Григорий Марговский

Рассказ безработного

Рассказ этот, услышанный мной за столиком русского ресторана «Вернисаж», передаю без изменений, не приукрашая детали и не изобретая новой подоплеки.

«Я узнал ее почти сразу: взгляд прыгучей серны, тонкий рот и пепельные кудряшки. Мелани Абигайль — фамилия ивритская: так звали жену царя Давида. В свое время, в кабинете у терапевта, его юная ассистентка мне не представилась: теперь же, заполучив столь пикантным способом ее водительские права…

А случилось вот что. Я позевывал как обычно, у зеркального, вровень с бортиком стелющегося бассейна, перед бостонской церковью Христианской науки. Эта странная секта, возникшая полтора века назад, поначалу вызывала у меня любопытство: я зашел в их читальню, завел разговор с дежурной, — но та, оказавшись почему-то пакистанкого происхождения, принялась как фурия фыркать, и энтузиазм угас.

Впрочем, речь не об этом. Внезапно, грустившая напротив красотка поднялась и растерянно побрела куда-то наугад. Цепкий мой зрачок мгновенно выхватил фиолетовый клатч, забытый на скамейке. Соблюдая конспирацию, я пересел поближе. Пышнотелая бегунья, лежавшая на спине и слушавшая айпод, ехидно лыбилась неподалеку. Убедившись, что это всего лишь ее реакция на чей-то рэп, я нежным движением пальцев расстегнул молнию. Из наличных там оказалось доллара четыре плюс какая-то медь. Игра не стоила свеч. Можно было нагнать владелицу и возвратить сумочку в расчете на энное вознаграждение. Если бы пальцы не нашарили с десяток разных кредиток.

Вообще-то, в моей ситуации с чужими карточками лучше не заморачиваться. Почтового ящика для подобных махинаций у меня нет — а указывать реальный адрес при покупках онлайн довольно стремно. Я ведь обитаю на птичьих правах у своей сердобольной подружки Адели, которая и и без того меня едва терпит…

Короче, я позвонил бывшей жене. Так и так, спрашиваю (мы с ней по старой памяти откровенны), могу ли я кого-то нагреть, есть ли у меня шансы? Дурачок, отвечает, тебя вздуют раньше, брось эту затею, если не хочешь зимовать на Оленьем острове! Пока мы беседовали, Мелани и след простыл. Оставалось две возможности: прикарманить мелочь с проездным и зашвырнуть находку в кусты, либо шпарить в Бруклайн, чтобы прикинуться шлангом и напроситься к ней на чаепитие.

Второй вариант бередил мою фантазию. Я звоню в дверь — она открывает, вся в слезах. „Прошу прощения, я обнаружил это прогуливаясь по площади…“ — „Ах! — восклицает брошеная накануне бойфрендом медсестра. — Вы меня буквально спасли, там ведь были все мои документы!“ Я на секунду сощуриваюсь: „Мы случайно не знакомы? Вы не работали у доктора Коэна из Нидама?..“ Чудесное совпадение! Она радостно кивает. Болтая без умолку, цедит мне одну, другую, третью стопочку арманьяка. Мы чокаемся за провиденциальную встречу. Ее бритые подмышки — лучшая закусь для такого забубенного прохиндея как я. Бриллиантик пупкового пирсинга — отменнейший десерт…

А что если она уже сходила к мусорам? Вычислила место потери, вернулась — и лярва в наушниках подробно описала ей сутулого аферюгу, как коршун спикировавшего на клатч из крокодиловой кожи? Я прихожу — она якобы отлучается в сортир, сама тихонько набирает номер, и на мне защелкиваются наручники… Ноги подкашивались, но я обреченно шаркал по смеркавшимся улочкам спального района. „Пан или пропал!“ — стучало в висках. Адель меня все равно рано или поздно выпрет: профессия моя, лоботряс, ей явно не по нутру. Бывшая супруга — та и вовсе дрейфует в сторону однополой любви. А вдруг мне повезет? Вдруг это судьба и следующий свой отпуск я проведу на Гавайях?..

