитель рамок, самозабвенно увлекавшийся всем японским, произвел на них впечатление, и все мысли, посещавшие их во время ужинов после тренировок (а я знаю, что этих мыслей у них было не слишком много из-за физической усталости и выпитого пива, так как я пару раз все-таки участвовал в их ужинах), были заняты этим замечательным типом, стоявшим на голову выше них. Они и думать не думали о скромной хрупкой девушке, не занимавшейся кендо, не имевшей ни меча, ни специальной формы.

Мне, надо признаться, нравилась эта компания. Здесь собрались спокойные ребята, которые не выпендривались и не впутывались ни в какие истории. Я мог завести среди них приятелей, может, даже друзей. Они напоминали мне Поля, но у меня уже был свой Поль, и вся моя жизнь была связана с ним, моим городком, нашим детством и нашими прогулками. Я не мог представить себе, что смогу шагать рядом с кем-либо из этой компании, для начала я должен был вычислить самого подходящего, отделить его от группы, перетащить на свою сторону и только затем проверить, способны ли мы идти в одной упряжке. Однако это требовало слишком больших усилий, а у меня не было ни мужества, ни желания, ни, что самое главное, потребности в таком трудоемком занятии. Я часто ездил к себе домой, чтобы навестить мать, и почти всегда там был Поль, приезжавший на выходные к своим родителям из Лиона, где он учился на агронома.

Обычное дело для студентов из провинции: они садятся на поезд и едут на выходные домой, к родителям. Даже Лео и Камилла приезжали иногда навестить бабушку и дедушку, хотя большую часть времени проводили у моей матери. Можно было подумать, что для них «приехать домой» означало болтаться часами в убогом домишке с сарайчиком, в неухоженном дворике, нежели проводить время в великолепном доме муниципального советника и его супруги. Надо признаться, меня это чертовски раздражало. У меня-то была одна мама (не считая бабули с Карьеров, но ее они не навещали), которую я не желал делить с ними. Интересно, присаживались ли они, как тогда, на наш старый продавленный диванчик, чтобы зарыться с головой в ее огромной мягкой груди? Эта картина преследовала меня, мне казалось, они знают больше, чем я, о личной жизни Люси. Шушукается ли она по-прежнему со стариками Дефонтенами, спрашивая у них совета, встречается ли все еще с коллегой из общества дружбы Франция-Мали, болтает ли с близнецами обо мне, пытаясь выудить у них информацию о моих успехах в учебе? И самое главное — посвятили ли они Люси в секрет наших «необычных сеансов»?

Было в отношениях между моей матерью и близнецами нечто такое, чего я не должен был, как мне подсказывало сердце, касаться, нечто, идущее от магии, старых забытых фантазий, радостно покидающих свои старые колыбельки. Как здорово взлетать и парить в невидимом воздушном танце над человеческими существами, приникая к ним время от времени, чтобы согреться чужим теплом! Но все же не слишком увлекаясь, дабы не быть изгнанными людьми, хотя, что они могут против невидимых и осторожных призраков?

Впрочем, у меня хватало своих призраков, просто мои были более активными и злыми и им незачем было затевать драку с милыми и скромными очаровашками, посещавшими душу моей матери. Когда я не мог избавиться от этих мыслей, то становился напротив зеркала и медитировал, без конца повторяя одну и ту же фразу: «Я сын ее плоти, а близнецы — дети ее сердца». И пусть утверждение было ложным, меня это нисколько не волновало, важен был ритм, слова, звучание, — так пишут сказки, так поется в песнях. Эта фраза-выручалочка была для моего разума губкой, которая впитывала в себя гнев и досаду.

Я очень гордился своим открытием. В первой части изречения ощущался библейский слог, придававший ему нужную торжественность и важность, расширявший горизонты моего существования. «Плоть» не то словечко, которым каждый день обмениваешься с приятелями, «плоть» уместнее звучало под сводами храма: плоть от плоти, плод чрева твоего. Я услышал эти слова во время крещения — единственной церковной церемонии, на которую меня когда-либо приглашали. Она проходила в небольшой церквушке неподалеку от фермы Поля. Я стоял на неровных каменных плитах, окруженный покрытыми плесенью стенами, и вдруг под сводами раздались эти слова, поразившие меня прямо в сердце. Мыслимо ли, что такой обычный человек, как батюшка Бриссе, с которым мы сталкивались несколько раз в неделю, в сером, затертом до дыр костюме, расплывавшийся при встрече в глуповатой улыбке, словно навечно приклеенной к его бесцветному лицу, мог произносить такие ошеломляющие речи, да так, что ты сразу забывал и об его размеренной походке, и потешной жестикуляции, и чувствовал, как в глубине твоей, вот-вот, плоти, зарождалась дрожь, и понимал, что дрожишь вовсе не от холода, царящего в этой ветхой церквушке?

Плоть от плоти, плод чрева твоего… «Ты раньше о таких вещах слыхал?» — поинтересовался я у Поля. «А как же, это из Библии, Раф», — ответил он с легким недоумением в голосе и выдал длинную цитату, стреляя словами, как из пулемета, а я стоял, развесив уши от изумления, в душе терзаемый завистью к другу (и чтобы скрыть эту зависть, включал, как говорится, дурака). «Ты что, выучил это наизусть?» — «Это, старик, не стихотворение, а молитва». Я вдруг открыл для себя, что Поль знает о многих неведомых мне вещах, о которых никогда раньше не рассказывал.

Молитвам его обучила бабка. Он не знал, верит ли она по-настоящему в Бога, но в ее спальне над кроватью висело распятие, а перед Пасхой она носила освящать в церковь веточки вербы. «Таких людей, как она, кто ходит в церковь, но недолюбливает священников, полным-полно», — сказал он. Но батюшку Бриссе любили все, и, благодаря ему и бабке, состоялся тот обряд крещения. Мама моя не пошла, но меня отпустила. Крестили племянника Поля — Поля номер два, того самого, с которым мы чуть позднее схлестнемся под старой липой в битве непроницаемых взглядов, принудив его сложить оружие, приспустить знамена, опустить свои веки и бросить на прощание взгляд, полный обиды и непонимания.

Прости, Поль номер два, мы вели себя так, потому что думали, что обязаны научить тебя жизни, научить жизни сопливую мелюзгу, которая считала, что может орать сутками напролет и похищать внимание наших матерей, прости, невинная душа, но ты, надо признать, оказался храбрецом. Я хочу преклонить перед тобой колени, чтобы попросить прощения за все то, за что никогда не попрошу прощения у двух гаденышей, которые раз в месяц на выходных похищали у меня мать; я посвящаю тебе мою фразу-выручалочку, чтобы иметь удовольствие услышать ее еще раз: «Рафаэль — сын ее плоти, а близнецы — дети ее сердца». И, пропев первую часть моего гимна в воображаемом храме, который, несмотря на величественность, очень походил на старую церквушку в деревне Поля, услышав, как слова разносятся под сводами, внушая почтение своей таинственностью и сея смущение в сердцах из-за лукавого образа (плоть), я переходил ко второй части. И тут с почтением было покончено! Мы окунались с моей фразочкой-выручалочкой в пошлость, которой было полно в женских журналах, в затертые донельзя штампы: дети ее сердца, сердце матери, мать слушает сердцем и так далее. Я был рад ткнуть близнецов мордами в это месиво — так им и надо, они не имеют права забирать у меня грудь моей матери, пусть топают к своей мамаше, у которой груди почти нет, зато деньжищ полно.

И не стоит думать, что две части моей фразы диссонировали друг с другом и резали слух. Наоборот, их несхожесть как раз и создавала удивительную гармонию, трогавшую меня до глубины души, ведя прямиком к катарсису, и, если хорошо подумать, Наташа, то это, собственно, и была моя первая фраза писателя. «Да ну, — говорила ты, — а ты можешь объяснить, Рафаэль, что такое фраза писателя, мне жутко интересно». Сию минуту, Наташа, твой покорный слуга сейчас все объяснит. Понимаешь, это такая фраза, которая приходит сама по себе, она просто начинает звучать у тебя в голове, и ты сам удивляешься ее ритму, потому что в нем заключен смысл более широкий, чем ты сам способен постичь. Согласна с таким объяснением, Наташа?

Нет, нет, не возвращайся к своим коллегам в Бамако, я теряюсь в их присутствии, ты же знаешь, у них есть паспорта великой страны под названием Литература, ты и сама вот-вот получишь такой, ну а я всего лишь мальчишка, волею судьбы затесавшийся среди зрителей. Удели мне немного внимания, Наташа, я задам тебе всего один вопрос: тебе знакомо чувство, когда слова цепочкой сами выстраиваются в предложение, которое начинает странно дрожать, будто готовое в любое мгновение воспарить?

И Наташа, моя писательница, поднимает голову под полощущимся тентом, терзаемым знойным ветром, который встряхивает мою память и разбрасывает жемчужины твоего заливистого смеха. Наташа, пожалуйста! Если бы ты знала, насколько я одинок, смешон и дурен, какой я пропащий человек! У меня есть ты, но ты всего лишь образ. «Ну что ж, ты, должно быть, неплохой садовник по выращиванию образов! Ты посадил образ в своем разуме, ухаживал за ним, поливал, и он по-прежнему плодоносит, даря тебе смех и общение, ты хорошо устроился! Эй, молодой человек, — говорит мне Наташа, — что случилось, тебе нехорошо?»

Кроны манговых деревьев не спасают от жары, пыль, смешиваясь с раскаленным воздухом, поднимается серым облаком над землей, вода закончилась, горло пересыхает, голоса затихают, разноцветные кресла бледнеют, ни малейшего дуновения ветра, рот ловит воздух, дыхание замерло до самого горизонта, а огромный тент тем временем медленно, но неумолимо опускается на нас, его края закручиваются, — это саван.

Кошмар. Я просыпаюсь от того, что мою грудь свело судорогой, я хотел умереть в своем сне, мне нужно несколько секунд, чтобы понять, откуда взялось это недомогание, наконец я открываю рот и жадно глотаю воздух. Нужно вернуться в мой мир, отдаться ему, окунуться в круговорот людских потоков. Я знаю, откуда взялся этот кошмар, я начал говорить об Анне. Моей маленькой Анне, девушке со ступенек. Ее плотно сжатых коленках, обхваченном ладонями лице, волосах, которые она постоянно отбрасывала назад. Она шевелилась лишь для того, чтобы спрятать непослушную прядь за воротник пальто, впрочем, очень скоро волосы вновь выскальзывали из своего убежища, застилая ей глаза.

Я следил за ней краем глаза через решетку шлема, поджидая момент, когда увижу ее лицо, и в результате пропустил атаку противника. Удар был настолько сильным, что, зацепившись на мгновение за свою хакама[11], я рухнул как подкошенный на пол. Затем встал на колени, в голове у меня шумело, и я плохо слышал извинения соперника. Соленые капли стекали у меня со лба, обжигали глаза, мне казалось, я весь истекаю кровью, но я не хотел выпускать свой меч, так как чувствовал странную радость, словно кровь и боль как крепостная степа отгородили меня от мира. Я был хорошо защищен, какие-то приглушенные голоса пытались взять приступом мою крепость, но я вернулся в свое царство, где был королем, мертвым королем, я пребывал в состоянии экзальтации и не упускал из виду девушку на ступеньках, прятавшую свое лицо за копной густых волос. Превозмогая боль, я подошел к ней, чтобы преподнести в дар свой меч, но когда с трудом открыл один глаз и посмотрел через прорези в шлеме на ступеньки, то никого не увидел. Рядом со мной стоял наш учитель. Он попросил, чтобы меня отнесли в раздевалку.

Ударивший меня дантист помог мне освободиться от экипировки. Он был приятным парнем и несколько лет изучал хирургию, прежде чем переключиться на стоматологию. Он рассказал мне об этом, когда сантиметр за сантиметром осматривал мою опухшую лодыжку. «Думаю, я тебе и плечо неслабо зацепил», — произнес он расстроенным голосом. «Ничего подобного, — бормотал я, все еще находясь в состоянии экзальтации, — смотри, я могу двигать и так, и так, — я начал слегка размахивать рукой: — По-моему, ты правильно сделал, что бросил хирургию!» Я был полон любви к этому парню, и хотя каждый взмах отдавался в руке чудовищной болью, мне хотелось успокоить его, так как ощущение вины причиняет, наверное, еще больше страданий. Уж я-то знаю, я дока по части вины, я на чувстве вины собаку съел, но мой дантист, бывший студент-хирург, был погружен не в чувство вины, а в тщательное исследование моих суставов и гематом.

«Ну что ж, ничего не сломано, но у тебя ушиб мягких тканей и, скорее всего, растянуто сухожилие, вот здесь, чувствуешь? Что касается лодыжки, то это серьезно. Тебе нужен полный покой, старина, по крайней мере, недели на две. Я подвезу тебя на машине». Но я не хотел, чтобы меня подвозили. У меня в голове крутилась смутная, но совершенно непоколебимая мысль: мне нужно уйти раньше всех, пока не вернулся наш тренер, чтобы узнать о моем самочувствии. Что мне и удалось сделать спустя несколько минут. «Вот видишь, я могу нормально идти», — сказал я. Дантист согласился меня отпустить при условии, что заберет мою сумку со всей амуницией и привезет ее, когда я скажу.

Все эти детали навечно запечатлелись в моей памяти, окруженные чудным сиянием, будто сцена была освещена мощным софитом, ослеплявшим всех персонажей, чьи силуэты ярко выделялись на глубоком черном фоне; там еще было что-то похожее на звукоусилитель, и персонажи разговаривали, как античные маски, повторяя реплики, доносившиеся из замаскированного оборудования, и делая жесты, которыми, как шестеренками, управляли из невидимого машинного отделения. Всё это было причиной моей экзальтации. Я чувствовал, что должно произойти нечто важное, что я стою на судьбоносном перекрестке, что наконец узнаю, что приготовила мне судьба и ничего не смогу изменить.

Анна ждала меня на улице.

Она стояла у рекламного щита и, заметив меня, шагнула навстречу, а потом в нерешительности остановилась. Я направился, хромая, в ее сторону, и она скользнула ко мне, подставив свое хрупкое плечо. Я обнял ее, и мы молча зашагали по улице.

«Другими словами, вы ее сняли» или «Значит, она вас сняла», — сказал то ли судья, то ли адвокат, то ли кто-то другой из тех взрослых, которые пытались загнать меня в капкан. Ах, с какой готовностью эти лицемеры, сбившись в одну шайку-лейку, наклеивают ярлыки! Но я не «снимал» Анну. Невозможно поставить меня в один ряд с изощренными ловеласами, заманивающими в свои сети женщин. Я не охотился за девушками. Однако просто сказать: «Нет, я не снимал Анну» — означало пойти против фактов, очевидных для этих людей, и только навредить себе.

Я произнес: «Вы не можете понять этого» и попал в точку, именно такого ответа и ждала общественность от молодого человека, чье взросление, как у многих моих сверстников, затянулось. «Вы не можете понять этого!» Отличный ход, Рафаэль, прекрасный ответ, хоть раз в жизни ты никого не предал, — ни Анну, ни себя, — кроме того, ты произвел приятное впечатление, пусть мимолетное, на взрослых, от которых зависит твоя судьба.

Однако все те, кто сочувственно кивал головой после того, как я выпалил: «Вы не можете понять этого!», были далеки от понимания. Чтобы понять этим людям состояние парня, неоднократно описанное специалистами по юношеской психологии, требовалось время. Мне понадобилась бы куча времени для того, чтобы объяснить, побороть свой скептицизм, выстроить свою защиту. Они всё извращали, ложно истолковывая каждое мое слово. Мне понадобилось три года, чтобы исписать множество страниц, прежде чем приступить к изложению нашей истории. Судья: «Вы ее сняли (Анну)?» — Подсудимый: «Вы, ваша честь, получите ответ через три года, а вам, госпожа секретарь суда, придется написать как минимум сто страниц». Ну мыслимо ли такое?!

Когда я вышел из клуба, Анна ждала меня у входа, мы шагнули навстречу друг к другу, она нырнула под мое здоровое плечо, я обнял ее, и мы медленно пошли по улице.

Представьте себе детскую комнату, пол которой усеян деталями от конструктора: вот очень высокая деталька (это я, Рафаэль), а вот — намного меньше (это Анна), и соединить их можно только одним способом: вставив маленькую детальку в большую. Я был счастлив оттого, что ко мне возвратилось детство, разостлавшее перед нами невинный коврик для игр, и что нам с первой попытки удалось соединить в конструкцию две детали. Больше того, моя рука покоилась на ее плече, но этот жест не был ни попыткой соблазнения, ни знаком обладания, ни расчетом ловеласа, так как вторая рука у меня жутко болела, голова кружилась, из-за растянутой лодыжки мне нужно было на что-то опираться, чтобы не потерять равновесие, — и всё из-за пропущенного удара, из-за того, что я следил взглядом за девушкой на ступеньках, надеясь различить ее профиль, спрятанный за копной волос. Уф… Дыши, чувак…

Моя рука легла ей на плечо не по собственной воле — кто-то словно запустил механизм, делавший меня счастливым, но на сей раз это был не детский коврик для игр. Я пребывал в какой-то одурманивающей эйфории (хоть и немного похожей, но все-таки совершенно отличной от той, что дает запах травки), как человек, потерявший всякую бдительность и упавший ниц при виде незнакомого космического объекта. Наверное, это и есть любовь с первого взгляда?

