Ф. Р. Грэм

СКИФСКИЕ ИМПЕРИИ.

История кочевых государств Великой степи

КНИГА ПЕРВАЯ.

От древнейшей достоверной истории Скифии до монголо-татарских завоеваний

Глава 1.

Введение

В веках, предшествовавшие христианству, власть, влияние и цивилизация всего известного мира всецело сосредоточились в руках одного гордого и деспотичного военизированного государства. Путем завоевания и устрашения Рим сделался владыкой всех изученных и самых лакомых частей Азии, Африки и Европы; его легионы держали в подчинении народы от границ Эллады до Британских островов и Атлантического океана; его орлы внушали страх от песчаных дюн Египта и Аравии до балтийских берегов, где варвары-тевтонцы скрещивали мечи с суровыми готами; и одни лишь безбрежные пустоши Скифии остались для него неизведанными и нехожеными равнинами, и оттуда в конце концов и явились его захватчики и погубители.

Этим неясным и неопределенным именем греки и римляне наделили земли, раскинувшиеся по берегам Днепра до границ почти сказочного Катая[1]. В те времена их разделяли на Европейскую и Азиатскую Скифию, позже они были известны как Россия и Татария.

Первую, служившую преградой между Азией и Европой – театрами действий и цивилизаций настоящего и славы и величия прошлого, – время от времени сотрясали потрясения, происходившие в двух остальных; на нее же обрушивались и первые яростные порывы каждой бури, что так часто разражались в центре великого материка и опустошительными шквалами проносились над половиной мира.

Из глубин Татарии, или Азиатской Скифии, изначально происходили все течения варваров-захватчиков, наводнявших Восточную Европу в последние девять сотен лет. Зарожденные в унылых степях Монголии, где земля по девять месяцев лежит под толстым покровом снега, где вся растительность состоит лишь из низкорослой травы и редких пучков вереска, эти орды воинственных пастухов периодически устремлялись на поиски мест побогаче, с более плодородной почвой, и, расселившись по неприютным равнинам Татарии и России, образовывали подвижные империи, которые несколько лет господствовали над соседними народами и затем исчезали, тая в небытии, не оставляя почти никаких следов своего существования, кроме памяти о вызванном ими разорении. Таковы были монархии гуннов, игуров и аваров; хазар, половцев и монголов; а вот туркам-османам, тоже скифам по происхождению и корням, повезло больше, чем их предшественникам, и их государству удавалось оставаться одной из самых блестящих стран Европы в течение шести столетий.

Самое выдающееся место в истории скифских империй, далеко опережая остальные, занимала Россия, как самая несокрушимая, самая мощная и самая прославленная из этих древних наций Севера; и по этой причине летопись этой страны будет основным предметом данной книги. Проследив происхождение ее народа, затем рассмотрим историю гуннов, хазар и прочих многочисленных племен, чьи имена стали известны Восточной Европе только из-за набегов в Средние века. Далее, коротко обрисовав подъем русской монархии, перейдем к завоеваниям Чингисхана и монголов, войнам его потомков, а затем к его еще более грозному соплеменнику Тимуру, на краткое время подчинившему себе Самарканд.

Древняя вотчина татар, позже вошла в состав Российской и Китайской империй; но их завоевания, охватившие собой Индию, Китай, Россию и Грецию, оставили в жителях обоих государств глубочайший отпечаток долгого тиранического господства; и мы наблюдаем сходство во многих тамошних обычаях и законах, платье, наружности, нраве и деспотически патриархальной форме правления. Тот же характер исключительности, указы, запрещающие эмиграцию, строгое следование старинным обычаям и многочисленность тайных обществ, политических и религиозных, одинаково примечательны и в той и в другой империи; обе они неоднократно оказывались под властью чужеземных захватчиков и диких воинственных орд, но, проявляя жизнестойкость, практически неизвестную европейским народам, умели восставать из пепла и, сбросив иго завоевателей, вновь расцветали с возрожденной мощью и богатством.

Однако китайцы сами, по-видимому, имеют скифские корни и, следовательно, являются теми же татарами, но всего лишь издревле перешедшими к оседлой жизни и цивилизованными. Их нравы, как рассказывает доктор Латем, во многих отношениях чрезвычайно схожи с обычаями, присущими описанным у Геродота племенам; один немецкий автор указал на семнадцать обычаев, одинаковых у китайцев и тюрков; их язык, как оказывается, вовсе не так отличается от языка остальных народов, как полагали ранее; а дракон – символ Скифии – равно используется и славянами, и китайцами, и татарами.

Примерно за шесть веков до Рождества Христова скифская орда завоевала Индию; и одно из племен – светловолосые, голубоглазые геты, – вернувшись на север и поселившись на равнинах к востоку от Каспийского моря, в конце концов обосновалось в Скандинавии, оставив после себя немногих соплеменников, которых в Индостане до сих пор называют джитами, а в Европе они стали известны и прославились под именем готов.

Глава 2.

Россия и ее древнейшие обитатели

Не раньше конца XVIII века, когда честолюбие и завоевательная политика правителей России привели ее в тесное соприкосновение и противостояние с другими, более развитыми странами Европы, западные современники считали ее скорее азиатской, нежели европейской державой, слишком отсталой и захолустной, чтобы ее сановники могли состязаться с их министрами в управлении и чтобы обладать какими-либо общими с Западом интересами или влиянием; а буйная Польша, суровый и неблагоприятный российский климат, а также изоляционистская политика ее правительства отрезали ее от торговли и тесных связей с остальным континентом. Она уже давно неуклонно и явно наращивала и свою силу, и территории, однако лишь немногие дальновидные политики, как и соседние государства, с которыми она постоянно находилась в состоянии войны, знали о ней и учитывали ее в своих расчетах. Можно считать, что эта изоляция началась в XI–XII веках, когда путь процветания и военных побед, который мог окончиться покорением тогда более темных и невежественных народов Запада, прервался из-за непрестанных набегов диких татарских племен, круживших на ее восточных границах, а также междоусобиц ее князей, а впоследствии и молниеносного завоевания монголами, которые долго держали ее под своей пятой.

Ни история, ни предания не сохранили для нас достоверной информации о том, когда первые переселенцы из Азии попали в Европу; однако принято считать, что первыми обитателями России, да и всего материка, были финны и что оттуда они были постепенно вытеснены на север к пределам Норвегии, Финляндии и Лапландии, где сейчас и живут, второе переселение, вероятно, кельтских народов. Пока финны отступали на север, кельты двигались на запад, гонимые из русских степей новыми ордами захватчиков – скифов, которые, разметав местных жителей, словно солому, проникли в Восточную Европу. Они со своими семьями и скотом поселились на ее широких равнинах, где поочередно паслись стада финнов, кельтов, скифов, готов, гуннов и монголов, а негостеприимный климат не давал народу, не преуспевшему в сельском хозяйстве, никакого иного способа добыть средства пропитание, кроме кочевничества и охоты. Но, сбросив власть этих последних захватчиков, Российская империя не прекращала наращивать мощь и размеры, пока не стала владычицей шестой части обитаемого земного шара, раскинувшись от берегов Тихого океана до побережья Балтийского моря и от скованного льдом взморья Арктики до солнечных и плодородных земель Персии и Армении. Ее обитатели, климат, растительность и общий вид страны отличались значительным разнообразием; население включало почти сотню различных народностей, поскольку и статные грузины, и смуглые татары, и светловолосые эстонцы, и ереванские персы, и невысокие, кроткие лопари, и бакинские гебры, и питающиеся рыбой самоеды, и московские бояре – все они одинаково признавали владычество царя. На севере, где лик земли покрыт мрачными хвойными лесами с глубокими трясинами и обширными болотами, которые на берегах Белого моря и Северного Ледовитого океана переходят в редкие заросли карликовых берез и лиственниц, местные жители передвигались на санях, запряженных северными оленями и выносливыми ездовыми собаками с густой шерстью; а на юге, в засушливых степях, поросших травой, бродили верблюды и колесили арбы, и их погонщики из немногочисленных кочевых племен, странствующих по этим песчаным пустошам, принадлежали к орде ногайских татар, мирных и непримечательных потомков последних и свирепейших завоевателей империи.

Если говорить о сколько-нибудь обширных горных системах, то единообразие равнинного ландшафта России нарушают только Уральские горы, древним известные под именем Рифейских, отделяющие Европу от Азии, Кавказские горы, чьи высокие пики, воспетые в греческих легендах и персидских поэмах, возвышаются за донскими и причерноморскими степями; а еще южнее, в Грузинском царстве, росли, роскошные и невозделанные, виноградная лоза, тутовая ягода и апельсин. Там возносила к небесам свою заснеженную вершину одинокая гора Арарат, прославленное место упокоения Ноева ковчега.

Ее реки, из которых Волга – наиболее протяженная река Европы, судоходны почти до самых истоков и, будучи соединенными каналами, образуют сеть сообщения между Черным, Каспийским, Белым и Балтийским морями. Они периодически на много месяцев в году становятся несудоходны из-за льда, ежегодно сковывающего все гавани империи, за исключением двух или трех черноморских, что служило непреодолимым препятствием для российской морской торговли и вынуждало ее больше торговать посредством караванов с Сибирью, Китаем и всей Центральной Азией, нежели с другими странами Европы. Ни у одной другой империи границы не менялись так же часто, как у России; ее владения еще в ранний исторический период занимали примерно ту же территорию в Европе; притом что в начале XVI века, когда она окончательно освободилась от татарского владычества, они уменьшились до области, едва выходящей за пределы ее столицы Москвы и нескольких окружающих провинций, известных тогда под именем Московии. Польша, Грузия, Сибирь, Казань, Астрахань и Крым с частью Армении, а также Великое княжество Финляндское позже были включены в ее границы, и, хотя славяне являются ее самой значительной и доминирующей народностью[2], вероятно, они в весьма большой степени перемешаны с татарскими племенами, которые покоряли ее столь часто, особенно с монголами – ее позднейшими иноземными господами, от которых происходят сто тридцать знатных российских родов, не считая множества простолюдинов. Большое число слов русского языка происходят из этого же источника; некоторые названия весов, мер и монет, различные судебные обычаи, наказание кнутом, привычки повседневной жизни и предметы одежды; а также множество придворных ритуалов и церемоний. Скифы – первые обитатели России, о которых мы располагаем хотя бы какими-то сведениями. Они населяли север Азии и восток Европы и с самых далеких времен нередко свергали правителей Южной Азии, однажды проникнув до самого Египта, где еще до эпохи фараонов основали династию, названную гиксосами, или царями-пастухами. В пятой книге своей хроники древний автор – вавилонянин Берос повествует о том, что Нимрод послал Ассирия, Меда, Моска и Магога основать колонии в разных частях Азии и Европы и что Моск основал поселения на обоих материках. На этом рассказе основано предположение, что Моск явился в европейскую Скифию и что от него свое имя[3] получила река Москва; тогда как Ассирий стал праотцом ассирийцев, Мед – мидян, а Магог – восточных скифов, то есть татар. По описанию у Геродота, эти народы населяли страну к западу от Танаиса (Дона), откуда они прогнали киммерийцев[4] (кельтское племя), которые, как предполагает Нибур, отступили на запад и переселились из Скифии на Дунай; а по мнению сэра Исаака Ньютона, оба народа должны были распространиться по Европе и Малой Азии еще до 1220 года – года потопа, то есть примерно в эпоху израильских судей. Пришедшие в Европу скифские орды были изгнаны из областей восточнее Каспия массагетами, одним из своих племен, которых лишил собственной страны ассирийский царь Нин; и они, по-видимому, вели некоторую торговлю с греками, так как от историка мы узнаем, что караваны греческих купцов, путешествовавших по Танаису, то есть Дону, до Уральских гор, всегда сопровождали семь переводчиков, говоривших на стольких же разных языках. В анналах Персии вся страна к северу от Кавказа и реки Окс (Амударьи) называется Туран, или Страна тьмы, в противоположность Ирану, Стране солнца; и ее история сохранила сведения о непрерывных войнах между двумя народами начиная с самой далекой древности[5].

Одинаковые порядки, привычки и образ жизни, по-видимому, преобладали среди всех племен скифов от черноморских берегов до границ Китая, где они столкнулись с империей гуннов. На их равнинах во множестве паслись дикие лошади, и каждый воин владел одной из них, а его вооружение состояло из деревянного копья или дротика и лука с колчаном отравленных стрел, а для переправы через реки они использовали свои седла[6], которые представляли собой кожаные мешки, набитые соломой. Они плыли на этих седлах, держась за хвосты своих коней и заставляя их плыть перед собой и таким образом доставить их на другой берег. Когда два скифа желали поклясться в вечной дружбе, они по обычаю делали надрезы на телах и, смешав свою кровь в чаше, сначала погружали в нее острия мечей и потом слизывали ее. Однако греки, как видно, имели весьма неполные представления о географии и истории Скифии[7], хотя она подарила им двух философов и хотя греческие поэты во времена Гомера воспевали покой и невинность пасторальной идиллии на ее равнинах, не подозревая о диких нравах тамошних жителей и том, как часто те зеленые поля орошались кровью. Тот же обычай, который был распространен среди гуннов, древних русских, монголов и всех татарских племен: приносить в жертву лошадей и рабов при погребении вождей и знати, – существовал и в Скифии; и главную жену правителя, его повара, виночерпия, гонца и пятьдесят рабов – урожденных скифов, а также коней предавали смерти через удушение над могилой их вождя, которого обычно погребали с большой пышностью и множеством церемоний, причем в гробницу клали драгоценности и украшения и каждый год над склепом, где он покоился, насыпали новый слой земли[8].

Гиппократ оставил нам чрезвычайно точный рассказ о скифах и их стране. Он говорит: «Пустыня, названная скифской, расположена на равнине и изобилует лугами, безлесна, в меру снабжена водой, ибо великие реки выносят воду из равнины. Там живут скифы, называют же их номадами, потому что они не имеют никаких домов, а живут в повозках… В этих повозках проводят жизнь женщины с детьми, а сами мужчины едут на лошадях. За ними следуют стада овец, коровы и лошади. Сами они питаются вареным мясом, пьют кобылье молоко». Римские писатели тоже сообщают нам о том, что скифы одевались в шкуры и не имели городов, но постоянно кочевали с места на место, чтобы найти пастбища для своих стад; правительство их было монархическое, и они воздавали беспрецедентные почести своим правителям. Когда царь умирал, его тело проносили по всем провинциям, где его встречали торжественной процессией, а после того погребали, и курганы, изобилующие в Южной России и на восточном побережье Крыма, якобы возведены этими народами над гробницами их царей. Из этого рассказа, а также их изображения у Гиппократа, которое столь напоминает нам татар, представляется несомненным, что скифы были предками этого народа; и Нибур в поддержку этого аргумента замечает, что их обычай сжигать тела своих мертвецов, их наружность, образ жизни и обычаи – все это указывает именно на этот подвид человеческого рода. «И опять-таки, – говорит он, – опьянение от испарений раскаленных камней, заключенных под тесными покровами, относится к Сибири, и Геродот лишь путает его с паровыми банями, которые устраивали варвары в этих краях и, возможно, обставляли с излишествами роскоши». Еще одно доказательство, если таковое требуется, состоит в том, что скифы имели обыкновение с самого младенчества брить головы, оставляя лишь длинный хвост на затылке; таковой обычай распространен среди китайцев и многих других татарских племен.

Скифы в 624 году до Рождества Христова, при царе Мадии, в большом числе проникли за скалистые перевалы Кавказа и, опустошая всю землю на своем пути, наводнили Малую Азию, где установились на двадцать восемь лет, выгнав оттуда ее прежних обитателей мидян; они также попытались завоевать Сирию и в своем наступлении дошли до самого Египта, но поддались на дары египетского фараона Псамметиха и повернули, а затем, отброшенные с кровавыми потерями, остатки их армии были вынуждены вернуться в свои северные края; хотя более двух третей захватчиков нашли свою гибель средь пограничных холмов Палестины. Около 530 года до Рождества Христова царь Персии Кир Великий с огромным войском выступил на скифские племена, жившие к северу от Каспийского моря, но понес сокрушительное поражение от рук Томирис, их царицы, как ее называет Диодор Сицилийский, и сам полег в битве.

В 522 году до Рождества Христова царь Персии Дарий Гистасп, собрав громадную армию со всех концов своей империи, выступил из ее столицы Суз в поход на скифов, имея под началом 700 тысяч человек. Его флот в шесть сотен кораблей, экипажи на которые он набрал преимущественно из греков, поплыл вверх по Дунаю; и, перекинув через реку лодочный мост у того места, где она разделяется, он переправил по нему армию и проник в дикие пустоши Скифии. Местные жители, разведав об угрожающем им нашествии им и отослав жен и детей вглубь страны, засыпали все колодцы, преградили источники и забрали весь корм со всей территории в той части своей земли, по которой должны были пройти силы Дария. Затем они подошли к врагу на расстояние видимости, не имея намерения вступить в бой с многочисленной и дисциплинированной армией персов, но надеясь погоней завлечь их в сухую, песчаную область, где без защиты и поддержки своих кораблей они неизбежно будут страдать от недостатка провизии и воды. Дарий попался в западню, ибо, ежедневно видя скифов на небольшом расстоянии от своих войск, вопреки советам своих самых мудрых военачальников, он без успеха пытался догнать их, постоянно рассчитывая, что наконец-то ему удастся дать им бой, в то время как они постоянно избегали его погони. Не обремененные багажом, чувствуя себя на этих землях как рыба в воде и пешими, и верхом на своих выносливых скакунах, скифы легко ускользали от тяжело нагруженных врагов, которые в большинстве своем были пешими и не имели никакого понятия[9] о том, куда двигаться по песчаной, бездорожной пустыне. В конце концов усталость и недостаток еды и корма чрезвычайно уменьшили персидское войско еще до того, как они хоть раз успели помериться силой с врагом, и Дарий отправил гонца к скифскому вождю Иданфирсу[10] с таким посланием: «Зачем ты все время убегаешь, хотя тебе предоставлен выбор? Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе, то остановись, прекрати свое скитание и сразись со мною. Если же признаешь себя слишком слабым, тогда тебе следует также оставить бегство и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры». Скифский вождь сразу же отправил персидскому самодержцу свой ответ: «Я и прежде никогда не бежал из страха перед кем-либо и теперь убегаю не от тебя. И сейчас я поступаю так же, как обычно в мирное время… У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно. Если же вы желаете во что бы то ни стало сражаться с нами, то вот у нас есть отеческие могилы. Найдите их и попробуйте разрушить, и тогда узнаете, станем ли мы сражаться за эти могилы или нет». Чем дальше Дарий наступал по бесплодным и пустым равнинам, тем большие трудности ему приходилось преодолевать, в то время как его армии угрожала голодная смерть; и в конце концов, когда из-за приближения зимы его войска вскоре должны были дойти до крайнего отчаяния по причине голода и усталости, он был вынужден начать неохотное и подавленное отступление. В этот момент он получил второе послание от неприятельского вождя, который прислал ему птицу, мышь, лягушку и пять стрел, и один из персидских вельмож, знакомый с обычаями и привычками противника, объяснил их следующим образом: «Если вы, персы, как птицы не улетите в небо, или как мыши не зароетесь в землю, или как лягушки не поскачете в болото, то не вернетесь назад, пораженные этими стрелами». На отступающие войска Дария, который первоначально, по-видимому, намеревался вернуться в Азию в обход Кавказа, постоянно обрушивались их внезапные и молниеносные атаки; и персы избежали полной и окончательной гибели от рук скифов только потому, что те были обмануты ложными сведениями о том, в какой части Дуная Дарий собирался переправиться на другой берег. По этой причине они собрались крупными силами выше по реке, чтобы воспрепятствовать его переправе; а персидский царь тем временем повел войско на переправу в другой точке и благополучно вернулся на свои корабли с разбитыми остатками своего когда-то несметного полчища.

Этот поход Дария имеет превосходную параллель в походе Наполеона, который отправился на ту же империю спустя века, – предприятии, которое было осуществлено одним из величайших полководцев и одной из превосходнейших армий своего времени, но имело куда более катастрофические итоги.

В 327 году до Рождества Христова Александр Македонский захватил Согдиану; сделав Яксарт (Сырдарья) границей своих далеко простершихся владений, он пересек реку с армией своих македонцев и вторгся в страну скифов, которые угрожали основанной им Александрии Эсхата, ныне известной как Худжанд. Некоторые пограничные племена покорились ему; но Ариан и Квинт Курций рассказывают, что прославленная дисциплина и храбрость его закаленных в боях ветеранов оказали столь малое действие на диких и неподатливых скифов, что Александр был вынужден стремительно отступить и обратить свое оружие против врага, куда менее доблестного и менее способного к сопротивлению. Более того, Курций говорит, что македонцы понесли столь огромные потери в некоей битве, что любой, кто хоть словом упоминал о произошедшем, навлекал на себя гибель, поскольку внезапность, с которой атаковали скифы, и скорость, с которой они удалились в непроходимые пустоши, привела армию захватчиков в полное смятение. Один из его преемников – Селевк Никанор впоследствии попытался соединить Дон и Волгу каналом, в последующие века за тот же проект заново брались султан Селим II в 1569 году и Петр Великий в 1697-м, хотя никому из них так и не удалось добиться успеха[11].

В 250 году до Рождества Христова скифское племя основало Парфянское царство, просуществовавшее независимым и мощным государством в течение пяти веков.

Но хотя скифы, по имени которых названа страна, являются первым народом России, известным греческим авторам[12], все же древнейшими ее обитателями, по всей вероятности, были савроматы или сарматы, с которыми их часто путали. Нет сомнений, что это прямые предки современных славян; однако среди историков бытует множество разнообразных мнений относительно их происхождения, причем одни утверждают, что это была колония мидян[13] или кельтское племя, а другие – что они были остатками хананеев, изгнанных Иисусом Навином из Палестины. Третьи еще предполагают, что это было скифское племя или потомки скифов и народ амазонок, описанных Гиппократом, женщины которого скакали верхом, стреляли из лука и метали копья, и ни одной не позволялось выйти замуж, прежде чем она убьет трех врагов в бою; а Геродот, который является источником последней из упомянутых теорий, рассказывает, что скифы, оказавшись не в силах победить этих женщин-воительниц на поле боя, женились на них и таким образом два народа смешались.

Но независимо от того, были сарматы кельтским племенем или нет, по-видимому, примерно в то время они были завоеваны скифами и оттеснены на запад; и существует вероятность, что название Россия происходит от одного из их племен – роксоланов, которых Страбон помещает на северо-восточной оконечности Европейской Скифии. Они были изгнаны в эти бесплодные края с берегов Дуная, когда, спустившись со своей изначальной родины на равнинах между Волгой и Доном, они вторглись в пограничные провинции Римской империи. Их нравы и обычаи весьма напоминали скифские, вероятно перенятые ими от завоевателей; а от своих соседей – светловолосых тевтонов они отличались смуглой кожей и темными волосами, просторными одеждами (костюм включал штаны), большим распространением рабов среди них, малым уважением, которое они питали к своим женщинам, многоженством и конницей, составлявшей основу их военной силы; тогда как тевтоны в основном воевали пешими, носили облегающую тело одежду и не знали рабства, и у них ни одному мужчине не разрешалось иметь более одной жены. Гиббон говорит о первом народе: «Между разнообразными отраслями человеческого рода сарматы выделяются тем, что с нравами азиатских варваров соединяют наружность и телосложение древних обитателей Европы. Сообразно с различными случайностями мира или войны, союзов или завоеваний сарматы иногда теснились на берегах Танаиса, а иногда разливались по огромным равнинам, расстилающимся между Вислой и Волгой. Их бродяжнические передвижения вызывались заботой о многочисленных стадах, страстью к охоте и склонностью к войне или, скорее, к грабежу»[14]. Подобно скифам, их передвижные лагеря или города, где обычно жили их жены и дети, представляли собой всего лишь большие плетеные повозки, запряженные волами. В бою сарматы применяли короткие кинжалы, длинные пики и тяжелые луки с отравленными стрелами; и во время похода, как правило, вели за узду одну или двух запасных лошадей[15], причем конница составляла всю их военную силу, что позволяло им наступать и отступать с быстротой, которая заставала врасплох часовых и позволяла скрыться от преследования далекого врага. По причине недостатка железа в их стране они изготовляли нагрудники из лошадиных копыт, способные выдержать удар дротика или меча, и сжигали тела своих мертвецов, за исключением вождей. Они владели огромными стадами и табунами и делились на несколько племен: роксоланов, карпов, языгов, метанастов и лимигантов, а под именем славян впервые упоминаются около IV и V веков.

Фигура сармата на колонне Траяна изображена в высокой конической шапке и длинных штанах, что весьма напоминает одежду русского крестьянина; а Приск, римский посол при дворе вождя гуннов Аттилы, упоминает, что у некоего знатного человека из скифов или сарматов, которого он там видел, голова была обрита – этот обычай преобладал в Польше вплоть до начала XIX века.

Сарматы поклонялись солнцу и луне, воздуху и множеству божеств более низкого ранга. Это был весьма стойкий народ, и враги и современники обвиняли их в том, что они – самые распутные среди варваров. Они несколько раз вторгались в Римскую империю в III и IV веках, а Марк Клавдий послал 8 тысяч языгских всадников в Британию.

Кроме скифов, к которым древнегреческие авторы, по-видимому, причисляли только татарские народы Скифии и сарматов, то есть предков славян, Геродот упоминает еще несколько царств и народов, существовавших в его время в Скифии, у многих из которых мы замечаем некоторые нравы и обычаи, дающие нам возможность отождествить их с их потомками, населявшими те же области в более позднюю эпоху. По описанию Геродота, среди древнейших обитателей этих краев, населявших ту часть России, которая ныне зовется Подольем, были будины, вероятно принадлежавшие к финнам. В их области греки основали колонию, возделывали землю и поставляли в Грецию зерно; по их утверждениям, будины занимались волшбой и имели обыкновение раз в год оборачиваться волками, после чего несколько дней рыскали в таковом обличье, а потом возвращались в человеческий вид. То же обвинение в колдовстве постоянно выдвигали против финнов и в Средние века; всем знакомы сказки об оборотнях, которые, пожалуй, произошли из этих преданий. Исседоны, по-видимому тождественные игурам, были, как сообщает нам Геродот, цивилизованным народом, проживавшим далеко на востоке; за ними, на севере, находилась местность, непроходимая по причине того, что там постоянно падали наземь белые перья[16], а справа от них располагалась земля стерегущих золото грифонов. Среди самих скифов, разделенных на множество царств или племен, тот же греческий автор отдельно отмечает меланхленов, которые всегда одеваются в черное; агафирсов, у которых страна изобилует золотом и которые носят украшения и особо известны своей изнеженностью; и аргиппеев, чье название происходит от диких белых лошадей, во множестве обитающих в их краю, расположенном на Волге и Доне; а обо всем народе он замечает, что «скифы, как и другие народы, также упорно избегают чужеземных обычаев», причем каждая провинция твердо придерживается собственных. Анархасис, знаменитый философ и брат их царя, побывав в Греции и возвратившись на родину, пожелал ввести некоторые греческие обычаи среди соотечественников, но этой попыткой навлек на себя их недовольство и распрощался с жизнью, погибнув от собственных рук жестокого царя страны, а сына скифского царя Скила, воспитанного матерью-гречанкой, вскоре после восшествия на престол постигла такая же судьба за аналогичное прегрешение. Примерно в тот же период жило несколько мудрых и образованных скифов, чьи имена пользовались уважением даже у греков, главой которых, видимо, был Анахарсис, современник Солона и Децима; а одно из прекраснейших произведений Лукиана названо по имени скифского врачевателя Токсариса[17].

Скифы поклонялись нескольким божествам, главным из которых и единственным богом, кому они приносили жертвы и возлияния, был Марс; а у многих более диких племен он был единственным божеством и обычно изображался в виде обнаженного меча.

Глава 3.

Азиатские скифы. Гунны. Аттила

Общее внешнее впечатление от окружающей местности на протяжении всей Татарии, или Азиатской Скифии, чрезвычайно напоминало тоскливые и монотонные русские степи. Хотя на севере и западе их пересекают высокие хребты изломанных, почти неприступных гор, часто заросших высокими, густыми лесами; вся центральная часть совершенно плоская, летом покрыта почти одной лишь травой и вереском, а зимой – глубоким, смерзшимся снегом, и суровость климата на этой сравнительно умеренной широте объясняется ее большим возвышением над уровнем моря. В земле халхов многочисленные реки оживляют богатые равнинные пастбища; но в Монголии вода – редкость, поскольку ручьи и реки теряются в солончаках пустыни, и вдоль самых хоженых дорог выкопаны колодцы, которыми пользуются караваны. В том краю редко можно встретить дерево, лишь ползучие заросли колючего кустарника, редкие пучки вереска и короткую, жесткую траву; но порой ландшафт разнообразят глубокие овраги и скалистые ущелья; бессчетное число диких животных бродит по степи; орлы и стервятники, фазаны и множество певчих птиц парят в воздухе; а в долинах Алтайских гор прячутся тигры и волки, и те и другие знаменитые в этих местах своей свирепостью.

Татары, или туранцы[18], населявшие эти края с самых древних времен, сами произошли от Тюрка и Тата, которые, по их утверждению, были сыновьями Иафета. Огуз-хан, один из их вождей и, очевидно, Мадий у Геродота, пришел с войной в Сирию в первой половине VII века до Рождества Христова и дошел до самого Египта; персидские поэты воспевают великолепие и славу туранского царя Афрасиаба, соперника и неприятеля их героя Рустема; а его преемники вели множество кровавых войн с персами и другими народами Южной Азии. Однако их ранняя история покрыта завесой тайны; все, что нам о них известно из тех эпох, содержится в полуапокрифических летописях китайцев; и хотя они периодически объединялись в одну великую империю и достигали значительных успехов в культуре и цивилизации, они так и не продвинулись дальше определенной точки и впоследствии вернулись к своим старинным местам обитания и кочевой, пастушеской жизни.

Еще в ранний период они разделились на множество разных племен, которые постоянно воевали друг с другом и окружающими народами и самыми яркими из которых были гунны, игуры, тюрки и татары, причем это последнее именование европейцы в Средние века применяли ко всему народу, исключительно по той причине, что их воины шли в авангарде монгольской армии, когда в 1224 году сын завоевателя Чингисхана вторгся в Европу. Но до христианской эры самой первой и могущественной туранской народностью были гунны[19] или хунну. Они населяли обширную область страны, лежащей между северной стороной Великой Китайской стены и сибирским озером Байкал, и, по китайским хроникам, их возглавлял правитель, которого они звали титулом танжу, или солнце небесное, еще в 1253 году до нашей эры, причем власть передавалась в его семье по наследству, и его род происходил от династии Ся, Третьей династии, правившей Китаем.

У гуннов главным объектом поклонения было солнце, и каждое утро танжу и его народ простирались перед ним ниц[20]; а по вечерам они воздавали те же почести луне, относясь к ней почти с таким же благоговением и преклонением. Они часто оказывались грозными противниками для Китайской империи и соседних воинственных народов, большинство из которых они покорили и присоединили к своим владениям; среди прочих были игуры, отличавшиеся своим знакомством с письменностью, которую от них переняли другие татарские племена, так что она по сию пору у них в ходу. Наконец, в 213 году до христианской эры, спустя века вражды и военных действий, китайский император Хуанди приказал возвести огромную стену для защиты от их постоянных набегов – преграду длиной в девять тысяч километров, которая по сей день стоит свидетельством той необходимости, что заставила их осуществить столь трудную, колоссальную задачу. Затем они обратили оружие против юэчжи, или гетов, которые обосновались на восточных берегах Каспийского моря, и танжу гуннов Лао, убив вражеского вождя, сделал из его черепа чашу для питья, носил ее подвешенной к поясу и пускал по кругу, пируя со своими полководцами. Геты, которых за четыреста лет до того гунны оттеснили от границ Китая, после этого поражения снова покинули свою страну и отправились на юг к брегам Инда. Там их атаковали парфяне, и после продолжительной войны они обосновались в Бактрии и Согдиане, где греки стали называть их индоскифами; и Страбон упоминает, что, вместо предания умерших огню, они держали специальных собак, чтобы пожирать трупы, каковой обычай до наших дней распространен среди татар в тибетских городах. «Поэтому, – говорит греческий автор, – около города не видно могил, зато в самом городе (говоря о столице) встречается множество человеческих костей».

Однако оборона китайцев, построенная с таким трудом и искусством, оказалась малопригодной для сопротивления их неугомонному и грозному врагу; и в 206 году до христианской эры гунны снова вторглись в Китай и основали династию Хань, которая произвела на свет нескольких из самых прославленных и образованных монархов. Пятый из них, по имени У-ди, стал главной причиной их гибели, ибо, вооружившись против товарищей собственных предков, он со страшной жестокостью отбил новый набег гуннов и, проникнув вглубь их страны с хорошо снаряженным и дисциплинированным войском, в конце концов принудил их танжу к покорности и заставил его выплачивать дань и признать власть китайского предводителя. Они были еще более ослаблены разделением своего отныне побежденного и обедневшего племени, и один из их правителей, то ли из страха перед окружавшими их врагами, которые не давали им покоя, ведь их могущества уже никто не боялся, то ли от стремления к независимости и желания добиться верховной власти, отступил на юг во главе 50 тысяч семей, с которыми основал отдельное государство, предоставив своим прежним соотечественникам сражаться за каждую пядь родной пустыни. Северные гунны оставались вместе примерно еще пятьдесят лет, пока со всех сторон на них наседали враги; их страна была истощена голодом, и они полностью утратили свою мощь в первые века христианской эры, просуществовав, как сообщают нам китайские хроники, в течение тринадцати веков. Около 200 тысяч человек нашли приют в Китайской империи, в которую поступили на военную службу и где они поселились в основном в провинции Шэньси, и 100 тысяч человек остались в собственной стране; но самые воинственные и мощные племена, предпочтя дикую вольницу в бесплодных и мерзлых землях севера покорности какой-либо чужеземной власти, ушли за Алтайские горы в Сибирь[21]. Одна часть этого народа поселилась на равнинах восточнее Каспия, где их назвали эфталитами, или белыми гуннами, и, выдавив своих прежних противников гетов в Европу, основали царство, которое просуществовало несколько сотен лет, после чего было разрушено новым вторжением татарских захватчиков; представляется, что к тому времени оно достигло значительного прогресса в цивилизации. У них было постоянное правительство, они подчинялись одному монарху и писаному кодексу законов. Горго, впоследствии названный Хорезмом, стал их столицей и резиденцией царя, чей трон украшали изумруды и чей двор отличался величайшей пышностью, однако они сохранили простую веру предков, пока последователи Мухаммеда не подчинили их силой оружия. Друг с другом, как и с соседними народами, они вели дела справедливо, уважали заключенные договоры о мире и требования человечности во время войны, редко совершая набеги в соседние области, разве что в ответ на провокацию, причем неизменно доказывали, что еще сохранили свою старинную доблесть, и включили в перечень своих побед берега Инда и границы Синда. Среди них был распространен весьма своеобразный обычай: каждый из их великих людей, по обыкновению, выбирал двадцать или более спутников, которые пользовались его богатствами и разделяли с ним утехи на протяжении всей его жизни, а после его смерти всех их погребали заживо в той же могиле; обычай этот происходил из веры в то, что этим самопожертвованием они гарантируют себе, что останутся вместе со своим покровителем и на том свете, где, как и на этом, смогут вечно развлекаться охотой и пирами[22]. Когда персидский царь Пероз предъявил несправедливые притязания на их страну, в которую вторгся с большим войском, и принялся ее опустошать, они выступили против него, причем их конницу поддерживали 2 тысячи слонов, и разгромили персов в ожесточенной битве, в которой пленили и вражеского царя; его они отпустили, когда он согласился покориться им и простерся ниц перед их царем и смиренно поцеловал его ноги. Однако, возвратив себе свободу, Пероз снова вторгся в земли гуннов, и в этом втором походе персидский царь потерял и войско, и собственную жизнь, тридцать сыновей и необъятное количество добычи, а победители овладели всей Персией и держали ее в подчинении два года и обязали Кавада, сына и наследника Пероза, выплачивать им дань. Другая часть гуннов обосновалась в мерзлых пустошах Сибири, где они вскоре распрощались с последними остатками цивилизованности, которой когда-либо обладали. Даже в XIII веке равнины на восточном берегу Волги по-прежнему назывались Великой Венгрией[23], и ее жители, чье царство продержалось до тех пор, пока не было сметено монголами, все еще говорили на своем языке. Предполагают, что вторгнуться в Скифию их заставило давление других татарских народов на окраинах их территории; и в 376 году нашей эры они со всеми своими стадами и табунами отправились за Волгу и выгнали славянский народ аланов, остатки которого нашли прибежище на Кавказе, где по сию пору живут их потомки под именем осетин. Несколько готских племен обосновались при христианских епископах и в течение многих лет мирно и благополучно проживали в крепко отстроенных деревнях, возделывая землю Южной России. Их поля и жилища были сожжены и разорены гуннами, которые, как говорят, не умели пользоваться огнем, кроме как для опустошения стран, по коим они проходили, и которые, заставив остготов отступить за Днестр, вынудили вестготов добыть у императора Валента разрешение поселиться во Фракии; их дикая и пугающая наружность вызывала в сердцах противника почти такой же ужас, как и причиняемые ими чудовищные разорения. Историки того времени сообщают нам, что от иных представителей человеческого рода они отличались широкими плечами, плоскими носами и мелкими, глубоко посаженными черными глазами, а также тем, что были почти лишены растительности на лице, чем чрезвычайно походили на современных татар; и перед ними по Европе неслась жуткая молва о том, что они будто бы демоны или погибшие души, бегущие от вечной кары[24]. Вонзенный в землю обнаженный меч был у них единственным предметом религиозного культа; они украшали лошадиную упряжь вражескими скальпами, а когда к ним приближалась старость или болезнь, сами лишали себя жизни. Иордан рассказывает, что они питались одними только корнями и сырым мясом и всегда ели верхом на своих лошадях, едва ли когда-либо спешиваясь (из-за чего, по всей вероятности, историк Зосим написать, что они не умели ходить), и не имели ни палаток, ни домов, испытывая к ним столь непреодолимое отвращение, что называли их склепами для живых и всегда спали под открытым небом.

Вторжение гуннов вытеснило готов в изнеженную и утопающую в роскоши Римскую империю, которая в то время практически была не способна противостоять столь мощному потрясению; однако нашествие варваров на время остановилось, а междоусобные распри вождей истощили силу их народа, из-за чего он пришел в бездействие; и лишь шестьдесят лет спустя, когда враждующие группировки были объединены твердой рукой и искусной политикой их прославленного вождя Аттилы, гунны снова стали представлять угрозу для Западной Европы.

В правление императора Восточной Римской империи Флавия Аркадия банда этих охотников до сокровищ разорила провинции Малой Азии, откуда они привезли богатую добычу и бесчисленное количество пленников. Они пересекли Азовское море, проникли тайными путями по берегам Каспийского, перешли горы Армении, переправились через Тигр и Евфрат и оккупировали Киликию и христианский город Антиохию. Египет затрепетал при приближении захватчиков, а в Иерусалиме монахи и тьма паломников, спасаясь от их яростного нашествия, поспешно уплыли из Святой земли. Однако, уйдя с прямой дороги на Палестину и наступая по равнинам Мидии, они встретились там с персидской армией, обладавшей превосходящей силой и дисциплиной, и, вынужденные отступить, вернулись к своей погибели в родную землю, потеряв почти всю добычу, но только не свое неутомимое честолюбие.

Аттила, или Этцель, сын Мундзука, получивший от своих врагов и союзников прозвище Бич Божий, который похвалялся тем, что там, где ступало копыто его лошади, уже не росла трава, сменил своего дядю Ругилу в качестве соправителя гуннов вместе со своим братом Бледой, которого он, однако, вскоре лишил и трона, и жизни, как говорят, по примеру Ромула, основателя Рима, убившего своего брата Рема. Его черты, как рассказывает готский историк, несли на себе печать его происхождения: маленькие, глубоко посаженные глаза, плоский нос, смуглая кожа и редкие волоски вместо бороды, широкие плечи и приземистое, кряжистое, непропорциональное туловище, хотя и чрезвычайно мускулистое. «В гордой походке и манере себя держать, – говорит Гиббон, – выражалось сознание его превосходства над всем человеческим родом, и он имел обыкновение свирепо поводить глазами, как будто желая насладиться страхом, который он наводил на окружающих. Однако этот дикий герой не был недоступен чувству сострадания: враги, молившие его о пощаде, могли положиться на его обещания мира или помилования, и подданные Аттилы считали его за справедливого и снисходительного повелителя. Он находил наслаждение в войне; но после того как он вступил на престол в зрелых летах, завоевание севера было довершено не столько его личной храбростью, сколько его умом, и он с пользою для себя променял репутацию отважного воина на репутацию предусмотрительного и счастливого полководца».

После того как он победил своих врагов в Азии, подчинил царства персов и мидян и принудил к покорности всех правителей от Дуная до Китайской стены, эмиссары императора Феодосия предприняли покушение на жизнь царя гуннов, чем навлекли гуннское войско на Константинопольскую империю. Аттила разорил восточные области Рима вплоть до окраин Византия, где пятьдесят восемь башен не устояло пред штурмом захватчиков, и заставил кесаря заключить мир на самых унизительных условиях, причем Феодосий согласился отныне выплачивать дань гуннам и те вернули несметное число захваченных в плен византийцев за сумму, которая позволила бы вести долгую и славную войну. Основав свою столицу на равнине к северу от Дуная, в Венгрии, близ современного города Токая, вождь-победитель, который, по рассказам венгров, заложил основание Буды, поселил своих придворных, жен и приверженцев в селении из деревянных хижин, где окружил себя поэтами и менестрелями и принимал послов от всевозможных суверенов Европы и Азии, приняв титул Аттилы, потомка Нимрода, царя царей и владыки гуннов, готов, данов и персов[25]. Римский посол Приск оставил нам подробный рассказ о том, как его принимали при дворе у гуннов; порывистые жесты, не вязавшиеся с суровой и неподвижной мрачностью их монарха, чье лицо никогда не расслаблялось до выражения радости или веселья ни при звуке песен, которые пели в его хвалу придворные музыканты, ни нелепых речей и ужимок его шутов, мавританского и скифского, и оно смягчилось лишь при появлении его младшего, самого любимого сына Эрнака, которого он нежно обнял и к которому, предрекая ему славу и победы, превосходящие его собственные, он выказывал привязанность, казалось бы несовместимую с его обычным свирепым, неподатливым и суровым нравом. Его дворец, окруженный стеной с высокими башнями, не был лишен некоторых архитектурных претензий на красоту. Он опирался на резные колонны весьма любопытной и своеобразной работы, при нем же находилась баня; и все поселение представляло собой страннейшую мешанину роскоши, грубого великолепия и варварства. Превосходнейшие ковры из Персии устилали палатки, драгоценнейшие камни усыпали наряды гуннов из вышитого шелка, а столы их были уставлены золотыми блюдами и кубками. Один Аттила придерживался простоты предков и, подобно им, трапезничал верхом на коне самой грубой пищей, которую придворные, проводившие свои пиры в одном зале с вождем, подносили ему с серебряного стола на деревянной тарелке. На пирах, где довелось присутствовать Приску, вождь готов сидел одесную, а римские послы – ошую монарха, и, вероятно, именно левая сторона считалась почетным местом, как это остается и по сей день у китайцев и большинства татарских народов.

В 447 году гунны снова вышли из своего венгерского приюта и обратили оружие против римских провинций в Западной Европе. Аттила повел своих приверженцев в сердце Галлии и, гоня перед собой воинственных франков под началом их короля Меровея, дошел до самого Орлеана, который он обступил и взял в тесную осаду. Но римский губернатор Аэций собрал громадную армию из готов, вандалов, франков и почти всех народов от Вислы до Атлантики, на преданность которых Рим претендовал или которые забыли о римском угнетении перед лицом угрозы от общего врага. Аттила вновь переправился через Сену и столкнулся с силами неприятеля на равнинах Шалона[26]. Перед тем как вступить в битву, царь гуннов посовещался со жрецами и предсказателями относительно ее исхода, и они предрекли ему поражение, но зато и смерть его главному противнику. Однако Аттила, твердо вознамерившись либо доблестно принять свою участь, либо преодолеть судьбу благодаря неустрашимости своих ратников, выступил перед ними с воинственной речью и постарался стряхнуть с них непривычный упадок духа, напомнив им о прежних подвигах и храбрости. «Воины, которым покровительствуют Небеса, – воскликнул он, – остаются невредимыми среди неприятельских стрел!.. Я сам брошу первый дротик, а всякий негодяй, который не захочет подражать примеру своего государя, обречет себя на неизбежную смерть». Возглавив центральную колонну, Аттила самолично повел воинов в атаку, но в ходе ожесточеннейшей битвы, в которой на поле боя полегло 100 тысяч гуннов и 60 тысяч их противников, гунны были вынуждены отступить и, добравшись до лагеря, приготовились сжечь себя, своих жен и сокровища, нежели сдаться или попасть в руки римлян. Однако победа Аэция была куплена слишком дорогой ценой, чтобы он смог преследовать беглецов или продолжать войну, и Аттила в конце концов покинул Галлию без дальнейших препятствий и пронесся разрушительным ураганом по всей Южной Германии и Северной Италии. Гунны разграбили и сожгли дотла города Альтин, Конкордию, Падую, Виченцу, Верону и Бергамо, но пощадили города и жителей Милана и Павии, так как те покорились своим жестоким завоевателям без сопротивления. Найдя в королевском дворце Милана картину с изображением одного из римских императоров на его троне, у ног которого простерлись на земле князья Скифии, Аттила приказал художнику переписать фигуры, так чтобы императоры вереницей просителей выстроились перед скифским самодержцем, выкладывая у его ног золото из мешков в уплату дани.

Разграбив весь север Италии, гунны направились к Риму под предлогом освобождения из плена Гонории, сестры императора Валентиниана, которая, движимая честолюбием или завистью к брату, послала Аттиле предложение своей руки, а когда римляне раскрыли ее замысел, была помещена в строгое заключение.

Подойдя почти к самым воротам Вечного города, Аттила приготовился разбить лагерь на небольшом расстоянии от его стен, прежде чем приступить к осаде, как вдруг его продвижение остановил папа римский Лев, отважно выступивший из города в своем священническом облачении и сопровождаемый всего лишь немногими безоружными прелатами. Подойдя к царскому шатру, глава и владыка всего христианского мира строго обличил варвара-самодержца и произвел на разум Аттилы столь мощное впечатление своим величественным видом, храбростью и красноречием, с которыми он смело воспретил вождю сделать хоть еще один шаг дальше и дерзнуть осквернить своими кровавыми бесчинствами город, освященный мученичеством святых Петра и Павла, что гунн согласился отказаться от своих планов и, развернувшись вместе с войском, вскоре после того оставил Италию и возвратился в свою деревянную столицу.

Вскоре после этой кампании Аттила прибавил к и без того уже многочисленному сонму своих жен прекрасную деву по имени Ильдико и с большой помпой отпраздновал бракосочетание в своем задунайском дворце, но в брачную ночь его прислужников разбудили громкие крики и плач его невесты, и, войдя в его спальню, они увидели, что их владыка скончался из-за разрыва кровеносного сосуда; некоторые авторы рассказывают, что это было действие яда, поданного ему в кубке во время свадебного пира по наущению молодой жены, не желавшей этого брака; но его приверженцы всегда упрямо отрицали эти слухи, не в силах смириться с мыслью, что их герой, на которого они взирали почти как на божество, пал от руки человека. Его останки положили в три саркофага из золота, серебра и железа, и гунны оплакивали его кончину по своему дикому обычаю – отрезали себе волосы и наносили раны на лица; и, похоронив его втайне, ночью, они положили с ним в могилу самую ценную часть награбленных богатств, которые он вырвал у покоренных городов и завоеванных народов; причем пленников, вырывших ему могилу, бесчеловечно умертвили на том же месте[27]. Могущество гуннов ненадолго пережило их покойного великого вождя. Эллак, старший сын Аттилы, потерял жизнь и венец в битве с готами на берегу реки Нетад в Паннонии. Его брат Денгизих еще пятнадцать лет держался на берегу Дуная против народов, бывших рабами его отца, но затем, вторгшись в Восточную империю, он пал в битве, и его голову, отделенную от бесчувственного трупа, привезли в Константинополь и выставили на Ипподроме напоказ грекам. Ирнак, младший и любимый сын Аттилы, впоследствии со своей ордой и приверженцами брата удалился в сердце Малой Скифии, где они вскоре были подавлены новым потоком захватчиков – игуров, которые, хлынув из заледеневших областей Сибири, в конце концов потушили пламя империи гуннов.

Глава 4.

Игуры. Авары. Болгары. Славяне. Хазары

Страна огуров, или игуров[28], вероятно исседонов Геродота, которые после гуннов были самым могущественным народом среди татар Древней Азии, охватывала ту территорию на границе Алтая, что питается реками Селенга, Туул и Орхон. Их первой религией, вероятно, был шаманизм[29], но впоследствии они, по всей видимости, приняли веру Будды, поскольку, когда буддийский паломник Фасянь посетил их страну в 399 году христианской эры, именно она преобладала там, ибо он нашел у них 4 тысячи монахов, или лам. Их общество делилось на три сословия, или касты: охотников, пастухов и землепашцев, причем две первых считались самыми почетными; а по Левеку, до своего упадка они добились значительных успехов в развитии искусств и наук. «Именно этот народ, – говорит французский автор в «Истории России», – приобщил к ним, как и к искусству письменности, другие татарские народы, а вероятно, и многие другие. Пожалуй, именно им мы обязаны астрономическими наблюдениями, ведь они, произведенные в более северном климате, нежели климат того древнего народа, который оставил нам их, никак не могут быть плодом его труда[30]. Это доказывает, что в чрезвычайно далекие эпохи на севере проживал образованный народ, память о котором для нас утеряна, хотя мы и пользуемся его научными знаниями». Высказывалось предположение, что третий язык на обнаруженных в Ассирии клиновидных надписях – это угрский, или игурский; и если так, то они должны были вторгнуться в эту страну или иметь с ней какие-то сношения еще за много лет до Рождества Христова. Пока империя гуннов доминировала в Центральной Азии, игуры находились под их властью, но вследствие упадка гуннского могущества освободились от иноземного ярма и в течение некоторого срока сохраняли независимость. В начале VI века император Юстин отправил посольство к их хану; и, добравшись до ханского лагеря из шатров и повозок, временно разбитого у истоков Иртыша, римские послы были вынуждены совершить обряд очищения – пройти между двумя кострами, прежде чем предстать пред взорами татарского владыки. Изгнав гуннов из Сибири в Европу, игуры, в свою очередь, пали перед нашествием аваров, еще одного татарского племени; и в конце концов, после продолжительной и ожесточенной борьбы, в одной решающей, сокрушительной битве хан вместе с 3 тысячами своих подданных, лучшими военачальниками и всеми знатными сородичами и воинами своего дома был убит. После такого поражения около 20 тысяч игурских воинов, покинув свою родину, поселились на северо-востоке России и с азиатской стороны Урала, где вместе с другими финскими племенами впоследствии основали далекое торговое царство Бьярмаленд, или Пермь, которое долго поддерживало тесные торговые связи с Северной Азией и Европой. Остальная часть народа, оставшаяся в Татарии, частично вернула себе мощь через несколько лет после этого события, и это положение просуществовало до 1125 года, когда они пали под гнетом кереитов, бывших в то время доминирующей империей Центральной Азии.

Потомки приверженцев Аттилы в VI веке стали известны под именем болгар, и в ту эпоху они делили со славянами территории России и Польши. Страну на Волге называли по этому народу Великой Болгарией, а сами жители звали ее Хунгарией (Венгрией). Впоследствии они основали царство на берегах Дуная, а в VII и VIII веках христианской эры часто терзали набегами и вторжениями Восточную Римскую империю.

Название Sclavi, склавы, появляется в трудах армянского историка Мовсеса Хоренаци, который жил и работал в V веке; но славяне, чьи земли теперь протянулись от Тихого океана до Адриатического моря, впервые упоминаются под таким обозначением у готского автора Иордана и его современника Прокопия, историка в правление Юстиниана, который называет их склавинами. Это имя происходит от слова «слава»; и Притчард наряду с другими этнологами исходит из того, что они, вне всяких сомнений, были потомками сарматов. Гиббон говорит о них: «Но та же самая раса славян, как кажется, во все века удерживала за собою господство над теми же самыми странами. Их многочисленные племена, как бы они ни были отдалены одно от другого или как бы ни была сильна между ними вражда, говорили одним языком (который был груб и необработан) и распознавались по своему наружному сходству; они не были так смуглы, как татары, и, как по своему росту, так и по цвету лица, имели некоторое сходство с германцами. Четыре тысячи шестьсот их деревень были разбросаны по теперешним провинциям России и Польши, а их хижины строились на скорую руку из неотесанных бревен, так как на их родине не было ни камня, ни железа… Их овцы и рогатый скот были крупны и многочисленны, а поля, которые они засевали пшеницей и птичьим просом, доставляли им, вместо хлеба, грубую и менее питательную пищу… Они сражались пешими и почти нагими и не носили никаких оборонительных доспехов, кроме тяжелого щита; оружием для нападения служили для них лук, колчан с маленькими отравленными стрелами и длинная веревка, которую они ловко закидывали издали и затягивали на неприятеле в петлю». Как и древние скифы, они ритуально предавали мертвецов огню и вдов сжигали на погребальном костре с их покойными мужьями, а также, если хоронили человека богатого или знатного, заживо зарывали раба, чтобы у покойника в загробном сразу же был слуга. «Склавены, – говорит Прокопий, – поклоняются одному Богу-громовержцу. Они полагают его единым правителем вселенной и приносят ему в жертву волов и всяческие прочие приношения. Подобно же они поклоняются рекам и нимфам и некоторым другим низшим божествам; всем им приносят приношения и жертвы и по ним предсказывают будущее». Они также поклоняются солнцу, луне и бурям, называемым Погодой, и в своих капищах изображают злых духов в виде льва, и приносят человеческие жертвы, обычно пленников, своему священному огню, который они поддерживают всегда горящим, в честь бога грома Перуна, а если жрецы не уследят за огнем, то их карают немедленной смертью. Как у сарматов, у славян в обычае многоженство, и мужья держат их в самом крайнем подчинении, тогда как все их дети мужского пола посвящаются войне; но если, по их мнению, рождается слишком много, их разрешается убивать, как и дряхлых и немощных людей, как по сию пору в обыкновении и у индусов, которых собственные дети часто бросают умирать по причине крайней нужды. Тем не менее обычно к мнению стариков они прислушивались уважительно и благоговейно, и каждое племя или деревня существовало как отдельная республика, над которой едва ли не абсолютной властью обладали старейшины общины. Они были гостеприимны до крайности, и у них бытовал закон, позволяющий бедняку украсть у своего богатого соседа, если у него не хватало средств на то, чтобы как следует принять гостя. Их древнейшие хроники повествуют, что они владели искусством музыки и поэзии; и в VI веке депутация, посланная от северных славян к императору Константинополя, поведала ему, что они получают высочайшее наслаждение от музыки и что, отправляясь в путь, редко обременяют себя оружием, но всегда берут с собой лютни и арфы собственного изготовления. В военные походы они нико гда не выступали без музыки; и Прокопий сообщает нам, что однажды в 592 году они настолько погрузились в свои развлечения прямо на глазах у врага, что греческий военачальник ночью застиг их врасплох, прежде чем они смогли предпринять какие-либо достаточные меры для обороны. До наших дней у славян дошло множество военных од и баллад, и в них «проявляется, – говорит современный автор, – буйный и своеобразный дух, они полны мифологических аллюзий, а те, что написаны в мирном ключе, особенно замечательны тихой кротостью своего характера, весьма отличающегося от изощренных и искусственных услад греческих и римских пасторалей». Иордан именует весь славянский народ собирательным названием Winidae[31]. Описав Дакию, «окруженную высокими Альпами», он прибавляет, «что по левую сторону от этих гор, у истоков реки Висла, лежит обширная область, обитаемая многочисленным народом винидов. Разные племена этого народа, – говорит он, – каждый называются по-своему; но обычно их зовут склавинами и антами». Прокопий, описывая их, замечает: «Их лица и волосы не белы и не желты и не вполне склонны к черному, но все они отчасти рыжеволосы. Они живут в жалких хижинах, выстроенных далеко друг от друга, и довольно часто меняют место жительства». Он рассказывает, что они населяют северный берег Дуная, откуда часто отправляются в набеги на правый берег этой реки; но в настоящее время они распространились по России, Богемии, Польше, Черногории и Хорватии и в течение полутора тысяч лет жили практически в тех же странах. Фигуры славян на исторической колонне в Константинополе одеты так же, как русские крестьяне более поздних времен, чьи привычки и образ жизни очень мало изменились по сравнению с предками IX века. В славянском диалекте множество халдейских, финикийских и древнеперсидских слов, и он больше напоминает санскрит, их общий источник, чем любой другой европейский язык, за исключением литовского, который тоже относится к сарматским языкам. В правление императора Юстиниана славяне и болгары непрестанно пересекали Дунай и вторгались в Восточную Римскую империю; и Прокопий утверждает, что за тридцать два года их ежегодные набеги поглотили 200 тысяч жителей Римской империи. В ходе одного вторжения они проникли за Балканы и даже пересекли Геллеспонт (Дарданеллы) и вернулись к себе на родину, нагруженные азиатскими сокровищами и трофеями; тогда как другое войско беспрепятственно дошло до пролива у Фермопил и Коринфского перешейка, причем греческие солдаты при виде приблизившихся неприятелей побросали оборонные сооружения, воздвигнутые против них императором, либо враг поднялся на стены с помощью лестниц. В другой год 3 тысячи славян переправились через Дунай и Гебр, разгромили всех римских полководцев, вышедших против них на поле боя, и без сопротивления разграбили города Иллирии и Фракии, причем и у тех и у других хватало оружия и воинов, чтобы отразить примитивно вооруженных нападающих и одержать над ними победу; и захватчики отошли назад за Дунай с бессчетным числом пленных греков. Прокопий обвиняет их в учинении чудовищнейших зверств над пленниками; однако, будучи свидетелем опустошения и бедствий, которые они причиняли своими набегами на Византийскую империю, он едва ли мог быть снисходителен в суждениях к тем, кто их совершал, и, пожалуй, преувеличил их бесчеловечность. «Более беспристрастные рассказы, – говорит Гиббон, – быть может, уменьшили бы число этих ужасных деяний и смягчили бы то, что в них было самого отвратительного… При осаде Топира, который довел славян до исступления своим упорным сопротивлением, они умертвили пятнадцать тысяч жителей мужского пола, но пощадили женщин и детей; самых ценных пленников они обыкновенно берегли для того, чтобы употреблять их на работы или требовать за них выкупа; эта рабская зависимость была не особенно обременительна, и пленников скоро выпускали на свободу за умеренную плату».