Дом пятьдесят пять, квартира три. Эх, была не была! Звонок отсутствует, я опасливо скребусь ногтями. Никто не отпирает, даже не слышно звука шагов. Мелани, где ты, моя золотая рыбка? Опомнись, ведь ты же обещала! Нам было бы так славно вдвоем: я массировал бы тебе твои розовые пяточки, защищал от реднеков, таскал туго набитые пакеты из „Трейдер Джоз“…

Увы, дома не оказалось. Рыдает товарке в жилетку? Примчалась к родителям, и те помогают ей срочно отменить кредитки? „Проклятье! Мало того что этот подонок со мной так поступил — я еще и посеяла медкарту, а ведь мне завтра к дантисту!“ О’кей. Но мне-то что делать, милашка? Оставить сумчонку у порога? Черта-с-два: забредет какой-нибудь бомж — уж он-то точно польстится на пару долларов. На карточках мои отпечатки — их он небрежно вытряхнет на ступеньки. Я же, получая американский паспорт, оставил свою дактилоскопию в федеральном компьютере… В конце концов мне есть что терять: продавленный футон Адели, пусть и в затхлой комнатенке на чердаке, чего-нибудь да стоит.

Поразмыслив, я сбегаю этажом ниже, стучу в дверь — и рыжая соседка-ирландка восторженно пучит глаза: „О! С вашей стороны это так благородно! Спасибо огромное, я ей непременно передам“. Что ты ей передашь, дебилка?! Мою залихватскую страсть? Бешеный темперамент безработного эмигранта — жаждущего повиснуть на ком-нибудь, присосаться к источнику наслаждений?.. Ладно, сделал мицву и баста. Возвратил бедняжке утраченную ею напрочь веру в человечество. Надеюсь, теперь Небеса пошлют мне удачу в жизни. Миллионный выигрыш в лотерею. Или, на худой конец, чей-то кошелек, до отказа набитый купюрами…»

Одноклассники

Игорь Пашковский был крепко сбитый жгучий брюнет. На белоруса абсолютно не похож. Тем не менее, когда Леночка Гантман со Светой Краевой бежала стометровку и отстала у финиша метров на пять, Пашковский торжественно заключил: «Вот так, никогда жидам белорусов не обогнать!» Я помню тогда опешил: Игорь не казался мне отпетым юдофобом, в отличие от Витьки Соколовского. Витька — тот всеми фибрами Леночку ненавидел: это он всех науськал — после чего ее ринулись хором обзывать, пуговицы срезать с пальто на переменках. В итоге родители перевели девочку в другую школу…

Сокол подался гитаристом в ансамбль, пристрастился к «чернилам» и умер в двадцать с небольшим. А Паша — тот лишь недавно: три года назад. В Минске ведь не осталось толковых врачей: все евреи дружно отчалили. Вместо медицины там теперь усатый троглодит Лукашенко с бичом наизготовку. Нет, я не злорадствую, просто так, рассуждаю. Игорь рос без отца. Его мать преподавала русский язык в какой-то африканской стране. Когда режим сменился, ее поспешно эвакуировали на родину. Однажды, выступая перед нами, она сокрушительно вздохнула о бывших учениках: «Их, наверное, всех убили…»

С Соколом у нас складывались непростые отношения. Помню, играя в футбол, я случайно его «подковал». «Все-таки ты жид, Маргодёр!» — сквозь зубы процедил он. Значит сомнения его порой одолевали… Лет до десяти мы даже дружили: создали свою «армию» — с девчонками воевать. Я был командиром. Потом Майя Иосифовна перехватила пакет и учинила нам допрос. Витька раскололся сразу же, сдал меня за милую душу. А вскоре перешел к тактике индивидуального террора. К Леночке Гантман клеился — но она шикарно музицировала и послала неотесанного мужлана куда подальше: вот и получила по полной программе.