Все мое внимание было подчинено новым ощущениям: я шагал бок о бок с человеком, который не был Полем. Близнецы с самого рождения образовывали свою собственную упряжку и не подходили для подобных прогулок, как и все прочие — приятели или подружки по университету.

Анна, похоже, никуда не спешила, и мы неторопливо шагали в полном молчании, а мой разум жадно ловил новые ощущения, сравнивая их с теми, которые я получал во время прогулок в компании с моим старым другом. Мне никогда не забыть чувство надежности, которое я испытывал в его присутствии, его покачивающуюся ровную походку, я же то обгонял его, то отходил в сторону, и нам все время приходилось приноравливаться друг к другу, но, может, именно это и скрепляло нашу дружбу. У моей новой партнерши была очень легкая походка, и хотя я опирался на ее плечо, мне казалось, что ее тело наполнено воздухом. Можно было подумать, что я шел один. Иногда я даже поворачивал голову, чтобы убедиться, что моя девушка со ступенек все еще тут.

Голова у меня кружилась все сильнее, и мы зашли в кафе, но она села не напротив, а на диванчик рядом со мной, так близко, что я снова не смог рассмотреть ее лица, спрятанного под крылом длинных волос. Когда она отбрасывала их назад, я крутил, превозмогая боль, шеей, чтобы рассмотреть ее черты, но каждый раз видел лишь ее размытый, сразу же исчезающий профиль. Она сидела рядом, но не прижималась ко мне, между нами словно пролегала пунктирная линия, и только изредка ее ладонь, словно лапка воробушка, опускалась на мою руку.

«А ты не улетишь?» — спросил я. Она в ответ рассмеялась, значит, все же умела смеяться. И я всем сердцем захотел стать жердочкой, на которую могла бы приземлиться потерянная пташка. Ее родители погибли в авиакатастрофе в небе Аргентины. Я ничего не слышал об этом в новостях, но, может, потому, что они летели на небольшом частном самолете? Она рассказала, что ее отец был дипломатом, а мать ради мужа отказалась от карьеры актрисы, они были безумно влюблены друг в друга, погибни один — другой неминуемо покончил бы с собой, но случилось так, что они расстались с жизнью в одно мгновение. Ни братьев и сестер, ни бабушки с дедушкой у нее не было, она осталась совсем одна и надеялась на скорое разрешение вопроса о наследстве, который осложнялся местом и обстоятельствами гибели ее родителей, а пока она училась на факультете психологии и подрабатывала на полставки. Где? Она часто меняет место работы, не стоит об этом даже говорить, ничего интересного. Все это я узнавал обрывками, кое о чем догадывался сам, когда мы бесцельно бродили по парижским улицам после моих тренировок, на которые она отныне приходила ради меня и ожидала на ступеньках, не сбегая, как прежде.

Мои приятели по кендо никак не отреагировали на мое сближение с Анной. Правда, с тех пор прошло две недели, пока заживали мои рука и лодыжка. Мое возвращение было встречено поздравлениями и шутками, а девушка со ступенек ушла в тень, ей не было места в кругу мужественных бойцов, только дантист, возвращая мне сумку, едва слышно шепнул на ухо: «Полагаю, она тебе рассказала?» — «Разумеется», — не задумываясь, отозвался я. Хотя на самом деле не понял, что он имел ввиду: смерть ее родителей или внезапный отъезд жениха? Как бы там ни было, я не желал говорить о ней в мужской раздевалке пусть и с симпатичными ребятами, так как еще с тех пор, как мы с Полем играли в футбол, я испытывал недоверие к мужским раздевалкам. Правда, здесь, в спортзале, я чувствовал себя гораздо комфортнее, чем на школьном стадионе, к тому же, после отъезда здоровяка (ему дали кличку Фред-сан), о чьей славе постепенно забывали, члены нашего клуба негласно считали меня самым сильным противником.

Как она познакомилась с Фредом? Через дантиста. А как она познакомилась с дантистом? Когда пришла к нему на прием. А дальше? А дальше она рассказала ему, что ищет работу, и дантист организовал ей встречу с одним менеджером в телефонной компании. А потом? Ей не удалось получить работу, но менеджер познакомил ее с высоким сильным парнем, помешанным на всем японском, а поскольку она немного говорила по-японски, благодаря профессии своего отца, то у них обнаружились общие интересы. А теперь отец погиб, жених ее бросил, а японский язык она совершенно забыла.

Я стал меньше встречаться с Лео и Камиллой и чаще ходить на тренировки. Когда я приходил в спортзал, Анна уже сидела на ступеньках, а потом мы уходили вместе, долго гуляли по улицам, останавливались в кафе. Мы не назначали свиданий — спортзал был нашей точкой пересечения, наши встречи были, можно сказать, случайны. Мне казалось, что пока она остается просто девушкой со ступенек, с нами ничего не может произойти. Ребята из клуба по-прежнему не высказывались на ее счет. Может, они все по очереди были ее любовниками? Я запросто допускал это, однако подобная мысль ничуть не шокировала меня, я не ревновал, просто испытывал неловкость. Ее я ни о чем не спрашивал. Она говорила очень мало, нерешительно, но иногда ее будто прорывало и она начинала что-то быстро рассказывать, впрочем, я не вникал в содержание ее речей, интуитивно чувствуя, что истина в них вряд ли будет.

Однажды, когда она снова заговорила о том, как любили друг друга ее родители, меня вдруг поразила уже во второй раз произнесенная ею фраза: «Если бы один из них умер, другой непременно покончил бы жизнь самоубийством». — «Почему ты в этом так уверена?» — резко спросил я. Она слегка опешила, словно я вывел ей из глубокой задумчивости. «Они сами так говорили», — наконец произнесла она. «А они не думали, что с тобой потом будет?» — «Со мной?» «Ну да, с тобой?» Она снова задумалась и отвела взгляд. И вдруг у меня в голове мелькнула мысль, что она мало что значила для своих родителей. Вот и все, что я об этом подумал.

Больше всего меня привлекал ее мелодичный голос, пробуждавший во мне целое созвездие образов: разноцветные воздушные шарики, взлетающие и исчезающие высоко в небе, звенящий детский смех на пляже, за которым внезапно наступает полная тишина, сильный вихрь, обрушивающийся на словно выросшую из-под земли гору. Она рассказывала мне, что мать обучила ее классическому танцу, что у нее целая коллекция балетных пачек, которые она обязательно покажет мне, когда уладит все дела с наследством. Где покажет? У нее дома, на авеню Фош. У нее очень просторная квартира, она станцует для меня, если я захочу. Но нужно относится к ней со снисхождением, она слегка потеряла сноровку, потому что давно не занималась из-за занятий в университете и постоянных подработок. Ей еще повезло, что консьержка готовит ей по вечерам ужин. Но она ни на что не жалуется, добавляла она, все вокруг так добры к ней. «А кендо не кажется тебе слишком грубым видом спорта?» — спросил я. — «О нет, он прекрасен».

В принципе, я немного вытянул из нее. И то, приложив немало усилий. Чаще всего, своим звенящим голоском она роняла: «Все вокруг так добры ко мне» или «Люди так несчастны!» Это было уже на улице, где она замирала перед каждым попрошайкой, а я с трудом оттаскивал ее. «Ну хватит, у тебя же нет денег!» Тогда ее глаза увлажнялись: «Люди так несчастны, Рафаэль!», а я думал о госпоже Ван Брекер и ее благотворительных балах, о близнецах, особенно о Камилле, рассуждающей на высокие темы и не замечающей, что творится у нее под носом. У меня не было времени подумать о своих чувствах к Анне, да, она меня сильно привлекала, но я, право, не знаю, был ли в нее влюблен.

«Как это?! — возмущалась госпожа судья: — Хватит хитрить, человек или влюблен, или нет, обычно он прекрасно отдает себе в этом отчет». Нет, не отдает, вы путаете это с внутренним убеждением членов суда присяжных, мадам. У меня не было внутреннего убеждения, я просто ходил на тренировки, и каждый раз, выходя в зал, чувствовал, как у меня щемит сердце: будет ли она снова сидеть на ступеньках? Она сидела там, вот и все, что мне было нужно.

Анна… Ее слова летали вокруг нее, как кружевные ленты, которые она ловила своими тонкими руками, заворачивалась в них, и которые при первом дуновении ветерка поднимались, распрямлялись, разрывались, разлетались, невесомые и прекрасные в своем полете. Вот что сказал я вам, госпожа судья, а вы, приподняв очки, бросили на меня долгий, пристальный взгляд. Заметь я в ваших глазах хоть тень насмешки, клянусь, бросился бы на вас со своего места и колошматил бы до тех пор, пока меня не оттащили бы охранники. Но я уверен, что хоть на одно мгновение вы увидели погибшую девушку такой, какой увидел ее я, и не стали допытываться, почему я верил в то или это и не пытался разузнать больше о ее жизни, пресечь ложь, — да, признаю, вы не употребили слово «ложь», которое приводило меня в бешенство.

Все было возможно, потому что такой была Анна.

Потому что такой была Анна… «И потому что таким были вы», — произнесли вы, мадам. И теперь уже я бросил на вас долгий взгляд, а в это время мой адвокат говорил: «Но Рафаэль теперь не такой, госпожа судья, он очень сильно изменился за последнее время, он стал совершенно другим». И все же вы были правы, мадам! Я понимал девушек, их внешность значила для меня не так уж много, я был астрономом, изучавшим сердца, я был хитрее всех остальных, я не слыл грубым мачо, как большинство парней из спортклуба, которые, возможно, переспали с Анной, но не причинили ей никакой боли, а я, такой умный и хитрый, друг девушки со ступенек, единственный, кто мог понять ее и кто даже не переспал с ней, принес ей самое страшное зло, какое только возможно. Все, хватит!

Сельскохозяйственная выставка. Поль сообщил мне, что приедет на два дня в Париж. А у меня в комнате не было даже места, где кошку разместить, не то, что человека приютить, впрочем, хозяева квартиры все равно бы не разрешили. Я подумал о близнецах и еще о дантисте, но оба варианта мне не понравились. Потом оказалось, что Поль приезжает вместе с отцом и они остановятся в отеле. Я вздохнул с огромным облегчением и договорился встретиться с ним на выставке. Мы сразу же почувствовали себя, как во время наших прогулок мы пробирались сквозь толпу, толкая друг друга, но не сильнее, чем когда вели мяч.

Для начала мы отправились к главному стенду, где были выставлены разные породы коров. Меня поразило, какие они огромные и покорные. «Раньше, — признался я Полю, — для меня было загадкой, как можно любить толстушек, но теперь я понимаю!» Поль рассмеялся: «Может, когда-нибудь ты и влюбишься в одну такую толстуху!» Я тоже рассмеялся, радуясь, что снова встретился с Полем. За безобидными фразами вспоминалась вся наша жизнь: Элодия, веселая и болтливая толстушка, которую он однажды уступил мне и с которой еще какое-то время встречался; Каролина, сестра Элодии; Натали Лесаж, дочка подруги моей матери; мадемуазель Дельсар, наша учительница в четвертом классе, которую мы очень любили и которая отсутствовала на той неделе, когда близнецы впервые пришли в нашу школу; здесь был и высокий силуэт Камиллы, и прекрасное лицо Нур, их секретные разговорчики, вызывавшие у нас растерянность и ревность; и старшая сестра Поля, кормившая своего ребеночка под старой липой, не говоря уже о наших проделках, когда мы с чердака дразнили привязанной к палке тряпкой собаку, лаявшую от злости внизу, у лестницы; или когда, однажды, выйдя из орешника, мы оказались на пастбище, где паслись коровы, и тоже стали размахивать палкой, чтобы посмотреть на их реакцию, но так и не смогли оторвать от любимого занятия щипать траву.

Мы долго смотрели на конкуренток, охваченные воспоминаниями и без конца перебивая друг друга: «А помнишь, как ты свалился с велика и расквасил себе лицо, и всё из-за Элодии?», «А помнишь, как ты бредил в постели и звал сирену?» Мы, пожалуй, впервые осознали, что у нас есть прошлое, а в этом прошлом общее детство и отрочество. Одни и те же лица стояли у нас перед глазами, один и тот же пес лаял у лестницы, одни и те же девушки оборачивались нам вслед, одни и те же улицы хранили одни и те же секреты, но в то же время, наблюдая за этими буренками с гладкой блестящей шерстью и невероятно разбухшим от молока выменем, в окружении толпы, мы предчувствовали, что никогда больше не будем близки так, как в детстве, и что наши жизненные пути начинают расходиться.

Поль ничего не знал о любовных сеансах близнецов, о моей запущенной учебе, хронической нехватке денег и долгах, о смятении моей души, а я, в свою очередь, не знал, с кем он теперь дружит, в кого влюблен, какие у него дальнейшие планы. Мы никогда не пользовались мобильниками для разговоров, только собираясь приехать на выходные или каникулы в наш городок, мы сообщали друг другу время прибытия, а в остальном ограничивались короткими фразами: «Как дела?» — «Нормально». — «Тогда пуз-пуз». — «Пуз-пуз, старина». Но мало-помалу и «пуз-пуз» исчез из наших коротких разговоров, а когда мы приезжали домой, то почти не находили времени для общения, так как нужно было навестить его родителей, сестру, племянника, наших соседей, мою мать, бабулю, Дефонтенов. Иногда у нас только и оставалось время, чтобы проводить друг друга до дома, и мы стеснялись говорить о серьезных вещах, откровенничать, тем более что раньше мы этим не занимались, так как всегда были вместе.

И потом, за несколько часов, проведенных в Бурнёфе, нас начинало уже тошнить от шаблонных фраз, поэтому мы довольствовались молчаливыми прогулками, а при расставании просто говорили: «До скорого, старина» — и обменивались рукопожатием или похлопыванием по плечу. Мы с Полем всегда были разного роста, я выше, он — ниже, но, видимо, эта разница лишь увеличилась, поскольку наши взгляды уже не пересекались с той же скоростью, что и в детстве. У него была коренастая фигура, у меня она стала такой только теперь, и поэтому наши похлопывания по плечу вызывали уже другие ощущения.

Когда вечером в воскресенье подходило время прощаться, настроение у меня резко падало. Поль почти никогда не ездил в Париж, в детстве этот город казался нам чужим, незнакомым, и Поль до сих пор относился к нему с опаской, я догадывался о его чувствах, но мыслями уже был не с ним, а там. Может, я все усложняю, но эти минута прощания погружали меня в глубокую грусть, вот и все.

Я считаю расставания губительными для любви и дружбы. Лео и Камилла слишком часто надолго покидали меня, а затем и Поль, который был для меня символом постоянства, как смена времен года, как столетние плиты домов, как цвет воздуха, тоже оказался втянутым в этот танец отъездов, приездов, встреч и расставаний, — мое сердце зачахло. «Как вы можете говорить такое, молодой человек? Жизнь ваша только начинается, а у вас уже сердце зачахло!» Госпожа судья выглядела возмущенной, но, несмотря на суровость и резкость, я видел, что она мне сочувствует. Мой адвокат утверждал, что мне с ней повезло, поскольку она была «редкой судьей, пытающейся понять, что стоит за поступками». Итак, судья. Мы переглянулись, и мне показалось, что я увидел фотографию супружеской пары с двумя детьми на лужайке. Женщина — это была она, судья, — мило улыбалась, но я интуитивно почувствовал, что муж ее бросил, а дети выросли и разъехались. Наши взгляды встретились на секунду, и я чуть не влюбился в эту женщину.

«Ах, Рафаэль, Рафаэль!» — вздохнул мой психоаналитик. Знаю, знаю, я был неопытным пареньком, считавшим себя способным читать в глазах людей, способным проникать к ним в самую душу, не переживайте, я прекрасно усвоил урок, отныне каждый сам за себя: помоги себе сам, а Бог поможет другим.

