Стогов И. Ю.

150 дней в Петербурге

Эксклюзивное откровение со страниц главной городской газеты

Дорогие читатели!

Эта книга подготовлена в Издательском доме  "С.-Петербургские ведомости" на основе публикаций в старейшей российской и главной городской газете "Санкт-Петербургские ведомости".

В 2018 году газете исполняется 290 лет; к этому событию приурочено издание книг, объединяющих наиболее интересные публикации новейшего времени на её страницах. Подписывайтесь  на главную городскую газету "Санкт-Петербургские ведомости".

Короткое пояснение от автора

Я пишу для «Санкт-Петербургских ведомостей» совсем недавно. Если посчитать, то получается, что всего чуть больше ста пятидесяти дней. За это время в газете вышло приблизительно три десятка материалов, подписанных моей фамилией. Разных: репортажей, рецензий, эссе, интервью.

Каждый раз, включая компьютер, я хотел сказать о своем городе хоть что-то, чего о нем еще не говорили. О городе, и о времени, которое город переживает, ведь именно в этом и состоит суть работы журналиста: по возможности честно говорить о месте и времени, в которых мы живем. И каждый раз, сдавая материалы, которые вы прочтете, я не мог поверить, что именно мне выпала честь и счастье писать в газете об этом городе… таком важном, и по-прежнему таком удивительном.

За сто пятьдесят дней в «Санкт-Петербургские ведомости» я сдал приблизительно тридцать материалов. Ниже помещены они все.

Как я был мигрантом

Первые соседи стали просыпаться в полшестого утра. Ехать им предстояло куда-то за город, поэтому выезжать нужно было совсем затемно. Мужчины заскрипели койками, загрохотали тяжелой обувью, кто-то попробовал заварить чайку на дорожку, но русский водитель торопил: «Какой чай? Поехали, поехали уже!».

После того, как за ними закрылась дверь, я все-таки успел еще немного подремать, но в семь собираться стала вторая команда. Эти шумели уже так, что проснуться пришлось окончательно. Я взял зубную щетку и побрел в общую ванную умываться. Очередь в ванной была небольшая, всего человек десять. Начинался день, который мне предстояло провести совсем не так, как предыдущие.

…

Я родился в доме, стоящем на набережной Невы, ходил в школу, выстроенную на месте, где когда-то стоял дворец царевича Алексея, и дальше большая часть моей биографии прошла в тесном петербургском центре. Пару раз я пробовал жить в Москве и один раз – в Таиланде. Но по большому счету нигде и никогда я не чувствовал себя приезжим. Даже и представить не мог, что на самом деле значит, быть нежеланным чужаком. А вот на прошлой неделе решил попробовать.

Официальной статистики насчет того, сколько именно трудовых мигрантов живет в моем городе, не существует. Цифры различаются на несколько порядков, но любой понимает, что таких людей очень много. При этом, вряд ли кто-то из петербуржцев действительно представляет условия, в которых они живут. Где спят? Чем питаются? И питаются ли вообще? Собрав рюкзак и поцеловав на прощание жену, один день своей жизни я решил провести, как всамделишный мигрант.

Начать я решил с места для ночлега. Краткий мониторинг позволил выяснить, что цены на койку колеблются в диапазоне 130–250 рублей за ночь. Интереса ради я заглянул в пару таких общежитий: неподалеку от улицы Марата и на Васильевском. Двухъярусные деревянные кровати, общая кухня с несколькими плитами, окна плотно занавешены, в целом довольно чисто. Первое, о чем предупреждают охранники: у них тут строжайший сухой закон. За попытку проноса алкоголя внутрь – пендаль и безоговорочное изгнание.

Остановиться я решил в третьем из осмотренных общежитий: громадной расселенной коммуналке рядом с Литейным. В помещении было минимум семь огромных комнат, два туалета и общая ванная. Равнодушный охранник позвонил кому-то по телефону, сказал, что администратор подъедет позже, а пока я могу занимать любую свободную постель.

Документов у меня никто так и не спросил. Инструктаж был зачитан заученной скороговоркой. Если я заплачу за месяц вперед, то смогу получить небольшую скидку. Постельное белье меняется раз в две недели. На кухне не свинячить, за собой убирать, а не то заставят мыть пол во всей парадной. Громко слушать музыку на телефоне после десяти запрещено. Все ясно?

Я кивнул. Сутки мигрантской жизни начались.

…

Последняя группа рабочих уехала поздно, уже около десяти. После этого во всем общежитии осталось лишь двое неразговорчивых среднеазиатских мужчин, да молодой белорус, который накануне повредил на стройке колено и сегодня решил взять выходной. Несколько раз подряд стрельнув у меня сигарету, под конец парень просто сел ко мне на кровать и долго рассказывал, что в Петербурге работать плохо. А хорошо работать было в прошлом году в Польше. Потому что хозяин там сразу оставил им на бригаду полсвиньи и напитки, а сам уехал, так что уже часов с двух можно было пойти на рыбалку, а рыбалка в Польше просто отличная.

Утро я решил посвятить поиску работы. По легенде я готов был работать кем угодно, и за самые маленькие деньги. Мне казалось, что на таких условиях вопрос трудоустройства должен решиться быстро. Однако, выяснилось, что и водителей маршруток в транспортные компании, и рабочих на петербургские стройки набирают по большей части централизованно. Работодатель связывается с рекрутером, который сразу привозит откуда-нибудь из Ташкента или Душанбе полностью укомплектованную бригаду и сам же ведет с ними все денежные расчеты. С улицы попасть в этот бизнес почти нереально.

Тогда я попробовал устроиться продавцом в магазин. Но и здесь не преуспел. С подозрением глядя на мое чересчур петербургское лицо, смуглые владельцы торгующих алкоголем полуподвальных лавочек мотали головами: не требуется. В пятом по счету магазинчике продавец родом из-под Самарканда сжалился и объяснил: чтобы открыть торговую точку, жители его родного села скинулись деньгами все вместе. И прибыль делят теперь тоже на всех. Работать сюда они по очереди отправляют кого-то из односельчан (смена – полгода или девять месяцев), а чтобы те не особенно жульничали, семьи уехавших остаются дома. Так что лишние звенья в этой коммерческой цепочке им ни к чему.

…

Домой (в общежитие), я вернулся затемно. На кухне мужчины активно резали овощи. На составленных вместе столах были горкой навалены лаваши. На плите что-то побулькивало. Поев, постояльцы мыли за собой посуду и освобождали место следующей партии. Уходя, некоторые трижды целовали знакомых в небритые щеки.

Я тоже сел за стол. Попробовал поболтать с соседями, но было видно, что после целого дня работы все здорово устали. Только один из них, смешно коверкая русские окончания, пожаловался, что работы для таких, как он, последнее время почти совсем нет. А лет семь назад в Петербург завозили бригады даже из Китая. С одной такой он даже жил некоторое время в этой самой общаге. «Вах! Дикие люди, эти китайцы, клянусь, – задирал он кустистые брови. – Совсем, клянусь, русский язык не понимают!».

В самой большой комнате стоял маленький телевизор, но смотреть его я не пошел. Сосед сверху постирал что-то из нижнего белья, повесил сушиться на батарею, и стал разговаривать по телефону. Почти сразу из коридора пришел охранник, который прикрикнул на соседа, и тот стал разговаривать тише.

Валяться на деревянных нарах было жестко, а главное скучно. Wi-fi в общежитии был бесплатный, но копаться в телефоне совсем и не хотелось. Хотелось домой. В скучную петербургскую жизнь, которая отсюда, с койки в общежитии для мигрантов, больше не казалась такой уж скучной. Единственное, о чем я думал, засыпая, это, как завтра с самого утра сдам, наконец, охраннику белье, и вернусь ко всему тому, что прежде совсем не ценил.

В голове стучала строчка выученного когда-то в детстве стихотворения: «Родиться там, где над Невой кричат птицы, – лучшее, что может с тобою случиться».

Как я пробовал фалафель

Отмечу без лишней скромности: в жизни у меня было несколько достижений, которыми я совершенно искренне горжусь. Но, наверное, самым выдающимся из них является то, что когда-то давным-давно я первым из петербуржцев попробовал столь невиданную в те годы штуку, как «шаверма».

Дело было в самом конце 1980-х. Таким же весенним деньком, как сегодня, я шагал по Литейному, и возле ограды Мариинской больницы, где в те годы тусовались разве что букинисты, взглядом уперся в невеселого мужичка в белой тужурке. Тот вполсилы стругал ножом овощи, и распространял вокруг щекочущий запах. На мой вопрос, чем именно он в таком странном месте торгует, мужичок ответил, что продает буквально вчера изобретенное и никем еще не пробованное блюдо. Да только клиентов что-то нет. Так что, если я решусь, то стану первым в городе дегустатором этой самой «шавермы».

У нас в стране к уличному перекусу принято относиться со снисходительной брезгливостью. Оно и понятно: еще не так давно весь диапазон возможностей в этом смысле исчерпывался беляшами, про которые даже дети знали: откусишь разок, и очнешься потом в Боткинских бараках. А между тем в большинстве европейских столиц стрит-фуд давно уже воспринимается, как столь же уважаемая часть гастрономической индустрии, как рестораны авторской кухни. Единственное отличие: в ресторанах есть положено с красивых тарелок, а на улице – с питы или иной хлебной лепешки. Эта еда может испачкать вам одежду, но в остальном – сплошные плюсы: быстро, недорого, сытно.

На всем протяжении «жирных нулевых» рестораторы лишь снисходительно посматривали в сторону младших собратьев. И вот сегодня маятник качнулся в обратную сторону. Киоски стрит-фуда открываются в любом подходящем закутке. И перед каждым вторым пусть небольшая, но очередь.

Как-то, решив прогуляться от улицы Марата до улицы Казанской, я насчитал по пути больше двух дюжин заведений такого рода, – а потом сбился со счета. Рублей этак за сто пятьдесят – двести попробовать можно было сербский гамбургер «плескавица» с жгучими балканскими приправами, запеченные в виде шариков японские морепродукты, привычную шаверму с непривычным брусничным соусом и кусочками брынзы, а так же хот-доги, внутрь которых вместо банальной сосиски втиснут кусочек рыбы. А захочется сладкого, – пожалуйста: чешский трдельник с сахаром и корицей, или к примеру жаренные каштаны, политые кленовым сиропом. На вкус, конечно, гадость, зато можно чувствовать себя одновременно парижанином и реальным янки.

Владелец одного из ларьков рассказывал:

– Полтора десятилетия тому назад я относился к фаст-фуду так же, как и все. То есть со снисходительной усмешкой. Ну какие-такие кулинарные тайны могут скрываться среди гамбургеров и картошки-фри? А потом поездил по миру, поел того, что готовят прямо на улицах, и, вы знаете, навсегда разлюбил рестораны. Помню, в Португалии я прямо на набережной купил у старого рыбака только что пойманную и обжаренную на решетке скумбрию. Вроде бы ужасная рыба, скумбрия, правда? Но прежде, чем подавать, рыбак от души побрызгал ее лимоном, да и сама она еще пахла Атлантикой… ничего вкуснее пробовать мне не доводилось никогда в жизни!

Впрочем, в Петербурге о только что выловленных из моря рыбах, речь, понятное дело не идет. У нас чуть ли не две трети уличных заведений торгуют фалафелем и прочими блюдами из нута (турецкого гороха). Во-первых, это много дешевле, чем мясо. Во-вторых, не портится. А в третьих, и правда вполне себе вкусно. Горох мелют в муку, из муки лепят шарики, а шарики потом жарят во фритюре. Стоит удовольствие рублей 70–90.

Прежде эти самые фалафельные я встречал исключительно где-нибудь в Каире или пакистанском Лахоре. Ну, или как вариант, – в самых дремучих эмигрантских кварталах европейских столиц. Поэтому, обнаружив киоск с улыбающейся горошинкой-нут на вывеске, ровно напротив собственного дома, обрадовался и тут же потащил жену дегустировать. Пока умелец-фалафельщик лепил свои гороховые колобки, я, переполняемый эмоциями, все расписывал жене, какое гастрономическое удовольствие испытает она через мгновение.

Однако, укусив фалафель лишь раз, супруга скривилась и доедать покупку отказалась наотрез.

– Но почему? – не мог понять я. – Это ведь реальный стрит-фуд. Фалафель едят по всему миру!

– Как тридцать лет назад ты попробовал свою шаверму, так до сих пор и не можешь повзрослеть, – жалостливо скривилась жена. – Сейчас мы вернемся домой, и я налью тебе тарелку собственноручно сваренного супа. А эту гадость пусть и дальше едят по всему миру. Нам они не указ.

Как я был бариста

07.37. Отпереть ларек. Включить внутри свет. Убрать грохочущие промерзшие ставни. Проверить, горит ли вывеска с названием. Поставить кофемолку в рабочий режим. Внутри ларька чертовски холодно, зато вкусно пахнет молотыми зернами.

07.59. Согнутой фалангой пальца в окошко стучит первый покупатель. Рабочий день начинается. Мой первый рабочий день в качестве уличного продавца кофе.

…

Трудно поверить, но всего полтора десятилетия тому назад выпить хорошего кофе в пятимиллионном Петербурге было, в общем-то, и негде. Заведения в которых варили приличный эспрессо можно было чуть ли не пересчитать по пальцам. Говорят, что даже легендарный «Сайгон» на углу Невского и Владимирского обязан своей популярностью не тусовавшимся тут звездам андеграунда, от Сергея Довлатова до Бориса Гребенщикова, а всего лишь тому, что внутри стояли модные (венгерские) кофейные аппараты.

Все изменилось году этак в 2001-м: в городе появилось невиданное – сетевые кофейни. Сперва напротив станции метро «Горьковская», потом в самом начале Невского, потом везде. Странным внутри казалось все. От названий напитка (горожане морщили лоб: чем же интересно «ристретто» отличается от «мокиатто») до того удивительного факта, что, даже допив напиток, за столиком можно было сидеть, сколько душе угодно, и никто тебя не выгонял.

Появление кофеен изменило жизнь горожан в лучшую сторону. Прежде, если мне звонили приятели и предлагали встретиться-поговорить, то по возвращении домой я долго не мог попасть ключом в замочную скважину и утром ловил недовольные взгляды жены. Просто потому, что самым распространенным видом напитков в ту эпоху было все-таки пиво. А теперь петербуржцы чинно усаживались за столики, прихлебывали эспрессо из маленьких чашечек, да и стоил новый вид досуга в общем копейки.

Так продолжалось несколько лет. До тех пор, пока мир не перевернулся еще раз и на смену кофейням не пришли уличные ларьки «Кофе-с-собой».

…

С 9-30 до 11–00 присесть не удавалось даже не надолго: больше сорока порций кофе. за полтора часа. Правая рука, которой я заправлял эспрессо-машину уже гудела, зато стал заметен некоторый профессиональный прогресс: если в начале рабочего дня на приготовление одной порции у меня уходило почти две минуты, то к полудню я справлялся секунд за сорок.

– Здравствуйте, слушаю вас. – Один американо, пожалуйста. – Двойной? С сиропом? – Нет, одинарный. Без сиропа. – Двойной будет покрепче. Точно не хотите? – Ну, хорошо, давайте двойной. – А сироп? – Ну, хорошо, давайте с сиропом.

На самом деле по крепости двойной американо совсем не отличается от одинарного. Зато по цене отличается вдвое. А сироп стоит всего 20 рублей, но до полудня я сумел продать девяносто порций. Что составило почти пятую часть моей выручки.

Главное, как я понял, как можно шире улыбаться гостям (на стажировке меня учили: ни в коем случае не «покупателям», и не «клиентам» – всегда исключительно «гостям») и без конца щебетать. В этом случае, человек, собиравшийся купить один эспрессо (за 50 руб) уйдет от твоего ларька с большим американо, плюс двойной сироп, плюс шоколадная крошка (общей стоимостью в 270 руб). А ты вечером уйдешь домой с приличными чаевыми.

…

Уличные ларьки с кофе на вынос стали массово появляться пару лет назад. И первое время клиентов там почти не было. Бородатые парни-продавцы, скучая, таращились в телефоны, а те, кто хотел хлопнуть кофе, по-прежнему сидели в кафе.

Чтобы распробовать новинку понадобилось время. Зато, когда петербуржцы ее все-таки распробовали, кофейни опустели вмиг. Во-первых, пить кофе в стационарных заведениях все-таки дорого. Во-вторых, уровень обслуживания там всегда был так себе, а уж последнее время и вовсе зашкаливал. Ну, и в третьих, конечно, запрет курения. Так что уличные ларьки появились очень вовремя. Ни тебе туповатых официантов, ни часового ожидания счета, а к бумажному стаканчику, как в заграничном кино, еще и дадут красивую гофрированную держалку, чтобы не обжигать пальцы.

Кажется, будто сегодня кофейных ларьков в центре города буквально тысячи. В радиусе квартала вокруг моего дома на углу Пестеля и Моховой их, например, аж шесть. Хотя на самом деле крупных ларечных сетей всего две, плюс конторка, владеющая бизнесом по продаже кофе из багажников легковых автомобилей. Правда, помимо двух крупных игроков на рынке действует еще и пара дюжин мелких. И такая конкуренция позволяет поддерживать приемлемый уровень цен и какой-никакой уровень сервиса.

Решив попробовать себя в роли бариста, я дошагал до ближайшего к дому ларька и спросил, не возьмут ли меня на работу. Парень-продавец набрал телефон хозяина, и вопрос решился за три минуты: на работу меня взяли. Правда первая неделя именовалась «стажировка» и, как это водится, не оплачивалась. Зато дальше обещали от тысячи ста до тысячи семисот рублей зарплаты в день, плюс чаевые.

Опытный бариста объяснял мне секреты мастерства:

– Воровать у хозяина или обсчитывать гостей – себе дороже. Выгонят без разговоров, а поскольку в этом бизнесе все друг друга знают, то больше работы ты не найдешь. А вот за чай никто тебя не накажет и даже наоборот.

– Да кто ж даст на чай в уличном ларьке?

– А ты постарайся, чтобы общий счет немного не дотягивал до круглой суммы. То есть был не 100 рублей, и ни в коем случае не 120, а например, 80. Тогда человеку будет лень забирать мелочь, и он оставит ее тебе. Или другой пример: здесь вокруг целая куча офисов. Оттуда часто приходят, чтобы купить кофе сразу на весь отдел – чашек десять-двенадцать. Свари им быстро, быстро все упакуй, а вот сдачу выдавай не торопясь. Кофе ведь стынет, ждать никому не охота, а деньги на кофе вроде как общие, оставить немного не жалко. Так что здесь на чай могут дать сразу рублей сто. Вот так по копеечке, по копеечке, к вечеру, глядь, получится рублей пятьсот. То есть половина того, что ты заработаешь официально.

…

С 13–00 до 15–30 в окошко не постучался ни один покупатель. Сидеть было ужасно скучно. Сперва я просто смотрел на улицу, а потом попробовал почитать новости на телефоне, но сеть ловилась плохо, и я плюнул.

После 17–00 люди поехали домой с работы, и торговля снова оживилась. Такого ажиотажа, как утром больше не было, но двадцать с чем-то чашек я все-таки сварил. Один чудак попросил добавить ему в эспрессо тыквенный сироп. Пахло от напитка так, будто в его кофе кто-то сварил пельмени.

К 19–30 поток иссяк окончательно, и я стал понемногу сворачиваться. Вымыл стойку внутри и снаружи ларька. Пересчитал оставшиеся бумажные стаканчики и упаковки сахара. Разложил по кучкам мелочь (ее обязательно нужно оставить, чтобы было чем выдавать сдачу завтра с утра). Казалось, будто запах кофе пропитал каждую пору тела, и еще болела спина.

В 21–00 я запер ларек, закрыл грохочущие ставни и только тут вспомнил, что за целый день так и не перекусил. Впрочем, устал я так, что есть совсем и не хотелось. В голове стучалась только одна мысль: больше на эту работу я ни ногой. Никогда! Ни за какие коврижки!

Простояв за стойкой тринадцать часов подряд, домой я доковылял в полностью разобранном состоянии. Дверь открыла жена. Она посмотрела на меня, сказала, что выгляжу что-то не очень, и спросила, не сварить ли мне, такому плоховыглядящему, чашку кофе?

– Нет! – почти вскрикнул я. – Что угодно, но, пожалуйста, только не кофе!

Как я был контрабандистом

Стал вытаскивать руку из тесного кармана, запутался, с силой дернул и в результате уронил дорогущий телефон прямо в лужу. Телефон грустно мигнул монитором и сдох. Денег быстро купить такой же у меня не было, а жить совсем без телефона не хотелось. И в этот момент кто-то из приятелей подкинул гениальную идею: съездить за телефоном в Финляндию. Именно так для меня началась карьера контрабандиста.