Да уж. Что ни говори, а с фамилией мне повезло. Соколовский, Пашковский, Марговский — если не очень-то вникать, хрен отличишь. Правда, когда мы посещали шахматный клуб, Витька мне про Игоря с восторгом рассказывал: «Мы с Пашей почти что братья! Он гандболист — и я гандболист. У него дома кот — и у меня кошка. Он белорус — и я белорус…» Со временем мы все больше отдалялись друг от друга. Я не мог простить ему издевательств над Леночкой. Не прощал и себе своей трусости: ведь я же мог за нее заступиться. Правда, это ни к чему бы не привело: на весь класс нас было только двое. «Она чересчур надменна, так нельзя,» — успокаивал я себя, вжав голову в плечи.

Директор, пучеглазый Помидор, выстроил всех у себя на ковре. Попал под раздачу и я, хотя в травле участия не принимал. «Сэрца кровью обливается! — начал с излюбленной фразы Петр Константиныч Подоматько. — С фрицем воевали и еврей, и белорус! Шли в атаку плечом к плечу! А вы, поганцы, шо себе позволяете?!» Пацаны тайком хихикали. Особенно Жардецкий. Его потом в армии «дедушки» покалечат: почки отобьют.

Ладно, что было, то было. Но вот о Пашковском я почему-то думаю непрестанно. Он ведь мне явно симпатизировал. Ни разу не замахнулся, хотя был вдвое здоровей. На уроках я острил, дерзко подкалывал учителей. Всякий раз Паша делал круглые глаза: ну ты с катушек слетел, парниша! И при этом одобрительно ржал. Кстати, я замечал: он то и дело украдкой любовно разглядывал свой пах… Прошел ли его нарциссизм с годами? Сильно ль его потрепала жизнь? Вкусил ли он сполна любовь женщин? На эти вопросы, увы, нет ответа: знаю только, что он теперь в мире ином.

Да, вот еще что. Классе в четвертом к нам перешел такой Саша Мозалев, поинтеллектуальней прочих. Отец его, подполковник, выйдя в отставку, заведовал библиотекой. Саня с детства страдал гипертонией — по щекам ползли алые пятна. Но его побаивались: отмудохать мог любого блатаря. Мы с Колей Яшкиным интуитивно к нему потянулись. Образовался кружок. Втроем мы оформляли стенгазеты, гоняли по лесу на велосипедах. В подростковом возрасте играют гормоны — и наш друг повадился к нам приставать: завалит кого-нибудь одного на диван и ну «щупать». Это слово он выговаривал с каким-то особым смаком, непристойно щурясь. Я как правило отбивался, а вот Коля, пухленький блондин, беспомощно визжал, служа легкой добычей. Мозоль оставлял у него на шее засосы, а мне в лицо шипел одно и то же предсказание: «Запомни, ты умрешь в тридцать три года!» Неужто я и впрямь так походил на Христа?..

Однажды у нас с Саней вспыхнула ссора. Из-за какой-то фигни, разумеется. Впрочем, до драки не дошло. «Рыжая гнида!» — бросил я ему в лицо. «Да что вы, я его трогать не стану, а то ведь наверняка убью!» — успокоил он окружающих. Мне же, четко так, членораздельно, присоветовал: «Ну ты вот что, жид пархатый, убирайся-ка в свой Израиль!» Меня это ужасно обидело, но я виду не подал. Мать его была с виду типичная полька, пару раз я к ним заходил — и она пялилась весьма понимающе.

Спустя годы, студентом Литинститута, я приехал в Минск на побывку. Созвонился с Яшкиным, договорились о встрече. Коля заметно похудел, на носу очки в роговой оправе. «Мало зарабатываю, — посетовал он, — и живу с родителями, бабу привести некуда». От него-то я и узнал, что Сокол совсем молодым помер, от рака поджелудочной. Мы решили навестить Мозалева. Саня женился на нашей однокласснице Ире Ивашко — конопатой отличнице, которая все лезла ко мне в гимнастическом зале. Но я ее забраковал: в ней было что-то удушливо-мещанское, подколодное. И вот теперь — сидят оба в плюшевых креслах напротив, кооператив купили, двух девчушек завели. «А Лену Гантман помнишь?» — спрашивает Ира. Я киваю. «Папашу ее посадили!» — радостно сообщает она. — «За что?» — «Да „Жигули“ свои вздумал перепродать, наварить вишь хотел». — «За это разве сажают?!» — изумился я: на дворе был девяностый год. — «А как же! — ехидно ухмыльнулась Ира. — Ты там в Москве живешь, вольготно, тебе не понять».