Набегам славян и болгар на Восточную империю был положен конец в следующем веке в результате вторжения в их собственную страну аваров и хазар[32]. Первые, о которых писатели той эпохи говорят, что они относились к гуннам, подчинили юг России и проникли в Венгрию и Италию; а вторые, в древности известные под именем акациров, которые в 212 году нашей эры ворвались в Армению, и их орда первоначально сопровождала гуннов и основала государство в Литве, распространились по Крыму и к северу от Кавказа, где впоследствии основали Астраханское ханство. Авторы тех веков рассказывают о литовских хазарах, что они были небольшого роста, черноглазы и похожи чертами на гуннов, тогда как астраханские хазары, бывшие, вероятно, чрезвычайно смешанной народностью, были высокими и красивыми. В 740 году иудеи, незадолго до того изгнанные из Византийской империи, обратили в свою веру их правителя Булана, который ввел закон, объявляющий это вероисповедание обязательным для всех будущих каганов, или ханов (такой титул носили хазарские монархи), причем иудейской религии в то время также придерживалось большинство знатных и высокопоставленных людей государства. Многие восточные евреи, видимо, бывали в этом царстве в надежде получить помощь, чтобы улучшить положение их соотечественников на Востоке, хотя и без успеха; но в то время было одно место, где евреи все еще пользовались уважением и равными правами, ибо образовывали большую и влиятельную группировку при дворе мавританского правителя Кордовы; и в старинном труде под заглавием Кусри или Косар, написанном на арабском языке, но затем переведенном на еврейский, встречается любопытное письмо, которое ученые иудеи считают подлинным, адресованное в 860 году рабби Хасдаем, сыном Исаака, сына Эзры, который занимал высокий пост при дворе кордовского эмира Абд ар-Рахмана, именуемого титулом амир аль-муминин, «глава правоверных», хазарскому кагану, в котором он горячо просит того прислать ему сведения о его царстве и народе.

Править хазарскому кагану помогал Совет девяти, в который равно допускались иудеи, христиане, мусульмане и язычники. Ему воздавали величайшие почести; он редко выходил из дворца, редко принимал посетителей, и аудиенция предоставлялась посетителю, только если дело его имело чрезвычайную важность. Входя к нему, все были обязаны простираться перед ним ниц и оставаться в таком положении, пока владыка не прикажет им подняться; и высокопоставленные сановники государства, если их приговаривали к казни, получали привилегию совершить самоубийство и таким образом спасти себя от позора смерти от рук палача[33]. Никто не имел права проехать мимо царской гробницы на коне, должен был спешиться, поклониться ей и продолжать путь пешком, пока гробница не скроется из вида. Их главными городами были Беленджер, ныне Астрахань, где находилось правительство, также он назывался Итиль или Нихириза; Семендер или Сарай-Баув, женский дворец, ныне Тарки; и старые Хазаран и Саркел, которые лежат на пути в Архангельск, так как с этим портовым городом и Новгородом они вели активную караванную торговлю, пока монголы не захватили равнины Дешт-и-Кипча ка, и еще множество других укрепленных городов свидетельствуют о развитии их общества, богатствах и процветании. Они особо славились производством ковров и расширили свои владения на всю Южную Россию; Каспийское море в Средневековье было известно как Хазарское озеро или море. Но в X веке их мощь пошла на убыль, из-за русских под началом великого князя Святослава они лишились части своих владений; и завоеватель разрушил их столицу, укрепленную греческими инженерами, и сверг династию иудейских каганов, хотя сами иудеи оставались весьма многочисленными в области Астрахани вплоть до гораздо более поздних времен[34]. Их силы еще до того были значительно ослаблены из-за набегов печенегов и других татарских племен; и в 1016 году к ним снова вторглись русские, которые взяли в плен их военачальника Георгия Цула, и иудейских правителей сменили христианские[35]. В 1140 году ими снова стал управлять иудей, так как рабби Исорах, знаменитый богослов, обратил в иудаизм их кагана Хосрова, но вскоре после того хазарская монархия не устояла перед непрерывными атаками половцев и других кочевых племен и в конце концов была сметена монголами под предводительством Чингисхана.

После обращения дунайских болгар в христианство этот народ завел себе более постоянное и мирное правительство и, прекратив свои набеги в Грецию, в основном объединялся с Византийской империей в войнах со славянами, хотя еще задолго до того приобрел их язык и нравы. Болгары отреклись от языческой веры примерно в середине IX века, так как во время войны, которую они вели тогда с византийским императором Михаилом III, сестра их царя Бориса (Богариса) была захвачена в плен и, как царственная пленница, перевезена в Константинополь, где к ней относились с почтением и заботой и, по ее собственной просьбе, наставили в христианском вероучении. Ее убеждение в истинности этой веры стало столь крепко, что она пожелала креститься; и когда в 845 году Византийская империя заключила мир с Болгарией и царевна вернулась в отчизну, страстно желая обратить в христианство брата и его народ, она отправила в Константинополь письмо с просьбой прислать к ней наставников, которые помогли бы ей распространять христианскую веру. В ответ на просьбу в Болгарию отправились два уважаемых епископа греческой церкви – Кирилл и Мефодий; но царь очень долго отказывался даже выслушать их доводы и твердо держался идолопоклонства. Однако он питал такое уважение к Мефодию[36], к которому сильно привязался, что оставил его в качестве друга и советника при дворе, хотя и отказывался стать его прозелитом, и, узнав о том, что Мефодий – искусный художник, пожелал, чтобы тот написал ему картину, на которой бы были изображены собранные воедино самые страшные сцены, которые только могло подсказать ему воображение. Мефодий сотворил столь пугающую картину Судного дня и так убедительно разъяснил ее сцены царю Борису, что тот не смог долее сопротивляться его доводам и согласился окреститься. Кириллу приписывают перевод Писания, которым в течение восьмисот лет почти без изменений пользовались те славянские народы – русские, сербы и черногорцы, до сих пор принадлежащие к греческой церкви. Оно впервые было отпечатано в Праге в 1519 году и, вероятно, является самым древним вариантом Библии на живом языке.

Болгария в тот период была самым развитым и коммерчески успешным государством севера и главным источником ремесленных товаров, золота и драгоценностей, возимых из Константинополя и Азии в Германию и Скандинавию. Две державы периодически заключали между собой множество договоров, регулирующих торговлю и устанавливающих размер пошлины, подлежащей уплате на греческой границе, и сообщение между ними значительно увеличилось во время длительного мира, установившегося после перехода Бориса (принявшего при крещении имя Михаил) и его подданных в Восточную церковь. Этот царь послал своего второго сына Симеона учиться в Константинополь и в 885 году отрекся от трона в пользу наследника Владимира, а сам ушел в монастырь. Однако дурные поступки нового царя и беспорядки, в которые из-за него погрузилось государство, заставили Бориса три года спустя покинуть уединение; велев ослепить Владимира и отправить в монастырь, царь-монах отдал престол Симеону и вернулся к себе в келью, где и скончался в 907 году.

В то время, хотя Константинопольскую империю называли Греческой, сами греки занимали в государстве весьма подчиненное положение. Крестьяне и землепашцы в провинциях в основном были славянами и чужеземными поселенцами, купцы и высшие классы – римлянами и принадлежали к Римской церкви. Политическая администрация в основном была сосредоточена в руках азиатов, и в течение полутора веков царица Ирина была единственной из правителей на императорском троне, кто имел чисто греческое происхождение. Династии императоров, в основном вышедших из придворных фаворитов, успешных полководцев или попросту авантюристов, редко продолжались более двух-трех поколений, и в основном они были армянами и другими азиатами, а один – Василий I – был славянином и возвысился до престола из конюхов. Да, греческий язык был официальным языком государства, но даже население смотрело на него как на ругань.

Глава 5.

Кавказ. Грузия

Кавказские[37] горы, чье изрезанные утесы и узкие долины образуют границу между Европой и Азией протяженностью более тысячи километров, населены семьюдесятью без малого племенами, и древние полагали, что они отмечают крайний предел цивилизованного мира, за которым живут неизвестные варварские народы Севера, чья страна, согласно старым верованиям Персии, служила обиталищем для последователей Ахримана, то есть олицетворенного зла, и была погружена в вечный мрак. То же предание рассказывает, что после бесконечных войн, что велись между этими обитателями Турана, или Страны тьмы, и народами Ирана, или Страны солнца, царь по имени Зулькарнайн взошел на персидский трон и, разгромив и оттеснив туранцев, построил стену вдоль Кавказа, протянувшуюся от Черного моря до Каспийского, чтобы отбрасывать и сдерживать те дикие бродячие племена, в чьей сумрачной земле, по Геродоту, драконы сторожили золото в рудниках[38]. Уже в XVIII веке путешественник Райнеггс нашел там остатки стены длиной почти 145 километров, в относительно сохранном состоянии. Точное время ее возведения покрыто завесой тайны, но многие авторы разделяют мнение, что она построена после того, как скифы проникли за горы в VII веке до Рождества Христова и завоевали Малую Азию, чтобы, насколько возможно, предохранить горные перевалы от всех будущих вторжений воинственных дикарей с севера. Кавказ образован двумя горными цепями, идущими параллельно друг другу с востока на запад, и их северные склоны, называемые Белыми горами, открытые резким и сильным порывам ветра из Сибири, суровы и неприютны, поднимаясь повсюду на высоту от 3 до 5 тысяч метров над уровнем моря, а самая высокая гора – Эльбрус достигает высоты почти 6 тысяч метров. Южный хребет, или Черные горы, не доходит до границы нетаяния снега; но все путешественники единодушно восхваляют невероятную красоту пейзажа и плодородие почвы, которая сама собой рождает великолепные виноградные лозы, тутовые ягоды и фиговые деревья, перемежающиеся южным лавром и северной березой, а в горах – самыми роскошными пастбищами для скота. Столь же великое разнообразие наблюдается и в царстве животных, и эти скалистые утесы образуют северную границу обитания шакала и южную – северного оленя; там преобладают всевозможные климаты и температуры, и, в то время как один район обжигаем зноем, другой замерзает в снегу. Зима в области, где проживают сваны, у подножия Эльбруса, продолжается почти девять месяцев в году[39].

Многие племена, которые населяют плодородные долины Кавказа и говорят на разных языках, в некоторых случаях, по-видимому, поселились там еще в самые отдаленные времена; в других были вынуждены искать в этих горах убежища от враждебных чужеземцев, изгнавших их из первоначальных и порой весьма далеких мест проживания. Клапрот обнаружил большое сходство языков некоторых кавказцев, особенно тех, на которых говорят шестнадцать черкесских племен, с финскими и самоедскими диалектами Северной России; осетины в основном считаются потомками аланов, ветви славянского народа; а кровь аваров, когда-то грозивших Европе, предположительно течет в жителях Дагестана. У чеченцев сохранилось множество предметов старинных европейских доспехов, мечей и другого вооружения, украшенного надписями на латыни, также им свойственны многие привычки и обычаи, которые больше напоминают обычаи и привычки западных европейцев, чем соседних народов Азии, что дает основания предположить, что некоторое число побежденных крестоносцев могло найти приют в этих горах, спасаясь от сарацинских мечей и темниц, и мирно поселиться среди местных жителей. Когда последователи Мухаммеда сделались владыками Персии, гебры, то есть огнепоклонники[40], древние владетели этого царства, сбежав из своей отчизны, рассеялись по многим странам Востока и, присоединяясь колониями к единоверцам, которые во множестве встречались в Грузии, обосновались на Кавказе, где неподалеку от Баку они по сей день хранят свой священный огонь в храме, посвященном прославлению солнца и поклонению ему[41].

Мегрелия, Древняя Колхида, была сценой легендарного похода грека Ясона и его спутников за Золотым руном и вместе с прилегающим районом Абхазии образовывала провинцию царства Митридата – могущественного и успешного в течение долгого времени противника Римской державы на Востоке. Тигран, царь Армении, союзник этого злополучного монарха, разбитого Помпеем за 65 лет до нашей эры, бежал на Кавказ, а Аттал, наместник Колхиды, был доставлен пленником в Рим, где в цепях украшал собой триумф надменного победителя. Абхазы, как полагал Геродот, были потомками египтян Сесостриса, который в своих завоевательных походах дошел через кавказские кручи и степи Южной Скифии до берегов Дона, поскольку во времена Геродота они были смуглыми и густоволосыми; и предание подтверждает, что египетский царь основал там ученую и культурную колонию, которая производила лен, строила корабли и составляла географические карты. Абхазы считаются одними из самых древних обитателей Кавказа, и некоторое их число служило в войске Ксеркса, вооруженные кинжалами, деревянными шлемами и кожаными щитами; и именно в этой провинции, вероятно на месте маленькой гавани Сухум-Кале[42], находился знаменитый город Диоскуриада, где, по Страбону, представители семидесяти различных народов встречались для совместной торговли и в котором давно находили приют купеческие корабли из Тира, Карфагена и Греции. Во времена Плиния, прежде чем римляне разорили страну, как утверждает этот автор, на тамошнем рынке звучало сто тридцать языков, для чего постоянно нанималось столько же переводчиков; такая обширная торговля и сообщение велись через царство Митридата с остальной Малой Азией и Грузией, Индией, Бактрией, Египтом, Италией и Грецией.

Прекрасное и плодородное Грузинское царство[43], раскинувшееся от предгорий Кавказа до границ Армении и Персии, как полагают, впервые было населено вскоре после потопа, вероятно ветвью мидян и персов, и в течение некоторого времени оно входило в их империю в качестве провинции; но грузины, называющие себя картвелами, по народному преданию, происходят от патриарха Картлоса, жившего во времена смешения языков и основавшего город Мцхету, где пребывали грузинские правители до 469 года нашей эры. До того времени самые ранние ее обитатели жили в пещерах и ямах в земле, следы которых до сих пор можно встретить в некоторых южных областях. Несколько китайских поселений, по-видимому, еще в древности появились в Грузии, как и в странах восточного побережья Каспийского моря; об их существовании упоминает Геродот, а Ксенофон говорит о Гимнии на Араксе как о восточной колонии за четыреста лет до христианской эры. Древние историки описывают китайских поселенцев мирными и цивилизованными людьми, искусными земледельцами, которые умели строить каналы и в основном занимались торговлей; а местные жители, по всей видимости, питали к ним уважение, и кавказские племена с готовностью пришли к ним на помощь в войне с армией Помпея, когда он вторгся на их землю и поджег их леса и деревни и разорил всю местность, по которой прошел[44].

Грузия, которая древним была известна под именем Иберия (вероятно, местное слово, так как ее жители называли ее Иверией), была покорена Александром Македонским во время его похода в Индию, хотя в Мцхете он встретился с упорным и героическим сопротивлением. Он сровнял с землей укрепления, очень сурово обошелся с местными и оставил управлять провинцией одного из своих военачальников – Азона; но впоследствии жители изгнали этого наместника при местном вожде Фарнавазе, или Парнаозе, который, будучи потомком их древних царей, взошел на трон около 300 года до Рождества Христова. Один из его потомков построил крепость в Дарьяльском ущелье, но в следующем веке, в 100 году до нашей эры, аланы пробились на Кавказ и овладели страной, которая затем стала данником Митридата, но после его свержения снова освободилась от чужеземного ига и много лет сохраняла независимость. Во времена Страбона, как повествует он, жители разделились на четыре отдельные касты, не считая рабов: знать, старейший представитель которой становился царем, воинство, духовенство и землепашцев, и в семьях преобладала общность владения имуществом при руководстве старейшего из домочадцев (который всегда обладал наивысшим авторитетом).

Четыре узких перевала пронизывают горы Кавказа, и Страбон называет центральный Pylae Caucasiae, то есть Кавказские Врата, иногда его также называют Дарьяльским перевалом, и во времена Страбона он был прегражден стенами и воротами, о которых Плиний говорит как о чуде природы, а Птолемей называет их Сарматскими вратами; Прокопий также коротко упоминает их и замечает, что все остальные кавказские перевалы можно перейти только пешком, но этот был доступен для лошадей и повозок. Эта местность часто была предлогом для споров между Персидской и Византийской империями, и в VI веке перевал вместе с кавказскими провинциями и Грузией перешел в руки персидского шаха Кавада, и он начал восстановление всей Кавказской стены. Но это грандиозное мероприятие было закончено лишь в царствование его сына и преемника Хосрова Ануширвана, который возвел железные ворота и башни, чтобы укрепить границу и защитить перевалы[45], и который, заключив мир с императором Юстинианом в 563 году, согласился с тем, что они должны быть открыты для восточных и западных народов, и обе державы объединились для защиты их от вторжений и набегов северных племен. Хосров также основал город Дербент, или «узкие врата», на восточном, или Каспийском, перевале, где Кавказская стена вдается на некоторое расстояние прямо в море, добавляя второй вал для защиты гавани от штормов и вражеских нападений, возведенный из камней столь колоссальной величины, что для переноски одного камня требовалось пятьдесят человек. Дербент стоит на скале и охраняется двумя башнями и семью железными воротами, построенными вместе с мечетью во время сарацинского правления халифом Харуном ар-Рашидом. Халиф сделал Дербент царской резиденцией и поставил над всеми воротами по два льва или сфинкса, которые якобы обладали волшебной силой поднимать тревогу и срывать планы неверных, постоянно пытавшихся, по утверждениям арабов, подрыть стены и проникнуть в страну правоверных последователей пророка. По Риттеру, среди мусульман Западной Азии по-прежнему распространено пророчество о том, что империя правоверных не рухнет, пока народ неверных желтолицых врагов не пробьется за эти стены. Хосров, чтобы защитить перевалы от набегов с севера, основал на Кавказе несколько феодальных княжеств, править которыми поставил наместников и поручил им оборонять ворота. Правитель области Сарир, главной среди этих государств, лежавшей к северу от Дербента, носил титул «владыки золотого трона»; и арабский путешественник Абу Хавбаль пишет о местных жителях в 960 году, что все они христиане, хотя и живут в тесном союзе с иудейской Хазарией и окружающими мусульманскими племенами; но история умалчивает о том, были ли обращены в христианство вожди гебров, посаженные на троны Хосровом, который насадил зороастризм по всей Грузии, или корону узурпировала династия правителей из Византии. Это царство просуществовало до XIII века, когда было уничтожено Чингисханом; а до того, в середине X века, русские под предводительством князя Святослава овладели западными провинциями Кавказа; хотя полтора века спустя их выгнали оттуда половцы, которые, в свою очередь, не пережили ужасного вторжения монголов.

Примерно через два века после Рождества Христова царь Грузии Аспагур принял закон, запрещающий приносить в жертву идолам детей, и идолопоклонство было окончательно отменено в правление его преемника Мириана, правившего с 318 по 360 год, через посредство рабыни-христианки, которую армянские летописцы называют Ниной. Святая равноапостольная Нина, излечив благодаря своему искусству царицу от опасной болезни, сумела убедить своих господ принять христианство. Тифлис, современная столица, был построен в 455 году царем Вахтангом Горгасали на месте древнего поселения, которое называлось Ифилиси или Ифилискалаки, или теплый город, по находящимся неподалеку горячим источникам; и туда он перенес столицу из Мцхеты в 469 году, через четырнадцать лет после основания города. В течение VI века персидский шах Кавад завоевал Грузию и Кавказ в результате продолжительной войны; и они оставались подданными его империи до тех пор, пока трон Газневидов и гебрский культ не был свергнут во второй половине VII века победоносными армиями сарацин, которые тогда уже усвоили веру и фанатизм Мухаммеда. Эти жестокие и фанатичные захватчики, покорив Персию, отправили войска в Грузию под командованием Мурхуйреха[46], брата их халифа аль-Валида, который взял Дербент в результате яростного сражения, в котором погиб сарацинский герой Кри Хар; его похоронили у тамошней крепости, и по сей день лезгины, которые следуют учению ислама, совершают паломничества к его могиле. С того времени до конца IX века[47] арабы непрерывно вторгались в Грузию, разоряя ее, заставляя захваченные провинции принимать религию Мухаммеда и безжалостно предавая огню и мечу все города, дома и деревни, жители которых отказывались подчиниться этому приказу. В 861 году они захватили столицу Тифлис, но вскоре после этого, по причине упадка их власти в Азии, были изгнаны из Грузии, хотя и оставили множество следов своего владычества в колониях, которые по сию пору сохранились на Кавказе. Это освобождение от сарацинского ярма в основном произошло благодаря доблести и военному искусству знаменитого рода Орбелянов, которые якобы были потомками царского семейства Китая или одной из стран, граничивших с Восточной Татарией, и которые, будучи свергнуты с трона в результате великого переворота на родине, пришли в Грузию через Дарьяльский перевал и предложили свою службу удрученному, вынужденному платить дань царю, чтобы помочь ему освободить трон и страну от мусульманской тирании и угнетения. За свой успех в этом предприятии они получили от благодарного монарха укрепленный замок Орбети и с тех пор успели доказать, что являются надежнейшей опорой грузинского трона и царства и храбрейшими защитниками грузинского народа и правительства, которому они неоднократно оказывали ценные услуги[48]. В 1049 году нашей эры, в правление Давида I[49], тюрки-сельджуки при Тогрул-беке, своем знаменитом правителе, вторглись в Грузию и опустошили ее, заставив царя со всем его двором и сокровищницей и главными знатными семействами бежать в горы, уничтожив поля и деревни и разоряя страну везде на своем пути; но Липарит Орбелян, спаласар, то есть наместник царства, собрал небольшую группу преданных и отважных последователей и, наступая на врага, чьи силы более чем в двадцать раз превышали число его храбрых, но малочисленных приверженцев, вступил в бой со всей его армией, которую в итоге он полностью разгромил в кровопролитном сражении и унес с поля все знамена и символы врага. Но по возвращении полководец-победитель встретил низкий прием от своих неблагодарных, хотя и весьма обязанных ему соотечественников, ибо его успех и популярность и то влияние, которое он приобрел у власти, навлекли на него зависть и вражду знати. Бывшие сподвижники подстроили его подлое убийство и, лишив его сына Иване отцовских поместий, вынудила его спасаться бегством, опасаясь за свою жизнь. Однако гибель Липарита была с лихвой отомщена вторым нашествием сельджуков под предводительством их свирепого и не знающего жалости вождя – победоносного Алп-Арслана, который разгромил и сровнял с землей все войско, собранное грузинами, и, осадив Тифлис, взял столицу и подчинил себе всю страну. Владычество сельджуков, однако, продлилось недолго, ибо они были изгнаны в правление следующего царя, доблестного и дальновидного Давида II[50], который, призвав Иване Орбеляна из изгнания, вернул ему имущество отца, а также пожаловал возвращенному князю крепость Лорки в качестве некоторой компенсации за беспримерную суровость постигшего его семью наказания. В 1160 году, после смерти Давида III[51], который был справедливым и умеренным правителем, чье благоразумие сделало многое для того, чтобы исправить бедствия, причиненные сельджукским вторжением, его опустевший трон перешел к его единственному сыну Демне (Деметре); но так как юный царевич еще не достиг совершеннолетия, царь в завещании назначил регентом царства своего брата Георгия, хотя образование и воспитание своего сына доверил Иване Орбеляну III. Когда царевич достиг совершеннолетия, регент отказался передать ему бразды правления и сам принял титул царя, в то время как его угнетение и безжалостные поборы лишили его народной любви и уважения и внушили знати ненависть к нему; и тогда Иване, прибегнув к силе оружия, при поддержке множества недовольных осадил узурпатора с его сторонниками в Тифлисе. Однако армия Орбеляна была отброшена от стен столицы и вынуждена прекратить наступление; он отступил с Демной в крепость Лорки, и царь Георгий осадил Орбеляна в его же замке среди гор, где его гарнизон вскоре дошел до крайнего отчаяния от голода. В надежде добиться милосердия для себя и своих солдат молодой царевич вышел за ворота и, бросившись к ногам дяди, взмолился о жалости; но жестокий и бесчеловечный монарх бросил его в темницу и ослепил, а когда Иване сдал свою цитадель, будучи уже не в силах сопротивляться стрелам и мечам врага, как и более медленным, но более жестоким мукам голода, то и этого князя он обрек на ту же страшную участь. Хотя Орбелян сдался на условии, что ему позволят свободно и беспрепятственно уйти с немногими оставшимися сторонниками в другую страну, Георгий велел всех их предательски схватить и бросить в тюрьму, и, приказав казнить каждого второго члена побежденного рода (за исключением брата и двоих сыновей несчастного князя, бежавших в Персию) и ослепить Иване в его темнице, чтобы стереть всякую память об их свершениях и имени, он повелел стереть его с их надгробий и даже вымарать со страниц исторических трудов и летописей Грузии. Но после смерти Георгия, которому наследовала его единственная дочь Тамара, эта царевна, чье правление можно назвать самым славным в истории Грузии, призвала в свои владения уцелевших членов рода

Орбелянов и, так как Иване скончался в тюрьме, вернула им его укрепленные поместья. Она изгнала персов, вторгшихся в ее земли, и, расширив границы своего царства от Черного до Каспийского моря, подчинила себе нескольких соседних государей. Армии ее сына Георгия IV, который назначил Иване Орбеляна IV командующим своими силами, также одержали победу над племенами к югу и западу от Грузии, которых он заставил принять христианство; но в 1220 году его правление было омрачено чудовищными разорениями, причиненными стране монголо-татарами, которые вошли в Грузию через Дербентский перевал на пути в Персию, хотя в этом своем первом нашествии они не одержали особо решающих побед над местными жителями. Два года спустя, после смерти Георгия, который сделал свою дочь Русудан[52] регентом царства и опекуном ее брата, так как его сын и преемник Давид был еще мальчиком, они снова вторглись в Грузию и, представившись единоверцами-христианами и союзниками, приготовились помочь молодой царице против ее врагов татар. Чтобы осуществить обман, они вывели перед своей армией нескольких захваченных в плен священников и вынесли крест штандарта. Обманутые грузины оказались застигнуты врасплох и атакованы и потеряли 6 тысяч человек; но, обнаружив свою роковую ошибку, они собрались с силами, выступили на врага и убили 20 тысяч человек, захватив также многих пленных и обратив в бегство всю остальную армию. Царица Русудан отправила посла к Гонорию III, чтобы предупредить его об угрожающей Европе опасности, если монголам позволить продолжить их победоносный поход беспрепятственно; и в своем письме она утверждала, что не смогла прислать обещанную помощь против сарацин, потому что ей нужны были все ее войска для отражения внезапного нашествия варваров. Смерть Чингисхана, случившаяся в 1227 году, на какое-то время остановила продвижение монголов, которые поспешили вернуться в имперский лагерь, чтобы участвовать в избрании нового вождя; но, покончив с этим, они вновь завоевали Грузию, и царица, тщетно взывая о помощи к христианским странам Европы, стала свидетельницей того, как ее трон и народ простерлись ниц под пятой татарского хана, под чьим владычеством они оставались до 1500 года. Она сама стала мусульманкой, и царский род, который правил с VIII века и утверждал, что происходит от Соломона, еще сохранял свой титул и авторитет, но только по милости монгольского владыки и только при условии, что они выполняли его повеления и платили установленную дань.

Из-за переворотов и почти непрерывных войн, которые мешали развитию Грузии в течение сотен лет, она, разумеется, не сумела достичь многого в литературе или какой-либо серьезной науке или искусстве; однако святой Евфимий перевел Библию на местный язык уже в VIII веке, и до нашего времени сохранилось несколько поэтических романов, написанных в Средние века, – в частности, поэма о Тариэле[53] военачальника Шота Руставели, служившего при дворе царицы Тамары, и ода того же автора, повествующая о ее правлении и деяниях. У грузин также есть несколько других героических эпосов, в частности «Барамиани» и «Ростомиани», и весьма уважаемые «Висрамиани» и «Амиран-Дареджаниани», две прозаические работы Саргиса Тмогвели и Мосэ Хонели; но они, вместе с собранием гимнов патриарха Антони, кодексом Вахтанга, составленным Вахтангом VI в 1703 году, и хрониками того же правителя составляют почти весь корпус грузинской литературы.

Глава 6.

Финны. Русские. Новгород и Киев.  Рюрик. Олег. Игорь. Ольга

Финны, или чудь (то есть чуждые для славян народы), как их прозвали в России, раньше занимали всю ту часть страны, что лежит к северу от Валдайских гор, между Вислой и Уралом, и обычно считается, что они были аборигенными обитателями Скандинавии, откуда их изгнали готы. Будины, описанные Геродотом, видимо, были финским племенем; Птолемей во II веке упоминает финнов вместе с гифонами и венедами как народы менее численные и сильные, живущие в окрестностях Вислы; а во времена Плиния южное побережье Балтии, к востоку от этой реки, называлось неясным термином Финнингия. Притчард и Латем придерживаются того мнения, что финляндцы, лапландцы и большинство сибирских племен принадлежат к одному и тому же народу, который, по всей видимости, был близко связан с гуннами и игурами, с которыми некоторые авторы их отождествляют и называют собирательным термином угры. По мере того как мощь славян росла, они постепенно одолели все аборигенные орды и оттеснили их еще дальше на север; ибо, как мы узнаем от древнерусского летописца Нестора, финны в его время занимали всю территорию от Чудского озера на восток. Мадьяры Венгрии принадлежат к тому же народу, который знаменит своей любовью к музыке и поэзии и сочинил множество песен и героических баллад, а также длинных стихотворных романов и легенд[54]. Они поклонялись солнцу, луне и звездам, среди которых особые почести воздавали созвездию Большой Медведицы, а также ветру, озерам, рекам, источникам и водопадам и еще нескольким богиням; их главное божество звалось Йомала[55], и они верили в загробную жизнь.

Они рано овладели искусством выплавки железа; финские слова встречаются в исландских сагах[56], и предание приписывает финнам открытие множества рудников в Швеции. Они также упорно занимались сельским хозяйством и, видимо, прекрасно владели всеми орудиями землепашества, хотя из-за суровости климата, добывая пропитание, им приходилось главным образом полагаться на рыболовство в своих многочисленных озерах. Финляндская провинция частично была подданной России в ранний период своей истории; но в XII веке ее завоевала Швеция, которая давно пыталась силой и тиранией обратить местных жителей в христианство. Английский священник по имени Генрих, сопровождавший в этом походе шведского военачальника Эрика, был назначен епископом страны и ревностно взялся за распространение христианской веры; но насильственные методы, к которым он прибег, чтобы заставить финнов отказаться от своих идолов, привели к восстанию против захватчиков, и Генрих, пав жертвой ненависти местных жителей, погиб в сумятице, был впоследствии канонизирован и стал святым покровителем Финляндии. И до и после его смерти этот злосчастный народ подвергался несказанным мучениям; все, кто отказывался креститься, безжалостно предавались смерти мечом и огнем, и, хотя гонения в конце концов заставили их открыто признать христианскую веру, они по сию пору сохраняют множество поверий.

В Средние века слово «финн» было синонимично слову «колдун», и считалось, что этот народ состоит в особых сношениях с дьяволом; и во все времена они были знамениты своими чародеями, действия которых чрезвычайно схожи с действиями ангангаков в Гренландии и шаманов северных татар Сибири. Або, столица Финляндии до 1827 года, когда она была разрушена из-за пожара и правительство пришлось перенести в портовый город Гельсингфорс[57], прекрасно построенный, охраняемый сильной крепостью Свеаборг, был основан около XII века и в Средние века пять раз сильно пострадал от пожара, а в 1509 году был разграблен и едва ли не полностью уничтожен датчанами. Город стоит на мысе между Ботническим и Финским заливами, в нем был университет, музей и библиотека, а также некоторые другие общественные заведения, прежде чем все это перешло к его сопернику; большая часть Финляндии оставалась под властью Швеции до 1809 года, когда была окончательно подчинена России, и ее потеря стала серьезным ударом для Швеции, для которой она всегда была ценным союзником. Ее солдаты отличились под знаменами Густава-Адольфа во время Тридцатилетней войны; в дни Тацита она была знаменита своими стрелками; а финский полк доблестно сражался в армии Вильгельма III на реке Бойне. Имя русских[58] впервые в истории упоминается в 839 году, когда их небольшая группа, приехавшая в Константинополь со своим повелителем, которого византийские хроники называют Хаканус (что, вероятно, означает его титул каган или хан), сопровождала посольство, отправленное императором Востока Феофилом к Людовику Благочестивому, королю Франции, сыну и преемнику Карла Великого, в обозе и под защитой пышного посла греков. Некоторые историки предполагают, что это были потомки роксоланов, вторгшихся в Мезию в 70 году христианской эры и разбивших две римские когорты, после чего Адриан заключил мир с их царем, но впоследствии они были оттеснены на север, где географ из Равенны в 886 году помещает их в окрестностях Новгорода (русские еще прежде того основали там царство) и считает их славянским или сарматским племенем; но Константин Багрянородный[59] говорит о русских как о народе, отличном от славян и в его времена говорившем на другом языке[60]. По мнению Левека, они происходят от гуннов, но переняли имя и язык своих славянских завоевателей, бывшие, несомненно, потомками сарматов; а шведские предания говорят, что гунны в древности образовали в России могущественную монархию, которая, по их словам, в то время была очень густо населена. Точно известно, что после смерти Аттилы, когда его приверженцев прогнали обратно на равнины Скифии, славяне также были вытеснены готами с берегов Дуная, изгнаны гуннами на Крайний Север и юго-запад России и, распространившись по Сарматии, или Западной Скифии, рассеялись и разделились на множество племен и народностей, главными из которых были поляки под предводительством своего вождя Леха, по чьему имени они в старину назывались ляхами; древляне, название которых происходит от лесов и рощ, в которых они жили на Волыни; и кривичи, основавшие город Смоленск и его крепость. Если верить некоторым авторам, русские получили свое имя от слово «россея», что на их языке означает «рассеяние», то есть рассеянный народ; другие же, к числу которых относится Герберштейн и татарский историк и хивинский хан Абулгази Багадур, утверждают, что от имени Руссус, брата польского героя Леха, а также существует мнение, что они получили имя по цвету своих волос; а по мнению Левека, общие восточные традиции подтверждают, что они всегда были разными народами с разным происхождением и что с незапамятных времен их привычки, нравы и язык не имели никакого сходства с каким-либо иным народом Европы[61].

В начале V века та часть русской территории, которую населяли славяне, разделилась на несколько отдельных государств, самыми крупными и важными из которых были Новгородское, Смоленское, Полоцкле и Киевкое. Предание гласит, что в середине III века три сарматских или славянских брата – Кий, Щек и Хорив с сестрой Лыбедью пришли с востока и разделили всю Южную Россию между собой, дав государствам собственные имена. Кий основал город Киев и, возглавив вторжение сарматов в Восточную империю, проник со своими воинами до самого Константинополя и заставил императора Проба уступить варварам большие сокровища и заключить с ними мир; но впоследствии, возглавляя другой поход в Болгарию, он погиб в бою, а его царство вместе с царствами его братьев погибло в следующем веке в борьбе с ужасным нашествием превосходящих силой гуннов. Можно представить себе картину этого вторжения, о котором у нас практически нет никаких сведений, по рассказам, дошедшим до нас о более недавних монгольских завоеваниях, и того, как были уничтожены всякие следы цивилизации – если там было что уничтожать – и сметены с лица земли страшной и разрушительной поступью гуннов. Они, по-видимому, дошли даже до болотистых берегов Севера; но примерно полвека спустя, после того как они оставили пустынные степи Скифии и пришли в Венгрию, сарматы или славяне добрели назад в свои прежние места, и преемник Кия с таким же именем восстановил город Киев в 430 году христианской эры. Впоследствии его завоевал Олег, воинственный и победоносный новгородский князь, в чьем владении Киев оставался до его смерти, после чего город и государство покорили хазары и правили почти всей Южной Россией более двухсот лет.

Согласно Нестору, древнему летописцу и русскому «Беде Достопочтенному», Новгород был основан славянами примерно в то же время, когда был во второй раз отстроен Киев. Поскольку он был выгодно расположен у слияния Волхова с озером Ильмень и обладал по озеру Ладога и Неве прямым сообщением с Балтийским морем, некоторые авторы предположили, что на этом месте еще до вторжения славян на север России существовал крупный финский город, и эту гипотезу поддерживает само название Новгород – Новый город; и несколько древних руин, которые до недавнего времени были видны в окрестностях Новгорода, считаются остатками этой древней и не попавшей в летописи столицы финнов или, возможно, гуннского города.

По форме правления Новгород был республикой при посаднике, выбираемом из числа бояр, и город еще в ранний период своей истории приобрел такую власть и богатство, благодаря обширной караванной торговле, которую вели его купцы и знать с пермяками, хазарами и волжскими болгарами, а через них с Персией и Индией, что у соседних народов распространилась поговорка «Кто может противиться богам и Великому Новгороду?», и в его стенах, как говорят, проживало 400 тысяч горожан. Но его земли окружали враги – соседние финские или чудские племена и пермяки, которые постоянно совершали набеги на республику, а прославленные сокровища их храмов пробудили алчность скандинавских морских разбойников – или варягов, как они называются в русских летописях, – часто разорявших тамошние берега; и, завладев провинциями Ревель и Ливония, много лет вели непрестанную войну с соседними славянскими и финскими народами. Эти пираты шли наемниками к тому, кто больше платил, и сами новгородцы часто покупали их помощь в борьбе с грабительскими набегами других врагов, которые в конце концов, заключив союз для укрепления мощи, настолько поставили под угрозу само существование республики, чьи силы были ослаблены из-за постоянных войн, что Гостомысл – последний потомок мужского пола длинной линии князей, лежа на смертном одре, посоветовал согражданам признать его наследником и главным посадником Новгорода его зятя Рюрика, варяжского конунга, и тем самым заручиться союзом и защитой варягов. Рюрик, сын шведского монарха Лудбрата и его супруги Умилы, дочери Гостомысла, родился в Упсале в 830 году; и в 861 году, ответив на приглашение новгородских бояр, сопровождаемый двумя братьями Трувором и Синеусом и разношерстной компанией финских, славянских и норманнских искателей наживы, приплыл на нескольких кораблях по Волхову и попытался укрепиться в городе. Его притязания, однако, были отвергнуты подавляющим большинством местных жителей, которые не желали подчиняться правлению чужеземца и варяга, чьих спутников они считали дикарями и грабителями, и, не допустив их к себе в город, заперли перед ним ворота. Но вместо того чтобы вернуться к себе на корабль, он прибег к силе оружия и, взяв город Ладогу, укрепил его земляным валом, устроил там свой штаб, а его братья тоже укрепились на небольшом расстоянии от города. Новгородцы собрали крупное войско, выступили из города под командованием своего самого опытного полководца Вадима, чтобы выгнать захватчиков из укреплений, но были разгромлены в отчаянной битве, их войско было полностью уничтожено, а командир убит, и Рюрик, сразу же оставив свою цитадель, выступил на Новгород, где оставшиеся без полководца горожане, полностью дезорганизованные из-за поражения, покорились ему без дальнейшего сопротивления и отдали власть в его руки в 862 году. Он делал Синеуса правителем Белоозера, а Трувора – Изборска, главных городов на подданных территориях, которые, после того как оба брата умерли, не оставив наследников, Рюрик снова включил в состав своих владений и, отменив республиканскую форму правления, принял титул великого князя. Он навел мир в землях, укрепил свои владения[62] и, видимо, правил справедливо и умеренно, примирив народ со своей властью тем, что перенял славянский язык и образ жизни, его спутники взяли в жены местных женщин, и сам он женился на представительнице древнего и знатного новгородского рода, чтобы получить дополнительные права на престол; и после смерти Рюрика в 878 году ему унаследовал сын Игорь, но так как тому было всего лишь год от роду, то зять Рюрика Олег взял на себя обязанности регента.

Варяги не долго довольствовались этой северной оконечностью славянских земель, и территория Киева, чья столица находится, подобно Риму и Константинополю, на семи холмах, а вершины смотрят на широкий, быстротечный Днепр, была слишком плодородна, густо населена и богата, чтобы длительное время избегать взглядов столь дерзких и жадных разбойников, постоянно ищущих возможностей для опасных похождений и грабежа и которые, хотя и привычные к мерзлым и бесприливным водам Балтики и ее болотистым и негостеприимным берегам, при всякой возможности, предоставлявшейся им из-за слабости, междоусобиц или малодушия народов, с коими они вступали в соприкосновение, укрепились в более приятной и благодатной атмосфере юга и в Англии, Франции и самых солнечных и плодородных провинциях Италии заставили уважать свою державу и бояться своей мести, создавая царства и благородные династии, чьи потомки сейчас с гордостью возводят свое происхождение к грубым и воинственным морским разбойникам – варягам. Вскоре после занятия Новгорода они обратили оружие против богатых и пышнозеленых равнин, на которых стоит Киев, и под командованием пасынка Рюрика Аскольда и одного из его военачальников Дира выгнали хазар, которые за много лет до того распространили свое владычество на этот город и окружающую местность и, твердо установив свою власть над всей Киевской землей, в 866 году предприняли первый военный поход русских на Константинополь. Воспользовавшись временным отсутствием в городе императора Михаила, они приплыли на боевом флоте в двести судов по Босфору и даже заняли порт Византия и вернулись домой, нагруженные взятой в греческих городах добычей; хотя сильная буря – по греческим легендам, вызванная заступничеством Девы Марии, часть накидки которой хранилась в Византии как святая реликвия и была вынесена на крестный ход по приказанию поспешно вернувшегося императора, – заставила их преждевременно высадиться в гавани Константинополя[63].

Примерно в то же время между Греческой империей и побережьем Балтийского моря благодаря торговым предприятиям новгородских и киевских купцов было установлено регулярное сообщение. Озера и реки летом и лед зимой соединяли Новгород с Балтикой, и он принимал в свои кладовые все плоды севера и доставлял его на ладьях в Киев, где его свозили в крупные хранилища до ежегодного отплытия флота в Константинополь, что обычно происходило в июне. Корабли доплывали по Днепру[64] до тринадцатых порогов[65], где камни и быстрины ломают плавное и ровное течение реки. Некоторые пороги удавалось миновать, просто сняв часть груза с кораблей, а самые грозные и опасные преодолевали тем, что перетаскивали ладьи посуху; затем, остановившись на острове за последним порогом, устраивали праздник, чтобы отметить избавление от опасностей реки и враждебных племен, которые кочевали по ее заросшим ельником берегам и потом продолжали путь к морю, где их ждали более грозные ветра и высокие волны. Однако, перед тем как пересечь Понт Эвксинский, на втором острове подле устья реки мореходы чинили свои хрупкие ладьи, пострадавшие во время рискованного путешествия по суше и воде, и с попутным ветром через несколько дней приставали к берегу в Константинопольской гавани. Русские ладьи, построенные на узком основании из выдолбленного бревна, на которое набивали доски, поднимая и расширяя борта до необходимой высоты и длины, были нагружены рабами разного возраста (в Константинополе был большой спрос на русских солдат), шкурами, мехами, балтийским янтарем, медом и пчелиным воском; и в положенное время они возвращались с богатым грузом зерна, масла, вина и другими плодами Греции, вышитыми тканями из Персии и пряностями и черным деревом с Индийских островов. Для продвижения торговли группа русских купцов обосновалась в Константинополе и провинциальных городах и деревнях Византийской империи, и между двумя народами составлялись договоры, которые защищали самих купцов, их имущество и привилегии. Однако чудесные рассказы о богатствах и великолепии Константинополя, которые привозили домой купцы и мореходы кораблей в этих торговых предприятиях, возбуждали в их соотечественниках жажду большего богатства, нежели могла предоставить сравнительно скромная торговля, и в течение ста девяноста лет русские предприняли четыре морских похода для грабежа сокровищ греческой столицы.

Христианская религия, по-видимому, проникла в Киев после похода Аскольда, который по возвращении из этого военного предприятия против Константинополя вместе со многими своими спутниками принял христианство; и Константин Багрянородный и другие греческие историки рассказывают, что при жизни этого князя император Василий Македонский и византийский патриарх святой Игнатий послали в Киев епископа, который многих обратил в христианскую веру, в основном благодаря чудесному спасению тома Евангелий, который остался не тронут пламенем после того, как неверующие бросили его в костер, и уже в 891 году[66] в перечне духовенства, подчиненного византийскому митрополиту, появляются русские прелаты. В правление Игоря упоминается киевская церковь Ильи-пророка, где варяги-христиане клялись соблюдать договор между русским князем и народом и константинопольскими послами, и якобы при нем были вырыты катакомбы и пещеры Киево-Печерской лавры[67].

В 879 году, на следующий год после смерти Рюрика, новгородский регент Олег собрал большое войско со всех многочисленных племен, населявших его владения, и в сопровождении малолетнего Игоря выступил на Смоленск, столицу кривичей – славянского племени, которое заложило его примерно в одно время с Новгородом. Победив и сметя все меньшие города и деревни между двумя княжескими городами, он покорил Смоленск и, погрузившись с войском на флотилию малых и ненадежных кораблей, которые вытребовал у новгородских купцов и приказал доставить по суше до берегов Днепра чуть севернее Смоленска, поплыл вниз по реке и прибыл к Киеву. Там, сойдя с корабля, он переоделся новгородским купцом, вошел в город, заявив, что прибыл с торговыми судами, и пришел один и пеший во дворец великого князя и уговорил того посетить с немногими придворными и слугами его корабли, чтобы посмотреть товары. Как только обманутый Аскольд пришел на берег, новгородцы попрыгали со своих ладей, схватили злосчастного князя и тут же его убили, и Олег, силой войдя в город во главе своего отряда, завладел всей провинцией и перенес свою столицу в Киев, так как Киев располагался ближе к Константинополю и отличался более благоприятным климатом и плодородной почвой, и к тому же его центральное положение давало большие преимущества по сравнению с прежней столицей. Олег силой или уговорами привлек на свою сторону множество славянских и литовских племен, которые прежде подчинялись хазарам, и приказал северянам и радимичам – двум кавказским народам – долее не выплачивать оговоренной дани хазарам, и киевлян со своим правлением примирил тем, что ослабил суровость законов и уменьшил подати. Несколько лет он правил в Киеве и, оставив за себя Игоря до возвращения, снарядил поход на Константинополь, и в 904 году отправился ко входу в Босфор, где греки, приготовившись оказать ему сопротивление, поставили прочную преграду из укреплений для обороны пролива; но Олег миновал их, перетащив корабли посуху, и прибыл к Константинополю, где повесил свой щит на врата в знак победы и вступил со своими воинами в столицу. Совершенно не ожидая нападения, греки, изумленные и встревоженные внезапностью, с которой вождь варваров преодолел грозное препятствие, возведенное ими для защиты от него же, пребывая в глубокой уверенности, что оно окажется непреодолимым для дикарей, незнакомых с греческим инженерным искусством, вступили с захватчиками в переговоры и сразу же заключили перемирие. Пока чужаки оставались в городе, император Лев задал русскому князю и его спутникам пир, на котором попытался отделаться от своих неприятных гостей, трусливо прибегнув к яду; но попытка не удалась, и византийскому монарху пришлось согласиться на позорный мир и выкупить город, чтобы спасти его от разорения. Условия договора обязали Льва выплатить определенную сумму всем Олеговым кораблям и освободить от сборов и пошлин русских купцов, торгующих в Греческой империи. Великий князь вернулся в Киев на судах, украшенных шелковыми парусами, и через несколько лет заключил с Константинополем новый договор, чтобы обезопасить жизнь и имущество русских торговцев, из которого следовало, что если русский умрет во владениях константинопольского императора, не оставив завещания, то его имущество должно быть передано его наследникам на Руси, а при наличии завещания – назначенным душеприказчикам; что если русский убьет грека или грек русского, то убийцу следует предать смерти на месте, где было совершено преступление; а если убийца сбежит, то его имущество должно быть передано ближайшему наследнику убитого при сохранении некоторого содержания для жены преступника. Также было оговорено, что за удар мечом или другим оружием с нарушителя взимается штраф в три меры золота; а если вора – грека или русского – застанут с поличным, то его позволяется предать смерти; но если его схватят позже, то надлежит возвратить имущество владельцу, а с преступника взыскать сумму втрое больше стоимости краденого.

Хотя Олег был всего лишь регентом, он лично управлял государством тридцать четыре года, и Игорь унаследовал отцовский трон лишь после смерти своего опекуна, которая произошла в 913 году от укуса ядовитой змеи, причем если верить Нестору, то змея заползла в череп любимого коня Олега, как и предсказывали вещуны за пять лет до того, что конь станет причиной смерти своего хозяина. Узнав, что конь, на которого с того рокового пророчества Олег больше не садился, умер, Олег пришел посмотреть на его труп и, поставив ногу на его череп, воскликнул: «Так вот конь, которого я боялся!» – как вдруг оттуда выползла змея и смертельно укусила его в ногу.

Игорь, которому в то время было тридцать восемь лет, провел большую часть царствования в усмирении беспорядков, возникавших то и дело в разных частях его владений. Он разгромил и отразил печенегов – татарский народ, обитавший к северу от Каспийского моря и отправившийся в наступление на Киев крупными силами; подчинил древлян, населявших территорию современной Волыни, последнее из славянских племен, которое перешло к оседлой жизни и к тому моменту лишь недавно поселившееся в городах и деревнях. Преодолевая упорное сопротивление в течение трех лет, он также подчинил себе уличей, племя, населявшее берега Днепра и боровшееся за свою независимость, и первые двадцать восемь лет правления провел практически в непрерывных войнах. Но когда великий князь сумел восстановить спокойствие в подчиненных землях, его дружинники стали настойчиво уговаривать его последовать примеру своего предшественника и возместить государству потери, понесенные им в этих междоусобных распрях, за счет богатств зажиточных греческих городов. Этот совет слишком совпал с собственным честолюбием и алчностью князя, чтобы он мог отвергнуть или проигнорировать его; и в 941 году Игорь снарядил флот для похода на Константинополь, вышел в Черное море, в то время когда морские силы империи были заняты войной с сарацинами, и, разорив провинции Понт, Пафлагонию и Вифинию, вошел в Босфор. Но греки, уже получившие представление о реальной силе и упорстве своего северного недруга, усиленно готовились к отражению этого внезапного набега и, погрузив на все оставшиеся у них корабли и галеры огромные запасы страшного греческого огня[68], который они всегда использовали в военных операциях и пламя которого не гасила даже вода, вылили его на воду во все стороны от своих кораблей и так затопили и уничтожили две трети из вражеских ладей. Многие тысячи русских, чтобы не сгореть заживо, попрыгали в море, где большинство погибло в волнах; другие попали в плен и были обезглавлены по приказу императора, а с остальными, когда они пытались выбраться на берег, бесчеловечно расправились фракийские крестьяне. Оставшиеся суда ускользнули на мелководье, Игорь вернулся с ними в Киев и к следующей весне, усилив свою мощь за счет союза со своими прежними врагами печенегами, подготовил еще один поход, которым надеялся возместить потери и отомстить врагам. Но греки, стремясь избежать бедствий нового русского набега и не желая подвергать себя риску поражения от рук свирепого и мстительного противника, предложили возобновить старый договор, заключенный между греческим императором и Олегом, и заплатить Игорю дань, которую его более успешный предшественник вытребовал на каждый свой корабль; и после некоторых колебаний русский князь согласился на эти условия[69]. «В этих морских военных действиях, – говорит Гиббон, – все невыгоды были на стороне греков, их дикий противник не знал пощады, его бедность не дозволяла рассчитывать на добычу, его недоступное отечество лишало победителя возможности отмщения, а вследствие самомнения или вследствие бессилия в империи установилось убеждение, что в сношениях с варварами нельзя ни приобрести славу, ни утратить ее. Сначала эти варвары предъявили неумеренное и неисполнимое требование трех фунтов золота на каждого солдата или матроса, русская молодежь хотела завоеваний и славы, но седовласые старцы старались внушить ей более умеренные желания. «Будьте довольны (говорили они) щедрыми предложениями Цезаря, разве не более выгодно приобрести без боя и золото, и серебро, и шелковые ткани, и все, что составляет предмет наших желаний? Разве мы уверены в победе? Разве мы можем заключить мирный договор морем? Мы не стоим на твердой земле, а плаваем над водной бездной, и над нашими головами висит смерть». Воспоминание об этих северных флотах, точно приплывавших из-за полярного круга, производило в императорской столице глубокое впечатление ужаса. Ее жители всех званий утверждали и верили, что на конной статуе, стоявшей в сквере Тавра, существовала тайная надпись с предсказанием, что в конце концов русские овладеют Константинополем».

Четыре года спустя после возвращения в Киев Игорь отправился в поход на древлян, чтобы принудить их к выплате дани. Он уже обременил их тяжелыми поборами и в конце концов вызвал их недовольство, прибавив к прежней дани новую. Древляне собрались на совет и приняли решение отныне не подчиняться его тирании и насилию. «Если повадится волк к овцам, – сказали они, – то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит». В лесу, через который должен был проехать князь со своей дружиной, у города Искоростеня (Коростеня) на реке Уж, они устроили засаду и убили Игоря. Князь погиб в 945 году, на шестьдесят девятом году его жизни, и его похоронили недалеко от места убийства; а над его могилой возвели курган по древнескифскому, или славянскому, обычаю[70]. Он был женат на княгине Ольге – Прекрасе, как ее называют русские летописи, то есть очень красивой, и имел от нее одного сына – Святослава. Ольга родилась в деревне под названием Выбуты, что примерно в 12 километрах от Плескова (Пскова), в семье лодочника или, как говорят некоторые историки, обедневшего боярина, и происходила из рода древних каганов России. Игорь встретил ее случайно, на охоте в лесу, и, пораженный ее необыкновенной красотой, посадил рядом с собой на княжеский престол; и в 903 году их свадьбу с большой пышностью и пирами отпраздновали в храме Перуна в Плескове. Получив известие о гибели супруга, она приняла бразды правления в Киеве и вознамерилась сторицей воздать за убийство великого князя. Немного погодя ей представилась благоприятная возможность, ибо вскоре после восшествия на престол князь древлян Мал, или Мальдитт, прислал к ней сватов звать замуж за себя. Она отдала жестокий приказ заживо закопать всех послов, а к древлянам отправила гонцов с посланием, что, если они хотят видеть ее своей княгиней и владычицей, пускай пришлют сватов получше; и затем, приказав сжечь новых послов заживо в бане, сразу же в сопровождении большой дружины выступила на древлян, прежде чем известие о чудовищной участи соплеменников достигло их ушей. Прибыв к древлянам, Ольга объявила, что согласна на предложение князя Мала, и пригласила его на пир со всей знатью; и посреди пира, когда те уже были пьяны от вина, вооруженные спутники Ольги внезапно напали на них и зарубили, так как она заранее отдала им такой приказ; и ее дружина разорила и разграбила страну, спалив дотла город Искоростень, возле которого был убит Игорь, и наконец покорила всю их землю и присоединила ее к своему государству.