…

Лет пятнадцать тому назад вокруг каждой станции метро шумели торговые городки: десятки, а может быть и сотни ларьков. Сегодня прилегающие территории стерильно пусты, а всю торговлю продуктами питания контролирует пять-семь крупных торговых сетей. Лет десять назад на частном извозе мог подзаработать любой владелец авто, – сегодня рынок поделен между несколькими крупными компаниями-перевозчиками. Даже какая-нибудь книжная или газетная торговля, обогащавшая некогда десятки частных коммерсантов, и та давно уже перешла в руки всего трех-четырех игроков.

Крупные и сверх-крупные акулы капитализма повсеместно вытеснили мелкую рыбешку. Но совсем рыбешка не исчезла – частные проныры просто отыскали себе какие-то иные водоемы. Например, стали возить через границу продукты из соседней Финляндии. Люди, объяснявшие мне тонкости этого бизнеса, уверяли, что прибыль тут, увы, не велика, дачу в Майами точно не построишь, но окупить новый смартфон удастся буквально с пары поездок.

– Сразу по ту сторону границы здоровенная, головка сыра, весом в три с половиной килограмма, стоит 12 евро. То есть, на наши деньги рублей восемьсот. Покупаешь, перевозишь через границу, якобы для личного потребления, и тут она стоит уже четыре тысячи рублей. То есть прибыль аж целых пятьсот процентов. Да еще и на границе несколько евро тебе вернут: такс-фри.

– А если поймают? – все равно сомневался я.

– Кто? Пограничники? – во весь голос смеялся собеседник. – Поверь, ни до тебя, ни до твоей головки сыра пограничникам нет никакого дела.

В голове крутилась строчка из недоученного в школе поэта Багрицкого: «По рыбам, по звездам проносит шаланду: три грека в Одессу везут контрабанду». Конец недели я провел за расчетами. Столбики перемноженных цифр утверждали, что прибыль от пары поездок через границу действительно должна покрыть покупку самого, что ни на есть наимоднейшего телефонного аппарата. С большим экраном и тоненьким корпусом. Главное, сделать все правильно: как можно дешевле покупаем сыр, рыбу, красную икру, а здесь сдаем покупки в магазин, как можно дороже. Чтобы не ездить порожняком, знатоки предлагали прихватить с собой в Финляндию водки и сигарет, но кому их там продавать, я так и не понял, поэтому плюнул и решил не рисковать.

Чтобы сэкономить еще и на дороге, автобус я нашел через соцсети. Как оказалось, за последние годы вокруг контрабанды продуктов питания успела вырасти разветвленная инфраструктура. По Интернету бродили слухи про демпинговые цены всего-навсего в триста рублей за поездку в обе стороны, но мне вот дорога обошлась в семьсот пятьдесят. Именно столько я уплатил довольно молодому парню, который на собственном автобусе возил всех желающих от метро «Черная речка» до расположенного сразу за границей ближайшего финского гипермаркета, и обратно.

Выезжать нужно было рано. Чтобы не скучать в дороге, с собой я взял почитать книжку рассказов Джека Лондона. Впрочем, после пары страниц все равно заснул. Иногда автобус подскакивал на неровностях дороги, и я просыпался, но все остальное время мне снилось грядущее финансовое процветание. В нагрудном кармане куртки сердце грели сто сорок евро, с трудом выкроенных женой из семейного бюджета.

…

В сторону Финляндии наш автобус проскочил почти без очереди. Да и сам процесс покупки продуктов много времени не занял. А вот на обратном пути на границе мы застряли надолго. Уткнувшись в хвост здоровенной очереди, водитель заглушил мотор, а пассажиры полезли наружу курить сигареты и просто дышать напоследок хвойным воздухом Суоми.

На осмотр каждой машины у пограничников уходило минут семь. На автобусы чуть больше. Кресло рядом со мной занимал толстый мужчина. Сперва он просто косился на зажатый у меня между коленок полиэтиленовый пакет с покупками, а потом, очевидно, признав за своего, стал делиться опытом:

– Продукты, конечно, стоит возить не на автобусе, а на машине. И лучше прихватить с собой девушку: машины с девушками в салоне финны почему-то не досматривают. Да и наши не особенно трясут.

Еще он сказал, что если мне нужен какой-то конкретный товар, то проще не ездить самому, а заплатить ребятам, которые возят в Хельсинки экскурсии. Те, конечно, берут по 10 евро за доставку, но это все равно дешевле, чем тратиться на визу и билет. Я спросил, часто ли на границе отнимают контрабанду?

– Смотря, на какую смену нарвешься. На прошлый Новый год по заказу одного ресторана я вез в багажнике сто кило морепродуктов. Хотя по закону можно везти только двадцать: по пять кило на человека. Пограничники отогнали нашу машину в сторонку, продержали четыре часа, а потом сказали, что с меня штраф четыреста евро, плюс в качестве новогоднего подарка забрали себе двух здоровенных лобстеров и выгребли все тигровые креветки. Но знаешь, что? Даже после этого поездка все равно вышла мне в плюс. Потому что выгоднее заплатить все взятки, но привезти морепродукты от финнов, чем покупать внутри страны.

Перед прохождением самого погранконтроля пассажиров высадили из автобуса. Сгибаясь под тяжестью пакетов, пассажиры все как один перешли границу через зеленый (не требующих деклараций) таможенный коридор. Некоторые катили за собой многокилограммовые сумки на колесиках, но никакого интереса у пограничников все равно не вызвали. Я со своими двумя головками сыра и пятью банками икры тоже не вызвал. В десять часов вечера я был дома. Жена открыла дверь и сказала: «Ну, слава Богу!».

…

Рассказы Джека Лондона во время той поездки я так и не дочитал. И иногда думаю, что, зря. Дочитал бы, – узнал, что главную прибыль на золотых приисках всегда получают не те, кто моет золото, а те, кто продает золотоискателям лопаты.

За последние годы вокруг контрабанды продуктов питания из Финляндии успела вырасти разветвленная инфраструктура. И большинство участников получают от процесса какую-никакую прибыль. Парень, владелец автобуса, ежедневно возит через границу сорок человек по цене в 750 рублей с каждого. Если я умею считать, то его доход составляет где-то под миллион рублей в месяц. Финские продавцы сыров и рыбы имеют свою долю дохода, те, кто собирает дань с перевозчиков – свою. Похоже единственное слабое звено во всей этой схеме – сами контрабандисты. Не знаю, как у других, но вот для меня вся история обернулась полным финансовым крахом.

Сдать привезенные сыр, рыбу и икру в ближайшие к дому магазины мне так и не удалось. Продать перекупщикам на рынке тем более. Жена попыталась выставить товары в Интернете, но к этому времени рыба стала портиться. Дело кончилось тем, что мы пригласили в гости всех, кого смогли вспомнить, и выставили на стол громадные тарелки с бутербродами: красная рыба и икра. Гости вежливо двигали челюстями, но большую часть бутербродов потом все равно пришлось выкинуть. Остатки сыра (грамм семьсот) я всучил одному из приятелей, чтобы он унес их с собой. Мою собственную семью к тому времени подташнивало уже от одного только сырного запаха.

Да, кстати, если вы спросите, что там с телефоном, то его я тоже купил. В комиссионном магазине неподалеку от дома. Аппарат оказался стареньким и не очень модным. Зато надежным: пару раз я ронял его из кармана, но он и до сих пор неплохо работает.

Как я пытался спекулировать книжками

Недавно, копаясь в книжном шкафу, я отыскал телефонный справочник двадцатилетней давности. И полистав издание, обнаружил, что тогда в Петербурге существовало приблизительно двести магазинов «Старая книга».

Интересно, – подумал я, – куда они все делись? Ведь сегодня букинистов в городе ровно в пятнадцать раз меньше.

Конец советской эпохи стал, кроме всего прочего, эпохой расцвета букинистической торговли. Не знаю, как вы, а я вспоминаю те годы с ностальгией. Самый оживленный букинистический квартал находился тогда на пересечении Невского и Литейного. Перекупщики поджидали клиентов в каждой подворотне, а вдоль ограды Мариинской больницы коробки с книжками на продажу были выставлены аж в несколько рядов. Если хорошенько порыться, то отыскать там можно было все, что угодно. От подшивки журнала «Всемирный следопыт» за 1926-й год до перепечатанного на машинке французского порно-романа.

Когда в конце 1980-х в стране была объявлена свобода торговли, то, например, в Москве стали массово открываться барахолки с турецким трикотажем. А у нас, если вы помните, книжные ярмарки. Самая первая появилась в конце Шпалерной, на том месте, где сегодня открыт Музей воды. Среди посвященных она была известна, как «Водокачка»: помещения там были тесные, продавцы жуликоватые, цены заоблачные, но мне, девятнадцатилетнему, казалось, будто я попал в рай.

На ящиках, грязных стеллажах, а то и просто на полу здесь лежало все, о чем я только мог мечтать. Самиздатовские Стругацкие. Репринты с дореволюционных изданий Ницше и маркиза де Сада. Детективы о Джеймсе Бонде в дурацких обложках. Подпольно изданные рок-энциклопедии. А у самого выхода с ярмарки сутулый субъект с вонючей папироской, помню, торговал книжками, называть которые вслух я немного побаиваюсь и до сих пор.

Сколотив первоначальный капиталец, букинисты один за другим съехали с ярмарок и стали открывать собственные торговые точки. Атмосфера там царила своеобразная. Особенно в этом смысле отличался «Букинистический салон» за станцией метро «Владимирская», владельцы которого с утра до вечера распивали прямо в торговом зале и, дойдя до нужной кондиции, могли подарить случайному посетителю прижизненное издание стихов Есенина с автографом автора.

Времена стояли голодные. Люди потрошили дедовские антресоли и, порой, несли продавать удивительнейшие вещи. Хозяин одного книжного подвальчика как-то показывал мне рукописный сборник матерных частушек XVIII века с такими текстами, что уши у меня краснеют даже сейчас, когда я печатаю эту строку на компьютере. А потом праздник вдруг кончился.

Ветреная читающая публика вырвалась из опостылевших объятий букинистической торговли и закрутила шашни с юным красавцем по имени Интернет. И на этом эпоха процветания для петербургских букинистов была окончена. Когда-то в переулках вокруг Сенной площади имелось с полдюжины магазинчиков «Старая книга». Сегодня выжил один. Три года тому назад у Пяти углов работало четыре букинистические лавки – сегодня не осталось ни одной. На весь город уцелело от силы двенадцать-пятнадцать книжных подвальчиков, но даже и у выживших дела идут не сказать, что отлично.

Торговые залы напоминают поле битвы на следующее утро после того, как стороны заключили перемирие. Когда-то тут бурлила жизнь, и можно было встретить Константина Эрнста, листающего «Историю античной философии», или всамделишного буддийского ламу из Тибета. А сегодня тут царит почти музейная тишина. Один магазин выжил на набережной Мойки, два у станции метро «Василеостровская», еще парочка на Лиговском проспекте. Если и заглянет случайный посетитель, то разве что с вопросом, нет ли книжки «Трое в лодке, нищета и собаки».

Куда чаще покупателей в магазинчики сегодня заскакивают те, кто хотел бы, наоборот, от домашней библиотеки избавиться. Рано или поздно, каждому ведь приходит в голову мысль: бумажные книжки только собирают пыль, а если их продать, можно еще и немного разбогатеть, так почему нет? И лишь с трудом доперев сумку с заветными томиками до ближайшей скупки, несостоявшиеся продавцы понимают: затея была ошибкой с самого начала.

Ленясь даже поднять на клиента глаза, невежливые книголюбы по сотому разу объясняют: сразу тащить всю эту макулатуру не стоило. Сперва лучше составить список, товаровед посмотрит, назовет примерную цену. Увы, цена будет крайне невысока. Дюма, «Анжелика», поэзия Пастернака, а особенно собрания сочинений советских классиков не принимаются ни при каких обстоятельствах. За попытку продать в их магазин книги Максима Горького можно получить в глаз.

– Вон, видишь у входа ворох выкинутых книг, которые можно взять бесплатно? – делился со мной один из скупщиков. – Их оставили люди, которые притащили к нам остатки домашних библиотек, не понимая простой вещи: если книжка не нужна тебе, она, скорее всего, вообще никому не нужна. Я ведь куплю не любую книжку, а только ту, которую смогу потом перепродать.

– И что это за книги? За что сегодня можно выручить хоть какие-то деньги?

– Неплохо стоит история или философия: за трехтомник индийских «Упанишад» или «Историю государства инков» можно сразу получить на руки тысячу рублей. Еще лучше уходит довоенная фантастика или детские книжки. «Приключения майора Пронина» в хорошем состоянии – тысячи три. Первое издание «Волшебника Изумрудного города» – тысяч восемь-десять. Ну, а дальше идут по-настоящему редкие издания, цена за которые строго индивидуальна.

Пока я бродил по залу, в магазин заскочили две старшеклассницы. Сказали, что хотели бы купить заданную по программе сказку Горького «Старуха из ИГИЛ». Продавец терпеливо объяснил, что Горького, у них нет.

– А если между нами: какую книжку, из тех, что удалось подержать в руках, вы б назвали самой редкой? – поинтересовался я у него на прощание.

Скупщик внимательно меня осмотрел. И лишь после этого ответил:

– Между нами? Ну что ж, выключай свой диктофон, расскажу тебе о том, что на самом деле значат слова «редкая книга».

Как я ходил за алкоголем

О том, как все пройдет, переживать я стал чуть ли не с утра. Жена несколько раз спрашивала, не кончится ли для меня нынешнее редакционное задание просто приводом в полицию? Что ей ответить я не знал.

Вечером молча натянул куртку, и ровно в 22–01 шагнул на улицу. Задача состояла в том, чтобы попробовать купить запрещенный к продаже в ночное время алкоголь.

…

Знаете, я не считаю себя старым парнем. Но при этом неплохо помню, как это делалось еще при Горбачеве. В конце 1980-х тоже ведь существовали сложности с покупкой алкоголя в ночное время. Но какие-то способы обойти запреты имелись и тогда.

На стратегически-важных перекрестках круглосуточно дежурили неразговорчивые типы: незаметно передаешь купюры и по кивку головы понимаешь, в каких именно кустах стоит сумка, из которой можно взять оплаченную бутылку. В каждой девятиэтажке вам могли указать конспиративную квартиру: нажимаешь кнопку звонка и долго ждешь, пока бутлегеры изучат тебя через дверной глазок. Плюс, предприимчивые таксисты. Плюс круглосуточно работающие бани. Ну и еще множество не менее веселых способов.

Все течет, все меняется. Выскакивать по ночам из дому, в поисках вожделенного глоточка не доводилось мне больше десяти лет… а если честно, то даже и еще дольше. И, наверное, поэтому подсознательно я готовился к тому, что задача окажется сложной, этакой рискованной. Однако, на практике все оказалось куда банальнее. В радиусе квартала вокруг моей квартиры работало шесть круглосуточных магазинчиков. И в каждом алкоголем торговали, совершенно не таясь.

Система оказалась разочаровывающее простой. Пальцем показываешь на занавешенную витрину, протягиваешь деньги продавцу. Тот понимающе кивает и выносит из подсобки завернутую в полиэтиленовый пакетик бутылку. Не особенно даже и стесняясь остальных покупателей. В третьем по счету магазине страждущим даже пробивали чек: если заводить сумму не через электронный считыватель, а вручную, то название покупки на чеке ведь не отражается, – только стоимость.

Стоимость алкоголя от дневной, кстати, не отличалась. Вернее, отличалась, но всего на три рубля: именно столько стоил полиэтиленовый пакет.

…

После одиннадцати вечера я решил, что возможно, дело всего лишь в том, что я живу в самом центре Петербурга. Район не типичный: чуть ли не в каждом подвальчике открыт магазин «24», милиции на улицах практически нет. Возможно (подумал я), в других районах дела обстоят иначе. Поэтому, успев на один из последних автобусов, уже в 23–35 я шагал по небольшой улочке на Петроградской стороне.

Прохожих вокруг было немного. Зато уже второй из них подробно все мне объяснил. Если нужен магазин, то их в квартале два. Правда, алкоголь в обоих дрянной, поддельный. Не только ночью – всегда. Поэтому, куда проще пойти в бар. Баров на Петроградской сотни. И если поискать, то, скажем, пиво или сидр найти можно даже дешевле, чем в магазине.

Идея показалась мне здравой. По закону после 22–00 купить алкоголь у нас в городе можно только в предприятиях общественного питания (в баре или ресторане). Причем, продавать напитки в закрытой таре им тоже запрещено: только в кружках или стопочках, но никак не в бутылках. Данное требование соблюдается неукоснительно: в первом же заведении, в которое я заглянул, бармен наливал пиво исключительно в бокалы. Правда, когда я сказал, что хотел бы выпить не у них, а дома, любезно кивнул в сторону расставленных возле выхода чистеньких пустых бутылок: «Сам перельешь, ладно?».

Точно так же дело обстояло с покупкой более крепких напитков. Покупать водку в барах мне показалось дорого, так что заглянуть я решил в круглосуточно работающую столовую. Часы показывали уже первый час ночи, поэтому желающих отобедать в столовой не было. А вот из желающих приобрести грамм двести-триста водки на вынос образовалась даже небольшая очередь.

Брутальный кустистобровый кассир выслушивал покупателя, аккуратно пробивал чек, лично наливал в пластмассовый стакан нужное количество водки, и не забывал выдать к заказу несколько белоснежных салфеток. Над окошечком кассы было яркими буквами написано: «Приходите к нам еще!»

…

Ограничения на продаже алкоголя в ночное время стали вводиться лет пять-шесть назад. Причем от региона к региону нормы могли сильно варьироваться. Например, в большинстве районов Крайнего Севера продажа алкоголя по выходным запрещена вообще. А, скажем, в Саратове «час Икс» наступает не в 22–00, как у нас, а в 17–00. Точно так же от региона к региону могут отличаться и способы обойти эти ограничения.

Где-то продавцы заводят в штрих-код вместо водки, например три килограмма сахара и преспокойненько торгуют всю ночь: по чекам все вроде как, вполне законно. Где-то покупатели навострились вскрывать бутылки с напитками прямо в торговом зале: по закону, если клиент испортил выставленный товар, он должен оплатить его полную стоимость, и забрать товар себе. Где-то проводились беспроигрышные лотереи: покупаешь билетик, гарантированно получаешь приз в виде бутылки. Где-то коммерсанты торговали спичками по 150 рублей (к каждому коробку бонус литр пива). Где-то открывали пункты проката: оставляешь залог и можешь взять на прокат любую выставленную на витрине бутылочку.

Но вот у нас ни одна из этих хитростей так и не прижилась. Просто потому, что хоть как-то маскировать торговлю никто даже и не пытается.

Ради чистоты эксперимента к 02–15 я доехал до самой, что ни на есть окраинной станции метро. Круглосуточные моллы манили яркими витринами, но были пусты. Побродив по залу, поулыбавшись кассиршам, попробовав поперемигиваться с охранниками, искомого результата я не добился. Похоже, крупные торговые сети обойти запрет на продажу и правда не пытаются. Правда, здесь же, на пристанционной площади работало сразу несколько тоже круглосуточных заведений, где напитки любой крепости продавались без каких бы то ни было ограничений. Все просто: днем заведения функционировали, как магазин, а после 22–00 возле входа ставили стул и столик, отчего магазин вроде как превращается в бар, и можно спокойно торговать дальше.

Домой я возвращался уже под утро. Спать хотелось страшно. Таксист пытался со мной поболтать, но я совсем его не слушал. Он что-то бубнил о сыне-акселерате, о том, что тот совсем отбился от рук, а я просто клевал носом и смотрел в окно. Таксист говорил, что хорошо бы сына приструнить, как-то ввести в рамки, да только, как его приструнишь, если он вымахал, здоровенная дылда, и слушать ничего не хочет. А коли так, то какой смысл запрещать ему то, что ты все равно не сможешь проконтролировать? – взмахивал руками водитель, и сам себе отвечал: нет в этом смысла, ведь, если ты запрещаешь, а настоять на выполнении запрета не можешь, то только уважения лишишься, а сына-оболтуса все равно не переделаешь.

– Может махнуть рукой? – спрашивал меня таксист. – Вы вот как думаете?

– Не знаю, – совершенно честно отвечал я.