Больше я их не видел. О судьбах своих одноклассников я периодически узнавал от Яшкина: такого-то кондрашка хватила, на поминках славно погудели. Коля наконец-то обзавелся благоверной, хотя потомства не дождался. «Открыл свой микробизнес, да он зачах. Работаю на дядю, зарплата мизерная, пью горькую,» — пожаловался он мне недавно. И еще с прискорбием сообщил, что обе дочери Мозалева, восемнадцати и девятнадцати лет, пока отец был в командировке в Японии, забрались на крышу девятиэтажки да и спрыгнули вниз. «Они с Ирой заперлись, никого видеть не хотят. Теперь где-то в Чехии отдыхают,» — приписал он напоследок.

Да, как ни крути, а Яшкин был единственным интеллигентом в нашем классе. Меня всегда восхищал его отец, ученый-лингвист из Академии наук. Неторопливая, безукоризненно правильная белорусская речь Ивана Яковлевича возрождала в душе надежду. Правда, в конце неизменно следовал тяжкий вздох: мучился человек, сознавал, один из немногих… Что же касается Игоря Пашковского — я до сих пор не уверен: возможно, он все ж таки отчасти еврей? Уж больно чернявый. Просто мог умело это скрыть, во избежание неприятностей. Жаль его, конечно. Тем паче, он ведь оказался неправ. Леночка-то Гантман открыла в Тель-Авиве свою музыкальную школу. По слухам, вовсю процветает, у нее полным-полно учеников.

Удавка от Гименея

Четвертую свою супругу я встретил на вечеринке у знакомого поэта-авангардиста. Народ колготился в гостиной, я заскочил на кухню сполоснуть руки. Пытаясь наскоро соорудить бутерброды, она улыбнулась как насекомоядное растение. Мне бы со стрекотом чесануть куда глаза: ан нет, я замешкался и погорел.

Элла была старше меня почти на дюжину лет. Прежние жены мал-мала меньше — а тут такая незадача. Впрочем, для своего возраста она выглядела отменно: яркая брюнетка с восхитительно живыми глазами и безупречной фигурой. Неизвестно почему числила себя еврейкой: хотя отец крымский татарин, а мать, с девичьей фамилией Антик, наполовину гречанка. Правда, бабка ее и впрямь иудейских кровей — однако, по рассказам внучки, на чем свет кляла родную Одессу: «Терпеть не могу здешнюю портовую шелупонь!» Или Элла это на ходу сочинила, услыхав, что моя предыдущая из тех же краев?..

Словом, она зачастила ко мне на авеню X. Я полагал — так, легкая интрижка, а она прикипела. От природы обладая звериной энергией, готова была растерзать в клочья. При этом экзальтации ей не занимать: «Ах! Я не выдержу разлуки! Вскрою себе вены!» Наконец, я отважился: «Видишь ли, у меня истекает виза. Возвращаться мне некуда, надо обустраиваться в Штатах. Ты, к примеру, согласилась бы выйти за меня замуж?..» — «Это еще зачем?» — насторожилась она. — «Без грин-карты ты тут никто, неужели неясно? Не хочешь — ну что ж, тогда не обессудь, я продолжу поиск». Трое суток она взвешивала все «за» и «против». Вдруг примчалась в своем голубеньком фольксвагене: «О’кей, я согласна! Сделаю для тебя все, что смогу!»

Обитала она в районе Форест Хиллс: было решено, что я к ней перееду. Брак-то не фиктивный, вполне натуральный. Взрослые сыновья торжественно выстроились на пороге. Оба с трудом изъяснялись по-русски. Эдвину стукнуло восемнадцать, он учился в колледже, дымя в своем закутке марихуанной. Серж, по кличке Вандал, к счастью, уже отпочковался: куролесил диджеем, сохраняя приверженность уличному граффити. В детстве его похитил негр-одноклассник, местных копов поставили на уши. Спустя несколько дней заложника освободили, но что-то в душе мальчика навсегда зашкалило. В его пришибленно-блуждающем взгляде таилась безбашенная агрессия: он водился только с цветными, слывя среди них вожаком.