Возвратившись в Киев, Ольга отдала все силы ради развития России и благополучия и процветания народа: она проехала по своим владениям и в пути отдавала повеления о строительстве мостов и дорог, поддерживала торговые предприятия и старалась расширить и облегчить внутреннее сообщение в государстве. Она заложила множество городов и сел и, видимо, по праву пользовалась любовью своего народа, которым правила справедливо и умеренно и который долго почитал ее и уважал. В 955 году, в период глубокого мира, наступившего в ее владениях, она оставила престол и со множеством слуг отплыла из Киева к императору Константину Багрянородному в Константинополь, где византийский монарх устроил ей пышный и блестящий прием. Образованный и утонченный кесарь был весьма впечатлен исключительным умом и знаниями своей необыкновенной гостьи. Целью ее путешествия, видимо, было поближе познакомиться с обрядами и учением христианской религии, чьих приверженцев она уже защищала в Киеве; ибо вскоре после ее прибытия в греческую столицу она обратилась в христианство и приняла крещение от патриарха Полиевкта в константинопольском соборе Святой Софии. Примеру княгини также последовал ее дядя, тридцать четыре прислужницы, двадцать два дружинника, два толмача и тридцать четыре купца, составлявших ее свиту, причем сам император был ее восприемником и дал ей множество ценных и великолепных даров[71]. По возвращении в Киев она стала твердо исповедовать новую религию и упорно трудилась над ее распространением на своей земле, даже отправилась к себе в родную деревню Выбуты и Плесков, чтобы наставить в христианстве тамошних жителей; но все ее усилия не увенчались особым успехом, поскольку и ее родственники, и народ упрямо держались своей древней веры. Она построила несколько церквей, и множество греческих миссионеров поселились в ее империи, и на Руси не устраивали гонений на христианскую церковь, а, скорее, относились к ней с насмешкой и презрением; однако пример княгини, видимо, все же произвел на народ некоторое впечатление, и многие русские купцы из Константинополя, пораженные великолепием греческих храмов, пышностью их обрядов и торжественностью богослужений, возвратившись домой, сравнивали их с идолопоклонством и жестокими ритуалами своей страны и часто переходили в христианство. Особенно характерно это было для Новгородской земли, где, по преданию, еще при жизни княгини Ольги отшельники Сергий и Герман жили на пустынном острове Валаам на Ладожском озере и откуда святой Авраамий якобы отправился проповедовать диким жителям Ростова.

Ольга, которая причислена к лику святых в Русской православной церкви и о которой русская летопись говорит: «Была она предвозвестницей христианской земле, как денница перед солнцем, как заря перед рассветом», умерла в 969 году; ее преемником на престоле стал сын Святослав, которому, несмотря на все старания, ей не удалось привить ни христианскую веру, ни просвещенные взгляды на законы и власть. Княгиню похоронил греческий священник Григорий, сопровождавший ее из Константинополя, в том месте, которое выбрала она сама, хотя впоследствии ее правнук Ярослав перенес ее останки оттуда в Десятинную церковь в Киеве, в исполнение последней воли на ее могиле не справлять тризны – языческого ритуала, который обычно совершался на Руси на могилах знати.

Точно неизвестно, когда на Руси в общее употребление вошли чеканные деньги, однако в Новгороде было найдено несколько монет, изготовленных примерно в тот период, на которых изображен всадник верхом на лошади[72]. Гривна впервые упоминается в русских анналах в 971 году, когда во время великого голода за лошадиную голову платили по полгривны; и это название, видимо, означало не только денежную единицу, но и меру веса в полфунта серебра; и равнялась пятидесяти кунам – это была монета, стоимость которой была равна стоимости шкурки куницы, так как налоги обычно платили мехами.

Пока правители Руси сидели в Киеве, ее северная столица Новгород продолжал расти и снова превратился в крупный и важный город. Новгород был разделен на пять «концов», окруженных каменными стенами под защитой башен и крепостных валов, на которых постоянную стражу несло множество лучников и копейщиков. Население его насчитывало около полумиллиона жителей.

Глава 7.

Европа в IX веке.  Бьярмаленд. Крым

Европейские правители IX века

Византия

802–811 гг. – Никифор I Геник

811 гг. – Ставракий

811–813 гг. – Михаил I Рангаве

813–820 гг. – Лев V Армянин

820–829 гг. – Михаил II Травл

829–842 гг. – Феофил Логофет

842–867 гг. – Михаил III

867–886 гг. – Василий I Македонянин

886–912 гг. – Лев VI

Англия

802–839 гг. – Эгберт

839–858 гг. – Этельвульф

858–860 гг. – Этельбальд

860–865 гг. – Этельберт

865–871 гг. – Этельред I

871–901 гг. – Альфред Великий

Дания[73]

Годфрид

Олав II

Хемминг

Сивард Кольцо

Рагнар Лодброк

Сивард III

Эйрик

Кнут I

Франция (Западно-Франкское королевство)

843–877 гг. – Карл II Лысый

877–879 гг. – Людовик II Заика

879–882 гг. – Людовик III

879–884 гг. – Карломан II

884–887 гг. – Карл III Толстый

888–898 гг. – Эд I Парижский

898–922 гг. – Карл III Простоватый

Германия (императоры Запада)

800–814 гг. – Карл Великий

814–840 гг. – Людовик I Благочестивый

840–855 гг. – Лотарь I

855–875 гг. – Людовик II

875–877 гг. – Карл II Лысый

881–887 гг. – Карл III Толстый

891–894 гг. – Гвидо Сполетский

892–898 гг. – Ламберт Сполетский

896–899 гг. – Арнульф Каринтийский

Польша

842–? Пяст, пахарь

?–892 гг. – Земовит

892–930-е гг. – Лешек

Россия

? – ок. 860 г. – Гостомысл

862–879 гг. – Рюрик

879–912 гг. – Олег Вещий

Шотландия

792–805 гг. – Константин

805–807 гг. – Коналл мак Тадг

807–811 гг. – Коналл мак Эйдан

811–835 гг. – Домналл III

835–839 гг. – Эд мак Боанта

839–841 гг. – Алпин II

841–858 гг. – Кеннет I

858–862 гг. – Дональд I

862–877 гг. – Константин I

877–878 гг. – Эд Белоногий

878–889 гг. – Гирик и Эохейд

889–900 гг. – Дональд II Безумный

Швеция

765–812 гг. – Сигурд Кольцо

812–835 гг. – Стен Вялый

835–846 гг. – Бьерн I Железнобокий

846–850 гг. – Эрик II Бьернсон

850–866 гг. – Эрик III Рефилсон

866–868 гг. – Карл Узурпатор

868–887 гг. – Бьерн II Эриксон

887–906 гг. – Эрик IV Бьернсон

Испания

791–842 гг. – Альфонсо II Целомудренный

842–850 гг. – Рамиро I

850–866 гг. – Ордоньо I

866–910 гг. – Альфонсо III Великий

Римские папы

795–816 гг. – Лев III

816–817 гг. – Стефан IV (V)

817–824 гг. – Пасхалий I

824–827 гг. – Евгений II

827 г. – Валентин

827–844 гг. – Григорий IV

844–847 гг. – Сергий II

847–855 гг. – Лев IV

855–858 гг. – Бенедикт III

858–867 гг. – Николай I Великий

867–872 гг. – Адриан II

872–882 гг. – Иоанн VIII

882–884 гг. – Марин I

884–885 гг. – Адриан III

885–891 гг. – Стефан V (VI)

891–896 гг. – Формоз

896 г. – Бонифаций VI

896–897 гг. – Стефан VI (VII)

897 г. – Роман

897 г. – Теодор II

898–900 гг. – Иоанн IX

IX век представляет собой важную эпоху в исторических анналах Европы, ибо он стал свидетелем учреждения постоянных монархий и правительства в большинстве его стран и государств, а папы впервые начали возноситься на ту недосягаемую высоту, на которую поднялись впоследствии, в качестве не только духовных наставников, но и политических арбитров Европы. Римская империя, ослабленная развратом и нечестием своих правителей, изнеженностью и роскошествами высших классов и абсолютной закрепощенностью низших, оказалась не способна отразить нападения варварских орд, которые раз за разом опустошали ее земли и завоевывали далеко раскинувшиеся и незащищенные провинции, так что ей пришлось отозвать свои легионы из подвластных колоний для обороны собственной столицы, вследствие чего освобожденные от ига римских солдат подданные народы один за другим приобретали независимость от опустившегося и выродившегося Рима, в 476 году ставший вассалом Греческой империи, которой когда-то был господином, и много лет оставался под ее ярмом. В 726 году он освободился от владычества византийских императоров и перешел в полное подчинение своим правителям-папам, при которых на какое-то время возродилась его прежняя слава; короли трепетали, слыша громы из Ватикана, и принцы и аристократы отправлялись в паломничество к его святыням.

В Англии бурное семицарствие прекратилось в 827 году, когда семь корон объединились на челе Эгберта; и век закончился достопамятным правлением короля Альфреда, величайшего из саксонских монархов, который, избавив свою страну от иноземных угнетателей, посвятил труды поддержке образования, способствованию торговле и составлению справедливых и беспристрастных законов; и его благодарные соотечественники могут не без оснований считать его тем, кто заложил фундамент будущего величия их нации, благодаря тому, что отдал силы на создание оплота и станового хребта Британской державы – военного флота и, обратив взор к морским открытиям, впервые дал импульс тому духу, который с тех пор позволил Великобритании называться морской державой.

Светлокожие и длинноволосые франки, выйдя из густых лесов Германии, пересекли Рейн под предводительством своего вождя Фарамонда, дали Франции ее современное название, а также, как говорит предание, династию королей-Меровингов, однако едва ли можно сказать, что у них существовало королевство или даже постоянное правительство до прихода к власти Шарлеманя – Карла Великого в 767 году, и франкские правители в первую очередь были военачальниками и полководцами, чья власть распространялась на весьма небольшую долю нынешней Франции и чьи имена были неизвестны за тесными пределами их собственных владений. На смену им пришла династия rois faineants, «ленивых королей», при которых фактическими правителями королевства были майордомы – дворцовые, управляющие дворцами, и именно они благодаря своим победам впервые расширили и прославили его и положили конец попыткам сарацинских захватчиков установить свою власть и религию в Северо-Западной Европе, лишив их всяких надежд на это благодаря судьбоносному поражению, которое нанес мусульманам самый знаменитый из maires du palais, майордомов, Карл Мартелл, который со своей доблестной армией франков одержал решительную победу на кровавом поле Тура.

Норвегия, Швеция и Дания породили в лице своих викингов тот вселяющий страх народ морских разбойников, которые, жаждая заполучить богатства своих более мирных и оседлых соседей и предпочитая полную приключений жизнь пиратов мирному труду ремесленников и землепашцев в своих неприютных землях, изводили окружающие берега постоянными набегами в поисках добычи и под именем варягов попали в летописи 864 года как свергшие Новгородскую республику и основавшие в ней монархию. Банда этих рыцарей наживы, оставив Россию, впоследствии стала опорой и самой доверенной гвардией поздних византийских кесарей, в то время как их скандинавские соотечественники в 905 году вырвали у Франции обширную и плодородную провинцию Нормандия и посадили своих вождей на английский трон, а в 1080 году эти выходцы с севера овладели Сицилией и южной частью Италии, где основали Сицилийское королевство под властью своего вождя Рожера II.

Пруссия, населенная ветвью литовского народа, которая, идя по течению Вислы, обосновалась у речного устья на берегу Балтийского моря, в течение нескольких веков хранила свою дикую независимость с идолопоклонством и первобытными нравами, хотя соседние государства Германия и Польша несколько раз предпринимали попытки обратить ее в христианство. В 1230 году Пруссию завоевали тевтонские рыцари, которые в конце концов силой заставили их отказаться от язычества.

Германская империя датирует свое возникновение эпохой победоносного Карла Великого, который, присоединив ее к Франции в 800 году, заставил короновать себя императором Запада в Риме и прибавил к орлу, символизировавшему власть императора, вторую голову, которая обозначала, что в нем объединились империи Рима и Германии; однако его преемники не унаследовали ни его политической прозорливости, ни военного или законодательного таланта; потомки разделили его владения, и в 912 году принцы и аристократы Германии заявили о своей независимости, и их страна отделилась от Франции при первом императоре Конраде, чьи преемники отныне избирались на престол великой конфедерацией принцев, баронов и рыцарей Германской империи.

Республика Венеция была основана в 803 году. Город построен в V веке на семидесяти двух островках Адриатического моря. Его основала колония итальянцев, которые, бежав из городов при приближении варварской орды Аттилы, нашли убежище на этих бесплодных пустошах, где благодаря предприимчивости и таланту возвели богатый и прекрасный город, а их обширная коммерция впоследствии позволила им создать величайшее торговое государство Средневековья.

Историю Польши, которую населял сарматский, или славянский, народ, можно включить в историю России с самых ранних времен до IV или V века христианской эры, когда ее прошлое покрыто густым туманом вплоть до обращения в христианство ее князя Мешко (Мечислава) в 965 году по случаю брака с дочерью короля Венгрии, который был христианином; и в то время ее правители признавали – по крайней мере, для части своей земли – сюзеренитет Германской империи и принимали участие в ее войнах и походах. Дочь Мешко вышла замуж за короля Дании Свена и стала матерью Кнуда, датского завоевателя Англии; а его преемник Болеслав I после продолжительной войны с императором Германии Генрихом II за владение Богемией прибавил к своему княжеству Силезию и Моравию и освободился от феодальных обязательств по отношению к империи. Он принял первым титул короля Польши и умер в 1025 году.

В этот период Греческая империя, хотя уже и находилась в состоянии упадка, все же оставалась оплотом учености и науки в Европе, и в ней развитие искусства и литературы продолжалось в тот период, который у других народов континента по праву можно называть темными веками. «Россия, по-видимому, – говорит Гиббон, – должна бы была быстро продвигаться вперед на пути к просвещению, так как находилась в близких сношениях с константинопольской церковью и с константинопольским правительством, относившимися в ту пору с основательным презрением к невежеству латинов. Но византийская нация была раболепна, изолирована и близка к упадку; после того как Киев утратил свое прежнее значение, плавание по Борисфену было остановлено в пренебрежении; великие князья Владимирские и Московские жили вдалеке от моря и от христианского мира, и разделившаяся на части монархия подпала под позорное и варварское татарское иго».

Царство Бьярмаленд, столь прославленное в сагах и преданиях Севера в раннее Средневековье европейской истории, охватывало современные губернии Перми и Архангельска от берегов Онеги и Двины до мрачных склонов Уральского хребта. Это была страна бьярмов, в которой побывал Оттар, старый датский капитан, и описал ее королю Альфреду. Путешествуя вдоль скандинавского побережья, он посетил далекие берега Белого моря и нашел там мирный и культурный народ успешных и предприимчивых землепашцев, населяющих хорошо построенные деревни и города. Ему показалось, что они говорят на одном языке с финнами[74], очень грубым и примитивным племенем, обитавшим на севере Швеции. В то время на Двине стоял крупный торговый город Sigtem, или Бирка, куда летом часто приплывали купцы из Скандинавии и где бьярмы продавали северянам не только пушнину, соль и железо, которые производились в их стране, но также индийскую утварь, попадавшую к ним с караванами через хазар и болгар и по Каспийскому морю на кораблях персов. Чердынь, или Великая Пермь, по Страленбергу, представляла собой грандиозный рынок в тот ранний период, и, видимо, там часто бывали торговцы из Азии и всех областей Восточной Европы. В этом регионе по сей день сохранились многочисленные развалины крепостей и гробниц; и «несомненным доказательством, – говорит Притчард, – реального существования древней торговли с Востоком является огромное количество восточных монет, обнаруженных в захоронениях и других местах на всей территории этой страны от Ладожского и Онежского озер до Двины. Эти монеты, тщательно изученные множеством антикваров в Германии и России, представляют собой серебряные деньги, чеканившиеся халифами и другими восточными государями, правившими до 1000 года нашей эры, и многие из них – это серебряные персидские монеты того вида, которые были в хождении у арабов до 695 года, когда впервые появились арабские или сарацинские деньги. Из этих фактов месье Фран и другие ученые мужи сделали заключение, что в Средние века существовало интенсивное сообщение между восточными странами Европы и северным побережьем, которое тогда населяли скандинавские и финские народности, и странами у Эвксинского Понта и Каспия, куда незадолго до того проникли искусство и культура Южной Азии».

Арабские авторы также говорят о далеком царстве к западу от Верхней Волги, в трех месяцах пути от земли болгар, где летом не бывает ночи, а зимой – дня и где мороз настолько жгуч, что приезжающие из той страны даже летом привозят с собой такой суровый холод, что он может погубить деревья и растения; «по каковой причине, – замечает древний историк, – многие народы запрещают им появляться на своей земле».

Есть сведения, что еще с самых далеких времен знаменитую ежегодную ярмарку в Нижнем Новгороде устраивали в Макарьеве, в окрестностях города, откуда она переехала лишь в последние годы; и представляется вероятным, что купцы со всех стран Азии и даже из Западной Европы порой торговали своими товарами на ее рынках; монеты саксонских королей Англии были найдены между Ладожским озером и Пермью, а в Оренбургской губернии при раскопках найдено множество осколков английской керамики.

В скандинавской саге об Олаве Святом содержится рассказ о походе двух викингов по имени Карли и Гуннстейн вокруг Северного мыса в Бьярмаленд на беломорском побережье, где они наторговали шкур в городе Бирке, что в устье Двины, близ того места, где сейчас стоит Архангельск, продолжили путь и разорили храм и идола Йомалы[75], главного божества финских племен; они взяли чашу с серебряными монетами, покоившуюся у него на коленях, сняли золотые украшения с его шеи и затем забрали из гробниц похороненных там вождей сокровища и драгоценности; унеся с собой все, что там было ценного, они удалились под защиту своих кораблей. Алчные северяне, по-видимому, предпринимали множество подобных попыток поживиться за счет богатств и товаров, накопленных бьярмами в городах благодаря торговле и ремеслу; и около IX века викинги заложили поселение Колмогоры (Холмогоры) на острове в устье Двины, где впоследствии, в XIII или XIV веке, новгородцы воздвигли монастырь под предводительством своего воеводы Стефана, с которого впоследствии туземцы заживо содрали кожу[76], и завоевали и обратили в христианство процветающее царство Бьярмаленд. В X веке король Норвегии Эрик, сын Харальда Прекрасноволосого, отправился в морской поход в Белое море и, высадившись на тамошних берегах, как рассказывают саги, бился во многих битвах и одержал много побед. Его сын Харальд Серая Шкура спустя годы также вторгся в страну, сжигая и уничтожая все возделанные поля и деревни, лежавшие на его пути; и, полностью разгромив бьярмов в ожесточенной битве на Двине, ушел с их земли, опустошив ее и превратив в пустыню. Скандинавский скальд того времени Глумр Гейрасон такими словами воспевает этот набег:

Я видел, Харальд гнал мечом

Кровавым племя бьярмов.

В ночи они бежали прочь,

И град горел им вслед.

То было на брегах Двины,

Где вырос лес мечей,

Героем был бы признан тот,

Кто б мир туда принес.

Перевод К. Волгина

По свидетельствам, собранным Мюллером, Великая Пермь была завоевана в XII веке вышеупомянутым святым Стефаном Пермским, русским новгородцем, который изобрел пермяцкий алфавит и основал монастырь в устье реки Двины. Эверт Избрант Идес[77] в своем повествовании о путешествии по Сибири в 1692 году описывает жителей Великой Перми и замечает, что «народ здесь говорит на языке, который не имеет ничего общего с московским, а скорее близок к немецкому языку населения Лифляндии; кое-кто из моих спутников, знавших этот язык, понимал многое из местного наречия». Он рассказывает, что их столица – очень большой и богатый город, окруженный соляными варницами, в котором живет «много видных купцов и ремесленников, искусных главным образом в работах по серебру, меди и кости»; однако замечает, что «у них нет крупных поселений или городов и они живут в основном в маленьких деревнях, разбросанных там и сям в обширных лесах», и добавляет, что их территория граничит с лесом. «По одежде и внешнему облику, – говорит он, – как мужчины, так и женщины мало отличаются от русских… Они исповедуют православие, являются подданными их царских величеств и платят им положенную дань; однако же не знают никаких наместников или воевод, а выбирают сами себе судей… Все они, кроме тех, которые живут по одной стороне реки Сысолы, промышляют серой пушниной и обрабатывают землю».

Самые древние обитатели Крыма, о которых до нас дошли хотя бы какие-то сведения, – это кельтское племя киммерийцев, которое, будучи изгнанным оттуда скифами, вернулось на Дунай; а скифы были вытеснены из Северной Персии царем Ассирии Нином и завладели всей страной, носящей их имя. Остатки киммерийцев, найдя убежище в горных районах Крыма, впоследствии стали известны под именем тавров, и этому народу приписывают множество пещер в скалах Инкермана[78]. Примерно за 1700 лет до Рождества Христова амазонская царица повела своих воительниц за Дон и учредила в Тавриде культ Марса и Дианы, на чьих алтарях дикие тавры приносили в жертву всех чужаков, которые высаживались на их берегах или иным образом попадали к ним в руки[79], и где спасенная Орестом и Пиладом Ифигения стала жрицей. В VI веке до Рождества Христова греки основали в Крыму колонию[80] и построили там Пантикапей, где теперь стоит Керчь, и Феодосию, или Кафу; а эвксинские гераклейцы с колонией из Малой Азии примерно в то же время основали Херсон, причем название гераклейского Херсонеса, данное греками полуострову, на котором стоял город, происходит от них. Вскоре у греческих поселенцев начала процветать торговля; они строили города и храмы и перенесли в Крым греческие искусства и цивилизацию; и, как сообщает нам Демосфен в своей речи против Лептина, в определенный момент времени Афины ежегодно ввозили из Крыма от 300 до 400 тысяч медимнов зерна. В 480 году до Рождества Христова фракийцы, выгнав скифов с Керченского полуострова, основали монархическое государство[81], но триста лет спустя племя сарматов, или савроматов, мидийского происхождения овладело Крымом и в союзе с горными таврами вторглось в Босфор и Херсон, вытребовав с местных жителей огромную контрибуцию.

С того времени они постоянно изводили и грабили эти провинции вплоть до 81 года до нашей эры, когда весь Крым покорился армиям понтийского царя Митридата Великого, который перенес в Пантикапей столицу своего государства и выгнал савроматов в Скифию. Примерно шестнадцать лет спустя, после того как в ходе длительной войны с римлянами Митридат потерпел разгром от Помпея, его сын Фарнак взбунтовался против него и убедил войска поднять мятеж против государя; и царь, оказавшись в осаде в собственной столице, покончил с жизнью самоубийством при помощи яда[82], а римляне отдали его земли Фарнаку, за исключением города Фанагории, в котором они установили республику в награду его гражданам, которые первыми покинули своего злосчастного монарха[83].

Примерно в 62 году христианской эры сарматское племя аланов проникло в Крым и принудило царей Босфора платить им дань. Их владычество продлилось почти полтора века, когда они в свою очередь были вытеснены готами, и именно под властью готов во время правления Диоклетиана и Константина христианство проникло в страну, которой они владели дольше, чем какой-либо иной народ, и она более тысячи лет, почти до конца XVI века, сохраняла названия Готия. Несколько епархий были созданы в Херсоне, Босфоре и у готов на границах Черного моря, чьи скифские берега теперь были усеяны аккуратными, густонаселенными деревнями в окружении облагороженных сельскохозяйственных угодий; но в 357 году мирные и трудолюбивые греки были вынуждены подчиниться превосходящей силе гуннских орд, которые сожгли и уничтожили их поля, сады и дома и в конце концов заставили весь народ уйти в скифские степи. Они, однако, все же сохранили свои жилища в Крымских горах и на Керченском полуострове вместе с остатками аланов и тавров, где те хранили династию христианских царей; и, снова оказавшись под угрозой гуннского нашествия после смерти Аттилы, они взмолились о помощи греческому императору, который тогда построил стену для защиты их страны от степных кочевников и две крепости в Алуште и Гурзуфе на южном берегу. Однако в первой половине V века Боспорское царство полностью прекратило существование, хотя горные готы еще на тысячу лет сохранили крепость Мангуп-Кале. В 464 году в Крым вторглись болгары, которые владели страной до 679 года, когда ее завоевали авары и хазары, которые также покорили готов в Мангуп-Кале, тавров и хорошо укрепленные и обороняемые греческие города. Хазары, которых гунны вытеснили на Северный Кавказ, впервые описаны у греческих авторов в 626 году, когда одна из хазарских орд поставила свои палатки с волжских берегов к грузинским горам по приглашению греческого императора Ираклия, чтобы помочь ему в войне с Персией[84]. На их землю часто вторгались печенеги – еще один татарский народ, который во второй половине IX века пришел в Крым, а затем обустроился возле устья Днепра; они вели широкую торговлю и переписку с Константинополем, и их империя просуществовала около ста пятидесяти лет, когда на них напали куманы, или половцы, тоже татарское племя, которое овладело Крымом, сделало Судак (Солдайю) своей столицей и заставило печенегов отступить в их прежние места обитания в азиатских пустошах. В южных горных районах Крыма, на высоком известковом утесе, на самом краю бездны, глядя на плодородную и прекрасную долину Иосафата, стоит город или, скорее, крепость Чуфут-Кале, центральное поселение и столица иудейской секты караимов, вероятно единственный город в мире, который принадлежит исключительно своему народу и управляется в соответствии с их собственными муниципальными законами[85]. По караимскому преданию, они пришли в Крым еще до христианской эры из Ассирии, куда их угнали в рабство, и свое происхождение они, как утверждают сами, ведут от колена Иуды, а для своего жительства выбрали вершины этих высоких круч потому, что, как рассказывают их легенды, они напоминают Иерусалим. Караимы отличаются от остальных иудеев, которые считают их еретиками и раскольниками, в том, что не принимают учения Талмуда, составленного, вероятно, уже после их ухода из Иудеи; и их синагога в Чуфут-Кале насчитывает не менее тысячи лет, а одно из надгробий городского кладбища датировано 640 годом. Несколько представителей этой же секты по сей день держатся подле обломков иерусалимских стен, где они собираются каждую пятницу, чтобы вместе оплакать былую славу древнего города; и значительное их число рассеяно между деревнями и городами России и Польши, так как они переселились туда после того, как монголы вторглись в Тавриду и на время лишили их скалистого убежища; но и в любой земле они считают Крым, где даже русские хозяева уважают их за необычайную честность и прямоту в делах, родным домом, а долину Чуфут-Кале – наивысшим духовным авторитетом своего культа; и все они желают, чтобы после смерти их прах упокоился рядом с останками праотцов на кладбище, разбитом в долине под его белыми стенами[86].

В 840 году константинопольский император Феофил сделал Крым херсонской провинцией и объединил с греческими городами на Кубани; и в середине X века она еще оставалась частью Греческой империи и туда высылались политические преступники. В 842 году Феофил возвел крепость и основал торговую колонию в Саркеле (Белой Веже) на берегу Дона, что привело Византию в соприкосновение с печенегами и Хазарским каганатом, хотя на греческом троне еще прежде того восседала императрица из хазар.

Глава 8.

Святослав. Покорение хазар. Вторжение в Греческую империю. Княжества. Поражение и смерть Святослава

В 945 году, перед тем как отправиться в Константинополь, великая княгиня Ольга передала власть в руки сына Святослава Игоревича, которому в то время было тридцать пять лет от роду.

По возвращении княгини, принявшей крещение от греческого патриарха в константинопольском соборе Святой Софии, она попыталась уговорами и увещанием при помощи красноречивых доводов сопровождавших ее греческих священников убедить сына последовать ее примеру и отречься от заблуждений язычества; но хотя тот и не объявил гонений на исповедавших христианство и во все годы своего правления позволял свободно отправлять все ритуалы и обряды их религии, а также доверил матери воспитание и обучение его детей, когда отсутствовал в многочисленных военных походах, все же ее старания пропали втуне, ибо он оставался твердым приверженцем идолопоклонства и жестокого культа своей страны, считая, что христианская вера, которую он отождествлял с греческой роскошью и изнеженностью, приводит к вырождению народов и стран, которые становятся избалованными трусами. Презирая и осуждая все достижения цивилизации и даже самые простые повседневные удобства, он сопротивлялся всем улучшениям, которые вводила его мать, и стремился возродить в России варварские обычаи, примитивные нравы и кочевой образ жизни предков, диких и неоседлых славян. Вскоре после прихода к власти он покинул киевский дворец и вместе с дружиной и личными слугами набрал большую регулярную армию из самых диких племен своих владений и с ней разбил лагерь на равнине подле столицы; он отказался от всех удобств и не признавал иных заслуг, кроме тех, которые можно было заработать превосходным владением оружием и доблестью. Ни хижин, ни палаток, никакой иной крыши над головой, кроме открытого неба, не дозволялось его воинам, которые питали преданность к князю и чьи лишения и опасности он делил с ними наравне; по ночам, завернувшись в медвежью шкуру, положив голову на седло, он спал на голой земле и не признавал иной трапезы, кроме скудной порции мяса, обычно конины, сваренной или зажаренной на угле, и самых грубых корней или каши. Простая, неприхотливая жизнь и умеренность в потребностях, к которым он приучил свою дружину, а также установленная им строгая дисциплина позволили ему водить походы в дальние страны и вступать в бой с врагом, который значительно превосходил его и числом, и вооружением и доспехами, далеко опережавшим деревянные дротики, луки и пращи, составлявшие единственное оружие, которое было в ходу у русских; и, не обремененный багажом, в своих набегах и внезапных атаках застигал врасплох врагов, несмотря на изощренную оборону, прежде чем они успевали заметить приближение его войск или как следует приготовиться к защите.

Впервые свое оружие он обратил против Хазарского каганата на южных берегах Волги, который незадолго до того принужден оставить свои земли к северу от Крыма и в устье Днепра под натиском буйных кочевых племен печенегов и который к тому моменту значительно ослаб по сравнению с теми временами, когда хазары покорили Киев и грозили независимости самой Греческой империи. Около 963 года Святослав проник в их области и, наступая по равнинам, протянувшимся к северу от Кавказских гор, разгромил хазарские армии в ожесточенных боях, подошел к их столице Беленджеру, взял ее приступом, как и крепость Белая Вежа, где греческие инженеры построили оборонные сооружения для защиты богатого и густонаселенного города; и, осадив и взяв Тумен-Тархан, хазарский город на Таманском полуострове у Керченского пролива, который назвал Тмутаракань, он в конце концов заставил все Хазарское царство склониться перед силой его оружия и признать его власть. Затем он вторгся в кавказскую провинцию Сванетию и овладел Западным Кавказом, который русские удерживали в последующие полтора века.

В 966 году, когда европейским провинциям Византийской империи угрожало вторжение венгров, греческий император Никифор Фока послал за помощью к болгарскому царю Петру, чтобы помешать им переправиться через Дунай. Когда царь Петр отказал ему в просьбе, так как он сам недавно заключил союз с Венгрией, Никифор отправил послом в Киев патриция Калокира, сына херсонесского стратига, чтобы предложить Святославу вторгнуться в Болгарию, притом же греческий посол привез в дар великому князю 15 кентинариев[87] золота, чтобы оплатить расходы на экспедицию. «О высоком положении, которое занимал киевский двор в X веке, – говорит Финли в «Византийской империи», – свидетельствует то, как обращались к нему константинопольские царедворцы. Золотые буллы ромейского императора Востока, направленные к русскому князю, украшала висячая печать, равная по размеру двойному солиду, как на послании к королям Франции».

Но Калокир по прибытии в Киев предал своего государя и, провозгласив себя императором, вступил с русскими в переговоры о том, чтобы они поддержали его собственные притязания на византийский престол. Святослав охотно согласился на предложение и вскоре, воспользовавшись представившейся подобным образом возможностью еще на шаг приблизиться к Константинополю – конечной цели его честолюбивых планов, повел армию по гладким и болотистым равнинам Валахии к берегам Дуная, чьи тлетворные берега почти девятьсот лет спустя сыграют столь роковую роль для русского вторжения. Он пересек реку в 968 году и разгромил болгар в свирепой битве. Вскоре после этого болгарский царь умер, и Святослав овладел столицей Преславом и в конце концов сделался владыкой всего Болгарского царства. Однако лишь немного погодя он был вынужден оставить новообретенные земли, так как получил тревожные вести из Киева. Печенеги, воспользовавшись отсутствием великого князя и почти всей его армии, с большой ратью подступили к Киеву, чтобы отомстить русским за понесенные потери, разорив перед этим соседние края, и, осадив столицу, где находились тогда великая княгиня Ольга и сыновья Святослава, вскоре обрекли город на все бедствия голода. Но их триумф продолжался недолго, ибо русский воевода Претич, собрав храбрую, но немногочисленную и неорганизованную дружину из своих соотечественников, поспешно выступил на выручку осажденному городу и, прибыв на противоположный берег Днепра, ночью переправился через реку. Затем он велел дружинникам громко кричать и трубить в трубы; услышав шум, неприятель был охвачен тревогой, и по печенежскому лагерю поползли слухи, что это Святослав вернулся с Дуная со своей победоносной ратью, и захватчики поспешно бросились в бегство, после чего Претич вошел в город и освободил его. Вскоре после этого он вступил в переговоры с Курей, печенежским князем, и последовал взаимный обмен любезностями; в доказательство будущего мира и дружбы русский воевода подарил печенежскому князю щит, кольчугу и меч, а от него в ответ получил коня, саблю и колчан со стрелами; но печенеги едва успели отступить от Киева, как со всем своим войском прибыл Святослав, который, получив известие об опасности, грозившей его столице, немедленно покинул Болгарию и поспешил на помощь. Он преследовал печенегов и, догнав, разгромил всю их армию, после чего заключил мир с уцелевшими и позволил им живыми вернуться к себе на родину.

Восстановив мир, Святослав некоторое время оставался в Киеве. Его мать настойчиво упрашивала его не возвращаться на болгарскую войну, и Святослав согласился не покидать свое княжество до ее смерти. «Не любо мне сидеть в Киеве, – сказал князь, – хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы. Чего мне еще желать?» – «Видишь – я больна, – отвечала Ольга. – Когда похоронишь меня, отправляйся куда захочешь» – и три дня спустя она скончалась. Между тем император Никифор заключил союз с Болгарией и помог сыновьям царя Петра Борису и Роману вернуть отцовский престол, однако несколько месяцев спустя сам погиб в собственном дворце в Константинополе от руки его племянника и полководца Иоанна Цимисхия, который немедленно возложил на себя императорский венец. Второе и более грозное нашествие Святослава состоялось вскоре после восшествия Иоанна на престол. Он разделил свои владения между тремя сыновьями – Ярополком, Олегом и Владимиром – и снова выступил на юг с войском из русских, хазар и хорватов, числом 40 тысяч человек, вошел в Болгарию в 970 году и приступил к городу Преславу, или Маркианополю. Князю удалось взять его после тяжелой осады, когда его несколько раз отбрасывали от стен города, причем обе стороны проявили самую безрассудную отвагу. Святослав взял в плен царя Болгарии Бориса и его родных, хотя Борис вскоре умер в плену.

Молдавия, Валахия и Болгария, звавшиеся княжествами на дипломатическом языке, веками представляли собой поле боя и ристалище между сменявшими друг друга владыками Константинополя и беспокойными, воинственными племенами севера. Скифы и македонцы, сарматы и римляне, славяне и греки, русские и турки – все они в тот или иной период переправлялись через воды Дуная и сражались за обладание империи на его берегах, так как богатый город на Босфоре представлял собой манящую цель для всех честолюбивых и победоносных завоевателей Западной Азии за последнюю тысячу лет и их нашествия на тамошние земли и непрестанные войны сыграли свою роль в упадке восточного трона цезарей, когда в конце концов он сдался перед упорным и неустанным натиском османского султана Мехмеда. Эти провинции, которые римляне называли Дакией, где они основали колонию и ссылали туда некоторых самых ученых и добродетельных мужей, первоначально входили в состав Македонского царства, и там были найдены древние монеты возрастом вплоть до царствований предшественников Александра Великого. Очень мало известно о Дакии до времен ее завоевания римлянами, чьему вторжению, как повествует Страбон, местные жители противопоставили армию в две сотни тысяч человек. В конце концов они сдались перед полководцами Тиберием и Траяном. Римляне возвели над Дунаем каменный мост длиной более версты, который был разрушен в предшествующее правление императора Адриана из-за набегов сарматов. После падения Римской державы Дакию завоевали славяне и черные болгары, или гунны; и в то время как вторые образовали царство к югу от Дуная, получившее их имя, и сохраняли номинальную независимость вплоть до турецкого завоевания в XV веке, Молдавия и Валахия объединились с Венгрией, чьи правители приняли титул царей Венгрии, Валахии и Кумании, причем последнее именование применялось к Молдавии и было образовано от названия куманов, то есть половцев, которые нашли приют в этой земле, когда монгольские орды Чингисхана выгнали их из России. Эти провинции в конце концов обратились за помощью к туркам-османам, которые, прогнав венгров, с тех пор правили страной, хотя ее жители до начала XVIII века владели привилегией выбирать собственных господарей. Затем, когда они лишились этого права, пост превратился в предмет торга и стал принадлежать тому, кто больше заплатит, и обычно его занимали греки; и в течение восьмидесяти лет, начиная с середины XVIII века до начала XIX, шестьдесят этих правителей были смещены, а двадцать пять – убиты по приказу Порты. Такое правление создавалось не с целью образовать великую или цивилизованную нацию; вследствие этого упомянутые области, хотя и располагая множеством полезных ископаемых, плодородной почвой, обильно рождающей хлеб, плоды и дерево, и пастбищами, питающими тысячи голов скота, надолго погрузились в самую глубокую бездну деградации, и тот великий гнет, которому их знать подвергалась со стороны чужеземных правителей и захватчиков, она, в свою очередь, обрушивала на несчастных крестьян, которые, когда сама их жизнь, права и собственность находились в руках порабощенной знати или свирепых и жестоких завоевателей, надолго погрузились в мучительную нищету, чудовищное невежество и апатию. Довольствуясь жалкими землянками, лохмотьями и плодами, росшими почти что без вмешательства на их полях, которые они едва бороздили все теми же деревянными сохами, которые сохранились еще от далеких предков – древних даков, местные крестьяне не заботились ни о том, чтобы сажать побольше, ни о том, чтобы трудиться упорнее ради обогащения своих хозяев или прокорма чужеземных солдат; и все же они гордо заявляют, что происходят от римских поселенцев, и их неграмотный диалект по-прежнему напоминает классическую латынь – язык Древнего Рима.

Во времена вторжения Святослава новый византийский император Иоанн Цимисхий был занят тем, что усмирял внутренние беспорядки в восточных провинциях своей империи, и русские пересекли Балканы почти беспрепятственно, после чего осадили и захватили Филополь. Там они приняли посольство от Цимисхия с предложением условий мира и требованием, чтобы они оставили Романию; но великий князь отвечал ему, что Константинополю следует готовиться к встрече неприятеля и будущего господина. «Никогда, – сказал он, – не уйдем мы из столь прекрасной страны, пока вы, греки, не выкупите свои города и пленников, которые теперь находятся в нашей власти! Если вы отвергнете эти условия и не заплатите, то покиньте Европу и уйдите в Азию: вы женщины, а мы мужи по крови». В то же время он отказывался от всякого золота, серебра и других даров, которые предлагала ему византийская знать на его пути, желая умиротворить варваров, чем заработал восхищение противников; и они сказали, что предпочли бы служить такому царю – тому, кто предпочитает золоту оружие, ибо он не принимал иных даров и выкупа, кроме вооружения и доспехов. Выкованные из железа искусными греками, они намного превосходили деревянные копья и дротики, которые вместе с плетенной из конопли кольчугой, стрелами и кожаными щитами были единственным снаряжением его солдат и азиатских союзников.

Получив эту угрозу русского полководца, император следующей же весной 971 года вышел в поле во главе армии в 15 тысяч пеших воинов и 13 тысяч всадников, не считая отборной гвардии, звавшихся бессмертными, и мощной батареи полевых и осадных орудий. Кроме того, он послал флот в триста галер с множеством более мелких судов вверх по Дунаю, чтобы перерезать коммуникации русских с их страной, и, выступив из Адрианополя, пересек Балканы, или Haemus Mons. Между тем русское войско подошло к Аркадиополю, где один из отрядов был захвачен врасплох и разгромлен греческим полководцем Вардой Склиром, а остальные снова вернулись в Болгарию, и по приближении императора те войска, которые стояли в Преславе, покинули город и встретились с его силами на открытой равнине. В ходе яростного сражения Цимисхий полностью разгромил русских, и 8 тысяч их воинов полегли на поле боя; а отряд, засевший в окрестностях Силистрии, увидев, что вражеская конница взяла их в кольцо, предпочли убить себя собственными мечами, нежели попасть в руки неприятеля. «Они поступают так, – говорит Лев Диакон, – основываясь на следующем убеждении: убитые в сражении неприятелем, считают они, становятся после смерти и отлучения души от тела рабами его в подземном мире. Страшась такого служения, гнушаясь служить своим убийцам, они сами причиняют себе смерть»[88]. Через два дня греки штурмом взяли Преслав, подожгли царский дворец, укрепленный, как цитадель, причем в огне погибло 8 тысяч оборонявших его русских, а остаток гарнизона в пять сотен солдат был предан мечу. Изменнику Калокиру удалось бежать в Доростол, или Дристр, где Святослав окопался с другой половиной своих войск, и Цимисхий, отпраздновав пасху в Преславе и восстановив сыновей Бориса на болгарском престоле, последовал за великим князем и блокировал Дристр с суши и с воды, укрепив собственный лагерь валом и рвом. Гарнизон предпринял несколько отчаянных вылазок во главе с самим Святославом; из-за голода их мучения стали невыносимы, и в конце концов после осады в течение шестидесяти пяти дней русский полководец со своей дружиной сделал еще одну попытку прорваться сквозь вражеское окружение. Но его истощенные пешие воины не могли совладать с облаченными в сталь греческими всадниками при сильной поддержке бесчисленных лучников и пращников, которых греки поставили под укрытием в разных частях лагеря и которые целились в русских всякий раз, когда представлялась возможность выстрелить без всякой опасности для себя. Тем не менее бой продолжался целый день, и русские сражались столь доблестно, что современники приписывают победу императорской армии исключительно личному заступничеству святого Феодора, который, по их утверждению, возглавил ту знаменитую атаку греков, сломившую русскую дружину и доказавшую превосходство христианских солдат над языческими варварами.

Наутро после разгрома Святослав отправил посланца в греческий лагерь с предложением мира. Великодушные условия, с которыми тот вернулся, свидетельствовали о том, что Цимисхий считал неблагоразумным доводить Святослава до крайности и отчаяния и сознавал, что, если он будет требовать, чтобы русские сложили оружие, это лишь приведет к уничтожению Дристра или к затяжной осаде и новому кровопролитию. Император удовольствовался тем, что великий князь отдал всю свою добычу, рабов и пленников и принес самую торжественную клятву, что больше не пойдет войной на Греческую империю или ее колонии в Грузии и на Херсонесе; также Цимисхий позволил русским вернуться по Дунаю на ладьях, возобновив прежний договор о торговле и морском сообщении между их странами. В то же время он раздал по мере зерна всем русским воинам, которых из-за лишений осталось меньше половины от первоначального числа; и когда в июле 971 года был заключен мир, обе стороны договорились встретиться для беседы. В сопровождении крупного отряда конных телохранителей император в блестящих доспехах, на великолепном скакуне подъехал к берегу Дуная, где и встретился со Святославом, прибывшим по воде в ладье, на которой сидел на веслах и греб вместе с приближенными. Некоторое время они разговаривали, причем Цимисхий оставался на коне на берегу, а великий князь, подойдя к берегу, продолжал сидеть на корме своей лодки. Вокруг столпились греки, желая посмотреть на русского вождя, и Лев Диакон, знакомый со многими очевидцами, описывает его как человека «умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносого, безбородого, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос – признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные». В одном ухе у него была золотая серьга, украшенная карбункулом между двумя жемчужинами, и выражение его лица, по словам императорского историка, было угрюмое и дикое.

Сразу же после этой беседы великий князь ушел из Дристра (Силистры) со своей поредевшей ратью, а Цимисхий поставил в городе сильный гарнизон и в конечном счете подчинил всю Болгарию, восставшую против греков.

Русские погрузились на свои утлые ладьи и поплыли к устью Днепра, но немногим из них, разочарованным провалом когда-то блестящих надежд на победы, суждено было вновь увидеть родные степи. Поднялась буря, не было попутного ветра; высокие волны Эвксина кидали их ладьи то вверх, то вниз, и путь, на который обычно уходило за несколько дней, занял много недель. Наконец, после долгого и опасного путешествия Святослав достиг устья Днепра с остатками своей армии; однако установилась необычайно суровая зима, и они были вынуждены провести несколько гнетущих месяцев на льду. Провизия подошла к концу, они терпели ужасные мучения от голода, и многие из них умерли, прежде чем Святослав снова смог продолжить путь. Но их несчастья на этом не закончились; ибо после наступления весны великий князь поплыл с оставшимися спутниками по реке, и тогда печенеги вместе с соседними племенами, которые находились в постоянной переписке с греками, и те, вероятно, подзуживали их перерезать отступление Святослава и не дать ему возвратиться в Киев, собрались с огромной ратью у речных порогов, чтобы помешать русским продолжить путь. Огромное число и свирепая наружность нападающих в первый миг вселила ужас в сердца оголодавших и изможденных воинов Святослава; и великий князь, увидев, что страх распространяется по его войскам, взошел на нос ладьи и так обратился к своим соратникам, глаза которых тщетно оглядывали берега в поисках безопасного места для высадки: «Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим – должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвым не ведом позор. Если же побежим – позор нам будет. Так не побежим же, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о своих сами позаботьтесь». Русские воины, воодушевленные решимостью своего вождя, ответили на эту речь: «Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим»[89] – и вслед за Святославом, спрыгнувшим на берег, яростно бросились на врага; однако в попытке пробиться сквозь неприятельские ряды великий князь был сбит наземь дротиком, попавшим в голову, и сразу же умер, а его тело захватили враги и унесли, ликуя. Когда грозный противник, когда-то внушавший им такой страх, погиб, печенеги громко закричали, торжествуя; а их предводитель велел сделать из черепа русского вождя чашу, которую оправили в золото и вывели такие слова: «Чужого ища, свое потерял».

Глава 9.

Владимир Великий. Обращение в христианство

Европейские правители, современные Владимиру Великому

Восточная империя

976–1025 гг. – Василий II Болгаробойца и Константин VIII

Германия

973–983 гг. – Оттон II Рыжий

983–1002 гг. – Оттон III Чудо Мира

1002–1024 гг. – Генрих II Святой

Англия

975–978 гг. – Эдуард Мученик

978–1013 гг. – Этельред II Неразумный

Франция

954–986 гг. – Лотарь

986–987 гг. – Людовик V Ленивый

987–996 гг. – Гуго Капет

996–1031 гг. – Роберт II Благочестивый

Польша

960–992 гг. – Мешко I

992–1025 гг. – Болеслав I Храбрый

Венгрия

997–1038 гг. – Иштван I Святой

Швеция

970–995 гг. – Эрик VI Победоносный

995–1022 гг. – Олаф Щётконунг

Дания

958–986 гг. – Харальд I Синезубый

986–1014 гг. – Свен I Вилобородый

1014–1018 гг. – Харальд II

Шотландия

971–995 гг. – Кеннет II Братоубийца

995–997 гг. – Константин III

997–1005 гг. – Кеннет III Вождь

1005–1043 гг. – Малькольм II Разрушитель

Испания

966–984 гг. – Рамиро III

984–999 гг. – Бермудо II Подагрик

999–1028 гг. – Альфонсо V Благородный

Римские папы

973–974 гг. – Бенедикт VI

974–983 гг. – Бенедикт VII

983–984 гг. – Иоанн XIV

984–996 гг. – Иоанн XV

996–999 гг. – Григорий V

999–1003 гг. – Сильвестр II

1003 г. – Иоанн XVII

1004–1009 гг. – Иоанн XVIII

1009–1012 гг. – Сергий IV

1012–1024 гг. – Бенедикт VIII

Несколько спутников Святослава под началом Свенельда, старого и уважаемого воеводы в войске великого князя, спасшись от мечей печенегов, добрались до Киева и поступили на службу к Ярополку, старшему сыну Святослава, которому к моменту смерти отца в 972 году исполнилось двадцать семь лет.

Это предпочтение и влияние, которое Ярополк позволял иметь на него своим боярам[90] и особенно Свенельду, вызвало зависть и вражду его брата Олега, среднего сына Святослава и князя древлян; и когда Олег встретил сына Свенельда Люта на охоте, он напал на него без какой-либо причины и убил. Возмущенный отец, желая отомстить убийце, обратился за правосудием к Ярополку и уговорил его объявить войну брату и вторгнуться в его земли; и князь, уступив требованию любимца, сразу же с войском выступил из Киева. Олег лично вышел навстречу противнику, но после яростной сечи его дружина в смятении бежала, мост, по которому отступал он со своими воинами, не выдержал и рухнул, и Олег утонул в реке, погребенный под множеством лошадиных и человеческих тел тех, кто разделил его участь. По известии об этом несчастье Ярополка охватили угрызения совести, и он, отыскав тело брата среди убитых, взглянул на страшное зрелище и воскликнул: «Смотри, Свенельд, этого ты и хотел! – а потом собственными руками похоронил Олега. После смерти князя его земли подчинились киевскому войску без сопротивления; и вскоре после этого воеводы и бояре, которые всецело управляли Ярополком, уговорили его завладеть Новгородом, где княжил его младший брат Владимир, но отсутствовал в то время, уехав в Скандинавию, и разделить княжество между боярами, которые помогали ему своими войсками и вооружением.

Сумев набрать небольшую дружину варягов[91], которые должны были помочь ему вернуть захваченные земли, Владимир сразу же вернулся в Россию, и, когда он вошел в Новгород со своим небольшим войском, народ встретил его с великой радостью и сразу же снова посадил Владимира на престол, причем он не нанес ни единого удара. Посадников Ярополка, которых застали в их домах врасплох, так что они не сумели подготовиться к сопротивлению, князь прогнал и велел сообщить его брату, что, раз он пришел в его владения как враг, пускай ждет ответного визита от новгородских войск. Вскоре у них появилась новая причина для распрей, так как Владимир потребовал себе в жены Рогнеду, дочь князя Полоцка – небольшого государства на Двине, но и его брат в то же время стал претендовать на руку княжны. Ее отец Рогволд, боясь оскорбить и того и другого князя, решил, чтобы его дочь сама выбрала, кого из двоих она возьмет в мужья. Она предпочла Ярополка и отвергла Владимира из-за того, что его мать была рабыней, и это привело Владимира в такую ярость, что он вторгся в Полоцк, разбил Рогволда в бою, захватил его с двумя сыновьями, самолично убил их и силой взял княжну в жены; потом, обратившись против Киева, он с крупными силами выступил на столицу брата. В такой нелегкой ситуации Ярополк обратился за советом и помощью к одному из своих воевод по имени Блуд, на верность и мнение которого он всецело полагался и которого осыпал многими почестями; но Блуд тайно вступил в сношение с Владимиром, от которого получил богатый подкуп, чтобы заставить его действовать в интересах новгородского князя, и посоветовал своему господину бежать из города, а не пытаться защитить его от врага, хотя такую возможность давали ему сильные городские укрепления; а потом сообщал Владимиру о тех местах, в которых Ярополк тщетно пытался найти убежище. Злосчастный князь бродил с места на место, а его мстительный враг неустанно следил за ним и преследовал его, пока в конце концов голод и ненастье не заставили Ярополка сдаться на милость брата; но, пока он еще обдумывал это намерение, возле Киева он столкнулся с искавшими его варягами, которые имели строгий приказ от Владимира не давать ему никакой пощады; и они зарубили его боевыми топорами прямо на виду у брата, который смотрел на происходящее из привратной башни.

Владимир Святославич родился в Киеве в 948 году и после разделения отцовских владений получил Новгородское княжество по просьбе местных жителей (его мать Малуша, одна из прислужниц Ольги, происходила из Новгорода). По одной из русских летописей, завладев всей империей благодаря убийству брата, он принял титул царя[92], хотя, по всей видимости, его преемники не звались царями вплоть до XV века, и, усыновив малолетнего сына Ярополка, родившегося уже после смерти отца, он взял в жены вдову брата. Она принадлежала к знатному греческому роду Восточной империи и равно славилась и своей красотой, и достоинствами, но ушла в монастырь и была истовой монахиней; однако войско Святослава осквернило и разграбило ее монастырь, она попала в плен к князю и была отправлена в Киев, где потом стала женой его старшего сына, которого теперь сменила на свирепого и жестокого Владимира. Вскоре после этого по его приказу умертвили воеводу Блуда, который так подло предал Ярополка, но вначале князь продержал его у себя в тереме три дня, осыпая величайшими почестями в награду за службу; однако заявил, что, как судья, должен был наказать человека, предавшего и обманувшего своего князя.

Хотя до обращения русских в христианство среди них нередко встречалось многоженство, все же второй брак Владимира вызвал ревность и возмущение полоцкой княжны Рогнеды, даже более чем убийство ее отца и двоих братьев; и она столь сильно вознегодовала, что Владимир выгнал ее из дворца и велел жить в уединении возле столицы, где он время от времени ее навещал.

Там Рогнеда размышляла о своих несчастьях, пока не решилась отомстить за них при первой же благоприятной возможности и отнять жизнь супруга. Войдя в его спальню однажды ночью, пока он спал, она схватила лежавший подле него кинжал и хотела уже вонзить оружие ему в сердце, как вдруг, проснувшись, князь схватил ее за руку и чуть было не убил на месте, если бы их сын не вбежал между ними и не умолил Владимира пощадить его мать. Его мольбы не прошли даром, потому что князь, обняв ребенка, оставил терем Рогнеды и после того пожаловал ей княжество, которым прежде правил ее отец.

Варяги, помогавшие Владимиру вернуть престол и прогнать брата, которые теперь составляли его гвардию и личную дружину, стали громко требовать награды за оказанные ценные услуги. Он настаивали, чтобы между ними разделили всю Киевскую область; и Владимир, обнаружив, что его богатств совершенно недостаточно, чтобы удовлетворить их алчные притязания и заставить их умолкнуть, и желая поскорее избавиться от таких буйных и назойливых союзников, посоветовал им поискать другого хозяина, не более благодарного, но более зажиточного, и пойти на службу к императору Константинополя, где вместо мехов и шкур наградой за верность им будут шелка и золото. «Вместе с тем, – говорит Гиббон, – русский государь убеждал своего византийского союзника распределять этих буйных детей севера по различным местам, употреблять их на службу, награждать их и сдерживать. Современные писатели упоминают о прибытии варангов, об их названии и об их характере; доверие и уважение к ним увеличивались с каждым днем, все они были собраны в Константинополе, чтобы нести службу телохранителей, а их ряды пополнились благодаря прибытию с острова Фулы (Великобритании) многочисленного отряда их соотечественников… Эти изгнанники были приняты византийским двором и сохраняли до последних времен империи наследственную безупречную честность и употребление датского или английского языка. Со своими широкими обоюдоострыми боевыми секирами на плечах, они сопровождали греческого императора и в церковь, и в сенат, и в ипподром, он и спал, и пировал под их надежной охраной, и в руках этих мужественных и преданных варангов находились ключи от дворца, от казнохранилища и от столицы».

В начале правления Владимира король Норвегии Эрик, сын Харальда, снарядил флот и войско и, проплыв по Балтийскому морю и Финскому заливу, высадился в том месте, где сейчас располагается Санкт-Петербург, и, выступив на город Альдейгьюборг[93], что на Ладожском озере, опустошил всю страну на своем пути, грабя и убивая жителей и сжигая их дома. Он осадил и захватил город и сжег его вместе с замком. За пять лет похода он опустошил все окружающие земли.