Как я общался с сектантами

Честно говоря, отечественную рок-музыку я не любил никогда. При том, что (так уж вышло), лично знаком с большинством звезд данного жанра. С некоторыми можно сказать, даже дружу, хотя, особенно интересными назвать этих людей не возьмусь: пожилые, целиком сосредоточенные на том, чем занимаются, дядьки. Единственное исключение – Федор Чистяков, лидер группы «Ноль», а если вам так будет понятнее, то автор знаменитой «Песни про человека и кошку». Вот его я всегда воспринимал, как реальную легенду.

С Федором я познакомился лет пятнадцать тому назад. Вскоре после того, как он вышел из тюрьмы. Когда-то этот девятнадцатилетний парень с гармошкой наперевес играючи собирал любые, самые огромные концертные площадки страны. Ездил на гастроли в Европу, и (единственным из русских рок-музыкантов) точно так же рвал публику и там. А потом сел. Сперва в тюрьму, потом в лечебницу тюремного типа. Что именно творилось с ним в заключении, Чистяков никогда мне не рассказывал, но и так было видно, что сиделось ему нелегко. Годы, проведенные в тюрьме, сильно его изменили, и из-за решетки длинноволосый анархист вышел коротко подстриженным адептом очень неоднозначного религиозного объединения.

Главное, чем были известны его новые единоверцы, это тем, что могли в самый неожиданный момент позвониться вам в домофон и предложить пообщаться на тему Библии. Так что перемена, случившаяся в жизни Чистякова, выглядела странно. Какое-то время фанатам казалось, что вот сейчас их кумир станет прежним. Снова отрастит волосы, опять разведет меха знаменитой гармошки… Но прежним Федор не стал. Теперь он писал детские песни, постоянно носил с собой томик Библии и порой начинал говорить о чем-то таком, чего его прежние приятели совсем не понимали. Как-то спросил, не хочется ли и мне тоже съездить в головной офис его религиозной организации? А чего? Своими глазами все бы осмотрел, побеседовал с людьми, поехали, а?

Поймите меня правильно. На песнях этого человека я вырос. И если были в моей юности мгновения настоящего, стопроцентного счастья, то испытал я их именно на концертах «Ноля». С Федором мы почти ровесники, но когда он заходит в комнату, мне и до сих пор непроизвольно хочется встать. Так что, за ним я без раздумий отправился бы хоть на Южный полюс, хоть в пустыню Гоби. И все же предложение меня смутило. Уж больно неоднозначной была репутация у религиозной структуры, к которой Федор принадлежал.

Я сказал, что подумаю, а сам тем же вечером почитал, что о единоверцах Чистякова пишут в Интернете. Ничего хорошего о них, разумеется, не писали. Зато я узнал, что эти люди появились в стране вовсе не вчера, вовсе не с мутным потоком сект и экстрасенсов, хлынувшим сразу после падения железного занавеса. Их собрания проводились еще в Российской империи, а уж к моменту революции счет адептов шел уже на десятки тысяч. В советские времена их (как и прочих верующих) сажали и выгоняли с работы, но даже при Хрущеве в моем городе чуть ли не официально действовало сразу несколько их общин. Короче, перезвонив Федору, я сказал, что согласен.

Как оказалась, квартирует организация где-то в области. До места нужно было довольно долго ехать на электричке. И всю дорогу в кармане куртки у меня пищали входящие смс-ки. Перед выездом я имел глупость сказать нескольким приятелям, куда именно собрался, и те упражнялись теперь в остроумии: спрашивали, продал ли я уже свою квартиру, чтобы сдать деньги сектантам, и когда именно начну звониться в двери чужих квартир, с предложениями пообщаться на тему Библии.

На глупые шутки приятелей я не обижался. Просто потому, что и сам был уверен: без попыток обратить меня в свою веру поездка уж точно не обойдется. Телевидение в подкорку вбило идею, что сектанты коварны и нужно быть начеку, и, разумеется, я был начеку. Хотя на первый взгляд оснований для паники вроде как не было. Больше всего штаб-квартира напоминала областной санаторий: разбросанные по территории домики, чистые дорожки, встреченные люди улыбаются и кивают головами.

В жизни я не видел ни одного человека, который с симпатией отзывался бы о той религиозной организации, к которой принадлежал теперь Чисятков. Правда, не видел так же и не единого, кто был бы знаком с этими людьми лично. Просто так принято: коли уж из «этих», значит, ничего хорошего не жди. Поэтому к первому же встреченному «свидетелю» (выделенному нам с Федором экскурсоводу) я постарался приглядеться повнимательнее.

Парень был довольно молод. Полноват и улыбчив. О себе он сказал, что является верующим уже в четвертом поколении, и хорошо помнит, как бабушка рассказывала ему о молитвенных собраниях их организации, проходивших еще до войны. Сперва он отвел нас в прачечную: там несколько девушек стирали рубашки единоверцев и пришивали оторванные пуговицы. Потом показал пекарню: в пекарне пахло свежими булочками. Шагая по коридорам, я напрягал слух, но расслышать вопли насильно удерживаемых в секте жертв, так и не сумел.

В самом конце для меня отперли большой зал церковных собраний. Поскольку службы проходят отнюдь не каждый день, зал был пуст. Подразумевалось, что тут я могу задеть экскурсоводу какие-нибудь вопросы, да только не было у меня никаких вопросов. Ну, в самом деле, не станешь же спрашивать у малознакомого человека правда ли он такой злокозненный сектант, как показывают по ТВ?

Пауза затягивалась, и вместо меня говорить стал Чистяков. Глядя куда-то в пол, он вполголоса заговорил о том, как несладко ему жилось первые годы после тюрьмы. И о том, что единственными, кто в тот момент оказались рядом, были как раз его новые единоверцы. Помогли придти в себя, создать семью, снова встать на ноги. Научили читать Библию, в которой, оказывается, есть столько всего удивительного…

В город мы возвращались уже совсем вечером. В электричке я молча смотрел в окно и немного злился на Федора. Ну, вот зачем он зазвал меня в эту поездку? Прежде, чем я на нее согласился, все ведь было так просто. А теперь, услышав по телевизору слово «сектант», я каждый раз стану вспоминать полноватого экскурсовода и стеснительных девушек из прачечной, и не буду знать, кому верить: собственным ощущениям или телевизионным экспертам. Когда голос в динамиках объявил: «Финляндский вокзал. Конечная», я все же посмотрел в его сторону. Культовый музыкант, Федор Чистяков, бывший лидер группы «Ноль» улыбался. В отличие от меня ему поездка явно понравилась.

Как я ходил в доминиканский монастырь

Любили ли вы в детстве роман о приключениях трех мушкетеров так, как любил его я? Особенно мне нравилось, что со временем Александр Дюма сочинил каждому из полюбившихся героев удивительную биографию. Портос женился, Д’Артаньян сделал карьеру в армии, а влюбчивый, но набожный Арамис с годами дослужился до должности генерала (верховного руководителя) могущественного ордена иезуитов.

Правда, в своем советском детстве я и понятия не имел, что на самом-то деле самый последний иезуитский генерал погиб именно в моем собственном городе.

Какое-то время иезуиты были очень могущественны. Но потом для них наступили тяжкие времена. Орден был распущен и единственным католическим храмом на планете, где иезуиты сумели уцелеть, оказалась базилика святой Екатерины, стоящая на Невском проспекте, напротив Гостиного двора. Русская государыня Екатерина заявила тогдашнему Папе, что исполнять его указы не намерена, и лично взяла иезуитов под защиту.

Здесь, в Петербурге, орден и пережил самые трудные годы. А когда опала закончилась, именно из базилики на Невском иезуиты и начали снова распространяться по планете. Но вот, последний генерал ордена остался в Петербурге навсегда. В 1806-м дом, в котором он жил, по непонятной причине вдруг загорелся. Дело было ночью, пожилой священник не успел выбежать наружу и задохнулся от дыма. Так что вскоре после этого, храм перешел в руки другого католического ордена – монахов-доминиканцев. Которые и служат тут до сих пор.

Перед входом в базилику вечно толкутся уличные художники: нарисуем ваш портретик за тысячу двести рублей, а если станете торговаться, то за семьсот. На огромных дверях собора старинные бронзовые ручки причудливой формы. Если зайти вовнутрь днем, то свет обычно погашен, а у батареи возле входа обычно греются чумазые бездомные с Невского. Знают: добрые монахи на мороз точно не выгонят.

Когда-то в средневековой Европе доминиканский монашеский орден заведовал инквизицией, но это дело прошлое. Сегодня в Петербурге служат шестеро доминиканцев. Того, который показывал мне базилику, зовут отец Здислав, родом он из Польши. По городу бродит грипп. Монах кутался в черный с белым (цветов ордена) плащ, хлюпал носом и покашливал. Я спросил, часто ли он ходит в этом своем плаще по городу, и отец Здислав ответил, что нет, не часто.

– Еще, когда я только-только приехал в Петербург, помню, переходил Садовую, и женщина-водитель так на меня засмотрелась, что чуть не устроила аварию. И вообще, в глазах людей обычно читается: эй, ты что, сбежал со съемочной площадки? Так что по улицам я обычно хожу в светской одежде.

Доминиканцы служили в Петербурге весь девятнадцатый и большую часть двадцатого века: последнего выслали из СССР только накануне войны. После этого почти полвека базилика простояла заколоченной, но желающие вступить в орден, как ни странно, находились даже и в те годы. Например, подпольно рукоположен был отец Георгий (Фридман). В пятидесятых этот человек был одним из первых ленинградских стиляг, при Хрущеве стал известным джазовым музыкантом, но вот потом решил круто изменить жизнь и ушел в доминиканцы.

– Время было сложное, но так же и забавное, – рассказывал мне отец Георгий. – Обычно подпольно рукоположенных священников быстро разоблачали и отправляли в лагеря. Хотя иногда, подпольное существование затягивалось на годы. Помню, вместе со мной рукоположили человека, который работал наладчиком систем сигнализации. Должность считалась милицейской, и ему даже дали какое-то небольшое звание. А потом звание повыше. А потом еще повыше. В итоге, прежде, чем властям стало известно о рукоположении, этот человек успел дослужиться чуть ли не до майора милиции. Представляете, в каком шоке было советское милицейское начальство, когда выяснилось, что под началом у них служит подпольный католический священник?

У каждого монашеского ордена задача своя. Кто-то опекает больных и бедных, кто-то занимается детьми. Задача доминиканцев, это проповедь. В церкви на Невском они проповедуют аж на полудюжине языков. Рано утром в воскресение, служба для общины чернокожих африканцев и филиппинцев. Потом месса для детей. Потом службы на польском и французском. Раньше была еще и торжественная литургия на латыни. Плюс хлопоты с ремонтом, плюс исповедь, плюс еще десятки повседневных вопросов. Совсем вечером, доминиканцы вместе молятся и садятся ужинать.

– И кто же у вас готовит? – спросил я отца Здислава. – Или вы заказываете еду из ресторана?

– Доминиканцы это нищенствующий орден – о каком ресторане вы говорите? Ну, то есть дырявыми ботинками между собой мы, конечно, не обмениваемся, но бедность для нас это осознанный выбор. К сожалению, совсем отказаться от имущества пока не получается, но еда, это как раз тот случай, когда можно обойтись без излишеств.

– Ну, в чем, конкретно это выражается? Вы ведь не станете есть китайскую быстро-завариваемую лапшу?

– Почему не станем? Каждую неделю у нас по очереди готовят двое братьев. И некоторые из них кормят нас как раз такой вот лапшой.

Когда-то базилика святой Екатерины была главным католическим храмом бескрайней Российской империи. Чего только не происходило под ее сводами за два с половиной столетия. Здесь убийца Пушкина Дантес когда-то венчался со своячницей поэта. Здесь, прямо в подвале, был похоронен последний польский король, насчет которого ходили настойчивые слухи, что именно он (а вовсе не законный супруг Екатерины) был подлинным отцом императора Павла. Было время, когда на органе тут играл, ради небольшого приработка, молоденький студент-правовед Петр Чайковский.

А еще здесь служили несколько человек, уже причисленных католической церковью к лику святых. И это было последнее, о чем я собирался спросить монаха-доминиканца отца Здислава.

– Мне кажется, для вас, как для священника, это должно быть важно. Несколько ваших предшественников, служивших в этой же базилике, шагавших по этим же ступеням, уже причислены к лику святых. А сегодня здесь служите вы. Никогда у вас не возникало мысли, что может быть, кто-то из нынешних братьев со временем тоже окажется святым?

– Не знаю, – простужено кашлянул отец Здислав. – Времени думать об этом почти никогда не остается.

Мы попрощались, и монах в черном плаще ушел готовиться к очередной проповеди. Вечером ему снова служить.

Почему я не люблю туристов, и не только об этом

Считается, что о наступлении теплого сезона в Петербурге можно узнать по нескольким приметам. Например, по началу торговли корюшкой: раз над городом повис запах свежих огурцов, значит, весна уже началась. Или по запуску фонтанов в Петродворце. Или по старту навигации на Неве. Но вот лично я несколько лет назад обзавелся на этот счет собственной приметой. Лично для меня весна в городе наступает ровно в тот момент, когда где-нибудь на улице прохожий с фотоаппаратом на шее и мятой картой в руках, первый раз задаст мне вопрос, типа, не подскажете, как попасть на угол Невского проспекта и Васильевского острова?

Статистика утверждает: как бы огромна ни была наша с вами страна, предпочитают отечественные туристы всего два направления: двое из трех отправляются отдохнуть на черноморские курорты, а оставшаяся треть едет к нам в Петербург. Ежегодно северную Пальмиру посещает восемь миллионов человек. Чтобы вы понимали: это почти в полтора раза превышает количество местного населения. Не знаю, возможно, жители Гражданки или Веселого Поселка сталкиваются с туристами не так и часто. Но вот лично я живу в самом, что ни на есть центре. И последние годы это стало создавать для меня некоторые сложности.

Двор, в котором я живу, довольно известен. И даже внесен в несколько туристических путеводителей. Именно в моей парадной когда-то снимали «Собачье сердце», именно в садике под моими окнами происходит действие нескольких рассказов Довлатова, а кроме того, один из проходных пассажей моего двора официально числится «самым маленьким двором-колодцем в Петербурге». Прежде все эти нюансы мало кого интересовали. Но вот последние годы соседи клянут Довлатова с «Собачьим сердцем» на чем стоит свет. В какое бы время суток ты не вышел из квартиры, обязательно наткнешься на людей с фотоаппаратами, которые восторженно задерут брови: «Ого! Да тут, оказывается, водятся аборигены! Дети, встаньте-ка поближе к этому дяде, я сниму вас на его фоне».

Осенью и зимой гуннские орды с мятыми картами в ладошках не так бросаются в глаза. Но как только на Марсовом поле распускается сирень, прогулка вокруг дома превращается в целое приключение. Нескончаемой рекой по улицам плывут они: туристы. Причудливо одетые, парадоксально себя ведущие, разговаривающие с акцентом, который почти невозможно понять. Люди в банных тапочках. Люди, с торчащими из-под брюк ягодицами. Люди, вызывающие такси, чтобы проехать с Владимирского проспекта на Литейный. Люди, пахнущие водкой даже в девять часов утра. Люди, не знающие, где ставится ударение в фамилии Лермонтова. Те, кто во все стороны щелкают своими камерами и умудряются даже в парадных залах императорских дворцов кидать обертки от шоколадок прямо под ноги.

Иногда схватив тебя за рукав, туристы задают вопросы. Например: правда ли, что летом Зимний дворец закрыт и работает только Летний сад? Или: не подскажете, как пройти к месту, где на дуэли был убит Петр Первый? Недавно группка приезжих долго выспрашивала у моей пожилой соседки, где б им отыскать палатку. Та, сердобольная, решила, что бедным гостям города негде жить, и попыталась отвести их в недорогой хостел. Оказалось, те всего-навсего желали приобрести пиво, а «палаткой» называли пивной ларек.

Старинная мудрость гласит: бойтесь своих желаний, они могут исполниться. В детстве мне очень хотелось, чтобы по улицам столь прекрасного города, как мой, бродило как можно больше заморских гостей. И вот детская мечта стала явью. Правда, европейцев последнее время едет к нам немного, зато резко подскочило количество китайцев.

Профессор-синолог Ирина Попова как-то рассказывала, что несколько лет назад власти КНР проводили у себя в стране опрос: что (по мнению самих китайцев) думают о них за рубежом? И те ответили: скорее всего, иностранцы считают нас веселыми и очень вежливыми людьми. В трех минутах ходьбы от моего дома, открыт круглосуточный ресторан, перед которым нескончаемой чередой швартуются автобусы с иероглифами на борту. Каждый раз, пытаясь протиснуться мимо толпы китайских гостей (оглушительно галдящих, больно толкающихся локтями, оставляющих за собой шлейф мусора, выше, чем по щиколотку), я думаю, что насчет утонченной вежливости сказать сложно, но уж с тем, что веселья эти люди привозят с собой вдоволь, спорить точно не приходится.

Не подумайте только, будто я жалуюсь, или что-нибудь в этом роде. В конце концов, район для жизни я выбрал себе сам, да и аварийный выход из ситуации остается всегда. На пике туристического сезона (в момент, когда жизнь в петербургском центре становится окончательно невыносима) я обычно покупаю билет на самолет и просто сбегаю. Допустим в Прагу. Или Копенгаген. Или Стамбул. Или куда-нибудь еще дальше.

Там я обзавожусь туристической картой, вешаю себе на шею фотоаппарат и вместе с детьми иду гулять. Просто бродить бесцельно по улицам и во все стороны щелкать камерой. Если повезет, можно отыскать испуганно жмущихся к стенам аборигенов и крикнуть детям: «Ого! А ну-ка встаньте поближе вон к тому дяде, я сниму вас на его фоне».

Как я не сделал телевизионную карьеру

Некоторое время тому назад мне предложили поработать на один федеральный телеканал, и я согласился. Гонорары обещали по-московски щедрые, правда и работа была не из легких. Уложиться в сроки удавалось с трудом, вся съемочная бригада работала по двадцать часов в сутки, так что, отослав, наконец, смонтированную передачу на канал, я, помню, едва доковылял до дому, рухнул на диван и сразу заснул. А через полчаса проснулся от звонка московской телепродюсерши.

Дама была вежлива, но настойчива. В чем именно суть проблемы, понять спросонья мне долго не удавалось. Из услышанного вычленить удалось лишь слова «технический брак» и «все срочно переделать».

– Да в чем дело-то? – наконец, не выдержал я.

Собеседница заговорила членораздельнее, и я раскрыл рот от удивления. Оказывается, в одном месте уже готовой передачи я позволил себе непростительное: произнес слово «одновременно» с ударением не там, где положено. Вместо «одноврЕменно» сказал «одновремЕнно».

Позволю себе небольшое пояснение. Не знаю, как вас, а меня московские нормы произношения долгое время почти совсем не раздражали. Скорее, казались забавными. Среди моих приятелей есть люди, уверенные, что лучше иметь в биографии судимость, чем говорить «булошная», и «дожжи» (в смысле, «дожди»), но вот, лично я предпочитал просто махнуть рукой. Не всем же, в конце концов, повезло иметь столь безукоризненную речь, как у жителей моего города.

Правда, сохранить спокойствие удавалось мне, чем дальше, тем труднее. Всерьез заволновался я после того, как из южной столицы в Петербург были налажены контрабандные поставки частички «-ка». Всего лет двадцать тому назад окружающие меня люди сокращенно называли «Гостиный двор» просто «Гостиным», а «Петроградскую сторону» всего лишь «Петроградской» («Гостинкой» и «Петроградкой» они ведь стали уже в нынешнем веке). Я отлично понимал, что ориентиром здесь послужили топонимы, типа «Шаболовка» или «Остоженка», но первое время все же надеялся, что новая норма на берегах Невы не приживется.

Она, увы, прижилась. Привычные мне языковые нормы были теснимы по всем фронтам. Дошло до того, что, включив как-то телевизор, я узнал, что вечером на Дворцовке состоится, оказывается, концерт. Наверное, минута потребовалась мне, чтобы осознать, о каком именно месте города идет речь. И на этом терпение все же лопнуло. Хотел я этого, или нет, но пришлось осознать: сама собой эта напасть не пройдет. С ней придется всерьез бороться. Тем более, что приблизительно в тот период в бой вступили и ударные части противника: плавающие ударения.

Во все времена нормой у нас в стране считалось говорить так, как говорят дикторы федеральных каналов. И вот теперь они неожиданно стали говорить не «деньгАми», а «дЕньгами», не «крепостЯми», а «крЕпостями». И самое ужасное: именно в тот период медленным ядом в мою жизнь вползло жуткое слово «одноврЕменно». То самое, по поводу которого мне теперь звонила московская телепродюсерша.