«Временно зачахло», — быстро поправил себя я, чтобы приободрить ее, чтобы она поверила, что еще сможет полюбить или ее смогут полюбить, потому что даже я со своим опустошенным и зачахшим сердцем мог представить ее улыбающейся в лучах солнца, привлекательной и окруженной любовью. Я представлял себе блестящие красные шары, сплетенные в букет и летящие над головами присутствующих, и попытался отделить один из них, чтобы он исполнил свой танец среди нас, в этом жутком, похожем на морг, зале, где все любимые мною люди выстроились у стены, изуродованные, похожие на мертвецов, и где я сам чувствовал себя мертвецом. Я цеплялся за это видение, за этот красный шарик, и когда слезы уже наворачивались мне на глаза, я отпускал его в воображаемое небо и заставлял себя следить за ним взглядом. Это было не такое уж и плохое упражнение для ума, поскольку я не хотел возвращаться к картинкам из прошлого, которые все, как одна, вели меня к Лео с Камиллой, а потом к Анне. И думаю, мне улыбнулась удача, потому что вы, госпожа судья, заметили парня, цепляющегося за ниточку красного шарика в форме сердечка. Я верю в такие мимолетные видения, которые одновременно посещают нескольких людей.

На сельскохозяйственной выставке Поль больше интересовался не племенными коровами, а новыми удобрениями, биологическим земледелием, возобновляемыми энергоресурсами, биоэтанолом и сложноэфирными соединениями, законами и положениями Евросоюза, задавал вопросы, вступал в дискуссии, собирал брошюры, аккуратно складывая их в свой кейс. Это было невероятно. Мой Поль, мой друг Поль, знал, что ускоряет рост моркови, мог назвать точный состав гамбургера, был знаком с производителями риса в Таиланде и кукурузы в Соединенных Штатах, мог виртуально накормить всех жителей планеты продуктами, не вызывающими язву желудка. Без него я до сих пор жил бы в лесу, собирая ягоды и грибы, или, учитывая мое невежество, давно умер, или превратился в скелет, или лежал в бреду под действием неизвестных алкалоидов. Мне стало стыдно за свои антропоморфические рассуждения перед коровами с красивыми ляжками. Окажись я вдруг на лугу умирающим от жажды, то не сумел бы подоить ни одну из них, не зная, как подступиться к вызывающему отвращение вымени. Задумывался ли я когда-нибудь, что молоко, которое я пил бутылками, чтобы набраться силы и, ловко орудуя мечом, привести в восхищение девушку со ступенек, вытекало из вымени, и что требовалось множество таких серьезных и умных парней, как мой Поль, чтобы разработать способ, как не дать размножаться бактериям при нарушении правил гигиены?

Я жил как паразит, как трутень, который кормится плодами чужого труда, предлагая взамен лишь туманные грезы. «О чем задумался?» — спросил меня Поль. И что-то замкнуло в моих нейронах и синапсах, где червь раздумий годами неспешно прогрызал себе тоннели, поскольку ответ мой был, мягко говоря, неожиданным: «О Бале колыбелей». О, господи, о Бале колыбелей! Я повернул голову, чтобы глянуть на чудака, произнесшего в этом гвалте сельскохозяйственной выставки столь неуместные слова, испытывая острое желание врезать ему по глупой башке, повалить на землю, по возможности, в навозную кучу, и в ту же секунду осознал, что этим козлом, увы, был я, все тот же Рафаэль, который приклеился ко мне словно банный лист, и я увидел также того, кто вызвал сбой в его мыслях, мчащихся по тоннелям и канавкам воспаленного мозга.

То был известный министр, который шел по центральному проходу в окружении фотографов и журналистов, и я стал объяснять Полю, что все нормально, что я просто стал жертвой ассоциаций — коварной болезни, вызывающей иногда умопомрачение, к счастью, кратковременное и без особых последствий (в данном случае цепочка была такой: министр, власть, деньги, благотворительная деятельность и так далее), — в общем, я так старался оправдаться, пытаясь, как в кроссвордах, найти нужное слово, которое соединило бы все мои невнятные объяснения, как вдруг заметил, что Поль меня не слушает.

Он отошел в сторону, уступив место кортежу, но в то же время выдвинувшись чуть вперед, чтобы лучше рассмотреть министра, а может, чтобы тот заметил его. И тут на лице Поля, моего Поля, появилось совершенно незнакомое мне выражение, которого, клянусь своей жизнью, я не видел никогда, а ведь никто не знал его лучше меня. Я был его другом детства, это с ним я проводил время на сеновале, бродил по тропинкам в лесу, бегал за девчонками, гулял взад-вперед по улицам городка, о котором знал, может, один процент жителей земли… Стоп, дыши, чувак… Это выражение, возникшее на его лице в какую-то долю секунды, обладало такой притягательной и неотразимой жизненной силой, что министр, пожимавший руки каким-то важным людям, вдруг направился к этому незнакомцу, моему Полю, вытянул вперед руку и, словно отбросив последние колебания, широко улыбнулся — так проявляется решительность государственных деятелей. Его окружение вначале замешкалось, но быстро бросило ломать голову над тем, кто же этот приветливый коренастый парень, и выстроилось дугой рядом с министром, который уже пожимал руку Полю, а Поль пожимал руку министру, уверенно произнося: «Поль Мишо, студент-агроном», и министр отвечал: «Ах, вот как, прекрасно, в каком университете учитесь?» — «В Лионском, господин министр». — «Прекрасно, прекрасно». Их ослепили вспышки фотоаппаратов, а когда толпа рассеялась, кортеж был уже далеко. Поль переложил в правую руку свой кейс, который держал в левой во время обмена рукопожатиями, и, повернувшись ко мне, произнес: «Так они все-таки сходили на бал?»

«Ты знаком с министром?» — растерянно пробормотал я, пораженный быстротой и естественностью проведенной только что операции, хотя не было ничего особенного в том, если бы он его знал, так как министры иногда посещают университеты и принимают студенческие делегации. «Нет, конечно, — спокойно ответил Поль, — но такое знакомство всегда может пригодиться». Может пригодиться? Ну что ж, прекрасно! Поль немного помолчал и, глядя мимо меня, продолжил тем же равнодушным тоном: «Если это может пригодиться мне, то пусть пригодится и другим». Он часто, когда говорил о чем-то таком, что не касалось обычной жизни, к примеру, морали, допускал смысловые ошибки, но я понял, что им движет не эгоистичный расчет, что под другими он подразумевает не приятелей, затевающих какое-то мошенничество, а весь мир целиком, всех несчастных, голодных, или, возможно, он имел в виду имущественное неравенство, баснословные прибыли супермаркетов, против которых как раз в тот момент выступали французские фермеры, и что, вероятно, подвигло министра пожать руку простому парню.

Но главное, я почувствовал, что Поль возвращается ко мне, подсознательно передавая послание: «Я всегда буду твоим другом, Рафаэль, даже если жизнь разведет нас в разные стороны, я никогда не отрекусь от тебя, возможно, даже сделаю что-то такое, что тебя удивит и заставит потом гордиться мною». Когда я перехватил это дружеское послание, воздух ворвался в мои легкие и я почувствовал себя так, словно у меня прошел приступ апноэ. Я дышал легко и свободно всем своим существом, меня переполняли любовь и огромное чувство облегчения. Я прижался к плечу своего заново обретенного друга, Поль перебросил кейс в другую руку, и все стало так, как и прежде. Мы гуляли по выставке, где стало намного свободнее после того, как министр и его свита удалились пожимать другие руки, мы шагали в том же рваном ритме, помогавшем нам находить равновесие, у нас не было никакой цели, нам просто хотелось быть вместе.

И вдруг я подумал, что тоже могу кое-что показать Полю — то, что связывало меня с мужским братством и мужественностью, — познакомить с организацией, охватившей своей сетью всю планету, а также с великим человеком, японским наставником, который как раз на этой неделе приехал в наш клуб и который был намного известнее простого министра. Я прекрасно осознавал, какой огромный подарок сделаю старому другу, открывшему для меня столько нового на сельскохозяйственной выставке.

«Хочешь пойти сегодня вечером со мной на кендо?» — «Можно было бы и сходить, — ответил Поль и спросил: — А что, вообще-то, это такое?» И я стал рассказывать ему все, что знал о кендо, о происхождении этой старинной борьбы, ее правилах, этике, а также о ребятах, с которыми вместе занимался, о дантисте, менеджере из телефонной компании, здоровяке, бросившем все и уехавшим в Японию; и по мере своего рассказа я неожиданно для себя обнаруживал, что у моих приятелей, в общем-то, полно хороших качеств, и мне уже казалось, что я довольно часто присоединялся к их посиделкам после тренировок, о которых тоже рассказал Полю и которые теперь находил очень интересными.

Я не был полным ничтожеством, мои приятели были старше меня, они уже работали, жили настоящей взрослой жизнью, и я видел, что мой рассказ производит впечатление на Поля, может, он даже немного мне позавидовал, так как после окончания школы бросил заниматься спортом. «У нас на факультете есть футбольная команда, — сказал он, — но довольно слабенькая, мы играем, чтобы расслабиться». Он не приставал ко мне с расспросами об учебе, и я был признателен ему за это. «Если Раф об этом не говорит, значит, на то есть причины», — представлял я ход его мыслей, ведь на таком молчании и была построена наша дружба. Даже в самых двусмысленных ситуациях, как в случае с Элодией, когда он сидел на краю тротуара, обхватив голову руками, с окровавленным коленом, он все-таки не спросил, чем я с ней занимался, хотя она была его подружкой, его первой женщиной. Точно так же я не спросил его, почему он решил прокатиться, оставив нас дома наедине, как его угораздило упасть с велика, и почему он теперь сидит на земле, уставившись на колесо, и никого не зовет на помощь. Я помог ему подняться, и мы вместе зашагали к моему дому, я рассуждал о том, как починить велосипед, а он согласно кивал, не обращая внимания на стекавшую в носок тонкую струйку крови.

И тем вечером, когда мы шли после выставки и время от времени подфутболивали, словно мяч, валявшийся под ногами рекламный проспект, которыми были усыпаны все близлежащие улицы, мне казалось, что это все та же улица нашего детства, только растянувшаяся в длину до самого Парижа. А еще мне казалось, что я, занятый всем чем угодно, давно позабыл, что такое быть естественным и счастливым.

Когда Поль шагал со мной рядом, ко мне возвращалось то состояние беззаботности, которое я испытывал в детстве. Я был уверен в настоящем и в ближайшем будущем, которые были привязаны друг к другу, как вагоны поезда. Я больше не вспоминал, какое незнакомое стало у него лицо, когда он отошел от меня, чтобы пропустить кортеж и приблизиться к министру, и каким четким голосом произнес: «Поль Мишо, студент-агроном» и «В Лионском, господин министр».

Я сказал ему адрес клуба, время начала тренировки, объяснил, как проехать на метро, после чего он, пообещав не опаздывать, отправился на встречу к своему отцу.

Я не подумал о девушке со ступенек, которая, как всегда, должна была тоже прийти туда. А нужно было. Даже когда я о ней забывал, она все равно была где-то рядом, как бабочка, шуршащая крыльями.

Ты, вероятно, не знаешь, Наташа с острова Реюньон, но в окрестностях моего городка бабочки почти полностью исчезли из-за злоупотребления пестицидами. Они исчезли точно так же, как васильки на лугах и маки на склонах тропинок, и когда нам в школе показывали коллекции бабочек, собранные предыдущими поколениями, то эти бабочки казались нам такими же экзотическими существами, как колибри и орангутанги.

Однако в любой, самой страшной катастрофе всегда находятся выжившие счастливчики. Бывало, летом мы видели, как в воздухе появляется маленькая желтая бабочка и, махая крылышками, садится то на дикий ячмень, растущий на склонах фермы, то на какое-нибудь растение в огороде, — в общем, на все, что растет в деревне и на что я обычно не обращал внимания. И, может, никогда бы не понял, отчего дрожат стебельки и венчики, если бы не прабабушка Поля, любившая, несмотря на почтенный возраст, повозиться в огороде. «Смотрите, смотрите же!» — однажды воскликнула она срывающимся от волнения голосом. «Что, что случилось?» — удивленные и слегка испуганные, закричали мы. «Бабочка, черт подери!» Не знаю, отчего так всколыхнулась ее душа, может, увидев желтую бабочку, она вспомнила свою далекую молодость и поэтому горестно застенала: «Сволочи, всё загубили своими изобретениями!» Затем она принялась восторженно воспоминать: «Вы и представить не можете, деточки, какие раньше летали бабочки — огромные, с ладонь, а какие яркие, разноцветные, — таких красивых Бог уже не сотворит!»

От волнения ее ладонь сильно дрожала, старушка явно искала поддержки у своей дочери, бабушки Поля, прислушивавшейся к нашему разговору. «Бабуля правду говорит», — подтвердила она, и бабуля, довольная, что ее слушают и не противоречат, заявила властным тоном, как когда-то, в те времена, когда была настоящей хозяйкой в доме: «И правильно поступает наш боженька, что оставляет при себе яркие краски, люди не заслужили их, это уж точно, со своими проклятыми изобретениями!» А тем временем бабочка, перелетавшая с цветка на цветок, то складывала, то расправляла как веер свои нежные крылышки, и вдруг прямо у нас на глазах исчезла, словно то была и не бабочка вовсе, а простой отблеск солнечного света.

Обычная желтая бабочка, понимаешь, Наташа, но аккуратно уложенная в гумусной яме моей памяти, чтобы в один прекрасный день удобрить мои метафоры. Что, ищешь сравнение, Рафаэль, так как тебе трудно нарисовать образ девушки? Вот, смотрите, забытая маленькая бабочка расправляет свои нежные крылышки и порхает в потоке сознания, чтобы в конце концов оказаться в литературных сетях. Ну же, Наташа, засмейся, я хочу услышать твой задорный смех! Правда в том, что мне не удалось толком «рассмотреть» внезапно появившуюся рядом со мной девушку, которую я знал всего несколько недель и которая в итоге сломала мне жизнь. Я долго блуждал в потемках, месье, блуждал до тех пор, пока не рассказал вам о детском воспоминании, которое без всякой причины всплыло в моей памяти, и теперь, вздохнув с облегчением, могу продолжить рассказ о ней.

Анна, правда, не была блондинкой и носила одежду не ярко-желтых, а, скорее, приглушенных тонов, но как ей шло сравнение с бабочкой!

Вот только я совсем не подумал о ней, когда приглашал Поля в спортзал. Пока я давал ему необходимые разъяснения, где и когда мы встретимся, в моем сознании бабочка Анна сидела со сложенными крылышками на ступеньках, готовая в любую минуту расправить их и взлететь. И, может быть, я пересмотрел бы свои планы на вечер, не произнеси неожиданно Поль: «Так они все же сходили на бал?»

Черт побери! «Что ты хочешь этим сказать?»

Значит, все это время, пока я рассказывал ему о кендо, описывал, как театральный художник, интерьер со всеми деталями: мечами, костюмами, шлемами, такими же великолепными, как экспонаты на стендах в музее, — все это время, что я расставлял на сцене героев, хвалил их силу и скорость, повторял их самые удачные высказывания, упоминал, словно мимоходом, их профессии, марки автомобилей, страны, которые они посетили, в общем, всё, что делало таким притягательным мир взрослых, — а в завершение собирался преподнести сюрприз — живую легенду, нашего японского учителя, Поль, хоть и слушавший меня, ни на мгновение не забывал о своем вопросе. Ни рукопожатие министра, ни моя великолепная сценография не смогли отвлечь его.

«Ну, насмешил!» — воскликнул я. «Почему?» — «Ни с того ни с сего ты вдруг вспоминаешь о Лео с Камиллой!» — «Но ты же сам заговорил о Бале колыбелей!» — «Ну и что?» — «Ничего!» И вдруг я осознал, что его фраза: «так они все же сходили на бал?» — была, скорее, не вопросом, а утверждением, простым замечанием, равноценным кивку головой — «ах, вот как», вежливой реакцией, показывающей, что вы слушаете собеседника.

«Да это же было два года назад!» — сказал я. «Знаю, — ответил Поль, — но они туда вернулись». — «Куда туда?» — «На Бал колыбелей, они были приглашены со своими родителями». — «Как ты это узнал?» — «Через Интернет, старик, я сделал копии фотографий, сегодня вечером принесу, пока, до скорого». И он направился к метро, покачивая из стороны в сторону широкими плечами (каким до боли знакомым мне было это покачивание!), и в такт его шагам (а вот это уже было что-то новое) покачивалась рука, сжимавшая кейс.

Мои ноги приросли к земле, эйфория испарилась, а я ощутил приближение неминуемой катастрофы. Я не мог оторвать взгляда от кейса, такого непривычного в руке старого друга. В моем окружении не было принято носить их. Его кейс должен быть круглым, как мяч, а не черным и угловатым. Поль, милый Поль, подбрось его вверх, не волнуйся, я словлю его, сделай это, умоляю тебя, или все полетит к черту. Поль, уже входивший в метро, вдруг повернулся и крикнул мне, размахивая кейсом: «Пуз-пуз-пуз, я клянусь, Раф!» — «Пуз-пуз-пуз, я клянусь, Пауло!» — закричал я в ответ, и он скрылся в толпе.