В 982 году волжские болгары вторглись в Россию, но были разгромлены и вынуждены отступить; и на следующий год великий князь, победив ятвягов (финское племя, которое до того времени оставалось незавоеванным и независимым от Руси), великий князь по возвращении в Киев провозгласил праздник в честь богов, чтобы возблагодарить их за многочисленные победы, и по распространенному обычаю среди народа бросили жребий о том, кого принесут в жертву богу грома Перуну на священном огне, который постоянно поддерживали перед его разукрашенным святилищем[94]. Народ встретил известие с энтузиазмом, но жребий пал на молодого христианина по имени Иван, чей отец Федор когда-то приехал из Константинополя и поселился в Киеве и отказался отдавать сына в жертву их нечестивому фанатизму. Тогда толпа собралась перед их домом и разрушила его, причем под обломками погибли и двое варягов. Однако, если верить русским историкам, это были единственные христиане, пострадавшие за свою веру в правление Владимира, хотя в тот период он ревностно строил статуи и алтари языческим божествам своей родины и истощал свои княжеские богатства и добычу, привезенную из походов в чужие земли, на умножение и украшение идолов и капищ. Слухи о его сокровищах и щедрости, о силе его войска, о многочисленной дружине и военных подвигах распространились среди других народов за пределами Руси; и некоторые европейские и азиатские государи отправили послов к его двору для заключения союза, чтобы заручиться его дружбой и помощью. Однако примерно в то же время Владимир начал сомневаться в истинности языческого культа своей родины и стал расспрашивать иноземных послов о различных религиях, которые они исповедовали, и окружающие государства честолюбиво возжаждали чести обратить столь прославленного и могущественного язычника; вследствие этого, спеша распространить свою веру, считая ее истинной, в обширной империи царя, они прислали к нему своих ученейших докторов, которые бы убедили Владимира в превосходстве их религии. Первые послы прибыли из Великой Болгарии на Волге, народ которой незадолго до того обратился в мусульманство, но их доводы не имели успеха; также Владимир отверг и Латинскую церковь, которую представляла депутация из Германии, поскольку не хотел признавать над собой владычества римского понтифика. Выслушав доводы хазарских иудеев, он спросил у них: «А где земля ваша?» – и глава посольства ответил: «В Иерусалиме. Однако разгневался Бог на отцов наших и рассеял нас по различным странам за грехи наши». – «Как же вы, – сказал Владимир, – иных учите, а сами отвергнуты Богом и рассеяны? Если бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы вы рассеяны по чужим землям. Или и нам того же хотите?» В конце концов греческий философ предстал перед царем и разъяснил ему Ветхий и Новый Заветы, рассказав о главных событиях, о коих они повествуют, и нарисовав убедительную картину Страшного суда, в которой постарался в самых ярких красках и выражениях изобразить блаженство спасенных и кару и страшные муки грешников. Впечатленный таким описанием, князь воскликнул: «Блаженство праведным и мучение грешным!» – «Крестись, – ответил грек, – и унаследуешь райское блаженство». Владимир отпустил его с богатыми дарами, но все же не сделал окончательный выбор и решил сначала отправить послов в Болгарию, Германию и Византию, чтобы посмотреть на все веры в тех местах, где их исповедуют. Жалкие мечети Болгарии и грубые церкви Германии из неотделанной древесины вместе с невежественным и необразованным народом резко контрастировали с великолепием и пышностью греков, где высокие, изукрашенные храмы и торжественные богослужения, которые проводили священники в богатом облачении под аккомпанемент прекрасного хорового пения, поразили и очаровали посланцев с севера; и по своем возвращении на родину они отчитались обо всем перед собранием киевских бояр и дружинников. Владимир обратился за помощью к этому совету, колеблясь принять столь важный выбор, и бояре так сказали царю: «Если бы плох был закон греческий, то не приняла бы его бабка твоя Ольга, а была она мудрейшей из всех людей».

Этот довод, а также рассказы и описания, привезенные русскими посланцами из Константинополя, полностью удовлетворили князя, и он постановил, что отныне его государство будет исповедовать византийскую веру; однако, будучи слишком гордым, чтобы окреститься у обычного скромного священника из тех, что к тому времени уже успели поселиться в Киеве, да и вообще у кого-либо иного, кроме высочайших сановников христианской церкви, и не желая просить у греческих императоров милости, чтобы послал тот епископов и миссионеров для обращения его народа и чтобы у него достало священников для всех концов страны, в 987 году князь пошел с войском в Крым и осадил богатый и людный город Херсон, что стоял на перешейке, известном грекам как Гераклейский Херсонес, неподалеку от того места, где находится современный Севастополь. Землю, на которой стоял Херсон, отделяла от остального Крыма восьмикилометровая стена, протянувшаяся от Черной речки до Балаклавы, и весь этот участок земли занимали сады и усадьбы жителей города, чью безопасность со стороны суши обеспечивала стена из известняка длиной более двух километров, а толщиною в полтора – два метра, и еще более массивную стену укрепляли три башни, из которых самая большая с пристроенным караульным помещением защищала главные ворота. Русский князь двенадцать месяцев держал город в осаде, но ему никак не удавалось взять его приступом, однако один грек-изменник по имени Анастас запустил стрелу к нему в лагерь с таким советом: «Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока». Владимир тут же воспользовался этой информацией и, отрезав акведук, снабжавший город водой, за несколько дней принудил жителей к сдаче, и они открыли ворота перед его дружиной. Тогда он предложил заключить мир с императорами Василием и Константином, которые совместно правили в Константинополе, и предложил вернуть им город Херсон, а также помочь греческим монархам усмирить беспорядки в их владениях на условии, что византийские императоры отдадут ему в жены свою сестру Анну; притом, если его условия не будут сразу же приняты, угрожал привести своих воинов под самые стены греческой столицы. В то же время он велел перевезти в Новгород бронзовые ворота и городской колокол Херсона в качестве трофея и поставить перед первой в городе христианской церковью, где в храме Святой Софии ворота остаются и по сию пору; хотя, как утверждают некоторые авторы, настоящие трофеи впоследствии польский король Болеслав II увез в Гродно и поставил в тамошнем соборе.

Уже не впервые византийский кесарь покупал позорный мир тем, что отдавал сестру или дочь в жены своему победителю, которого сам презрительно считал невежественным дикарем; и после некоторых колебаний страх греческих императоров перед местью Владимира возобладал над мольбами и просьбами сестры, которая согласилась стать женой русского князя лишь после уговоров искусных и хитрых священников, убедивших ее, что, пожертвовав собой ради своей страны и веры, она безусловно гарантирует себе вечное спасение души. Поэтому византийский двор согласился на предложение царя и осудил несчастную Анну провести остаток жизни в суровом климате севера, вдали от искусств и утонченных удовольствий ее веселой и вольной родины; и царевна, горестно попрощавшись с константинопольскими дворцами и увеселениями, навсегда покинула родной город и в сопровождении священников отплыла в Херсон. В тамошнем соборе херсонский архиепископ окрестил Владимира, получившего имя Василий, вместе с двенадцатью его сыновьями и всеми воеводами и боярами войска и в тот же день обвенчал его с гордой дочерью Константинополя, и перед обрядом князь торжественно отрекся от шести жен и восьмисот наложниц[95], бывших у него до той поры. Затем он вернулся в Киев, предварительно велев построить в Херсоне церковь Святого Василия[96] в честь своего святого покровителя и в память о своем обращении; привезя с собой жену и всех херсонских священников, включая тамошнего архиепископа и священника по имени Михаил, родом сирийца, бывшего, по словам некоторых авторов, епископом Киева во времена Аскольда и назначенного митрополитом Руси, а также шесть священников, сопровождавших греческую царевну из Константинополя. Князь велел доставить в столицу мощи святого Климента и святого Фива и множество икон и религиозных книг, которые он захватил в Крыму, два бронзовых идола и четыре железных коня; и приказал, чтобы двенадцать дружинников протащили деревянную статую Перуна по улицам Киева, забили дубинками и бросили в Днепр, и в то же время объявил, что все, кто откажется принять святое таинство крещения, будут считаться врагами Бога и князя[97].

Более строгих мер, чтобы принудить русский народ к повиновению, не понадобилось, ибо, полагая, что вера, которую принял их князь с боярами, должна быть истинной, они сотнями окунулись в Днепр и омылись в его водах, пока священники с берега произносили молитвы; а также из могил были изъяты кости братьев Владимира Ярополка и Олега, чтобы освятить их таинством крещения, после чего их снова погребли. На вершине холма неподалеку от княжеского терема, холма, который прежде был посвящен Перуну, теперь возвышалась христианская церковь, и царь издал указ, чтобы всех идолов по всей стране уничтожили таким же образом, как в столице, и по всей Руси поехали митрополиты и епископы, чтобы крестить и наставлять народ, возводить церкви и школы и назначать священников и епископов в различные провинции. В Новгороде[98], где долго правил Добрыня, дядя Владимира, и христианская религия уже получила некоторое распространение, народ не сопротивлялся установлению новой веры и разрушению идолов под руководством новоназначенного епископа Иоакима, бывшего архиепископа Херсона; однако в Ростове пять племен, которые, несмотря на усилия Авраамия, еще хранили своих кумиров, упорно сопротивлялись и прогнали со своей земли двух первых посланных к ним прелатов – Федора и Иллариона, хотя ревностные старания их преемников Леонтия и Исаии в конце концов увенчались успехом[99].

Сначала на Руси были образованы пять епархий под властью митрополита, а именно Новгородская, Ростовская, Черниговская, Белгородская и Владимирская; этот же город основал на Клязьме царь в 991 году, когда приезжал в Суздаль[100] в сопровождении Степана, которого он поставил епископом в новом городе, где построил церковь Пресвятой Богородицы, стоящую до сих пор. Степан при помощи другого священника крестил всех жителей этого обширного края. Среди многих церквей и монастырей, которые Владимир велел построить по своей стране, была Десятинная церковь в Киеве, названная так в честь данного князем обета отдавать ей десятую часть своих доходов. Ее возвели греческие зодчие, доставленные специально для этого из Константинополя, которые также заложили в столице каменные здания княжеских дворцов и суда. Множество вероучительных книг было переведено с греческого на славянский язык по приказу царя, который ввел на Руси ту версию Библии, которая была переведена примерно за век до того Кириллом; также он послал миссионеров проповедовать болгарам на Волге, которые, однако, не встретили там много обращенных. Однако их наставления убедили заставили четырех князей той земли побывать в Киеве, где все они впоследствии обратились в христианство. Князь печенегов, по вере мусульманин, который с большой дружиной прибыл с дружеским визитом в русскую столицу, стал самым именитым прозелитом царя, поскольку все время, оставаясь гостем Владимира, строго соблюдал обряды греческой религии и, тщательно ознакомившись с ее учением, окрестился и поселился в Киеве и жил там до самой смерти; а в 991 году царь принял папское посольство из Рима, прибывшее заверить его в своем уважении. То отвращение, с которым бояре смотрели на нововведения князя и его усилия по приобщению их к византийским искусствам и учености, заставило Владимира принять закон, обязующий их отпускать сыновей в основанные им школы; также он обязал платить десятину на помощь неимущим, престарелым, больным, странникам и заключенным, а также на оплату похорон для тех, кто умер, не оставив достаточно денег на свое погребение. Эта десятина включала в себя установленное количество зерна, скота и дохода с торговли, не считая сбора со всех дел, разбираемых в суде; причем право судить было отдано епископам и митрополиту, который отправлял правосудие согласно церковным канонам[101], установленным константинопольским патриархом Иоанном III Схоластиком.

В правление Владимира Трюггви Олафссон, конунг одной из шести провинций, на которые делилась Норвегия, и внук Харальда Прекрасноволосого, пал жертвой заговора Гуннхильд, жены Эйрика Кровавая Секира, сына Харальда, которая хотела видеть своего мужа единственным владыкой королевства, принадлежавшего его отцу, и так как наследником после Трюггви остался всего лишь его сын-младенец, то его наследством завладели правители соседних территорий. Вдове Трюггви Астрид пришлось бежать из страны вместе с сыном Олавом в сопровождении преданного ее покойному мужу Торальфа ко двору короля Швеции Хакона, который смело отказался выдать ее в Норвегию. Она два года оставалась у этого великодушного государя; но узурпаторы пригрозили ему местью, если он не исполнит их требования, и Астрид, боясь навлечь опасность на своего защитника, решила искать приюта у своего брата Сигурда, который давно находился на службе у князя Владимира и занимал высокий пост при его дворе. Поэтому она покинула Швецию, намереваясь добираться до брата на Руси; но при пересечении Балтийского моря ее судно захватили эстонские пираты и, расправившись с частью команды, остальных разделили между собой; и Торальфа разлучили с Астрид и Олавом, так как они попали в долю пирата по имени Клеркон, который посчитал Торальфа слишком старым, чтобы от него была какая-то польза, и убил его, а Олава отвез в Эстонию, где выменял его на барана у крестьянина. Крестьянин относился к мальчику с большой добротой, и Олав прожил у него почти шесть лет. В конце концов, когда мальчику было уже девять лет, брат Астрид Сигурд приехал из Новгорода в Эстонию в сопровождении блестящей и многочисленной дружины, чтобы собрать налоги для Владимира; и, проезжая через один из городов, случайно увидел Олава. Обратив внимание, что тот нездешний, Сигурд велел привести его и расспросил, как его зовут и откуда он. Олав рассказал обо всех своих злоключениях, и Сигурд, осознав, что это его собственный племянник, забрал его у крестьянина, у которого тот жил, и привез в Новгород, хотя пока никому не сообщил, кто это на самом деле. Как-то раз Олав случайно зашел на рынок и среди в толпе узнал Клеркона – пирата, убившего Торальфа; и так как Олав имел при себе был небольшой топорик, он ударил Клеркона по голове и убил его на месте, а потом прибежал домой и рассказал Сигурду о том, что сделал. В Новгороде же был закон, по которому если совершалось убийство, то все горожане сообща должны были отыскать преступника и, по древнему еврейскому закону, забить его камнями до смерти прямо на улице. Боясь, как бы Олав не понес эту кару от рук горожан, которые повсюду искали убийцу, Сигурд привел его во дворец[102] к великой княгине[103] и, рассказав о случившемся, умолял ее защитить племянника. Ей понравилась наружность мальчика, который, по ее словам, был слишком хорош собой, чтобы погибнуть; она вступилась за него пред Владимиром и получила приказ о замене казни штрафом, который сама же немедленно и выплатила, а также пожелала оставить его при себе. Поскольку это противоречило русским законам, чтобы высокопоставленный чужеземец жил в стране без разрешения царя, Сигурд поведал ей настоящее имя Олава и умолял ее добиться от супруга разрешения для норвежского принца; и Владимир, посочувствовав его несчастьям, принял его при дворе со всеми почестями, положенными королевскому сыну, и, после того как Олав пробыл несколько лет на Руси, дал ему высокий пост у себя в дружине. Однако уважение, которое питал к нему князь, навлекло на него ненависть и злобу бояр, которые, не желая, чтобы иноземцы занимали высокие посты и пользовались властью в их стране, постарались настроить Владимира против изгнанного принца и вызвать у него ревнивые подозрения; и в конце концов Олав, заметив, что царь стал относиться к нему со все большей холодностью, и боясь, как бы не оказаться в опасности, если он дольше задержится на Руси, попросил позволить ему уехать из Новгорода, чтобы попутешествовать и посмотреть на землю, где прежде правили его предки. Владимир охотно дал позволение и снарядил для него небольшую флотилию кораблей; и норвежский принц, оставив Россию, отправился в Данию, Ирландию и Англию, где несколько лет спустя обратился в христианство и впоследствии, около 995 года, вернул себе королевство; его приключения закончились в 1000 году.

В поздний период своей жизни Владимир, как говорят, сильно раскаялся в былых прегрешениях и покой его правления был нарушен распрями между его сыновьями, между которыми он поделил свое княжество, отдав каждому полную власть над подвластной ему областью и лишь взимая с них небольшую дань. Его любимый сын Вышеслав умер прежде него, а остальные, недовольные разной величиной уступленных им владений, постоянно воевали друг с другом; а беспокойные печенеги, воспользовавшись междоусобицами и беспорядками в империи, снова вторглись на Русь. Царь выступил против них, и враждебные армии выстроились на двух берегах реки Сулы. Печенежский князь отправил гонца в русский лагерь с предложением не проливать крови народа, а решить исход битвы в поединке между двумя воинами, выбранными с обеих враждующих сторон: у него в войске был человек необычайно рослый и ловкий, и он полностью полагался на его победу. Владимир принял предложение, и тогда из рядов войска вышел молодой русский воин, пал на колени перед царем и попросил доверить ему почетный долг биться за свой народ в предстоящем единоборстве. Сначала царь велел ему доказать свою силу в схватке с разъяренным быком, и, когда тот блестяще справился с заданием, все войско с князем во главе единодушно провозгласило его заступником Руси. Противники окружили поединщиков и, затаив дыхание, ждали исхода борьбы между печенежским великаном и его не столь рослым, но более подвижным противником. Бой продолжался лишь несколько минут и закончился поражением и смертью печенега, а победителя царь тут же на месте пожаловал в бояре, после чего стороны заключили перемирие на три года, а печенеги удалились восвояси. Но после заключения перемирия они снова вторглись на Русь и осадили один из пограничных городов. Владимир сразу же выступил на помощь его жителям. Однако прежняя удача оставила его: русские потерпели поражение в яростной битве у городских стен, их войско было полностью разгромлено и рассеяно, и царь избежал гибели только потому, что спрятался под мостом, пока шло победоносное войско, разоряя и грабя его земли.

Новгородский князь Ярослав воспользовался разгромом отцовского войска, ведь его почти полное уничтожение лишало царя возможности принудить своего непокорного сына к послушанию; и он отказался выплачивать установленную дань и вооружился против отца, к чему его побуждали новгородцы, которые издавна завидовали главенству Киева и хотели образовать независимое государство. Владимир, собрав скудное число приверженцев, встал во главе войска и приготовился выступить на Новгород; но потери, которые понесла его дружина, и неблагодарность сына настолько удручили его, что он умер, прежде чем успел пройти большую часть пути, 15 июля 1015 года в возрасте 77 лет. Он оставил после себя одиннадцать сыновей, включая усыновленного племянника, между которыми разделил свою империю; а именно Святополка, тверского князя; Судислава, полоцкого князя; Николая, черниговского князя; Владимира, смоленского князя; Мстислава, тмутараканского князя; Бориса, Глеба и Ярослава, новгородского князя; Изяслава, Святослава и Станислава; и одну дочь Марию, которая вышла замуж за короля Польши Мешко II[104]. Историки наградили Владимира титулом Великий, и он со своей супругой, греческой царевной Анной, умершей до него в 1011 году, вошел в сонм русских святых. Его тело было положено в мраморный гроб и похоронено в Десятинной церкви, куда он велел перенести останки великой княгини Ольги и которая впоследствии была сожжена и уничтожена захватившими Русь татарами; но в 1636 году Петр Могила, митрополит Киевский, открыл под ее развалинами гробы царя и греческой царевны и перенес голову Владимира в Киево-Печерскую лавру, не потревожив остальных костей. Обращение в христианство знаменует великую эпоху в истории любого народа, так как производит полный переворот в его нравах и обычаях, создавая между людьми связь, которая предотвращает возникновение прежних непрестанных распрей. С того момента русский народ постепенно начал заниматься более мирным и полезным трудом, добывая себе пропитание сельским хозяйством и ремеслом, нежели грабежом более богатых или слабых соседей или примитивной и не дающей покоя охотой, то есть отказался от чреватого многими опасностями образа жизни, который давал мало простора для нравственного и умственного развития этой земли, чей суровый климат и неплодородная почва принуждала народ к охоте как единственному средству существования. Едва ли можно было ожидать, что на Руси христианство, учитывая, что его навязали народу, произведет столь сильные перемены в условиях их жизни и обычаях, как если бы их обращение происходило медленно и по убеждению, а не только из послушания воле и приказу господина. Фигуры их домашних богов, которыми любой русский, по обыкновению, украшал стены своей избы, сменились иконами святого покровителя, и тот энтузиазм, с которым они совершали обряды своего языческого культа, перешел на христианские богослужения; однако русские приспособили их ко многим варварским обрядам и сохранили немало древних суеверий, по-прежнему с благоговением и почтением взирая на реки и рощи, которые прежде посвящали божествам, и сохранив церковные праздники в те дни и времена года, которые прежде принадлежали их языческим торжествам. По сей день в самых отдаленных деревнях и провинциях России многие ежегодные празднества и обычаи скорее напоминают идолопоклоннические привычки их предков, нежели народа, исповедующего христианскую веру. Что касается одежды и образа жизни крестьянства, то в них, по-видимому, произошло мало изменений, и даже в виде их жилищ со времен Святослава и Владимира, ибо русские всегда были известны упрямством, с которым они держались за свои привычки и обычаи, и неприятием любых перемен и нововведений. Практика образовывать деревенские общины и сообща владеть землей, каждые три года выбирая среди себя старосту, видимо, существовала еще с тех времен, когда они впервые оставили свой кочевой уклад, и весьма напоминает древнюю систему, существовавшую в Индостане. Как в России, так и в Китае отец обладал верховной властью над домочадцами, жена и дети полностью находились в его руках, как рабы у хозяина, а после его смерти преемником в качестве верховного судьи и главы семьи становился старший сын. Их женщины, видимо, с самых ранних эпох находились в уединении, как это обычно для азиатских народов; и хотя этот порядок несколько ослаб в тот короткий период постоянного и тесного общения Руси с Византией, он в полной мере вернулся в силу после татарского завоевания Руси. До времен Петра Великого женам бояр редко позволялось пересекать порог дома, да и то только под плотным покрывалом. Им было запрещено даже ходить в церковь, и в первые годы истории России существовал обычай, не позволявший женщинам умертвлять никаких животных, даже тех, которые требовались им для еды[105]. Хотя Русское государство никогда не посягало на царские прерогативы так, как это бывало в других странах средневековой Европы, все же оно обладало некоторым влиянием на управление государством; и в летописях Нестора упоминаются публичные собрания – вече, которые время от времени объявлял великий князь для решения важных вопросов и на которых имели право присутствовать духовенство и даже простые горожане; бояре были обязаны следовать за своим государем в бой со своими дружинами вместе с лошадьми, экипировкой и провизией, возмещая себе расходы захваченной добычей и пленниками. Хотя русские владели рабами, обычно это были взятые в плен или их потомки, поскольку крестьяне в тот период, в отличие от остальной Европы, не были феодальными крепостными, прикрепленными к земле; этот порядок пришел в Россию только в XVI веке, однако они назывались кабальными холопами, потому что нанимались по письменному договору, так называемой кабале, на условленное количество лет или до смерти нанимателя. Преемником покойного государя по заведенному порядку, принятому у большинства славянских народов той эпохи, а также распространенному у современных мусульманских народов Востока, становился не сын прежнего князя, а его старший родственник, и, если бы этот порядок соблюдался всегда, это принесло бы много пользы; поскольку неосмотрительный раздел империи между сыновьями, как это сделали Святослав и Владимир, привел к великому раздору в государстве и непрерывным междоусобным войнам. Мощь и политическое значение Руси уменьшились, и вследствие этого она оказалась добычей чужеземного врага, открыв из-за внутренних беспорядков дорогу для свирепых и неугомонных азиатских племен, бродивших в поисках корма для табунов и пастбищ для стад на русских границах и всегда готовых воспользоваться ее распрями и бедствиями для грабежа ее земли; и их постоянные нашествия на многие годы затормозили развитие торговли и литературы, а также общественный прогресс России; и в конечном итоге, прервав всякое сообщение с Константинополем и Западом, вновь погрузили ее в невежество и варварство, из которого она начала выходить в правление Ольги и Владимира.

После введения христианства на Руси и до эпохи Петра Великого русские, как и греки, вели летоисчисление от Сотворения мира, хотя и по неверному расчету, а год у них начинался в сентябре. Так, год смерти Владимира 1015-й соответствовал 6523 году от Сотворения мира.

Глава 10.

Святополк. Польское вторжение в Россию. Ярослав

С 1015 по 1053 год, или, по древнерусскому летоисчислению, с 6523 по 6581 год от Сотворения мира

Святополк, сын Ярополка, старшего брата Владимира, родившийся уже после смерти отца, был усыновлен Владимиром и получил в долю Туровское княжество, когда великий князь разделил империю между сыновьями; однако он давно мечтал сесть на киевский престол и в последние годы жизни Владимира проводил там большую часть времени, собираясь, как только земля сомкнется над прахом царя, прибрать к рукам этот важнейший город империи. Однако у него был грозный противник в лице Бориса, еще одного сына Владимира, который в момент смерти отца бился с печенегами и который пользовался большой любовью своей дружины, да и всего народа. Первые единодушно предложили ему помощь, если он решит занять пустующий престол, но Борис отверг их предложение, сказав, что княжеское звание по праву принадлежит его старшему брату; это, однако, не уберегло его от жестокости Святополка, который, боясь, что Борис будет сопротивляться его честолюбивым замыслам, уже подослал к нему убийц. Те под покровом ночи вошли в его шатер, где он молился вместе с братом Глебом, и сначала расправились с часовым, который сторожил шатер, а затем убили обоих братьев; и эти юные князья, обладавшие многими достоинствами и любимые народом, особенно потому, что пали жертвой честолюбивого и безжалостного брата, за свои добродетели через некоторое время после смерти были канонизированы русской церковью, и их гробницу по-прежнему можно видеть в древнем соборе Чернигова. Другого брата Святополка, который пытался бежать в Венгрию, схватили и доставили в Киев, где и предали смерти, и Святополк, полагая, что остальные сыновья Владимира восседают в своих княжествах слишком далеко, чтобы дать ему основания их опасаться, стал киевским князем; однако новгородский князь Ярослав, возмущенный его бессердечным поступком, решил отомстить за убийство братьев, выступил на Киев со своей дружиной и прогнал Святополка из столицы, так что тот был вынужден искать убежища у своего тестя, польского короля Болеслава, к которому свергнутый князь обратился за помощью, чтобы вернуть свои владения. Польский король с мощной армией вошел в Россию в 1018 году и, разгромив армию Ярослава, заставил Киев капитулировать после доблестной обороны и восстановил Святополка на престоле. Ярослав составил план напасть на него врасплох и выгнать из Киева, но его замысел сорвался, и Ярослав отступил в Новгород, но неумолимый Болеслав преследовал его и полностью разгромил всю его дружину у самых городских ворот. Подавленный своими бедствиями, стыдясь поражения и боясь, что, если его неудачи продолжатся, он лишится народной любви, Ярослав приготовился отправиться за Балтийское море и провести остаток жизни наемником на чужой земле, но по горячим мольбам подданных все же передумал и остался с ними; кроме того, новгородцы собрали сообща деньги, чтобы он смог нанять себе дружину и вернуть Киев.

Между тем Болеслав с польской армией, восстановив Святополка в княжестве, но при этом взимая с него ежегодную дань, отказался уйти из Киева, который в то время был самым богатым и роскошным городом севера, пока в конце концов киевляне и русские воины, устав от угнетения и поборов со стороны поляков, составили против них заговор с целью расправиться со всей чужеземной армией разом, внезапно перебив всех поляков или прибегнув к более незаметному и коварному способу – яду. Но Болеслав, узнав об их намерениях, когда они уже были готовы их осуществить, собрал всех поляков, находившихся в то время в городе и окрестностях, и, разорив и разграбив большую часть столицы, покинул ее вместе со своими подданными, причем каждый шел с тяжелой поклажей из награбленной в Киеве добычи. Благодаря Владимиру город настолько возрос и разбогател ко времени взятия его поляками, что в нем было триста церквей и восемь рынков, и в народе его хвастливо прозвали соперником Царьграда. В самом деле, историки той эпохи описывают великолепные платья киевлян, их бани, богатые и пышные пиры, на которых благодаря торговле с греками можно было видеть средиземноморские вина, серебряную утварь и даже плоды труда индийских мастеров, и создается впечатление, что горожане полностью отдались роскоши, развлечениям и праздности. После ухода Болеслава Святополк сразу же пошел вслед за ним, но, столкнувшись с его войсками у реки Буг, был полностью разгромлен и вынужден отступить в Киев. В то же время великий князь получил сведения о том, что Ярослав наступает на него с новгородцами, причем их храбрость воодушевляется и поддерживается успехами, одержанными ими в недавнем походе против хазар, которые в последние годы правления Владимира освободились от ярма русских. Ярослав взял в плен их военачальника Георгия Цулу; и, оказавшись в затруднительном положении, Святополк был вынужден принять помощь печенегов, которые, рассчитывая на поживу, с готовностью пришли под его знамена. Армии встретились у места гибели Бориса и Глеба; и Ярослав, перед тем как вступить в бой, обратился к речью к своим войскам, рассказав им обо всем произошедшем и воззвав к их храбрости, чтобы свершить возмездие, и заключил свою речь молитвой ко Всевышнему, чтобы тот даровал им победу в битве. При первых лучах рассвета Ярослав атаковал врага и вел отчаянный и свирепый бой до самого заката, когда силы Святополка, хотя и весьма превосходившие числом дружину его противника, были разбиты наголову, и их предводитель был вынужден покинуть поле боя побежденным и после разгрома, который оставил его без сторонников, бродил с места на место, не находя покоя и не желая просить милости у двоюродного брата, ставшего после битвы господином Киева, и умер неприкаянным в самом жалком положении. Однако польский король, не желая отдавать Киевское княжество в руки бывшего противника и воодушевленный недавними победами над пруссами, на чью землю вторгся, чтобы отомстить за убийство святого Адальберта[106], снова пошел в поход на Киев. Застав войско Ярослава на берегах Днепра врасплох, Болеслав атаковал русских, прежде чем они успели выстроиться в боевой порядок, и те, охваченные паникой, бросились бежать во все стороны и в сумятице едва не затоптали насмерть своего князя; так Болеслав снова стал хозяином столицы. Только после смерти Болеслава в 1025 году Ярославу удалось полностью изгнать из России его сына и наследника Мешко II вместе с армией поляков. Они заключили между собой мир, который скрепили браком польского короля и Марии – сестры Ярослава и дочери Владимира, и он продолжался во все время княжения Ярослава. Как только князь снова воссел на киевском престоле, он вторгся в Полоцкое княжество, где правил его старший брат Судислав, воевавший против него в последних войнах, и, разгромив и захватив Судислава, он бросил его в узилище, где тот и пробыл до конца правления Ярослава, хотя после смерти князя Судислава освободил его племянник Изяслав, сын и наследник великого князя, и тот стал монахом, приняв постриг в Киево-Печерской лавре.

Один из сыновей Владимира, который получил от отца Смоленское княжество, по-видимому, не принимал участия в междоусобных войнах братьев и передал свое владение потомкам, которое таким образом на время оказалось отделено от Русского государства. Есть причины полагать, что основание Смоленска по времени совпало с основанием Новгорода; это был процветающий город и государство до эпохи Рюрика, которое Олег присоединил к своим владениям, когда отправился завоевывать Киев.

Услышав об успешном исходе долгой войны между Польшей и Россией, Мстислав, седьмой сын Владимира, князь Тмутаракани – города, отнятого Святославом у хазар, который стоит на современном полуострове Тамань на Азовском море, – прислал письмо Ярославу, с требованием уступить небольшую часть обширных отцовских владений, которые теперь почти нераздельно принадлежали великому князю в Киеве. Мстислав проявил себя храбрым и умелым полководцем во многих войнах с беспокойными горными племенами Кавказа, которые часто угрожали его маленькому княжеству; и, положив конец многолетней вражде, когда разгромил в поединке предводителя черкесов, он построил церковь в честь своего успеха, и этот памятник старины сохранился до наших дней. Мстислав также содействовал греческому императору в походе на крымских хазар; но, получив от Ярослава в ответ на свою просьбу небольшую область, которая не могла удовлетворить его честолюбие, он со своим войском отправился на Русь и через некоторое время, одержав несколько побед во владениях брата, согласился на заключение мира. Тогда братья договорились о том, что будут править совместно, обладая равными правами над всем государством; и так они дружно правили до самой смерти Мстислава, которая произошла через семь лет после заключения мира. По его приказу был возведен Спасо-Преображенский собор в Чернигове.

В 1030 году Эстония взбунтовалась против России и провозгласила себя независимым государством. Ярослав отправился на эстов в поход и, восстановив свою власть, основал там город Дерпт[107], называемый русскими Юрьев[108], где поставил гарнизон для сбора дани. Дерпт принадлежал русским до 1210 года, когда его захватил Фольквин, гроссмейстер ордена меченосцев. Чтобы выразить свою благодарность новгородцам за верную службу и ценную помощь в трудные времена, Ярослав даровал его жителям множество привилегий, а также форму правления, которая заложила основы независимости и процветания Новгорода в Средние века. Правитель города и области, который всегда княжеского рода, по восшествии на престол приносил клятву соблюдать новгородские законы и не вмешивался в решения народа. Главой города, в своем роде мэром, был посадник, избиравшийся на ограниченный срок, ему подчинялся совет, который состоял из бояр и тысяцкого, и в этот совет избиралось по одному члену на каждые сто свободных людей, а в эту категорию входили все, кто не относился ни к боярам, ни к рабам. Горожане судили дела по собственному усмотрению; никто, кроме новгородской знати, не мог быть назначен правителем их княжества, а назначенного должен был одобрить посадник; также гражданин Новгорода не мог быть арестован за долги. Кроме того, новгородцы имели право взимать собственные налоги и составлять свои торговые законы.

Ярослав также ввел в действие Русскую правду – правовой кодекс, так называемую судебную грамоту, действующую на территории всего государства, и, по-видимому, это был первый русский письменный свод законов. Судьи осуществляли правосудие, переезжая из одной области в другую, и получали содержание и плату от жителей тех местности, где они отправляли правосудие. Смертная казнь была отменена; прежде когда совершалось убийство, то отец, брат, сын или племянник убитого имели право за него отомстить, и никто иной; исключением были граждане Новгорода, так как в случае убийства новгородца обязанность возмездия возлагалась на жителей города, которые забивали преступника камнями; но этот обычай был отменен, а вместо него был введен штраф в наказание за преступление. За убийство боярина взималось восемьдесят гривен, причем гривна равнялась примерно фунту серебра, за убийство свободного русского – сорок гривен, за женщину – половина суммы; но за убийство рабыни взималась большая сумма, чем за убийство раба. Штраф за удар кулаком или ножнами или рукояткой меча, за выбитый зуб или за дерганье мужчины за бороду составлял двенадцать гривен; за удар дубинкой – три гривны, а за кражу лошади – пожизненное заключение. Полными рабами были только захваченные в плен и купленные у иностранцев как мужчины, так и женщины и их потомки; однако должник, который не мог в положенный срок вернуть долг, поступал во владение своему кредитору и служил ему, пока не выкупал себя работой. Хозяин имел право убить своего раба, а свободные люди иногда продавались боярам, одни ради защиты, другие ради пропитания, но лишь на ограниченный срок. Позволялось убить вора, если его застали с поличным ночью, но, если его задержали по наступлении утра, закон обязывал доставить его к судье; и если свидетели показывали, что его убили, когда он уже был связан и не способен причинить вред, это считалось убийством и наказывалось соответствующим образом. Ростовщики брали такой грабительский процент, что пришлось принять закон, по которому кредитор не мог запросить более 50 процентов годовых.

В доход князя шло то, что приносили его личные владения, добровольные пожертвования и штрафы, взимаемые с преступников. Ярослав основал в Новгороде учебное заведение, в котором за свой счет содержал триста юношей из знатных родов; он доставил для них учителей из Константинополя и приказал сделать переводы трудов греческих отцов церкви на славянский язык, причем лично помогал в этой работе священникам, и затем составил из переведенных книг небольшую библиотеку, учрежденную лично им в Киеве. В его княжение в церквях впервые начали петь гимны и псалмы, причем тот вид хорового пения, который сейчас распространен в России, был введен в нее греческими певчими, которых специально с этой целью привезли из Константинополя вместе с семьями; и великий князь брал к себе на службу самых умелых мастеров Греции, которые построили в Киеве собор Святой Софии по образцу византийского, а также Георгиевскую церковь и монастырь Святой Ирины. Новгород-Северский и множество других городов также обязаны своим появлением Ярославу, который в 1044 году построил в Новгороде кремль; и его двор стал приютом для изгнанных и бедствующих иноземных принцев, так как он заключил семейные союзы с большинством королевских домов Европы.

Около 1019 года Ярослав отправил посольство к Олафу Святому[109], королю Норвегии, прося у него руки его дочери Ингигерды. Та согласилась на его предложение при условии, что она получит от супруга город Ладогу с прилегающими землями; в то же время она поставила условием, что в Новгород ее должен сопровождать швед, имеющий одинаково высокое положение и на Руси, и у себя на родине; она получила согласие и выбрала себе в сопровождающие родственника ярла Рёнгвальда и сделала его ладожским посадником. Вскоре после заключения этого брака Олафа изгнал из собственного королевства мятежный вассал – ярл Хакон, и Олаф с женой и сыном нашел убежище в России, где Ярослав пожаловал ему во владение область, достаточную для поддержки его сторонников; великий князь также предложил ему править областью на Волге, от чего Олаф отказался, так как собирался предпринять паломничество в Иерусалим. Однако в 1030 году Хакон умер, и Олафу приснился ангел, велевший ему возвращаться в Норвегию, и тогда он вернулся на родину, оставив сына по имени Магнус получать образование в Киеве, и попытался силой вернуть себе трон. Поход его, однако, окончился провалом, ибо норвежский король был разбит и погиб в смертельной битве при Стикластадире[110], которая состоялась 29 июля того же года; и его единоутробный брат, знаменитый Харальд Суровый, получивший серьезное ранение в том же бою, спасся в России, где великий князь гостеприимно принял его со всеми почестями и сделал одним из своих военачальников. В поэме скальда Бёльверка так говорится о его проживании в этой стране:

C острия стряхнул ты Капли трупа. В лапы Бросил снеди гусю Ран. Выл волк на взгорье. Год прошел, и в Гарды На восток дорога, Вождь наипервейший Из мужей, вам вышла[111].

Пробыв несколько лет в России, в 1034 году он со множеством своих дружинников поступил на службу в константинопольскую Варяжскую стражу, в основном состоявшую из его соотечественников, и, сопровождая греков во многих военных походах в Сицилию и на сарацин в Палестине и Африке, постепенно скопил огромные богатства в золоте и драгоценных камнях. Время от времени он отправлял добычу с русскими купцами на хранение в Новгород и поручал заботам Ярослава до его возвращения[112].

Во время пребывания при дворе великого князя он полюбил Елизавету, или Эллисиф, как она называется в норвежских хрониках, дочь Ярослава; переплыв Черное море и возвратясь во владения ее отца, он написал шестнадцать восхваляющих ее вис – песен, которые оканчивались одной и той же строкой, например вот так:

Взгляду люб, киль возле Сикилей – сколь весел Бег проворный вепря Вёсел! – нес дружину. Край пришелся б здешний Не по вкусу трусу. Но Герд монет в Гардах Знать меня не хочет[113].

По возвращении в Новгород в 1045 году он получил назад все свое золото, шелка, украшения и драгоценные камни, которые скопил на службе у греческого императора; и норвежские саги рассказывают, что «там было столько добра, сколько никто в Северных Странах не видал в собственности одного человека»; ведь он помогал грекам захватить восемьдесят цитаделей и трижды побывал в императорской сокровищнице, так как воины и начальники Варяжской стражи имели такую привилегию: после смерти императора они шли по его сокровищнице и брать себе все, что по пути попадалось под руку. Зимой после возвращения в Россию Харальд женился на княжне Елизавете, которая в его отсутствие отвергла нескольких знатных претендентов, и древний норвежский бард Стув Слепой так рассказывает об этом событии:

По сердцу ствол распри

Лат жену сосватал.

Светом вод владеет

Днесь и княжьей дщерью[114].

Пробыв в России еще два года, он отправился в Норвегию по приглашению своего племянника Магнуса, который прожил несколько лет после смерти Олафа при дворе в Новгороде и только покинул его по настоятельным просьбам своих подданных с небольшой флотилией кораблей на родину примерно в 1035 году. Скальд Сигват говорит о нем:

Жду с востока вести О княжиче каждой Я из Гардов, верить Рад словам похвальным. Малым сыт – ведь сами Птицы сих приветов Тощи. Тщетно князя Сюда поджидаю.

А Арнор Скальд Ярлов незадолго до его возвращения в Норвегию говорит:

Днесь – внемлите, люди —

Я рассказ о князе —

Ведомы мне подвиги

Славного – слагаю.

Одиннадцать татю

Мира не сравнялось

Зим, как струг из Гардов

Друг хёрдов направил[115].

Путешествие Харальда в Норвегию запечатлено в стихах норвежского барда Вальгарда с Поля:

Счастлив славой, вывел

Ты струг с красным грузом,

Вез казну златую,

Харальд князь из Гардов.

Ветр клонил студеный

Коней рей. В Сигтуны

По свирепым тропам

Выдр спешил ты, княже[116].

В Новгороде к нему присоединились многие сторонники отца, с которыми он отправился в Швецию и в конце концов вернул себе Норвегию.

Он царствовал совместно с Магнусом до смерти последнего в 1047 году, после чего Харальд стал единственным правителем королевства; впоследствии он участвовал в походе Тостига, герцога Нортумберлендского, против его брата – короля Англии Гарольда Годвинсона, они были разгромлены и оба погибли в битве при Стамфорд-Бридж, около города Йорк, 25 сентября 1066 года, и норвежского монарха сменили на троне его сыновья Олав и Магнус.

Около 1040 года Ярослав отдал Новгород своему старшему сыну Владимиру, которому в то время было двенадцать лет, и едва тот успел сесть на престол, как отец послал его в морской поход на Константинополь – подобных кампаний Россия не предпринимала с той неудачной попытки Игоря, да и в этот раз ему не суждено было окончиться большим успехом. Под предлогом возмездия за убийство некоего русского гражданина в Византии он подошел ко входу в Босфор и попытался пробиться мимо греческих кораблей, снаряженных своим губительным греческим огнем; но его корабли были отброшены, и 15 тысяч человек погибли в пламени. Однако во время погони константинопольский флот оказался рассеян, его авангард окружили русские ладьи, и так как запасы огня у греков кончились, то из двадцать четырех галер одни были захвачены русскими, а другие затоплены; и чтобы отомстить за это поражение, император Константин Мономах приказал ослепить всех русских пленников, попавших в руки греков. Это зверство по отношению к его подданным страшно разгневало Ярослава, и после войны, когда скончался киевский митрополит Феопемпт, созвал русских епископов, чтобы выбрать его преемника среди них, независимо от византийского патриарха. Конклав избрал священника Илариона; но так как новый митрополит был недоволен своим противоканоническим поставлением, то есть в нарушение церковных правил, он обратился к константинопольскому патриарху Михаилу Керуларию и получил от него письменное благословение и приказ, подтверждающий его полномочия.

В 1051 году король Франции Генрихом I отправил посольство епископов к Ярославу в Киеве, чтобы просить руки его дочери Анны. Она сопровождала послов в их обратном путешествии во Францию со многими богатыми дарами от отца к будущему супругу[117]. В том же году умер новгородский князь Владимир. Его преемником стал брат Изяслав, а похоронили Владимира в Софийском соборе в Новгороде, который был как раз достроен в его княжение, и он повелел греческим художникам украсить стены собора иконами по образцу константинопольских церквей; там же упокоились и его жена[118], дядя Мстислав[119], брат Ярослава, и его мать Ингигерда, получившая в России имя Ирина.

Ярослав скончался в 1053 году, примерно через два года после сына. Незадолго до смерти он разделил свое государство среди пяти сыновей, сделав младших подданными старшего – Изяслава, князя Киевского, и дав ему право принуждать братьев к подчинению силой оружия, буде они проявят непокорность; и на смертном одре, вспоминая разорительные войны, последовавшие за смертью Святослава и Владимира, и распри, к которым всегда приводил раздел империи, он умолял сыновей жить в мире друг с другом и не губить безопасности и благосостояния страны ради корыстных целей. Его похоронили в Киевском соборе, который он заложил и стены которого пережили бурю монгольского нашествия и все пожары, разграбления и осады, которым подвергался с тех пор многострадальный Киев; и над местом его упокоения до сих пор стоит мраморный памятник, и так как это единственный подобный саркофаг в России, высказывалось предположение, что его доставили из Константинополя.

Для своей эпохи Ярослав был образованным и высокоразвитым государем и прилежным учеником в то время, когда даже умение читать в основном было прерогативой духовенства. Ярослав восстановил в своей империи мир, который ему удавалось в основном поддерживать в течение всей своей жизни, и он надолго сохранился в памяти народа, заслуженно пользуясь признательностью и уважением по причине справедливости и мягкости, с которыми он правил, а также мудрости и нелицеприятия его законов. Но пагубный обычай того времени, которому он последовал, а именно разделил владения между сыновьями, после его смерти привел к тому, что вновь повторились распри и междоусобицы, ознаменовавшие начало предыдущих правлений; и имперские князья, забыв о предсмертной просьбе отца и все прочие соображения в своей честолюбивой жажде достичь величия и никому не подотчетной верховной власти, вновь погрузили Русь во все бедствия губительной и разорительной гражданской войны.

По внешности Ярослав был худощав, черноглаз и черноволос и, пожалуй, ниже среднего роста. Он женился на норвежской принцессе Ингигерде, которая по обычаю, распространенному при русском дворе, при переходе в православие приняла имя Ирины и у которой от него родилось шестеро сыновей и четыре дочери; а именно Владимир, умерший раньше его; Изяслав, женившийся на дочери императора Германии Генриха III и унаследовавший киевский престол; Святослав, новгородский князь, взявший в жены сестру короля Польши Казимира; Вячеслав, полоцкий князь; Всеволод, который женился на греческой царевне, дочери Константина Мономаха; и Хольти Смелый; Елизавета, жена Харальда III Сурового, короля Норвегии; Анна, супруга Генриха I и королева Франции; и еще две дочери, из которых одна стала женой короля Польши Болеслава II, а другая, предположительно Анастасия, – короля Венгрии Андраша I[120].

Вторжение Владимира Ярославича в Константинополь было последним походом русских против Греческой империи. С того времени их дружеские отношения не нарушались в течение многих лет, однако из-за междоусобных войн, в которые погрузилась Русь в правление сыновей Ярослава, чрезвычайно сократили объем взаимной торговли, а чем слабее становился Киев, тем сильнее становились татарские племена, и они часто грабили на Днепре русские торговые суда, если только те не имели сильной и вооруженной охраны, задолго до того как они успевали достичь Черного моря. Но Русь твердо придерживалась греческой веры и была единственным государством, которое отозвалось на последний призыв византийского императора о помощи для борьбы с последним нашествием турок; и чем глубже Константинополь погружался в церковные предрассудки и становился все более враждебен католическим странам, тем, говорит Финли, «Восточная Церковь становилась в их глазах символом их народной принадлежности, и благодаря фанатичной приверженности русских одним религиозным канонам с византийскими греками они получили от тех звание христианнейшего народа».

Глава 11.

Авары. Тюрки. Махмуд Газневи. Его вторжение в Индию. Сельджуки. Тогрул-бек. Алп-Арслан. Мелик-шах. Половцы и т. д

Как мы видели, на Руси установилось постоянное правительство со справедливым и беспристрастным кодексом законов, и в народе начали распространяться цивилизованные искусства и нравы греков; прежде чем мы перейдем к разделению княжеств и упадку державы, влияние которой с тех пор постепенно снижалось, пока она не опустилась до того незначительного положения, которое занимала в Средние века, для начала необходимо рассмотреть сложившуюся на тот момент ситуацию в туранских, или татарских, народах Центральной Азии, которые сыграли ключевую роль в этом изменении расстановки сил и в конечном счете и стали причиной бедствий Русского государства.

Я уже говорил о самых могущественных, древних и достигших наиболее высокого развития из принадлежавших к ним племен – гуннах, или хунну, об их империи, об ее упадке, вторжении в Европу и окончательном крушении. Через несколько лет после того, как гунны скрылись во мраке забвения, на границах Европы впервые появились авары; явившись из Трансоксианы, они остановились у предгорий Кавказа и в союзе со славянским племенем аланов, перейдя восточные земли Руси, вторглись в Грузию, осадили и захватили крымский город Босфор. Авторы той эпохи говорят, и, возможно, не ошибаются, что они были ветвью гуннов, которых весьма напоминали внешностью и нравами, с тем исключением, что носили длинные волосы; а Цейс заметил, что одно племя среди них еще раньше было упомянуто в трудах византийского автора под этим именем.

В правление византийского императора Юстиниана правитель аланов отправился в столицу греков с политическим визитом в сопровождении нескольких послов. Когда их допустили на аудиенцию к императору, главный из послов по имени Кандиш так обратился к нему от имени своего кагана, то есть правителя: «Могущественный монарх, вы видите перед собой представителей самого сильного и самого многочисленного из всех народов – непобедимых непреодолимых авар. Мы желаем посвятить себя вашей службе: мы способны победить и истребить всех врагов, которые в настоящее время нарушают ваш покой. Но мы желаем получить в уплату за наш союз и в награду за нашу храбрость дорогие подарки, ежегодные субсидии и обладание доходными землями» (Гиббон). Но император побоялся, что эти необузданные союзники могут оказаться для своих друзей не менее опасными, чем для врагов; и, стремясь держать их на безопасном расстоянии от своих владений, он посоветовал им заняться подчинением славян и болгар, которые в то время постоянно тревожили своими грабительскими набегами пограничные провинции империи. Нагруженные дарами, послы вернулись к себе в лагерь в Южной России и сообщили своим начальникам о совете императора; и авары немедленно обрушились на Польшу и Германию и за десять лет стерли с лица земли всякие следы множества болгарских и славянских племен, а другие сделали своими данниками; и хотя армии австразийского короля Зигберта нанесли им серьезное поражение, которое окончилось основанием европейского королевства Венгрии. Вторым после гуннов по важности и силе татарским народом были тюрки, известные китайцам под именем тукю; и, как утверждают Клапрот и Ремюза, они были ветвью тех хунну, которые поступили на военную службу в Китае; а позднее, изгнанные из провинции Шэньси империей Вэй, нашли под предводительством своего вождя Ашины убежище у крутых вершин Алтая. Там, живя у подножия горы с вершиной в форме шлема, которую китайцы за это назвали Ту-куу и от которой они получили свое имя, они прославились при вожде Турнене, который жил около 545 года; и через несколько лет к их повелителю Дизабулу прибыли послы из Константинополя, которых он принял с варварским великолепием и пышностью, сидя на креслах на двух колесах. Как и другие татарские народы, они имели большие стада и жили в палатках; эмблемой их племени был золотой волк на острие копья, и они годами вели опустошительную войну с Китаем, которому, как предложил однажды один тюркский вождь, следовало подражать и соперничать с ним в основании собственных городов и храмов в родных пустынях. Но этот совет был отвергнут, так как другой вождь привел более убедительный аргумент. Тюрки, сказал он, «не равняются своим числом и десятой части жителей Китая. Если мы в состоянии не поддаваться им и избегать встречи с их армиями, это благодаря тому, что мы не имеем постоянных жилищ и бродим с места на место, занимаясь войной и охотой. Если мы сильны, мы подвигаемся вперед и завоевываем; если мы слабы, мы отступаем и скрываемся. Если же турки запрутся внутри городских стен, потеря одного сражения уничтожит их могущество. Бонзы поучают только терпению, смирению и отречению от мира. Но это не религия героев» (Гиббон).

Пока тюрки не вторглись в другие южноазиатские государства и не переняли их религию, они верили в единое верховное божество и только ему приносили жертвы, хотя у них было много священных песнопений, прославляющих силу и благоволение духов стихий, и, подобно всем туранским народам, они были чрезвычайно суеверны и советовались с предсказателями, колдунами и ворожеями. Их законы были строги и беспристрастны, как законы Спарты; самые тяжкие преступления карались смертью; вор должен был вернуть в десять раз больше украденного; и ни одно наказание не считалось слишком чудовищным или бесчестье и позор слишком сильным даже за самое малое проявление трусости. Во времена их переселения на юг одно из их племен, отделившееся от остальной орды, пошло на север и поселилось на бесплодных и мерзлых ленских равнинах, где под именем якутов они до сих пор ведут кочевую жизнь и говорят на языке, который даже сейчас имеет некоторое сходство с языком их более цивилизованных и изнеженных собратьев в Европе.

Тюрки впервые громко заявили о себе в середине VI века. К тому времени они уже успели не раз вторгнуться в Персию и некоторые районы Мавераннахра; а через несколько лет они овладели Хорасаном, откуда вскоре их заставило уйти вторжение сарацин, которые овладели Персией и основали Багдад. В IX веке весь народ тюрков вышел из монгольских степей и, следуя по пути, протоптанному их более рискованными соплеменниками, пересекли Яксарт (Сырдарью) и встали лагерем на равнинах Трансоксианы; затем, повернув на запад, завоевали и подчинили себе царство белых гуннов в Хорезме, которое существовало на восточных берегах Каспийского моря уже несколько сотен лет и в котором, благодаря влиянию несторианского патриарха Тимофея[121], пославшего туда нескольких монахов своей секты, начало в какой-то мере утверждаться христианство, хотя ему и противостояли приверженцы мусульманской веры. Они уже приобрели значительное число обращенных и возвели множество мечетей. Империя тюрков, которая теперь протянулась от берегов Каспия до пустынь Кашгара и Самарканда и от берегов Иртыша до границ Персии, продолжала существовать в Азии в таком едином виде примерно до середины X века, когда она развалилась и разделилась на несколько государств; и две тюркских орды, снова вторгшись в северные незащищенные провинции Персии, вырвали Хорасан и Газни из владений халифов. Положение этого народа относительно Багдада в тот период было очень похоже на положение славян и болгар относительно Константинополя. Подобно своему западному соседу, зажиточная персидская столица привлекала алчные взоры всех диких и воинственных племен севера. Они постоянно разграбляли пограничные города и опустошали их плодородные окрестности; персидское золото заставляло тюркских всадников тысячи миль скакать по песку и камням; наука, развитая сарацинами в Багдаде, освещала весь цивилизованный мир; его купцы пересекали Азию со своей поклажей и привозили товары и новости из самых дальних уголков Востока, однако они оказались не в состоянии прогнать захватчиков из своих провинций и часто не могли помешать им войти за ворота городов, несмотря на всю налаженную оборону. Высоко возвышаясь на берегах полноводного Тигра, на равнине, единообразие которой почти не нарушается холмами между Персидским заливом и Средиземным морем, возле того места, где когда-то стояли Древние Ниневия и Вавилон, город был основан в 762 году аль-Мансуром, халифом арабских мусульман или сарацин, чей народ примерно за век до того, в исполнение указов Мухаммеда, вторгся одновременно на восток и на запад и, завоевав Персию огнем и мечом, заменил древнюю веру огнепоклонников учением и религией мекканского пророка. Аль-Мансур поставил в Багдаде трон сарацинских халифов, и с того времени столица возрастала в силе и великолепии, пока не превратилась в самый блестящий и ученый город Востока, а достоинства и мудрость ее правителя Харуна ар-Рашида пользовались признанием и уважением во всей Европе. Он отправил послов с подарками к Карлу Великому, который в то время овладел скипетром Франции и претендовал на гордый титул императора Запада; но подданные его в большинстве своем еще пребывали в диком невежестве, которое делили с грубыми саксами Британии и почти всеми остальными народами севера и являли резкий контраст на фоне образованных и воспитанных сарацин Востока, с которыми им впоследствии суждено было вступать в столь частые и свирепые столкновения в ходе долгих и кровопролитных Крестовых походов.

В правление Второй мусульманской династии в Персии – Аббасидов, просидевших на троне халифов с 750 по 945 и с 1124 по 1258 год, тюрки покорили провинцию Хорасан, из которой были изгнаны через несколько лет силами сарацин. Но в 964 году они снова перешли в наступление, и в то время как одно племя при Сельджуке установилось в Хорасане и, приняв название от имени своего вождя, основало царство сельджуков, другая часть под предводительством Себук-тегина, одного из своих вождей, который, из раба или обычного солдата возвысился до положения правителя Бактрии, овладел городом Газни и обратился в веру Мухаммеда. Человечность и честность этого правителя подтверждена многими авторами Востока, которые, среди прочих свидетельств, рассказывают о таком случае: охотясь как-то раз в лесу, Себук-тегин поймал олененка, но, уже привязав его к седлу, он случайно оглянулся и увидел его мать, которая, видимо, следовала за всадником в великом горе; ее вид тронул его сердце, и он сразу же отпустил добычу. В другой раз он упрекнул своего сына Махмуда, который отдавал все свое внимание строительству прекрасного дворца, и сказал, что ему следовало бы заниматься благополучием народа и своим добрым именем, которое останется в веках, а не мимолетным удовлетворением собственных прихотей. При Себук-тегине тюрки предприняли два похода через Инд и вторглись в Мултан и Лахор, присоединив Пешавар к своим владениям; их примеру последовал знаменитейший Махмуд Газневи, сын и преемник Себук-тегина, при котором страшный боевой клич татар гремел на равнинах Индостана не менее чем в двенадцати военных походах[122].

Этот вождь пришел к власти в 997 году, после того как сместил и обрек на вечное заключение своего брата Исмаила, узурпировавшего трон их отца. В своей первой кампании он отправился воевать с древним правителем своего народа, императором Бухары, который вторгся в его владения и род которого – Саманиды – в течение сотни лет обладал верховной властью над областью Мавераннахр, иначе называемой Трансоксанией или Трансоксианой[123], и правил всеми местными провинциями и Туркестаном. После длительной войны, в которой тюрки проиграли во всех битвах, Махмуд полностью истребил всю семью их правителей и прибавил бухарские провинции к своей империи; затем, обратив оружие на Восток, в 1000 году нашей эры разорил север Индии. Несчастный Джаяпала, раджа Лахора, противостоял его вторжению с объединенными силами пятнадцати других вождей; но все они были разгромлены и взяты в плен, и из чудесных драгоценных ожерелий, украшавших их шеи, завоеватель приказал изготовить ошейники для его собак; а пленный монарх, чтобы смыть позор поражения, по обычаю своей страны приказал соорудить погребальный костер и бросился в пламя. Но его опустившийся сын Анандапал согласился признать превосходство Газневи и получил от Махмуда царский венец, хотя смог принять его только при условии выплаты большой ежегодной дани. За этим походом татар в Индостан последовали еще три, не имевшие особой важности, так как предпринимались только с целью взятия дани; но следующая кампания состоялась в 1009 году, спровоцированная дерзким набегом на Афганистан Анандапала, в котором в конце концов из-за угнетения, постигшего его страну, проснулась доблесть, и принесла опустошение и кровопролитие в сердце Индии. Раджа Лахора, вступив в союз с самым могущественным из соседних государей, собрал под своими знаменами силы Дели, Каннауджа, Гвалиора, Калинджара и Аджмера и с огромной ратью переправился через Инд и вошел в скалистый регион Кабула. Однако на границах Пешавара его ждал самый сокрушительный разгром. 20 тысяч индийских солдат полегли во время бегства; а победитель выступил прямо на крепость Бхеемгур, которая считалась неприступной, а также там хранились громадные сокровища, в основном приношения идолам и богатства жрецов; он распахнул ворота без сопротивления – защитники крепости, полумертвые от ужаса, пали на свои лица при его приближении – и, предав мечу все живое, раздал деньги и драгоценности между своими воинами, дервишами, а также бедными и престарелыми подданными.