В общей сложности наш с ней разговор длился почти час. Дама требовала перезаписать весь кусок с правильным ударением, а я отказывался. Она упрекала меня в безграмотности, я чувствовал себя последним защитником петербургских святынь. Жители моего города без боя сдали стратегическую позицию, после которой «шавЕрма» все-таки стала «шавермОй», а потом скатилась и до вовсе неприличной «шаурмЫ». Но теперь – клялся я себе, – ни шагу назад.

В общем, что уж тут говорить долго? Заставить себя произнести это слово с московским ударением я так и не сумел, и собеседница бросила трубку. Одновременно с концом телефонного разговора растаяли и надежды на московские гонорары: с обещанными за работу деньгами пришлось попрощаться.

Но, знаете, такой итог совсем меня и не расстроил. Зато (шептал я себе) слова «одновременно» и «деньгами» из предыдущего абзаца я по-прежнему могу произносить с ударением на предпоследний слог. И никак иначе!

Тысяча Будд с Дворцовой набережной

Петербург не похож на столицу Тибета город Лхасу. Ну, то есть вообще ничего общего. Там – разряженный горный воздух, от которого противно кружится голова, и горизонт закрыт самыми высокими пиками планеты. А тут вечно моросящее низкое небо, и печальные особняки, отражающиеся в водах каналов. Но на самом деле, связь есть. И крепче, чем может показаться.

…

Прямо на главной набережной Петербурга, в двух шагах от Эрмитажа, стоит громадный Новомихайловский дворец. Огромные залы с позолоченными потолками, мраморные лестницы, кое-где на стенах сохранились даже обои еще царских времен. Внутри расположен Институт восточных рукописей Академии наук, и этих самых рукописей тут хранится почти сто двадцать тысяч – больше, чем в любой другой европейской столице, кроме, пожалуй, Лондона.

Тибетский фонд Института это две небольшие комнатки под самой крышей дворца. Чтобы попасть туда, сперва придется долго идти через анфиладу парадных залов, сплошь заставленных книжными шкафами, потом, возле кабинета, на котором висит табличка «Кабинет Лотосовой сутры», свернуть и еще дольше подниматься по лестнице, и лишь под конец, пригнув голову, пройти в крошечную дверь.

На стеллажах кипами разложены узкие бумажные полосы: сотни тысяч листов с непонятными значками. Именно так выглядят священные писания тибетского буддизма.

Хранителя фонда зовут Александр Зорин. Сотрудников всего двое, плюс проходящая практику молодая аспирантка, родом из Тывы. Когда я пришел, аспирантка занималась странным делом: аккуратно укутывала старинные книги в ярко-оранжевую ткань. Я поинтересовался, зачем она это делает, и Александр объяснил, что, во-первых, конечно, для лучшей сохранности, но, во-вторых, еще и потому что книги эти – не просто старинные, а еще и священные. Для буддистов Центральной Азии каждый листок – предмет трепетного религиозного поклонения.

История, которой Зорин занимается несколько последних лет, началась с того, что в 1721 году из Петербурга в Париж прибыл самый первый директор Кунсткамеры Иван Данилович Шумахер. В Европу он отправился по личному поручению самодержца Петра, с целью завербовать хотя бы нескольких спецов, которые согласились бы переехать на берега Невы. Ну и (чтобы показать, что ученым в Петербурге будет, чем заняться), в европейских салонах и академиях Шумахер демонстрировал невиданный раритет: несколько страниц из книг, написанных на тибетском языке.

Триста лет тому назад Тибет был, наверное, самым неведомым местом на планете. Даже о джунглях Амазонии какие-то крохи информации у европейцев имелись, но вот насчет Тибета не известно было вообще ничего. На тогдашних картах внутренние районы Азии были сплошь закрашены белым, и никто на свете не мог сказать, что за люди там живут, и вообще, живут ли там хоть какие-то люди. Поэтому рукописи, привезенные Шумахером, вызвали в Европе ажиотаж. Их бросились изучать, пробовали переводить, несколько раз публиковали. Среди образованной парижской публики сразу пополз слух, что в где-то за Уралом русским удалось отыскать столицу допотопной Скифии.

На самом деле никакую столицу Скифии русские, конечно, не нашли. Прорубив окно в Европу, сразу после этого Петр принялся с тем же усердием рубить окошечко еще и в Азию. Ответственным за все восточное направление считался сибирский губернатор Матвей Гагарин. Порядок на рубежах империи он наводил железной рукой. В ответ на каждый набег кочевников снаряжалась карательная экспедиция. И как-то во время рейда в верховьях Иртыша казаки наткнулись на брошенный буддийский монастырь. Вернее даже на два монастыря: один получил название «Семь палат», а второй известен, как Аблай-хит.

– В Аблай-хите, судя по всему, была огромная библиотека тибетских книг, – рассказывает Зорин. – Но для казаков и военных их ценность вряд ли была понятна. Статуи, украшения, буддистские иконы были разграблены, а книги просто погибли.

Чем дальше в глубь центральной Азии продвигались имперские разведчики, тем больше странных мест открывали. Например, на одном из притоков Енисея казаки наткнулись на большой пещерный храм. И в этот раз тоже храмовая библиотека почти целиком погибла: глава отряда Иван Нашивочников из любопытства прихватил с собой пачку страниц, а остальное, по его словам, «ребятишки пустили на хлопушки».

Грамотные офицеры, или, скажем, пленные шведы (из захваченных под Полтавой и сосланных в Сибирь) пытались коллекционировать странные книги из брошенных буддистских монастырей. Какие-то отдельные листы этих собраний до сих пор всплывают в разных городах Европы. А большую их часть недавно отыскали у нас. В собрании того самого Института восточных рукописей.

…

Главные сокровища Института хранятся на втором этаже бывшего великокняжеского дворца. Зал с лепным потолком и громадными окнами заставлен шкафами, внутри которых по полкам разложены наиболее дорогостоящие манускрипты планеты. Отдельный шкаф для свитков еврейской Торы. Отдельный для узорчатых эфиопских молитвенников. В застекленной витрине виден папирус с древнеегипетской Книгой мертвых.

Или вот еще экспонат: в дальнем левом от входа углу, в шкафу с непрозрачными дверцами хранится чуть ли не самый первый на планете Коран.

– Согласно древней легенде, – объясняла мне девушка-хранитель, – узнать самый первый в мире Коран не сложно: на нем видны пятна крови праведного халифа Усмана. Считается, что халиф как раз заканчивал переписывать текст, когда в комнату, где он сидел, ворвались заговорщики. Они ударили Усмана саблей, и брызнувшая кровь навсегда отметила священную книгу.

Прежде, чем достать Коран из картонного футляра, девушка надевает одноразовые белые перчатки. Сами пятна по внешнему виду кровь почти не напоминают: так, бурый отпечаток на странице. Не очень даже и похожий на брызги.

– Это действительно тот самый Коран? – спрашиваю я.

– Трудно сказать. Вообще-то в мире есть не меньше четырех рукописных Коранов, претендующих называться «тем самым». К тому же, предыстория нашего совершенно неизвестна. В 1930-х его буквально с улицы принесла некая женщина, уверявшая, будто рукопись досталась ей от умершей родственницы.

За окном видна замерзшая Нева и ангел на шпиле Петропавловской крепости. В зале тихо и пахнет старыми книгами… возможно, самыми старыми книгами на планете. Если подойти поближе к окну и заглянуть вправо, то можно разглядеть место, где во времена Петра Первого совершались публичные казни. Хранитель Тибетского фонда Александр Зорин продолжает рассказывать о своей работе.

– При Петре Первом из всей библиотеки буддистского монастыря в Аблай-хите до Петербурга добралось лишь шесть страниц. И все они сегодня хранятся в Европе: пять в Лондоне, один, скорее всего, в Париже. В следующем году я планирую съездить в Париж, попробую этот листок отыскать.

– А в Петербурге не уцелело совсем ничего?

– Почему ничего? – пожимает плечами Александр. – Кое-что осталось.

В 1721-м разъяренный император вызвал в конец проворовавшегося сибирского губернатора Гагарина в Петербург. Чтобы хоть как-то смягчить царский гнев, с собой тот привез чуть ли не две подводы подарков. Среди них было старинное золото, нарытое в сибирских курганах, а так же несколько листов из тибетских священных книг.

– Подарки Гагарина не спасли, – рассказывает Зорин. – Два года он просидел в колодках, а потом на Троицкой площади, (вон она… видите, за окном?..), экс-губернатору отрубили голову. Привезенные же Гагариным тибетские рукописи Петр какое-то время хранил в своем личном кабинете и, говорят, любил иногда их рассматривать. Что именно происходило с ними следующие полтора века, не знал никто. Постепенно они словно растворились среди разраставшейся библиотеки, так что отыскать их мне, и моим коллегам, удалось совсем недавно. Вот они, если хотите, можете посмотреть.

Конечно же, я хотел. Страницы тибетских книг (самых первых тибетских книг, попавших в Европу) оказались синего цвета, а буквы золотые. Значки тибетской письменности напоминали следы птичьих лапок на снегу. Не удивительно, что самодержец Петр так любил смотреть на эти странные узоры.

Я поднес страничку поближе к глазам. Увы: при тусклом свете окна разглядеть на листке бумаги отпечаток ладони императора мне так и не удалось.

Охотник за манускриптами

Знаете ли вы, что именно у нас, в Петербурге, хранятся все самые первые рукописи всех священных писаний планеты? Прогуливаясь мимо здания Публичной библиотеки на Невском, или здания Библиотеки Академии наук на Васильевском, часто ли вы вспоминаете о том, что именно там (в сейфах с толстыми стенками, или на старинных деревянных стеллажах) лежат первый в мире Коран, самый ранний полный список еврейской Библии, самые древние книги китайского буддизма?

Когда-то этих книг было больше. Например, до 1933 года в Ленинграде хранился так называемый «Синайский кодекс» (чуть ли не первый в мире полный список Библии на греческом языке). Большевики продали кодекс в Британию, и сегодня он вполне официально считается самой дорогостоящей рукописью в мире. А сколько еще странных и удивительных манускриптов может храниться в петербургских библиотеках, сказать не берутся даже специалисты. Даже насчет столь ценных рукописей, как древнейшие на планете списки Библии, долгое время толком не было известно даже их приблизительное количество.

– После войны исследования еврейской культуры в СССР, мягко говоря, не приветствовались, – рассказывал мне профессор Семен Якерсон. – Десятилетиями доступ к еврейским древностям, хранящимся в библиотеках и музеях, был почти полностью перекрыт. А потом, с началом Перестройки, вдруг приоткрылся. Я хорошо помню, как в 1988–1989 годах в Ленинград со всего мира ехали ученые с горящими глазами: им выпал шанс увидеть рукописи, к которым прежде вообще мало кто прикасался.

– Много у нас таких рукописей? – спрашиваю я.

– Очень много. Самые ранние из сохранившихся библейских кодексов были переписаны приблизительно тысячу лет тому назад. И прежде, чем советские библиотеки открыли доступ к своим хранилищам, ученым было известно всего десять таких рукописей. А тут оказалось, что в одной только Российской национальной библиотеке их сразу двести. Понимаете? В двадцать раз больше, чем во всех остальных библиотеках планеты вместе взятых.

Изучать древние еврейские книги Семен Якерсон мечтал еще в глухие советские годы. Да только в те времена власть не очень-то поощряла такие научные интересы. Ну кто, скажите, стал бы в Советском Союзе выделять средства на работу с библейскими свитками, или ранними изданиями Талмуда? Поэтому, прежде, чем получить ставочку научного сотрудника, Якерсону пришлось несколько лет отработать в Библиотеке Академии наук чуть ли не грузчиком. Улыбаясь, он вспоминает, что на жизнь приходилось зарабатывать подпольным преподаванием каратэ.

– Да, конечно, до революции все эти рукописи уже были известны, – продолжает он. – Но по-настоящему изучены они не были. И дело тут не только в закрытости советских библиотек. Порой наука о рукописях это вообще очень медленное занятие. В США я как-то разбирал коллекцию, которая была доставлена из Египта еще перед Первой мировой, но до середины 1990-х так и пролежала в сундуках. Не разобранная и не описанная. Помню, как при мне сундуки первый раз открыли – пыль стояла такая, что я до сих пор лечусь от аллергии.

Семен Мордухович смеется. На академического ученого он похож мало. Слишком модный пиджак. Чересчур длинные для профессора волосы. Древние еврейские рукописи и инкунабулы этот человек изучает последние то ли двадцать, то ли тридцать лет. Я спросил, удалось ли ему за это время совершить какое-нибудь научное открытие? И Якерсон сразу ответил, что да, пожалуй, что удалось.

– Всего один пример: в коллекции петербургского Института восточных рукописей хранится очень древний список Библии, – так называемый «Карасубазарский кодекс Поздних пророков». Последние лет двести эта рукопись вообще считалась, чуть ли не самым древним на свете библейским кодексом. Причем, датировка рукописи вроде как не должна вызывать никаких сомнений. На обороте последней страницы там есть две коротенькие приписки. В первой говорится, что в свое время эта книга досталась в качестве наследства некоему Саиду ибн Эйбату. А вторая сообщает, что этот же Саид продал кодекс, и произошло это «в 24й день месяца мархешвана 4237 года от Сотворения мира». То есть, по нынешнему счету в октябре-ноябре 846 года. Выходит, что кодекс чуть ли не на сто лет старше, чем любой другой датированный библейский кодекс. Но я смотрел на него и не верил: ну не мог он быть настолько древним! Не мог и все!

– И в чем же тут оказалось дело?

– Несколько лет подряд эта загадка не давала мне покоя. До тех пор, пока в голову не пришла простая, но все объясняющая мысль. Те, кто рассматривал приписки на рукописи, рассматривали их вместе – либо и первая, и вторая настоящие, либо обе они фальшивка. Но что, если первая запись настоящая, а фальшивкой является лишь вторая? И тут все вдруг встало на свои места. Перед нами действительно древняя рукопись. И приписка насчет наследства действительно подлинная. Только произошло это, скорее всего лет на триста-четыреста позже, чем до сих пор думали. Простая вроде бы мысль, но до меня в голову она почему-то никому не приходила.

Причем, это не единственный случай: в Казани хранится свиток, известный, как «Потемкинское Пятикнижие», потому что когда-то он принадлежал светлейшему князю Потемкину. Принято было думать, будто он относится чуть ли не к VII веку. И вроде как был даже переписан в Хазарии. Насчет него мне тоже удалось доказать, что это ошибка, и свиток совсем не такой древний, как считался. Но знаете, к каким результатам это привело? Правильно: ни к каким. Как все писали, что свиток хазарский, так до сих пор и пишут.

Рассказывая об этом, Якерсон смеется. Среди исследователей библейских рукописей он давно уже живая легенда. За минувшие годы мой собеседник лично держал в руках все до единого древнейшие списки этой Книги. Помнит, как они выглядят, чем пахнут, каковы на ощупь.

Уже в самом конце интервью я спросил его:

– Неужели вам было не жалко тратить годы и годы собственной жизни на эти пыльные страницы?

– Знаете, совсем не жалко, – улыбаясь, ответил он. – Когда я был молод, смел и дерзок, я воспринимал эти книги, как детей, которые ищут моего покровительства. Сегодня я воспринимаю их, как источник, который дает мне силы продолжать и не потерять себя. Именно эти книги меня и сформировали. А я лишь служил им, относительно верно.

Как казак Ашинов Африку завоевывал

В самом центре эфиопской столицы, города Аддис-Абеба, стоит памятник Пушкину. Вполне узнаваемый кудрявый профиль, вдохновенно отставленная рука. Правда, сами эфиопы, о том, кого изображает памятник, имеют смутное представление. Все, кого я пытался расспросить, лишь пожимали плечами, и говорили, что возможно, это какой-то их знаменитый земляк. И по-своему, они были, конечно, правы.

Лет сто назад петербургские газеты писали об Эфиопии даже чаще, чем сегодня пишут о Сирии. Поездками сюда успела отметиться чуть ли не половина литераторов Серебряного века. Тут путешествовал Гумилев, а еще один поэт, Владимир Нарбут, даже чуть было не женился на эфиопской принцессе. Советником при армии императора Менелика состоял литератор, а позже афонский монах Булатович, о котором в «Золотом теленке» писали Ильф и Петров. Но сегодня средний горожанин знает о далекой африканской стране не больше, чем средний аддис-абебец о Пушкине.

Самая распространенная марка автомобиля на улицах Аддис-Абебы, это допотопные «копейки» (ВАЗ-2101). Водители любят объяснять белым туристам, что Эфиопия, это единственная в мире православная страна. А сами эфиопы единственные в мире чуть было не построили коммунизм. Если в ответ вы попробуете заговорить о своей собственной стране, то собеседник, скорее всего, лишь недоуменно задерет брови: «Как-как? Россия? Никогда о такой не слышал!».

Тридцать лет назад Аддис-Абеба была связана с Ленинградом множеством экономических и политических ниточек. Сегодня остались разве что культурные связи. Например, именно в Петербурге хранится самая крупная в стране коллекция старинных эфиопских рукописей.

Екатерина Гусарова, ученый секретарь Института восточных рукописей по международным связям, рассказывала:

– Первый раз я была в Эфиопии десять лет назад. До этого я проходила практику в Тунисе, Марокко, Египте, – восток не был для меня чем-то вовсе неведомым. Но христианская страна в сердце Африканского континента, это все-таки что-то совсем иное. Честно сказать, поступая в университет, я вовсе не планировала ею заниматься. Однако, влюбилась все равно в Эфиопию. Особенно после поездок в город Бахр-Дар.

Я тоже бывал в Бахр-Даре. Город стоит на берегу пронзительно-голубого озера Тана: крашенные в белое домики, улыбчивые чернокожие красотки, чуть ли не лучший на континенте кофе. Плюс, на раскиданных по озеру островках расположено несколько десятков крошечных монастырей. Монахи принимают постриг и навсегда остаются жить при своем храме. А когда они умирают, их там же, на островке, и хоронят.

В водах озера довольно много бегемотов – опасных тварей, без предупреждения атакующих моторные лодки. Если не нарваться на их стадо и доплыть до любого из островных монастырей, то первое, что сделает монах, – покажет посетителю старинный фолиант. Чем древнее и роскошнее рукопись – тем вроде, как выше авторитет обители.

– Туристы любят фотографироваться с монахами, которые держат в руках такие фолианты, – объясняет Екатерина. – Монахи давно поняли, что рукописи с картинками нравятся туристам больше, чем рукописи без картинок. Поэтому они стали иногда врисовывать иллюстрации в действительно ценные древние манускрипты. Бывает, такие рукописи за большие деньги выставляют потом на аукционах, но вы же понимаете, реальная их ценность невелика.

– А у вас в Музее хранятся исключительно сокровища?

– Ну, да. Их у нас не очень много: сто двенадцать. Для сравнения в Апостольской библиотеке Ватикана их около тысячи. А в Британской библиотеке почти полторы: в свое время англичанам посчастливилось разграбить библиотеку эфиопского императора Феодора. Зато у нас есть очень интересные экземпляры. Например, уникальная коллекция магических свитков.

– Магических?

– В Эфиопии есть легенда о святом Сесинии, у которого была сестра по имени Верзилия. Эта милая дама родила дочь, но растить ее не стала, а сразу убила и выпила из ребенка кровь. Это занятие так ей понравилось, что Верзилия превратилась в ведьму и питалась отныне лишь детской кровью. Когда обо всем этом стало известно святому, он решил сестру убить. Пронзенная копьем, та поклялась именами архангелов, что никогда не тронет ни рожениц, ни детей, если в доме будет свиток с молитвой святого Сесиния. Именно поэтому из Эфиопии дошло огромное количество свитков с текстами этой молитвы. Или вот, другая разновидность магических свитков, – кожаные ремни, длинной ровно в рост покойного, которые вместе с умершими клали в могилу. Всего в нашем собрании несколько десятков таких манускриптов: заклинания, легенды, обереги, рукописи, записанные особыми магическими буквами, которые никто не в состоянии прочитать.

– А откуда вообще в Петербурге появились эфиопские рукописи?

– Что-то покупали, что-то привозили путешественники, что-то присылали в дар. Рукописи ведь во все времена считались неплохим презентом. Известно, что после того, как в Тегеране был убит Грибоедов, персидский шах, желая замять скандал, отправил в подарок русскому царю большую и очень ценную коллекцию рукописей. Эфиопские книги, конечно, не столь изумительно оформлены, как персидские, но в качестве дара (чтобы не сказать взятки) ценились тоже высоко. У нас, например, есть роскошный экземпляр Восьмикнижия, привезенный в Петербург министром почт и телеграфа Эфиопии.

– И чего же хотел от России эфиопский министр?