С мужем Додиком они разошлись из-за внезапно разверзшейся страсти: Элле написал ее давний институтский любовник — бросив одутловатого семита, она стрелой сорвалась в Будапешт. Красавец венгр оказался женат, пару недель с ней понежился и спекся («Пойми, моя католическая семья тебя никогда не примет!»). Обезумевший муж на нервной почве захворал диабетом. При этом, будучи толковым программистом, продолжал исправно платить за обучение сына (ни сном ни духом не догадываясь о его пристрастии). Пожилая свекровь со слезами в голосе упрекала взбалмошную невестку. Тем не менее первый же наш визит был именно к ней: семью экс-супруга Элла считала по гроб ей обязанной. Старики принимали нас ласково, кормили от пуза: как-никак они принадлежали к старозаветной одесской интеллигенции…

Вскоре после развода она сошлась с ирландским пианистом, от безнадеги подавшимся в биржевые маклеры. Бедолага бухал как не в себя, пришлось его выставить вместе с громоздким инструментом. Нишу лабуха занял черный гей, уроженец Тринидада и Тобаго: Элла способствовала неожиданному пробуждению в нем интереса к противоположному полу. «I can’t believe myself!» — без устали восклицал он, пока не упорхнул в радужный Сан-Франциско. Затем пошли исключительно русские «бэби»: все как на подбор младше ее. Последний из этой плеяды, по профессии экскурсовод, поджидал свою пассию в аэропорту Шарля де Голля с дурманящим букетом роз. Перед тем как встретить меня, она долго пробуксовала одна: вечерами зевала на диване, уткнувшись в ящик; сыновья забили тревогу…

С первых же дней я устроился в копировальный цех. По восемь часов выстаивал у плюющегося порошком ксерокса. Китаец Кей, убежденный маоист, не сводил с меня свирепых глаз. Его помощница, кургузая бирманка Кин, во время ланча нарочно перетасовывала оригиналы с копиями. Вся работа шла насмарку, жаловаться было бесполезно. По окончании испытательного срока я чуть было не угодил в участок, пригрозив спалить вертеп этих раскосых обезьян. Всякий раз, возвращаясь домой, блаженно нырял в перину к благоверной. Заходясь от восторга, она непрестанно экспериментировала. «Мне все с тобой приятно! — твердила любострастница. — Я не задумываясь умру за тебя!» И равномерно потягивала из фляжки. Пили мы преимущественно бренди: на коньяк не хватало, а водку мы презирали.

Сама она подвизалась социальным работником. Курировала русскоязычных иммигрантов с ментальными проблемами. Большей частью бухарских евреев: такова специфика Квинса. И как тут не снюхаться с «зеленым змием»?.. Само собой, и во мне она видела очередного пациента. Я всегда страдал чрезмерной грамотностью, нет бы прикусить язык! Но как только я слышу фразу: «Виталик Длугий был моим любимцем, мы подружили у Сережи Довлатова, я стала часто бывать у Длугих…» — мой редакторско-рвотный рефлекс одерживает верх. Кстати, это правда: в доме висело несколько натюрмортов с изображением спелого граната, перед смертью легендарный художник щедро раздаривал полотна.

Начались дикие сцены ревности. Рассылая резюме, я случайно вышел на одну лондонскую модельершу, вызвавшуюся бескорыстно рекомендовать меня в фармацевтическую фирму. После единственной встречи с ней (во время которой мы сосредоточенно корпели за компьютером) Элла разыскала ее телефон и наговорила гадостей. «Не делай со мной этого!» — хватаясь за голову, орала она. «Гриша, — возвращаясь из клиники, внушала мне суженая спокойным и властным тоном, — Гриша, ты болен. Поверь моему опыту». В том же ключе она общалась и со своим отпрыском: требуя, чтобы тот «взялся за ум», «уделил наконец внимание учебе». Объективности ради, Эдвин все схватывал на лету. Если в чем и нуждался, так в лечении от наркозависимости. Однако в данном направлении она ничего не предпринимала. А мне затыкала рот, стоило что-то вякнуть.