Неразумная и неудачная кампания индийцев сразу же открыла взору тюрков их слабость и богатства, и с тех пор их страна до самой смерти Махмуда редко была свободной от его непрестанных и опустошительных походов, не считая короткого двухлетнего перерыва. Подобно орлу, он со своих неприступных крепостей и пиков индийского Кавказа – Гиндукуша – он то и дело внезапно обрушивался на свою добычу и, проносясь по равнинам разорительным вихрем, возвращался в свое царство, нагруженный добычей и трофеями. В то время главной и великолепнейшей из столиц Индостана был Каннаудж; и восточные авторы гордо похваляются тем, что в нем было 60 тысяч одних только музыкантов, которые образовывали лишь незначительную часть населения; 30 тысяч лавок для продажи бетеля и опиума; пагоды с башнями, соперничавшие по высоте с окружающими холмами; дворцы знати и сотни золотых идолов.

Однако Каннаудж сдался без борьбы перед первыми же стрелами лучников с севера и был вознагражден тем, что его не постигло полное уничтожение, когда тюрки во время своего нашествия разорили все области к югу до самой Малвы и Гуджарата; потом, возвратившись, они разграбили Дели и Лахор. Но после их отступления правитель Каннауджа был атакован и разгромлен, а его город опустошен гневным царем Калинджара, который был возмущен условиями мира, заключенного индийским раджой с варваром-захватчиком; когда Махмуд вернулся, он вступил в схватку с этим бесстрашным противником и обратил его в бегство и в то же время осадил и захватил Лахор. Хотя в ранней юности завоеватель из Газни был склонен к скептицизму, после своих побед он стал или заявил, что стал, последователем и приверженцем Мухаммеда; и во время Индийских кампаний его жестокости и разрушения в основном касались индийских храмов и пагод, идолов, браминов и жрецов любого ранга и положения. Свой последний поход он совершил в 1024 году, когда ему впервые угрожал разгром на равнинах Гуджарата. Местная армия была сильна и готова к отчаянному сопротивлению; они поколебали его войска; Махмуд простерся на земле и взмолился о помощи к небесам, а затем обратился к религиозному рвению своих воинов и, встав перед их рядами, молил их стремиться если не к славе победителей, то хотя бы к не менее почетной славе мучеников. Его усилия в конечном счете увенчались успехом; татары нападали несколько раз и в результате яростной битвы отогнали вооруженных слонов врага. Сомнатх, столица Гуджарата, открыл свои ворота, и туда с триумфом вошли победители; подойдя к языческому храму, который опирался на пятьдесят шесть искуснейшим образом отделанных колонн, Махмуд приказал немедленно разбить в осколки огромную фигуру главного божества, полностью отлитую из золота. Брамины бросились перед ним на колени, предлагая огромные деньги как выкуп за идола; но мусульманский воин был непоколебим и повторил приказ, и тюрок-слуга тут же нанес по статуе первый страшный удар своей тяжелой саблей. Это открыло изумленным взорам захватчиков бесчисленные алмазы и самоцветы, стоимость которых, по слухам, превышала ценность всей остальной добычи, захваченной в Индии за все предыдущие кампании, и Махмуд, который некоторое время обдумывал перенос столицы в эту провинцию, сразу же решил присоединить ее к своей империи и после отъезда поставил в ней наместником местного брамина, хотя после его смерти народ снова стал подчиняться правителю из прежней династии.

Наконец, покинув Индию, тюрки медленно вернулись на север, и Махмуд получил от своего вассала, или устрашенного союзника, – дрожащего багдадского халифа эпитет «хранителя веры и сокровищ Мухаммеда» за рвение, с которым он распространял религию пророка. Его столица Газни, которая до того момента представляла собой фактически незамысловатое военное поселение или орду пастушьих палаток, по его возвращении обогатилась всевозможными красотами, которые только могли быть доставлены из индийских походов или изобретены татарскими мастерами; в городе возвысилось множество мечетей и дворцов и основано множество общественных заведений, и он прославился по всей Азии под именем Небесная Невеста. Махмуд также пригласил к своему двору поэтов и философов, которые в своих сочинениях восхваляли его правление и засвидетельствовали его славу, среди них был знаменитый астроном Абдуррахманас-Суфи[124]. Они подтверждают, что Махмуд заставлял с такой строгостью устанавливал законность и правосудие, что, по их выражению, при нем «волк мог пить рядом с ягненком». Однажды некая женщина из далекой недавно завоеванной персидской провинции явилась к нему в диван и пожаловалась, что шайка разбойников отняла у нее сына и имущество. «Невозможно сохранить идеальный порядок в столь далекой и недоступной области», – сказал монарх. «Так почему же тогда, – воскликнула женщина, – ты завоевываешь царства, которые не можешь защитить и за которые тебя однажды призовут к ответу на Страшном суде?» Ее довод убедил Махмуда, и он тут же приказал более строго насаждать законы в тех местах. В другой раз, обдумывая завоевание соседнего государства, где недавно умер правитель и по малолетству сына-наследника регентом стала его вдова, Махмуду пришлось отказаться от своих планов, так как он получил от овдовевшей царицы письмо, в котором она молила его подождать, пока ее сын не повзрослеет достаточно, чтобы оказать ему сопротивление. «При жизни мужа, – сказала она, – я всегда опасалась твоего честолюбия планов; он был правителем и воином, достойным воевать с тобой. Теперь его нет; его царство перешло к женщине и младенцу, а ты не поднимаешь руку на немощных и детей. Какой же бесславной будет твоя победа и каким позорным поражение! И все же будет война или не будет, это в руках Всевышнего».

Но вскоре после этого ее царство и ее род – Буиды – прекратили существование под воздействием активной и растущей силы татар, или сельджуков, которые в конце правления Махмуда совершали нападения и набеги на его территории и начали быстро расширять свои владения и влияние в богатых провинциях юга. Из наемных солдат халифов они быстро превратились в хозяев Багдада, а после смерти их вождя Сельджука, который, будучи изгнан из Туркестана, привел своих последователей в Хорасан и основал там государство, татарские полководцы устроили совет, чтобы избрать нового вождя, и единодушно решили, что это должен решить жребий: пучок стрел в руках ребенка. Желанный приз получил Тогрул-бек, внук Сельджука; его дед, доживший до глубокой старости и надолго переживший своего сына Микаила, отца Тогрула, усыновил и воспитал молодого наследника. За некоторое время до описываемых событий дед пожаловал внуку титул правителя Нишапура, и ему было уже сорок пять лет, когда по воле случая ему достался царский венец, который ему суждено было отныне украшать новыми и все более дальними завоеваниями. Старый воин из Газни смотрел на их успехи с тревогой и подозрением. В 1030 году он повел армию в Хорасан, но кампания не имела прежнего успеха, она не привела ни к какому благоприятному или длительному результату. Сельджуки отступили перед ним, но потом развернулись и разгромили арьергард его сил; и, оплакивая неверность человеческой судьбы и величия, он умер вскоре после возвращения шестидесятитрехлетним стариком с разбитым сердцем, охваченный сожалениями. Жадность, которая издавна была главной чертой его характера, чрезвычайно усилилась с возрастом, и его последние минуты представляют печальную картину борьбы с надвигающейся неизбежной смертью за обладание земными богатствами и властью. За несколько дней до кончины он приказал рассыпать перед собой все свои драгоценности, украшения и богатства и потом запер их в бывшей цитадели, решив сохранить их в неприкосновенности до последней минуты; он распорядился, чтобы вся его армия, состоявшая из 100 тысяч пеших солдат, пятидесяти пяти всадников и тринадцати сотен слонов, прошла перед ним парадом, и зарыдал при мысли о том, как скоро его владения выпадут из его рук и, подобно индийским, станут добычей чужеземного врага и тирана.

Его скорбное предвидение вскорости исполнилось; несколько лет спустя Тогрул изгнал сына Махмуда в пограничные с Индом территории, где его потомки, ограниченные пределами Газни и крепостью в Кабуле, правили почти две сотни лет, пока не были изгнаны монголами под предводительством Чингисхана.

Между тем Тогрул вторгся в Багдад и захватил его и, женившись на дочери сарацинского правителя, который объединял религиозную власть с обязанностями царского поста, принял титул «Хранителя веры и Защитника трона халифов». Он также угрожал азиатским провинциям Византийской империи и сжег Арзен[125], крупный торговый город Армении с тремя сотнями тысяч жителей и восемью сотнями церквей, разгромил объединенные армии Грузии и Константинополя в Малой Азии и осадил Манцикерт. Греки, оборонявшие стены, проливали огонь, смолу, стрелы и камни на нападающих, которые вследствие этого были вынуждены прекратить атаку и вернуться в Персию. Но в 1052 году сельджуки снова вторглись в империю, хотя ушли, не вступая в битву; и Тогрул, их вождь, умер в 1071 году, и, так как он не оставил детей, ему наследовал племянник Алп-Арслан, то есть «Доблестный лев»; а его двоюродный брат Сулейман ибн Кутулмыш, внук Сельджука, основал Малоазийскую династию султанов в Руме или Иконии. Правнук Сулеймана ибн Кутулмыша позднее прославился в истории как отважный и великодушный Саладин.

Как только их грозный неприятель умер, греки, не зная, что он завещал свои владения еще более свирепому и ужасному воину, приготовились вторгнуться на земли турок, но были разгромлены и понесли чудовищные потери, а их император Роман попал в плен. Несчастный правитель был принужден целовать землю перед государем варваров и уплатить за свое освобождение выкуп в 200 тысяч слитков золота, в то время как Алп-Арслан покорил Грузию и Армению и принудил жителей этих царств перейти в мусульманскую веру, хотя после его смерти Грузия освободилась от ненавистного ярма турок и на протяжении многих лет бедствий и угнетения твердо держалась христианского вероучения, сохраняя во всех нашествиях мусульман непрерывную преемственность местных царей и епископов.

Но Алп-Арслан, предпочитая завоевывать Туркестан, откуда происходили сельджуки, чем преследовать беглых греков или продолжать византийскую войну, повел через Окс такое огромное полчище, что ему потребовалось для переправы двадцать дней, и осадил пограничную крепость Берзем, где захватил ее наместника – Иосифа Хорезмца. Когда его привели к Алп-Арслану, победитель упрекнул его в безрассудстве, потому что он пытался противодействовать его непобедимому войску; пленник гневно отвечал на это обвинение, и варвар-турок приказал умертвить Иосифа самой мучительной и медленной смертью. Услышав это, отчаявшийся пленник вытащил короткий кинжал, который прятал под одеждой, и вонзил его в грудь победителя; стража и слуги тут же разрубили его в куски, но ему все же удалось нанести Алп-Арслану смертельную рану, и повелитель испустил дух, высказав вслух свою предсмертную мысль.

«В молодости, – сказал он, – один мудрец советовал мне смириться пред Богом, не полагаться на собственные силы и не презирать даже самого ничтожного противника. Я пренебрег этим уроком и теперь несу за это заслуженное наказание. Вчера, словно с высоты, я взирал на многочисленность, храбрость и дисциплинированность моих войск; казалось, что сама земля дрожит под моею стопой, и я сказал в своем сердце: ты, несомненно, царь мира, самый великий и самый непобедимый из воителей. Теперь эти армии уже не мои, а сам я из-за того, что полагался на свои силы, пал от руки убийцы». Он пожелал, чтобы на его могиле выбили надпись: «Вы, которые видели достигавшую до небес славу Алп-Арслана, придите в Мерв[126] и посмотрите, как она обратилась в прах».

В 1080 году, в правление Мелик-шаха, сына и преемника Алп-Арслана, сельджуки осуществили, можно сказать, свое важнейшее завоевание, поскольку оно впервые возбудило против них гнев и возмущение всей Европы. Это было покорение Иерусалима, при котором неверные совершили самые чудовищные зверства над беззащитными паломниками, которые съехались со всех уголков христианского Востока и цивилизованных народов этого континента, чтобы поклониться ступеням ее святынь. Греческого патриарха протащили за волосы по улицам и бросили в темницу, чтобы взять с его почитателей огромный выкуп; священников всех конфессий подвергали оскорблениям и надругательствам, если они отваживались появиться в городе. Многие паломники, кто пережил бесчисленные лишения и опасности ради того, чтобы получить прощение грехов и спасение души молитвой или приношением богатств у камней Гроба Господня, прибыв к Иерусалиму, не получили даже позволения войти в его врата. Однако у них появился ревностный защитник в лице неизвестного отшельника из Пикардии, который видел их беды горящим взором; вернувшись в Европу, он бросился к ногам папы и молил его убедить всех христианских государей объединиться и изгнать из Палестины мусульман – сарацин и турок. Его воззвание распространилось, словно лесной пожар, по всем странам материка и было встречено принцами и рыцарями с равным энтузиазмом; и так начался Первый крестовый поход, или священная война за спасение Гроба Господня и Палестины, предпринятая приверженцами и защитниками креста.

Но вернемся к первым ордам турок или аваров, которые оставались в Туркестане. Их покорение, начатое Алп-Арс-ланом, продолжил и завершил его сын; Хорезм, Бухара и Кашгар подчинились багдадским законам, и имена его правителей, отчеканенные на монетах, достигли далекого севера вплоть до самой Сибири и Бьярмаленда. В то время в Европе впервые появились половцы, или куманы, народ, название которого означает «охотники» или «люди полей»; вероятно, это было племя аваров, изгнанное из Трансоксианы, чьи современные обитатели – киргизские татары, видимо, принадлежат к тому же народу. Выгнав печенегов из бесплодных песчаных степей между Доном и Уралом, известных в то время как страна кыпчаков, они затем последовали за ними и выгнали их из восточных районов Крыма, вынудив отступить в Болгарию, где из врагов они впоследствии превратились в ценных союзников приходящей в упадок Греческой империи. Царство половцев, или куманов, просуществовало на Дону более полутора веков, и первые поселения генуэзцев в Крыму находились у них в подчинении. Это был чрезвычайно свирепый и дикий народ, и, когда обширная империя Ярослава ослабела из-за разделения и истощилась из-за долгих и частых войн, они стали совершать грабительские набеги в сердце России; они не уважали никаких договоров и приносили с собой полное разорение и опустошение, в какую бы сторону ни обращали свое оружие; их вторжения прекратились, только когда монголы бурным потоком хлынули на их равнины и, выгнав из России, заставили их искать приюта в Молдавии, которая тогда была венгерской провинцией. Там царь этой страны Бела IV дал им землю и позволил поселиться, и с того времени они стали тихими и мирными подданными, слились с местными жителями, и их имена давно перестали выделяться, и они фактически были стерты из политической истории Европы.

Государство кереитов, или каракитаев[127], сменило тюрков после их ухода из Северной Азии. Они быстро расширили свои владения от Великой Китайской стены до Гиндукуша; и в первый год XI века их правитель, как рассказывают несторианские миссионеры, обратился в христианство благодаря чуду и с двумя сотнями тысяч подданных согласился принять крещение. Ревностные и бесстрашные проповедники этой церкви пересекли неведомые земли от Багдада до Китая и, бросив вызов всем опасностям и глядя в лицо бессчетным угрозам, распространили свое учение и веру в сердце Китайской империи. Там на протяжении сотен лет, бесчисленных переворотов и гражданских войн всходили посеянные ими семена, и они по сию пору сохраняют храмы и монастыри во многих районах Китая; и извращенные всходы христианства, которое теперь исповедуют местные китайские мятежники, давно и упорно сопротивлявшиеся влиянию и власти Маньчжурии, видимо, представляют собой всего лишь рассеянные остатки веры, которую столь горячо насаждали эти истовые миссионеры. Правитель каракитаев, обращенный в христианство, построил церковь на равнине к северу от пустыни Гоби, посвященную святому мученику Сергию, и поставил там алтарь и крест. Его преемники, по обычаю восточных народов, объединили в своем лице царскую и духовную власть, и кереитский хан, который в XII веке вторгся в Персию, разгромил Экбатану и перешел через Тигр, прославился и прогремел в Западной Европе, так что его жизнь породила популярную в Средние века легенду о чудесном царстве пресвитера Иоанна, поскольку слово «хан» европейцы по ошибке приняли за «Иоанн». Так как это был его титул и его, разумеется, носили все правители, европейцы решили, что татарский царь наделен даром бессмертия или чрезвычайно долгой жизни, ведь путешественники, возвращаясь из поездок в Азию, время от времени по-прежнему привозили известия о том, что они слышали или видели касательно великолепного двора пресвитера Иоанна.

В 1046 году кереиты, которые теперь правили всей Центральной Азией, через сорок пять лет после крещения, завершили покорение Кашгара. Они мимоходом описываются в письме митрополита Самарканда к его начальнику, несторианскому патриарху в Багдаде. «Народ, – говорит он, – многочисленный, как саранча, открыл для себя проход через горы, кои отделяют Тибет от Китая, где, согласно древним историкам, следует искать врата, поставленные Александром Великим. Оттуда они проникли в Кашгар. Там сидят семь царей, каждый из них возглавляет семьсот тысяч всадников. Первый из них именуется Назарет, что значит «Владыка по Божьему изволению». Они смуглы, как индийцы, не моют лиц, не обрезают волос, а заплетают и прикрепляют их на макушке в виде венца, который служит им вместо шлема. Они превосходные лучники. Еда их проста и не очень обильна. Они прежде всего ставят справедливость и сострадание».

В 1125 году кереиты завоевали игуров, или калмыков, в южных районах Сибири и, видимо, оставались христианами до тех пор, как в XIII веке не были повержены Чингисханом.

Глава 12.

Изяслав. Польское вторжение в Россию. Святослав II. Всеволод. Новгород. Возрастающая сила церкви

С 1053 по 1078 год, или с 6581 по 6606 год от Сотворения мира

Мир и процветание, которыми наслаждалась Россия в последние годы правления Ярослава, после его смерти продлились лишь несколько лет. Войска Киева значительно сократились после отделения от них тех дружин, которые сопровождали молодых князей в их княжества, причем Всеслав, полоцкий князь, воспользовался этим положением, чтобы, забыв о верности Изяславу как верховному правителю, увеличить свои владения, и вторгся с армией на земли своего сородича, который его разгромил и заставил отступить в Полоцк. Изяслав преследовал его до города и, пленив вместе с двумя сыновьями, заковал в цепи и бросил в темницу, угрожая немедленной смертью, если только они не отрекутся от всех притязаний на княжество и не признают его законным правителем Полоцка и Киева. Но жители, возмущенные таким отношением к своему князю, восстали с оружием в руках против узурпатора и при содействии новгородского князя Святослава и его брата Всеволода выгнали его из княжества и заставили искать приюта в Польше, чей правитель Болеслав II был его двоюродным братом и зятем, и в 1067 году народное киевское вече официально сместило его с престола. После этого Изяслав пытался уговорить польского короля вступиться за него, и тот в надежде завладеть Русской империей, опираясь в своих претензиях на мать и жену, которые обе были русскими княжнами, выступил на Русь с многочисленной армией и был встречен силами Всеслава близ Киева. Хотя в предыдущих войнах Всеслав ни в коей мере не выказывал недостатка в храбрости и бесстрашии, когда он увидел, что польские войска выстроились в боевой порядок, его охватил страх и нерешительность, которые он тщетно пытался преодолеть. Он скрылся из своего шатра и сбежал с поля боя и затем, стыдясь такого малодушия и пытаясь вновь овладеть собой, вернулся; но при виде врага снова был объят паникой, с которой не мог совладать никакими силами, и по этой причине оказался совершенно не в состоянии командовать своими войсками, так что в конце концов он бросил свою армию, и его воины, лишившись полководца, разбежались, не вступая в бой с врагом. Жители Киева, оказавшись на милости поляков, которые беспрепятственно вошли в город, обратились за помощью к Святославу и Всеволоду. Те добились примирения между горожанами и их бывшим монархом, Изяслав снова взошел на трон. Они также вернули ему города и области, прежде отнятые у него. Только Полоцк и Минск попытались выдержать осаду; но первый вскоре был принужден к капитуляции, а во втором, где жители сопротивлялись дольше и упорнее, победители жестоко расправились со всеми мужчинами, а женщин и детей обратили в рабство. Всеслав, бежав из своих владений, вскоре умер в безвестности, а польский король со своей армией был вынужден вернуться в Польшу из-за предстоящей войны с Венгрией, и Киев снова освободился от иноземных захватчиков.

Однако междоусобные распри продолжались между князь ями, которые постоянно посягали на владения друг друга. Георгий, киевский митрополит, был так встревожен этими бедами, что оставил свою митрополию и вернулся на родину в Константинополь; и в 1072 году Святослав снова поднял оружие против своего брата и выгнал его и с трона, и из самой страны. Изяслав напрасно обращался за помощью к германскому императору Генриху IV, сопровождая свои мольбы богатыми и великолепными дарами, которые ослепили и изумили простой и неизбалованный двор немецкого кайзера, но тот всего лишь безрезультатно увещевал узурпатора через своего посла, поэтому Изяслав отправил своего сына в Рим просить вмешательства папы римского от его имени; а Святослав в это время оставался столь же глух к нелицеприятным упрекам отшельника Феодосия, жившего в пещере возле Киева, где он основал монастырь, знаменитый аскетизмом и суровостью правил, а также святой жизнью своих монахов. Тогда на престоле святого Петра восседал Григорий VII, амбициозный и ревностный тосканец Гильдебранд, который расширил власть римской церкви до невиданной степени; и, с готовностью ухватившись за возможность, которая как будто представилась ему, включить Россию в границы папских владений, а также ожидая, что Изяслав по возвращении своих земель отречется от раскольнической Константинопольской патриархии и признает авторитет папской тиары, он приказал королю Польши помочь русскому князю вернуться на престол и обратился с длинным письмом к Изяславу[128]. В нем он утверждает, что по просьбе сына изгнанного монарха принял его изъявление верности святому Петру и его преемникам, не сомневаясь, что это будет одобрено русским царем и всеми боярами его царства, поскольку отныне апостол примет его страну под свое покровительство и защиту. По приказу папы Болеслав снова вошел в Россию с мощной армией; разорив пограничные области и разграбив и полностью уничтожив крупный город Волынь, он перевез захваченную во вражеских городах добычу в Польшу и пошел в наступление на Киев. Возле города его встретил Святослав, но Болеслав разгромил его в ожесточенной битве, в которой великий князь погиб; но и потери поляков оказались столь велики, что их монарх был вынужден на время отступить, чтобы набрать новые силы, хотя следующей весной вернулся к Киеву и приступил к осаде города. Он долго оставался перед его стенами, предпринимая отчаянные, но безуспешные попытки проникнуть в город, пока гарнизон в конце концов настолько не ослаб от голода и разразившейся там чумы, что был вынужден капитулировать, и Болеслав вошел в город, но отнесся к нему с великодушием, редко встречавшимся в те времена. Он не только похвалил доблесть тамошних жителей, но и раздал между ними щедрый запас провизии и запретил своим солдатам обижать их или грабить и жечь их дома. Однако, когда Изяслав вернулся на свой престол, польские солдаты, подобно их предшественникам в княжение Святополка, отказались уйти из страны, которая оказалась намного более богатой и изобильной, чем их родина; и Болеслав сделался фактическим правителем в Киеве, и русский князь был не более чем его вассалом. Киев во время процветающего правления Ярослава приобрел немалые богатства и блеск. Князь нанимал греческих художников и зодчих для строительства и росписи церквей, монастырей и дворцов; город с новым великолепием восстал после опустошения, причиненного польской армией в предыдущее княжение, а его обширная торговля принесла в него богатства и роскошь Византии; так что древний польский историк замечает: «Болеслав, король Польши, пробыв в России несколько лет со своим войском, вернулся на родину, растленный семенами разврата. Эта изобильная страна, – рассказывает он, – погруженная в услады, ослабленная и разрушенная торговлей с греками, оказалась для польской армии не менее губительной, чем сладострастная Капуя – для солдат Ганнибала». Так, польская армия со своим монархом, которого праздность обуяла до того, что он перестал ездить верхом на лошади, но проводил дни в развлечениях и досужих занятиях во дворце, оставалась в Киеве, как будто совершенно позабыв о своей стране, пока в конце концов короля не достигли вести о серьезных беспорядках в Польше и не призвали его назад для усмирения вспыхнувшего бунта, для чего он взял дополнительный корпус русских войск. Но хотя в то время, когда Болеславу удалось одержать победу над всеми чужеземными врагами, подданные питали уважение к своему монарху и уверенность в нем, теперь же из-за его поведения народ перестал его уважать, и он не смог восстановить прежнего положения в собственной стране; будучи в итоге вынужден покинуть королевство, Болеслав, по сведениям большинства авторов, окончил свои дни в изгнании в скромном положении кухаря в каринтийском монастыре.

Как только Русь освободилась от польского ярма, в ее западные области вторглись венгры; и в два последних года правления Изяслава мир постоянно нарушался из-за вторжений соседних татарских племен, особенно половцев, которые за несколько лет до того выгнали печенегов из Дешт-и-Кипчака[129], а теперь распространили свои набеги и грабительские нашествия до всех окружающих стран.

В 1078 году они впервые включили в свои разбойничьи походы Русь, где на берегах реки Альта их встретил великий князь с русской дружиной. Перед этим он вместе со своей свитой посетил знаменитого отшельника по имени Антоний, который побывал в Греции и на Святой земле и по возвращении на родину жил в уединенной келье, выкопанной собственными руками, среди окружающих Киев лесов. Рассказывают, что он предсказал Изяславу катастрофический исход предстоящей битвы. 3 декабря 1078 года русские вступили в бой с врагом, но в яростной битве их войско потерпело полный разгром от превосходящих сил половцев, и в числе убитых оказался сам великий князь. Ко времени гибели ему шел пятьдесят пятый год, и на престоле его сменил, по старому русскому обычаю, брат Всеволод, отстранив от правления собственных сыновей Изяслава.

После смерти Ярослава Новгород отделился от Киева, и так продолжалось около ста лет; а после возвращения Изяслава он принимал лишь небольшое участие в войнах, распрях и переворотах, в которые время от времени погружались соседние княжества. Хотя это был зажиточный город, однако стоял так уединенно среди мерзлых и неприютных северных болот, что окружающая бесплодная местность совсем не привлекала к себе взор захватчиков, и потому Новгород жил сравнительно спокойно от набегов неустроенных и воинственных племен, окружавших Русь со всех сторон, которые столь часто грабили и сжигали менее удачливый Киев. В 1071 году в правление Святослава в городе возникли беспорядки из-за некоего самозваного пророка, который наущал народ восстать с оружием и захватить и убить новгородского епископа Федора. Прелат не делал попыток скрыться, но, взяв в руки крест, вышел в своем священническом облачении и призвал всех истинных верующих воспротивиться самозванцу, и князь Глеб, племянник Святослава, услышав шум, вышел на улицу и приказал ложному пророку явиться пред его лицо. Негодяй, не смея не выполнить приказ, предстал перед князем, и тот достал топор, который прятал под одеждой, ударил самозванца по голове и убил его. Сила и процветание Новгорода возрастали, пока другие русские княжества подвергались нападениям и грабежам со стороны окружающих народов; новгородские купцы торговали со всем светом, упорно сопротивляясь всем посягательствам их князей на их свободы и привилегии, и если те оставляли без внимания их протесты, то новгородцы легко отстраняли от власти тех, кого считали неспособными к управлению или чье личное властолюбие могло поставить под угрозу их свободы и права, так что на протяжении ста лет на новгородском престоле сменилось не менее тридцати четырех князей по очереди.

В 1071 году в России случился сильный голод, и по стране пошли слухи, что его вызвали ведьмы, и многие пали жертвой этого нелепого навета; в 1129 году Новгород пострадал от той же напасти, поскольку весной несколько яростных бурь и наводнений уничтожили посевы; вместо хлеба людям пришлось есть кору с деревьев; улицы были завалены трупами тех, кто пал жертвой голода, и начался мор, погубивший еще тысячи жителей. Это ужасное бедствие, видимо, было довольно частым явлением в России не только в ранний период ее истории, но и позднее, если зима оказывалась необычайно длинной и обычный запас продовольствия преждевременно подходил к концу, а разбросанность населенных пунктов препятствовала подвозу какой-либо материальной помощи, прежде чем многие успевали погибнуть из-за этой страшной Господней кары. Со времен, когда христианство впервые пришло на Русь, священники постепенно приобрели огромную власть в государстве и завладели умами его правителей и народа. Их доходы постоянно возрастали за счет пожалований бояр и князей, которые даровали церквям леса и деревни; так что, когда на трон взошел Петр Великий, треть земель в его царстве принадлежала церкви. Всеволод построил храм Святого Дмитрия, которому пожаловал дома, леса, озера и реки. У великих князей был обычай принимать постриг на смертном одре; и если они, против ожидания, выздоравливали, их решение оставалось в силе и они удалялись в монастырь, чтобы окончить дни в молитве и уединении своей иноческой кельи. Киевских митрополитов назначал константинопольский патриарх вплоть до 1147 года, когда русские выбрали на этот пост монаха Климента из собственного народа, а в оправдание этому действию утверждали, что в то время пустовало само место патриарха; но Константинополь тем не менее оспорил назначение этого прелата, который был четырнадцатым по счету митрополитом, и это привело к разделению между греческой и русской церковью, которое продлилось несколько лет. В этот период, когда литература была практически неизвестна в Скандинавии, Польше и даже Исландии, Северных Афинах Средних веков, Россия произвела на свет великого историка в лице Нестора, монаха Киево-Печерского монастыря. Он родился в Белоозере в 1046 году и в возрасте восемнадцати лет ушел в монастырь, где и составил свою знаменитую летопись, которая повествует об истории России с 858 до 1115 года, а во вступлении содержит краткую историю мира; и после его смерти настоятель Сильвестр продолжил этот труд до 1123 года, а затем еще два монаха – до 1203. Нестор знал греческий язык и поместил в свою историю фрагменты из сочинений многих византийских авторов; в этой работе ему помогали рассказы монаха по имени Иван, который умер в 1106 году в возрасте девяносто одного года, а родился всего через год после смерти Владимира и должен был лично знать многих из тех, кто был очевидцем установления христианства на Руси. Нестор также составил географическое описание России и историю славян и умер около 1115 года.

Любопытный памятник того периода найден на азиатском берегу Керченского пролива: это мраморная плита, которую, видимо, положил там в 1068 году один из русских князей, и надпись на ней гласит: «В лето 6576 (от Сотворения мира) индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тмутороканя до Корчева 10 000 и 4000 сажен»[130].

Глава 13.

Всеволод Ярославич. Святополк Изяславич. Владимир Мономах

С 1098 по 1125 год нашей эры, или с 6606 по 6633 год от Сотворения мира

Правление великого князя Всеволода, в крещении Андрея, в основном было отмечено постоянными вторжениями соседних племен, в первую очередь венгров и половцев, которые непрерывно вели беспорядочные войны с русскими княжествами; распри между его сыном и племянником, ужасная чума, обрушившаяся на Россию, и помощь, которую он оказал константинопольскому императору Михаилу Дуке, когда тот запросил его помощи в подавлении мятежа херсонесцев, восставших против Греческой империи, в то время когда ее войска были заняты войной с Болгарией. Всеволод послал в Крым небольшую дружину под командованием его сыновей Владимира и Глеба, где первый получил прозвище Мономах[131], то есть Единоборец, в честь того, что при осаде Каффы поборол в поединке военачальника, командовавшего восставшим городом. Сбросив греческого полководца с коня, Владимир не стал его убивать, но в знак своей победы забрал его украшенную алмазами шапку, золотую цепь, которую он носил на шее, и пояс. Русские также заставили граждан Херсонеса вернуть несколько захваченных ими торговых судов и оплатить военные расходы, а из-за смерти константинопольского императора война вскоре завершилась.

Владимир также отличился в многочисленных походах на половцев, и одного его имени боялись все татарские племена, разгромленные им в более чем шестидесяти битвах и бесчисленных мелких стычках, так что в конце концов он заставил их уважать те договоры, к заключению которых он принудил их силой своего оружия. Среди прочих побед он предпринял успешный поход на Новгород и взял в плен князя, которого заставил уступить княжество его сыну Гаральду[132] и удовольствоваться лишь очень малой долей своих прежних владений. Еще раньше Владимир Мономах получил от своего дяди Святослава город и княжество Смоленск в награду за службу во время войны между ним и Изяславом, а Всеволод еще больше увеличил его владения, когда взошел на престол и даровал ему плодородную Черниговскую область. Это княжество по закону принадлежало Олегу, сыну Святослава, так как было ему завещано. Олег попытался вернуть княжество силой оружия и заключил союз с половцами; одно из их племен под его командованием выступило против их давнего врага, но между князем и его дикими союзниками возник спор, и те, убив злосчастного брата Олега, предательски доставили своего военачальника к Владимиру. Тот пощадил Олега и позволил впоследствии уехать в Константинополь, где он оставался при жизни Всеволода и вернулся только ради того, чтобы в правление нового князя поднять очередной мятеж.

Всеволод родился в Киеве в 1030 году и женился на дочери византийского императора Константина Мономаха. Он оставил двоих сыновей – Владимира и Глеба, князя Волынского, и двух дочерей – Анну и Евпраксию, первая из которых побывала в Константинополе и основала в Киеве школу и монастырь; обе ушли в монахини еще до смерти своего отца, которая имела место 13 апреля 1094 года. Его похоронили в столичном соборе Святой Софии, и на смертном одре он объявил преемником сына Владимира, таким образом отстранив от наследования своего племянника Святополка Изяславича, тверского князя, который, будучи самым старшим членом семьи, имел права на княжеский престол. Но Владимир, хотя народ провозгласил его своим князем, отказался занимать престол, так как не желал нарушать установленный порядок наследования, по которому княжество должно было перейти к Святополку. «Если сяду на столе отца своего, – размышлял он, – то буду воевать со Святополком, так как стол этот был его отца». И в первое время княжения Святополка он был главной поддержкой и опорой этого монарха, чья дружина, состоявшая всего из восьмисот человек, уступала в числе дружинам многих из тех князей, которые номинально были его вассалами и данниками и с которыми он постоянно находился во вражде или междоусобной войне. Наконец Олег, воспользовавшись неспокойным состоянием царства, чтобы вновь заявить о своих притязаниях, вернулся из Константинополя с братом Давыдом и при помощи соседних князей вернул себе Чернигов и Смоленск. В 1097 году в Киеве[133] собрался совет князей – потомков Владимира Великого, на котором председательствовал Мономах и, как рассказывают, проявил прекрасные дипломатические способности и мудрость. Совет имел целью определить границы территорий и удовлетворить претензии недовольных князей. Арбитры встретились в шатре на берегу Днепра и после некоторого раздумья пришли к согласию о том, что Олег и Давыд должны сохранить обе области и подтвердить свою верность Святополку клятвой на кресте. Но мир продлился недолго, так как Давыд[134], взяв Волынь, принадлежавшую племяннику Мономаха Васильку Ростиславичу, велел выколоть глаза несчастному князю и оставил его у себя пленником с согласия и при поддержке Святополка; возмущенный этой несправедливостью и жестокостью, Владимир и другие главы империи немедленно собрали армию против братьев. Они выступили на Киев и вошли уже в его стены, как вдруг в их лагерь миротворцем явился митрополит Николай, который, подойдя к Владимиру, воскликнул: «Молим, княже, тебя и братьев твоих, не погубите Русской земли. Ибо, если начнете войну между собою, поганые станут радоваться и возьмут землю нашу, которую собрали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю и другие земли приискивая, а вы хотите погубить землю Русскую». Воины преклонили колена перед почтенным старцем, который прошел меж их рядов, и благодаря его посредничеству удалось достигнуть компромисса: князья снова собрались в шатре в окрестностях столицы на совет, вооруженные и верхом на конях, чтобы решить, как восстановить мир и порядок в государстве, и, призвав Давыда к себе, лишили его титула и княжества, приобретенного им столь чудовищной жестокостью; но так как он был их близким родственником, они постановили вручить ему 400 гривен, а затем прогнали его от себя, но позволили ему получать доход с четырех городов на свое пропитание. Вскоре после этого скончался Олег, сохранивший во владении Смоленск и Чернигов, и его потомки упрямо оспаривали престол Мономаха в течение ста сорока лет, когда Русь лежала под железной пятой монгольских завоевателей, а ее князья правили, смещались и избирались только по произволению и прихоти татарских ханов.

Слабый и развратный Святополк, в крещении Михаил, родился в 1051 году в Киеве и женился на Варваре, дочери греческого императора. Он умер 16 апреля 1113 года и был похоронен со своей княгиней в храме Архангела Михаила в Киеве, который он построил и посвятил своему небесному покровителю. В столице прошел слух, что его отравили евреи, и составился заговор с целью расправы с этим злосчастным народом, который в то время проживал в Киеве в немалом числе, и начались беспорядки. Их удалось усмирить благодаря своевременному вмешательству Владимира Мономаха, который также предложил боярам назначить сына Олега Всеволода на пустующий престол. Однако они вместе с народом единодушно выбрали великим князем самого Владимира, так как были убеждены, что он единственный из своего рода обладает достаточной мудростью и влиянием над другими князьями, чтобы уберечь монархию от анархии и бед, грозивших ей со всех сторон; и он взошел на престол в уже немолодом возрасте шестидесяти лет. Владимир поддался желанию своих подданных и издал указ об изгнании евреев из России, но все же защитил их от насилия и дурного обращения во время их переселения и позволил им увезти с собой все свое имущество и богатства. После восшествия на престол он принял посольство с поздравлениями от императора Алексея Комнина, которому он прежде помог подавить восстание во Фракии. Послы доставили ему дары от императора: золотой скипетр, державу и императорский венец, украшенный крестом и драгоценными камнями, такого же вида и формы, как у византийских кесарей, и в настоящее время они хранятся вместе с императорскими коронами и регалиями в сокровищнице Московского Кремля и до сих пор используются при коронации русских императоров. Как говорит поэт и историк Ломоносов, на этой церемонии Владимир именовался царем, каковым титулом в те времена награждали лишь самых могущественных или самых победоносных киевских князей. В его правление мир на Руси почти не нарушался, и он значительно изменил и усовершенствовал законы, в то же время принуждая к их исполнению, ибо законы потеряли свою силу во времена вторжений и междоусобиц, которые столь долго ослабляли империю, но при его власти к ней вернулось процветание, которого она не знала уже много лет. Он строил новые города и восстанавливал сожженные и разрушенные в результате долгих и опустошительных войн; его правление продлилось всего двенадцать коротких лет, и его смерть оплакивал весь народ.

Владимир родился в 1053 году, получил при крещении имя Василий и в первый свой поход отправился в Богемию вместе с польским королем Болеславом. В 1070 году он побывал в Дании, где женился на Гите, изгнанной дочери короля Англии Гарольда, которая после гибели своего отца в роковой битве при Гастингсе сопровождала свою бабушку, вдову Годвина, эрла Уэссекса, в ее странствиях по Исландии и Норвегии и в конце концов вместе с братьями и сестрами нашла приют при дворе своего дяди Свена, короля Дании. Владимир принимал участие во всех войнах между Изяславом и Святославом и храбро сражался под знаменем своего отца в бою, в котором этот вождь вместе со Святославом был разгромлен королем Болеславом и польской армией под стенами Киева. От первой жены он имел одного сына Гаральда, которого посадил княжить в Новгороде и который женился на Христине, дочери короля Швеции Инге Стенкильсона, и, умерев прежде отца, оставил двух дочерей – Мальмфриду и Ингеборгу. Первая вышла за короля Дании Эрика Достопамятного, а вторая – за его брата князя Кнуда Лаварда, и их сын впоследствии правил Данией под именем Вальдемара Великого. От второго брака[135] у Владимира родилось четыре сына: Мстислав, женившийся на кузине Евдоксии, дочери Святополка, Ярополк, Вячеслав и Юрий, правившие поочередно, которым Владимир оставил письменное завещание или поучение, старейшее из сохранившихся до наших дней в России:

«Бога ради, не ленитесь, молю вас, не забывайте трех дел тех, не тяжки ведь они; ни затворничеством, ни монашеством, ни голоданием, которые иные добродетельные претерпевают, но малым делом можно получить милость Божию… Если вам Бог смягчит сердце, пролейте слезы о грехах своих, говоря: «Как блудницу, разбойника и мытаря помиловал Ты, так и нас, грешных, помилуй». И в церкви то делайте и ложась. Не пропускайте ни одной ночи, – если можете, поклонитесь до земли; если вам занеможется, то трижды… Всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души. Говоря что-либо, дурное или хорошее, не клянитесь Богом, не креститесь, ибо нет тебе в этом никакой нужды. Если же вам придется крест целовать братии или кому-либо, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том и целуйте, а поцеловав, соблюдайте, чтобы, преступив, не погубить души своей. Епископов, попов и игуменов чтите, и с любовью принимайте от них благословение, и не устраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы получить по их молитве от Бога… Старых чтите, как отца, а молодых, как братьев. В дому своем не ленитесь, но за всем сами наблюдайте… На войну выйдя, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью, ни еде не предавайтесь, ни спанью; сторожей сами наряживайте, и ночью, расставив стражу со всех сторон, около воинов ложитесь, а вставайте рано; а оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по лености, внезапно ведь человек погибает. Лжи остерегайтеся, и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело… Куда бы вы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам причинять вред ни своим, ни чужим, ни селам, ни посевам, чтобы не стали проклинать вас. Куда же пойдете и где остановитесь, напоите и накормите нищего, более же всего чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол… Не пропустите человека, не поприветствовав его, и доброе слово ему молвите. Жену свою любите, но не давайте им власти над собой. А вот вам и основа всему: страх Божий имейте превыше всего. Что умеете хорошего, то не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь – как отец мой, дома сидя, знал пять языков, оттого и честь от других стран… Добро же творя, не ленитесь ни на что хорошее, прежде всего к церкви: пусть не застанет вас солнце в постели. Так поступал отец мой блаженный и все добрые мужи совершенные. На заутрене воздавши Богу хвалу, потом на восходе солнца и увидев солнце, надо с радостью прославить Бога… так я хвалю Бога и тогда, когда сажусь думать с дружиною, или собираюсь творить суд людям, или ехать на охоту или на сбор дани, или лечь спать: спанье в полдень назначено Богом; по этому установленью почивают ведь и зверь, и птица, и люди. А теперь поведаю вам, дети мои, о труде своем, как трудился я в разъездах и на охоте с тринадцати лет… А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце и без отца, а раздаривал много скота и много одежды своей. И отпустил из оков лучших князей половецких… иных витязей молодых пятнадцать, этих я, приведя живых, иссек и бросил в ту речку Сальню. А врозь перебил их в то время около двух сот лучших мужей… А вот что я в Чернигове делал: коней диких своими руками связал я в пущах десять и двадцать, живых коней, помимо того, что, разъезжая по равнине, ловил своими руками тех же коней диких. Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал; вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул. И Бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал и руки и ноги свои повреждал – в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей. Что надлежало делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя. На посадников не полагаясь, ни на биричей, сам делал, что было надо; весь распорядок и в доме у себя также сам устанавливал. И у ловчих охотничий распорядок сам устанавливал, и у конюхов, и о соколах и о ястребах заботился. Также и бедного смерда и убогую вдовицу не давал в обиду сильным и за церковным порядком и за службой сам наблюдал… Не осуждайте меня, дети мои или другой, кто прочтет: не хвалю ведь я ни себя, ни смелости своей, но хвалю Бога и прославляю милость его за то, что он меня, грешного и худого, столько лет оберегал от тех смертных опасностей, и не ленивым меня, дурного, создал, на всякие дела человеческие годным. Прочитав эту грамотку, постарайтесь на всякие добрые дела, славя Бога со святыми его. Смерти ведь, дети, не боясь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет. Ибо, если я от войны, и от зверя, и от воды, и от падения с коня уберегся, то никто из вас не может повредить себя или быть убитым, пока не будет от Бога повелено. А если случится от Бога смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут вас отнять от нее, но если и хорошее дело – остерегаться самому, то Божие сбережение лучше человеческого»[136].

Владимир умер 19 мая 1125 года на семьдесят втором году жизни и был похоронен митрополитом Никитой в киевском соборе Святой Софии.

В его правление на Руси определенного развития достигла литература, и Владимир основал библиотеки во множестве монастырей, где собрал многочисленные греческие и латинские рукописи; до наших дней сохранилось несколько богословских трудов того периода. Из них самые примечательные два послания Никифора, митрополита Киевского, – грека, сопровождавшего княжну Анну, дочь Всеволода, из Константинополя; а также описание путешествия в Иерусалим за авторством русского настоятеля по имени Даниил через несколько лет после завоевания города первыми крестоносцами[137].

Глава 14.

Польское вторжение в Россию. Юрий Долгорукий. Основание Москвы. Галицкое княжество

После смерти Владимира Мономаха начинается самый мрачный и гибельный период русской истории; период, скрытый во тьме и неизвестности, от которого до нас дошло совсем немного достоверных письменных источников.

Пока во внутренних делах страны господствовали анархия и хаос, ее жителей постоянно терзали опустошительные набеги татар, которые каждый год дотла сжигали многие пограничные города и сотнями уводили людей в рабство или убивали. Несчастные крестьяне бежали в леса при приближении захватчиков на их быстрых азиатских скакунах, мчавшихся со скоростью ветра по пустым и нехоженым степям между Азией и Европой. Враги проникали в самое сердце империи, грабили и разоряли поля и деревни вплоть до стен самой столицы и возвращались, нагруженные добычей, в свои степи и палатки, прежде чем жители успевали опомниться от оцепенения и объединиться для самообороны. Мстислав, в крещении Феодор, старший сын Владимира, который в возрасте сорока девяти лет унаследовал отцовский престол, еще до своего восшествия заслужил немалую славу в многочисленных военных походах, в которых участвовал под знаменем и руководством Мономаха; но хотя киевляне поддержали его право на венец, его оспаривали сыновья Олега, из-за чего последовала ожесточенная война, которая много лет не утихала между князьями-соперниками. Хотя его личные качества выделяли его на фоне общего беззакония и порока того века, его правление было одной долгой чередой ужасных бедствий; и в довершение всех несчастий, произошедших от этих распрей, страшный пожар случайно разразился в столице и, по русским летописям[138], уничтожил не менее четырехсот часовен и церквей, не считая множества домов. Мстислав умер в 1132 году, и его брат Ярополк сумел завладеть киевским престолом, несмотря на яростное сопротивление сыновей Олега и Изяслава, сына покойного князя. В конце концов Изяслав лишился всех сторонников и укрылся в Польше, где, воззвав к великодушию тамошнего короля Болеслава III, упросил его оказать ему помощь; на это Болеслав, радуясь предлогу усмирить давнего врага, охотно согласился и на следующий год с большой армией выступил на Русь. Поляки самым чудовищным образом разорили страну и едва ли не превзошли татар в расправах и поджогах, но истерзанные крестьяне при каждой возможности поднимались против своих обидчиков. Они объединялись в дружины, устраивали засады и поджигали леса, через которые наступали враги, и наконец разгромили их в кровопролитной битве, и рассеянные остатки польских сил были вынуждены поспешно отступить, а их монарх, который за все время бурного тридцатисемилетнего правления пользовался славой и репутацией мудрого и всегда победоносного владыки, умер с разбитым сердцем в Кракове, через несколько месяцев после позорного возвращения. Но сразу же после того, как вернулся мир, между киевскими князьями вновь вспыхнули распри. Ярополк был убит в Турове на восемьдесят первом году жизни, и ему унаследовал брат Вячеслав, который сумел продержаться на престоле всего двенадцать тревожных дней, будучи свергнут[139] своим двоюродным братом и черниговским князем Всеволодом, сыном Олега; хотя после смерти Всеволода и его брата Игоря он снова пришел к власти, но был вынужден взять соправителем своего буйного племянника Изяслава. Вячеслав умер в 1154 году, и за короткий срок в тридцать два года сменилось одиннадцать князей, владевших киевским скипетром. Один свергал другого, но и сам в конце концов оказывался в темнице или погибал; и на всей обширной Русской земле никто не мог быть уверен, что сумеет сохранить положение, имущество или богатство, да и самую свою жизнь. Игорь, сын Олега, лишился трона через две недели обладания верховной властью, от которой его отстранил двоюродный брат Изяслав; принужденный своим соперником принять постриг и уйти в монастырь, в 1148 году Игорь отважился выйти из мрака безвестности и снова заявить права на княжеский венец, но, несмотря на иноческий сан, который, казалось бы, должен был защитить его от насилия, был варварски разорван в клочья киевлянами во время бунта, разразившегося после свержения Изяслава Юрием Долгоруким, младшим сыном Владимира Мономаха. Этот князь родился в 1091 году и был одним из самых способных и могущественных князей своего времени как в России, так и в других странах Европы. Он много лет правил в Суздале, в обширном, хотя и скудно населенном княжестве, завещанном ему отцом, которое он значительно улучшил и укрепил, дал земли многим иностранным поселенцам и основал несколько колоний славян и финнов, а также успешно отразил три мощных вторжения новгородцев. За год до его восшествия на киевский престол, охотясь в густом лесу в центре своих владений, он проездом остановился в поместье Степана Кучко, богатого и влиятельного боярина, который владел большой деревней в месте слияния рек Москвы и Неглинной. Все приближенные князя с восторгом говорили о чудесной красоте его жены Евдокии. Пожелав увидеть женщину, о которой шла такая великая слава, князь приказал Степану Кучко им обоим явиться к нему и оказать ему все положенные гостю и князю почести; но ревнивый и надменный боярин, подозревая какое-то вероломство, не согласился, за что вскоре и был ужасно наказан. Свирепый и вспыльчивый Юрий, не привыкший к тому, чтобы ему перечили, тут же приказал приспешникам напасть на своего столь невежливого вассала; те подожгли его дом, и так как он был построен из дерева, то быстро сгорел дотла; и пока его злополучный владелец погибал в огне, Евдокию лично спас ее воздыхатель, который затем возвысил ее и разделил с ней престол. Местоположение деревни, принадлежавшей несчастному боярину, чрезвычайно понравилось Юрию, так как она стояла на поляне среди густых лесов, пересекаемая двумя блестящими ре ками, и князь велел построить в этом месте княжескую резиденцию и таким образом заложил основание будущего города Москвы, который появился в итоге коварства и насилия[140]. По преданию, икону Божьей Матери, которую русские считают символом своего города и, как гласят легенды, написал сам святой Иоанн в Малой Азии, а оттуда ее доставили в Константинополь, на Русь из византийской столицы привез Юрий, так как священный образ подарил его жене, великой княгине, император Мануил Комнин. Ныне она украшает Спасские ворота Московского Кремля, под которыми по сей день ни один православный москвич не проходит с покрытой головой, хотя из Москвы ее сначала, в 1154 году, перевезли во Владимир на Клязьме, где для нее был выстроен собор, а на прежнее место в столице она вернулась не раньше 1400 года, когда Москве грозила гибель от татарской армии Тимура.

В 1146 году Юрий вошел в Киев с небольшим войском и после короткой борьбы завладел престолом, но и он не сумел надолго сохранить контроль над беспокойными и буйными князьями и дважды был изгнан своим братом и племянником, хотя в конце концов, справившись с сопротивлением, вновь пришел к власти в 1155 году и сохранял ее до смерти. Именно в его правление при русском дворе был принят блестящий чужестранец – будущий византийский император Андроник Комнин, который, сбежав из константинопольской тюрьмы, которую вполне заслужил предательством двоюродного брата – императора Мануила, и добрался до самой Галиции, где его перехватили эмиссары императора и сразу же взяли под стражу. Они хотели перевезти его в Константинополь и сделали привал у леса, чтобы переночевать и затем уже продолжить путь. Под покровом темноты Андроник сумел обмануть бдительность тюремщиков и, освободившись от уз, бежал в Киев[141]. Там его с почестями принял Долгорукий, и вскоре он заслужил уважение в глазах князя и его народа, так как с рвением отдавался разным видам охоты и другим их излюбленным забавам; он оставался в княжеской дружине и при дворе до тех пор, пока Мануил, развязав войну с Венгрией, не предложил своему мятежному кузену прощение, если тот заручится помощью России против их врагов. Юрий согласился на это и послал дружину русских конных лучников под командованием Андроника на берега Дуная; изгнанник отличился при осаде Земуна, который был взят приступом с большим кровопролитием, и благодаря этой помощи и личной доблести полностью вернул себе благосклонность и доверие императора.

Юрий Долгорукий умер в 1157 году, и тогда сразу же началась борьба за обладание столицей. Главными претендентами были Изяслав[142], который, не смущаясь воспоминанием об ужасном убийстве своего отца, громко заявил о своей претензии на трон, и Ростислав, сын Мстислава, который уже однажды правил и был изгнан предшественником Юрия; и в этот бурный период многие киевляне покинули сто лицу и уехали в дальние уголки государства, где в чужих городах и селах искали мира и безопасности, о которых давно уже позабыли дома. Между тем князья-претенденты поочередно возобладали над соперниками, но через несколько месяцев правления были свергнуты Мстиславом, сыном Изяслава II, и в 1159 году он установился в Киеве.

Примерно в это же время в западных областях империи начало возвышаться другое крупное и мощное государство, занимавшее обширную площадь, которая в 1340 году была завоевана Польшей и с тех пор образует немалую часть этого королевства. Мы говорим о Галицком княжестве; раскинувшись по территории Украины, Подолья и нескольких соседних областей до венгерских границ, это было самое плодородное и изобильное из русских княжеств, и его получил в наследство Глеб, брат Владимира Мономаха. Его сына Ростислава, которому он оставил Волынь, место обитания древних древлян, сменили Володарь и Владимирко, второй из которых участвовал в долгой войне с Польшей; однако польский граф Влосезовец[143] попросил его защиты, сделав вид, что навлек на себя гнев короля, но оказался изменником и подстроил так, что во время охоты в лесу его схватили и окольными путями доставили в Польшу, где и предали смерти. Его сын Ярослав, чтобы отомстить за отца, отправился на Величку, починявшуюся Кракову, и, подкупом склонив губернатора к сдаче, разрушил город, а жителей заковал в цепи. Через несколько месяцев польская армия вторглась в Галицкое княжество, но была полностью разгромлена русскими войсками, которые устроили засаду и внезапно бросились на врага; и Ярослав во время долгого тридцатипятилетнего правления улучшил и расширил свои владения и заключил выгодный мир с Польшей.

В 1188 году его сменил сын Владимир. Этот князь правил несколько месяцев, но был свергнут и убит двоюродным братом Романом Мстиславичем, новгородским князем, который одержал множество побед над врагами из соседних земель, дважды разграбил и сжег Киев, заставил своего тестя, великого князя Рюрика Ростиславича, уйти в монастырь и значительно расширил границы своих владений, которые в его княжение приобрели политическую важность и силу. Он был ценным союзником Алексея Комнина во многих кровопролитных войнах, но впоследствии был разгромлен и убит в бою с поляками в 1205 году, и его страна пала жертвой всех бедствий и лишений междоусобной войны.