– В те годы Эфиопия почти в одиночку отбивалась от армий сразу нескольких европейских держав. Император Менелик активно искал союзников и отправлял делегации в Петербург, к православным единоверцам. В ответ на его просьбу, уже в 1895 году в Эфиопию были направлены русские военные врачи. Основанный ими госпиталь действует, кстати, до сих пор, и русские студенты даже в наше время ездят туда на практику.

– У России была собственная колониальная политика в Африке?

– Такой, как у французов или британцев, не было. Но заполучить стратегические базы цари пытались. В 1888 пензенский мещанин Николай Ашинов отправился в Эфиопию с отрядом из полутора сотен казаков и попробовал основать на пустынном берегу Красного моря колонию под названием «Новая Москва». Дело обернулось международным скандалом, поселение Ашинова было разбомблено французским флотом, а самого его под конвоем отправили назад в Петербург.

Разбитый, но не сдавшийся, Ашинов привез в столицу империи даже флаг, который был поднят над первой русской колонией в Африке. Это реликвия долгое время хранилась в петербургской Духовной академии, а потом куда-то потерялась. Зато дошли привезенные им рукописи. Сегодня они тоже хранятся в нашем Музее.

То, что не удалось царям, получилось у большевиков: уж у СССР-то проблем с базами в Эфиопии не возникало. В 1970-х последний эфиопский император был то ли задушен, то ли утоплен в отхожем месте, а к власти пришли коммунистически-настроенные военные. Об интернационалистах, служивших в Эфиопии, пишут меньше, чем об афганцах, или ангольцах, хотя их общее количество измеряется в тысячах человек.

– А, правда, – спросил я у Екатерины, – что главным сокровищем эфиопских императоров был какой-то особый перстень?

– По древней легенде, записанной в священной для эфиопов книге «Кэбра Нагаст», их императоры ведут род от библейского царя Соломона. Считается, будто некогда в гости к Соломону пожаловала знаменитая царица Савская. У них случился роман, и в результате, родился ребенок, – прародитель всей императорской династии. Соломон был так рад наследнику, что на прощание подарил царице Савской свое волшебное кольцо.

– Правильно ли я понимаю, что речь идет о том самом перстне, которым по легенде запечатывали кувшины, внутри которых томились джинны, вроде старика Хоттабыча?

– Да, все верно. Это тот самый перстень. Но, где перстень может находиться сегодня, ученые не знают.

– Ничего себе! А могло получиться так, что после революции императорский перстень прихватил кто-нибудь из русских десантников, охранявших императорский дворец? И сегодня древняя реликвия хранится, как трофейная безделушка где-нибудь в Пскове или Рязани?

– Вот об этом, – улыбнулась Екатерина, – мне абсолютно ничего не известно.

Вдали от сопок Маньчжурии

Честно говоря, у меня не очень получается писать об ученых. Как правило, у них удивительно скучные биографии: пыльные книги, тихие кабинеты, годы, проведенные над письменным столом. Но к Татьяне Александровне Пан это точно не относится.

– Я росла, как типичная профессорская дочка: пианино, спецшкола, пластинки Pink Floyd, подпольные концерты Гребенщикова. Английский был для меня, по сути, вторым родным. Но вот китайский, на котором я разговаривала до трех лет, забылся полностью. Поэтому в Университет я решила поступать именно на китайское отделение и вскоре заново все выучила.

У обоих моих родителей были китайские корни, и сама я тоже родилась в городе Ханьчжоу, так что после школы по идее могла бы получить китайский паспорт. Но в Китае тогда бушевала культурная революция, отношения между странами были прерваны. И я получила паспорт СССР. Национальность мне написали по маме («русская»), но фамилию я решила оставить китайскую.

В те годы газеты писали о Китае только страшное, хотя дома я видела, что быть китайцем это вовсе не плохо. Так что мне хотелось разобраться. Чем дальше, тем сильнее. И я стала разбираться.

…

Татьяна Александровна – один из самых известных петербургских востоковедов. Единственный, чуть ли не во всей Восточной Европе, специалист по древнему народу маньчжуров. Да и как ей было не заинтересоваться востоком, при такой-то семейной истории?

– Мою бабушку звали Надежда Дементьевна, она была русской девушкой из-под Вятки. А деда звали У Цзиньлун, он был китайским фабрикантом. Дед закупал сырье в Сибири, потом на принадлежащих ему фабриках выделывал шкуры и продавал готовую продукцию обратно в Россию. Во время какой-то поездки он встретил бабушку, и домой, в Харбин, вернулся уже с невестой.

После революции китайский город Харбин превратился в этакий «Остров Крым». Сюда эмигрировало чуть ли не два миллиона русских офицеров, предпринимателей, священников. И несколько десятилетий подряд эти люди продолжали вести почти ту же жизнь, к которой привыкли еще до революции: называли друг друга «Ваше благородие», по воскресеньям ходили в церковь, читали газеты с ятями.

Семья деда считалась зажиточной. В Харбине у него был собственный дом, дочки (мама и ее сестра Елизавета) росли в относительном достатке. Дома говорили по-русски. В гимназии им преподавали выпускницы Смольного института. А предки отца носили фамилию Пан и жили южнее, в китайском городе Далянь (Дальний). Там у них было несколько фабрик. Детство папы прошло в громадной родительской усадьбе, но в какой-то момент богатство исчезло. То ли было проиграно в карты, то ли его отобрали японцы – не знаю.

После войны папа переехал в Харбин и работал учителем русского языка в китайской школе. Там они с мамой и встретились. В 1954-м мои родители повенчались в православном соборе, а год спустя родилась я.

…

Татьяна Александровна Пан родилась в Китае. Но если об этом не знать, то никогда и не догадаешься: типичная петербургская ученая дама. Негромкая речь, привычка пару секунд подумать, прежде чем ответить на вопрос. За окнами Института восточных рукописей, в котором она работает последние несколько десятилетий, течет свинцовая Нева.

– Чуть ли не первое, что я помню из детства: переезд в Ленинград. Мне было года три с половиной. Ехали Транссибом, в плацкартном вагоне, на станциях бегали искать кипяточку.

За несколько лет до этого в Китай, к Мао, приезжал Хрущев. В состав делегации входило несколько востоковедов, которые пообещали родителям помочь с работой в СССР. И родители решили поехать. Вместе с нами из Китая ехала еще одна семья Ли. Они остались в Москве, где глава семейства получил должность в журнале «Советская женщина», распространяемом за рубежом. А мы отправились в Ленинград. Там отцу обещали место преподавателя разговорного китайского языка.

Родителям переезд дался нелегко. Мама ужасно страдала от белых ночей: как можно спать, когда на улице вообще не темнеет? Поселили нас в общежитии, которое располагалось, между прочим, в Меньшиковском дворце. Одно из первых детских воспоминаний: мне говорят, сходи, выключи чайник. И я иду в отделанный голубыми изразцами кабинет, а за окном виден Медный всадник и Исаакиевский собор.

Потом мы успели сменить несколько квартир, и иногда мне начинало казаться, будто картинка попросту привиделась. Но как только дворец открыли после реставрации, я сходила туда на экскурсию, и оказалось, что да, все верно: в 1950-х наша семья действительно жила ровно в личных апартаментах светлейшего князя.

1 сентября 1959 года папа был принят на работу в Ленинградский Университет, ассистентом кафедры Китайской филологии. И проработал там следующие полвека. Со временем защитил диссертацию, стал доцентом. Он преподавал язык, читал курс по средневековым китайским романам, а отношения с самим Китаем у страны становились все хуже. В 1970-х дело дошло чуть ли не до полноценной войны: на острове Даманский от китайских пуль погибли советские солдаты. Мама вспоминала потом, что на улице к ней могли подойти и сказать: вы, китайцы? Что вы здесь делаете, если китайцы нас убивают?!

Когда я рассказывала об этом своим коллегам из интеллигентных петербургских семей, те мотали головами: «В Ленинграде такое попросту невозможно!». Хотя происходило все именно так. И иногда от этого становилось очень страшно.

…

В Институте восточных рукописей Татьяна Александровна работает уже тридцать восемь лет. В громадной институтской книжной коллекции ей удалось отыскать и исследовать несколько уникальных шаманских рукописей. Прежде считалось, будто у шаманов не может быть собственных священных текстов, а теперь вот выяснилось, что такие тексты есть. И на интервью к ней я пришел вообще-то поговорить именно об этом, – да только очень быстро разговор наш сполз на совсем иные темы.

– В России отец прожил пятьдесят лет. Но менять китайское гражданство так и не стал. Раз в пять лет он шел и всего лишь продлевал вид на жительство. Он умер восемь лет назад, так навсегда и оставшись китайцем.

С житейской точки зрения иметь иностранный паспорт в СССР было не очень удобно. Например, когда мы снимали дачу, отцу, как иностранцу, приходилось получать специальное разрешение, чтобы выехать за пределы Ленинграда. Были районы, которые он и вообще не мог посещать.

Знаете, если киностудии «Ленфильм» нужны были восточные типажи, то сниматься обычно приглашали моего отца. Он играл японцев, китайцев, а в фильме «Начальник Чукотки» как-то должен был сыграть чукчу. Съемки проходили в Крыму, мы поехали туда большой компанией: родители, я, сестра, большая группа студентов, преподаватель-кореец Лим Су, с которым мы дружили семьями. Но как только приехали, выяснилось, что съемки будут вестись на территории военной части. Куда папе, как иностранцу, вход закрыт.

Шли съемки больше месяца. Мне было лет десять. Утром автобус нас забирал и до позднего вечера все плавились, сидя на солнцепеке в жарких меховых нарядах. Дубль за дублем, да еще свет софитов – сущий ад. Когда звучала команда «Все! Съемки окончены!», то сил не оставалось даже, чтобы стянуть шкуру и окунуться в прибой. А папа отправлял нас на съемки, а сам покупал арбуз и отлично проводил время. То есть, какие-то плюсы в отсутствии у него гражданства точно имелись.

…

Честно говоря, я не очень люблю писать об ученых: обычно у них бывают удивительно скучные биографии. Но к Татьяне Александровне Пан это точно не относится. Не знаю, как вы, а я вот неплохо помню ту сцену из «Начальника Чукотки», где будущая звезда петербургского востоковедения в мохнатом чукотском комбинезончике бегает по засыпанному камнями пляжу и на крупных планах грызет сахар.

Приморское турне корнета

Все тот же старинный великокняжеский дворец на Дворцовой набережной, ровно напротив Петропавловской крепости. В бывшем кабинете хозяина деревянные панели на стенах, огромный камин, дореволюционные обои на стенах. На двери кабинета табличка: «Архив востоковедов». Тут хранятся бумаги тех, кто когда-то прорубал для Российской империи окно на восток: первых православных миссионеров в Китае, военных разведчиков, первооткрывателей засыпанных песком городов. К стене над камином прилажена позолоченная статуэтка азиатского божка.

В первом от входа шкафу хранятся фото-архивы. Хранителя фототеки зовут Светлана Шевельчинская. Разбором коллекции она занимается уже несколько десятилетий. Помимо давно разобранных, хорошо изученных материалов, тут же в шкафу хранится и какое-то количество не до конца понятных экспонатов. Например, почти дюжина старинных фотоальбомов.

Как они попали в архив, кому прежде принадлежали, и даже что именно на них изображено, понятно не всегда. На обороте некоторых снимков есть полустершиеся надписи прежних владельцев. Порой нет и их. Кем были изображенные на карточках люди? Что означают их причудливые жесты? Ради каких целей все это было привезено в Петербург? Ни единой зацепки, – одни сплошные вопросы.

Вот один альбом: красная обложка, небольшой формат. По описи альбом значится, как «Отчет о поездке студента Императорского университета В. А. Шангина в мае 1905 года».

– Автор выбирал странные сюжеты, – показывает Светлана Львовна. – На снимках изображены пытки, отрубленные головы, обвешанные оружием китайские головорезы. Было бы интересно узнать, кто и зачем все это снял. Однако, про «студента В. А. Шангина» прежде я никогда не слышала. И быстро выяснила, что насчет его поездки в Монголию у нас в архиве нет вообще никаких материалов. С чего начинать искать было не понятно.

– Тем не менее, вы попробовали? – уточняю я.

– Тем не менее, я попробовала, – кивает собеседница.

…

За окном дворца, в котором размещен «Архив востоковедов», хорошо виден шпиль Петропавловского собора и вечно ползущая на запад Нева. Если выйти на набережную и свернуть направо, то буквально через пару минут ходьбы вы упретесь в здание бывшего дворца принцев Ольденбургских. Когда-то именно тут родился последний потомок древнего рода Петр Александрович Ольденбургский.

Предки его прославили свои имена воинской храбростью и щедрой благотворительностью. Но вот сам принц Петр известен был разве что, как безнадежный игрок, а еще тем, что, как тогда тактично обозначали, «не интересуется дамами». В ранней юности он близко приятельствовал с наследником престола, будущим Николаем II, и, повзрослев, тот чуть ли не насильно женил друга детства на своей младшей сестре, 17-летней великой княгине Ольге. Однако брачную ночь принц все равно провел за игровым столом.

Много позже Ольга Александровна признавалась, что интимной близости с мужем у них не случилось ни разу за все полтора десятилетия брака. Годы шли, великая княжна по-прежнему оставалась девицей, и чтобы не чувствовать себя совсем уж несчастной, иногда ездила в Гатчину, посмотреть на полковые маневры. Вроде бы именно там она впервые и повстречала молодого кирасира, ротмистра Лейб-гвардии Гатчинского полка по фамилии Куликовский. Тот был сложен, как Аполлон, и вообще хорош собой. Так что, любовь между молодыми людьми вспыхнула, говорят, с первого взгляда.

Затевать скандалов с разводом никому не хотелось. Поэтому супруги договорились: принц Петр объявит любовника жены своим адъютантом и позволит ему переселиться в их новенький дворец, где все вместе они и заживут: принц, его жена и ее любовник. Такой вариант всех устраивал: муж большую часть времени проводил с симпатичным денщиком, жена, позабыв о меланхолии, устраивала развлечения для знати, а молодой Куликовский, бывало, приглашал на веселые мероприятия сослуживцев-однополчан.

Несколько раз выступить во дворце приезжала дико популярная в те годы исполнительница народных песен Надежда Плевицкая. На тот момент она считалась, чуть ли не главной звездой ресторанной музыки: невысокая, крепкая, но живенькая и, в целом, ужасно симпатичная. С ярким голосом и незатасканным репертуаром.

Вся биография Плевицкой – сплошные зигзаги, бесконечные метания из крайности в крайность. Вроде как начинала она в монастырском хоре, откуда сбежала чуть ли не в цирк. Перебравшись в столицы, пела в ресторанах с неважнецкой репутацией, и одновременно – для монарших особ. Говорят, Николай II каждый раз, когда она выходила на эстраду, не мог сдержать слез: просто закрывал лицо ладонями и плакал.

Плевицкая была молода, хороша собой, богата и популярна. И вдобавок ко всему за несколько лет до начала Первой мировой войны познакомилась с красавцем-кирасиром из Лейб-Гвардии Гатчинского полка. Звали избранника Владимир Антонинович Шангин.

– Как видите, это то же самое имя, что значится на альбоме с фотографиями из нашей фототеки, – объясняет Светлана Шевельчинская. – Только там «В. А. Шангин» назван студентом, а теперь (почти десятилетие спустя) мы видим его уже гвардейским офицером. Насчет того, как именно он познакомился с будущей возлюбленной, ничего не известно, но я предположила, что возможно, это случилось во время одного из раутов во дворце супругов Ольденбургских, куда Шангина мог пригласить его однополчанин, любовник великой княгини Ольги. Факты такому предположению, как минимум, не противоречат.

…

Молодой офицер познакомился с модной певицей, любимой исполнительницей самого императора. Собственно, кроме этого, рассказать о Владимире Шангине почти и нечего. Даже его фотографию Светлане Шевельчинской удалось отыскать всего одну, да и то, не очень хорошего качества. На снимке молодой человек в светлой военной форме. В камеру смотрит уверенно. Мундиры его полка считались самыми красивыми во всей императорской армии.

– Похоже, военным он решил стать не сразу, – рассказывает Светлана Львовна. – Первое, что мне удалось о нем узнать: какое-то время Шангин учился на восточном факультете Императорского Санкт-Петербургского Университета. Вроде бы изучал японский язык. И сразу после того, как началась русско-японская война, судя по документам, он оказывается на Дальнем Востоке.

Так мы возвращаемся к старинному фотоальбому в красном кожаном переплете. Чтобы разобраться во всей этой истории, у Светланы Шевельчинской ушло несколько месяцев. Полностью история не до конца ясна и сегодня. Но кое-каких результатов добиться ей далось.

Шевельчинская отыскала отчет, в котором («только для служебного пользования») перечисляются операции, проведенные сотрудниками военной разведки в разгар Русско-японской войны. Среди прочего там упомянута и «поездка штабс-капитана Россова со студентом Шангиным, путешествовавших под видом датских журналистов».

Язык отчета сух, подробностей не приводится вообще никаких. Что конкретно скрывается за этими двумя строчками, можно лишь догадываться. Почему разведка проводилась так далеко от театра военных действий? В чем конкретно состояла задача? насколько хорошо штабс-капитану и студенту давались роли датских журналистов? И почему вообще именно датских?

Ни на один из вопросов ответов нет. Краткое упоминание в отчете разведчиков, а следующее, что мы узнаем о Шангине: сразу после возвращения недоучившийся студент петербургского университета был награжден Орденом св. Станислава IV степени. Из чего можно сделать вывод, что с возложенной на него задачей юноша справился.

Я еще раз листаю старинный фотоальбом. С карточек прямо мне в лицо смотрят обвешанные оружием китайские головорезы. Зачем двадцати-с-чем-то-летний Шангин ездил среди заросших бамбуком холмов Маньчжурии, что за задача стояла перед его разведгруппой, понять из этих снимков не получается. Да и как его альбом попал в хранилище петербургского Архива востоковедов, тоже.

За окном великокняжеского дворца все еще ползет на запад Нева, и виден шпиль Петропавловского собора. В шкафу архивной фототеки альбом пролежал несколько десятилетий, а может быть даже и век. Никого из людей, изображенных на снимках, давно уже нет в живых. Вещи вообще долговечнее хрупких людей. Думаю, этот альбом будет по-прежнему лежать в старинном архивном шкафу даже спустя столетия после того, как умру и лично я.

…

– Сразу после той поездки Шангин круто меняет судьбу: оставляет учебу и переходит на военную службу, – рассказывает Светлана Шевельчинская. – Он получает диплом Николаевской Академии Генштаба, служит в гвардии, начинает встречаться с певицей Плевницкой… А потом вспыхивает Первая мировая и он уезжает на фронт. Где всего через полгода и погибает.

Как только стало известно, что Шангин едет на фронт, жена, все бросив, тут же отправляется за ним. Оставив сцену, она поступает в лазарет сестрой милосердия. Одна из самых популярных певиц империи теперь меняет раненным кровавые бинты. Всю осень она проводит неподалеку от передовой, а когда в январе по нее доходит известие о гибели возлюбленного, то чуть не сходит с ума от горя.

Послереволюционная судьба Плевницкой стала сюжетом для нескольких книг, фильмов и телесериалов. В хитросплетениях ее биографии пытались разобраться писатель Владимир Набоков и режиссер Михаил Казаков. Трактовки расходятся, но в одном согласны все авторы: гибель мужа стала для нее страшным ударом. Близкие даже пытались уложить ее в лечебницу для душевнобольных, но тут в стране грохнула революция, потом началась Гражданская война, и очень скоро новые напасти вытеснили память о прежних.

Какое-то время певица живет с совсем молоденьким красным командиром. Потом вроде бы даже с сотрудником Одесской ЧК. Но в конце концов выходит замуж за белого генерала Скоблина и вместе с ним эмигрирует из страны.

Впрочем, «белым» нового мужа Плевицкой назвать можно лишь с большой натяжкой. В Париже он быстро начинает сотрудничать с советской разведкой. Трудно сказать, наверняка, но судя по всему, какие-то отношения с ГПУ были и у самой певицы. Несколько лет подряд супруги сливают органам важную информацию и получают за это неплохие деньги. Плевицкая заводит себе хороший дом, покупает авто, меняет наряды. А потом все рушится. Операция по похищению бывшего белого генерала Миллера дала сбой, и двойная жизнь супругов выходит наружу. Мужу Плевицкой бежать удается, но вот сама она была арестована и вскоре осуждена французским судом на двадцать лет каторги.

Всего через год прямо в тюрьме она умерла. Из книги в книгу кочуют слухи, будто в тюрьме ей ампутировали ногу, и что даже священник, пришедший ее исповедовать, был агентом разведки. Скорее всего, это не более, чем слухи. Как, впрочем, и все, связанное с последними годами ее жизни.