Гремучая смесь, Элла до двух лет жила в Узбекистане. Отца не видела уже полвека. Однажды ее мать, придя с работы, застала супруга в объятиях сослуживицы-еврейки. Ни слова не говоря, собрала вещи и укатила с крохой в Одессу. Каким-то чудом я разыскал ее родителя по интернету. Выяснилось, что Сабри Бекиров живет в Хайфе — так же как и его бывшая супруга Роза Львовна… Более того: у жены моей, оказывается, аж четыре брата! На волне эйфории она улетела на Ближний Восток. Вернулась счастливая: новоявленные родственнички, скинувшись, собрали ей солидную контрибуцию. Седовласый аксакал, привечая вновь обретенное чадо, сообщил, что трудится дворником (в дополнение к израильской пенсии): а весь денежный излишек аккуратно пересылает в Крым — на строительство мечетей… Обнаруженный в ее тумбочке «Коран» заставил меня содрогнуться. «Просто стало любопытно», — невинно осклабилась она.

Регулярные отлучки она объясняла поездками к другу-заключенному. Некто Григорий Злочевский, в прошлом москвич, семнадцать лет назад порешил израильтянина. Произошло это на 47-й улице, где процветает бриллиантовый бизнес. Из Индии мой тезка притаранил кучку алмазов. У покупателя не оказалось наличных — но и возвращать мешочек он не пожелал. Завязалась драка. Оступившись, косматый сефард невзначай напоролся на охотничий нож… Старателю влепили максимальный срок, вся русская община дружно галдела на процессе. И надо же, именно теперь его выпустили за образцовое поведение!

«Извини, — сообщила мне супруга, — но нам вместе не жить: иначе мы поубиваем друг друга». Отселив меня в подвал к бухарцам, она тем не менее обещала слово сдержать: «Грин-карту ты получишь, за это не переживай». Доходили слухи, что она благополучно съехалась со Злочевским. Работая сторожем в вечернюю смену, я погрузился в чтение книг, подобно дзеновскому отшельнику. Вдруг ко мне в будку заглянул ее младший: «Мам хочет развод. Sign here, please». — «Зачем она так поступает?!» — в отчаянии возопил я. — «Я тоже не знай…» — стыдливо отвел глаза Эдвин. Оставалось каких-то три месяца до интервью: превращаясь в нелегала, я лишался всякой надежды.

В довершение всего, она позвонила мне на сотовый, когда я, подцепив грипп, валялся в горячке один-одинешенек. «Что, сильный кашель?» — поинтересовалась леди Макбет с задатками диагноста. — «Какого черта?» — простонал я. — «О! Это страшнючий вирус, страшнючий! У меня все вокруг перезаразились. И я вот что тебе скажу: ты погиб, Гриша! Теперь-то ты точно погиб!» И повесила трубку. Я знал, что жена моя родилась 11 сентября. «Когда грянула трагедия, я сказала себе: вот где настигла меня моя мусульманская половина!..» — в свое время откровенничала она. К счастью, эта дата была для меня памятна еще и в связи с бракосочетанием моих родителей. Которых, впрочем, я рисковал никогда не увидеть: такова оказалась ее плата за обретенного отца.

Матрона

В Нью-Йорке судьба меня свела с двумя странноватыми художниками. Одного звали Виктор Володин, был он родом из Вятки — коренастый русак лет шестидесяти трех. Другой, львовянин Арнольд Шаргородский, хоть и ровесник ему, да все шустрил, извивался, словно проштрафившийся школьник. Правда, был малость попрактичней: в отличие от Виктора не корпел, реставрируя на заказ чужие картины — со знанием дела скупал у китайцев обтерханные статуи будд и толкал на антикварном рынке. Причем на ярд-сейлы выезжал все на том же Володине: сам машину не водил, был по жизни безлошадным.