Поскольку князь оставил лишь двоих малолетних сыновей в качестве преемников, а их мать была не в состоянии удержать престол от посягательств честолюбивых родственников и окружающих враждебных государств, венгерский король Андраш II ухватился за эту благоприятную возможность, чтобы вторгнуться в Галицкое княжество, и, подчинив главные города и деревни, провозгласил своего сына Коломана их королем. Молодой король с триумфом вступил в свое новое королевство, где с большой помпой был коронован венгерским епископом; но их попытка внедрить в стране римско-католическую религию разгневала народ, который твердо держался греческо-православной веры своих отцов, и он восстал с оружием в руках против захватчиков. В 1216 году галичане с помощью одного из своих князей – Мстислава Удатного выгнали чужеземных узурпаторов со своей земли, и на престол взошел сын Романа Даниил. Как раз во время недолгой оккупации Галича австрийцы, будучи господами Венгрии, предъявили претензию на Галицкое княжество, до первого раздела Польши в 1772 году. После отхода венгров был заключен мир, который продлился несколько лет до 1224 года, когда монголы, словно саранча, насели на Дешт-и-Кипчак, и Даниил с Мстиславом объединили усилия с другими князьями Руси в тщетной попытке сдержать их стремительное наступление. Объединенные силы империи дошли до реки Калки у Азовского моря, но потерпели страшное поражение на ее берегах; трое из князей погибли в бою, а войска разбежались кто куда; и по возвращении в Галицкое княжество Мстислав ушел в монастырь, а Даниил, чтобы сохранить престол, был вынужден поклониться завоевателю, татарскому хану Бату, который разорил и опустошил всю землю на пути в Венгрию и Польшу. В конце концов, в надежде освободиться от их безжалостного и невыносимого гнета, Даниил обратился за помощью к папе римскому и согласился признать его главой и истинным преемником святого Петра и наместником Христа, после этого он получил обещание помощи и поддержки от римского понтифика, а также титул Rex Russiae, то есть короля Руси. Папский легат, аббат де Мессина, прибывший для коронации от имени понтифика, торжественно венчал его на царство его под этим титулом; однако Даниил обнаружил, что папа Иннокентий совершенно не в состоянии оказать ему какую-либо помощь и даже защитить от гибели своих куда более давних и ближних приверженцев – венгров и поляков, и вскоре разорвал все связи с Римской курией и собственными силами сумел избавить страну от чужеземного ярма, а энергичным и мудрым правлением – вывести из полного опустошения и нищеты. Его брат Василько, наследовавший ему в 1276 году, также получил от папы титул Rex Laude-mariae, или царя Лодомерии – земли в Галицком княжестве; и после его смерти в 1290 году на престол взошел его племянник Лев Данилович и разместил свою столицу в Львове, который построили по его приказу и который в настоящее время является главным городом этой провинции. Кончина Льва привела к ожесточенному раздору в государстве, так как права на Галицкое княжество давно оспаривались суздальским князем и венгерским королем Белой; но ни один из соперников не смог подвести под свои претензии справедливые основания, и Юрий, сын Льва, сумел настоять на своих правах и воссел на престол в 1301 году. После его смерти пятнадцать лет спустя двое его сыновей – Андрей и Лев стали править совместно; и когда их преемник Юрий умер, не оставив наследника, в 1340 году, король Польши Казимир под предлогом родственных связей с ним присоединил княжество к своему королевству, и оно с тех пор составляло значительную и важную его часть; хотя местные жители долго сопротивлялись польскому владычеству и обращались за помощью к другим русским государствам, но те, сами страдая под тяжким бременем захватчиков-монголов, ничем не могли им помочь.

В ранний период правления Юрия Долгорукого в Новгороде жил знаменитый отшельник святой Антоний. Он основал монастырь на реке Волхов, примерно неподалеку от города, где он умер в 1147 году и где до сих пор показывают его могилу.

Глава 15.

Продолжение истории России. Вторжение поляков. Состояние общества в России

В то время как остальные народы Европы улаживали свои гражданские разногласия, чтобы более сплоченно и эффективно объединиться для войн с неверными, а также развиваться и приобретать знания благодаря общению с иностранными государствами и знакомству с науками и изобретениями, привезенными с Востока, русские князья истощали свои силы и таланты в варварских и противоестественных раздорах друг с другом, так что их современники на Западе быстро забыли об их существовании и именах; и, отчаявшись защитить свои границы от татар, местные жители ушли из пограничных областей и хлынули в города, где стены давали укрытие от врага, хотя столичные улицы то и дело становились позорными сценами боев. Андрей, сын и наследник Юрия Долгорукого, на время разумно удалился от борьбы за обладание Киевом, который в конце концов был осажден Мстиславом, князем из черниговского рода, и, сделав своей столицей Владимир на Клязьме, он построил Успенский собор для помещения иконы Божьей Матери и приказал доставить ее туда из Москвы. В этом храме до сих пор хранятся его доспехи и княжеское облачение, состоявшее из пурпурной накидки, шлема и кольчуги, а также его лук и колчан со стрелами. Местоположение города Владимира было намного предпочтительнее, нежели прежней столицы, ибо, хотя киевский климат намного превосходил холодную атмосферу своего северного соперника, а тучная земля производила больше плодов, все же она находилась так близко от границ Венгрии и Польши и кочевых варваров-татар в южных степях, что в ней постоянно существовала угроза внезапного вторжения, да и в самом деле, история Киева с тех времен на протяжении почти пяти веков представляет собой всего лишь мрачную летопись междоусобных войн и кровопролитий. Андрей также увеличил и улучшил до той поры неизвестную и незначительную Москву, где время от времени проводил по несколько месяцев, в основном охотясь. Кроме того, опасаясь, что Новгород (который век спустя приняли в Ганзейский союз[144] и он уже заключил торговые соглашения с главными коммерческими городами Германии и прибалтийских земель, а также издавна вел активную торговлю с Востоком) может оказаться опасным соперником процветанию и торговым успехам его новой столицы, Андрей выступил на него во главе своего войска, но был отброшен от стен города и был вынужден позорно бежать. Гордость не давала ему вернуться в свои владения с тяжелыми потерями самых храбрых воинов вместо добычи и трофеев, на которые он рассчитывал, и бесчестьем, которое обычно сопутствует поражению нападавшего; кроме того, его бояре требовали, чтобы он возместил им расходы, чего он не мог сделать из своих небогатых средств, или привел их к легкой победе, где они могли бы вознаградить себя взятой с врага добычей. Поэтому он с одиннадцатью князьями выступил на злосчастный Киев, который, покинутый большим числом жителей и давно предоставленный распрям и безвластию, легко пал перед ними, и после упорной битвы у входа Андрей взял город приступом и, по русскому обычаю победителя, повесил свое знамя и щит над главными вратами. Приказав ослепить Мстислава и навечно заточить в монашеской келье, Андрей перенес княжеский венец со всеми знаками верховной власти во Владимир и, низведя древнюю столицу до положения вассальной провинции, доверил княжить в нем своему брату Глебу, а сам вернулся в Суздальскую область. На следующий год он снова собрал армию для войны с Новгородом и отдал ее под командование сына Всеволода, которого сопровождал семьдесят один князь царского рода, все потомки Владимира Великого и многие правители мелких княжеств, которых Андрей заставил вспомнить о верности и подчинении ему как великому князю и пойти за ним бой по древнему исконному закону России. Но доблестные новгородцы вновь отбросили его войско, и последовала долгая и беспорядочная война, пока в конце концов новгородцы в надежде все же добиться какого-то мира для своего княжества не согласились вступить в переговоры с честолюбивым правителем; они заключили перемирие и постановили, что ради взаимопомощи и общей обороны новгородцы объединят свои земли с Суздальским княжеством и признают главенство великого князя, хотя и сохранят былые привилегии и собственные законы и государственное устройство.

Однако порядок и спокойствие, которое Андрей вернул в государство железом и тяжелой рукой, продержались недолго, ибо среди его родственников и всех подчиненных князей Руси царило недовольство после возвращения из Новгородского похода, в котором они получили мало чести и добычи и снова оказались господами и хозяевами над собственными вассалами и сторонниками. Чувствуя их за своей спиной, они с роковой самоуверенностью воображали себя непобедимыми и, не желая подчиняться произволам и прихотям великого князя, под влиянием раздутых представлений о собственных силах и важности они один за другим взбунтовались против его власти. Он послал к ним в княжества свои дружины и лучников, пожег их замки и разорил земли, а всех обидчиков, попавших к нему в руки, наказал с жестокой и суровой мстительностью. Многие другие, среди которых было и трое его братьев с матерью, устрашенные участью тех, кто попал к нему в плен, бежали из России и нашли убежище в Константинополе; и там они оставались до 1174 года, когда Андрей был убит в собственном дворце в результате заговора охраны и придворных, составленного по наущению изгнанных князей; и его подданные повсюду возрадовались его преждевременной смерти. Его братья вскоре вернулись на родину; но время, проведенное в изгнании, они потратили не без пользы, поскольку образование, полученное их детьми в ученых школах Константинополя, принесло множество преимуществ их родине, когда впоследствии они приобрели высокое положение и влияние в государстве. После восшествия на суздальский престол молодой князь Владимир отдал киевскую провинцию брату Михаилу и этим поступком снова разделил империю, чьи раздробленные княжества их отец объединил ценой стольких войн и кровопролитий. Он также основал город Тверь, где в 1182 году построил крепость для защиты своих владений от набегов новгородцев, которые освободились от ярма великого князя и пытались победой над угнетателем гарантировать собственную независимость. Примерно в это же время в империи возникло еще две республики[145]: Вятка, основанная переселенцами из Новгорода, и Псков, ранее подчинявшийся ему же, и в 1217 году новгородцы закончили подчинение всего Бьярмаленда, или Пермии, а заболоченные области вокруг Онежского и Ладожского озер были завоеваны еще в 1079 году русским князем Глебом Новгородским. Побережье Белого моря было покорено в конце XII века святым Степаном Пермяком, который командовал новгородской дружиной и основал монастырь в устье реки Двины, изобрел пермский алфавит и пытался обратить местных жителей в христианство; и в этот период весь север России находился во власти Новгорода, чей престол в первой половине XIII века занял Мстислав, князь Суздальский или Владимирский. В 1174 году киевского князя Михаила Андреевича[146] сменил его двоюродный брат Рюрик Ростиславич, который был дважды свергнут с престола своим зятем Романом Галицким, дважды осадившим и разграбившим Киев, и в конце концов был вынужден отказаться от венца, принять монашеский постриг и удалиться в келью; но после смерти Романа, беспорядки, начавшиеся в Галицком княжестве, позволили Рюрику сбросить монашескую рясу, изгнать эмиссаров его врага из Киева и снова взойти на трон. Он дожил до той поры, когда его в четвертый раз сверг Всеволод, сын Святослава Всеволодовича, черниговского князя, которого снова сверг и изгнал Михаил Андреевич[147], и Рюрик вскоре после этого умер самым жалким образом в нищете и безвестности, неоплаканный, оставшийся без помощи своих подданных, чьи религиозные чувства были больше задеты тем, что он оставил свой духовный пост, чем зверствами, совершенными его соперником. Примерно в то же время поляки, низложив и прогнав своего монарха Мешко III, который вызвал их недовольство суровым правлением и тиранией, возвели на пустующий трон его брата Казимира Справедливого, и изгнанный монарх нашел приют на Руси, где внезапно умер. Тогда Казимир[148] обвинил русских в том, что они отравили его брата, и вошел в Россию с войском под предлогом мести за его смерть. Поляки осадили и захватили Киев и владели им несколько лет; но затем Всеволод, изгнанный из своей столицы, сумел собрать небольшую дружину из своих рассеянных подданных, прогнал захватчиков и восстановился на престоле, с которого снова был свергнут в 1214 году Мстиславом, князем из потомков Мономаха. Именно в правление этого князя грозовые тучи, которое долго собирались в Азии, разразились бурей над Россией, и ужасное нашествие монголов угрожало стереть всякий след человечности и цивилизации и искоренить само имя христианства в Европе.

После смерти Владимира II на протяжении почти ста лет на княжеском престоле Киева сменилось не менее восемнадцати князей. В этот период несчастный город дважды был захвачен и несколько лет находился в руках чужеземцев, несколько раз горел и часто бывал осажден, взят приступом и отдан на разграбление. В то же время окружающая страна непрерывно страдала от величайших бедствий из-за набегов и грабежей половцев и других соседних племен, которые, как уже говорилось, часто проникали до самого сердца империи, опустошая всю землю на своем пути и угоняя жителей, если только те не спасались самоубийством, в плен, который был хуже смерти. Крестьяне засеивали поля, в страхе ожидая, что их затопчут и пожгут враждебные армии еще до того, как пшеница пойдет в колос; они складывали бревенчатые стены своих изб, понимая, что ему вместе с женой и детьми, быть может, придется бежать, не имея иного убежища, кроме снега и тлеющего пепелища соседнего монастыря или церкви; а бояре запасали хлеб в амбарах, молясь, чтобы запасы не стали добычей врагов и чтобы им самим не пришлось быть свидетелями их кутежа, пока их лошади будут стоять в его конюшнях, а сами они – веселиться в палатах его терема. Пожары, зажженные татарами во время вылазок, которые часто пожирали в одном исполинском погребальном костре целые поля и леса, заставили народ стекаться в города, надеясь найти спасение в толпе и спастись из горящих деревень и степей; но даже там они не всегда могли найти убежище от захватчиков и принуждены были смотреть, как их церкви и дома гибнут у них на глазах, а их детей и жен, на которых никому прежде не разрешалось даже смотреть, угоняют в безысходное рабство. Между тем вечные раздоры князей чрезвычайно усугубляли мучения несчастной страны; приход к власти каждого нового правителя становился сигналом к междоусобной войне, одних из них по три и четыре раза свергали с трона, других лишали зрения, чтобы они не могли занимать княжеский престол, или насильно принуждали постричься в монахи; а один киевский князь – Роман Ростиславич добровольно отрекся от власти в отчаянии из-за споров и раздоров, которые был не в силах прекратить, и разорительного нападения татар, которое он тщетно пытался отразить. Не многие русские вожди того периода умирали своей смертью и сходили в могилу в мире, владея княжеским венцом; те же из них, кто пытался установить порядок и справедливость, постоянное правительство и соблюдение законов, добились своими трудами лишь частичного успеха; а после их смерти государство, в котором никто не знал, что ему готовит завтрашний день, и это привело к безрассудству и апатии среди всех классов, погружалось в прежние беды и безвластие. Митрополиты и епископы время от времени пытались выступать посредниками между князьями; некоторые из сановников церкви, только что назначенные на пост константинопольским патриархом, впервые прибыв в русскую столицу, приходили в ужас от тамошнего беспорядка и разрухи и поспешно возвращались в родной город или уезжали в другие провинции империи; в один из таких случаев великий князь, недовольный поведением прелата, назначил на митрополичий пост русского священника, не спросив у патриарха, и это на несколько лет разделило константинопольскую и русскую церковь.

Законы и обычаи того периода, видимо, мало отличались от тех, что бытовали во дни, когда престол занимали Владимир Великий и Ярослав; но весьма маловероятно, что в те бурные времена население строго соблюдало и уважало законы. Праздность русских, по-видимому, превосходила праздность любого другого народа. Они проводили жизнь, прогуливаясь по площадям, или за излюбленными развлечениями с музыкой и плясками и кутежами в трактирах; летописец того времени горько оплакивает роскошь и безразличие к религии, пустые церкви, общий разврат и падение нравственности, господствовавшие в те дни среди его соотечественников. Дома низших классов крестьянства, которое ежегодно в Юрьев день по обычаю собирались и нанимались на работу на год, ради тепла строились так, чтобы наполовину находиться в земле, как бывает и сейчас в некоторых областях России; а те, кто стоял немного выше, обычно с той же целью возводили дом в два этажа, из них жили только на верхнем, на который поднимались по внешней лестнице, а по периметру каждой комнаты у стен стояли лавки и диваны, которые летом служили для сидения и лежания, а зимой на полу расстилали постели из мехов. Комнаты у входа занимали мужчины; внутренние, недоступные для посторонних, отдавали женщинам, которых держали там в строжайшем заточении, они никогда не бывали ни в церквях, ни в других общественных местах и редко пересекали порог своего дома, где не имели ни власти, ни авторитета; и величайшим доказательством доверия и уважения, которое русский человек мог оказать своему другу, было позволение увидеть его жену. Жених впервые видел свою невесту уже во время свадьбы, и браки обычно заключались особыми людьми, чье единственное занятие состояло в поиске супругов для мужчин и женщин. В своих забавах бояре имели привычку приказывать рабам плясать напоказ перед ними и их гостями, считая унизительным для своего ранга и достоинства самим участвовать в таком занятии; и музыка, которую играли на волынках и лютнях, как видно, являлась неистощимым кладезем песен, особенно про войну, в которых на Руси никогда не было недостатка. Некоторые из них были очень длинные, но самые древние, к несчастью, утеряны, за исключением произведения Слово о полку Игореве, сына Святославова, внука Олегова[149], поэмы XII века, которая прославляет битву с половцами и пленение Игоря, князя Новгород-Северского, и в ней автор упоминает еще более древнего поэта Бояна, чьи сочинения, однако, до нас не дошли.

Порой бояре и народ почти не принимали участия в возвышении и падении своих князей, поскольку они происходили полностью среди ближайших родственников и их приверженцев и личной дружины либо не вызывали никаких беспорядков и вражды за стенами княжеского терема. Законы престолонаследия, по которым венец возлагался на голову старейшего члена семьи, а не сына предыдущего монарха, толкал каждого князя на то, чтобы попытаться обеспечить наследство своим сыновьям и защитить их от вероятной вражды со стороны преемника за счет наделения их при своей жизни независимым княжеством из числа своих владений, так как преемник своей властью мог помешать его детям вступить в права наследства, не желая таким образом ослаблять собственное могущество; таким образом Всеволод, сын Юрия Долгорукого, основал Рязанское княжество, а внук Андрей – Тверское; Полоцк и Смоленск снова были отделены от России, которая в середине XIII века состояла из множества мелких и незначительных княжеств. Они лишь номинально подчинялись великому князю, который в своей власти опирался на Суздаль или Владимир и едва имел возможность воспрепятствовать вторжению соседей, не вели ни сообщения, ни торговли с другими странами, равнодушные к их прогрессу, интересам и политике и сами неизвестные им, хотя по-прежнему получали митрополитов из Константинополя и твердо исповедовали веру в лоне греческой церкви. Фактически общая религия была их единственной связью, ибо при том соперничестве, которое обычно существовало между государствами с одним народом, они редко объединялись с целью общей обороны и таким образом весьма облегчили свое внезапное и полное поражение для монголов и, более того, способствовали их надвигающемуся нашествию.

Хочу, сказал, копье преломить на границе поля Половецкого, с вами, русичи, хочу либо голову сложить, либо шлемом испить из Дона.

Глава 16.

Польские дела. Эстония. Ливония. Курляндия. Тевтонский орден. Литва. Турки-османы. Происхождение монголов

В то время как могущество русских князей клонилось к закату, их народ становился добычей чужеземных врагов и гражданской анархии, а их княжества, которые, как сейчас, составляли части империи, постепенно освобождались от ее авторитета или включались во владения окружающих государств. Среди них на первое место по силе и величине быстро поднималась Польша, хотя тот же обычай разделять королевство между сыновьями монарха, имевший столь роковые последствия для России, был распространен и в Польше в ранний период ее истории и приводил к столь же катастрофическим результатам и почти непрерывной гражданской войне.

Владислав, сын Болеслава III, изгнанный из своего княжества братьями в 1155 году, обратился за помощью к германскому императору Фридриху Барбароссе и при его помощи завладел Силезией, которая входила в состав отнятых у него владений; и его потомки, совершенно отделившись от Польши и соединив свой трон тесными семейными союзами с Германией, полностью попали под влияние этой страны, которая давно числила Силезию своей частью, хотя первоначально ее населял тот же народ, что и Польшу, и большинство ее жителей по сию пору говорит на польском языке. Литература впервые появилась у поляков благодаря христианским миссионерам и бенедиктинским монахам, их старейшие хроники написаны Мартином Галлом, который жил и трудился в 1110 и 1115 году и, как предполагают, был французом, поселившимся в Польше. Их язык, относящийся к славянской ветви, меньше отличается от русского, чем многие провинциальные диалекты Англии друг от друга; и сначала они использовали славянский алфавит Кирилла[150], как и другие народности одной с ними ветви; но в конце X века папа Иоанн XIII обязал поляков вместе с чехами и молдавскими католиками перейти на латинский алфавит, которым они с тех пор и пользовались. Даже в XIII веке в Польше еще сохранялся распространенный у древних славян обычай убивать рожденных с уродствами детей и одряхлевших стариков.

Выше уже говорилось, что Эстония, где жила часть народа финского происхождения, при первых великих князьях России была провинцией их империи; но в период бед и междоусобиц, последовавших за смертью Ярослава, датский король Эрик завладел северным побережьем. В 1093 году он построил монастырь Святого Михаила на берегу Финского залива, который потом был преобразован в женский цистерцианский монастырь, и его руины можно видеть там до сих пор, а также крепость под названием Линданисе, или Датский город, где позднее возник современный Ревель[151]. Русские вскоре изгнали датчан из страны; хотя в конце XII века те опять завладели провинцией под началом своего короля Кнуда, который основал поселение на тамошних берегах, привез множество священников для обращения местных жителей и построил несколько церквей. Прилегающая к Эстонии Ливония также с древнейших времен, по-видимому, составляла часть России, и, как утверждает летописец Генрих Ливонский, местные жители были обращены в православие вскоре после того, как окрестились сами русские; но в 1168 году несколько бременских купцов возле устья Двины торговали с местными, построили крепость и основали поселение в Риге.

Восемнадцать лет спустя августинский монах Мейнгард Гольштейнский поселился в этой местности и получил разрешение от русского князя Владимира Псковского, которому область выплачивала дань, всеми силами обращать местных жителей в христианство. В 1201 году он учредил орден рыцарей-меченосцев с разрешения папы Иннокентия III, который дал им устав, аналогичный тамплиерскому; и, отдав им третью часть земель Ливонии и Эстонии, Мейнгард, опираясь на власть датского короля, отдал все управление провинциями в их руки. В 1210 году их гроссмейстер Фольквин штурмом взял Дорпат у русских, спалил его дотла, но в конце концов приказал его восстановить. Обладание Ревелем в XIII веке составляло предмет долгих споров между Данией, Швецией и орденом и даже папой, который, однако, отказался от своих притязаний в пользу Дании, и в 1240 году датчане завладели городом и учредили в нем епархию. В регентство Маргариты Вальдемарсдаттер, датской королевы-матери, она выбрала Эстонию себе в приданое и дала ей независимое правительство, право чеканки монеты и многие другие привилегии; и в 1284 году Ревель вошел в Ганзейский союз и вместе с Новгородом монополизировал торговлю на севере и в Прибалтике. Между тем Эстония перешла в руки маркграфа Бранденбургского по праву брака, через его жену, шведскую принцессу, а в начале XIV века освободилась от его власти и несколько лет оставалась независимой. Но в 1347 году король Дании Вальдемер III продал ее гроссмейстеру тевтонского ордена[152] в Мариенбурге за 18 тысяч золотых марок, а тот презентовал страну своему союзнику, магистру ордена меченосцев, который объединился с немецкими рыцарями. Они оставались частью этой организации до 1521 года, когда магистр Ливонского ордена фон Плеттенберг, отделив его от Тевтонского, стал имперским принцем и вассалом германского императора Карла V. Но дворяне этой провинции так угнетали своих несчастных крестьян, что у них до сих пор в ходу пословица: «Эстония была раем для знати, небом для попов, кладом для чужака и адом для крестьян»; и в 1560 году они в огромном количестве восстали против своих господ, напали на замки и монастыри, перебили всю знать, рыцарей и купцов, которые только попались к ним в руки, и приготовились атаковать Ревель, где многие их господа нашли убежище. Борьба продолжалась много месяцев, пока наконец горожане Ревеля и других городов провинции, оказавшись под угрозой гибели от рук отчаявшихся крестьян и вторжения со стороны русских – Эстония в то время участвовала в войне со своим мощным соседом, не согласились сбросить владычество ослабевшего ордена, который уже не мог защитить их от врагов, и призвать на помощь Эрика XIV, короля Швеции. Они поклялись в верности этому монарху, и Эстония стала шведской провинцией. Город Нарва был построен на одноименной реке в 1224 году по приказу Вальдемара II, короля Дании.

В 1209 году, вскоре после учреждения ордена меченосцев, один из его членов Альберт стал епископом Ливонии; построив монастырь в Риге в надежде склонить язычников-ливонцев к принятию христианства, он стал давать там театральные представления на тему фрагментов из Ветхого и Нового Заветов. Местные жители толпами сходились туда, и переводчик рассказывал им о том, что происходит в различных сценах, которые разыгрывались перед ними, и эта хитрость, по-видимому, оказалась весьма удачной. В то время Ливония еще платила дань псковскому князю Владимиру, и по договору, который заключил с ним Альберт, епископ обязывался выплачивать обычные пошлины и дань. Подобно Эстонии, Ливония часто была предметом споров между окружающими державами, но много лет наслаждалась процветанием при тевтонских рыцарях, которые после долгой войны с Россией в 1502 году заключили пятидесятилетний мир, во время которого произошла Реформация Лютера и в конечном счете охватила всю провинцию. Впоследствии, по истечении пятидесятилетнего мира, ее завоевали и разорили московские войска при царе Иване Грозном; и чтобы получить защиту от русских, ливонцы в 1561 году заключили договор с поляками в Вильне, в котором подчинились владычеству Польши, хотя и выторговали себе свободное исповедание своей религии, а также собственные законы и привилегии. Это привело к войне с Россией; Иван, вторгшись в Ливонию, посадил на ее трон Магнуса, герцога Голштинского, брата короля Дании, и в 1570 году женил его на Марии Владимировне, своей двоюродной племяннице. Магнус несколько лет оставался вассалом царя и наконец, вытерпев от него множество оскорблений и позора, сбежал с женой в Польшу, и Ливонией завладел Стефан Баторий, польский король, и та оставалась польской провинцией до 1660 года, когда после заключения Оливского мира Польша уступила ее Швеции.

В XI веке народы Курляндии были известны своей небывалой жестокостью, колдунами и волшбой. Как рассказывает Адам Бременский, вся Европа советовалась с ними по поводу предсказаний, несмотря на отдаленность их провинции и варварские нравы по сравнению с утонченными и воспитанными испанцами и греками, чьи суда, как видно, порой достигали в торговых экспедициях далеких вод Балтийского моря. После этого Курляндия стала провинцией Польши, а после подчинения ливонских рыцарей этой державе гроссмейстер ордена Готхард Кетлер получил ее в качестве наследственного лена от польской короны, и только в правление Екатерины II она наконец стала частью Российской империи.

В XIII веке еще одно могущественное государство начало складываться на границе России и Польши. Это была Литва, которая, усилившись за счет захвата западных провинций России после ее покорения монголами и успешно сопротивляясь агрессии ливонских рыцарей, которые то и дело переходили ее северную границу под предлогом проповеди среди ее языческого народа веры и учения Христова, расширила свои владения до берегов Черного моря, Днепра и Дуная. Но ее жители долго и упорно держались языческого культа своих предков и поклонялись священному огню, который поддерживали на алтаре в столице Вильне; и последнюю священную рощу литовцев, которая еще оставалась в Жемайтии, срубили не раньше 1430 года. В 1252 году их князь Миндовг был крещен в католичество легатом папы, который также короновал его; но единоверия оказалось недостаточно, чтобы защитить Литву от враждебных немецких рыцарей, и, когда они снова вторглись во владения Миндовга, он вернулся к былому идолопоклонству и стал самым ярым врагом католиков. Они не оставляли в покое его земли, пока существовало их государство, и в 1322 году осадили и сожгли город Ковно в Литве; 3 тысячи жителей, храбро его оборонявших, пали жертвами яростного пламени. Гедимин, унаследовавший престол в 1320 году после убийства своего господина Войшелка[153], последнего князя старой династии, принял титул великого князя Литовского и Российского и был одним из самых прославленных монархов своей страны и периода, в который жил. Его сюзеренитет признали республики Пскова и Новгорода и татары Крыма, против которых он и его преемник совершили множество походов и где он полностью разрушил древние города Босфор и Херсонес; а во время войн с русскими княжествами он трижды подходил с войсками к вратам Москвы.

Его сын Ольгерд был крещен в православие после брака с тверской княжной и подчинил Южную Русь с портами Килия и Белгород-Днестровский. Он построил у себя во владениях множество церквей и монастырей и, бывая в Киеве, всегда ходил на службу в собор; но после смерти в 1380 году его тело сожгли на погребальном костре со всеми языческими ритуалами предков. Его королевство перешло к четвертому сыну Ягеллону, который после брака с польской королевой Ядвигой в 1386 году перешел в католичество, и Литва с тех пор оставалась в тесной связи с Польшей.

В тот период значительное расширение и тревожное усиление мусульман в Азии и поражения, которые несли крестоносцы на равнинах Палестины, заставили христианских рыцарей прекратить свои неоднократные попытки спасти Гроб Господень из рук святотатцев-неверных, они стали оглядываться в поисках другой возможности проявить свою доблесть и религиозный пыл; и леса Литвы предоставили удачное поприще для рыцарских свершений Запада, причем немало англичан, по-видимому, принимали участие в войнах, которые вели ливонские рыцари с тамошними язычниками[154]. В 1390 году отряд английских дворян под началом графа Дерби, будущего Генриха IV, отправился в Пруссию и вместе с рыцарями приступил к стенам Вильны, но не смог взять города, и в тот раз Генрих в поединке убил князя Глеба Чарторыйского, прямого предка знаменитого одноименного рода в Польше. За тринадцать лет до того молодой герцог Альбрехт, сын Альбрехта II Австрийского, проник со многими немецкими рыцарями в Жемайтию до самого Изборска; его сопровождал придворный по имени Зухенвирт, который оставил поэтическое описание их путешествия и различных подвигов, совершенных его соотечественниками, вставшими под знамена Тевтонского ордена в той земле.

Помимо республик Новгорода, Вятки и Пскова, великих княжеств Владимирского или Суздальского, Киевского, Черниговского, Галицкого, Тверского, Рязанского, Полоцкого, Козельского и Литовского, на Волге существовало царство черных болгар, а половцы продолжали владеть Крымом и Дешт-и-Кипчаком. Таково было положение России, когда Европа впервые услышала о монголах.

Почти сто сорок лет прошло с тех пор, как свирепые и безжалостные мусульмане начали притеснять христианских паломников в Иерусалиме, сделавшись в середине XI века хозяевами священных возвышенностей Иудеи и впервые породивших воинственный крестоносный пыл у народов Запада, когда Петр Пустынник призвал всю Европу вооружиться и объединиться для освобождения Святого Гроба из сарацинских рук. Огромные толпы дворян, рыцарей и рядовых воинов любого возраста и положения стекались на берега Палестины почти со всех стран Европы; даже далекая Исландия послала своих ратников участвовать в экспедициях, которые вновь и вновь снаряжало западное рыцарство и которым было суждено погибнуть на песчаных равнинах или среди пустынных холмов Святой земли. Но сейчас, в середине XIII века, постоянные поражения, которые несли крестоносцы от мечей неверных, кораблекрушения, мор и прочие несчастья, охватывавшие и едва не уничтожавшие их армии, прежде чем они успевали даже пересечь моря между Европой и Палестиной или вступить в бой хоть с единым мусульманином, охладили пыл и поубавили храбрость правителей и дворян Европы; и религия Мухаммеда беспрепятственно распространялась по долам и весям, не считая слабых попыток сопротивления тех народов, чьи земли захватывали мусульмане; и османские турки уже явились на юго-восточные границы Европы и вырвали у пошатнувшейся Византийской империи некоторые из ее богатейших и плодороднейших азиатских провинций.

Этот народ, когда-то столь знаменитый и грозный в анналах мира, берет свое имя от Османа, одного из своих султанов, который пришел к власти в 1299 году и считается основателем империи. Он впервые расширил ее границы за пределы региона у Таврских гор, куда они переселились при его деде Сулеймане. Приверженцы этого вождя, по-видимому, были смешанной ордой из разных тюркских и татарских народностей, которые в последние триста лет обосновались в Западной Азии, прежде всего аваров. Сбросив царство белых гуннов в Хорезме и империю сарацинских халифов в Багдаде, много лет занимали престолы Трансоксианы и Персии, пока, в свою очередь, не пали перед еще более грозной силой Чингисхана. Когда орды этого завоевателя вторглись в Персию и уничтожили царства тюрков, или туркоманов, в Хорасане и Газни, Сулейман собрал несколько рассеянных племен и с тремя сыновьями приготовился вести их по пустыням Месопотамии в более безопасные провинции Малой Азии. Но когда он переправлялся через Евфрат верхом на коне, его скакун споткнулся, и султан утонул в волнах, и его два старших сына, встревоженные этим бедствием и напуганные столь зловещим предзнаменованием, явившимся в самом начале их предприятия, покинули соотечественников и вернулись на прежние места жительства; а его самый младший сын Эртогрул, который еще раньше перешел реку с тремя сыновьями Савджа-беем, Гюндюз-беем и Османом разбил со своими спутниками лагерь на западном берегу. В конце концов он получил разрешение от конийского султана Ала ад-Дина Кей-Кубада поселиться с четырьмя сотнями тюрков в армянских горах, где Эртогрул и умер в 1288 году; и через одиннадцать лет, после смерти Савджы и Гюндюза, власть перешла к Осману, его младшему сыну, который заложил основание могущественной и внушающей страх Османской империи; и менее чем через двести лет она твердо упрочилась в Европе и подчинила ее самый цивилизованный народ – утонченных, хотя и неискренних и изнеженных греков.

Но в начале XIII века монголы[155] впервые набрали силу и благодаря своим обширным завоеваниям и ужасным зверствам и грабежам сделались самым грозным из всех татарских, или туранских, народов; хотя до появления их знаменитого предводителя Чингисхана их имя было неизвестно цивилизованному миру и будущие завоеватели Азии и половины Европы представляли собой лишь несколько безвестных племен, бродивших со своими стадами по унылым берегам Байкала, Ангары и Селенги в Сибири.

Небольшое упоминание о двух племенах под названием мохо и тата встречается в ранних китайских анналах; и, исходя из местонахождения тех районов, где они якобы обитали около 860 года, представляется, что племена совпадают с более поздними монголами и татарами, при этом все историки согласны в том, что они лишь сравнительно незадолго до того появились на политической сцене Азии; и, по мнению Санан Сэцэна, князя из Ордоса, который написал историю монгольского народа, они происходят из Индии, хотя его утверждение, как оказалось, совершенно лишено каких-либо оснований. Однако очевидно, что они ведут происхождение из того же источника, что и тюрки, и составляли одну из великих орд тех народов, которые под разными именами – гунны, авары, хазары, половцы и скифы – уже предшествовали им в завоевании Востока; и, как говорят их народные предания, за двадцать поколений до эпохи Чингисхана и в период после эпохи Мухаммеда они под предводительством своего вождя Бортечино, или Сивого Волка, из строго охраняемой долины Эргунэкун среди Алтайских гор, где в течение четырехсот пятидесяти лет томились потомки двух воинов – Нукуза и Кияна, которые со своими женами нашли там убежище после того, как враги перебили их племя, и уцелели только они. Там они были вынуждены ковать для своих тюркских господ и победителей железо и другие металлы, которые в изобилии содержались в окружающих горах, пока племя не разрослось до такой степени, что ему стало не хватать пропитания в этих тесных пределах, и тогда они с помощью громадного горна расправили дыру в горе, через которую вышло все их племя и, добившись независимости, провозгласило Бортечино своим вождем. Этот правитель после отказа его бывшего господина Куна отдать ему в жены дочь потребовал для себя более высокой чести: руки китайской принцессы из императорского дома – и получил ее; а его преемники впоследствии оспаривали с маньчжурами обладание Маньчжурией, то есть северными областями Китая, и были разгромлены и изгнаны своими соперниками в мерзлые пустыни и степи Сибири. От Бортечино происходят все главы монгольских орд, и два народа получили свои названия от имени двоих сыновей Алан-гоа, вдовы Добун-Мергана, его потомка в десятом поколении, которые якобы родились чудесным образом, а от потомков ее третьего сына Бодончара Мунгхага, чье имя на их языке означает «тоска», произошел знаменитый вождь и завоеватель Тэмуджин, он же Чингисхан. Если верить Рашид ад-Дину, Алан-Гоа должна была жить примерно в правление Аббасидских халифов в Багдаде.

Вплоть до конца XIII века монголы ежегодно праздновали освобождение из долины Эргунэ-Кун, когда ханы и знать ковали железный прут в память о прежнем занятии своих предков; и эта легенда распространена у всех туранских народов, поскольку многие другие тюркские племена утверждают, что происходят из того же источника. Когда монгольские полчища хлынули в Европу, их авангард возглавило племя собратьев-татар, которое они подчинили первыми; и именно по этой причине европейские народы стали звать татарами весь народ, и это название казалось тем более уместным, что татар считали демонами, вырвавшимися из преисподней Тартара.

В XII веке империя кереитов, или каракитаев, все еще оставалась самым могущественным государством Центральной Азии. Их повелитель назывался унг-хан, или великий царь, и, видимо, как упоминалось выше, примерно в то время вместе с множеством подданных обратился в христианство под влиянием бесстрашных миссионеров несторианской церкви, которые пользовались большим авторитетом среди игуров; они же, пройдя через необозримые пустыни и густые чащи, дабы распространить свою веру среди жителей этого далекого ханства, привезли домой чудесные рассказы о его мощи, великолепии и богатстве. Все средневековые историки единодушно приписывают монголам те же физиогномические черты, характерные для гуннов Аттилы и современных татарских народов; а их кочевые привычки и образ жизни, описанный францисканским монахом Гильомом де Рубруком[156], которого король Франции Людовик Святой послал с миссией к великому хану после завоевания России, очень похожи по описанию на обычаи их потомков, которые до сих пор бродят по травянистым степям Центральной Азии и Южной России. «Татары, – говорит он, – не имеют нигде постоянного местожительства и не знают, где найдут его в будущем. Они поделили между собою Скифию, которая тянется от Дуная до восхода солнца; и всякий начальник знает, смотря по тому, имеет ли он под своею властью большее или меньшее количество людей, границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимою, летом, весною и осенью. Именно зимою они спускаются к югу в более теплые страны, летом поднимаются на север, в более холодные… Дом, в котором они спят, они ставят на колесах из плетеных прутьев; бревнами его служат прутья, сходящиеся кверху в виде маленького колеса, из которого поднимается ввысь шейка наподобие печной трубы; ее они покрывают белым войлоком, чаще же пропитывают также войлок известкой, белой землей и порошком из костей, чтобы он сверкал ярче; а иногда также берут они черный войлок. Этот войлок около верхней шейки они украшают красивой и разнообразной живописью… они сшивают цветной войлок или другой, составляя виноградные лозы и деревья, птиц и зверей. И они делают подобные жилища настолько большими, что те имеют иногда тридцать футов в ширину… Я насчитал у одной повозки двадцать два быка, тянущих дом». Мысль о том, что монголы – это демоны или по меньшей мере находятся в союзе с инфернальными духами – то же самое, как мы припомним, прежде говорили о гуннах, – подкреплялась их знакомством с неким составом в виде воспламеняющегося порошка, который они обычно кидали посреди боя, и он, взрываясь, поднимал клубы дыма и огня, и это было непостижимо для европейцев, еще не знавших о существовании пороха, и во времена невежества и суеверия естественно считали это действием адской силы или колдовством. Первоначально монголы воевали равно и с мусульманами, и с христианами и исповедовали веру в единого бога, но их потомки впоследствии перенимали религии разных завоеванных народов, среди которых они расселялись и рассеивались. Их орды в союзе с другими татарскими племенами завершили подчинение Азии. Затем надежно охраняемые границы России стали мощной преградой на пути столь недисциплинированного и плохо вооруженного врага, а ее влияние и политика, стремящаяся устрашить и усмирить их, постепенно вынуждала кочевников на ее границах обустраиваться в деревнях в качестве ремесленников или мирных и бездеятельных землепашцев; хотя они с печалью и сожалением вспоминали о былой славе и подвигах. Они соблюдали большинство обычаев своих предков, и, хотя многие вели торговлю с Россией и Китаем, у большинства главным занятием оставалось разведение стад и отар; «и эти грозные пастухи, – говорит аббат Гюк, – завоевав и разорив мир, вернулись среди своих бескрайних степей к кочевой жизни предков»[157].

КНИГА ВТОРАЯ.

От монгольских завоеваний до восхождения Тимура.

С 1201 по 1336 год, или с 6709 по 6844 год от Сотворения мира

Глава 1.

Чингисхан. Монгольские завоевания[158]

Европейские правители, современные Чингисхану

Восточная империя

1195–1203 гг. – Алексей III Ангел

1203–1204 гг. – Исаак II Ангел

1204 г. – Алексей V Дука Мурзуфл

1204–1206 гг. – Балдуин I Фландрский

1206–1217 гг. – Генрих I Фландрский

1217–1219 гг. – Пьер II де Куртене

1219–1228 гг. – Роберт де Куртене

Германия

1198–1212 гг. – Оттон IV

1212–1250 гг. – Фридрих II

Англия

1199–1216 гг. – Иоанн Безземельный

1216–1272 гг. – Генрих III

Франция

1180–1223 гг. – Филипп II Август

1223–1226 гг. – Людовик VIII Лев

Польша

1199–1202 гг. – Мешко III Старый

1202–1206 гг. – Владислав III Тонконогий

1206–1210 гг. – Лешек Белый

Венгрия

1204–1205 гг. – Ласло III

1205–1235 гг. – Андраш II

Швеция

1196–1208 гг. – Сверкер II Младший

1208–1216 гг. – Эрик X Кнутссон

1216–1222 гг. – Юхан I Сверкерссон

1222–1229 гг. – Эрик XI Шепелявый

Дания

1182–1202 гг. – Кнуд VI

1202–1241 гг. – Вальдемар II Победоносный

Шотландия

1165–1214 гг. – Вильгельм I Лев

1214–1249 гг. – Александр II Шотландский

Испания

1158–1214 гг. – Альфонсо VIII Кастильский

1214–1217 гг. – Энрике I Кастильский

Португалия

1185–1212 гг. – Саншу I Заселитель

1212–1223 гг. – Афонсу II Толстый

Римские папы

1198–1216 гг. – Иннокентий III

1216–1227 гг. – Гонорий III

1227–1241 гг. – Григорий IX

В конце XII века орда моголов или монголов разделилась на тринадцать племен под началом одного хана, состоявших из примерно 30–40 тысяч палаток и семей, которые пасли свои стада на равнинах Юго-Восточной Сибири. Но в 1175 году их вождь Есугей-багатур скончался, когда его подданные стояли лагерем на берегу реки Селенги, и более двух третей народа отказались признать права его сына Тэмуджина, одиннадцатилетнего мальчика, чья мать была дочерью соседнего правителя – хана родственного племени татар. Орду охватили яростные распри, которые лишь усилились из-за вторжения татар, пока наконец Тэмуджин и его сторонники, разгромленные в отчаянной битве, не были вынуждены искать приюта во владениях императора кереитов, который любезно принял беглеца при своем дворе, пожаловал ему высокую должность и потом отдал ему в жены дочь. Но несколько лет спустя он вызвал подозрения и недоверие дружественного вождя, который приказал его немедленно схватить; и Тэмуджин, собрав тех монголов, которые до той поры оставались верными ему, и сбежав ночью от кереитов, вернулся в свои владения, где полностью разгромил мятежных подданных в ожесточенной битве и, велев поставить на огонь семьдесят котлов с кипящей водой, приказал бросить туда главных зачинщиков живьем. Потом он обратил оружие против татар, разгромил и подчинил их племя, а в следующем, 1202 году полностью разгромил войско кереитов под началом их императора, который лично вышел против своего зятя и погиб в бою; и, по варварскому обычаю скифских завоевателей, победитель приказал оправить в серебро череп побежденного монарха и сделать из него кубок. Встревоженные крахом могущественных кереитов, другие царства Центральной Азии объединились для сопротивления будущему наступлению победоносного хана; но, набрав к себе воинов из завоеванных племен, он поочередно победил и подчинил их и к 1205 году сделался владыкой всех провинций в северо-восточных районах Азиатской Скифии[159].

В 1206 году на широкой равнине в Монголии, у высокого Алтайского хребта, состоялся общий совет, на который сошлась монгольская знать и воины и многие правители и ханы вассальных орд. Сидя на высоком троне, сложенном из щитов и покрытом шкурами лис и волков, а сверху – простым куском войлока, Тэмуджин председательствовал на собрании, созванном для выборов правителей провинций и провозглашения нового кодекса законов; как вдруг старый отшельник на белом коне явился среди толп и обратился к присутствующим с такой речью: «Братья мои, великий небесный бог явился мне в видении, сидящий на огненном троне среди небесных созданий и судящий все народы земли, и я услышал, что он отдает владычество над миром Тэмуджину и объявляет его царем царей». Это экстраординарное заявление народ встретил с ликованием и торжественно и единодушно наделил своего повелителя титулом Чингисхана, или Великого хана, повелителя всех монголов и татар, и хором выкрикнул: «Десять тысяч лет жизни Чингисхану!» Это предсказание укрепило Тэмуджина в его решимости овладеть всем миром и подкрепить авторитетом Божьей воли все свои самые дикие зверства в глазах суеверных и впечатлительных подданных. Подобно Аттиле, опираясь на это якобы видение отшельника, он попытался облечь себя в глазах приверженцев и врагов божественным характером и вел войну со всеми сектами и вероисповеданиями под предлогом насаждения веры в единого верховного Бога; а покорным и завоеванным жителям побежденных городов заявлял, что является орудием Божественного гнева и возмездием для грешников, таким образом пытаясь оправдать почти беспрецедентные жестокости и разрушения, совершаемые монголами везде, куда бы они ни обращали свое оружие. В последующие годы, когда его полчища брали города, монгольские военачальники, по обыкновению, сгоняли всех жителей на площадь в окружении своих воинов; они отделяли молодых мужчин для службы в своем войске и некоторое количество женщин, чтобы угнать их в рабство, а некоторым, обычно престарелым и слишком немощным, чтобы держать оружие, позволяли остаться в руинах их домов, а остальных вместе с теми, кто пытался сопротивляться новым порядкам, монголы убивали прямо на этом месте, выстроившись вокруг плененных толп с острыми копьями и изогнутыми луками. Но при всем своем варварстве и бессердечии в роли захватчиков, ужасных и безжалостных к врагам, монголы все же очень строго блюли между собой правосудие и порядок и получили от своих повелителей уложение законов, которое до сих пор имеет хождение во всех татарских племенах в Азии, чьи вожди считают себя потомками Тэмуджина. Нам оно известно названием Яса Чингисхана[160], то есть закон Чингисхана. Его безбрежные войска делились на полки, которыми командовали начальники, отвечая за жизнь и свободу своих подчиненных; клятвопреступление, убийство и кража коня или вола наказывались смертью. В то же время, чтобы подкрепить идеи о своей Божественной миссии, он даровал своим приверженцам имя «небесного народа», откуда и взялось название Китайской империи – Поднебесная, так как ее правители после преемников Чингисхана овладели пекинским троном, стали верховными главами и вождями над всей остальной монгольской расой, назначая ханов и рассылая свои указы для исполнения народом вплоть до границ Польши и Греции. Так, Китай, присвоив гордое имя своих былых завоевателей, до сих пор сохраняет его, хотя уже давно изгнал их из своих садов и людных городов в заброшенные пустоши их одиноких степей. Но северные провинции Китая, откуда монголы впервые начали свои завоевания, за несколько лет до того были покорены маньчжурами – свирепой восточнотатарской народностью, которая, соперничая с монголами, отбросила их и прорвалась за прочную преграду Великой Китайской стены и, принудив императорскую династию Сун отступить в районы вокруг Кантона[161], назвала доставшуюся им половину империи Маньчжурией и разместила свою столицу в Яньцин[162]недалеко от того места, где находится современный Пекин, вместо прежней столицы Китая Нанкина, который находился южнее. Покорив все народы Центральной Азии, Чингисхан обратил свои взоры к земле давних врагов его народа. Твердо установившись на завоеванных землях, они сложили оружие, благодаря которому они приобрели империю и которое в прежние дни было их единственным украшением и гордостью, и, переняв изнеженные привычки китайцев, быстро погрузились в леность и апатию. Монгольский завоеватель сделал своей столицей старый город кереитов примерно в тысяче километров к северо-западу от Пекина. Он назывался Каракорум, или Лагерь Золотой Орды[163], где он жил в резиденции, окруженной войлочными шатрами и палатками его телохранителей и приближенных, и откуда издавал свои указы и законы, а главные посты в государстве занимали его сыновья, все знаменитые талантами и доблестью и подчинявшиеся только отцу. Старший сын Джучи был его главным егерем, Угэдэй – премьер-министром, Чагатай – судьей, а Толуй – главнокомандующим войсками. Все церемонии его двора отличала необычайная смесь простоты и варварского великолепия; ослепительный блеск и торжественность были свойственны приемам, судилищам и пирам, на которых подавалась исключительно жареная баранина и кобылье молоко с некоего рода спиртным напитком, приготовляемым из него, и Чингисхан за один день раздавал между воинами по пятьсот телег, нагруженных драгоценными камнями, серебром и золотом. Там он обдумывал завоевательные походы на половину государств Азии и Европы, оттуда в 1206 году повел свои рати на соседнюю империю маньчжуров, и китайские историки оставили душераздирающие рассказы об ужасном опустошении, совершенном его воинами, и о том, что каждый шаг монголов в их продвижении был отмечен всеобщей резней и целыми морями крови. Среди прочих зверств, они, недостойным образом пользуясь всем известным почтением китайцев к пожилому возрасту, при наступлении ставили всех захваченных стариков в первые ряды, так что каждый сын в китайской армии боялся начать атаку, чтобы ненароком не сделать себя виновным в отцеубийстве. Мирные китайцы и их владыки маньчжуры, словно прах, были разметаны перед татарской ратью, которая за несколько коротких месяцев превратила страну в одну безбрежную массу руин и покрыла пустоши и покинутые поля непогребенными трупами и гниющими останками. Девяносто шесть городов, не считая многочисленных деревень, были разграблены и полностью уничтожены; на протяжении всей страны лишь десятку городов удалось избежать этой участи; но жестокость врага вынуждала побежденных к отчаянному сопротивлению, и при осаде Яньцина жители упорно не сдавались даже после того, как голод заставил их поедать трупы сограждан, а когда у них закончились боеприпасы, они были вынуждены стрелять из своих орудий монетами, серебром и даже золотом.

Но если китайцы не могли сражаться, они всегда знали, как умереть; и они не сдавались до тех пор, пока монголы не прорыли подкоп в середину города и не подорвали его с ужасающим грохотом; дворец горел тридцать дней, оставив от себя лишь груду почерневших камней. В то же время в Китае начался внутренний мятеж, и его граждане охотно ухватились за предложение мира, который им пришлось выкупать у победителей, пресыщенных грабежом и убийством, огромной ценой в виде золота и шелков, 3 тысяч лошадей, тысячи детей, обращенных в рабство, и принцессы из императорского дома, которая должна была стать невестой Чингисхана. После этого монголы отступили, оставив за собой одну бесконечную сцену опустошения, но через несколько лет снова пришли в страну и, выгнав китайских монархов за берега Хуанхэ, присоединили пять северных провинций Китая к своей империи. Из-за трудностей с добыванием фуража для огромных табунов и стад на совете глав армии фактически обсуждалась возможность истребить всех жителей на протяжении всей необозримой и многолюдной территории Китая и превратить землю в пастбища и охотничьи угодья; но Елюй Чуцай, китайский мандарин, горячо протестовал против этого чудовищного предложения и обратился к алчности хана, изобразив перед ним, какое огромное количество дохода, еды и товаров его страна могла бы произвести для победителей при справедливом и мудром правительстве. Его доводы возобладали, монголы отказались от этой мысли и поставили править Маньчжурией местных чиновников, которые подчинялись монгольскому начальнику.

В 1218 году беспричинный захват и жестокая расправа с караваном трех монгольских послов и сотни купцов в Отраре по приказу хорезмшаха Мухаммеда и его отказ признать несправедливость этого поступка и возместить его монголам впервые привлекли силы Чингисхана на запад. Вероломный потомок Тогрула и Арслана правил обширной территорией, раскинувшейся в Хорасане и Персии, и его указам повиновались от устья Евфрата и границ Грузии до Газни и пределов Индостана и высоких утесов Гиндукуша. Монгольский император постился и молился три дня и ночи на горе и заявил, что намерен решить дело мечом, если будет на то воля Небес. В сопровождении четверых сыновей и 700 тысяч воинов он выступил на равнины Туркестана. «Наши европейские битвы, – говорит Гиббон, цитируя Вольтера, – не более как мелкие стычки в сравнении с многочисленностью тех армий, которые сражались и погибали на азиатских равнинах»; и в первой битве, в которой монголы встретились с хорезмцами и которая прекратилась только из-за наступления ночи, хорезмцы, которых было 400 тысяч, потеряли убитыми 160 тысяч человек. Хорезмцы отступили в свои города и приготовились к упорной обороне; монголы при помощи пленных китайских инженеров подрыли и заминировали стены и выставили против укреплений боевые орудия; постепенно, после долгой и утомительной осады, перед ними пали все города, и они ознаменовали свои победы самыми чудовищными зверствами и ужасной резней. Война, затянувшаяся из-за энергии и храбрости Джелал ад-Дина, сына Мухаммеда, который несколько раз успешно отбрасывал монголов, продолжалась несколько лет под командованием Толуя, которому изредка помогал Чингисхан, ездивший между столицей и его лагерем; и в это время монголы последовательно завоевали города Отрар, Ходжент, Бухара, Самарканд, Хорезм, Герат, Мерв, Нишапур, Балх и Кандагар, а вся Трансоксиана, Хорасан и Персия подверглись опустошению; так что, по словам Гиббона, «пяти столетий было недостаточно для того, чтоб загладить следы опустошений, совершенных в течение четырех лет». Как в Китае, так затем и в Западной Азии, а позднее в России и восточных странах Европы, где бы монголы ни встречали малейшее противодействие, они безжалостно и безудержно убивали мужчин, женщин и детей любого возраста и положения, не жалея ни единой живой души и не оставляя камня на камне от храмов и жилищ; так что через и много лет путешественников, проезжавших по местности, где прошли эти дикие орды, охватывал ужас при виде бессчетных пирамид из человеческих костей посреди совершенно заброшенной и опустошенной земли, и эти пирамиды – единственное, что осталось в местах, где когда-то стояли богатые и процветающие города. В Мерве, Нишапуре и Герате, трех великих столицах провинции Хорасан, число убитых, по монгольским и персидским источникам, достигло 4 миллионов 347 тысяч человек; а в Нишапуре Толуй, узнав, что несколько человек спаслось от общей резни, притворившись мертвыми, приказал отрезать у мертвецов головы и складывать в груды вокруг разрушенного города.

Между тем Мухаммед нашел приют на заброшенном острове в Каспийском море, где умер, лишенный трона и одинокий; и доблестный Джелал ад-Дин, отступая с боями с монголами под личным командованием Чингисхана, постепенно оказался загнан к Инду. Понеся окончательное поражение на его берегах и увидев, что все потеряно, он бросился верхом на коне в его быстрые воды, чтобы найти убежище на равнинах Индостана. Великий хан охотно последовал бы за беглецом и послал бы свои армии в рощи и храмы Брахмы, но его воины хотели поскорее возвратиться домой, и, нагруженный богатствами половины Азии, он медленно начал поход на север. Проходя по опустевшим сценам своих кровавых свершений, он, видимо, почувствовал слабые угрызения совести за это бессмысленное разрушение и бесцельно пролитую кровь и объявил, что намерен восстановить разрушенные города. За Оксом и Яксартом монголы, к которым присоединились два военачальника и 30 тысяч всадников, завершили полный круг вокруг Каспия, подчинив все народы на своем пути, и соединенные армии вернулись домой в Центральную Азию и стали готовиться к новым завоевательным походам.

Два монгольских полководца – Джэбэ-нойон и Субэ-дэй-Баатур – отделились от соотечественников, занятых войной в Трансоксиане, чтобы завершить покорение половцев и подчинить последние слабые остатки империи хазар. Продвигаясь вперед с непрерывными победами, они пришли на Кавказ, уничтожили княжество Золотого Трона, разгромили и рассеяли другие народы, жившие среди Гирканских утесов, и, проникнув в узкий Дербентский перевал, прошли по Грузии. В надежде обмануть жителей и выдать себя за христиан и союзников, они поставили впереди захваченных в плен священников и вместо своих знамен подняли кресты; затем, внезапно атаковав грузин, они разгромили и убили 60 тысяч человек. Однако грузины, поняв свою роковую ошибку, вышли с оружием в руках против захватчиков, убили 20 тысяч монголов, взяли множество пленных и обратили их армию в бегство. Грузинская царица Русудан отправила с послами письмо папе Гонорию III, в котором предупредила его об опасности, грозящей Европе от грабительского нашествия татар, и сказала, что не смогла сдержать обещание, данное римскому понтифику, помочь ему в Крестовом походе против сарацин, поскольку ей требуется вся армия для отражения внезапного вторжения варваров. Но монголы прошли через ее страну без остановки, разве что для боев, и, вернувшись через север Персии, присоединились к армии Чингисхана у Ташкента.