Вместо того чтобы пойти на лекции, я отправился домой, лег на кровать и уставился в потолок. Мой мобильник, который я бросил на пол, не переставал пищать. Наконец я поднял его и посмотрел список звонивших: Лео, Камилла, Лео, Камилла, Паола (девчонка с факультета, одолжившая мне конспекты, которые я должен был ей вернуть, да, забыл сказать, что она была в то время объектом моей очередной влюбленности), мама, затем номер, который я не сразу узнал, ах да, старики Дефонтены, снова моя мать и Камилла. Предчувствие неизбежной опасности еще больше усилилось — мне столько за весь месяц не звонили. Я отключил мобильник. Всё, теперь отрезан от мира! Дышать стало легче, и я заснул.

Когда я пришел с опозданием в клуб, Поль уже сидел на ступеньках. Рядом с Анной. Они болтали, словно старые друзья. Поль разложил на своем кейсе фотографии, и Анна, чтобы лучше рассмотреть их, собрала свои волосы в пучок, завязав их резинкой на затылке.

Все это я заметил в одну секунду через прорези шлема, но я не стал приветствовать их, а сразу приступил к тренировке. Затем пробил час сражения. Я ощутил небывалый прилив сил, я был черным рыцарем, перед которым никто не мог устоять. Я сделал подряд несколько ги геико, издал боевой клич, ударил ногой, ударил мечом, я был недосягаем, мои противники падали один за другим. Да здравствует турнир, гремите, трубы, распускайтесь, знамена! Я ввалился в раздевалку и проревел: «Кто пустил сюда Поля?» Глупости, посетители могли ходить всюду, где им вздумается. Я прочел удивление на лицах парней: «Кто это?» — «Он сказал, что у вас назначена встреча, — извиняющимся тоном произнес дантист, — я решил показать ему зал, а что, не надо было?» — «Это мой лучший друг», — заявил я, словно это все объясняло. «У тебя есть лучший друг?» — удивился менеджер из телефонной компании, а дантист подхватил: «Ну что ж, тебе повезло», а потом кто-то добавил: «Классный парень». Неужели, эти ребята из клуба Budo XI говорили о моем Поле?

Успокойся, Рафаэль, успокой свое сердце, которое бьется без всякой причины. Я аккуратно сложил перчатки, шлем, доспехи в сумку, затем снял предметы одежды — тенуги, таре, кеигоки, хакама, — сложив их с той же тщательностью, оставался еще синай, мой меч, который я вложил в ножны, после чего, стащив с себя трусы, отправился в душ. Дантист был уже там, он захотел осмотреть мою лодыжку, пожелтевшую гематому на руке, фиолетовый синяк на плече, он попросил меня подвигать рукой, мягко нажимая на ткани. Другие ребята тоже подошли, чтобы посмотреть на мои раны, и я вертелся как уж под душем, пока они ощупывали меня. Я гордился своими плечами, бедрами, пенисом, ранами, я чувствовал себя Ахиллом на поле после битвы.

Ведь Ахилл был, в сущности, таким же простым парнем, как и мы, набивал я цену себе и всей нашей компании, стоя под обжигающими струями душа; да, он был таким же парнем, как и мы, с телом культуриста, находящимся в центре интриг, которые плели вокруг него женщины, корешки, взрослые, и у него наверняка бывало гадкое настроение, сдавали нервы, наверняка его посещало отчаяние, когда он томился днями и ночами под крепостными стенами Трои. О войне с Троей нам читали лекции в университете, и когда я присутствовал на занятиях, меня не покидало чувство обиды и сожаления. Почему о нас, молодых воинах, сражающихся за знания в университете и за место в вагоне метро, никто не слагает мифов? Да, среди наших преподавателей есть много Агамемнонов, но — какая жалость, какая несправедливость! — нет даже тени Гомера, чтобы воспеть наши подвиги.

Я был самым высоким в группе и теперь, пока мои приятели раздевались, чтобы пойти в душ, мог хорошо их рассмотреть. Нерегулярное питание, напряженные спортивные тренировки, постоянная беготня и бессонные ночи незаметно изменили мою фигуру. «Слушай, старина, ты, может, и не идеально сложен, но в чертовски отличной форме!» — бросил мне дантист, славный парень, всегда готовый восторгаться успехами других. Остальные ребята оправдывали недостатки своих фигур работой, служебными обязанностями, из-за которых им приходилось переедать и выпивать лишнее. «Так он же студент!» — возразил менеджер из телефонной компании, мучавшийся по поводу своего животика.

Я наслаждался душем, с почтением намыливая свой член, длинный и тяжелый, который слегка приподнимался под тугими струями воды, словно отдавая мне честь, и почти забыл о Поле и Анне, обо всех сообщениях, присланных мне на мобильник. Я думал о себе, обо всех женских прелестях, которые созерцал и которым подчинялся, я думал о Камилле и о том, что недостаточно любил себя, что должен любить себя сильнее, чтобы она полюбила меня. Она видела мой член, и я видел все ее прелести, мы видели друг друга голыми десятки раз, и я говорил себе, что больше не буду ее приятелем, простым наблюдателем и защитником, другом детства, выдуманным братиком, третьим близнецом, всё, с этим покончено. Я вышел последним из раздевалки и только тогда вспомнил о старом друге и девушке со ступенек.

Они сидели в кафе напротив клуба, точнее говоря, Поль уже стоял, собираясь уходить, а его кейс лежал открытым на столе. Через окно я видел, как он вытаскивает мобильник, что-то говорит, но, по всей видимости, в пустоту голосового ящика (моего, разумеется). Когда он закрыл кейс, Анна тоже встала, а я бросился, сам не зная почему, за грузовичок, припаркованный у кафе. Они вернулись в клуб, чтобы проверить, там ли я, затем снова вышли на улицу, и Поль еще долго внимательно смотрел по сторонам.

Он повернулся к Анне, чтобы, я был уверен, попрощаться, но что-то произошло, так как они вместе пошли по улице. Анна, казалось, не шла, а летела, привязанная к нему невидимой ниточкой. Анна, моя маленькая Анна, настолько легкая, что малейший порыв ветра мог унести ее, а она была готова ухватиться за первую подставленную руку и, не раздумывая, полететь рядом. Не бойся, моя маленькая Анна, Поль не грубый мужлан, он — мой друг и не причинит тебе ничего плохого. Я смотрел, как они удаляются, не понимая, куда же они идут, хотя мне нужно было побежать за ними вдогонку и остановить их. Поль еще раз оглянулся в последний раз, в мою, как мне показалось, сторону, — пуз-пуз-пуз, я клянусь, Паоло, — и нервный безумный хохот вырвался у меня из горла.

Я вернулся к своему дому, но меня там никто не ждал, и я стал просматривать сообщения. Паола требовала назад свой конспект и подробно рассказывала о фильме, на который ей хотелось бы сходить со мной, все остальные были на одну и ту же тему: старики Дефонтены тоже «выбрались» в Париж на сельскохозяйственную выставку, они собирались поужинать с Лео и Камиллой и назначали встречу в ресторане на Эйфелевой башне. «Будет здорово, если ты придешь, Дефонтены очень хотели с тобой поговорить», — сообщала моя мать. «Где ты пропал?» — спрашивали Лео с Камиллой. Хотя ужин на Эйфелевой башне был, по-видимому, в самом разгаре, Камилла писала: «Звонил Поль, встречаемся у нас в студии после ужина». И еще было сообщение от Поля: «Рафаэль?» Только мое имя и знак вопроса — знак озабоченности, полной братского участия. Я чувствовал себя измотанным и опустошенным, мне нужно было собраться с мыслями, заглянуть в себя.

Время, время моего тела и разума, словно приклеенное ко мне, медленно разворачивалось. Я разделся догола и долго изучал себя в зеркале хозяйского шкафа, поворачиваясь в разные стороны, чтобы лучше рассмотреть свое тело, затем сделал несколько гимнастических упражнений и приступил к методичной мастурбации, после чего все закрыл, ну, как захлопывают ящик, то есть снова оделся и занялся ничегонеделанием, позволяя времени моей жизни творить свое дело внутри этого ящика, в то время как мой успокоившийся разум решил ни во что не вмешиваться.

Я хотел бы, чтобы меня накормили через трубочку, но при этом я продолжал бы лежать и никого не видел бы. Увы, телепатия не всегда приносит ожидаемый результат, так как в дверь постучалась моя хозяйка. В руках у нее была небольшая кастрюлька. «Представляете, господин Рафаэль, у меня получился замечательный кус-кус», — произнесла она восторженным тоном, сама пораженная своим кулинарным подвигом, потому что обычно готовила только рыбу, и я хорошо изучил запах трески с капустой. «Спасибо, госпожа Мария», — вежливо ответил я, согласный принять кастрюльку, но только не повариху. «Вы, случайно, не заболели?» — с обеспокоенным видом спросила она. «Вовсе нет, — заверил я, — обещаю вам, что все съем». Она еще немного поболтала и в конце заключила: «Время знает, что делает». Я убежденно подтвердил: «Да, знает», — у нас было полное согласие по данному пункту с госпожой Марией.

Я испытывал теплые чувства к этой маленькой аккуратной женщине, постоянно носившей белые блузки и темно-синие юбки. Она была португалкой, и после долгих лет работы «на других» они с мужем смогли удачно купить в районе Мэри де Лила трехкомнатную квартирку, в которой одну из комнат с отдельным входом оставили для дочери, а когда та вышла замуж, стали сдавать. Они впервые сдавали квартиру, а я впервые снимал жилье, и у нас был, так называемый, медовой месяц. Каждый раз, когда я отдавал им деньги за комнату, они испытывали неловкость, словно это было каким-то недоразумением, мне, кстати, тоже было неловко, потому что я знал, что плачу очень мало, а им казалось, что они берут слишком много. Эту комнату нашла мне моя мать с помощью своих связей в мэрии. Госпоже Марии было известно, что моя мать тоже когда-то работала «на других», и, вероятно, по этой причине или какой-то другой, но она вела себя очень тактично со мной, а я платил ей тем же.

Итак, я жил в настоящей бонбоньерке — девичьей комнатке с розовыми стенами, розовыми занавесками и таким же розовым покрывалом на кровати. Хозяин предложил перекрасить стены, а его жена вызвалась сшить другое покрывало, но я категорически отверг все предложения, считая это жилье временным. Зато я поддержал идею хозяина соорудить для меня откидной письменный стол, который в сложенном состоянии крепился к стене, и теперь я мог при желании работать в своей розовой комнате, сидя на розовой кровати за сосновым столом.

Через год после моего заселения госпожа Мария, постучав однажды в мою дверь, со смущенным видом сказала, что я могу, если пожелаю, принимать у себя друзей, то есть подружку, поправила она себя, они с мужем не видят в этом ничего зазорного, это можно делать днем, когда они уходят в гости к родственникам, «что будет лучше для вас», быстро добавила она, и ее лицо залилось краской. Однако я отклонил их деликатное разрешение на кувыркание в постели с подружками, я отклонил его с той же категоричностью, с которой отказался перекрашивать розовые стены в синий цвет. Или в зеленый. И тоже покраснел как рак. Потому что сразу подумал о Лео с Камиллой.

Но покраснел я не потому, что испугался увидеть презрение в их глазах, когда они высокомерным взглядом будут рассматривать мою конуру, когда увидят госпожу Марию, затянутую в белую блузку и темно-синюю юбку, приветствующую их вежливым «здравствуйте» со слишком пролетарским «р». Нет, я знал, что Лео и Камилла неспособны на презрение, они знали, что такое социальное расслоение и находили язык с представителями низших слоев с той же легкостью, с какой изучали языки в тех странах, по которым им приходилось мотаться со своими родителями. Нет, я заранее покраснел оттого, что представил, какую пищу найдут они здесь для своих фантазий. Фантазий, которые захотят реализовать прямо здесь.

Я снова вспомнил двух шестилетних малышей, забившихся под покатую крышу сарайчика во дворе нашего дома и молча смотревших на меня большими глазами, загадочно блестевшими в темном, затянутом паутиной, углу пристройки. Я вспомнил, как спустя несколько лет они застали меня в том же дворе, где я в одних шортах, весь в машинном масле, чинил, обливаясь потом, свой велосипед, и как они снова втиснулись в тот же угол, прижав колени к подбородку, и как их четыре глаза светились от радостного изумления: «Смотри, Рафаэль, мы еще помещаемся!» Мы не виделись несколько лет, но они первым делом залезли под крышу пристройки, и им было наплевать, что свисающая лохмотьями многолетняя паутина цеплялась за их волосы!

И теперь я представил их в своей розовой бонбоньерке, радостных возбужденных, играющих в кроликов, сошедших с чашек их раннего детства: Флопси, Мопси, Питера и Ватного Хвостика, — спорящих до хрипоты, кто будет Флопси, а кто Мопси, так как Питером был всегда я. Мы уже играли в эту игру в доме у Дефонтенов, но кто же будет Ватным Хвостиком? А Ватным Хвостиком будет тот, кого поймают за хвост! А еще я представил, как они, согнувшись в три погибели, пролезают в проход между кроватью и стеной, опускают на себя откидную сосновую доску, сооруженную господином Хосе, ерзают на месте, стараясь подтянуть под себя ноги и руки, которые стали гораздо длиннее с тех пор, как они прятались под крышей сарайчика, или как они, извиваясь, заползают под мою кровать по аналогии с давними играми под калифорнийской кроватью. Замечательная картина — великаны под кроваткой гнома! Я даже видел, как их руки осторожно скользят по розовому одеялу, стягивают один из моих носков, моих длинных носков, пахнущих каштаном, очень сильно пахнущих каштаном, и, — черт возьми! — может, они начнут по очереди душить им друг друга или же лягут друг на друга, сделав то, что совершили под калифорнийской кроватью, и что, уверяли они, никогда больше не повторилось. И я верил им, сомневаясь даже в том, что и первый раз-то был, — вот о чем я думал, когда госпожа Мария, краснея от волнения, проявляла, как добрая и честная хозяйка, заботу о молоденьком квартиранте.

И я поспешил сказать: «Нет, что вы, об этом не может быть и речи, госпожа Мария», не может быть и речи о том, чтобы пустить сюда Камиллу и Лео, которые превратят комнату вашей дочери в норку для Флопси, Мопси, Питера и Ватного Хвостика, очаровательных британских кроликов, о которых вы никогда не слышали. Однако сегодня, когда мне нужно было вернуть конспекты Паоле, нормальной и отзывчивой девчонке, с удовольствием занимавшейся любовью, я согласился бы, чтобы моя комната была не такой розовой, а стала бы голубой, или зеленой, или совершенно белой, и я смог бы позаниматься здесь с Паолой или заняться с ней чем-то другим, если бы мои хозяева задержались в гостях у родственников.

Я ни разу не обронил имени Паолы перед специалистами по делам молодежи, уберечь ее от допросов — было для меня делом чести. Каждый раз, когда меня расспрашивали о «странных связях с девушками», я замыкался в себе, думая о Паоле, единственной, кто мог бы доказать, что не все мои отношения с девушками были «странными». Но я никогда не выдам ее. Никогда. Из глубины убежища, где я прятал Паолу, я говорил себе: «Нет, нет, я не тот чокнутый, которого вы описываете».

«Другими словами, вы были наблюдателем, — констатировали во Дворце правосудия. — Вы довольствовались тем, что смотрели, а сами, значит, никогда любовью не занимались?» Да нет, занимался, я любил Паолу, но вы об этом не узнаете никогда! «И с юной Анной вы не занимались любовью, а просто подарили ее своему приятелю Лео, то есть вы были, по сути, его поставщиком». И еще более мерзкие предположения: «Близнецы платили вам за то, что вы вербовали для них живой товар, этим вы, собственно, и зарабатывали себе на жизнь», а когда я завопил: «Нет», они напомнили мне историю с формой для кендо.

У них была копия чека на семьсот пятьдесят евро, выписанного на имя близнецов, который откопал адвокат близнецов, и я точно знал, что эту мысль подбросил ему Бернар Дефонтен, забывший о том, что все эти годы он продолжал дружить с моей матерью, но не забывший ту жалкую сцену с растерянным юношей, который отказался от его денег, потому что и так много взял в долг у его детей.

И если бы не возмущение бабушки Дефонтен, вскочившей со своего места и резко одернувшей адвоката, которого оплачивал ее сын, чтобы тот защищал в суде ее внуков и замял этот скандал, а главное, сделал все возможное, чтобы избежать огромной компенсации, которую требовал другой адвокат, если бы не старушка Дефонтен, сидел бы я уже в тюрьме, мучаясь от апноэ.