С Эллой моей они были знакомы целую вечность, вот и подбил он ее как-то летом за грибами смотаться. «Как городок-то хоть называется, помнишь?» — подозрительно сощурилась моя благоверная. — «Да неважно, я так узнаю,» — заверил Арнольд. Долго ли, коротко, проплутали мы часа три по северу штата. «Ну, где твой Эльдорадо, говори?» — заерзала за рулем жена. — «Знаешь, мы, пожалуй, проехали…» — растерянно констатировал провожатый. Очень мило. Мы молча попилили назад. «Тормози, вот здесь!» — вдруг радостно завопил он. Припарковавшись на обочине, мы втроем стали карабкаться куда-то в горку. Смотрим — а навстречу нам несутся два остервенелых белых ротвеллера. Частная собственность — на табличке ж было указано! — да шлимазл наш только небрежно рукой махнул…

Церберы приближались. Внутри захолонуло. «Замри на месте, они не тронут!» — приказала мне Элла. Я повиновался. «Теперь медленно разворачивайся к ним спиной и отступай мелкими шажками». Из-за сосен показался джип землевладельца. «What the fuck you need here?!» — «Sorry, we just got lost…» — жалобно протянула моя супруга. Тот с досады плюнул, отбросил винчестер на заднее сиденье и властно отозвал собак. Испытав облегчение, мы переглянулись: а где, интересно, Арнольд?.. Представьте, этот прохвост прохлаждался на шоссе, в полной безопасности! «А я уж вас заждался…» — дружелюбно осклабился он.

Шаргородский напирал на иудейскую эзотерику. Символика книги «Зоhар» и других тайных источников угадывалась в его этюдах. Складировал он холсты как попало, вперемешку с деревянными идолами, а если кто-то просил показать — тяжело вздыхал и, чихая, принимался извлекать из пыльного небытия. Кроме того, он малевал на знакомых обидные карикатуры: какие-то уроды с выпяченной синюшной губой, густо напомаженные шалавы и прочая нежить. Одна из них — мне показалось — изображала нас с Эллой: щеголеватый жиголо в обнимку с дряхлеющей зазнобой…

Зато с Володиным другой коленкор. Выросший в деревне, он всегда живописал одно и то же: карликовые жницы в цветастых платках, устав от полевых работ, сидят прислонившись к невероятного размера грушам и яблокам. «Я, понимашь, вятский еврей, — бубнил он в рыже-седую бороду за бутылкой бренди. — КГБ на мене зуб точил. Я-то сам Мухинское кончал, а в Манхэттен попал по фиктивному браку». Он так и произносил: «Манхэттен». Не отставала и его жена Лидуня, ближайшая подруга Эллы, желая подчеркнуть свою исключительную обамериканенность: «Ханни, пельмени стынут. Нести?» — «О-о! Знамо дело, Ханнечка, неси. А мы умолкаем». — «Ай си, ай си…» Эта климактеричная болонка с вибрирующим голоском регулярно доставляла мне неудобства. Так, однажды, когда мы обсуждали Холокост, она не подумав ляпнула: «Между прочим, знаете, немцы мне объясняли почему: дело в том, что евреи перед войной дружно ринулись скупать все германские земли».

Брак они заключили недавно, но поселиться вместе не удавалось: в ее каморке было тесно, а он свою мастерскую — со скрипучими полатями и портретом жутковато разгневанного Христа — снимал у Мелиссы, бывшей любовницы-еврейки, которая взимала с него оброк в виде соблюдения внешней благопристойности. Прихватив Лидуню, мы по субботам прикатывали из Квинса. Арнольд ошивался здесь же: то подвякивая хозяину, то шаловливо дерзя. «Зайчики мои!» — ласково привечал нас уже в зюзю бухой Виктор. И приступал, растягивая слова, к своему коронному повествованию: «Сталбыть, приходим мы с приятелем к Сальватору Дали (у него в Манхэттене огроменный лофт имелси). Гала улыбаацца: она-то нас сердешная и зазвала… Кореш мой пошел челом бить, а я — покамест суд да дело — решил облегчиться в гостях-то у гения. Захожу в нужник, глядь — а на мувальнике кисточка лежит. Да не простая — колонковая! Дай, думаю, стырю… Потом покумекал: негоже православному человеку так поступать. Беру ее, иду в гостиную — ба! — стоит на подиуме голожопый мужик с усами, а вокруг четыре пары сисек колготятся. Гримерши то бишь… Протягваю ему, знацца, енто самое дело: дескать, будьте любезны позаимствовать? — А он ажно рожу воротит: презирает сталбыть… „Тю! — говорю. — Ты где ж, охламон такой, воспитывалси?“ Аглицкого я ышо не знал, по-русски изъяснялси… Тут Гала подбегает, зенки навыкате: бери, шепчет, кисточку да улепетывай подобру-поздорову! Ну, я и взял. Так у мене презент от самого Сальватора Дали и осталси…»