В конце 1223 года Джучи, старший сын Чингисхана, вместе с 600-тысячной армией отправился завоевывать Европу. На ее границах половцы и черкесы объединились для противостояния общему врагу; но оба народа обманулись предательскими речами монгольских послов, которые разбили их союз, предложив и тому и другому свою дружбу и поддержку, а потом атаковали и разгромили обоих по отдельности и выгнали половцев из Дешт-и-Кипчака. Сам Джучи вскоре после этого скончался, но его начальники и полководцы продолжили войну; изгнанные племена отступили в Россию, и некоторых беглецов татары преследовали до самых ворот Новгорода, а другая часть орды прошла по югу России до Крыма. Слухи об ужасном разорении Азии монголами наполнили соседние народы страхом и отчаянием, и их почти ничем не прерываемое продвижение совершенно лишило мужества местных жителей, которые считали сопротивление тщетным и думали, что Бог оставил их, взирая на стремительное наступление и победы тех, кого они считали исчадиями дьявола. Еще сильнее они содрогались при мысли о кошмарной участи, на которую монголы обрекали города, чьи жители из храбрости или самонадеянности пытались преградить поток, грозивший захлестнуть все цивилизованные страны мира, и отваживались на храброе, но напрасное сопротивление. Однако в Новгороде горожане, оставшись без вождя, так как их князь бился с противником на юге, и не сумев собрать опытное войско, которое бы выстояло перед натиском безмерных сонмищ дикого врага, вверили свою судьбу Небесам, надеясь на их помощь в правом деле, и, выступив из города, вышли навстречу захватчикам, причем каждый воин нес в руке крест, горячо веря, что недруг пощадит их жизнь, если ее будет защищать священный символ их веры. Но зря новгородцы уповали на помощь свыше, поскольку их сразу же оглушил громкий и пронзительный боевой клич монголов, и началось ожесточенное сражение, в котором христиане потеряли 10 тысяч человек; но все же движение варваров было на время остановлено, и север России избежал их ярости из-за смерти Чингисхана; и его военачальники, командовавшие монгольской армией, поспешили вернуться в Азию со своими сторонниками, чтобы участвовать в выборах нового великого хана. Между тем другие части улуса Джучи выгнали половцев из Крыма и захватили Судак, или Солдайю, где генуэзцы владели торговым поселением и подчинялись половцам. Монголы сделали город столицей полуострова и камня на камне не оставили от процветающего города Феодосии. Перед ними в Россию поехали монгольские послы, отправленные к владыкам Галицкого и Киевского княжеств, и заявили там о своих мирных намерениях и дружбе к русским государствам; но эти князья, помня, как вероломно они обманули половцев и черкесов, а также что у них был обычай присылать послов в те земли, куда они собирались вторгнуться, чтобы те разведали страну, разузнали насчет ее способности к обороне, укреплений, бродов, рек и дорог, первыми предали монголов и жестоко расправились с их послами. Потом они призвали всех князей России обороняться от общего врага, и те, верно оценив, насколько велика опасность, ответили на их призыв.

Из северной Владимирской провинции великий князь Всеволод привел всех своих боеспособных воинов, облаченных в меха и пеньковые кольчужные рубахи, вооруженных деревянными щитами и длинными копьями; тверские и новгородские дружинники шли под знаменами своих вождей; московские лучники под началом Михаила Хоробрита поспешили на юг со всей возможной быстротой и вместе с доблестными дружинами из Рязани и Чернигова вступили в ряды великолепно снаряженных конников из Галича и Киева. Объединенная армия, к которой присоединились беглые половцы, дошла до самого Мариуполя на Азовском море и, встретившись с татарами на берегу Калки, вступила в яростную и затяжную схватку. Половцы, атакованные первыми, не сумели выстоять перед свирепым натиском, с которого монголы неизменно начинали бой, и бежали сквозь галицкие отряды, которыми командовал их молодой князь Даниил и его дядя, закаленный в боях Мстислав, вызвав беспорядок и смятение в их рядах. Мстислав попытался сосредоточить свои силы и бросился вперед, но враг одолел его благодаря численному превосходству, и его дружина была почти полностью рассеяна; побеждающие татары поочередно разгромили войска остальных русских князей, которые разбежались и разделились во время атаки, а великий князь Всеволод Владимирский и князья Москвы и Киева остались лежать мертвыми на поле боя. Другие военачальники бежали; Мстислав Галицкий, вернувшись на родину, не смог совладать с чувством позора, которое не оставляло его, и ушел в монастырь, пав жертвой тоски и раскаяния. Так окончилась роковая битва на Калке, состоявшаяся 31 мая 1223 года; но хотя редко случалось более кровавое и сокрушительное поражение, все же за этим событием не последовали важные следствия. Монголы, правда, два года спустя, покорив и овладев Крымом, преследовали отступающих русских до стен Киева и приготовились начать осаду или штурм, но то же событие – смерть их великого хана, – которое призвало их соотечественников с севера в Азию, оказало то же действие на силы, окружавшие киевские стены; и монголы, оставив на время Россию и вызвав свои войска из Грузии, в которую они снова вторглись с несколькими конными отрядами, все собрались в Каракоруме, чтобы выбрать нового вождя.

После завершения кампании в Трансоксиане и последующего завоевания Кашгара, который, удерживаемый кереитским народом найманов, после завоевания их соплеменников долго и успешно противостоял монголам[164], Чингисхан, хотя ему было уже за шестьдесят, предпринял в 1225 году новую кампанию – против государства тангутов Си Ся, чей правитель дал приют двум его врагам и теперь упрямо отказывался выдать их ему. Император лично повел войска на дерзкого правителя. Армии столкнулись посреди широкого замерзшего озера, последовала страшная битва на льду, в которой тангуты были полностью разбиты и потеряли 300 тысяч убитыми. Но в этом же бою пало столько монголов, что они на время были вынуждены вернуться в Каракорум, чтобы восполнить истощенные силы; и только в середине следующего года Чингисхан снова приготовился идти в наступление. Но смерть предъявила свои права на могущественного монарха, и от нее не было спасения; и когда монголы сделали остановку на своем пути у границ Китая, император после недельной болезни испустил дух 12 августа 1227 года, на шестьдесят седьмом году жизни. На смертном одре он советовал сыновьям завершить завоевание всего мира. «Дети мои, – сказал он, – я создал государство настолько великое, что от его центра до границ в любую сторону год пути. Если хотите сохранить его, будьте едины между собой». Его тело тайно доставили в Монголию; и, по распространенному обычаю при погребении ханов, войска, сопровождавшие его гроб, чтобы не дать известиям о его смерти разойтись, убивали всех встреченных по дороге со словами: «Служи господину в загробном мире». Его похоронили на горе Бурхан-Халдун, хотя точное место неизвестно; и, по варварскому обычаю, долго просуществовавшему в Татарии, на его могиле принесли в жертву множество лошадей и людей[165].

Чингисхан, который, за исключением свирепого и жестокого Тимура, покорил больше царств и привел к гибели большего числа людей[166], чем любой иной известный нам завоеватель древних или современных эпох, по вероисповеданию был деистом и советовался с предсказателями и колдунами. Что до его наружности, то он был широкоплеч, выделялся высоким ростом и чрезвычайной физической силой, имел большую голову и громогласный голос. В его гареме было не менее пяти сотен жен, от главной из которых, кереитской принцессы, он имел четверых старших сыновей и наследников: Джучи, который умер прежде него, и его потомкам он оставил регион Западной Азии, протянувшийся до Крайнего Севера и от озера Арал на запад, по словам монгольского историка, «до того места, куда ступала нога татарского коня»; Угэдэй, унаследовавший Китайскую империю и избранный великим ханом после смерти отца; Чагатай, чей улус включал страну игуров, всю Трансоксанию и Хорезм и протянулся до границ Индостана; и Толуй, которому, как младшему сыну, по древнему татарскому обычаю, остался дом и непосредственное владение отца на Востоке. Все они, однако, были лишь наместниками великого хана, к которому они обращались, перед тем как предпринимать какой-либо важный поход, и присоединялись со своими войсками, когда он требовал их участия в войне в дальних краях; и в течение нескольких лет после смерти Чингисхана они оставались в его лагере в Центральной Азии и Китае, чтобы завершить начатые им важные завоевания. Вся их империя управлялась скорее как армия, нежели государство, и границы власти каждого правителя определялись местом обитания его орды, а не естественным или политическим делением провинций. Монгол не мог поменять место жительства или перейти к другому хану без прямого разрешения имперского двора; власть великого хана распространялась на всех наместников и подчиненных правителей от границ его родины до последней монгольской палатки в самой далекой земле. «С начала мира, – говорится в сокращенной редакции китайских хроник философа Чжу Си под названием Тунцзянь-ганму, – ни один народ не достиг такого могущества, как ныне монголы; почему Небо допускает это?» Их завоевания в Западной Азии наводнили ужасом всю Европу и заставили византийского императора Иоанна Дуку усилить все свои гарнизоны и укрепить города; а среди его подданных распространились слухи о том, что у татар собачьи головы и они пожирают людей; однако народы Запада ничего не предприняли, чтобы сдержать надвигающуюся лавину, например укрепив государства на границах Европы. Россия фактически была почти недоступна и в то время не имела выхода к Черному морю, чтобы получить какую-либо эффективную помощь; но грузинская царица Русудан вновь и вновь взывала о помощи к единоверцам, а в ответ получала лишь холодные отказы или полное равнодушие и пренебрежение.

Половцы после разгрома на Калке и изгнания из Дешт-и-Кипчака и Крыма несколько лет бродили по южным степям России, разоряя галицкие и киевские границы, и в конце концов отступили в Венгрию, где король Бела IV позволил нескольким их родам во главе с вождем образовать колонию в Молдавии, которая тогда входила в состав его владений, и с того времени они обосновались там и стали жить мирной жизнью землепашцев.

Только весной 1229 года все татарские военачальники и предводители собрались в палатках далекого Каракорума, чтобы провести совет о выборе нового хана. До выборов пост регента занимал Толуй; и через три дня пиров собрался великий курултай. На нем многие высказывались в пользу Толуя, который так часто вел их в бой и приводил к победе. Но сам Толуй объявил, что Чингисхан в своей последней воле решил назначить преемником Угэдэя и что они должны выполнить желание отца; и хотя его брат сначала отказывался стать великим ханом, желая отдать правление Толуя, тот отклонил это великодушное предложение и первым принес Угэдэю клятву верности. Тогда все ханы девять раз склонили колена перед Угэдэем, и он получил титул великого хана и был признан их законным императором.

Джучи оставил троих сыновей – Бату, Берке и Шибана – и поделил между ними свой улус. Двое первых какое-то время пробыли в Каракоруме, а затем отправились к новым завоеваниям на запад; а Шибан, обосновавшись к северу от Арала, вторгся в Сибирь с 15 тысячами семейств и палаток, основал с ними империю и построил деревянную столицу у того места, где сейчас стоит город Тобольск. Там его потомки правили более трехсот лет, вплоть до завоевания этих диких мест дружиной казацких изгоев, которые ценой третьей части Азии купили у царской власти прощение своим политическим преступлениям; и предводители татарских племен, которые до сих пор кочуют, сохраняя относительную независимость, по широким сибирским степям, носят орлиное перо на шапке как гордый знак своего происхождения от Чингисхана. Монголы, видимо, дошли до самых мерзлых берегов Северного Ледовитого океана; ибо всего лишь через пятнадцать лет после смерти великого вождя появляются сведения о том, что они были знакомы с именем и нравами самоедов, которые не смогли сохранить свое единственное богатство – меха и кость – от грабительских набегов татар даже в своих землянках у пределов полярных морей.

Глава 2.

Киевские князья. Бату-хан. Завоевание России и разграбление Польши и Венгрии. Послы папы при дворе великого хана. – Выборы хана Гуюка. Каракорум. Лагерь Бату в Сарае

После внезапного отступления монголов от Киева – хотя их страна была полностью опустошена, их князь Мстислав пал на Калке и страшный голод и мор уже обступили всю страну – киевляне предались самому безудержному ликованию: грохот войны сменился музыкой бесконечных пиров и развлечений, а лязг мечей и пыль битв – охотой, танцами и другими излюбленными забавами русских. Но эти занятия слишком скоро сменились другими, более мрачными заботами: разрозненные половецкие племена, бродившие по южным границам империи после изгнания из Дешт-и-Кипчака, то и дело нападали на русские поселения и через несколько лет после смерти Мстислава взяли в плен его преемника Владимира IV, князя из династии Мономаха, и жестоко расправились с ним. Природа как будто объединилась с врагами несчастного Киева, и в течение нескольких лет между первым и вторым вторжениями монголов множество домов было разрушено и людей погибло из-за нескольких землетрясений, обрушившихся на Южную Россию; а летом страна была окутана густым туманом, который уничтожил посевы и привел к страшному голоду, повлекшему за собой еще более ужасный мор. Сокращение населения и подавленность народа, вызванные этими бедствиями, лишь усугубили неспособность русских оказать достаточное сопротивление надвигающейся буре татарского нашествия; и в довершение всего народ казался совершенно безразличен к опасности, так что повсюду распространилось безрассудно равнодушное отношение к обороне и самой жизни.

После смерти Владимира княжеский венец снова стал причиной войн и междоусобиц; им владели друг за другом несколько князей, каждый из которых в конечном счете был вынужден уступить его более могущественному претенденту и каждый, если сумел сохранить жизнь, был обречен лишь на жестокое лишение зрения от рук удачливого соперника или на жалкое прозябание в темнице или монашеской келье. В конце концов в Киеве воцарился черниговский князь Михаил, но после второго приближения татар он покинул город и бежал в Венгрию, предоставив защищать свои владения старшему сыну, самому достойному и храброму представителю его рода.

В 1235 году Угэдэй, сын и преемник Чингисхана, закончив покорение всей Центральной Азии, приготовился утвердить свое владычество над восточными странами Европы. Его армия состояла из 15 тысяч человек – ибо каждый монгол, достигший зрелого возраста, был воином, а кроме того, силы хана увеличились за счет пленников из многих народов, которых завоевания его отца и самого Угэдэя низвели до состояния рабов. Он разделил войска между несколькими полководцами для покорения Индии, Кореи и более далеких стран Запада и вверил 500 тысяч воинов из подданных финских, тюркских и славянских народов вместе со 160 тысячами монголов командованию его племянника хана Бату, правителя Дешт-и-Кипчака, который после великого праздника, отмечавшегося сорок дней в татарском лагере в Каракоруме, выступил в эту грандиозную экспедицию и, одолев Болгарское царство, вошел в Россию[167]. Умелые в искусстве ковки металлов, которые в изобилии содержались в их стране, татары, вооруженные пиками с крюками на концах, тяжелыми луками с железными стрелами, и огромными таранами, которые в один день снесли киевские укрепления, без труда одолевали деревянные мечи и пращи русских и совершали самые ужасные опустошения везде на своем пути. Невозможно даже описать всю чудовищность пыток и мук, на которые они обрекали местных жителей любого возраста и положения, и едва ли им найдется параллель даже в страшных казнях Китая или зверствах диких индийских племен Северной Америки. Во многих частях империи уцелеть удавалось едва ли одному из пятидесяти, и одно только Киевское княжество потеряло 60 тысяч человек, не считая женщин и детей. Рязань, чьи князья Олег и Федор обратились за помощью и получили ее от великого князя Юрия, была взята и разрушена до основания – все ее бояре, священники и жители погибли в последовавшей резне, а ее войско с союзниками было полностью уничтожено, и ту же судьбу разделили Переславль, несмотря на храбрую оборону его юного князя, Ростов, Москва, Тверь и все Суздальское княжество. Наконец татарское полчище подошло к Владимиру и обступило его, и великая княгиня с сыновьями пытались защитить город в отсутствие князя Юрия, который отправился на свадебный пир недалеко от столицы. Но их храбрость, воодушевляемая отчаянием, оказалась бессильна против яростной атаки татар. Разрушив стены и бастионы, они убили двух князей вместе со всеми горожанами, которые попали к ним в руки. Княгиня, укрывшись с дочерями и боярскими женами и слугами в соборе, отказалась открыть двери захватчикам, вопреки всем их посулам безопасности и пощады, спокойно приняла последнее причастие из рук архиепископа и погибла в огне пожара, когда монголы подожгли храм, чтобы заставить ее выйти из-под его защиты. Несчастный Юрий, узнав об участи семьи, рвал на себе волосы и чуть не сошел с ума от отчаяния и затем, собрав небольшую армию, отправился биться с хорошо вооруженными полчищами противника, но был разгромлен и пал в бою на берегу реки Сити 4 марта 1238 года, и его воины погибли до последнего человека – причем раненых и пленных, среди которых был его племянник Василько, безжалостные победители убили, подвергнув ужасным мукам. Чтобы подсчитать количество мертвых, оставшихся лежать на поле боя, моголы после сражения обычно отрезали у них уши; и в 1239 году они собрали 270 тысяч этих гнусных трофеев с опустошенных равнин России; а после битвы при Легнице, где они разгромили объединенные силы поляков, силезцев и тевтонских рыцарей, татары наполнили девять мешков правыми ушами, собранными с поля боя.

Завершив полное уничтожение Владимирского и подчиненных ему княжеств, Бату повел войска к Новгороду, но не стал продолжать нашествия дальше на север; а когда Ярослав, брат Юрия и новгородский князь, покорился ему и изъявил верность, он сделал его великим князем Владимирским и обязал княжество отныне выплачивать дань.

Уйдя вместе с армией с севера России, Бату отправился в более плодородные и густонаселенные княжества юга, где, разграбив города и деревни, предав огню и опустошению все леса и поля, через которые прошли его войска, он приступил к древнему городу Киеву, который столь часто оказывался в руках захватчиков. Ни единый мост в то время не прерывал широкого течения Днепра, а лодок у монголов не было; но они быстро преодолели водное препятствие, переправившись через реку по обычаю древних скифов – они закрепили поклажу на покрытых шкурами бревнах и привязали их к лошадиным хвостам, сами уселись на них и, пользуясь луками как веслами, таким образом благополучно добрались до другого берега. После переправы они выстроились пред городом, князь которого оставил оборону своих владений на опыт и отвагу старшего сына Дмитрия при энергичной помощи бояр. Тем долго удавалось сдерживать напор врага, но грозные осадные машины и горючий порох секретного для остального мира состава, при помощи которого они напускали дым и огонь посреди сражения, чем приводили в смятение врагов и внушали им веру в то, что они противостоят не простым смертным, а демонам, вскоре позволили им войти в город.

По своему обычаю, они без разбору и милосердия перебили многих горожан, среди которых оказался и греческий митрополит Руси Иосиф, и подожгли все дома. Но военачальник упорно отказывался сдаться, и, после того как все церкви и монастыри, укрепленные киевлянами, по очереди пали перед врагом, он с остальными спутниками засел в соборе Святой Софии, готовый до последнего вздоха противостоять всем попыткам монголов вырвать его из последнего оплота и убежища. Но их усилия были напрасны, ибо крыша сломалась под тяжестью толп, искавших убежища на верхних этажах и всех частях здания, и многие погибли под обломками, а князя взяли живым, увели в плен и поставили перед свирепым и кровожадным Бату-ханом. Однако, когда его привели перед лицо монгольского вождя, хладнокровие и бесстрашие князя даже татарам внушили некоторое уважение к его отваге и несчастью; и, пощадив его жизнь, Бату позволил князю обратиться к нему с просьбой пощадить и его немногих оставшихся сторонников, которые, успев зарыть в земле немалые деньги подальше от жадных глаз врагов, большим выкупом спасли собор Святой Софии от разрушения, хотя весь остальной город был сожжен дотла; в то же время победитель выслушал доводы пленника, который попытался отговорить его от продолжения грабительского нашествия по Руси. Дмитрий сказал Бату, что его страна давно истощена распрями своих князей и постоянными вторжениями чужеземцев, которые захватывали ее княжества, грабили города и настолько разорили и ослабили ее, что она совершенно не способна сопротивляться татарам, ибо они, захватив и разрушив ее главные города, опустошив все ее поля и возделанные земли, не получат ни славы, ни добычи, если продолжат завоевательный поход, а только будут страдать от нехватки фуража и провизии, и что в таком поверженном состоянии Россия не сможет восстать и нанести ответный удар монголам, если они оставят ее и пойдут искать славы в более благодатных странах Запада. В Польше и Венгрии, убеждал он, есть железные рудники, которые могут дать ценное сырье для починки сломанного и заржавевшего оружия татар; к тому же они много лет наслаждались благами мира, добились процветания, скопили богатства и возделали свою землю; на их полях найдется корм для монгольских лошадей, и к тому же они уже готовятся противостоять армиям захватчиков.

Бату отпустил русского князя с богатыми дарами и знаками почета и, решив действовать по его совету, вторгся в Галицкое княжество, Силезию и Польшу и разбил объединенные армии этих государств, вставшие под одни знамена с тевтонскими рыцарями в отчаянной битве при Легнице, в которой их возглавлял герцог Силезии и польский король Генрих II. Перед боем мать Генриха святая Ядвига покинула монастырь, в который давно ушла от мира, и прошла перед рядами солдат, призывая их героически сражаться за родину и веру Христову. Они в самом деле оказали отчаянное сопротивление и нанесли врагу тяжелые потери; но крестоносцы, потребовавшие себе чести начать битву, которая состоялась 9 апреля 1241 года, были обмануты уловкой монгольской конницы. Монголы сначала отступили, а потом бросились вперед; тевтонцы отделились от основного корпуса в погоне, и тогда враг сосредоточил силы и опрокинул разделившихся европейцев по очереди, так что и сам король и герцог остался лежать на поле боя среди бесчисленных трупов. Варвары отрубили нечастному монарху голову, водрузили ее на пику и поставили перед Легницей, призвав ее жителей к сдаче; но прежде чем поляки успели что-либо ответить на этот приказ, монголы с яростью прорвались за ворота и отдали город на поток и разграбление. Опустошив всю страну, они сковали несчастных пленников всех возрастов и положений и толпой поставили перед своими войсками, а затем отправили английского изгнанника к королю соседней Венгрии, требуя сдаться. Но после его уверенного отказа выслушать их предложения они три года разоряли Венгрию и отступили в свой лагерь на Волге, оставив в этом королевстве[168] только три города и заставив несчастного монарха искать убежища на унылом одиноком острове в Адриатическом море.

Еще прежде монголы опустошили берега Дуная, который перешли по льду, и, торжественно пообещав беглецам, спасавшимся из пылающих городов в лесах, простить и пощадить их, они перерезали всех без капли жалости; триста женщин, которые избежали беспощадной резни и принадлежали к самым знатным родам дворянства, были хладнокровно казнены в присутствии татарского вождя. Когда Бату со своими войсками подошел к границам Австрии и Чехии, ее король Вацлав, тревожась за свою безопасность, написал всем соседним правителям, призывая их объединиться для отпора общему врагу. В письме герцогу Брабантскому он говорит: «Бесчисленное войско свирепых варваров подошло к нашим границам. Бедствия, посланные за людские грехи, как говорит Святое Писание, обступили нас со всех сторон» – и в заключение замечает, что «и на севере, и на юге люди столь угнетены этим несчастьем, что с Сотворения мира они еще не испытывали столь жестокой кары». Но в 1246 году, когда монгольский полководец уже был готов вступить в Чехию, его внезапно призвала в Азию смерть Угэдэя, чей сын Гуюк унаследовал ему как глава Золотой Орды[169]; это событие, вероятно, спасло Европу, чьи армии повсюду несли поражение и чьи троны падали везде, где они осмеливались оказать сопротивление монголам, ведь после временного возвращения в Каракорум их честолюбивые планы обратились уже к другим частям земного шара.

Монах Рогерий Варадинский, очевидец татарского вторжения в Венгрию, оставил сочинение, озаглавленное «Горестная песнь о разорении Венгерского королевства татарами», в котором рассказывает о пережитых ужасах.

«После того, как однажды внезапно появились татары [у города Варадин], я усомнился в том, что мне следует оставаться в этом городе. Уходить в замок я не желал, а убежал в лес, где постарался прятаться как можно дольше. Татары же, быстро захватив город и предав огню большую его часть… перебили на улицах, в домах и на площадях как мужчин, так и молодых и пожилых женщин… Прятавшиеся в соседних лесах люди вернулись туда, чтобы найти что-нибудь съестное. И когда они осматривали руины и тела умерших, татары неожиданно вернулись и не оставили в живых никого из выживших, кого там вновь обнаружили… Мы же, прятавшиеся в лесу от облав… добрались до некоего острова, который был сильно укреплен… Когда я увидел столь защищенное место, оно мне понравилось, и я там остался». После этого на остров пришли татары и всех, кого не взяли в плен, перебили… Я же, скрываясь в лесах, всеми покинутый, просил о помощи, и кому я прежде давал многое, теперь едва подавал мне милостыню. Так что, когда ночью голод и жажда проявились более жестоко, я был вынужден пойти на остров, чтобы найти спрятанные муку и мясо или что-либо другое съедобное. И все, что я ни находил ночью, я уносил в лес… В тех лесах они [татары] искали на протяжении месяца и более. И поскольку в тех местах всех людей они не смогли уничтожить, то прибегли к новому виду обмана. Они поймали некоторых из прячущихся в лесах людей и выказали им свое сочувствие такими словами, что любой захотел бы им поверить… А поскольку леса там были большие и не было числа людям, которые там прятались, через три дня земля была вновь заселена… Все канезии [старосты] в послании получили наперед некое повеление, чтобы к ним с дарами из определенных поселений явились мужчины, женщины и дети… Канезии же, подойдя к приготовленным дарам, взяв их, отвели всех собравшихся в одну долину и там, обманным образом раздетых и обнаженных, всех их перебили».

Далее он говорит, что сдался венграм, находившимся в подчинении у татар. «Татары заставили меня выполнять различные работы и, превратив в раба, считали, что я был удостоен великой милости. И пока в течение нескольких дней я оставался с ними, у меня всегда перед глазами была смерть. …И когда [после захвата поселения и его жителей] деньги, оружие, одежда и прочее добро были у них отобраны, и после того как некоторым дамам и девицам была сохранена жизнь, и они были уведены для утех, все прочие были жестоко перебиты секирами и мечами. Те же, кто остался в живых и по воле случая лежал среди мертвых, хотели укрыться, испачкав себя чужой кровью». А так Рогерий говорит о разрушении города Эстергом: «Из всего города не уцелело и 15 человек, кто не был бы внутри или снаружи преступно убит. Там татары напоили свои мечи кровью и в пламени, которое развели, живых людей жарили, как свиней».

«По повелению старших королей [татар] мы стали по обезлюженной земле возвращаться с повозками, нагруженными добычей и снаряжением, со стадами скота и вьючных животных… Пройдя Венгрию, они вступили в Команию. Теперь татары уже не допускали, чтобы, как прежде, для пленников зверей истребляли без разбора, а отдавались им лишь их внутренности, ноги и головы. Тогда нам стало казаться, и прочие сообщали о том же, что если мы покинем Венгрию, то все неизбежно окажемся в водовороте мечей».

Дальше он рассказывает, как ему удалось бежать вместе с прислужником и они несколько дней прятались в лесу, мучаясь от голода, пока наконец они не забрались на дерево, чтобы осмотреть окрестности. «О печаль! Мы принялись осматривать разоренную ими пустую и обезлюдевшую землю. Друг за другом в нашей страшной дороге нас направляли колокольни базилик, а дороги и тропы были приведены в негодность и заросли терновником и виковой чечевицей. Порей, лук и все другое, найденное в деревенских садах, отдавались мне как лучшее кушание, другие же ели мальву и корни цикут. Наконец, только лишь на восьмой день после выхода из леса, мы подошли к городу Дюлафехервар, в котором не было ничего, кроме костей и голов погибших, разбитых и подкопанных стен дворцов и базилик, которые кровопролитие запятнало лужами христианской крови… В 16 километрах от леса там находилось поселение, которое в просторечии называется Фратра, а в 6 километрах за лесом – чудная и высокая гора, на вершине которой были странные камень и скала. Там спаслось великое множество людей, которые нас со слезами охотно приняли и начали расспрашивать о наших мытарствах, о чем мы им в немногих словах рассказать не могли. Наконец нам предложили черный хлеб из муки и истолченной коры дубов, но нам его сладость показалась большей, чем у чего-либо иного, когда прежде достававшегося кому-то из моих спутников.

В то же время, когда Бату вторгся в Россию, другая армия татар вошла в Грузию, которую они сожгли и разграбили вместе с Албанией и Великой Арменией, и тамошние цари, не в силах оказать им успешное сопротивление, подчинились монгольскому военачальнику Чормагану и согласились служить в его армиях, хотя грузинская царица снова настоятельно просила помощи у западных держав; в письме, адресованном папе Григорию IX, она заявила, что полностью признает главенство Святого престола и обещает присоединить Грузию к римской церкви. Но в отчет папа написал ей, лишь что горько оплакивает постигшие Грузию беды, но не может послать ей какую-либо помощь, поскольку император Фридрих II только что взбунтовался против церкви; но все же он весьма одобряет ее замысел привести Грузию под крыло римской веры и пришлет к ней нескольких монахов из ордена святого Доминика, чтобы помочь ей в этом благочестивом труде. Однако доминиканцы, если они и доехали до Грузии, не смогли помочь ей в борьбе с врагами, хлынувшими через грузинские границы; и Русудан, брошенная всеми христианскими королями, в конце концов вовсе отвергла христианство и приняла ислам[170].

Все правители Европы испытывали, и не без причины, эту же тревогу и опасались за безопасность своих тронов, слыша о завоеваниях татар. Французскую корону в то время носил храбрый и добродетельный Людовик IX; и Матвей Парижский рассказывает, что его мать, королева Бланка, узнав о вторжении Бату в Европу, разразилась слезами и послала за королем, восклицая: «Возлюбленный мой сын, какие ужасные слухи! Нашествие тартар грозит полным уничтожением всем нам и нашей церкви». – «Обратимся к Небесам за поддержкой и утешением, матушка, – ответил он, – и если явятся эти тартары, мы прогоним их обратно в Тартар, откуда они и вышли, или они всех нас отправят в рай наслаждаться вечным блаженством, кое обещано избранным»[171].

Императору Фридриху Барбароссе, чья долгая война с папским престолом заставила недругов упрекнуть его в том, что он приветствует и способствует нашествию татар, а папа винил его, что он ведет себя как праздный, многоречивый краснобай, а не правитель христианского государства во главе своих войск, предложили от имени великого хана принести присягу верности за его подданных, а взамен пообещали дать ему при ханском дворе какой-нибудь пост или сан, как подчиненным царям Азии. Фридрих сострил и заметил, что, хорошо разбираясь в хищных птицах, предпочел бы должность сокольничего, но тем не менее он, как видно, хорошо осознавал опасность, грозившую его государству, и в письме английскому королю Эдуарду I нарисовал такую картину общего врага: «Не так давно с крайних пределов мира, из южной области, вышел народ, варварский по происхождению и образу жизни, который долго скрывался в выжженном солнцем поясе, в раскаленной пустыне и который потом в северных краях, внезапно захватив эти районы, долго пребывал и множился, как саранча, и нам неизвестно, по месту или по происхождению называется он тартарами. Не без умысла Божьего сохранился он до сего времени для порицания и исправления его Божь его народа – о, если бы не для истребления всего христианского мира!.. Ведь народ этот дик и не ведает человечности и законов. Однако он имеет повелителя, за которым следует, которому послушно повинуется и которого по читает и величает Богом на земле. Что касается роста, то люди они низкорослые, но крепкие, коренастые и кряжистые. Они жилисты, сильны и отважны и устремляются по знаку своего предводителя на любые рискованные дела. У них широкие лица, косой взгляд; они издают ужасные крики, созвучные их сердцам. Одеты они в невыделанные воловьи, ослиные или конские шкуры. Доспехи у них сделаны из нашитых на кожу железных пластин; ими они пользуются до сего времени. Но, о чем не без сожаления можем сказать, теперь-то они вооружились награбленным у побежденных христиан оружием, лучшим и более красивым, дабы, по замыслу разгневанного Бога, мы были преданы более позорной и страшной смерти нашим собственным оружием. Кроме того, теперь они владеют лучшими конями, вкушают изысканнейшие яства, наряжаются в красивейшие одежды. Эти тартары, несравненные лучники, возят с собой сделанные из кожи пузыри, на которых спокойно переправляются через озера и быстротечные реки. Говорят, что, если не хватает пищи, кони их, которых они ведут с собой, довольствуются древесной корой и листьями и корнями трав; и все же в нужный момент они всегда оказываются чрезвычайно быстрыми и выносливыми»[172].

После первого появления татар в Европе под началом сына Чингисхана Джучи Григорий IX объявил Крестовый поход против захватчиков и их союзников – русских, потому что многие пленники из их народа по принуждению служили великому хану и бились под его знаменами против своих же соотечественников и единоверцев-христиан; папа предлагал такое же прощение и отпущение грехов всем, кто поднимет оружие против монголов, как и тем, кто совершал паломничество в Святую землю. После отхода Бату в Азию наследник Григория Иннокентий IV попытался более мирным способом переговоров отвратить угрозу вторжения в западные страны Европы и отправил ко двору великого хана посольство из францисканских монахов, которых, подобно римским послам в лагере скифского царя на берегу Иртыша, заставили пройти между двух огней для очищения, прежде чем допустили к татарскому вождю. Покинув Польшу, они вступили во владения русского князя Василько Владимирского, или Лодомерского, который принимал их некоторое время у себя в столице и дал им в провожатые одного из собственных слуг, чтобы благополучно провести через Литву до самого Киева, который тогда находился в руках монголов. Им были вручены письма от римского понтифика, адресованные королю и народу татар, в котором Иннокентий IV уговаривал их принять христианство и почтить его в лице его послов, он призывал хана оказать уважение и защиту; совершив свое опасное путешествие и получив аудиенцию у хана, послы в 1247 году вернулись в Европу с ответом[173] папе от преемника Угэдэя Гуюка, который тогда правил монголами как великий хан. Плано Карпини[174], один из послов, оставил нам следующий интересный рассказ о беседе его спутников и его самого с татарами:

«Устроив все эти дела в Киеве… мы на лошадях тысячника и с провожатыми поспешно направились из Киева к иным варварским народам. Мы прибыли к некоему селению по имени Канов, которое было под непосредственной властью Татар… После этого мы выехали вместе с ним [начальником селения] в понедельник Четыредесятницы, и он проводил нас до первой заставы Татар… нам выехали навстречу их старейшины, бывшие на заставе, спрашивая, зачем мы едем к ним и какое имеем поручение. Мы ответили им, что мы послы Господина Папы, который является господином и отцом христиан. Он посылает нас как к царю, так к князьям и ко всем Татарам потому, что ему угодно, чтобы все христиане были друзьями Татар и имели мир с ними; сверх того, он желает, чтобы Татары были велики на небе перед Господом. Поэтому Господин Папа увещевает их как через нас, так и своей грамотой, чтобы они стали христианами и приняли веру Господа нашего Иисуса Христа, потому что иначе они не могут спастись. Кроме того, он поручает передать им, что удивляется такому огромному избиению людей, произведенному Татарами, и главным образом христиан, а преимущественно Венгров, Моравов и Поляков, которые подвластны ему, хотя те их ничем не обидели и не пытались обидеть. И так как Господь Бог тяжко разгневался на это, то Господин Папа увещевает их остерегаться от этого впредь и покаяться в совершенном… Дав подарки и получив для подвод лошадей, с которых слезли они сами, мы поспешили с их провожатыми отправиться к Коренце. Сами они, однако, предварительно послали к вышеназванному вождю вестника на быстром коне, чтобы передать ему те слова, которые мы им сказали». Далее описывается путешествие послов к Бату-хану. «Войдя же, мы произнесли свою речь, преклонив колена; произнеся речь, мы поднесли грамоту и просили дать нам толмачей, могущих перевести ее. Их дали нам в день Великой Пятницы, и мы вместе с ними тщательно переложили грамоту на письмена русские и саррацинские и на письмена Татар; этот перевод был представлен Бату, и он читал и внимательно отметил его… А этот Бату живет с полным великолепием, имея привратников и всех чиновников, как и император их. Он также сидит на более возвышенном месте, как на троне, с одною из своих жен; другие же, как братья и сыновья, так и иные младшие, сидят ниже посредине на скамейке, прочие же люди сзади их на земле, причем мужчины сидят направо, женщины налево. Шатры у него большие и очень красивые, из льняной ткани, раньше принадлежали они королю Венгерскому. Никакой посторонний человек не смеет подойти к его палатке, кроме его семейства, иначе как по приглашению… На средине, вблизи входа в ставку, ставят стол, на котором ставится питье в золотых и серебряных сосудах, и ни Бату, ни один Татарский князь не пьют никогда, если пред ними не поют или не играют на гитаре… Вышеупомянутый Бату очень милостив к своим людям, а все же внушает им сильный страх; в бою он весьма жесток; он очень проницателен и даже весьма хитер на войне, так как сражался уже долгое время. В день же Великой Субботы нас позвали к ставке, и к нам вышел раньше упомянутый управляющий Бату, сообщая от его имени, чтобы мы поехали к императору Куйюку, в их собственную землю». Затем снова следует описание долгой поездки. Когда послы приехали к Гуюку, он велел дать им шатер и продовольствие, но они много дней не могли получить аудиенцию хана. «Там на одной прекрасной равнине, возле некоего ручья между горами, был приготовлен другой шатер, называемый у них Золотой Ордой…[175] Шатер же этот был поставлен на столбах, покрытых золотыми листами и прибитых к дереву золотыми гвоздями, и сверху и внутри стен он был крыт балдакином, а снаружи были другие ткани. Тут [после пира] позвали нас пред лицо императора; и когда первый секретарь, Хингай, записал имена наши и тех, от кого мы были посланы, а также вождя Солангов и иных, он прокричал громким голосом, читая их перед императором и всеми вождями. послы принесли столь великие дары в шелках, бархатах, пурпурах, балдакинах, шелковых поясах, шитых золотом, благородных мехах и других приношениях, что было удивительно взглянуть… И нас также спросили, желаем ли мы дать дары; но мы уже почти все потратили, почему у нас ничего не было, что ему дать. Там же, на горе, вдали от ставок, было расставлено более чем 500 повозок, которые все были полны золотом, серебром и шелковыми платьями. Все они были разделены между императором и вождями… Когда император услышал от наших Татар, что мы пришли к нему, то велел нам вернуться к [его] матери ради того, что на следующий день он хотел поднять знамя против всей земли Запада, как нам говорили за верное знавшие про то… И когда мы вернулись, то пробыли немного дней и снова вернулись к нему; вместе с ним мы пробыли благополучно месяц, среди такого голода и жажды, что едва могли жить, так как продовольствия, выдаваемого на четверых, едва хватало одному, и мы не могли ничего найти купить, так как рынок был очень далеко. И если бы Господь не предуготовал нам некоего Русского по имени Косму, бывшего золотых дел мастером у императора и очень им любимого, который оказал нам кой в чем поддержку, мы, как полагаем, умерли бы… После этого император послал к нам сказать, через Хингая, своего первого секретаря, чтобы мы записали наши слова и поручения и отдали ему… Император, как сказали нам наши Татары, имел намерение отправить с нами своих послов… Нам же по многим причинам представлялось неудобным прибытие их. Первая – та, что мы опасались, что при виде существовавших между нами раздоров и войн они еще более воодушевятся к походу против нас. Вторая причина была та, что мы питали страх, не оказались бы они лазутчиками в нашей земле… На третий день после этого, именно в праздник блаженного Бриция, нам дали отпуск и грамоту, запечатанную печатью императора, и послали нас к матери императора; она дала каждому из нас лисью шубу, шерстью наружу и изнутри подбитую ватой, а также пурпур». После этого они отправились в обратный путь и следующей весной прибыли в лагерь Бату, а оттуда в Киев. «Даниил и Василько, брат его, устроили нам большой пир и продержали нас против нашей воли дней с восемь. Тем временем они совещались между собою, с епископами и другими достойными уважения людьми о том, о чем мы говорили с ними, когда ехали к Татарам, и единодушно ответили нам, говоря, что желают иметь Господина Папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую Церковь владычицей».

Татарский хан называл себя царем вселенной и прибавлял: «Бог правит на небе, а я на земле». Император Мункэ, отпуская от себя французских послов, передал с ними письмо их королю, которое заключало следующие вызывающие условия: «Существует заповедь вечного Бога: на небе есть один только вечный Бог, над землею есть только единый владыка Чингисхан, сын Божий… Во имя вечной силы Божией, во имя великого народа Моалов [монголов], это да будет заповедью Мангу-хана [Мункэ] для государя Франков, короля Людовика, и для всех других государей и священников, и для великого народа Франков, чтобы они поняли наши слова… заповедь вечного Бога состоит в том, что мы внушили вам понять. И когда вы услышите и уверуете, то, если хотите нас послушаться, отправьте к нам ваших послов; и таким образом мы удостоверимся, пожелаете ли вы иметь с нами мир или войну. Когда силою вечного Бога весь мир от восхода солнца и до захода объединится в радости и в мире, тогда ясно будет, что мы хотим сделать; когда же вы выслушаете и поймете заповедь вечного Бога, но не пожелаете внять ей и поверить, говоря: «Земля наша далеко, горы наши крепки, море наше велико», и в уповании на это устроите поход против нас, то вечный Бог, Тот Который сделал, что трудное стало легким и что далекое стало близким, ведает, что мы знаем и можем»[176].

После смерти Угэдэя, отравленного одной из его наложниц, его вдова Дорегене стала регентшей до выборов нового хана, однако она всеми силами постаралась обеспечить избрание своему сыну, и с этой целью в Каракорум вызвали всех наместников провинций из Европы и Южной Азии. Среди очевидцев великолепной церемонии его восшествия на престол были скромные монахи-францисканцы, которые оставили нам подробное описание совета, выборов и праздничных пиров. Курултай, то есть общее собрание, состоялось в месте под названием Семь Холмов неподалеку от Каракорума, и все дороги, ведущие к центру Татарии со всех сторон Азии, были запружены всадниками и пешими путниками. Потомки Чингисхана прибыли в сопровождении многочисленного военного эскорта, и среди них была вдова Толуя с детьми, сыновья Угэдэя, Джучи и Чагатая, за ними следовали главы племен, над которыми они были верховными правителями; наместники монгольских владений в Китае, Аргуне и Массенде; правители Персии, Туркестана и Трансоксианы, за которыми ехали местные князья и знать; султан Рума Рукн ад-Дин, Ярослав, русский великий князь, два князя по имени Давид, оспаривавшие между собой корону Грузии, брат правителя Алеппо и послы от халифа Багдада и принцев Измаила, Мосула, Карса и Кермана, богато разодетые и привезшие с собой великолепные дары будущему хану. Татарские князья с военачальниками собрались в огромном шатре, способном вместить 2 тысячи человек, вкруг которого стояла тысяча палаток размером поменьше, куда сошлась толпа купцов из Индии, Китая и Персии с самыми драгоценными товарами Востока; правитель ежедневно раздавал одеяния из шелка и золотой парчи участникам курултая, которые провели несколько дней в совещаниях, а вечеров – в пирах и музыке, решили избрать Гуюка и единодушно отдали ему свои голоса. По обычаю он сначала отказывался от трона, но после долгих уговоров согласился с желанием своих подданных и принял их клятву верности, причем закрывшая равнину огромная толпа пала ниц перед ним, после чего сопровождала его до другого лагеря татар в нескольких лигах от первого, где должна была состояться церемония восшествия на трон. Ее совершили князья и дворяне, которые усадили его на золотой трон, в то же время восклицая: «Мы хотим, молим и требуем, чтобы ты повелевал нами». Гуюк отвечал: «Если хотите сделать меня вашим царем, готов ли каждый из вас исполнять все мои приказы? Являться на мой зов, идти куда велю, предать смерти всякого, кого назову?» На это все они ответили утвердительно, после чего он сказал: «Отныне одно мое слово будет служить мне мечом». Затем, поднявшись с трона, он сел на расстеленный на земле кусок, тот же самый, который покрывал императорский трон Чингисхана, и получил такое наставление от главных вельмож и военачальников: «Смотри вверх и признавай Бога и помни про войлок, на котором сидишь. Если будешь хорошо управлять царством, если будешь щедрым и благодетельным, если будешь соблюдать справедливость, уважать ханов и вельмож по их достоинству и положению, то царство твое прославится и возвеличится, и вся земля покорится тебе; а если будешь поступать наоборот, станешь жалок и презрен и столь беден, что потеряешь даже войлок, на котором сидишь». После этой речи вельможи усадили рядом с ханом жену Гуюка и, подняв их на войлоке в воздух, громкими криками провозгласили их императором и императрицей всех татар. После этого состоялся огромный пир, на котором присутствовали все вельможи и сановники империи и на котором подавали только мясо и обильные количества рисового вина и кумыса, их национального спиртного напитка, пьянящей жидкости, и русские рабы и пленники верили, что стоит христианину попробовать его хоть раз, как его душа погибнет навеки.

Гости пировали долго, глубоко за полночь, под звуки музыкальных инструментов и боевые песни, и пир возобновлялся каждый вечер семь дней подряд; через неделю же император вышел из своего шатра и, подняв большое знамя, взмахнул им в сторону запада, угрожая принести огонь и меч во все страны, которые не пожелают вместе с остальной землей покориться его власти. В то время ему было около сорока лет, и миссионеры описывали его как человека небольшого роста и весьма серьезного, который никогда не говорил с иностранцем сам, а слушал и отвечал через посредника; и первым делом после своего избрания он велел казнить свою тетку, отравившую его отца. Все обращались к нему стоя на коленях.

Миссия, посланная Иннокентием IV к Байджу, татарскому военачальнику в Персии, имела не больший успех, чем посольство, которое в том же году отправилось в Каракорум, однако с этими послами обошлись гораздо более грубо и надменно, и кто-то даже предложил содрать кожу с братьев-проповедников, набить ее соломой и послать с его товарищами папе. Когда монахи ничтоже сумняшеся призвали монголов обратиться в христианство и поведали им, что папа – владыка мира и Божий наместник на земле – у христиан считается достоинством выше всех людей, монголы осведомились: «Почему вы в кичении своем говорите, что папа, государь ваш, превышает всех людей? Разве он не знает, что Хам [хан] есть сын Божий, а Байотной [Байджу] и Баты, князья его, и что имена их гремят и славятся по всюду?» Байджу направил Иннокентию письмо с его монахами-послами, где сказал: «Божественным расположением хама посылается слово Байотноево. Ведай это, – папа. Послы твои пришли и грамоту твою нам принесли. Послы твои говорили дерзкие слова: не знаем, ты ли велел им говорить так, или они говорили сами от себя. А в грамоте пишешь ты, что мы многих людей убиваем, истребляем и погубляем. Непреложная заповедь Божия и установление того, кто сохраняет лицо всея земли, таковы: слышащий установление да сидит на собственной земле, воде и отчине и отдаст силу тому, кто сохраняет лицо всея земли. Кто же, не внимая заповеди и установлению, будет делать противное, да истребится и погибнет»[177].

Богатства и роскошь, которых не было у монголов и которые они видели у завоеванных и покоренных народов, внесли громадные изменения в их простой и варварский образ жизни, и прямые преемники Чингисхана со своими главными военачальниками и вельможами переселились из шатров в дома или дворцы, где наслаждались всяческими удобствами и усладами, которые только могло предоставить мастерство ремесленников, в окружении обширного и тщательно огражденного парка вместо непроходимых лесов и бескрайних равнин, где обитали всевозможные дикие звери, чтобы великий хан с приближенными мог развлечься охотой без необходимости удаляться от лагеря на значительное расстояние в поисках дичи. В начале зимы проводилась грандиозная императорская охота, которая готовилась так же серьезно и тщательно, как военный поход. Ее устраивали ежегодно в удобном месте недалеко от Каракорума, и группы охотников от всех племен в пределах месяца пути от места встречи гнали всех замеченных оленей и волков на участок шириной примерно в 2 или 3 лиги, образуя плотную линию за оградой, чтобы ни единый зверь не избежал императорской стрелы. Первым туда входил великий хан со своими женами и стрелял столько дичи, сколько хотел, а затем удалялся на возвышенное место и наблюдал оттуда за тем, как охотятся вельможи и военачальники, которые в свою очередь уступали место офицерам более низкого ранга, а тех в конце концов сменяли простолюдины. Охота продолжалась несколько дней; и до 1824 года, когда этот обычай был упразднен из-за лености тогдашнего правителя, который не мог заставить себя покинуть роскошный дворец в Пекине ради столь трудоемкого и утомительного занятия, императоры Китая ежегодно приез жали охотиться в дикие степи Татарии по обыкновению, установленному еще при Угэдэе и Гуюке.

Французский миссионер Рубрук видел среди пленных чужеземцев в Каракоруме своего соотечественника Вильгельма (Гийома) Бушье, золотых дел мастера из Парижа, которого, как и норманнского епископа и женщину из лотарингского Меца, угнали из Белграда, когда татары вторглись в Венгрию, а также фламандского кордельера, певца по имени Роберт и множество русских ремесленников и мастеров. Они украшали дворец хана картинами и скульптурами, делали для него статуи и украшения из золота, серебра и драгоценных камней, подносы, кубки и чаши для столов и повозок, в которых на его пирах подавались роскошные яства со всей Азии, вина из Южной Европы и даже плоды и специи с далеких Индийских островов. Центр пиршественного стола хана украшал серебряный фонтан в виде дерева, поддерживаемый четырьмя массивными львами, каждый из которых извергал свой напиток из металлического горла, и за этим столом нередко сидело более тысячи гостей в один вечер. В Каракоруме терпимо относились к всевозможным сектам и конфессиям; там стояла несторианская церковь, две мечети и двенадцать храмов, посвященных разным идолам, куда ходили многие иноземные купцы, вынужденные из-за торговой выгоды или из-за бедствий войны поселиться в лагере Золотой Орды. В самом деле, до Хубилая, третьего хана после Чингиса, который принял буддизм, и Берке, брата Батыя, его преемника в качестве правителя Дешт-и-Кипчака, принявшего ислам, ханы не исповедовали иной веры, кроме веры в верховного Бога, относясь равно презрительно или снисходительно ко всем религиозным сектам и вероучениям; и наследник Гуюка Мункэ часто собирал у себя буддийских, несторианских, китайских и мусульманских священнослужителей и слушал их речи об их религиях и теологические диспуты и споры, и как-то раз он сказал Рубруку, что все люди при его дворе, которые верят в единого вечного Бога, имеют право поклоняться Ему по-своему. К нему в город также прибывали монархи-просители и пленные князья, которые владели своими престолами и сохраняли свободу только по прихоти монгольского хана и приходили искать его благоволения или положить свою дань к его ногам. Батый, наместник Запада, поставил лагерь на берегах Волги, и он, подобно деревянной столице Аттилы, занимал столько же места, сколько занимает крупный город. Он располагался на месте древнего Сарая, некогда процветающего города хазар, и построил в нем свой бревенчатый дворец, внутренность которого украшала драгоценная утварь и другие роскошные предметы, а трон, мебель и платья слуг были щедро отделаны золотом, а в центре стояли палатки его шестнадцати жен. Там он принял посольство папы на пути в Каракорум и францисканцев, посланных королем Франции Людовиком IX, когда по Европе распространились слухи, будто хан Сартак, сын Батыя и правитель области на Волге, отказался от заблуждений язычества и согласился принять крещение. Но по своем прибытии в Сарай монахи узнали, что татарский царь обратился не в католическую, а в несторианскую веру, которая была для них едва ли не хуже идолопоклонства; и когда Батый принял монахов у себя в шатре, причем они были вынуждены преклонить перед ним колена, он встретил их попытки склонить его к христианству изображением вечных мук, грозящих грешникам и неверующим, насмешливой улыбкой, а его вельможи – ироническими возгласами и хлопками. Из этого лагеря Батый издавал указы русским князьям и часто требовал их личного присутствия у ступеней его трона в качестве смиренных просителей; и там в течение двух сотен лет татарского владычества на Руси двести пятьдесят ее князей простирались ниц перед монгольскими ханами и двенадцать были казнены по их приказу в разные времена, не считая множества бояр и дворян рангом пониже.

По описаниям путешественников той эпохи, татарскую столицу в Монголии окружал земляной вал с четырьмя укрепленными железными воротами, расположенными точно по четырем сторонам света, внутри же находились государственные учреждения и рынки. Ее пересекали две улицы, которые назывались базарами китайцев и сарацин, и там иногда устраивались ярмарки, привлекавшие множество купцов и торговцев со всех частей Азии, а также русских и болгар из Восточной Европы.

Глава 3.

Ярослав Новгородский. Мункэ. Покорение Китая ханом Хубилаем. Покорение Персии ханом Хулагу. Монголы в Китае. Ханы Дешт-и-Кипчака

Пока большую часть России разграбляли и завоевывали монголы, уничтожавшие даже траву в степи на своем пути, с другой стороны в нее вторгались литовцы, поляки, шведы и тевтонские рыцари, которые по приказу папы объединились против нее как союзника татарского нехристяхана и его орды, состоявшей из тех, кого они считали его бесчеловечными и злобными приверженцами. Новгород и Псков, который по праву славился миролюбием своих граждан, по всей видимости, были едва ли не единственными городами, избежавшими всеобщего разрушения, погрузившего весь русский народ в скорбь и покрывшего Русь с севера до юга пеплом, руинами и кровью. Монах Карпини, проезжая по стране, то и дело встречал груды непогребенных человеческих останков; и тысячи жителей, угнанных татарами в Монголию, принудили стать погонщиками и пастухами при стадах своих господ или поселиться на берегах рек, чтобы следить за мостами и переправами. Но граждан Пскова и Новгорода благодаря благоразумию и осторожности их князя Ярослава ждала лучшая судьба. После разрушения Владимира и гибели его князя на поле боя Ярослав, увидев, что его владениям одновременно угрожают христиане с Запада и дикие, неуправляемые полчища монгольского императора с Востока, вступил с захватчиком в мирные переговоры; лично побывав в лагере у Батыя, он принес присягу наместнику хана и получил взамен княжество своего покойного брата Юрия во владение от Золотой Орды, а с ним титул и власть великого князя. С этого времени до правления Ивана Великого, когда русские окончательно освободили страну от татарского ига, их князья были обязаны в знак своего унижения и рабства перед великим ханом, принимая у себя его послов и наместников, подавать им стакан молока с непокрытой головой и стоя, а монгол оставался сидеть в седле; и если падала хоть капля, пока посланец хана нес стакан к губам, русский князь должен был слизать ее, а также накормить татарского коня зерном из своей княжеской шапки. В то же время обременительная дань, которые они были вынуждены постоянно платить монголам, еще больше разоряли и так уже обложенных податями людей, но при этом не удовлетворяли требований татарских ханов, которые еще больше истощали страну, забирая молодых мужчин в свои армии и самых умелых ремесленников и мастеров для строительства новых городов и украшения дворцов. Ярослав на юге и Даниил Галицкий на севере благодаря мудрому правлению и стараниям собрать разбежавшийся народ и отстроить разрушенные монголами города и деревни постепенно смогли восстановить некоторый порядок и спокойствие у себя во владениях и внушить надежду своим несчастным и угнетенным соотечественникам, стонавшим под бременем податей и татарского ига, ибо казна Руси была полностью истощена и ее князья не могли даже содержать двор и дружину, как их более зажиточные и удачливые предшественники.

После смерти Угэдэя в 1246 году Ярослава вызвали на выборы нового императора в Каракоруме, чтобы вновь принести присягу новому владыке. Поэтому он отправился в Монголию с множеством спутников и всадников, но, побывав на церемонии восшествия Гуюка и поучаствовав в пирах и охоте, он много дней не мог добиться разрешения вернуться на родину; и францисканский миссионер Карпини, который был тогда очевидцем событий при монгольском дворе, рассказывает, что великого князя пригласила отобедать императрица-мать Дорегене и сразу же после этого он внезапно заболел (так как, по утверждению монаха, был отравлен ядом), посинел с ног до головы и умер через несколько дней 30 сентября 1246 года. Подозрение, что причина его смерти – интриги врагов, подтверждается также тем, что его сына Александра ждала та же участь на берегах Волги, когда он вернулся из такой же поездки к известным своим коварством и хитростью татарам. Ярославу шел пятьдесят четвертый год, и он правил в Новгороде и Владимире в целом более двадцати двух лет. Его похоронили в Монголии у Каракорума, и его сыновья стали князьями: Александр, князь Новгорода, Ярослав, Андрей, Василий и Михаил Ярославич Хоробрит – непосредственный преемник опасного наследия своего отца.

В 1250 году великий хан Гуюк был убит подосланным ассасином – представителем знаменитой еретической секты мусульман, которые в 1090 году обосновались в Персии и владели большим участком в горах Ливана. Гуюку в Каракоруме наследовал двоюродный брат Мункэ, сын Толуя; и новый хан после прихода к власти снарядил две грозные экспедиции под командованием его братьев и военачальников Хубилая и Хулагу: одну для покорения южных провинций Китая, которые до того времени избегали монгольского нашествия, а вторую – в сопровождении китайской артиллерии – для окончательного покорения Персии и Месопотамии, которые монголы частично покинули после смерти великого татарского завоевателя, и они стали постепенно освобождаться от менее крепкой хватки его преемников. В Китае до его завоевания Чингисханом империя была разделена на два государства – Маньчжурию и Катай; первое, северное, как я уже говорил выше, за много лет до того покорили и отрезали от южного татарский народ маньчжуров[178], который в течение многих лет сопротивлялся наступлению тогда еще слабых и никому не известных монголов и который теперь, изнеженный роскошью и цивилизацией и более благоприятным климатом Поднебесной, в свою очередь оказался под пятой своего прежнего недруга; в то же время скипетр южных провинций все еще принадлежал древней династии Сун, которая сохранила в окрестностях Кантона свой трон и власть и до похода Хубилая находилась в безопасности и не боялась татарского оружия. После покорения маньчжуров Чингисханом их император был вынужден бежать из Яньциня в Кайфын, где пытался укрепиться, а оттуда всего лишь с семью всадниками в третий город, который еще оставался в руках его сторонников. Но, видя, что его дело безнадежно и нет смысла надеяться на победу или помощь, он взошел на погребальный костер и велел зажечь его, а сам достал из-за пазухи кинжал и положил конец своей жизни.