Дыши, чувак, дыши…

Ладно, дорогой лицеист из Бамако, я буду вести себя как мужчина. Я даже вернусь в твои края, в сад возле Дворца культуры, на конгресс писателей, чтобы почувствовать себя счастливым и еще раз увидеть ту молодую женщину, Наташу, которая давала отличные советы таким молодым, как ты и я.

Я сажусь рядом с тобой, потому что ты немного подвинулся, а еще потому, что вокруг тебя столько красивых девчонок, которых еще не одурманили литература и именитые писатели. И пусть девчонки почтительно молчат, но за них говорят их тела, сверкающие улыбки, яркие ленточки, вплетенные в тугие косички, серебристые браслеты, переливающиеся на черной матовой коже, мобильники, спускающиеся на шнурках к их высоким упругим грудям. Мы сидим бок о бок с тобой и смотрим на молодую писательницу с острова Реюньон, которая неожиданно берет слово и, перекрикивая смех в зале, бросает нам свое знаменитое: «Сто страниц, это…». Твои подружки усмехаются, ты подмигиваешь мне, а я поднимаю руку и говорю: «Мадам, пожалуйста, можно вопрос?» Молодая писательница замолкает, переводя на нас взгляд и не понимая, кто из двоих мальчишек обращается к ней — белый или черный. Тогда ты легонько толкаешь меня локтем в бок: «Давай, чувак», и я продолжаю: «Мадам, сто страниц — это первая веха, первое свидание с самим собой, если я правильно понимаю?» Наташа кивает головой, пока все нормально, но что я еще скажу? А ты шепчешь мне: «Нормально, чувак, продолжай», и я продолжаю: «Мадам, в таком случае можно предположить, что двести страниц являются второй вехой?» — «То есть?» И я вдруг осознаю, что действительно беседую с писателем, я, шестнадцатилетний подросток, который впервые покинул свой провинциальный городок, а ты, мой незнакомый друг, заметив, что я теряю смелость, берешь, в свою очередь, слово и звонким голосом заявляешь: «Он хочет сказать, что после двухсот страниц, на второй вехе, встречаешь кого-то другого». Теперь уже слушают все: признанные писатели, лицеисты, зрители. Наташа слегка наклоняется вперед, чтобы лучше рассмотреть бледного тщедушного юношу, я вижу ее ободрительный жест и снова вступаю в беседу: «Вторая веха — это встреча с попутчиком». — «И кто же попутчик?» — спрашивает она, хитровато поблескивая глазами, и мой сосед, который за словом в карман не лезет, отвечает вместо меня решительным, с вызовом, тоном: «Вы, например, мадам». Тогда Наташа переводит взгляд на меня: «Именно это вы хотели сказать, молодой человек?» — «Совершенно верно, — отвечаю я, — тот, кто впервые одолел двести страниц на писательской стезе, нуждается в том, чтобы рядом с ним был особый попутчик, который немного опережает его на творческом пути, но не ушел слишком далеко вперед, вы так не думаете?» И тут другие писатели, до которых наконец дошло, к чему клонит незнакомый паренек, пустились в очередную дискуссию: должен ли писатель, как некогда художники, идти в подмастерья к именитому мэтру, или же самостоятельно выбирать путь и полагаться на собственные силы, талант — с этим рождаются, или же нужно брести, спотыкаясь, в поисках поддержки, кстати, интересно, одинаково ли это применимо к прозаику и поэту, а как это происходит в странах, где доминирует устное творчество, и в странах, где писатели пишут на языке колонизаторов, короче, дискуссия становится слишком непонятной для нас, лицеистов. И тут мой сосед, воспользовавшись первой паузой и словно продолжая беседу с Наташей, спокойным ровным голосом произносит: «Мадам, мой друг хочет знать, может ли он послать вам свою рукопись, когда закончит свои двести страниц?»

Признанные писатели прерывают свои витиеватые речи и, поскольку это не к ним обратились с почтительной просьбой, вжимаются, словно обманутые женихи, в свои кресла. Наташа замирает в нерешительности, не находя сразу ответа, хотя могла, как любой преподаватель, небрежно обронить: «Пусть сначала напишет свои двести страниц, а потом посмотрим», но она, моя избранница, человек другой закалки. В это время одна из лицеисток, совсем еще девочка, правда, девочка, интересующаяся серьезными вещами, иначе она не пришла бы сюда с одноклассниками, кричит звонким и дерзким голосом: «Тогда получается, мадам, что триста страниц — это третья веха, не так ли?» — «Что вы хотите этим сказать?» — кажется, с нисхождением шепчут признанные писатели, готовые поиграть в кошки-мышки с хорошенькой спорщицей. «Так вот, эта веха — встреча с читателями, публикой, ну, как здесь!» — с торжеством в голосе произносит девчонка. Вот это да, восхищается Рафаэль, а у нее голова работает что надо!

До свидания, прекрасная незнакомка, до свидания, мой незнакомый друг, я уже слышу, как ко мне стучится реальность, слышу свою квартирную хозяйку, мне надо вернуть ей кастрюльку, но не уходите далеко, оставайтесь рядом со мной, и ты тоже, Наташа, вы мне очень нужны.

Мадам Мария частенько говорила: «Время знает, что делает». А ее муж любил уточнить: «Уж такие сейчас времена», сопровождая свои слова то вздохом, то покачиванием головы, то еще каким-нибудь жестом. Они прекрасно говорили по-французски и вряд ли вкладывали особый смысл в слово «время». Речь шла не о смене времен года любимой теме бесед жителей моего городка, и не о дожде, граде, капризах погоды, прогнозах на урожай, а о том, что составляет нашу жизнь. Повседневную жизнь маленького человека — для госпожи Марии, и жизнь всего человечества — для господина Хосе.

Поначалу они меня раздражали: пилят и пилят одно и то же. Студенты, даже такие безалаберные, как я, очень быстро привыкают к четкой формулировке предложений, и пусть не всегда сами следуют этому правилу, но быстро вычисляют тех собеседников, которые его не соблюдают. Проверяя работы студентов, преподаватели часто сопровождают свои отметки замечаниями: «слишком расплывчато», «требует уточнения». Я всегда испытывал желание обронить в разговорах с квартирными хозяевами: «слишком расплывчато», «требует уточнения», пока однажды со всей ясностью не осознал, что интуиция, которую не дает никакое образование, помогала им четко очертить те границы, в которых протекала моя жизнь.

Время, которое знает, что делать, было моим временем в той вялотекущей жизни, когда мы с Полем бесцельно бродили по тихим улочкам нашего городка. То было время, с которым я никогда не был в ссоре и спокойно ждал, что оно предложит мне в следующий момент. Наши желания совпадали, я чувствовал себя в нем, как в колыбели, не обращал внимания, когда его бег немного ускорялся, и даже когда умер мой отец, — единственном рывке, который оно сделало, я знал, что оно вскоре вновь убаюкает меня своим неторопливым бегом. И даже когда оно нарушило скорость с прибытием в нашу школу Лео с Камиллой, когда я узнал, что оно способно меняться, время все равно знало, что делает, оно оставалось моим временем, слышавшим биение моего сердца. Но оно было также временем Поля, Лео с Камиллой, Дефонтенов, моей матери и бабули, и многих других, о которых я рассказывал.

Однако где-то рядом были совсем другие времена, которые, как кони, неслись с пеной на губах, рассекая воздух в неистовой скачке, подстегивая разгоряченных коней недобрых эпох, чье неистовое брыкание отзывалось эхом в теле- и радионовостях. Наше же собственное время, сморщенное и покоренное, приковывало Лео, Камиллу и меня к креслам перед телевизором. Мы смотрели все каналы подряд: европейские, арабские и даже азиатские, — и когда под утро, отупевшие от выпусков новостей, выключали телевизор, кавалькада не прекращала свой бег, просто копыта лошадей оборачивались войлоком сна. Безумные времена неслись вдалеке, не трогая нас, словно мы затерялись в какой-то туши, лишь изредка они пробегали совсем рядом, рикошетом забрызгивая нас грязными каплями. Камилла видела Нур в каждой женщине, облаченной в чадру. «Нур сейчас в Бордо», — замечал я. «Заткнись, Раф, тебе этого не понять», — бросала она и сразу меняла тему, но, тем не менее, была готова защищать каждую женщину в чадре. В кварталах, где жили люди ее круга, арабские женщины попадались не часто, но однажды Камилла вернулась домой с синяком под глазом, так как подралась с каким-то типом, сопровождавшим мусульманку. «Представляешь, в такую жару она была закутана с ног до головы, а этот козел топал в легкой тенниске и сандалиях! Я спросила у него, что за привидение он таскает за собой, он разозлился, я со всей силы врезала ему по ноге и смылась». Она явно гордилась совершенным подвигом. Что касается Лео, то он мечтал отправиться с репортерами в какую-нибудь горячую точку, чтобы рисовать портреты. Один женский журнал, опубликовавший несколько его рисунков, уже собрался подписать с ним контракт, но тут главный редактор, открыв его паспорт, с ужасом обнаружила, что он несовершеннолетний. Я вздохнул с облегчением, ибо собирался уже звонить маме, чтобы спросить, как мне поступить с Лео, хотя, кто знает, может, она взяла бы не мою, а его сторону! А мне не хотелось бы выглядеть в ее глазах мокрой курицей.

В тот вечер, когда я не пошел в ресторан на Эйфелевой башне, я не стал никому перезванивать, а только сбросил сообщение Паоле, что не смогу пойти с ней в кино, потом лег на кровать, уставившись в потолок. Ночные звуки сменились звуками пробуждающегося города, шумом проезжавших машин, грохотом мусоровоза, криками бегущих в школу детей, я забылся сном после полудня, но не проспал и нескольких часов, как меня, словно толкнув в бок, разбудило тревожное чувство. Спортклуб. Там что-то происходит. Надо бежать туда, сию же секунду.

Когда я пришел в клуб, на сей раз без опоздания, то сразу увидел, что предчувствие меня не обмануло.

Анна сидела, как всегда, на ступеньках. Рядом с ней стояла Камилла. Камилла, от которой невозможно было отвести глаз! Королева красоты, вылитая модель, в одежде, которую при мне никогда не носила, накрашенная, с необычной, асимметричной прической, удлинявшей ее лицо, подчеркивающей блеск глаз, впрочем, у меня не было времени проанализировать все это, Камилла всем своим видом передавала мне сообщение.

Анна смотрела на нее с восхищением, парни не спешили надевать на себя шлемы, да и несколько девчонок, занимавшихся с нами кендо, тоже не скрывали своего любопытства. И хотя сообщение Камиллы предназначалось мне, оно распространялось с невероятной скоростью, мне нужно было срочно его перехватить. Я как можно спокойнее подошел к ней и взял за руку: «Мы уходим». — «А твоя подружка?» — с вызовом спросила она, но руку не отдернула и покорно последовала за мной.

Мы на улице. Я украдкой смотрю на Камиллу и посмеиваюсь, ей не слишком удобно идти в узконосых ботиночках на высокой шпильке, но пусть выкручивается сама. «Что означает этот маскарад?» Она не отвечает. Мы идем достаточно быстро, Анна семенит за нами, волосы закрывают ей лицо, я останавливаюсь, чтобы подождать ее. «А почему же Лео не пришел?» Камилла пожимает плечами, а Анна еле слышно говорит: «Он сказал, что будет готовить ужин». Ах, вот как, прекрасно, все друг с другом уже перезнакомились, нас ждет общий ужин! «И Поль тоже придет?» — «Ты прекрасно знаешь, что он уехал, — говорит Камилла. — Было очень мило снова встретиться с ним. А почему ты нас вчера бросил?» Я не знаю, к чему она клонит, я испытываю к ней жалость, потом начинаю ее бояться, наши взгляды пересекаются, на мгновение мы становимся самыми близкими существами на свете, а через секунду — уже чужими. Анна не должна быть здесь, но она здесь, слишком много нестыковок, в такси я думаю о Паоле: почему бы и ее не пригласить к нам, мне очень нужен громоотвод, а она могла бы стать хорошим громоотводом.

В этот момент я мог бы остановить такси, выйти из него и вернуться в свою розовую бонбоньерку, растянуться на своем воображаемом гамаке между двумя любимыми изречениями моих квартирных хозяев и раскачиваться между «временем, которое знает, что делает» и «уж такие сейчас времена», а затем, почему бы и нет, сесть за сосновый стол и сделать письменное задание об Ахилле, а вечером, чувствуя себя довольным и счастливым, отправиться в кино с Паолой, после чего написать настоящее письмо маме, вложив в него присланный ею чек, поскольку в ближайшие выходные я пойду с господином Хосе работать маляром на стройке. Все это было еще возможно, моя настоящая жизнь была совсем рядом, готовая откликнуться на мой призыв, снова принять меня. Давай, скажи шоферу: «Остановись!» Но я ничего не сказал. Две противоборствующие силы сошлись за меня в схватке, каждая из них по отдельности была еще управляема, но, сплетенные друг с другом, они превратились в неукротимый вихрь, и, чтобы с этим покончить, я решил пойти до конца и увидеть, что находится в центре этого вихря.

Я резко повернулся к Камилле и изо всех сил сжал ее руки. Я догадался, что сделал ей больно, по ее прерывистому дыханию, но она не произнесла ни звука и в ответ тоже сильно сжала мои руки. Анна смотрела на нас, и то, что я прочел на ее лице, должно было заставить меня выскочить пулей из машины и бежать без оглядки, но я понял это намного позже. Мы приехали.

Лео заказал всем пиццу. «Так вот какой ужин ты нам приготовил!» — расхохотался я. Я был рад видеть Лео, мне казалось, что с каждым днем он все меньше походит на свою сестру, его лицо становилось все более мужественным, он постепенно переходил на нашу сторону — сторону мужчин, — а после нашего разговора в Люксембургском саду о рисунках, лицах и природе я стал его сообщником, не сообщником «близнецов», временным и ненадежным, а тем, на кого можно положиться, и он, и я знали это.

Лео сказал, что с удовольствием встретился с Полем. Тот показал им фотографии, которые скачал из Интернета и которые до сих пор лежали разбросанными на одном из ковров. Большой зал в отеле «Плаза» в Нью-Йорке утопал в цветах, под огромной хрустальной люстрой, по периметру танцевальной площадки, блестящей, как водная гладь, выстроились бесконечные столики для гостей. Камилла в длинном белом платье стоит между отцом и матерью. Камилла танцует с Лео. Камилла и Лео позируют невидимому фотографу. Под каждой фотографией стояло имя: мадемуазель Камилла Ван Брекер-Дефонтен, месье Лео Ван Брекер-Дефонтен. Мадемуазель, месье… Прямо не знаешь: то ли смеяться, то ли плакать. Вот уж действительно, великие люди!

По настоянию матери им пришлось слетать на пару дней в Нью-Йорк. Госпожа Ван Брекер-Дефонтен заметила, что ее близнецы выросли, что, стоя рядом друг с другом, они излучали поистине загадочную красоту, притягивая взгляды окружающих, и если их как следует «натаскать», — говорила она, то любой потенциальный меценат станет гораздо сговорчивее. Близнецы стали козырным тузом в ее игре по добыванию средств на благотворительные нужды. «Вы нужны мне», — сказала она, и это была не просьба, а приказ. Лео и Камилла выполнили все, что от них требовалось: выдержали все примерки, были красивы и соблазнительны, продемонстрировали страстный интерес к Балу колыбелей и его благотворительным целям, с легким изяществом добыли чеки на весьма крупные суммы и, едва исполнив свой долг, быстренько смотались, чтобы избавиться от Астрид. Они были очень тронуты тем, что Поль нашел и распечатал их фотографии, но у их родителей было несколько альбомов с такими снимками.

Они отлично поладили с Полем, который, по их словам, сильно изменился в лучшую сторону, и здорово посмеялись, когда Поль рассказывал об эпизоде с министром, так как этот министр обедал у их родителей, когда был еще депутатом. Они отыскали в электронном ящике родителей его e-mail и дали Полю на всякий случай… Они поговорили об агрономии и политике, «зеленых» и Гринписе (Лео), экономике и политике, а также европейской юриспруденции (Камилла). Короче говоря, близнецы затеяли большую игру с Полем, новым Полем, «который сильно изменился в лучшую сторону», и я терялся в догадках, почему Лео, не любивший болтать, и Камилла, не терпевшая, когда ей противоречили, приложили столько усилий. От их болтовни у меня начало стучать в висках, и мне захотелось поставить на место этих грязных лицемеров.

— Ты показал ему свои рисунки, Лео?

Конечно, он даже не подумал об этом.

— Ты считаешь его слишком тупым, чтобы он мог оценить твое искусство?

По телу Лео пробежала дрожь.