Вышеозначенный пушистый трофей хранился у Виктора на самом видном месте: рядом с ветхим томиком Бальмонта, случайно купленным на блошином рынке. В стихах он смылил еще меньше чем в лингвистике, но раритетную книжицу периодически извлекал, слюнявя пальцы листал и назидательно повторял: «Ты хто, а? Поэт? А я, вишь, художник! Ты поэт, да? А я художник, едрить твою через коромысло!» Разумеется, если б не Элла, вряд ли я когда-нибудь очутился бы в этом эксцентричном геронтологическом кружке. Что объединяло его членов? Ностальгия? Страсть к алкоголю? Общая для всех полунищета и безысходность? Хитрый Арнольд только делал вид, что выпивает: а у самого в глазах лукавые огоньки. Но если уж пригубит по правилам — то непременно помянет бывшую тещу-полячку. Как измывалась над ним во Львове, разлучая с тонкошеей Вандой: «Она ж мне так и сказала, представляешь, Вить: жаль, что тебя, жида пархатого, из матки вовремя не выскребли! Нет, ну ты можешь себе такое вообразить, Вить, дорого-ой?» И заходился в рыданиях. Как выпоротый по ошибке бурсак. «Успокойся…» — ощущая неловкость, утешал его Володин. Он всю жизнь провел среди этого истеричного, непостижимого племени, но так и не сумел привыкнуть. И потому, наклюкавшись, надевал маску просторечия: притворяясь эдаким незадачливым лаптем, Жаном Франсуа Милле от сохи.

Однажды я все ж таки его разоблачил. Позвонил неожиданно — на тот момент мы уже лет пять как с Эллой разбежались, — и застал его абсолютно трезвым. «Как дела? — переспросил Виктор. — Благодарю, потихоньку. Заказов в последнее время маловато: это связано даже не столько с финансовым кризисом, сколько с постепенным угасанием той части русскоязычного населения, у которой еще остались сантименты в отношении семейных реликвий…» Об Арнольде он сообщил кратко: «Втюхал свою каббалистику одной второсортной галерейке в Сохо, но подфартило — проклюнулся австралийский меценат: все скупил подчистую, и теперь капают проценты со вкладов».

Эх, Шаргородский, Шаргородский! Глаз у него алмаз, малый не промах. Мы ведь тогда не сразу домой поехали. Решили: коли уж с грибами не повезлоа, так хоть побалагурим, воздухом подышим. Свернули с хайвэя, спросили девчонку местную на тракторе: есть ли где ферма заброшенная или типа того? Она кивнула направо. Отворяем калитку — а там трава по пояс, и койоты по синусоиде скачут, дымчатые хвосты со свистом колышутся… Скамейки нигде нет — мы облюбовали старую кормушку для скота. Лежим распластавшись, я жену целую в пористые тюркские скулы, а Арнольд ехидно ухмыляется: очередную карикатуру замышляет… И внезапно слышим: «Матка боска! Красота-то какая неземная! Поглядите: ну не дерево, а римская матрона!» — это он нам на иву указывает, со стволом в десять человеческих обхватов. И впрямь, такое чудо не каждый день увидишь. Сфотографировались мы на память. И в обратный путь двинулись. А жизнь-то уже прошла, хочешь не хочешь. Вот и не доехали, посередь холмов застряли. Да и дома-то никакого ни у кого в помине не осталось.

Content

Григорий Марговский

Рассказ безработного

Одноклассники

Удавка от Гименея

Матрона