Где именно похоронена любимая певица Николая II, красотка и неудачливая шпионка Надежда Плевницкая, в точности не известно. Точно так же, как не известно и, где похоронен ее муж, бывший студент, а позже блестящий гвардейский офицер Владимир Шангин. Опубликовано несколько мемуаров его однополчан, которые пишут, что он был убит холодным январским утром 1915-го, когда разбитая русская армия в беспорядке бежала через замерзшие Мазурские болота, и только самые хладнокровные сумели не потерять голову в воцарившемся хаосе. В деталях мемуаристы разнятся, но в целом картина ясна. Заняв оборону возле захолустной железнодорожной станции, где-то на территории нынешней Литвы. Шангин попробовал задержать прущих напролом немцев, чтобы дать уйти последним отрядам своего полка. Вместе с еще несколькими гвардейцами-кирасирами, там он и погиб.

На тот момент ему было тридцать два. Не очень длинная биография. Не самые блестящие достижения. Вряд ли я вообще когда-нибудь услышал об этом человеке, если бы хранитель фото-коллекции Архива востоковедов Светлана Шевельчинская не отыскала в архивном шкафу красный квадратный альбом с фотографиями. Сами карточки в альбоме совсем небольшие, зато изображения до сих пор четкие: пагоды, заросли бамбука, нагло щурящиеся китайские головорезы.

Светлана Львовна аккуратно убирает альбом обратно на полку. Этой историей она занималась несколько месяцев. И добилась неплохих результатов, ведь если вы помните, в начале не было ничего, кроме плохоразличимой надписи на обложке альбома. Пока мы с ней разговаривали, за окном успело стемнеть, и шпиль Петропавловского собора почти не виден. Но ползущая на запад Нева видна по-прежнему хорошо.

Уютные запахи «Кухни»

«А что это последнее время мы никуда не ходим?» – поинтересовалась жена. Раньше мы постоянно куда-то ходили, а последнее время и носу из дому не кажем. «Не пора ли нам куда-нибудь сходить?» – поинтересовалась супруга, и мы пошли в кино. Смотреть новый фильм с Нагиевым, который называется «Кухня. Последняя битва».

Насчет того, что раньше мы выбирались из дому куда чаще, жена была абсолютно права. Раньше вообще все было немного иначе. Водить жену в кино я лично начинал ведь еще в советские времена. Помните, как тогда это делалось? На стенах домов висели здоровенные бумажные «Репертуары кинотеатров Ленинграда». Выбираешь понравившийся фильм (один из двух-трех шедших по городу фильмов), платишь в кассе пятьдесят копеек и можешь до одурения целоваться с избранницей где-нибудь на последнем ряду.

С главным героем «Кухни» Дмитрием Нагиевым мы почти одногодки. И иногда я думаю, что к своим годам, мои (и нагиевские) ровесники успели прожить не одну жизнь, а сразу несколько. Прекрасно помню, как пришел момент, и унылые советские кинотеатры вдруг опустели, а публика разом переместилась в видеосалоны. Тут билет стоил уже рубля три, а тратить время на поцелуи в голову никому не приходило, потому что на экране творилось такое, чего прежде ты не мог себе даже и представить.

В жизни тогда творились дела даже похлеще, чем на экране. Кино-сайты утверждают, будто в начале 1990-х Нагиев работал пекарем (потому, мол, так мастерски в «Кухню» и вписался), но вот лично я впервые живьем увидел будущую звезду в модном найт-клабе неподалеку от Спаса-на-крови. Прежняя страна рухнула, растворилась, как ночной кошмар, прежние правила больше не значили ничего, в рушащихся кинотеатрах открывались казино, но мне было на это наплевать, потому что я был молод, свободен от всего на свете, по уши влюблен в будущую жену и по этой причине совершенно счастлив. Водить ее в кино я больше не мог, зато на гонорар с какой-нибудь особенно удачной статьи мог пригласить девушку в найт-клаб, и там тощий и длинноволосый Дмитрий Нагиев рассказывал нам со сцены старые, но все равно ужасно смешные анекдоты.

О «девяностых» принято говорить, как о «лихих» и «бандитских». Возможно, для тех, у кого было, чем поживиться, именно так все и обстояло. Но я в девяностые был беден – прекрасно, восхитительно беден, а потому с бандитами почти и не пересекался. Это и было самым замечательным: никому на свете не было до меня дела: ни бандитам, ни милиции (я даже не помню, была ли тогда у нас в стране милиция?), ни жилконторе, ни налоговой инспекции, вообще-вообще никому. Я жил, как хотел, а если вечерами нам с женой хотелось развлечься, то кино мы смотрели дома, на стареньком, кем-то подаренном видеомагнитофоне.

Одними киношками развлечения, впрочем, не ограничивались: через год после свадьбы у меня родился сын, а еще несколько лет спустя второй. Я взрослел, – менялась и страна. В том году, когда из журналистов я впервые был повышен до должности редактора, на Невском открылся первый в городе кинотеатр нового образца, с долби-звуком и возможностью 3D. Это были дорогие технологии, и вообще в кино теперь стала ходить куда более богатая публика. Именно эти два слова («дорого» и «богато») стали главными словами наступившего десятилетия.

Какое-то время казалось, будто так теперь будет всегда. Моему поколению достался сложный вираж, но, преодолев его, все мы теперь заслужили возможность немного расслабиться: собственное авто, хороший ремонт в квартире, отпуск где-нибудь в теплых краях. Денег вдруг стало не просто много, а как-то слишком уж много. А вместе с большими возможностями пришла и куда большая, нежели прежде ответственность. Прежде о законах никто и слыхом не слыхивал, теперь их требовалось неукоснительно соблюдать. Прежде ты мог распоряжаться собственной биографией ни на кого не оглядываясь, теперь на прежнее место возвращались тысячи само собой разумеющихся запретов. Герои «Кухни» могли куролесить на экране, как заблагорассудится, но тот, кто теперь попробовал бы вести себя так же офф-лайн, сразу сел бы в тюрьму.

Впрочем, тогда, в «нулевых», ситуация выглядела вполне себе приемлемой. Десятилетие казалось чуть ли не самым зажиточным за всю историю страны. После серого и унылого советского быта, после хаоса и турбулентности 1990-х пришла, наконец, пора пожить себе в удовольствие. Не знаю, как вы, а я вот даже завел себе было привычку обедать иногда в ресторанах. Не таких, конечно, роскошных, как в фильме «Кухня», но все же. Кто знал, что закончится процветание еще быстрее, чем началось?

За две недели до премьеры нового фильма Дмитрий Нагиев отметил юбилей: пятьдесят лет. С одной стороны не так и много. Хотя с другой – за эти полвека и сам культовый актер, и целое поколение его ровесников, успели пожить будто бы в нескольких разных странах. Живущих по совершенно различным правилам. И последнее время мне иногда кажется, будто сделав круг, лично я снова вернулся к тому же, с чего когда-то и начинал.

Как и тридцать лет назад в кино на этот раз я снова отправился с женой. И прежде, чем выйти из дому, опять внимательно изучил репертуар городских кинотеатров, в котором, увы, обнаружилось всего две-три приемлемые кинокартины. Денег у меня не было точно так же, как когда-то в студенческие годы, поэтому сеанс я выбрал подешевле, но билеты по старой памяти купил все равно на последний ряд. Взахлеб целоваться с женой в этот раз я не отважился, однако руку на плечо ей, разумеется, положил, а она в ответ наклонила голову мне на плечо.

Двадцать лет назад жизнь была голодной, зато яркой. Десять лет назад яркость стала понемногу тускнеть, зато появились деньги. Но вот последнее время слово «деньги» я лично слышу исключительно в том смысле, что их нет. Кстати, если вы спросите, как мне понравился сам фильм «Кухня», то в ответ я, наверное, все же промолчу. Все два часа экранного времени думал я, честно говоря, совсем не о кино.

Когда стал Ленин маленьким

Год столетия Октябрьской революции начался бодро: кинопродюсеры анонсировали несколько эпических проектов, телеканалы заканчивают монтаж масштабных документальных лент. Не отстают и книжные издательства: ровно ко дню рождения Владимира Ленина была выпущена красиво оформленная биография вождя, написанная модным московским критиком Львом Данилкиным. Называется «Пантократор солнечных пылинок».

Сама идея выпустить такой том именно сейчас, согласитесь, недурна. Оно конечно: кто только о Ленине уже не писал, да только взвешенную, плюс-минус объективную (ну, или хотя бы просто без истерик написанную) биографию этого человека представить до сих пор довольно сложно. В советские времена такие книги могли быть только житием: вот Ильич, укрывшись куцым пиджачком, спит чуть ли не на ступенях Смольного… вот, оторвавшись от борьбы с интервентами, спасает котенка. Но как только СССР пал, маятник сразу качнулся в обратную сторону: вот фото приказа о массовых расстрелах, которые Ульянов подписывал лично… вот справка, что умер он от сифилиса мозга.

Кто из нас не читал в детстве про котят, а потом, в юности про сифилис? Маленьким лично я жил в коммунальной квартире, в здании ровно напротив Финляндского вокзала. И выглядывая в окно, каждый раз видел одно и то же: памятник Ленину, стоящий напротив станции «Площадь Ленина» ленинградского, ордена Ленина, метрополитена имени Ленина. Потом я вырос, успел сменить больше двух дюжин квартир, но, вспоминая иногда тот вид на Неву, никогда не сомневался: говоря о Ленине, мы говорим об истории. Само имя «Ленин» значит больше, чем конкретный Владимир Ильич. Его фигура может восхищать или ужасать, но важна не она, а только тяжкая поступь истории. Остальное второстепенно и обсуждая, какой сорт пива предпочитал вождь, и правда ли, что крутил роман с госпожой Арманд, мы просто лишаем себя шанса по настоящему во всем разобраться.

История, впрочем, как водится, сама расставила все по местам. Как только на прилавках книжных магазинов появилась книга Данилкина, сразу же выяснилось, что моя точка зрения является неверной, а верным является совсем иной ракурс.

На самом деле жанр биографии сегодня это чуть ли не самый прямой путь к литературной славе. Выбери фигуру поинтереснее, разложи факты в правильном порядке и на утро проснешься знаменитым. Не случайно даже главная звезда нынешней отечественной словесности Захар Прилепин, махнув рукой на романы (которые честно сказать, никогда особенно ему не удавались), давно уже перешел на поточное производство для серии ЖЗЛ. Главное тут, чтобы с губ автора не сходила снисходительная усмешка: о ком бы ни зашла речь, помни, что перед тобой не более, чем просто живой человек. Ничего неприкосновенного в мире, разумеется, не существует. Даже у титанов где-нибудь на кончике носа обязательно отыщется забавный прыщик.

Прямо на первой странице «Пантократора солнечных пылинок» мы обнаруживаем детский рисунок маленького Володи Ульянова. От этого рисуночка автор и отталкивается. Если вы не в курсе, то поясню: вообще-то по основной профессии Лев Данилкин книжный критик. На сегодня – наверное, самый известный в стране. Плюс активный переводчик современной британской прозы. В жизни он и сам такой, знаете, немного британец: ироничный, никогда и ни в чем на сто процентов не уверенный, способный подметить странную деталь, и вытащить из нее, как ниточку из шелковичного червя, красивое обобщение.

Собственно этот фокус на протяжении почти восьмисот страниц Данилкин и демонстрирует: подмечает детали и делает выводы. Потом подмечает еще, и снова делает выводы. Детали у него интересные, мало кем прежде подмеченные. А выводы удивительные и парадоксальные. Не переставая улыбаться, Данилкин препарирует студенческие конспекты будущего вождя, дегустирует любимые сорта пива, жонглирует цитатами. Но знали бы вы, как устал я от этих восьми сотен страниц, прежде, чем добрался до последней.

Из книги я узнал громадное количество всякой-всячины. Не узнал одного: какое отношение лысоватый и полный Владимир Ульянов имеет к тому великому и ужасному Ленину, имя которого когда-то носил мой город. По одной простой причине: ничего великого и ужасного во всей этой истории не было. Учеба через пень-колоду. Склоки с некрасивой женой. Вечно хлопочущая рядом сестра, Мария Ильинична. В грозную поступь истории могли верить неграмотные крестьяне, встречавшие Ленина у Финляндского вокзала, но стоит ли верить в эти затасканные стереотипы нам, живущим в просвещенном XXI столетии, и носящим в карманах модных штанов удивительные заморские гаджеты?

Вряд ли стоит сомневаться: до конца нынешнего (юбилейного) года эта мысль будет повторена еще много раз. Сто лет назад у нас в стране произошли события, заставившие вздрогнуть всю планету. Но если вам захочется понять, в чем именно состояла суть этих событий, то просто откройте любую выпущенную к юбилею книжку. Еще до Данилкина собственные биографии Ильича успели выпустить телеведущий Млечин, историк Гаспарян, член французской Академии Элен Каррер д’Анкос, а так же с полсотни авторов помельче. И все они, поигрывая ироничными британскими усмешками на губах, объяснят вам простую истину: сути у данного события нет, как нет и повода говорить о каком-то особенно выдающемся событии. Даже у тех, кого принято считать гениями и злодеями истории на носу обязательно отыщется прыщик. На нем, пожалуй, и сосредоточимся.

Время вторых

Несколько лет назад довелось мне побывать на космодроме Байконур. Увиденное меня по-настоящему потрясло. Ровная, будто стол, казахская степь, и посреди нее высятся громадные, циклопические руины чего-то такого, что и описать невозможно. Кто все это здесь построил? Что за сверхчеловеческие усилия для этого потребовались? А главное, почему ныне легендарный космодром пребывает в столь плачевном состоянии? Воет степной ветер – не дает ответа.

Схожее ощущение оставил у меня и отечественный блокбастер «Время первых». Большого размаха работа: тут тебе и открытие неких засекреченных тайн истории, и актерский супер-тандем Миронов – Хабенский, и спецэффекты, как в американском «Притяжении». Но сказать я хотел бы не об этом. С вашего позволения я бы сказал о том, ну почему же, черт возьми, в нынешнем отечественном кино такие проблемы с положительными героями.

А проблемы, мне кажется, налицо. Вот, к примеру, два фильма «Экипаж»: классический советский и римейк прошлого года. О чем рассказывал первый? Грубо говоря, о том, что у нас в стране один за всех и все за одного. О том, что если где-то в небесах терпит бедствие НАШ борт, с НАШИМИ детьми и перепуганными женщинами, значит, тысячи людей сделают все возможное, лишь бы борт благополучно посадить. Никто из членов того, советского, «Экипажа» не был ангелом: у одного проблемы с женой, у второго с детьми, третий вообще бабник. Но когда становится трудно, и чью-то жизнь все равно придется отдать, каждый, не задумываясь, предлагает свою. А о чем «Экипаж»-2016? Если очень кратко, то о том, как менеджмент частной авиакомпании пытается спасти крайне дорогостоящую авиатехнику.

Та же история с нынешним «Временем первых». Сколько фильмов про космос было снято в СССР? Десятки? Сотни? Во многих герои жертвовали собой ради светлой цели, но вряд ли хоть где-то светлая цель была озвучена столь прямо, как здесь. В фильме есть сцена, когда герой, играющий конструктора Королева, приходит на прием к Брежневу, а тот сидит абсолютно один в громадном зале, кушает фрукты, смотрит кино и, почавкивая, отдает приказ: не позже такого-то числа человек должен выйти в открытый космос. И от этого все дальнейшие жертвы и подвиги кажутся немного смазанными. Это что же, люди, получается, гибли, лишь бы кто-то и дальше мог, противно чавкая, кушать фрукты в громадных залах?

Советский кинематограф был насквозь пропитан героизмом, как ром-баба сиропом. Но там это выглядело уместным и логичным. Вот героев давнего боевика «Пираты ХХ века» атакуют злодеи, а те совершают немыслимое, лишь бы вернуться домой. В Страну советов. Туда, где нет бандитов, инфляции, безработицы, межнациональных проблем и тарифов ЖКХ. Но сегодня тот же самый фокус у режиссеров уже не прокатывает. В прошлогоднем «Ледоколе» герои тоже мечтают вернуться, да только, глядя в экран, ты постоянно ловишь себя на мысли, на кой ляд им это нужно, коли дома царит нищета, свирепствует КГБ, а руководство страны занято исключительно собственным обогащением и на подданных плевать хотело?

Несколько лет назад (в том самом году, когда я ездил взглянуть на остатки Байконура) мне как-то попались на глаза результаты странного соцопроса, согласно которому на вопрос, в чем именно состоит смысл жизни, три четверти респондентов ответили, что в покупке отдельной квартиры. Режиссеры и продюсеры пытаются хоть как-то раскачать аудиторию, воспламенить ее примерами почти вековой давности: подвигами полярников, танкистов, космонавтов (кого там еще?). А аудитория смотрит телерепортажи с премьерных показов, видит на запястье у исполнителя главной роли часы, стоимостью с эту самую отдельную квартиру, и после этого воспламеняться отказывается наотрез.

Впрочем, поймите меня правильно: сказанное вовсе не означает, будто «Время героев» смотреть не стоит. Секреты истории там и, правда, раскрыты, Хабенский с Мироновым диво, как хороши, а спецэффекты хоть и не тянут на сравнение с «Притяжением», но все же присутствуют. Что же касается примеров для подражания, то это уж дело вкуса.

Обещают, что скоро на экраны выйдет еще один отечественный блокбастер на космическую тему. Называется «Салют-7». Может хоть там все, наконец, срастется.

Змея, кусающая собственный хвост

Можете со мной не соглашаться, но я вот отлично помню: к концу СССР в стране не осталось ни одного настоящего писателя. Не в смысле, членов Союза писателей, или тех, кого показывали по телеку с титром «писатель», – а таких, чтобы их книжки хоть кто-нибудь и вправду читал. И может быть, единственным исключением был Юрий Поляков – последняя литературная звезда умиравшего СССР.

Вряд ли когда-нибудь Полякова можно было бы назвать «культовым автором». Но чуть ли не каждая его книжка становилась реальным бестселлером. Во-первых, он писал о том, о чем писать рисковали немногие (например, в повести «Сто дней до приказа» первым ввел оборот «армейская дедовщина»). А во-вторых, писал дико занимательно. Прежде, чем (уже в 1990-х) на этот рынок массированно вторгся Довлатов, именно Юрия Полякова стоило считать главными остряком отечественной словесности. В одной своей книжке он, например, утверждал, что обзывательство «чмо» расшифровывается, как «человек московской области». В другой описывал предварительные ласки героев оборотом «введение в языкознание». Для позднесоветских времен это было очень, просто очень круто.

А потом он как-то вдруг потерялся. То есть книжки у Полякова выходить продолжали, да только кому были нужны похождения его ни капельки не изменившихся героев, когда со страной происходило все то, что с ней происходило? Иногда он пробовал коснуться темы допингов, но на фоне Пелевина выглядел бледно. Как-то попытался осмыслить феномен гламура, но угнаться за Оксаной Робски не сумел. Страна до неузнаваемости менялась каждые пять-семь лет, а Поляков оставался все тем же.

Мир, который он описывал, так навсегда и остался уютным мирком брежневского разлива. Тягучим и неприятно пахнущим, как пролитое на пол машинное масло. Жизнь в агонизирующем СССР была серой и тошнотворной (ложь и пропаганда по телевизору, крошечные зарплаты, жесткие и нелогичные запреты на каждом шагу), но герои книг Полякова не отчаивались. Произносили на собраниях положенные (ничего не значащие) слова, но думали совсем иначе. Прогибались, конечно, под всемогущую систему, но так, чтобы сохранить (где-то очень глубоко внутри) человеческий облик. Эти симпатичные ребята верили, что когда-нибудь правила игры изменятся к лучшему, – но, когда всемогущая система, наконец, рухнула, слегка подрастерялись. В иных условиях жить они, как оказалось, совсем и не умели.

Герои ранних книг Полякова были винтиками громадных государственных машин: завуч школы, секретарь райкома, военный. В девяностых государство исчезло, растаяло, как ночной кошмар, миром правили банкиры и бандиты, а Поляков упрямо гнул свою линию. Верил, что все происходящее – не более, чем временное недоразумение. Что-то вроде температуры при гриппе: полихорадит, пройдет и дальше все будет так же, как было… так, как только и может быть. В те годы такая позиция казалась мне, мягко говоря, странной, но как показало время, прав был не я, а писатель Поляков.