— Вы прикидываетесь, что интересуетесь его делами, но не говорите с ним о том, что действительно значимо для вас, а едва он вышел за порог — как вам уже наплевать на него! Подумаешь, деревенщина, притащился из своей дыры на какую-то сельскохозяйственную выставку, это же не Бал колыбелей, а бал коров и картошки! Может, Камилла, ты рассказала ему о любовных сеансах? Держу пари, что нет!

Мои нервы были взвинчены до предела, я пылко защищал Поля, бросаясь в атаку, идя в рукопашную. Лео продолжал дрожать, Камилла закусила губу, ее растекшийся макияж превратил ее лицо в трагическую маску. Вдруг я понял, что зря обвиняю их. Близнецы вполне искренне расспрашивали Поля о его успехах, они делали это от чистого сердца, они делали это ради него, ради меня, ради нашего детства, для них эти детские воспоминания были самым дорогим на свете, а я сейчас уничтожаю их, уничтожаю самого себя.

— Простите, — сказал я.

— Не беспокойся, — тихо произнес Лео.

Камилла показала мне взглядом на Анну. Та сидела с отсутствующим видом на полу, рассматривая фотографии. Казалось, она ни слова не слышала из нашей короткой стычки.

— Анна? — позвала ее Камилла.

— Я тоже, — сказала Анна.

— …?

— Я тоже ходила на балы, в Аргентине, их устраивали в посольстве. Вначале я танцевала с отцом, а потом мне разрешали танцевать с парнями. Я очень любила танцевать и тоже носила такие же длинные платья. Моя мама специально летала за ними в Париж.

— А чем занималась твоя мать?

— Она была оперной певицей до того, как вышла замуж за моего отца.

— А он кем был?

— Дипломатом.

— Наверняка наши родители его знали, как его фамилия?

— Он погиб, вместе с моей матерью. Их похитили, а затем убили.

— А тебя как зовут?

— Анна.

— Это я знаю, а фамилия?

— Дельгадо, но это не фамилия моего отца.

— А почему ты не носишь его фамилию?

— Это опасно для меня, надо подождать…

— Подождать чего?

— Когда уладят дела моих родителей, это очень сложно объяснить.

— И ты живешь одна?

— Да.

Я с изумлением слушал этот диалог. Камилла учинила настоящий допрос Анне, а та отвечала четко, быстро, но такой натянутой я ее никогда не видел. Лео нахмурил брови: «Ладно, Камилла, довольно».

— Это так грустно, — заключила Камилла.

И я узнал голос моей настоящей Камиллы, искренний и полный участия, и тотчас же злой ветер утих, атмосфера слегка разрядилась, но время от времени порывы ветра давали о себе знать, резко меняя направление, — слово, которое часто упоминала моя мать, говоря о моем будущем. Ненавистное слово «направление» снова всплывало, как утопленник, в моем сознании, но в этот вечер я не ощущал никакого направления, а опять погружался в трясину печали, терял под ногами почву и не знал, за что уцепиться в этой жизни. Но разве Анна не говорила мне, что ее мать была актрисой? И что ее родители погибли в авиакатастрофе? Или я что-то перепутал?

Лео тоже был на взводе — пицца, которую он поставил разогревать в духовку, подгорела, он попытался было приготовить спагетти, но переварил их, в результате мы все выбросили и снова заказали пиццу по телефону. «Ее привезут теплой, разогревать не придется», — как-то не очень убедительно произнес Лео. В ожидании пиццы мы не знали, чем заняться. Анна все еще сидела на ковре, перебирая фотографии с Бала колыбелей. Она подолгу рассматривала каждую из них, потом принялась перебирать диски, потом опять вернулась к фотографиям. Вдруг она все бросила, обхватила голову руками, и занавес из волос упал на ее лицо. Такой я увидел ее в первый раз на ступеньках спортзала.

Камилла неожиданно произнесла: «Извини за мое любопытство». Анна подняла голову: «Раньше я не была одна, у меня был друг, но он уехал в Японию». — «Вот как, — усмехнулась Камилла, — но теперь у тебя появился новый друг, не так ли?»

И снова подул колючий ветер; я не понимал, что за новые нотки проскальзывают в голосе Камиллы. Она посмотрела на меня, и я вдруг снова увидел ее шестилетней девочкой в белоснежном платье. Над нами скрипят качели, а мы стоим на гребне горы, понимая, что сейчас упадем, но не знаем, в какую сторону, — я что-то совсем запутался. Новый друг? Кто? Я? Лео? К чему она клонит? Я по-прежнему не мог собраться с мыслями, но всё так и происходило: фотографии, допрос Камиллы, ее извинения, сгоревшая пицца, забытые спагетти, друг, уехавший в Японию, новый друг без имени, но были еще и подземные течения, которые прокладывали себе русло под этими событиями, и ветер, сбивавший меня с пути. Я пытаюсь рассказать обо всем этом, но снова теряю направление мысли и снова возвращаюсь к фотографиям, пицце, однако это никого не интересует, как и истории про течение и ветер, и про то, что пробивает себе путь на поверхность. Невозможно об этом рассказать в таком месте, как кабинет моей судьи во Дворце правосудия.

Вы же, мой господин психоаналитик, выслушали меня очень внимательно. «Эта Анна — чужеродный элемент…» — пробормотали вы. А я в ответ закричал: «Нет, неправда, неправда!» Анна была мне очень близка, говорил я, она была мне гораздо ближе, чем Паола, с которой я занимался любовью у нее дома после наших походов в кино. Я ухватился за эту идею, как за спасательный круг. После того разговора я пропустил несколько сеансов, а когда появился вновь, не хотел больше говорить об Анне и той роковой неделе — «все и так в курсе того, что произошло». Отныне я был совершенно одинок и хотел говорить о своем будущем: может, мне стоит бросить учебу, пойти работать, приобрести специальность? «Я не даю советы о том, как вам устроиться в жизни, Рафаэль», — сказали вы мне своим вкрадчивым голосом. «А для чего вы тогда вообще нужны, для чего?» — завопил я и ударил кулаком по стенке. Тут мы услышали шорох за вашей идиотской дверью с псевдоизоляцией, а когда вы вскочили с места и приоткрыли ее, то я увидел в проеме физиономию пациентки, ожидавшей своей очереди в приемной. Это была та самая убитая горем дама, которую мне удалось однажды рассмешить, когда я подслушивал, приложив ухо к серой обивке той самой двери. Но когда вы ее застукали, она смотрела не на вас; месье, а на меня, прикладывая руку к уху, будто подслушивает разговор, и на ее усталом лице бродила едва заметная улыбка. Она закрыла дверь, а меня захлестнула волна благодарности — я часто испытывал подобное чувство к людям, которых едва знал, но которые именно в нужный момент подавали мне маленький, но очень важный знак. Это было похоже на то, как в ночном небе ты неожиданно видишь падающую звезду и сразу чувствуешь успокоение.

Доев пиццу, мы не знали, ни что говорить, ни что делать. Я хотел уйти, но Камилла упросила меня еще ненадолго остаться — я не понимал, чего она хочет и зачем приходила в клуб. Конечно, я должен был догадаться, что это Поль рассказал им об Анне, не зная, что я ничего не говорил им о существовании девушки со ступенек, с которой он познакомился в спортзале и которую нашел «немного необычной, но интересной». Реакция близнецов его удивила. «Я думал, вы в курсе, Раф с ней, видно, давно знаком», — уже позже рассказал мне Поль. Затем он понял, что попал в неловкое положение и попытался перевести разговор на другую тему, но Камилла вцепилась в него мертвой хваткой. «У нее был такой взгляд… у меня прямо мурашки по спине побежали», — вспоминал он.

Весь этот вечер стоит перед моими глазами, как картина. Вишневые занавески из тафты, что недавно повесила госпожа Ван Брекер. Анна полулежит в мягком кресле, которое мы долго мяли и давили, чтобы придать ему форму груши. Камилла зачесала ей волосы набок, подвела ей глаза, заставила ее перемерить кучу нарядов, пока не остановилась на длинном черном платье, которое держалось на одной бретельке. Анна безропотно слушается ее, только, переодеваясь, застенчиво отворачивается, прикрывая грудь. «Можешь не прятаться, они привыкли, — говорит Камилла, — и потом, ты очень красивая». Лео рисует, зачеркивает, бросает листок, хватает новый, черные платье и кресло сливаются друг с другом, бледное лицо Анны и ее белые плечи, кажется, плавают в пустоте, бретелька ярким штрихом отпечатывается на ее коже, дрожащая от ветра занавеска, подсвеченная настольной лампой, нависает над ней зловещей аурой, я наблюдаю за картиной, восседая на своем золотом троне, а сзади, обнимая меня за плечи, стоит Камилла.

«Наклони голову, вытяни шею, смотри прямо на меня, смотри в сторону», — командует Лео. У меня на глазах происходит нечто невероятное: Анна не сводит с Лео глаз, она ловит каждое его указание, иногда предвосхищая его, с каждой минутой она раскрывается, расцветает, усталость, кажется, ее не берет, жизненные силы, дремавшие в ее теле, бурлят, закипают, она просто светится от счастья. «Похоже, ей нравится», — шепчет мне на ухо Камилла. Сейчас никто не узнал бы в Анне девушку, сидящую в скрюченной позе на ступеньках, вечно одетую в платья неопределенных тонов, такую испуганную, что, казалось, тронь ее пальцем — и она упорхнет. Новая Анна не боится взглядов, напротив, она жаждет их. Когда Лео на минуту прекращает рисовать, Анна собирает листы, разбросанные у ее ног, внимательно изучает их, аккуратно складывает в стопку рядом с собой и успевает принять позу до того, как Лео достает новый листок. Во время одного из перерывов, когда мы с Лео стоим на кухне и пьем воду, он возбужденно говорит мне: «В этой девчонке есть что-то особенное, сам не пойму что, но мне надо это найти». Как обычно, когда он сосредоточен, у него рассеянный и одновременно напряженный взгляд, и он разговаривает больше с самим собой, нежели со мной. Я спрашиваю: «Так что, оставим ее на ночь?», но он уже ушел.

Я дремлю в своем кресле, но Камилла расталкивает меня. У нее в руках дневник наших любовных сеансов. «Давай, записывай!» — шепчет она. «Но зачем, — удивляюсь я, — это же не сеанс!» — «Это гораздо сильнее, пиши!» Я пишу лишь бы что: «бабочка, добыча, опасность». Камилла заглядывает в дневник через мое плечо, но не произносит ни слова, и только когда мой карандаш замирает, она легонько толкает меня в бок и шепотом произносит: «Поставь дату». Я ставлю дату, вот почему я точно знаю, что тот вечер произошел ровно за неделю до последнего вечера.

Моя судья удивлена такой точности: «Не похоже на вас, Рафаэль, вы всегда так расплывчаты в вопросах времени». — «Я помню, вот и всё», — твердо говорю я.

Анна увидела этот дневник. Я сказал, что она не сводила глаз с Лео, — это правда, — она следовала за каждым его движением, как музыкант за взмахом дирижерской палочки. Он дирижировал изгибами ее тела, заводил их, наполняя мелодией жизни. Но все же при малейшей паузе, когда она застывала в нужной позе, а Лео наклонялся в поисках нового листа, она бросала взгляд в мою сторону, — короткий, тревожный, вопрошающий.

Она видела эту тетрадь, лежавшую у меня на коленях, и то, что я в ней что-то пишу, и Камиллу, положившую голову мне на плечо.

В ту последнюю неделю она приходила к близнецам каждый вечер, собирала все рисунки, разбросанные Лео, и торопливо засовывала их в свою сумку, словно боялась, что их у нее отнимут. Камилла была измотана, я тоже, но Лео, казалось, не знал усталости, пребывая в какой-то горячке. Потом я провожал Анну до такси, давал ей деньги на дорогу, полученные от Лео, возвращался к близнецам и оставался у них до утра, опасаясь, что они проспят занятия в Эльзасской школе, затем возвращался к себе, чтобы меня увидела госпожа Мария, точнее, услышала, для чего я специально немного шумел в своей розовой бонбоньерке, после чего засыпал, а вечером снова ехал на метро к близнецам. Вскоре приходила Анна, нас все сильнее затягивала трясина, я постоянно твердил себе, что так не должно больше продолжаться, что этому нужно положить конец.

Я сказал Анне, что отвезу ее на море. «Никогда не видела моря», — ответила она мне, что прозвучало немного странно для дочери дипломата, но я понял это по-другому: она никогда не ездила на море с парнем, не бродила с возлюбленным по пляжу, любуясь набегавшими волнами. Я сказал: «Мы поедем в Кабург», и в голове у меня мелькнула мысль, что, может, она начнет мечтать о романтическом путешествии со мной в качестве ее возлюбленного. Однако я не мечтал о романтическом путешествии. Я просто хотел удалить ее, себя подальше от этой квартиры на улице Севр, избавиться от ее ядовитого очарования. А Кабург был единственным местом на побережье, которое я хорошо знал.

Мы с близнецами шикарно провели там два дня в «Гранд-Отеле», где любил останавливаться Пруст. У нас был номер с просторными смежными комнатами, с общей ванной, искусно отделанной под старину, а вечером нас ждал ужин в большом ресторане отеля. Я как совершеннолетний сказал администратору, что приехал с двоюродными братом и сестрой, чтобы отметить день рождения последней, но никто, в общем-то, ничего не проверял. А вечером, когда ужин подходил к концу, свет в зале погас и от дверей в нашу сторону поплыли мерцающие точки, оказавшиеся семнадцатью свечками на огромном торте, который официант прикатил на тележке и который привел Камиллу в полный восторг. А потом мы гуляли в обнимку по пляжу, шагая против ветра вдоль темного неспокойного моря.

Вернувшись в отель и поднявшись на наш этаж, мы увидели, что перед каждой дверью выстроились в ряд мужские туфли. «Это для того, чтобы их почистили», — объяснила мне Камилла. «Какие-то траурные линии», — задумчиво произнес Лео. Мы принялись изучать выставленные туфли — английские, итальянские, — а потом решили переставить их местами. «Перемешиваем только те, что стоят у соседних дверей, чтобы завтра коридорный их все же нашел», — приказала Камилла, сама доброта. У нашей двери мы оставили свои старые кроссовки, полные мокрого песка. На следующее утро наши соседи, по-видимому, нашли свои туфли, так как никаких разгневанных криков слышно не было, но наши кроссовки остались мокрыми и грязными, а рядом с ними лежала красивая ракушка. «Классная!» — воскликнула Камилла, хватая ракушку. Лео дал мне пачку денег, которыми я расплатился на ресепшен, никто не задал никаких вопросов, но мне пришлось поставить подпись на квитанции, которая оказалась в руках моей судьи вместе с чеком на семьсот пятьдесят евро за форму для кендо. Что и говорить, адвокат Бернара Дефонтена свои деньги отрабатывал. А что я мог сказать в ответ? Разумеется, это были не мои деньги и близнецы были несовершеннолетними, с этим не поспоришь. А рассказывать про вымышленный день рождения, темное неспокойное море и маленькую ракушку было не к месту, все равно это ничего не изменило бы.

Однако для нас эти выходные, кроссовки и маленькая ракушка были важной частью нашей жизни. И если вы не хотите представить нас в коридоре «Гранд-Отеля», где мы прыгали и дурачились посреди ночи, где Камилла, нацепив на босые ноги мужские туфли, дефилировала, словно модель на подиуме, смешная и красивая, очень красивая, если вы не хотите представить, как Лео выбежал из нашего номера с тремя парами грязных кроссовок в руках, то вы ничего не сможете понять, и мне даже не стоит рассказывать о том, что случилось позже, так как единственное, что хотел адвокат — это изобличить убийцу.

Воспоминания о том уик-энде взволновали меня, и когда я рассказывал вам об этом на очередном сеансе, месье, у меня снова начался приступ апноэ. «Я понимаю, что это детские дурачества, но неужели вы думаете, что ваши взрослые шалости более забавны? То, что, к примеру, вы вытворяли на выходных со своей женой, это интереснее? Скажите же, скажите». — «Дыши те, Рафаэль, дышите глубже», — спокойно ответили вы и подошли к окну, чтобы открыть его якобы для меня, но я заметил, как вы, повернувшись ко мне спиной, глубоко вздохнули, глядя на привычную суету бульвара Сен-Жермен, вы были озабочены собственным дыханием, а не моим, и мне сразу намного полегчало.

На поездку с Анной в Кабург я одолжил денег у Лео. У меня хватало только на поезд (мой заработок на малярных работах с господином Хосе), но не на отель, а, может, наоборот, не помню. Вероятно, у Лео в тот день не было необходимой суммы, вероятно, он решил перезанять немного у Камиллы, и она, обычно не интересовавшаяся, на что идут деньги, бросила на него проницательный взгляд: «Это для Рафаэля?» Лео, застигнутый врасплох, не знал, что ответить, а Камилла сразу поняла, что деньги предназначались для меня — для нас с Анной.

Накануне выходных, когда я пришел в студию после лекции о Гомере и увидел Камиллу в вечернем платье, то подумал, что госпожа Ван Брекер здесь и они с дочерью отправляются в Оперу.

«Твоя мать здесь?» — спросил я, готовый поскорее смыться.

Госпожа Ван Брекер всегда была любезна со мной, в отличие от Бернара, она не пыталась меня уязвить и с искренним интересом расспрашивала о матери, занятиях в университете, но временами ее вопросы становились слишком неудобными, щекотливыми для такого простого парня, как я. «Вы хорошо ладите с другом вашей матери, Рафаэль?» Я сразу терялся, затравленно оглядываясь по сторонам, готовый провалиться сквозь землю от стыда, но госпожа Ван Брекер, ничего не замечая, невозмутимо продолжала: «Мои свекор со свекровью утверждают, что он очень милый человек, не стоит сердиться за это на вашу мать, Рафаэль. Моя подруга Шарлотта никого не желала видеть после развода с мужем, она заперлась в одиночестве на своей вилле в Жуан-ле-Пен, вы ездили туда, помните, мои близняшки, но это не пошло на пользу ее сыну, вы же знакомы с его сыном, близняшки, он учится в политехническом». Потеряв дар речи, я заворожено слушал ее болтовню, не смея признаться, что никогда не встречался с «другом моей матери», но она уже перескакивала на другую тему, а я не знал, стоит ли мне злиться на нее за то, что она сравнивает судьбу моей бедной мамаши с судьбой ее разведенной подруги, богачки с виллой в Жуане и сынком из политехнического, или благодарить за то, что ставит на одну планку мою мать и свою подружку. Со временем до меня дошло, что она болтает со мной, чтобы просто поддержать разговор, — такова была ее манера проявлять любезность, материнскую заботу, так сказать. Позже я также понял, что госпожа Ван Брекер, несмотря на свое огромное личное состояние, испытывала различные страхи: она боялась развода, старости, переживала за детей и, особенно, за близнецов. Она казалась мне очень красивой, стройной, с величественной осанкой. «Но я же очень толстая, Рафаэль, смотрите, вот здесь, у талии», — и она приподнимала свою шелковую блузку, демонстрируя тугой загорелый живот. Близнецы немигающим взглядом следили за сценой, закрытые в своем мирке. «Как хорошо, что вы оказались здесь, Рафаэль, хоть вы меня можете выслушать, а то им совершенно наплевать на свою мать, хотя мне уже давно пора привыкнуть к этому», — вздыхала она и тут же заливалась звонким хохотом.

Мне не стоило задирать нос, считая себя привилегированным собеседником госпожи Ван Брекер, она вела себя так из-за ее кипучей энергии, а не благодаря каким-то особым моим качествам. Во время нашей следующей встречи она уже ничего не помнила из того, что рассказывала о моей матери и что все еще жгло мое сердце, сама ее жизнь была похожа на вихрь. А когда я оказывался на пути у этого вихря, то попадал к нему в плен. В отличие от Бернара, она никогда не предлагала мне денег. Думаю, она просто не могла вообразить себе, что я нуждаюсь в них, иногда нуждаюсь до такой степени, что не могу купить билет на метро. «Вы много ходите пешком, Рафаэль, это полезно для здоровья. Близняшки, вы должны брать с него пример, а не сидеть взаперти в квартире!» Близнецы хранили твердое молчание. Впрочем, она, вообще, смутно представляла себе, что такое метро, а район Мэри де Лила был для нее заоблачным краем, который простирался далеко за границы ее привычного мира. Однако ее грубая сердечность устраивала меня, внося некий покой в мою душу. И втайне мне нравилась ее манера «поднимать пыль» в квартире Лео и Камиллы, заставлять вальсировать все предметы и фантомы.

И потом, я не переставал думать о королевской кровати в нью-йоркской квартире, о женщине, которая расхаживала по спальне с телефонной трубкой у уха, то огибая белоснежную кровать посредине комнаты, то подходя к огромному, на всю стену, окну, то возвращаясь к кровати, снова огибая ее, затем, закончив разговор, ложась на край кровати и сбрасывая туфли. Я не раз видел, как она сбрасывала свою обувь, входя в студию к близнецам — туфли разлетались в разные стороны, а она с удовольствием разминала затекшие ноги. Я думал об этой женщине, что вытянулась на кровати, расстегнув юбку, чтобы та меньше давила на тугой загорелый живот, представлял, как она тихо сопит, иногда поскуливая во сне, словно щеночек, в полном неведении о том, что под кроватью прячутся две переплетенные тени, которые бесшумно ползают, извиваются, прыгают, вертятся, чтобы не разбудить ее. И она спит спокойным сном, а ее колготки, которые она стянула и небрежно бросила на кровать, потихоньку спускаются до самого ковра, и вот уже две ручки тянутся к свисающему краю колготок и, уцепившись за них, с едва уловимым шорохом тянут по ковру на себя, пока те не исчезают, словно проглоченные спрятавшейся под кроватью тенью. Ее крепкое тело лежит в самом центре кровати, ноги раздвинуты, дыхание ровное и умиротворенное, а те двое под кроватью в полном безмолвии и почти кромешной тьме возятся с длинной тряпкой, которую без устали скручивают и раскручивают, а потом делают ту необычную вещь, как они ее назвали.

Я был единственным человеком, которому они рассказали эту историю. Сцена с королевской кроватью постоянно жила в моей памяти, расцветая новыми подробностями, прибавлявшимися по ходу соединений наших с близнецами планет. Я был единственным свидетелем той сцены, и иногда мне даже казалось, что я на самом деле лежал вместе с ними под кроватью, на которой спала госпожа Ван Брекер и под которой затерялся большой коричневый конверт, и что я, как всегда, находился немного в стороне, присматривая за ними, и, может, именно я ослабил душивший их узел, когда они зашли слишком далеко в своих смертельных играх. Я восставал: «Стоп, это невозможно, мы же разного возраста!» А они мурлыкали: «В том-то и дело, Раф, ты же старше и мог следить за нами». Их разговоры все время крутились вокруг обросшей мифами истории, где смешалось возможное и невозможное, то, что произошло до нее, и то, что случилось после, то, что было на самом деле, и то, что могло произойти. С помощью розового чулка они сплели себе кокон, который плыл по океану времени, он стал для них духовным прибежищем, тайну которого они открыли только мне, но я знал, что они продолжают в нем прятаться, возможно, гораздо чаще, чем я догадывался, и они поймали меня тем самым чулком, потянув на себя, — так я попал в их кокон и выполнил предназначенную мне миссию.

Итак, на пороге студии стояла Камилла в белом бальном платье, в котором она была на Балу колыбелей, и я подумал, что госпожа Ван Брекер заехала за ней, чтобы отправиться на какую-то премьеру в Оперу. Я застыл в нерешительности: бежать или остаться? Сбежать в свою розовую норку или остаться, поприветствовать госпожу Ван Брекер, которая, как всегда, упадет в кресло и, энергично болтая ногами, сбросит свои туфли. «Останьтесь со мною, Рафаэль, пока Камилла собирается». И вот я усядусь на ковер рядом с ней, словно маленькая собачонка, покачивающая головой в ритм болтовне своей хозяйки, радуясь ее присутствию и возможностью любоваться ее крепкими и стройными загорелыми ногами. Лео с Камиллой часто сидели, прижавшись к груди моей мамы, а я был неравнодушен к ногам их матери и имел полное право созерцать их. А потом, возможно, госпожа Ван Брекер задаст мне один из своих шокирующих вопросов, но теперь-то я научился, как не отвечать на них. Мне нужно было просто дождаться, когда она станет рассказывать о проблемах кого-нибудь из своих знакомых, полагая, что эти проблемы похожи на мои, сделает вывод из этой истории, как всегда, прагматичный и оптимистичный, и я буду рад заразиться ее жизненной силой, стать ей ровней, превратиться в одного из тех, кто легко решает любые проблемы, никогда не сгибается, потому что он король на земле. И наш разговор закончится привычной фразой: «Правда, прикольно?» И я согласно кивну головой, так как мне в эту минуту всё в самом деле будет казаться прикольным: переживающая за меня мамаша, мои долги, моя не блещущая успехами учеба, мое будущее, упирающееся в глухую стену, любовные сеансы близнецов, — всё это очень прикольно.

Мне хотелось увидеть госпожу Ван Брекер, голые ноги госпожи Ван Брекер, но платье Камиллы подавало сигнал тревоги, ее платье так и кричало: «Беги, Рафаэль, беги!» Что-то зловещее носилось в воздухе, и я словно слышал свою бабулю с Карьеров: «Гадко все это закончится».

Камилла обычно носила только джинсы и майки, и я ни за что не догадался бы об их крутизне, если бы не видел их в женских журналах, валявшихся по всей квартире, и не сопровождал ее в известные бутики. Я почти не замечал разницы между бесчисленными моделями, которые она мерила, но, удивительно, на ее грациозной и в то же время атлетической фигуре они все смотрелись по-разному, — менялась не только она, но и ее жесты, аура, как меняется свет в течение дня. Я не мог отказаться ни от одной из этих Камилл, и мы брали всё. Джинсы и маечки делали Камиллу моей, длинные бальные платья отдаляли ее от меня.

— Твоя мать здесь?

— Анна здесь.

— Уже?

— Лео захотел встретиться с ней.

— Зачем?

— Ты прекрасно знаешь!

— Нет, не знаю.

— Значит, ты не хочешь?

— Чтобы Лео рисовал ее?

— Чтобы он переспал с ней.

— Но Лео этого не хочет!

— Это ты не хочешь!

— Почему ты так говоришь?

— Потому что ты влюблен в нее.

— Я не влюблен в нее.

— Тогда докажи это, уступи ее Лео.

Мы стояли с ней на лестничной площадке, у дверей в студию. Холодная и разгоряченная, бледная и раскрасневшаяся, прямая как палка, словно под ее бальным платьем было спрятано не гибкое девичье тело, а холодный стальной штык, она смотрела на меня, сверкая от злости зрачками, и внутри у меня закопошились гадкие змеи, дыхание остановилось, я не мог выдавить из себя ни звука. Но как же Анна, кто думал об Анне?

— Докажи это, — упрямо твердила Камилла.

Оттолкнув Камиллу, я вошел в спальню, в которой было ужасно душно и темно, подошел к окну и резким движением распахнул его. Лео сидел на кровати рядом с Анной.

— Закрой окно, — сказала Камилла.

— Здесь нечем дышать.

— Закрой.

— Нет!

— Анна хочет заняться любовью.

— Оставь, — тихо произнесла Анна.

— Как хочешь, — отозвалась Камилла.

Окно находилось в нескольких шагах от кровати, на которой сидели Лео и Анна. Анна встала и шагнула ко мне, Лео вскочил вслед за ней, как вдруг Камилла оказалась между мною и Анной, потом Лео между Камиллой и Анной, мы кружились вокруг кровати в странном вальсе, пока Камилла не схватила меня за руку и не сунула в нее дневник сеансов. «Идем!» — приказала она, и я покорно сел в золотистое кресло, положив тетрадь на колени, а Камилла встала за мной, обвив мою шею руками. Лео снова присел на кровать.

Но кто в этот момент думал об Анне, кто думал о том, чего хочет Анна?

— Анна, — шепотом позвал ее Лео.

— Значит, Рафаэль привел меня сюда, чтобы отдать Лео? — раздался голос Анны.

Тихий дрожащий голосок, дуновение ветерка, крылышки бабочки складываются, шуршание едва уловимо.

— И чтобы написать об этом в вашей тетради? Да, Рафаэль? — еще спросила она.

Никто не ответил бабочке, и она, раскрыв свои крылышки, подлетела к окну и исчезла.

И сегодня я все надеюсь, что она на самом деле улетела в более милосердный мир, опустилась на руку к проходившему пареньку, потом к другому, и в конце концов нашла того, кто никогда не бросит ее и будет бережно нести всю жизнь, окружая заботой и защищая прелестные тонкие крылышки. Анна, летящая к своем ангелу, — таким был памятник, который я воздвиг в ее честь у себя в голове и к которому возлагал цветы каждую ночь, когда страдал от бессонницы, потому что я очень любил ее и понимал ее хрупкую душу, но когда она позвала меня, я не откликнулся. Несколько секунд тишины — и сачок накрыл ее, прибив к тротуару, а окно, как вы помните, распахнул я.

Мы не шевелились, охваченные ужасом, сдерживая дыхание, словно ожидая, когда Анна снова появится в проеме окна, а затем Лео повернул к нам голову. Он выглядел отрешенным и одиноким. И вдруг, приподнявшись с кровати, он, казалось, заскользил к окну, будто притягиваемый гипнотической силой пустого прямоугольника. Я бросился к нему, чувствуя спиной, что Камилла повторила мое движение. Мы изо всех сил оттягивали его от окна, с трудом преодолевая свое оцепенение, а он, глядя на нас застывшим взглядом, продолжал свой бесконечно медленный путь, будто между нами были километры пустыни, пока в изнеможении не опустился к нашим ногам. Сестра положила руку ему на голову, он положил свою руку мне на колено, я сжал его руку в своей, мы превратились в настоящее изваяние, бальное платье Камиллы холодным мрамором упиралось мне в спину, и в таком виде нас нашли через пять минут, а может, через час.

Анну уже увезли, и мы ее больше никогда не увидели. Мы сидели и повторяли одну и ту же фразу: «Она была здесь, а потом исчезла». Несколько секунд, понимаете, все произошло слишком быстро, это не укладывается в голове, это чья-то глупая шутка, она жива, жива, сами проверьте, сидит, наверное, сейчас на ступеньках в спортклубе или у себя дома в ожидании, когда будут урегулированы дела ее отца-дипломата. Однако ее отец не был дипломатом, у нее, вообще, не было никакого отца, а мать ее служила консьержкой в доме на авеню Фош, который она мне однажды показала. Мой приятель дантист утверждал, что говорил мне об этом, но он ничего мне не говорил, или я не слушал. «Мифоман, вот вы кто!» — звенел негодующий голос полицейского или, может, судьи, а я бормотал, повторяя: «Это была просто маленькая бабочка». — «Не говорите так, вы можете навредить себе», — умолял меня мой адвокат, но я должен был ее защищать, однажды я этого не сделал и теперь не мог предать ее еще раз. «Хорошо, пусть будет маленькая бабочка, но эта бабочка обвинила вас в убийстве», — вновь гремели голоса полицейского, следователя, судьи.

Перед смертью Анна чуть слышно прошептала: «Рафаэль, это Рафаэль..» Парень из службы спасения, первый подбежавший к ней, не был уверен, звала она или обвиняла этого Рафаэля, но госпожа Дельгадо ухватилась за предсмертные слова своей дочери. Она рассказала о них адвокату, который владел зданием, где она служила, и занимал в нем весь второй этаж. Тот сразу увидел выгоду, которую можно было извлечь из этого «дела» и согласился представлять ее интересы, обвиняя меня в убийстве, хотя я был малозначимой фигурой, но он собирался использовать меня, чтобы атаковать богатых родителей близнецов. «Я обеспечу вас до конца жизни».

Адвокат, нанятый Бернаром Дефонтеном для защиты в суде близнецов, не только обладал громким именем в профессиональной среде, но еще и сверхъестественным слухом, поскольку тоже прекрасно расслышал последние слова, которые прошептала погибшая. Слабый крик бабочки пронесся над шумными улицами, преодолел каменные стены сотни домов и даже толстую, с настоящей звукоизоляцией дверь его кабинета, долетел до его настороженных ушей и очутился в папке «Дельгадо», которую уже вытаскивала с пыльных полок его секретарша. Он отчетливо слышал: «Рафаэль, это Рафаэль меня толкнул» — и, несмотря на настойчивые возражения молодого спасателя, заявлял, что до сих пор слышит этот ужасный обвинительный возглас. Он вновь и вновь повторял эти слова, мощным эхом разлетавшиеся по залу Дворца правосудия, и уже начинало казаться, что речь идет не об Анне, а об отвратительной Горгоне, что все это не имеет ничего общего с нашей историей, и мне не оставалось ничего другого, как замкнуться в себе и перестать участвовать в этом маскараде.

Меня бесконечно мучили приступы арноэ. «Симулянт!» — негодовал адвокат господина Дефонтена. «Да нет же, — утверждал доктор Вильнёв, специально прибывший из Буриёфа, чтобы свидетельствовать в суде, — он с самого детства страдал от них», но его старческий голос был слишком слаб. «Доктор, вы помните про Юпитера и сирену?» — «Конечно, малыш», — сказал он, вытирая слезы. «И о том, что мое воображение принесет мне однажды удачу?» Но доктор не успел ответить, поскольку адвокат завопил о сговоре, о том, что свидетель и обвиняемый действуют заодно. Мой же адвокат предпочел обойти стороной историю про Юпитера и сирену, равно как и про бабочку, потому что они раздражали судью и вызывали смятение, и, вообще, никто не хотел слушать о том, что могло выставить нас в более выгодном свете, так как это отнимало слишком много времени и не относилось к делу. Суду нужны были не поэзия и мечты, а факты и только факты.