Даже внешним видом писатель демонстрировал принципиальную несовременность: умный взгляд поверх очечков, дорогие пиджаки без галстука, неспешная речь, – симпатичный осколок давно миновавших эпох. Тем удивительнее факт: когда в начале нынешнего, 2017-го, в книжных магазинах появилась первый том из давно анонсированной серии «ЖЗЛ: Современные классики», то посвящена она была именно Полякову.

Выглядит биография современного классика внушительно. Больше восьмисот страниц, подробные хронологические таблицы, красивое фото на обложке. В долгом вступлении читателю объясняется: если судьба писателя, это судьба его страны, то именно изгибы биографии Юрия Полякова лучше всего годятся для того, чтобы все мы попытались бы осмыслить новейшую отечественную историю, по полочкам разложить все, что за последние годы случилось с родиной и нами самими.

Что ж? Неспешные времена располагают, знаете ли, к чтению толстых фолиантов. Не уверен, что биография Полякова станет столь же популярна, как когда-то были популярны его «Работа над ошибками» и «ЧП районного масштаба», но, думаю, чтение это и вправду способно многое объяснить. Не знаю, как вам, а мне вот лично, к последней странице этого толстого тома многое в новейшей отечественной истории и вправду стало понятнее.

Говорящий енот и немного грустно

Не знаю, как вы, а я вот хорошо помню, как на экраны вышла первая часть фильма «Стражи галактики». Дело в том, что одним из главных героев данной картины был говорящий енот, и почему-то именно этот факт доводил всех, с кем я пытался обсудить фильм, до белого каления. «Как ты можешь всерьез об этом говорить? – возмущались собеседники. – Как вообще можно смотреть кино, в котором речь идет о вооруженном гранатометом еноте?».

И вот, на экраны выходит вторая часть «Стражей». Но прежде, чем переходить непосредственно к новинке, позвольте мне сказать пару слов вообще о том, что вообще последнее время происходит с кино-фантастикой.

Сам я родился ровно в том году, когда советская станция «Луна-17» доставила на поверхность земного спутника самый первый луноход. Поэтому в детстве фильмы о покорении космических просторов были для меня чем-то вроде священного писания. И, наверное, не только для меня, потому что фильмов таких выходило много, и были эти фильмы отменного качества. В том году, когда я пошел в школу, вышли самые первые «Звездные войны», а в том, когда школу я закончил, по американским кинотеатрам покатились «Чужие». Честно говоря, со временем школьные годы почти стерлись из моей личной памяти, но вот обе картины я и до сих пор помню просто отлично.

Да и как их забудешь? Снявший «Звездные войны» Джордж Лукас неоднократно рассказывал в интервью, что идея саги появилась у него после прочтения книг философа Джозефа Кемпбелла. Тот утверждал, что все мифы, все священные писания человечества, всегда говорят об одном и том же: о том, как человек обретает себя самого. Не важно, идет ли речь о Будде, Геракле, сэре Ланселоте или об Иванушке-дурачке, схема всегда одинакова. В самом начале герой мифа не знает, кто он, и живет на чужбине, – но приходит момент, когда герой встречает того, кто открывает ему правду. Правда же состоит в том, что на самом деле герой (а, значит, и каждый из нас) рожден от царя и сам является царем. Где-то далеко-далеко каждого из нас ждет трон, – и все мифы на свете повествуют именно об этом: о том, как герой отправляется в полный опасностей путь, в финале которого обнимает давно забытого отца и надевает на голову царскую корону.

Воодушевившись идеей, Лукас взялся снимать не просто космическую стрелялку, – ему хотелось создать евангелие ХХ столетия. И в каком-то смысле своей цели Лукас достиг. Его «Звездные войны» сами давно превратились в миф, и, между прочим, в уставе американского фан-клуба говорится, что подлинные поклонники «Войн» обязаны пересматривать все шесть фильмов саги ежедневно Что бы вы понимали: это между прочим тринадцать с лишним часов экранного времени. Но иначе – исключение из клуба.

Не менее культовым статусом пользовался и цикл про «Чужих». За этой историей какой-то особенной философии не стояло, зато сразу завораживала общая атмосфера. Прежде фильмы про космос просто сочились романтикой и оптимизмом. Но вот в «Чужом», прямо с самой первой сцены, режиссер демонстрировал нам не отважных космостранников, а людей, которые смертельно устали от бессмысленной работы… которым хочется не подвигов и приключений, а зарплаты чуть побольше, да пивка вечером… мало симпатичных, недалеких, порой трусливых людей… короче говоря, он демонстрировал нас самих. И такой подход сразу перевернул все прежние представления о кино-фантастике.

За право поработать на проекте конкурировали лучшие силы Голливуда: Ридли Скотт, Джеймс Кэмерон, Дэвид Финчер. Созданная ими сага давно стала классикой, уровня Шекспира или Сервантеса. Именно в «Чужих» впервые были проговорены многие темы, само собой разумеющиеся для современной культуры: от роли женщины в обществе, до опасности бездумного поклонения научному прогрессу. За почти сорок лет на этих лентах выросло два поколения зрителей, так что нет ничего странного в том, что некоторое время назад на экраны стали понемногу выходить их продолжения, сиквелы, приквелы и разного рода спин-оффы.

Сперва (после почти двадцатилетнего перерыва) было снято продолжение «Чужих». Потом вышел седьмой эпизод «Звездных войн». Сказать, что я ждал их выхода – ничего не сказать. Оставшиеся до премьеры дни, я был готов отмечать дырочками, как в дембельском календарике. Но спросите меня сегодня, о чем рассказывалось в этих фильмах, и я лишь недоуменно пожму плечами. Продолжения культовых картин оказались не то, чтобы плохими, – они были никакими. И это, наверное, самое худшее, что только могло случиться с кино-фантастикой.

Отлично помню, как в темном кинозале я рыдал и мучался, не в силах оторвать взгляд от того, как юный герой «Звездных войн» сам загоняет себя на темную сторону силы. А при воспоминании о финальной битве из второго эпизода «Чужих» у меня и до сих пор непроизвольно потеют ладони. Но вот из новых фильмов вспомнить мне не удается ничего вообще. Создатели этих картин не стали заморачиваться с философией Кемпбелла, а сняли просто очень красивое, очень динамичное кино с очень дорогими актерами и спецэффектами. Настолько красивое и динамичное, что после первой трети мне захотелось встать и уйти зала.

Знаете, что самое странное? Что копии понравились зрителям куда больше устаревших оригиналов. Именно новые «Войны» с «Чужими» стали наиболее кассовыми фильмами наступившего тысячелетия. И вот тут мы можем вернуться к главной кинопремьере последнего времени: на экраны вышла вторая часть «Стражей галактики».

Как и в первой части, героями картины являются енот с гранатометом, говорящее дерево, зеленая женщина в исполнении Зои Салдано и симпатичный парень, постоянно слушающий в плейере диско 1970-х. Времена, когда фантастическое кино пыталось говорить о занудных вещах, типа любви, ответственности, сострадании и смысле каждого прожитого дня, к счастью окончательно ушли в прошлое. Когда в новых «Стражах галактики» на экране появляется говорящий енот, зрители в зале каждый раз громко хохочут и пытаются аплодировать.

После захода солнца

А теперь я хотел бы поговорить с вами об удивительной и прекрасной стране. Ее населяет сто пятьдесят миллионов человек, относящихся к нескольким десяткам народностей. Жители гордятся своей великой культурой (особенно Нобелевскими лауреатами по литературе), но при этом две трети страны живут на зарплату, меньше 300 долларов. Молодежь здесь презрительно кривит губы при словах «западные ценности», хотя чуть ли не единственным источником дохода для страны является продажа нефти на этот самый Запад. Улицы столицы тут запружены роскошными «Бентли» нефтяных олигархов, и именно о том, чтобы вырваться в столицу мечтают все жители провинции, ведь там, в глубинке, давным-давно не осталось ничего, кроме пьянства да нищеты.

Думаю, вы уже поняли о какой стране идет речь. Разумеется, я имею в виду Нигерию.

В советские времена нигерийскую литературу у нас переводили буквально пачками. Причем, занимались этим делом не последние люди. Что-то переводил Андрей Кистяковский (друг Синявского с Даниэлем, первый русский переводчик Толкиена). Что-то – приятель Бродского, хороший поэт Андрей Сергеев. Как результат, африканских авторов в те годы читали у нас чуть ли не чаще, чем на родине.

Лет сорок назад житель Ленинграда мог в режиме реального времени следить за всем, что творилось в мире. Иностранных новинок выходило в те годы много и разных. То, давнее поколение дворников и сторожей запросто болтало о персидской поэзии, Кортасаре и практиках японского дзен. Все, что происходило на планете, вызывало их жадный интерес, и, между прочим, лично мне африканского писателя впервые посоветовал прочесть тоже не кто-нибудь, а Борис Гребенщиков.

Речь шла о чокнутом сказочнике, которого звали Амос Тутуола. К совету я, конечно, прислушался, но честно скажу, книжку со странным названием «Пальмовый Пьянарь и его Упокойный Винарь» в руки взял безо всякого пиетета. Ну, чем, скажите, мог удивить петербургского меня, человек с фамилией Тутуола? Однако, уже после первой главы мир буквально перевернулся у меня в глазах. Живущее в джунглях Существо-Череп. Духи вуду с телевизорами на ладонях. Соблазнительно мурлычащие львицы (не светские, а в смысле сожрать собеседника, будто антилопу). Как выяснилось, ничего подобного прежде читать мне и правда не доводилось.

К началу 1990-х нигерийская литература была переведена на русский практически целиком. Благо, была она в те годы совсем молода и немногочисленна. Я успел прочесть и грустного философа Чинуа Ачебе, и густо замешанного на сексе Меджу Мванги, и Бена Окри, которого называют «Маркесом Черного континента». А потом советские времена кончились. И вместе с ними кончились переводы африканских писателей.

Лично меня этот факт ужасно огрочал. Потому что точно так же в те годы на русском перестали выходить романы латиноамериканских, индийских, арабских, японских, да, в общем-то, и всех прочих неанглоязычных авторов. Страна переживала не лучшие времена, и кругозор ее жителей стремительно съежился. Для интеллектуалов в лучшем случае скандинавские детективы. Для простого и набожного народа – Бушков и Маринина. К чему нам какие-то там еще нигерийские писатели?

Поймите меня правильно: речь, конечно, не об Африке. А о том, что, сегодня в городах, размером с Рязань или Томск книжный магазин если и есть, то всего один. Ассортимент там ограничен парой авторов из школьной программы, да лежалой Оксаной Робски. Не ищите в этом чью-то злую волю: причина проста и обидна. Она состоит в том, что люди убедились: без книжек прожить вполне себе можно. А уж без африканских книжек и подавно.

Такое положение дел не давало мне покоя много лет подряд. Неужели (мучался я) точка невозврата пройдена? Неужели никогда больше, собравшись в большие компании, молодые русские не станут обсуждать иранское кино, и французские графические романы? Гендерную философию и статьи мексиканских сапатистов? И девушки отныне и навсегда станут влюбляться лишь в самых богатых, а не в самых начитанных? Но вот недавно ветра задули вдруг в обратную сторону, и в книжных магазинах появилось невиданное: роман молодой нигерийской писательницы Чимаманды Нгози Адичи.

Называется он «Половинка желтого солнца». Читателю предлагалось этакое «Хождение по мукам» африканского разлива: ужасы гражданской войны, трогательная любовь на фоне глобальных катаклизмов. Сама Чимаманда успела получить за «Половинку» несколько престижных литературных премий, а в Великобритании роман был почти сразу экранизирован. Казалось бы, у нас он тоже должен стать, ну хотя бы чуточку популярен. И написан-то роман блестяще, и тема гражданской войны нам не чужда. Но догадайтесь, какую реакцию вызвал роман у критиков и читателей? Правильно, никакую. Времена, когда громкая иностранная новинка становилась темой для оживленных дискуссий, давно в прошлом.

Знаете, что самое обидное? В той же Нигерии дела сегодня обстоят ровно наоборот. Когда пару лет назад я был там последний раз, то даже в небольших городках видел книжные лавки, в которых продавались романы современных отечественных авторов.

Кто знает, возможно, пока вы читали эту статью где-то под солнцем Черного континента молодые чернокожие парни и девушки как раз спорили о последнем романе Пелевина. Но вот над моей собственной родиной по-прежнему висит тишина.

Мифы тайги и полярных морей

Несколько лет назад мне удалось подержать в руках странный документ, озаглавленный «Основные причины смертности среди членов Ленинградского отделения Союза писателей». Датировался он допотопными советскими временами, предназначен был строго для служебного пользования, а самым странным в нем было то, что, согласно документу, одной из наиболее распространенных причин гибели ленинградских литераторов, было, оказывается, нападение медведя.

– Неужели медведи в Ленинграде и правда так часто грызут писателей? – поинтересовался я у человека, показавшего мне справку.

– В Ленинграде нет, не часто, – ответил тот. – Но не стоит забывать, что когда-то именно к писательской организации нашего города были прикреплены все литераторы малых полярных народов.

Говоря о «великой русской литературе», мы (как само собой разумеющееся) имеем в виду литературу русских. Но не стоит забывать: по-русски свои книги ведь писали и прозаики очень многих иных национальностей. От абхаза Фазиля Искандера и киргиза Чингиза Айтматова, до авторов малых, очень малых и совсем малых народов. И всего несколько десятилетий тому назад именно Ленинград был литературной столицей громадного региона, простирающегося от льдов Арктики до дебрей Маньчжурии.

Самый первый роман, написанный заполярным автором тоже, кстати, вышел именно в нашем городе. Дело было в середине 1930-х, назывался роман «Жизнь Имтеургина-старшего». Рискну предположить, что лично вы об этом произведении не слышали никогда в жизни, но вот в довоенные годы книжка считалась самой, что ни на есть классикой приключенческой литературы. Там были шаманы, схватки с полярными волками, вьюги, на неделю погребающие человека под трехметровым слоем снега. И, разумеется, там было все, что в наши дни считается непременным атрибутом анекдотов про чукчей: «Муж мой! Грудная младшая дочь помочилась и намертво примерзла к земле!». «Влей в ее горло огненной воды, пусть перестанет плакать».

По национальности автор «Имтеургина» был юкагиром – членом крошечного народа, насчитывающего всего четыреста с чем-то человек. Впрочем, ходят настойчивые слухи, что в реальности книжку за него написал лично Самуил Маршак. А коли так, то первым автором родом из Заполярья считать стоит не его, а чукчу Юрия Сергеевича Рытхеу.

Сам писатель утверждал, что дед его служил одно время экспонатом в нью-йоркском зоопарке: сидел в клетке, на которой было написано «Чукотский шаман». При рождении будущий классик чукотской литературы получил лишь имя «Рытхэу», а «Юрием Сергеевичем» звали милиционера, выдававшего юному чукче паспорт, и не сумевшего придумать имя-отчество позвучнее. Лет до четырнадцати самым изысканным лакомством мальчик считал слегка протухший тюлений жир, а спал, завернувшись в плоховыделанную звериную шкуру. Зато потом получил направление на учебу в Ленинградский университет, и жизнь его круто поменялась.

У Рытхэу есть очень смешной рассказ, в котором он пишет, как всю долгую дорогу до Ленинграда переживал, что не взял с собой байдарку. В направлении на учебу указывался адрес ВУЗа (Васильевский остров), а как доберешься до острова без хорошей байдарки? В те годы в Университете училось сразу несколько будущих звезд заполярных литератур и каждый потом вспоминал о чем-то похожем. Тувинец Кенин-Лопсан, например, утверждал, что торчащие за окном аудитории купола Исаакиевского собора, его земляки называли «Золотая юрта».

К концу ХХ века главными звездами британской литературы неожиданно оказались пакистанец Салман Рушди и нигериец Бен Окри. А главными кумирами нью-йоркских интеллектуалов – перуанец Варгас Льоса и турок Орхан Памук. Что-то очень похожее происходило в те же годы и у нас. Заполярные романы, чтение, конечно, на любителя, но в занимательности им не откажешь. В «Женитьбе Кевонгов» нивхского писателя Владимира Санги невеста погибает от удара костяным копьем в голову. В «Черном стерхе» якута Ивана Гоголева подробно описывается поедание галлюциногенных мухоморов.

Несколько лет тому назад в обской тайге я как-то заночевал прямо в национальной школе народа манси: на стене там висел писанный маслом портрет писателя Ювана Шесталова метров пять в высоту и три в ширину. У русских много писателей и каждому достается лишь по небольшому кусочку читательской любви. У малых народов писатель обычно один, а значит, получает всю любовь целиком. На Ямале я лично слышал, как тамошние ненцы за глаза называют свою писательницу Анну Неркаги словом, означающим «женщина-вождь».

Последние несколько лет издаются эти романы редко – зато экранизируются чуть ли не каждый год. Причем продюсером картины может выступить, скажем, оскароносец Владимир Меньшов, а в главных ролях не брезгуют сниматься и звезды первой величины. Зрелище доложу вам, незабываемое. Чего стоит одна только сцена битвы из фильма «Богоматерь кровавых снегов», в которой аборигены верхом на боевых лосях с окованными железом рогами атакуют несущуюся прямо по льду, среди белых медведей, красноармейскую тачанку!

На сегодня главной звездой этой литературы считается писатель-хант Еремей Айпин. Между прочим, именно он последним из русскоязычных авторов был несколько лет назад номинирован на Нобелевскую премию по литературе. И по слухам имел неплохие шансы. Трудно представить, но факт: иконостас русских нобелевских лауреатов мог бы выглядеть так – Бунин, Шолохов, Пастернак, Солженицын, Бродский. И – Еремей Айпин.

Сам литератор верен исторической родине, – жить он так и остался в лесах и болотах Зауралья. Но, поскольку свои книги издает именно в Петербурге, то частенько бывает в нашем городе. Прежде, чем сдать этот материал, я позвонил ему на мобильный телефон и поинтересовался, не собирается ли писатель на берега Невы?

– Зимой? Шутите? – ответил без пяти минут Нобелевский лауреат Еремей Айпин. – А олени? А родовое угодье? А торжества в честь духов реки Аган? Нет, раньше месяца цветения ягеля о том, чтобы куда-нибудь отсюда уезжать не может быть и речи.

Литература с тихоокеанским акцентом

«Говорят, за хороший корень женьшеня можно получить сто лянов серебром, а может даже и больше. Поэтому, когда старый Ляо-куй шагнул на заросшую бамбуком поляну, и увидел: торчащий из земли громадный корень, то не стал озираться по сторонам, а сразу бросился к находке, – и как оказалось, зря. В воздухе мелькнуло громадное рыжее, в черных полосах тело тигра, позвонки Цзян-куя хрустнули под зубами хищника, и корень выпал из ослабевших пальцев старого китайца…»

…

Петербург – единственное место на планете, где историю русской литературы можно изучать, просто прогуливаясь по центру города. Вот ресторан, где обедал Онегин, вот квартира Раскольникова, вот проходные дворы, где выпивали герои Довлатова. У нас великие писатели, это не бронзовые памятники, а порой просто соседи: из окна кухни, где я по утрам пью свой кофе, можно увидеть и дом, где родился Бродский, и берега Мойки, где умер Пушкин. Так что иногда нам, петербуржцам, бывает трудно поверить, что хоть какая-то русская литература могла существовать где-нибудь еще, помимо этих улиц и набережных.

Между тем, жителям остальной страны тоже хочется кусочка от этого пирога. Пусть даже и не такого сочного, как в Петербурге. Уральский патриот Алексей Иванов (автор «Географ глобус пропил») любит рассказывать в интервью о том, какая уникальная, ни на что не похожая литература существует в стороне от столиц. А, к примеру, во Владивостоке некоторое время тому назад начала выходить книжная серия «Восточная ветвь», представляющая авторов исключительно с Дальнего востока. Причем, как написано в аннотации «не только современных, но и классических».

Затея может показаться забавной. Ну какая-такая русская классика могла существовать на берегах Тихого океана? Но, вы знаете, купив первую книгу серии, дальше я не остановился, пока не приобрел их все. Просто потому, что ничего похожего прежде не то, что не читал, а даже и представить не мог, будто такое возможно.

Судите сами. Начали дальневосточные энтузиасты с Арсения Несмелова – самой, наверное, яркой литературной звезды Дальнего Востока. В двадцать с небольшим тот ушел на Первую мировую, потом служил у Колчака, потом бежал от большевиков все восточнее, пока не осел, наконец, как журналист японской газеты во Владивостоке. Здесь и опубликовал первые рассказы. О китах, которые топят лодки китайских контрабандистов. О людоедстве, процветавшем у отступающих белогвардейцев. О том, как убил человека, случайно узнавшего его на улице (утопил в проруби), и вынужден был бежать после этого в Китай, две недели пробираясь через тайгу, где непременно погиб бы, да набрел случайно на публичный дом для золотодобытчиков, и сердобольные барышни отпоили его, уже умиравшего, рисовой водкой.