Я не мог доказать достоверность свидетельских показаний молодого спасателя. Я просто знал, что Анна не обвиняла меня, она прошептала не «это Рафаэль меня толкнул», а «это Рафаэля я любила». Вот только где эти слова, где их найти?

Мои лихорадочные поиски тех, кто мог бы их услышать, мест, где они могли бы приземлиться, не увенчались успехом — бабочки не оставляют следов на пыльце и росе. И тут, вспоминая, как ее грустное личико оживает под взглядом Лео, как раскрывается ее красота, когда она позирует ему, как старательно выполняет все его указания, с какой гордостью рассматривает свои портреты, я понял другую вещь: она любила Лео и уже упорхнула от меня к нему, это подле него сильнее всего шуршали ее крылышки, но что тогда означало «Это Рафаэль…»?

Тысячу раз я прокручивал в голове полет Анны к окну и те минуты, которые, предшествовали ему: Рафаэль, Лео, Камилла, затем Лео, Рафаэль, Камилла, я проигрывал сцену под разным углами, и в конце концов это Камилла вышла на первый план. Я постоянно натыкался на нее в своих воспоминаниях: на ее бальное платье, на ее ледяной голос, которым она произнесла: «Докажи это», на тетрадь, которую всучила мне. Камилла, Рафаэль, Лео или Камилла, Лео, Рафаэль, а затем Анна. В итоге, я уже ничего не соображал.

Анна лечилась в Американском госпитале[12]. Госпожа Дельгадо, ее мать, по совету своего адвоката, — как позже выяснилось, она была и его любовницей, — скрыла от суда данный факт, но позже вынуждена была рассказать о попытке самоубийства, которая случилась несколькими неделями ранее (после отъезда жениха Анны в Японию). Плохо завязанный узел легко развязался, и все закончилось благополучно. Услыхав это, я вспомнил, как однажды вечером не увидел Анну на ступеньках спортклуба, как ее волосы всегда прикрывали лицо, как она в несколько слоев обматывала шарфом шею, как поднимала постоянно воротник своей куртки, я вспомнил легкую тень между плечами и лицом, которую Лео изобразил на ее портрете. Однако адвокат Бернара Дефонтена не сдавался и продолжал размахивать над головой счетами, пока бабушка Дефонтен внезапно не разозлилась на своего сына и его адвоката, который ни черта не понимал, и не бросилась на мою защиту, не обращая внимания на дедушку Дефонтена, пытавшегося, впрочем, без особого старания, успокоить ее.

Она говорила о близнецах и обо мне, о нашем детстве, о моей матери, о нашем городке. И вдруг атмосфера в зале суда изменилась, мне даже стало легче дышать, я наконец узнал нашу историю, пусть упрощенную, урезанную, да и судья, кажется, тоже все поняла, поскольку дело было прекращено в связи с отсутствием состава преступления. С самого начала следствия я находился под судебным надзором и был обязан посещать психотерапевта. Я сменил нескольких врачей и только когда встретил вас, месье, то понял, что смогу рассказать вам свою историю. Эти события произошли в начале сентября 2001 года. А через несколько дней, после террористической атаки на башни-близнецы в Нью-Йорке, огромный столб дыма и пепла словно докатился до нас — наше дело рассыпалось, а все герои, выбравшиеся из-под обломков этой драмы, оказались ничтожными, серыми личностями. Все телеканалы во всех уголках мира только и говорили, что об этом событии, которое сразу затмило все другие истории. Помните, месье, вначале я не мог говорить, не знал даже, с чего начать, пока не стал рассказывать о своей поездке в Мали, о том, как попал на собрание писателей, о креслах под манговыми деревьями, о тенте, опустившемся мне на голову, и о Наташе. «Я знаю, что это не относится к делу», — повторял я вам, но вы молчали, и я неделями мусолил одно и то же. Я много рассказывал вам о цыпленке-велосипедисте, блюде, которое мы там ели, а вы удивленно каждый раз спрашивали: «А что это такое, цыпленок-велосипедист?» — «Ну как же, месье, я же объяснял, что это цыпленок в очень остром соусе, но он настолько сухой и жесткий, что его невозможно жевать». А когда вы в очередной раз спросили: «А что это такое, цыпленок-велосипедист?», я неожиданно расхохотался, потому что представил другого цыпленка, который вскарабкался на велосипед и изо всех сил крутил педалями, чтобы убежать от своих преследователей. Ну а потом я разрыдался, так как этим цыпленком, конечно, был я, — моя мать часто звала меня цыпленком, когда мы жили с ней в нашем ветхом домишке, недалеко от особняка Дефонтенов, — и это был мой старый любимый велик, который мама купила мне, перейдя на работу в мэрию. Он был свидетелем моих детских радостей и горестей, я столько чинил его с моим другом Полем, иногда я пылинки сдувал с него, а иногда забрасывал надолго в чулан, но потом всегда о нем вспоминал.

И я начал рассказывать вам о близнецах, о том, как они впервые пришли в нашу школу, о Клоде Бланкаре, который, несмотря на свою роль второго плана, постоянно всплывал в моем повествовании. «А как же преследователи, Рафаэль?» — поинтересовались вы. Ах, но здесь вы поспешили, месье, это было вашей ошибкой, ибо тут же огромный столб дыма и пепла, от которого чернели экраны телевизоров, появился у меня перед глазами, гигантский дорожный каток прокатился по моей голове, раздавив меня до жалкой распластанной серой тени. Вас раздражало, месье, что я отклоняюсь от темы, вспоминая о кошмарной смерти трех тысяч человек, брожу вокруг да около. Но этот густой черный дым скрывал тела, падающие из окон, и среди них мужчину и женщину, которые, взявшись за руки, прыгнули в пропасть. Гигантская стеклянная стена заслонила мой рассказ, заткнула выходы для моих чувств, и я укрылся в образе двух человеческих фигур, которые падали, кружась, словно осенние листья, а вслед за ними падали башни-близнецы. Дыши, чувак, дыши.

Долгих три года кружились два маленьких силуэта и рушились башни-близнецы, пока их образ постепенно не стерся и не уступил место моему рассказу о моих героях и обо мне.

Три года психоанализа с вами, месье, и малярных работ с господином Хосе, который перестал быть моим квартирным хозяином, так как его супруга, госпожа Мария, сообщила мне, что им снова нужна моя комната. Зачем — я особо и не вникал, мне и так было неловко перед ними. На самом деле им не нужна была эта комната, думаю, им просто претило сдавать эту розовую бонбоньерку, — бывшую комнату их дочери, — подозреваемому, а может, и вероятному убийце, даже если они в это не верили. А в том, что они в это не верили, я ни капельки не сомневался, так как комнату они так никому и не сдали. Кроме того, господин Хосе заверил меня слегка дрожащим от волнения голосом, что я могу продолжать работать с ним и даже выходить на полный рабочий день. «Спасибо, господин Хосе, но это невозможно». — «Не глупи, парень, — сказал он, впервые обратившись ко мне на ты, — в суде нелегко защищаться, когда сидишь без работы». И так в течение трех лет я вставал на заре и отправлялся с господином Хосе на очередной объект. Я узнал абсолютно все о малярных работах, вкалывал до темноты, выходил на сверхурочную работу, чтобы компенсировать те часы, которые вынужден был проводить во Дворце правосудия, встречаясь со следователем или адвокатом, или с вами, мой дорогой психоаналитик, или с Ксавье-воспитателем в литературном кружке, так как он любил поболтать со мной.

Господин Хосе говорил мало, педагогика не была его призванием, но я схватывал на лету все, чему он меня учил, ведь я в детстве много работал руками, по просьбе матери что-то чинил в доме, но еще больше помогал бабуле с Карьеров, которая эксплуатировала меня без зазрения совести. Она даже заставляла меня воровать черепицу на складе местного предпринимателя, а потом давала мне указания своим пронзительным голосом, пока я ползал по крутому скату трухлявой крыши, а она придерживала лестницу. В общем-то, она могла многое делать по хозяйству сама, но в душе была настоящей рабовладелицей. «Давай, мое золотко!» Она не хотела даже пальцем пошевелить, раз уж раб оказался у нее под рукой. «Ох, твоя бабуля совсем уже старенькая». И золотко делал все, что мог, ради своей бабули, но зато я многому научился, и господину Хосе не приходилось на меня жаловаться. Таким образом, я смог зарабатывать на жизнь без посторонней помощи, без поддержки матери, которая, впрочем, сделала бы все, чтобы мне помочь, и без близнецов, всегда готовых восполнить дефицит моего бюджета. «Не доставай нас, Раф, нам плевать — отдашь ты или нет». Однако теперь я не имел права видеться с близнецами.

Во время работы мы с господином Хосе почти не разговаривали, но меня устраивало это молчание, так как вокруг меня было слишком много слов, а позднее много написанных страниц. Все говорили и писали: моя судья и ее секретарь, стенографировавшая показания, мой адвокат, адвокат Бернара Дефонтена, адвокат госпожи Дельгадо, мой психоаналитик, делающий заметки, Ксавье, который ничего не записывал, но задавал щекотливые вопросы, и я сам, отвечающий на вопросы и постепенно запутывающийся еще больше.

В этом самодеятельном спектакле, в который превратилась моя жизнь, на Рафаэля раз за разом набрасывались свирепые грифы, чтобы разорвать его на кусочки и собрать из них нового Рафаэля. От такого обилия Рафаэлей я точно сошел бы с ума, если бы не работа с господином Хосе, когда мы целыми днями молча штукатурили и красили гладкие стены. Господин Хосе не заводил на меня никакого досье, а его кисти и валики не обладали убийственной силой слов. Когда он смешивал краски в больших ведрах, то не искал аргументы ни в защиту обманутого паренька, ни против паренька-извращенца, не писал тайно научные заметки о порочных фантазиях близнецов или детектив для специализированного Интернет-сайта.

Сколько всего написано про меня, Наташа! Если бы по невероятному стечению обстоятельств я не встретился с тобой на международном коллоквиуме в Мали, если бы не услышал твое серьезное и в то же время веселое выступление, я бы утонул в этой писанине, а то, что осталось бы от меня, растворилось бы в краске, которую я до конца своих дней наносил бы тонкими слоями на стены, постоянно думая о тебе. Благодаря тебе, — хоть ты и не догадываешься об этом, и именно потому, что не догадываешься, — я забираю нашу историю у тех, кто ее у меня конфисковал, и снова обретаю своих героев: Лео и Камиллу, отосланных как можно дальше от своего опасного дружка; теперь она учится на факультете права и политических наук в университете на западном побережье США, а он работает художником в Австралии в одной из газет, возглавляемой приятелем его родителей; маленькую Анну, от которой осталась лишь кучка пепла, хранимого ее матерью в комнатке консьержки на авеню Фош; мою бабулю с Карьеров, также почившую и похороненную на кладбище нашего городка; родителей Поля, ныне отошедших от дел и использующих каждую возможность для путешествий, организуемых их пенсионным клубом; Поля, ставшего, как он и мечтал, инженером-агрономом и стажирующегося у своего министра, может, того, с сельскохозяйственной выставки, а может, другого; мою мать, живущую теперь в нашем домике вместе со своим коллегой из общества дружбы Франция-Мали, которого я так и не видел, но который настойчиво продолжает высылать мне денежные переводы на тот случай, если я захочу слетать к себе на малую родину («дорогой цыпленок-велосипедист, это тебе пригодится, чтобы сменить обстановку, если тебя совсем замучают твои призраки, в нашей семье ты всегда сможешь перевести дух, ну а адрес я тебе не напоминаю…»); дедушку Дефонтена, который после инсульта передвигается в инвалидной коляске с помощью друга моей матери, ставшего ему незаменимой поддержкой; бабушку Дефонтен, как всегда преданную своим близким, через которую до меня доходят редкие новости о близнецах, и только я понимаю смысл этих немногословных посланий («Камилла говорит, что парни в ее университете никуда не годятся», «Камилла не хочет, чтобы мы убирали качели в саду», «Лео работает над комиксами, описывающими его жизнь»); Бернара Дефонтена, возглавившего фармацевтическую группу, принадлежащую его супруге; госпожу Ван Брекер, по-прежнему входящую в административный совет своего благотворительного общества; мою судью, назначенную председателем суда в Мелоне; Ксавье, довольного собой и своими успехами в литературном кружке при тюрьме; моего психоаналитика, который по-прежнему многозначительно бормочет «мда-мда» в своем кабинете на бульваре Сен-Жермен; и тебя, Наташа, приобретающую авторитет. Я видел недавно твой портрет в газете, — у тебя все такая же очаровательная, но гораздо более уверенная улыбка, — читал хвалебные статьи о твоем третьем романе. Мне стало так тепло на душе, что я тут же написал тебе письмо, которое долго носил с собой в кармане, а потом разорвал. Нет, я не буду писать тебе, дорогая Наташа, мой милый товарищ по первым ста страницам.

Бал колыбелей окончен для меня. Временами я ловлю себя на том, что мои пальцы отбивают ритм старой мелодии по краю стола в кафе, по стеклу вагона метро или по полу, где лежит мой матрац, на котором я провожу долгие бессонные ночи, уставившись в потолок. Это началось недавно, и я сам не понимал, почему мои пальцы пускаются в пляс, как вдруг неожиданно вспомнил, что это токката BWV 911, и перед глазами возникла сцена: Лео, Камилла и я кружимся в нашей кухне, придумывая фантасмагорическую музыку и телодвижения, потом оказываемся втроем на одних качелях, летящих между небом и землей, на нашем Балу колыбелей, а моя мать, выйдя из своей комнаты, говорит: «Вы что-то разбуянились, детки», но мы не можем остановиться, потому что нам очень весело и мы счастливы. Когда мне не спится, я часто думаю о том, что однажды снова услышу этот ритм, который отобьют на двери моей комнаты, и тогда я открою дверь и увижу перед собой Лео с Камиллой, которые скажут: «Привет, Раф, мы вернулись». И мы сразу начнем измерять рост друг друга, чтобы посмотреть, как мы выросли.

А потом, как это бывает во снах, место действия меняется: я вижу наш старый дворик, где ремонтирую свой велосипед, и их, сидящих на четвереньках под покатой крышей сарайчика. Сверкая четырьмя глазками, они говорят: «Смотри, мы все еще здесь помещаемся». И тогда я поругаюсь ради проформы, а Камилла бросится мне на шею: «Мы так рады снова видеть тебя, Раф, ты и представить себе не можешь!» И тяжесть, давившая мне на сердце последние три года, вмиг улетучится. Может, в этот момент мы будем уже старенькими, — вот почему, понимаю я, мы находимся в доме моей матери: дело в том, что мы состарились, вокруг нас дети, вероятно, уже совсем взрослые, одни удивлены этим вошедшим без стука незнакомцам, другие с любопытством рассматривают их, толпясь в коридорчике, но мы не обращаем на них внимания, потому что мы — Лео, Камилла и я — наконец-то вместе после долгих лет подготовки к нашему рождению.

И счастье мое столь глубоко и безгранично, что только ради него стоило жить, стоило вернуться в небытие, — «пуз-пуз-пуз, я клянусь», — скажет мой друг Поль, «whatever», — пропоет парочка шалунов с седыми волосами, «мда-мда», — пробормочет мой психоаналитик, — конечно, конечно, все, что хотите, все, что угодно, поскольку я наконец слышу твой голос, Камилла: «Мы так рады снова видеть тебя, Раф, ты и представить себе не можешь».

Примечания

1

King size, queen size (англ.) — королевский размер; дословно king — король, queen — королева (здесь и далее примечания переводчика).

2

Путая французские и английские слова, близнецы произносят mapple tree («клен» на англ.) на французский манер — meppletri.

3

Игра слов (франц.): clafoutis (клафути) и fou (безумный, сумасшедший).

4

Foutn (франц.) — пропащий, погибший.

5

Board (англ.) — совет (директоров).

6

Французские слова faitout (кастрюля) и foetus (зародыш) схожи по звучанию.

7

Whatever (англ.) — не важно, все равно.

8

FNAC — популярная сеть магазинов по продаже книг, дисков и др.

9

Слова из старой французской песни «Sur les marches du Palais» (На ступеньках дворца).

10

Make a muscle (англ.) — напряги мускул.

11

Хакама — широкие и длинные штаны.

12

Одно из лучших лечебных учреждений Франции. Был открыт в 1910 году для американцев, проживающих во Франции.

Content

Пьеретт Флетио
Несовершенные любовники

Примечания