Когда-то северо-восточный Китай именовался Маньчжурией и был последней колонией Российской империи. А после революции сюда бежало от большевиков больше миллиона русских, и в результате жизнь на несколько десятилетий будто законсервировалась. Проходили десятилетия, а типичным обращением на улицах было по-прежнему «милостивый государь», вывески магазинов писались все еще с дореволюционными «ятями», по воскресеньям люди ходили на православные службы, а вечерами любили полистать литературный журнальчик.

В этих журналах, и публиковалось то, что составители владивостокской серии именуют «тихоокеанской классикой». Поэт-бродяга Леонид Ещин, большую часть жизни ночевавший на скамейках в парках, и умерший, в итоге, от алкоголизма, не дотянув даже до тридцати. Или прозаик и путешественник Михаил Щербаков, которого называли «дальневосточный Гумилев». От большевиков тот бежал, угнав чуть ли не единственный за Уралом аэроплан, потом плавал китобоем, уверял, будто на Чукотке питался мамонтятиной, воевал, ездил в Полинезию, а под конец осел в Париже, где и повесился с тоски по родине. Написав перед смертью: «Уллиса дом манил во мраке, и Пенелопа за станком. Мы, Одиссеи, без Итаки, каким прельстимся маяком?».

Каждому из перечисленных авторов в серии «Восточная ветвь» посвящен большой и хорошо оформленный том (а Несмелову даже и двухтомник). Последним до Петербурга добрался выпуск, посвященный совершенно неизвестному мне прежде, но дико интересному Борису Юльскому. Парень рано пристрастился у курению опиума (в тогдашнем Китае это считалось менее зазорно, чем курить сигареты). И ради его же блага, родители отправили Бориса служить в самую глушь, на северной границе. Сказать, что места были опасны, – ничего не сказать. По лесам шастали банды хунхузов, из СССР пробирались советские шпионы, лютовали воинственные местные племена, а сама пограничная стража была укомплектована сплошь спившимся белыми офицерами да уголовным сбродом. В результате, забыв про опиум, пораженный Юльский сперва пытался просто выжить, а потом задумался: нельзя ли весь этот жуткий и чарующий мир описать?

Накануне Второй мировой русская литература Шанхая и Харбина была куда богаче и интереснее, чем в эмигрантском Париже или Нью-Йорке. Правда просуществовать ей удалось не долго: в 1945-м в Маньчжурию вошли советские танки, и на этом веселье для местных литераторов закончилось. Арсений Несмелов, говорят, умер прямо на полу пересыльной тюрьмы, а молодой Борис Юльский по этапу отправился на Колыму. Но (вот ведь, неуемный темперамент) умудрился сбежать, и через необитаемую тундру пешком добраться почти до китайской границы. Где его следы и теряются. Скорее всего, писатель был убит, хотя поговаривают, будто, уйдя в тайгу, в полном одиночестве он прожил там чуть ли не до горбачевских времен.

Всего в дальневосточной серии вышло где-то двенадцать книг. И каждая (не стану скрывать) стала для меня сюрпризом. Казалось, будто отечественную литературу я знаю неплохо, и вот на тебе: целая полка авторов, ни об одном из которых прежде я никогда не слышал. Ощущение: как взять, да и открыть случайно какую-нибудь новую, еще одну Америку.

Плюнуть на все? Махнуть хотя бы на недельку во Владивосток? Знающие люди утверждают, там можно сыскать корень женьшеня, за который перекупщики, не торгуясь, платят по сто лянов серебром.

Тамтамы минувших битв

Не знаю, как вы, а я вот люблю читать мемуары. Хорошо написанный мемуар может быть столь же увлекательным, как роман, но в нем (в отличие от романа) все вроде как правда. Ощущение приятно щекочет нервы: перелистывая страницы, ты будто бы подглядываешь в замочную скважину истории. Не обязательно древней, давно закончившейся истории. Последнее время мемуары публикуются и о совсем недавнем прошлом. Именно о них я и хотел бы сказать сегодня пару слов.

Вот, например, неброско оформленная книжица «Российские подводники в холодной войне 1962 года». Составлена она из воспоминаний нескольких адмиралов, которые полвека тому назад, юными лейтенантами, принимали участие в боевых походах к берегам Индонезии. Честно сказать, прежде я никогда не слышал, чтобы у моей страны были какие-то особые отношения со столь далеким партнером, как Индонезия. Поэтому читать книжицу начал еще в троллейбусе, на котором ехал домой из книжного магазина. И едва не проехал нужную мне остановку.

Вкратце суть истории такова. С самых, что ни на есть послевоенных времен, СССР поставлял в Индонезию огромное количество военной техники. И специалистов, знающих, с какой стороны к технике подойти. А когда индонезийские союзники столкнулись с проблемой (голландцы не желали отдавать остров Папуа – Новая Гвинея) Хрущев распорядился отправить в теплые южные моря целую бригаду подводных лодок Т-613. После чего голландцы позорно бежали, а у советского флота появилась собственная база неподалеку от модного курорта Бали.

Дочитав до этого места, я отложил книгу и попробовал представить, как же все это могло выглядеть на практике. Капитан вызывает молодых лейтенантов родом откуда-нибудь из-под Перми или Тамбова. И сообщает, что выдвинуться им предстоит не хухры-мухры, а к берегам Папуа – Новой Гвинеи. Где папуасы до сих пор практикуют охоту за человеческими головами, а в джунглях пронзительно визжат орангутанги. «Есть!» – отвечают лейтенанты, и идут выполнять приказ.

В советские времена у моей страны имелись интересы в самых разных уголках планеты. Тайны из этого никто не делал, газеты писали о разного рода братской помощи угнетенным почти в открытую. Подразумевалось, что наши специалисты в основном строят больницы, да кормят изможденных детишек наваристой кашей. Но вот выходящие последнее время мемуары рисуют совсем иную картину. Оформлены книжки неброско, зато картина открывается головокружительная.

Еще пример: мемуары дипломата Владимира Шубина, которые называются «Горячая холодная война». Лет сорок назад Шубин курировал африканское направление советской политики. Как и положено дипломату, пишет он так, что местами суть происходящего понять ну, совершенно невозможно. Зато пленяют какие-то мелкие детали. Типа такой: чтобы разобраться в обстановке в 1977-м в Зимбабве были отправлены трое офицеров ГРУ, которые две недели на пирогах плыли через саванну по Лимпопо, попутно отстреливаясь от воинственных местных племен.

Британцы гордятся подвигами своего легендарного шпиона Лоуренса Аравийского. Американцы жмурятся от восторга, описывая сотрудников ЦРУ, поднимавших каннибалов-хмонгов на борьбу с коммунистами Вьетнама. А вот Шубин упоминает об этой операции в проброс, – всего несколькими предложениями. Ну, съездили, ну переночевали пару раз прямо посреди кишащей львами саванны, – чего такого?

Об Африке, кстати, мемуаров последнее время выходит особенно много. Отдельный том про советский контингент в Алжире (где нашим военным пришлось как-то окопаться в руинах суфийского монастыря и неделю отстреливаться, греясь ночами у костерка из арабских рукописей, пока из столицы не подоспела помощь). Отдельный том про Конго (где в бой чернокожих повстанцев водили языческие жрецы, распевавшие древние заклинания). А уж про тех, кто воевал в Анголе, в год выходит не меньше трех-четырех книжек, включая даже сборники армейской поэзии, с чудесными рифмами, типа «сгоревшая танка рама» – «а где-то дома ждет мама».

Даже, если автор и не желает рассказать всего, что видел своими глазами, от этих текстов все равно пахнет чем-то подлинным, невыдуманным. Вот бывший разведчик по фамилии Перфильев пишет о работе в Ливане в 1985-м. Там повстанцы как-то похитили наших дипломатов, и удерживали их до тех пор, пока анонимные умельцы не отрезали нескольким лидерам повстанцев головы (а заодно и прочие части мужского организма), после чего дипломатов сразу отпустили. Вот, экс-дипломат Владимир Красильников описывает, как до самых 1970-х велась работа по расчленению Китая и присоединению к СССР его западных окраин. Читаешь и диву даешься: куда только смотрят кинопродюсеры? Почему обо всем этом до сих пор не снято по большому, крупнобюджетному боевику?

Понятия не имею, почему бум такого рода литературы случился именно сейчас. Но новая книжка на тему колониальных войн СССР появляется на прилавках не реже, чем раз в месяц. И читая о тех, давних операциях, ты вдруг ловишь себя на том, что начинаешь куда лучше понимать, и окружающий тебя мир. Не знаю, как вы, а я страсть, как люблю читать мемуары.

Отторжение и «Притяжение»

Если у вас испачкано лицо, то единственный способ узнать об этом, – заглянуть в зеркало. Вообще, если с человеком что-то всерьез не так, то без посторонней помощи он никогда об этом не узнает. И в этом смысле фильмы про инопланетян, всегда были способом поговорить о делах скорее земных, чем космических. В том числе и фильм Федора Бондарчука «Притяжение».

Здоровенный космический корабль начинает, все круша, падать на голову землянам приблизительно с четвертой минуты экранного времени. Что настраивает на мысль, будто перед вами этакий вполне традиционный блокбастер, типа американских «Дня независимости» или «Армагеддона». Здания рушатся, люди куда-то бегут, Олег Меньшиков пристально щурится из-под военной каски на два размера больше, чем нужно… И только часа через полтора ты вдруг понимаешь: кино вовсе не об этом. Черное звездное небо, это не дыра, откуда вывалились пришельцы, а скорее зеркало, способное показать зрителю, не испачкано ли часом его собственное лицо?

Вернее, не так. Те, кто отправятся в кинотеатр, чтобы похрукмкать поп-корном и поежиться от видов глобального катаклизма, свое тоже получат. Каноны жанра соблюдены Бондарчуком почти безукоризненно. Если в позапрошлом его фильме «Обитаемый остров» инопланетные города выглядели все равно картонными, а массовые битвы разыгрывались массовкой человек в тридцать, то к «Притяжению» тут претензий никаких. Город разгромлен по-всамделишному, искореженный металл кажется и вправду опасным, для съемок сцены подавления бунтов задействована дивизия МВД.

В американских киношках все это вы видели, конечно, миллион раз. Вот только теперь дело происходит не у них, а у нас. Хватит смотреть, как летающие тарелки рушатся на головы жителей Бронкса или Эшбери-Хайт: у Бондарчука корабль пришельцев падает на Чертаново, и говорят, тамошние жители узнавали в сцене крушения собственные универсамы со спортплощадками. И черт с ним, что лично я понятия не имею, где именно находится это Чертаново – приятен сам факт.

Блокбастеры это ведь такой жанр, в котором публике показывают ее саму, но немного лучше, чем она есть. Так, чтобы с одной стороны все было знакомым, узнаваемым, но с другой – чтобы показанная картинка заставляла распрямить от гордости за самих себя плечи (и хотя бы немного втянуть живот). В этом смысле «Притяжение» фильм почти идеальный: жители живут в привычных блочных новостройках, едят чипсы знакомых марок, и даже новости им сообщают те же теледикторы, что и мне. Без нестыковок конечно, не обошлось. Трудно проверить, что в квартире главного героя, (высокопоставленного силовика) нет ванной, а стоит лишь втиснутая в кухню душевая кабина. Ну да и ничего – зато долгая сцена с обнаженной юной героиней, плещущейся в этой самой кабине, диво, как хороша.

Впрочем, блокбасер блокбастером, но где-то со второй половины «Притяжения» ты ловишь себя на мысли, что фильм-то, оказывается, совсем и не про инопланетян. Два часа десять минут экранного времени молодые герои защищают то, что им дороже жизни, или трусят и позорно бегут… мучаются от страха потерять любимых, или обнаруживают вдруг, что способны по-настоящему ненавидеть. Ну, да, вертится все вокруг лежащей посреди Чертаново летающей тарелки, из которой выползают иногда гибкие твари с коленками назад. Но от этого следить за происходящим ничуть не менее интересно.

Интересно, – и еще немного грустно. Сидя в кинотеатре иногда я ловил себя на мысли, что живем мы все-таки в очень странное время. Странное оно тем, что сегодня даже вполне себе банальные вещи вдруг стали невиданным откровением. Кто сомневается в том, что каждый из нас сам по себе вовсе не плох, но собравшись в орущую толпу люди способны вести себя хуже, чем животные? Но когда Бондарчук с хирургической безжалостностью показывает это на экране, ты охаешь и говоришь «Вот это да!». Кто станет спорить с тем, что телевидение почти всегда врет, – но когда в «Притяжении» ты видишь, как быстро и неотвратимо ящик превращает в сволочей симпатичных вроде бы молодых ребят, то задираешь брови и лишь разводишь руками.

К фильмам про НЛО принято относиться с иронией. Но инопланетяне это ведь не обязательно космические страшилища со щупальцами и слюнявыми пастями. Как говорит в фильме один из героев: вступая в контакт, мы, прежде всего лучше узнаем себя самих. И в этом смысле, думаю, «Притяжению» есть, что сказать о каждом из нас. Может быть, кому-то суть сообщения покажется банальной, а я и не стану спорить: самые важные вещи на свете часто и правда выглядят полной банальностью. Вот только, если не повторять их время от времени, люди просто перестанут считать эти вещи действительно важными.

В фильме есть сцена, когда девушка делает раненному инопланетянину переливание крови. И после этого вдруг начинает понимать его инопланетянскую речь. То есть, вроде как, если кровь у нас одного цвета, значит, мы способны понимать друг друга, даже если не испытывает друг к другу симпатии. Допускаю, что еще несколько лет тому назад я бы, пожалуй, и сам посмеялся над тем, насколько в лоб подана простенькая, в общем-то, мысль. Вот только сегодня такие вот сцены вызывают у меня уже совсем иные соображения.

Например, о том, почему людям так просто начать ненавидеть – стоит кому-нибудь просто дать к этому команду. О том, что разговаривать друг с другом, говорить, что думаешь (и пытаться слушать, что говорят тебе), это самое трудное в жизни, – но и самое важное, ведь только это и делает нас по-настоящему людьми. И еще: о том, что должен же хоть кто-то говорить об этом даже в самые ожесточенные времена. Пусть даже и на примере торчащей над разрушенным районом Чертаново летающей тарелки.

Вместо эпилога: Жизнь от окраины к центру

Как-то совсем незамеченной прошла памятная дата: 292 года со дня рождения Джакомо Казановы. Согласен: дата и правда, какая-то уж больно некруглая. Но пару слов в поздравление знаменитому ловеласу и жизнелюбу я бы все же сказал.

Начну, впрочем, издалека.

Маленьким я жил с родителями в громадной коммунальной квартире в двух шагах от Летнего сада. За окном было вечно пасмурно, и ползла на запад могучая, будто допотопный зверь, Нева. Перед сном родители читали мне книжки про барона Мюнхгаузена. И я отлично помню, как поразился, когда осознал вдруг, что ведь большая часть приключений немецкого вруна происходит ровно в том самом городе, в котором живу я. И, возможно, оленью голову с торчащим изо лба вишневым деревом барон вешал на стену комнаты, расположенной всего-навсего за стеной от моей собственной квартиры.

Город, который окружал меня в те годы, казался таинственным и полным чудес, будто тот самый лес, где на Мюнхгаузена напала его собственная шуба. По улице, которой я каждый день ходил в школу, когда-то проносилась карета графа Калиостро. В здании магазина, куда мама посылала меня за разливным молоком, до революции квартировала одна из могущественнейших масонских лож. С годами ощущение тайны, подстерегающей за каждым петербургским углом немного подстерлось. Но полностью не исчезало никогда.

В этом смысле Петербург здорово похож на Венецию, в которой почти триста лет назад родился Казанова. И дело не только в палаццо, отражающихся в водах каналов. А еще и в том, что к моменту рождения маленького Джакомо, лучшие времена его родного города давно были в прошлом (точно так же, как к моменту моего рождения, в прошлом были и лучшие времена Петербурга). Когда-то Венеция была столицей мира, а потом превратилась всего лишь в ветшающий туристический аттракцион (знакомо, не правда ли?). Однако, сам Казанова смириться с этим очевидным фактом отказывался. Покуда он был жив, его родной город должен была оставаться главным на планете.

Многотомные «Мемуары» Казановы на русский язык так полностью и не переведены. А между тем там есть несколько эпизодов, насчет которых мне бывает ужасно жаль, что мало, кто из сегодняшних петербуржцев их читал. Вот, например, юного Джакомо знакомят с всесильной фавориткой французского короля, мадам де Помпадур. Он говорит, что приехал из Венеции и собеседница интересуется, что нового в тех краях? «В каких краях, мадам?» – переспрашивает Казанова. «В Венеции», – удивляется Помпадур. «Этот город, – дерзко отвечает ей юноша, – нельзя называть «краем». Венеция, мадам, это всегда центр».

Кто из сегодняшних петербуржцев способен ответить так же? Вернее, не просто ответить, а думать так же, чувствовать так же, жить так, чтобы ответ ни у кого не вызывал сомнений? Ну, да, на прямо высказанное утверждение, что Петербург является провинцией, редкий горожанин не ответит грубияну пощечиной. Да только, что изменишь пощечиной, коли все остальное время мои сограждане ведут себя так, будто Петербург сегодня это и правда не центр мира, а лишь один из множества российских городов?

Прекрасно помню, как в далеком поздне советском детстве я сидел в большой компании, а одна из девушек все просила сводить ее вечером на концерт какой-то московской группы. Девушке было единодушно отвечено в том смысле, что жители города, в котором есть «Аквариум» и «Кино», не ходят на концерты групп, приехавших из Москвы. Никогда и ни при каких условиях не ходят. Более того: уж коли всем нам выпало родиться в одном городе с Бродским, Довлатовым, «Митьками» и… э-э-э… допустим, Афанасием Фетом, то давай, подруга, договоримся больше не упоминать в разговоре название этого города, ладно? И, осознав свою ошибку, покрасневшая девушка ответила, что, разумеется, ладно.

Так дела обстояли всего несколько десятилетий назад, но сегодня дела обстоят совершенно иначе. Вот ты, дорогой читатель, (да-да, лично ты) – много ли молодых петербургских групп ты знаешь? Сколько книг современных петербургских авторов ты прочел за последние, допустим, десять лет? На выставки скольких петербургских художников сходил? При этом, вряд ли стоит сомневаться, что книг авторов из Москвы и концертов московских исполнителей на твоем счету никак не меньше дюжины. А раз так, то какой смысл в вышеупомянутых пощечинах?

Во все времена, как само собой разумеющееся я считал, что петербургское – значит особенное, уникальное, самое замечательное. Но, глядя на то, как во время многотысячных концертов на Дворцовой, на сцене сменяют друг друга музыканты откуда угодно, но только не из Петербурга, гуляя мимо витрин книжных магазинов, на которых выставлены книги каких угодно авторов, но только не петербуржцев, включая телевизор, где о моем собственном городе говорят исключительно в смысле, что где-нибудь в Купчино опять прорвало трубу, я каждый раз теряюсь: неужели так считаю я один? Неужели, мой город это и правда всего-навсего увеличенный в шесть раза Тамбов, а все разговоры о петербургской уникальности, не более, чем туман над рекой?

Средиземноморскую Венецию, в которой 292 года тому назад родился Казанова, сегодня вряд ли можно назвать провинцией. Просто потому, что это давно уже и не город вовсе, а так, – красивые, но безжизненные декорации. Каково будущее моей собственной северной Венеции сказать сложно: над вечно ползущей на запад Невой как обычно пасмурно.

Content

Стогов И. Ю.
150 дней в Петербурге
Эксклюзивное откровение со страниц главной городской газеты

Дорогие читатели!

Короткое пояснение от автора

Как я был мигрантом

Как я пробовал фалафель

Как я был бариста

Как я был контрабандистом

Как я пытался спекулировать книжками

Как я ходил за алкоголем

Как я общался с сектантами

Как я ходил в доминиканский монастырь

Почему я не люблю туристов, и не только об этом

Как я не сделал телевизионную карьеру

Тысяча Будд с Дворцовой набережной

Охотник за манускриптами

Как казак Ашинов Африку завоевывал

Вдали от сопок Маньчжурии

Приморское турне корнета

Уютные запахи «Кухни»

Когда стал Ленин маленьким

Время вторых

Змея, кусающая собственный хвост

Говорящий енот и немного грустно

После захода солнца

Мифы тайги и полярных морей

Литература с тихоокеанским акцентом

Тамтамы минувших битв

Отторжение и «Притяжение»

Вместо эпилога: Жизнь от окраины к центру