Сорок пять лет спустя Хубилай для облегчения доставки судов и войск велел спроектировать и построить большой канал, который на своем пути в тысячу миль пересекает сорок один город и идет от Пекина до древней столицы Нанкина, и выступил в поход на еще не покоренные плодородные территории юга, где китайцы упорно, хотя и бесполезно, обороняли города и крепости не только с помощью греческого огня, но и всех усовершенствований тогдашней артиллерии Запада, поскольку бомбы и порох[179] давно были известны китайским умельцам, которые своей храбростью заставили врагов совершать каждый новый шаг лишь огнем и смертью. В то же время монголы привели с собой всю свою рать из завоеванных и вассальных провинций, самых умелых инженеров и ремесленников Западной Азии и Восточной Европы, ибо они прекрасно умели пользоваться мастерством и талантами пленных врагов, чтобы восполнить свои недостаточные знания наук цивилизованных народов; и когда в Китае русские, персы, арабы и грузины пополняли их войска, в Европе им помогал гений и доблесть жителей Китая, Индостана, Тонкина[180] и самых отдаленных стран Азиатского Востока. Но в конце концов, изгнанные с суши, непокорные китайцы перешли на корабли; но когда их флот окружили превосходящие силы противника, некий офицер взял на руки малолетнего императора и прыгнул в море, воскликнув, что монарху лучше умереть, чем жить рабом; и его примеру последовала сотня тысяч соотечественников, и их империя бесспорно подпала под владычество монголов.

Между тем имя Хулагу уже наводило ужас не только на всю Западную Азию, но и на Европу, где он грозил пойти на Константинополь; и так велик был страх, внушаемый им даже до границ Франции и Западной Италии, что жители добавили к своей молитве такие слова: «И избави нас от ярости татар». Завершив завоевание Хорасана и Персии, он вышел в поход на умирающую Аббасидскую монархию в Багдаде и 22 января 1258 года встал со своей армией перед ее священными воротами. Аль-Мустасим, последний из династии халифов, которые после краха своих тиранов-сельджуков вернули себе прежнее наследие и независимость, давно навлек на себя презрение собственных подданных и врагов непомерным тщеславием, фривольными забавами и инфантильными занятиями, которые в основном состояли из того, что он посещал птичники и обезьянники, смотрел представления фокусников и слушал их шутки. Отправляясь в мечеть, он заставлял покрывать улицы, по которым ехал, великолепной золотой парчой и постоянно закрывал лицо вуалью, чтобы низкие простолюдины не осквернили его своими взглядами. Все приходящие в его дворец должны были перед входом поцеловать порог, а для занавески из черного бархата, завешивавшей дверь, он требовал таких же почестей и уважения, как для знаменитого черного камня в Каабе, посвященного их пророку, которому поклоняются мусульмане в Мекке. Хулагу, разгромив армию сарацин в нескольких боях под стенами города, который он взял в плотную осаду, потребовал от аль-Муста-сима сдаться и передал ему, что если халиф разрушит стены своей столицы, засыплет рвы и лично предстанет перед победителем, то ему сохранят жизнь, но, если же его упрямство вынудит татар атаковать и штурмовать Багдад, ему уже не скрыться даже в самом дальнем уголке земли. «Юноша, соблазненный неделей удачи, воображает себя повелителем мира, – ответил халиф, – и думает, будто его приказам невозможно противиться, как судьбе, осмеливается требовать от меня того, чего вовеки не получит! Посему выбери путь мира и благоразумия и возвращайся в Хорасан». Татарских послов, получивших такой ответ, на обратном пути по улицам мусульмане забросали камнями и оскорблениями и едва не разорвали их в клочки, если бы их не спас визирь с отрядом стражников, который уберег их от народного возмущения, пока они благополучно не вышли за городские ворота. Когда они рассказали Хулагу об этих поношениях, он воскликнул: «Поведение халифа кривее лука, но, буде на то воля Всевышнего, я сделаю его прямым, как стрела». И месть его поистине была ужасной, ибо 1 февраля он взял Багдад, перейдя через стены по лестницам вместе с воинами, и отдал его на поток и разграбление. Говорят, что при этом погибло 800 тысяч человек; халифа, как пишут некоторые авторы, постигла страшная смерть: в насмешку над его пресловутой жадностью ему в горло залили расплавленное золото; если же верить другим писателям, его посадили в железную клетку, где по приказу монгольского военачальника он не получал иной еды, кроме золота и драгоценностей, которые столь горячо любил, когда сидел на троне, и ради которых обложил столь тяжелыми поборами своих подданных и держал впроголодь свои войска.

Из Багдада Хулагу отправился в Сирию с 70 тысячами воинов, где искоренил одиозную секту ассасинов с их вождем Старцем Горы, перед которым во время похода шел один из его приверженцев, вооруженный секирой, и восклицал: «Назад, назад, бегите от лица того, кто держит в своих руках жизни и смерти царей!»; затем монголы осадили Алеппо (Халеб), потребовав от его султана ан-Насира безоговорочно сдаться. Но он выразил решимость сопротивляться полчищам татар до последнего вздоха, и после его отказа Хулагу приказал атаковать город; и в течение пяти дней монголы осыпали его стены огнем и снарядами из катапульт и на шестой взяли его штурмом. Последовала еще более ужасная резня, чем в Багдаде; 100 тысяч взятых в плен женщин и детей продавались в рабство по всем городам Западной Азии и даже на рынках Восточной Европы. Но по причине того, что жена Хулагу Докуз-хатун была христианкой, он пощадил христиан и отнесся к ним с уважением, прежде невиданным для его соотечественников; при разрушении Алеппо и Багдада им сохранили жизнь и церкви; в своем опустошительном походе он не тронул Армению и Грузию и предоставил править там местным царям; он также защищал несториан и все христианские конфессии на Востоке, относясь к ним с уважением и даруя много привилегий, и даже велел поставить у себя в лагере часовню, где они свободно отправляли свой религиозный культ. Дойдя до самого Египта, где его дальнейшее продвижение было остановлено войсками мамлюков, которым тогда принадлежало это древнее царство, Хулагу выступил на Иерусалим с намерением вырвать город из рук сарацин и отдать его заботам и защите христиан; но его намерения изменились после известия о смерти Мункэ, убитого бомбой во время осады Хэчжоу в Китае в 1259 году, и он отправился на курултай, собираясь стать великим ханом; хотя из-за громадного расстояния, на котором он тогда находился от Каракорума, весть достигла его уже через год после события, и к тому времени, как он добрался до монгольской столицы, оказалось, что вместо него татары посадили на трон его брата Хубилая, и тогда Хулагу вернулся в Персию. Во время перевозки тела Мункэ к месту погребения ханов в горах монголы по своему варварскому обычаю, как и при погребении Чингисхана, убили по пути 20 тысяч человек.

За пять лет до этого францисканский монах Рубрук и его спутники с письмами от Людовика IX прошли через Крым, Дешт-и-Кипчак, Болгарию и Монголию, чтобы просить у хана разрешения проповедовать свои учения в подвластных ему государствах. Они дали точное описание Волги, Урала и холодной, пустынной страны за ним, где они встретили диких волов и лошадей и где, если сказать словами самого Рубрука, «там стоит столь сильный холод, что от него раскалываются камни и деревья». В шубах из овечь их шкур, в которые им пришлось облачиться, чтобы защититься от мороза, они влачили свой унылый путь по широким заснеженным равнинам, пока наконец, через полгода после отъезда из Сарая, не увидели перед собой башни и позолоченные минареты Каракорума. Первое здание, в которое они вошли, оказалось армянской церковью, увенчанной по обычаю крестом. Там они увидели монаха, который стоял перед великолепным алтарем, погруженный в молитву и размышление, а вокруг были иконы с изображением Спасителя, Богородицы и святого Иоанна, вышитые золотом и драгоценными камнями, и большой серебряный крест, усеянный рубинами и жемчугом. Монах сообщил миссионерам, что он давно жил отшельником в Святой земле и по божественному наущению решил отправиться в Татарию, чтобы обратить великого хана, которого он заверил, что если тот примет христианство, то весь мир поклонится ему и даже папа и король Франции признают его владычество.

Буддизм в то время находил множество приверженцев в Монголии, хотя в основном среди обычных солдат и народа, ибо вся татарская знать доверила воспитание детей несторианам, которые, чтобы заручиться благоволением и учениками в этой стране, рукополагали священниками простых детей, так что многие влиятельные и богатые монголы претендовали на священство. Вскоре после прибытия францисканцы получили аудиенцию Мункэ, но, перед тем как пропустить их в его дворец, их одежду строго обыскали, чтобы они не пронесли тайком яда или оружия, и у их толмача обнаружился нож, который ему пришлось оставить снаружи, чтобы быть допущенным к татарскому владыке. Он сидел в богатой меховой одежде на ложе посреди увешанной золотым сукном комнаты; рядом стояла жаровня с горящей полынью. На вид ему было лет сорок пять, он был широкоплеч, среднего роста. Его молодая и красивая жена сидела рядом вместе с их дочерью по имени Цирина, вокруг играло несколько маленьких детей. Хан приказал поставить перед гостями кумыс, рисовое пиво и медовуху, которыми он, по-видимому, щедро угощался, и, когда они пригубили напитков, завел разговор с их татарским толмачом. «[Я] не мог уловить ни одной цельной фразы, – говорит прямолинейный Рубрук, – из чего наверное узнал, что он был пьян. Да и сам Мангу-хан, как мне казалось, был в состоянии опьянения».

Великий хан и его семья посещали религиозные церемонии и службы в мусульманских, буддийских и христианских храмах; а однажды, когда Мункэ сидел с императрицей на позолоченном ложе против алтаря в несторианской церкви, он послал за Рубруком и его спутниками и пожелал, чтобы они спели ему латинский псалом, а сам тем временем с видимым интересом рассматривал их Библии и молитвенники. Но все же он не выказывал решительного предпочтения никакой отдельной вере, относясь одинаково к приверженцам каждой. «Хан не верит никому, – говорит Рубрук, – хотя все следуют за его двором, как мухи за медом, и он всем дарит, все считают себя его любимцами, и все предвещают ему благополучие». В то же время он был крайне суеверен, советовался с магами и предсказателями; любопытно, что одним из их способов вызывания духов было постукивание по столу, когда они делали вид, что получают ответы на вопросы, и объявляли их пророчествами и истиной. На Пасху он повелел, чтобы священники всех сект и конфессий его столицы собрались в назначенное время во дворце и каждый по очереди изложил свои доводы в пользу своей веры; а перед этим они должны были письменно изложить свое учение, и три его секретаря – мусульманин, буддист и христианин – выполняли роль третейских судей в этом богословском состязании. Перед началом дискуссии министр хана зачитал приказ своего господина, который под страхом смерти запрещал говорить едкие или оскорбительные для оппонентов слова. Собрание открыл китайский бонза, который бросил вызов францисканцам, потребовав доказать существование только одного верховного существа. Затем последовал горячий спор, в котором судьи высказались в пользу Рубрука, а мусульмане отказались вступать в диспут, сказав: «Мы признаем, что ваш закон истинен и что все, находящееся в Евангелии, – правда, поэтому мы не желаем иметь с вами о чем-нибудь прение», и после этого ораторы разошлись; а на следующий день император пожелал поговорить с Рубруком. «Мы, Моалы, – сказал он миссионеру, – верим, что существует только единый Бог, Которым мы живем и Которым умрем, и мы имеем к Нему открытое прямое сердце. Но как Бог дал руке различные пальцы, так Он дал людям различные пути. Вам Бог дал Писание, и вы, христиане, не храните его. Нам же Он дал гадателей, и мы исполняем то, что они говорят нам, и живем в мире». Затем он объявил, что миссионеры достаточно долго оставались в его империи и им пора подумать о возвращении домой. «Затем я вышел от лица его и после того не возвращался, – говорит Рубрук. – Если бы я, подобно Моисею, имел возможность делать знамения, может быть, он преклонился бы».

Некоторые авторы сообщали, что Мункэ впоследствии крестился, убежденный царем Армении Хетумом I, который в 1256 году приехал с мирным визитом к монгольскому двору; но точно неизвестно, исповедовал ли Мункэ христианскую веру, и через три года после этого события в сопровождении сыновей Батыя он присоединился к его армии в Китае, где его брат Хубилай уже вступил на свое поприще завоевателя. Через несколько месяцев император был смертельно ранен в Хэчжоу, и Хулагу, как старший из братьев, был избран ханом подавляющим большинством знати. Однако из-за огромного расстояния, на котором он находился от монгольской столицы, и насущной потребности в вожде для продолжения китайской войны военачальники и ханы через несколько месяцев единодушно высказались в пользу Хубилая, и посему, после обычных церемоний, он сел на императорский трон.

Оставив армию, чтобы отправиться в Монголию, Хулагу назначил главнокомандующим одного из своих генералов Китбуку и поручил ему завершить завоевание Палестины; но султан Египта, объединившись с силами Алеппо и христианами Акры, выступил на татарский лагерь на равнинах Тивериады[181] и, застав их врасплох, разгромил их армию в нескольких боях, в ходе которых сам Китбука и многие тысячи его воинов погибли, а его дети попали в плен. Эта победа произвела величайшую сенсацию по всему Востоку, где монголы считались непобедимыми, и, как только о ней объявили в Дамаске, мусульмане снова подняли голову и совершили самые чудовищные зверства над беззащитными христианами своего города, сожгли их церкви и жилища и перебили всех, кто не смог убежать; и этот переворот стал предвестником упадка Монгольской державы в Западной Азии, которая вскоре разделилась на отдельные государства – большие и грозные, но не столь великие, чтобы заставить трепетать всю Европу и Азию, как в те дни, когда они были нерушимо объединены под властью единого хана. Этот конфликт с сирийскими мусульманами заставил христиан искать союза с монголами для защиты от сарацин и турок; и по требованию Хулагу, который якобы обдумывал возможность крещения, император Михаил Палеолог отдал ему в жены дочь Марию и заключил с ним вечный мир. Но, прибыв в Кесарию в сопровождении антиохийского патриарха Евфимия, которому было поручено заботиться о ней, пока она не доедет до будущего супруга в Персии, она узнала о смерти Хулагу, но тем не менее продолжила путь; прибыв ко двору его сына и преемника Абаги, она вышла за этого молодого татарского хана вместо его отца, и таким образом впервые европейская принцесса стала хатун, то есть царицей монголов.

В 1265 году Хулагу умер в своем лагере в возрасте сорока восьми лет и был похоронен на острове посреди озера, а его главная жена Докуз-хатун, кереитская принцесса, сошла в могилу через несколько месяцев. Его правление отмечено покровительством, которое он оказывал литературе, механике и науке; он построил обсерваторию и гимназию в Тебризе на манер древнего Александрийского мусейона. Тем временем армии Хубилая расширили монгольские завоевания на самые дальние области Востока и Юга. Его рати и ужас перед его именем помогали ему установить владычество над Кореей, Тонкином, Кохинхиной, Пегу, Тибетом и Бенгалом, и в своих честолюбивых стремлениях он даже вознамерился подчинить легендарные японские острова; но снаряженный для этой цели флот[182] дважды был сметен штормами в бурных морях, омывающих берега Японии, и сотня тысяч монголов и китайцев погибла в этой провальной экспедиции. Плавания, которые совершил его флот из тысячи кораблей по Индийскому океану, оказались более успешными; они пересекли линию равноденствий и наполнили свои суда добычей и плодами с Борнео и соседних островов, плодородных и благоухающих; и ханский двор в Пекине, который он основал, отличался величайшим блеском и великолепием, и хан обеспечил верность своему трону и правительству тем, что восстановил древние уставы и законы, отмененные и искорененные династией маньчжурских узурпаторов, а также тем, что уважал и усваивал местные обычаи и предрассудки[183]. Он ввел практику, общепринятую ныне у китайских императоров, раз в год молиться у могил их предков и воздавал величайшие почести и награды за свершения в науках и учености. По его приказу был собран первый комплект китайских математических инструментов, и он же впервые назначил праздникам и годовщинам конкретные дни года; он же приказал составить алфавит для монголов, которые до того беспорядочно употребляли письмена завоеванных народов. Его правление, продлившееся тридцать три года, стало одним из самых прославленных в анналах Китая; и после смерти в 1292 году он оставил двадцать сыновей, большинство которых поставил правителями над провинциями своей империи, и его наследником стал внук Тимур, чей отец Чинким, старший сын Хубилая, должен был по велению хана стать его преемником, но, к его величайшему горю, умер прежде него. При Тимуре китайские монголы почти отделились от ханов Востока, которые, поколебавшись между христианством, иудаизмом и исламом, наконец провозгласили своей верой ислам; тогда как правители Китая, к неудовлетворению подданных – последователей философии Конфуция, придерживались культа тибетских лам, хотя иногда по-прежнему издавали законы и указы монгольским ханам вплоть до самой Руси и Дешт-и-Кипчака. Но эта ветвь татарского народа недолго правила китайцами; через полтора века после смерти великого Чингисхана его потомки, известные в китайских анналах как династия Юань, среди услад и роскоши Пекина на плодородной земле Китая утратили свои воинственные склонности и, подобно маньчжурам, стали мягкими, праздными и изнеженными и в результате восстания Красных повязок под предводительством Хунъу, или Чжу Юаньчжана, поднявшегося от прислужника в буддийском монастыре до императора, были изгнаны из Поднебесной империи. В 1636 году китайцев снова покорили маньчжуры, их старинные враги, к которым вернулась энергия в суровом воздухе севера, и они, как прежде, прорвались за великую стену в Пекин; и последнего императора местной династии Чунчжэня, повесившегося на дереве во дворцовом саду, чтобы не попасть в руки захватчиков, сменил на троне главнокомандующий армией врага, чья династия с тех пор носила императорский венец Китая.

Но правители династии Юань, то есть Чингисиды, прославились в истории китайского народа как никто другой. Китайцы по сию пору называют ее святой и, несмотря на иноземное происхождение, по-прежнему вспоминают ее с благосклонностью и сожалением.

Пока его соотечественники расширяли завоевания и консолидировали мощь в Азии, Бату упрочил свою империю в России и Крыму, где основал множество городов и деревень, в частности Новую Казань и Бахчисарай, ныне столицу и практически единственный город, которым полностью владеют крымские татары, а в то время, когда Таврида сохраняла независимость, он был резиденцией их ханов. В 1255 году Бату снарядил мощное войско, которым командовал лично, и приготовился идти на владения греческого императора с намерением напасть на сам Константинополь; но, не успев далеко уйти, он заболел и умер на берегах Волги, как утверждали некоторые тогдашние авторы, от яда, оставив множество сыновей, из которых два – старший Сартак и младший Улагчи – по очереди сменили его на престоле. Поскольку оба умерли, процарствовав всего несколько месяцев, их дядя Берке низложил второго и третьего сына своего брата и, выгнав их из страны, в 1257 году стал правителем Дешт-и-Кипчака.

Новый хан, который первым из своего рода принял веру Мухаммеда, после пришествия к власти приказал всем своим подданным принять ислам под страхом смерти и проехал по всей Руси до самого Новгорода, чтобы провести в жизнь свой фанатичный указ; однако народ с таким упорством сопротивлялся этому повелению, что он в конце концов смягчил кару; Берке сместил двух князей – Романа Рязанского и Михаила Черниговского – и приказал казнить их вместе с несколькими боярами у себя в лагере, а затем приказал провести общую перепись земли и населения России с целью взимания подушевой подати и постановил, что ее величина будет удвоена для всех крестьян, которые будут упорствовать и держаться веры своих предков. Их зачислили в христиане, от этого слова и происходит само наименование русских крестьян; но при этом русскую церковь избавили от всяких поборов, ведь, чтобы заручиться содействием этой могущественной силы, ханы обычно старались задобрить священников, давая им множество привилегий, и всегда поддерживали то влияние, которое они оказывали на государство и народ. Татары также ввели наказание кнутом, почтовые станции для путников, которые с тех пор были удобно и систематически организованы в России, службу курьеров и гонцов и пересылку писем с оплатой согласно весу. Счеты – устройство, похожее на китайское, которое повсеместно применялось в Польше и России, – тоже привезли монголы из Азии, где они были известны еще за четыреста лет до Рождества Христова.

В 1260 году Берке собрал силы для нового вторжения на Запад и во второй раз предал Польшу огню и мечу; он написал королю Венгрии Беле, предлагая союз и мир. Его послы от имени хана предложили королю объединить семьи и интересы, поженив их детей; в таком случае монголы обязуются уважать венгерские границы, не вторгаться в нее и не облагать данью, при условии что сын короля приведет с собой венгерские войска, которые в награду получат пятую часть добычи как союзники татар. В случае отказа от этих условий Берке угрожал Венгрии полным уничтожением, ее городам – пожаром, а народу – побоищем и рабством. В такой крайности венгерский монарх обратился за советом и помощью к папе Александру IV, напомнив ему, что Григорий IX оставил его королевство на милость монголов и что кардиналы, выбирая нового понтифика, поставили условием, что он изгонит варваров из Европы. В ответ Александр выразил свое изумление тем, что христианский правитель может хоть на миг задуматься о принятии условий, которые предложил ему Берке. «Сын мой, – отвечал папа, – с ужасом отвратись от мысли замарать стыдом блеск твоего достоинства и запятнать вечным позором красоту правления». Но этот совет, как видно, был единственной помощью, которую папа смог оказать несчастному королю, и Беле, пожалуй, пришлось бы или отречься от трона, или без оговорок и колебаний согласиться на условия надменного татарина, если бы Берке не посчитал Чехию более выгодной союзницей; он разграбил Сандомир и покрыл Польшу пепелищами и руинами, но страшные новости с востока призвали его с войском в Дешт-и-Кипчак. Монголы на Руси уже несколько лет соперничали с Хулагу, который управлял Хорасаном и недавно объединился с христианами Азии и греческим монархом; и в 1250 году хан отправил против персидского правителя Ногая, способного военачальника и близкого родственника Берке. Враждующие армии столкнулись друг с другом на берегу Терека у подножия Кавказа 19 января 1263 года; и после ожесточенной битвы, которая в конце концов окончилась полным разгромом дешт-и-кипчакской армии, почти все уцелевшие и обращенные в бегство утонули подо льдом в реке, по которой они пытались убежать; и новость об этом бедствии достигла ушей Берке, в то время как он продолжал свое победоносное продвижение на Западе, и заставила поспешно вернуться и отправиться с войском в Персию, чтобы отомстить за разгром и гибель воинов и полководцев; и по этой причине он на некоторое время оставил свои планы по завоеванию и опустошению Европы.

Греческая и русская церкви

Греческая и римская церкви в конце концов разделились после веков взаимной ненависти и споров. Это произошло в 1055 году, в понтификат Льва IX. Патриарх Константинопольский лишь номинально подчинялся папе со времен Фотия, то есть с IX века; и Константинопольский синод, состоявшийся в 869 году, был последним, который признала церковь Запада. Греки хвалились превосходством своей учености, светской и духовной, а также тем, что именно они проводили семь Вселенских соборов, и отказывались признавать новшества, которые постоянно вводили латиняне, осудив изменения в Никейском Символе веры, сделанные поместными соборами Франции и Испании, как ересь, а простирание ниц перед образами святых – как идолопоклонство. Среди бесчисленных спорных вопросов были такие, как использование квасного или неквасного хлеба на причастии, причастие и хлебом, и вином для мирян, разрешенное у православных, безбрачие священников и слишком нестрогое соблюдение Великого поста католиками, которые допускали употребление сыра и молока, а также разрешали не поститься старикам и больным. Кроме того, греки, как и евреи, воздерживались от удавленины и крови, каковое правило не соблюдалось в римской церкви. В конце концов легаты, посланные Львом IX для увещевания греческого патриарха Михаила Керулария, объявили его отлученным и наложили анафему на алтарь Святой Софии, тем самым осудив весь греческий народ и его священников на вечную кару, отряхнули пыль города со своих ног и вернулись в Рим. Патриархи Александрии, Антиохии и Иерусалима, хотя и осудили католический Символ веры, в то же время попытались отмежеваться и от греков, но те заручились сердечной поддержкой русских и болгар, своих прозелитов, а кроме того, еще и чехи некоторое время придерживались восточной веры. Русская церковь, строго следуя учению Константинополя, разделила свое священство на два: черное, то есть монашеское, и белое, то есть мирское. Вторым дозволялось жениться один раз, но только на девственнице и до рукоположения. Это приходские священники, тогда как епископы и более высокие сановники церкви избирались только из монахов. Должность священника долгое время была наследственной. В дальних уголках России можно было встретить отшельников, чье служение осуждалось латинской церковью. В православной церкви существовало множество схизматиков, причем некоторые из них разрешали многоженство и следовали многим заповедям Моисея и Мухаммеда. Греческая церковь, не признавая чистилища, верит, что душа может порой посещать свои прежние жилища на земле, и потому допускает действенность молитвы за покойных. Ее приверженцы практикуют исповедь, признают Афанасьевский Символ веры и совершают литургию Василия Великого; осуждая изображения, они при этом широко используют в отправлении культа священные образа. Их великолепно украшенные церкви строятся алтарем на восток, в центре которого стоит высокий престол; от прихожан алтарь закрыт перегородкой, которая называется иконостасом. У них нет ни боковых часовен, ни нефов, а те, кто хочет стать священником, с рождения не стригут волос и не бреют бороды. Они соблюдают четыре поста в год, не считая каждой среды и пятницы, когда воздерживаются от всякой животной пищи – даже сахар до появления свекольного был запрещен потому, что его очищают углем из бычьих костей. У них также множество праздников, главные из которых Масленица и Пасха; общепризнан догмат о предопределении, как у последователей Мухаммеда. В России множество всевозможных монастырских заведений принадлежали как официальной церкви, так и многим раскольническим сектам; и некоторые из них практиковали самые строгие наказания, часто даже самоубийства голодом или самосожжением, опираясь в своем учении на стихи из Евангелия: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее».

Глава 4.

Правление Александра Невского. Восстание Ногая. Монголы в Персии. Абага. Аргун. Поездка китайской принцессы в Персию. Казань

После смерти Ярослава все его сыновья получили приказ великого хана Гуюка в течение года явиться к его двору в Золотой Орде, чтобы татарский монарх выбрал из них преемника на престоле их отца. Молодые князья сразу же отправились в Орду с блестящими дружинами, для снаряжения которых им пришлось истощить свои сокровищницы, и всевозможными дарами, чтобы задобрить хана. Не поехал только Александр, старший сын Ярослава, который некоторое время правил в Новгороде и тем самым не был даже номинальным вассалом татар. После междуцарствия, длившегося почти два года и вызванного отчасти тем, что им пришлось долго ехать до Монголии, и отчасти промедлением императора, не торопившегося принять решение, на владимирский престол взошел Михаил Ярославич Хоробрит в качестве великого князя. Ему в то время было девятнадцать лет, но его правление закончилось очень скоро, всего через несколько месяцев, поскольку он погиб в бою с литовцами, которые вторглись в его владения и принялись их разорять. Перед этим событием хан Бату, недовольный независимым положением Новгорода, велел доставить Александру такое послание: «Князь Новгородский, разве тебе не известно, что Бог дал мне в повиновение множество народов? Ты ли один будешь независимым? Если правишь в мире, немедленно явись ко мне в шатер и там увидишь силу и славу монголов», и Александр в исполнение этого приказа отправился со своим братом Андреем в Сарай. Там, получив известие о разгроме и смерти Изяслава, они оба поехали в Каракорум, где хан встретил их с большим почетом и обходительностью и объявил новгородскому князю, что слышал много похвал в его адрес, но слухи далеко не передают всей истины, также он отдал ему в управление важное Киевское княжество, а Андрею вверил княжество Суздальское и титул великого князя. Братья вернулись к себе во владения; но в 1215 году[184] Андрей, устав от рабского положения своей страны и народа, поднял оружие против татарских владык и попытался изгнать их из империи. Последовала яростная и кровопролитная битва, которую русские проиграли; и князь, которому брат отказал в убежище в Новгороде, бежал в Швецию, где и умер в 1276 году в возрасте 54 лет[185]; а Александр, второй раз побывав в Каракоруме в 1252 году, получил от хана официальную грамоту на трон России.

Этот князь родился в Новгороде 30 мая 1221 года и после смерти старшего брата Федора в 1232 стал наследником престола. После вторжения на Руси хана Бату и после разграбления и разрушения Владимира отец Александра Ярослав, отдав княжество в руки сына, явился в лагерь Бату с богатыми дарами в качестве выкупа за свою жизнь и княжество и вручил их татарскому вождю, обещав хранить верность и покорность, а в обмен на свободу, как уже говорилось выше, получил Владимирское княжество. Однако папа Григорий IX призвал всю Европу взять оружие против монголов и их приспешников; и пока монголы на юге разоряли Киев и Польшу огнем и мечом, тевтонские рыцари, обосновавшиеся в Эстонии и Ливонии, под предводительством своего гроссмейстера Германа фон Балка выступили на Псков, один из немногих городов в империи, которые пощадили татары, и после недолгой осады штурмовали город. В то же время шведский король Эрик XII отправил большой флот из шведов, норвежцев и финляндцев к устью Невы, где 15 июля 1240 года среди болот, на которых теперь стоит Санкт-Петербург, а тогда бродили непотревоженные волки и медведи, единственные тамошние обитатели, их атаковал и полностью разгромил Александр, который получил в честь этой победы прозвище Невский[186], и сразу же отправился освобождать Псков. Ему удалось выгнать тевтонских рыцарей из города, но зимой ему пришлось распустить армию из-за трудностей с фуражом и плохого состояния дорог, которые мешали подвозить провизию издалека; а весной враг с новыми силами подошел к Новгороду на расстояние 30 километров. Поспешно собрав небольшое войско, князь повел их на неприятельские войска, которые встретил у Чудского озера и полностью разгромил на его льду 5 апреля 1241 года, причем погибло четыреста рыцарей и пятьдесят попали в плен. Князь простил всех захваченных в бою немцев, но, считая жителей Эстонии, которая платила Новгороду дань, своими подданными и, следовательно, мятежниками, он велел повесить всех до единого эстонцев, будь то рыцари или рядовые, и построил несколько крепостей на Неве для отражения будущих атак шведов. Однако он правил слишком своевольно и деспотично, чтобы снискать расположение вольнолюбивых новгородцев, которые восстали против него и выгнали из города, так что ему пришлось уйти во Владимир, где он пытался добыть у своего отца дружину достаточную, чтобы обуздать своих мятежных подданных. Но Ярослав отказал ему в этой просьбе и доверил править более незначительным Переяславским княжеством, а своего второго сына Андрея поставил княжить недовольными новгородцами, и те на некоторое время покорились его более умеренному правлению. Однако вскоре на них снова напали датчане, и новый князь оказался совершенно не способен их отразить; в конце концов, доведенные до отчаяния, новгородцы отправили посланцев к Александру и смиренно упросили его вернуться. Но он надменно напомнил им о том, как неблагодарно они к нему отнеслись, и с негодованием отказался; и подавленные горожане, не имея умелого полководца, который возглавил бы их в борьбе с врагом, послали к нему еще одну депутацию во главе с архиепископом, умоляя передумать и все же прийти к ним на помощь. Александр не остался глух к увещеваниям архиепископа и его рассказу об опасностях, грозящих княжеству. Вернувшись, Александр возглавил новгородское войско, с которым пошел в Ливонию и разгромил объединенные силы рыцарей, датчан и литовцев, заставив их просить мира. В 1247 году, по приказу хана, он посетил Каракорум, но после назначения его брата великим князем вернулся в Новгород, где принял при своем дворе посольство кардиналов, которые в русских летописях называются Гальдом и Гемонтом. Их прислал папа Иннокентий IV с письмом от 23 января 1248 года, в котором он уговаривал Александра присоединить русскую церковь к западной Римско-католической. Если он согласится на это, говорилось дальше, и признает главенство римского папы, то сможет объединиться с войсками других народов Европы в общем священном походе на татар. В то время патриархи константинопольские находились в изгнании в Никее, и сан митрополита Руси пустовал с момента разрушения Киева; но тем не менее Александр отказался выполнить требования папы, и послы, которые до того посетили князей Галича и Лодомерского с тем же поручением, отправились из Новгорода в Литву, где уговорили великого князя Миндовга отвергнуть идолов и принять христианскую веру. Он согласился в надежде получить помощь христиан, но, обнаружив, что общей веры недостаточно, чтобы защитить его от нападений тевтонских рыцарей, в конце концов отрекся от новой религии и стал злейшим врагом христианства.

Вскоре после отбытия послов Александр вторгся в Финляндию и, разгромив шведов в яростной битве, обложил страну данью. В этих и всех остальных битвах, где сражались дружины Новгорода, Киева и Полоцка, они бились с именем святой Софии на устах, поскольку именно ей были посвящены главные соборы в этих городах; а войска Владимира, Ростова, Смоленска и Москвы бились во имя Богоматери или Святой Троицы. Древние князья Руси после обращения в греческую религию взяли своим гербом три круга в треугольнике, в одном из которых написана Троица, во втором – имя правящего князя, а в третьем – его титулы.

Признание Даниилом Галицким главенства римской церкви было лишь временной уловкой, ибо, узнав, что Иннокентий совершенно не в состоянии оказать никакой помощи в борьбе с монголами, притом что под предлогом изгнания нечестивых захватчиков его владения постоянно разоряют поляки, венгры и чехи, чьи грабежи были немногим лучше хищнических набегов татар, он решил примириться с константинопольской церковью и другими князьями Руси и, послав местного священника Кирилла к изгнанному патриарху в Никею, попросил назначить его посланца киевским митрополитом. Патриарх с радостью принял заблудшего сына и выполнил его желание. Кирилл митрополитом вернулся на Русь и проехал по всей империи, восстанавливая разрушенные церкви и назначая епископов во многие пустовавшие епархии. Один из назначенных им епископов – Феогност – впоследствии отправился с тайным посольством в Рим по поручению Менгу-Тимура, преемника хана Берке.

В 1253 году, по возвращении Александра из второго путешествия в Каракорум, на некотором расстоянии от своего нового Владимирского княжества его встретило шествие с Кириллом во главе, который поздравил князя с возвышением; перенеся свой престол во Владимир, Александр поставил править Новгородом своего сына Василия. Но когда Берке обложил всю Русь данью, в том же году, когда китайские монголы обложили данью Поднебесную, новгородцы восстали против своих безжалостных притеснителей и выгнали всех сборщиков дани и ханские гарнизоны. Тогда Александр лично выступил против них с войском из Владимира и подавил восстание. Его сын бежал в Псков, и великий князь, боясь поставить себя под удар в глазах бояр милостью к мятежникам, велел казнить всех восставших горожан с величайшей суровостью, а зачинщиков ослепить и вырвать им ноздри; и такой жестокостью и раболепием вернул себе и своей семье благоволение хана, который был готов при малейшем признаке непокорности вторгнуться на Русь со своими ордами и снова превратить ее в бесплодное пепелище. В то же время Менгу издал указ о том, что всякий русский, который будет не в состоянии заплатить за себя обременительную дань, должен быть продан в рабство. Строгое соблюдение этого указа погрузило империю в неописуемые беды; и в 1260 году разразилось новое восстание против татарской власти, в ходе которого русские расправились почти со всеми монгольскими откупщиками дани. Великий князь снова усмирил мятеж, но он столь разгневал императора монголов, что Александру, дабы очиститься от всех подозрений в каком-либо потворстве или поощрении этого нового восстания своих недовольных подданных, пришлось снова приехать в Орду и принести новую присягу верности Хубилаю, который незадолго до того сменил своего брата, императора Мункэ. Но на обратном пути он заболел, как и его отец, и умер, как полагали, от яда, и, по тогдашнему обыкновению России, на смертном одре он принял монашеский постриг. Александр был женат на дочери полоцкого князя и имел от нее четверых сыновей: Василия, Дмитрия, Андрея и Даниила; он скончался 14 ноября 1263 года, и его останки были погребены в Богородице-Рождественском монастыре во Владимире, где после причисления его к лику святых несколько лет спустя его могилу ежегодно посещали многие паломники. Спустя почти четыреста пятьдесят лет после его смерти Петр Великий, чтобы примирить подданных со своей недавно основанной столицей Санкт-Петербургом, приказал перенести останки Александра с клязьминских берегов на невские и положить в великолепную гробницу в Александро-Невском монастыре, где они остаются по сию пору, а также учредил орден, названный его именем. Александра сменил его брат Ярослав, князь Тверской.

Из-за ущерба, нанесенного торговле и процветанию Новгорода законом, осуждающим всех ее граждан, неспособных выплатить дань, на рабство или смерть, в Дешт-и-Кипчак к Менгу-Тимуру, который в 1266 году сменил хана Берке, отправилась депутация немецких купцов из Любека и других ганзейских городов, которые давно сотрудничали с Новгородом ради общей коммерческой выгоды. Они добрались до монгольского лагеря в 1269 году, но их доводы не возымели особого действия. Менгу-Тимур умер в 1283 году, и его сменил Туда-Менгу, который правил несколько месяцев, но был свергнут Тула-Бугой, и этот хан по примеру Бату и Берке снова вторгся в Европу. Разорив Венгрию и Польшу, он угрожал Германии своим нашествием, но поддерживал дружественные дипломатические отношения с Францией; и после его смерти около 1290 года правителем Дешт-и-Кипчака стал Тохта-хан при поддержке своего влиятельного беклярбека Ногая и женился на внебрачной дочери константинопольского императора Андроника. Какое-то время Ногаю принадлежала полная власть над Дешт-и-Кипчаком, а хан был простым орудием в его руках; наконец среди его сыновей, занимавших высокие и важные посты в государстве, возник спор, и они совершили государственный переворот; Ногай покинул столицу своего неблагодарного хана в сопровождении нескольких монгольских племен, чьи потомки увековечили в своем названии имя старинного вождя и образовали государство из палаток и стоянок, простершееся в степях севернее Крыма от Дона до Дуная, и там, на этих песчаных пустошах Ногай правил независимо как суверенный деспот. Как правитель Тохта оказался терпимее и благосклоннее, чем его предшественники, и он ввел в обращение на Руси бумажные деньги – древнее изобретение, которое впоследствии монголы возродили в Персии за многие годы до того, как оно стало известно или вошло в употребление в Европе. Отказавшись от религии Мухаммеда, он вернулся к старинному культу огня и поклонялся солнцу и звездам, но при этом допускал свободу вероисповедания, и после его смерти в 1313 году он был искренне оплакан своим народом как добрый и мудрый владыка. Его сыну и преемнику хану Узбеку тогда исполнилось всего лишь тринадцать лет, и он не без труда установил свою власть; русские князья отказывались ему поклониться, пока несколькими проявлениями суровости он не заставил их призвать его владычество. Между тем Ногай скончался в 1295 году от раны, которую он получил в бою с войсками Дешт-и-Кипчака. После своего восстания он вторгся в Греческую империю, окружил силой в 20 тысяч татар фракийский замок, в котором находился сам император всего лишь с небольшой гвардией и несколькими приближенными, и ценой мира добился освобождения из плена своего союзника, турецкого правителя Аззадина, томившегося тогда в Константинополе, немалых сокровищ и дочери императора, которую отдали ему в жены; и с тех пор он стал ценным союзником и защитником византийских владений. Одновременное нападение египетского султана на царя Армении, вассала персидских монголов, а также на Антиохию, самое могущественное княжество крестоносцев на Востоке, объединило в общей войне с мусульманами Абагу, татарского хана Персии, и европейских христиан, в то время как правители Дешт-и-Кипчака объединились с мамлюками против своих братьев и единоверцев и отправили 300 тысяч всадников через Дербентский перевал к ним на помощь. Заключив договор с египетским султаном, они обязались вторгаться во владения Абаги каждый раз, когда он посягнет на территорию Египта. Но неудачный поход французского короля Людовика в 1270 году и его смерть вместе с войском от чумы, разразившейся в его лагере, на песчаных берегах Туниса лишили крестоносцев, энтузиазм которых уже давно сходил на нет, их самого горячего и могущественного вождя; и возвращение на родину Эдуарда, старшего сына английского короля, чей трон он вскоре унаследовал, разрушил коалицию монголов и европейских государей, которая всегда существовала лишь в теории; хотя Абага предпринял еще одну попытку побудить Эдуарда заключить союз для истребления мусульман с лица земли. С этим замыслом он вместе со своим тестем, греческим императором Михаилом Палеологом отправил татарских послов к папе Клименту Х, королю Арагона и Валенсии Хайме, королю Наварры Теобальдо, королю Кастилии, королю Франции Филиппу I и королю Англии Эдуарду I. Но хотя все советовали ему не жалеть трудов ради искоренения власти, вероучения и даже самого имени сарацин, уверяя, что это угодно Небесам и этим он заслужит себе вечное спасение, все вышеперечисленные отказались присоединиться к нему в походе или рисковать гибелью новых кораблей и людей ради освобождения Святой земли. Так и закончился последний Крестовый поход, лихорадка народов, которая более двухсот лет будоражила Европу.

В 1282 году, когда Абага готовился начать еще одну войну с сарацинами, он скончался от яда, который на пиру поднес ему некий мусульманин, и его преемником стал его брат Текудер, который за несколько лет до того принял христианство и был крещен под именем Николай. В начале своего правления он выстроил множество церквей по всей Ассирии и Месопотамии и освободил епископов, священников и монастыри от налогов и податей; но впоследствии, перейдя в ислам, он взял имя Ахмед и начал жестокие гонения на христиан, обрекая всех, кто отказался отречься от своей веры, на изгнание, пытки или смерть, и, разрушив все их священные здания, угрожал стереть с лица земли всякий их след. Отказавшись от союза с Константинополем, он попытался заключить другой союз с султаном Египта, но тот, не доверяя ему и считая неискренним, отверг его притязания; цари Грузии и Армении забыли о преданности Персии; великий хан угрожал ему своим неудовольствием за то, что он стал единоверцем его самых заклятых врагов; и его племянник Ахмеда Аргун, сын Абаги, восстал против него и разгромил его в ожесточенном сражении, в котором взял в плен Ахмеда и приказал обезглавить его перед войском, а в 1284 году воссел на опустевший престол. Силы Аргуна в основном состояли из христиан, которых тогда были очень много в монгольских армиях; и рассказывают, что он украсил свои знамена и оружие знаком креста и велел отчеканить монеты в память о его победе, на которых с одной стороны было изображение Гроба Господня, а с другой – надпись «Во имя Святой Троицы». По своем восшествии на престол он провозгласил, что знатные роды прогнали Ахмеда за то, что он отказался от древних монгольских законов и принял веру арабов, неизвестную их предкам. Аргун обратился к великому хану ха правосудием для виновного правителя, и Хубилай одобрил его смещение и позволил знати посадить на его (Аргуна) на трон, чтобы управлять землей между Диджихуном и страной франков. Вскоре после этого события, расширив власть персидских монголов на Армению и грузинского царя Давида, женившегося на сестре Аргуна, которые прежде добились независимости от его предшественника, молодой хан попытался возобновить дипломатические переговоры с папой и другими государями Европы. Не обескураженный туманными и неуверенными ответами, которые он получил на предложения союза с христианами, в 1288 году он направил к Николаю IV нового посла в лице раббана Бар Саумы, монаха-уйгура, который сообщил римскому папе, что жена Аргуна Нукдан-хатун – христианка и что сам хан только и ждет того, чтобы тоже окреститься и вместе с армиями франков триумфально войти в город Иерусалим. Письмо Аргуна было написано на монгольском языке уйгурскими буквами и запечатано надписью, аналогичной надписи на императорской печати Китая. Папа переправил его французскому королю Филиппу Красивому, и с тех пор оно находилось, где остается и сейчас, в исторических архивах Франции. Однако хан не смог убедить ни одного из тогдашних европейских правителей, которые в то время вели войны друг с другом, присоединиться к очередному Крестовому походу; и по своему нерешительному и слабовольному характеру, а также испытывая немалый страх перед многочисленными мусульманами, заполонившими его двор и владения, он так и не посмел открыто исповедовать христианство, хотя, как и его отец, он совершал и участвовал во множестве его обрядов и ритуалов; и две его главных жены Нукдан-хатун и Урук-хатун, один из сыновей Харбенд, или Николай, а также многие из татарской знати в его столице Тебризе были окрещены татарами-кереитами и францисканскими монахами[187].

После смерти Нукдан-хатун и Урук-хатун Аргун направил посольство в Пекин, прося руки одной из многочисленных китайских принцесс; и хан Хубилай, который был двоюродным дедом персидского монарха, согласился на его просьбу и выбрал одну из своих внучек, прекрасную деву семнадцати лет, которая и отправилась в Персию с послами и блестящей свитой. Но из-за ожесточенной войны, разразившейся между двумя странами, через которые пролегал ее путь, она через несколько месяцев вынуждена была вернуться в Пекин, как раз в то самое время, когда знаменитый венецианский путешественник Марко Поло, командовавший китайским флотом, с которым он только что вернулся из плавания по Индийскому океану, предложил императору доставить принцессу в Персию морем. Этот совет настоятельно поддержали посланцы Аргуна, которые уже три года выполняли свою миссию и стремились вернуться на родину; Хубилай прислушался к их уговорам и велел снарядить для их сопровождения флотилию из четырнадцати великолепно отделанных и вооруженных кораблей, каждый с четырьмя мачтами[188] и девятью парусами и командой из двух-трех сотен человек, а командовать всей экспедицией поставил двух венецианских купцов – Никколо и Маттео, а также Марко, сына первого. Император снабдил адмиралов золотой табличкой, или царским пропуском, который разрешал им свободно и безопасно путешествовать по всем его владениям, охватывавшим большую часть земного шара, нежели у любого иного могущественного правителя древности или современности. Также он предоставил им через своих наместников и начальников все необходимое для обеспечения их людей. Флотилия отплыла из устья реки Байхэ, на которой стоит Пекин, в 1291 году и после трехлетнего плавания пристала в небольшой отдаленной гавани на северном берегу Суматры, где была вынуждена пробыть пять месяцев, до тех пор пока не установился муссон, чтобы донести ее через спокойный Бенгальский залив. Вокруг гавани были возведены укрепления, чтобы защитить свою жизнь и имущество, от нападений, как им казалось сначала, враждебных туземцев, жестоких и беспощадных дикарей. Но за этот период им удалось настолько договориться с ними, чтобы обеспечить себе регулярную поставку воды, плодов и продовольствия, которое туземцы ежедневно приносили в китайский лагерь; и Марко Поло осмотрел весь остров, посетив шесть из восьми областей, управлявшиеся восемью независимыми правителями. С Суматры флотилия отплыла к Андаманским островам, а оттуда путешественники направились к богатому и благоухающему острову Цейлон, а также посетили соседние берега Индии, где услышали об алмазных копях Голконды; и поскольку нерешительные китайские и монгольские моряки, по-видимому, редко отваживались далеко отходить от суши и заходили во все порты, которые миновали в путешествии, то их начальник оставил нам точное и подробное описание[189] туземцев и ремесел этих островов и стран, где они высаживались на своем пути.

От Коромандельского берега они отклонились на юг и посетили Мадагаскар и африканские побережья Занзибара и Аделя и, наконец, после восемнадцатимесячного плавания по индийским морям, достигли Ормуза в Персидском заливе, своего пункта назначения. С того дня, как они отправились в путь из китайской столицы, погибло шестьсот членов экипажа и пассажиров, двое из персидских посланцев и одна дама из свиты принцессы. Однако сразу же после высадки их достигла весть о том, что Аргун уже давно умер, еще до того, как флот отплыл из Пекина, и что бразды правления теперь в руках его брата Гайхату-хана, который подобно предшественнику Аргуна Ахмеду исповедует ислам; в то время как Газан-хан, сын покойного правителя, вместе с армией в 60 тысяч человек на находится у Дербендского перевала, то есть у Каспийских ворот, противостоя вторжению войск своего родственника Тохты, кипчакского хана[190].

Уцелевший посол и сопровождавшие принцессу трое венецианцев, намеревавшиеся вернуться в Китай этим путем, доставили ее к правителю, за которого она и вышла замуж по прибытии в лагерь; однако, услышав о смерти своего покровителя Хубилая, венецианцы решили вместо этого вернуться в родной город, которого они достигли в 1295 году после двадцатилетнего отсутствия. В том же году Гайхату, персидский хан, после позорного царствования в течение пяти лет, запятнанного всеми возможными пороками и бесчестьями, был убит монгольской знатью и придворными, и его сменил брат Байду-хан, человек незлой и благонамеренный, хотя и безрассудный и неосторожный государь. Запретив проповедовать религию ислама татарам и восстановив церкви и монастыри, он настроил против себя мусульман, которые изгнали его после нескольких месяцев правления и посадили на престол его племянника Газана при условии, что он перейдет в их веру; это условие он охотно выполнил и отрекся от христианства, которое он ранее исповедовал, после чего сразу же начались жестокие гонения на христиан. Их дома и церкви были разрушены или отданы на разграбление, и их враги-мусульмане, которые с тех самых пор, как овладели Персией, стремились монопольно обращать в свою веру монголов и главных сановников государства по причине безразличия и религиозных колебаний ханов, теперь одержали верх, а христиане подвергались поношениям или погибали по приказу их недругов всякий раз, когда осмеливались появиться на людях. Останки священников и патриархов были вырыты с кладбищ и из могил, в которых покоились, и брошены прямо на улицы; и с 1296 по 1298 год против христиан творились чудовищные зверства на всей территории Персии, особенно в городах Эрбиле, Тебризе, Мосуле и Багдаде, как вдруг преследование внезапно прекратилось из-за повторного вероотступничества и обращения хана. Как правило, это объясняют влиянием одной из его жен, дочери царя Армении – единственной подвластной Персии страны, где христиан оставили в покое; и она, отличаясь великим благочестием и необычайной красотой, как рассказывают, уговорила супруга вновь вернуться в лоно христианства, хотя церковные хроники того времени[191] говорят, что успеху ее увещаний способствовало удивительное чудо: один из его сыновей после крещения превратился из безобразного в красивейшего младенца.

Затем Газан заключил союз со своим тестем, царем Армении, для борьбы с аль-Маликом ан-Насиром, султаном Египта, и, на время сдержав быстро растущую силу турок-османов, он выступил на Дамаск, который его войска после короткой осады взяли штурмом и разграбили и, разорив всю Сирию, атаковали объединенные армии мамлюков и сарацин на песчаных равнинах Иудеи, где, по мнению современного историка, 100 тысяч сарацин полегли на поле боя. Эта победа персидского хана отдала сам Иерусалим на милость татар, которые вошли в него вместе с христианским царем Армении, и впервые в течение многих лет христиане открыто отпраздновали Пасху в Святом граде. Война между монголами и мусульманами продолжалась еще несколько лет, и успехи заставили Газана снова обратиться с предложением общего Крестового похода к знати и государям Европы; но еще до того, как послы, отправленные им в Англию к Эдуарду и к Филиппу во Францию, вернулись к его двору с каким-либо ответом, его войска понесли тяжелые поражения и потери; и одержанная мусульманами победа, заставившая Газана отступить за Евфрат, настолько овладела его разумом, что вызвала болезнь, которая и привела к его смерти в 1302 году. Его преемник с переменным успехом пытался сдержать вторжение турок в Вифинию, но род Чингисхана прервался в Персии в 1335 году, и империя разделилась между многочисленными мусульманскими вождями, которые лишь недолго оставались у власти и в конечном счете были завоеваны и свергнуты победоносной армией Тамерлана. Монгольские императоры и ханы в разное время отправили двадцать послов во Францию, Англию, Германию, Италию и Испанию, чтобы воззвать к поникшему рвению их государей в деле сошедших на нет Крестовых походов и убедить их объединить силы с армиями татар ради изгнания мусульман из Палестины. Но все было напрасно, хотя общение между ними все же принесло некоторые плоды, поскольку более близко познакомило Восток и Запад и привело к тому, что некоторые искусства и нововведения, в то время известные лишь народам Азии, были ввезены монгольскими посланцами в Европу. Среди них можно упомянуть гравюры на дереве и карточные игры, изобретенные в Китае, и некий мастер-татарин занимался изготовлением шлемов для воинов Филиппа Красивого.

В 1294 году, по приказу Газан-хана, несколько монгольских и персидских авторов собрали все истории и предания о его великом прадеде Чингисхане, которые затем записал его визирь Рашид ад-Дин Фазлуллах на персидском языке.

Глава 5.

Продолжение истории России. Княжения Ярослава, Дмитрия и Андрея. Литва. Генуэзские колонии. Узбек-хан. Казни Михаила, Дмитрия и Александра. Иван Калита

Через несколько лет после смерти Александра между новгородцами и их князем возникли новые разногласия; отказавшись признать главенство его брата Ярослава, человека сурового нрава и чрезвычайно непопулярного среди подданных, они вынудили его бежать из Новгорода, после чего он долго оставался в изгнании. Наконец примирение было достигнуто благодаря настойчивым усилиям митрополита Кирилла, который пригрозил Новгороду и его народу отлучением от церкви, если они не вернут своего государя. Кирилл был последним русским митрополитом, похороненным в монастыре прежней столицы – Киева, который теперь уже в течение некоторого времени был включен в Галицкое княжество.

Ярослав умер вскоре после возвращения в 1271 году, оставив двоих сыновей: Михаила, князя Тверского, и Владимира, который впоследствии сражался с внуками Даниила за галицкий венец; и хан назначил его преемником на престоле младшего брата Василия. Княжение Василия Ярославича продолжалось всего несколько лет и не было отмечено никакими важными событиями, но после его смерти снова повторились столь частые для Руси сцены, подробности которых лишь утомительны и гнусны, когда князья, не заботясь ни о чем, кроме собственного корыстолюбия и возвышения, безрассудно обрушивают на свою страну и народ бич междоусобной войны. В 1276 году Василия сменил его племянник Дмитрий, сын Александра, которому к моменту смерти отца исполнилось тринадцать лет; и началась между новым правителем и его братом Андреем страшная вражда, и Андрей дважды выгонял брата из его владений и призывал к себе на помощь большое монгольское войско. После таких событий поляки, венгры и силы галицкого князя вошли в Россию, чтобы противостоять их нашествию и обеспечить мир и спокойствие своих государств, которые оказались бы в большой опасности со стороны очередного татарина, вторгнувшегося в Московию, и восстановили Дмитрия в его княжестве. Но в 1294 году несчастный князь снова был свергнут своим братом и умер в том же году в Волоколамске в возрасте сорока четырех лет, и Андрей воцарился на престоле до 1304 года. Тогда, почувствовав приближение смерти, он постригся в монахи и через несколько дней умер схимником в монастыре, куда велел себя перевезти. Его сменил брат Даниил, московский князь. В этот период по причине привилегий, которые татары предоставляли монахам, и защиты, которую давали монастыри от угнетения и раздора, царивших по всей империи, каждый год слабые, робкие и беспомощные из бояр, простых людей и женщин всех возрастов и положений стекались в монастыри и надевали монашеский клобук, ибо священники и религиозные общины обычно пользовались особой благосклонностью монголов; и в 1313 году хан, проезжая по Руси, не только с величайшим уважением отнесся к митрополиту, но даже просил его молиться за себя.

Миндовг, великий князь Литовский, который, рассчитывая на помощь римского папы в борьбе с татарами и неприкосновенность от набегов ливонских рыцарей, принял христианство и женился на дочери Даниила Галицкого, но, видя, что его надежды не оправдались, вернулся к прежнему идолопоклонству. Миндовга сменил его сын Войшелг, который после недолгого правления ушел в монастырь и завещал свои владения родственнику Юрию, или Георгию, Галицкому[192]. Но литовский вождь Гедимин в начале XIII века закрепился в Вильне и вырвал Киев и окружающие области из рук Андрея и Льва, сыновей Юрия, после чего распространил свою власть вплоть до западных районов Крыма, где он сровнял Херсон с землей и уничтожил на полуострове последние поселения греков, в то время как в 1340 году польский король также захватил западные области Галицкого княжества и присоединил его к своим владениям, и местные жители постепенно сменили греческую церковь Римско-католической, чья религия была государственной в Польше. Литовцы еще несколько лет оставались язычниками; они поклонялись огню, солнцу, луне, звездам и змеям, а их последняя священная роща простояла в Жемайтии до 1430 года.

В то время как хан Дешт-и-Кипчака из его столицы Сарая управлял через своих эмиссаров всей Русью и навязывал ей свои законы, в северной части империи по причине суровости климата и более плотной заселенности монголы находились в небольшом количестве и не располагали крупными силами; однако на юге, где степи и травянистые равнины напоминали родные им пустыни Центральной Азии, монголы распространялись по всей стране и, подступив к Крыму, столкнулись на берегах Эвксина с храбрыми генуэзскими купцами за обладание морскими портами. Эти первопроходцы в Средние века и до тех пор, пока их войны с могущественной царицей Адриатики существенно не ослабили мощь обеих республик и их не затмили мореходы Португалии и Испании с их превосходящей наукой и предприимчивостью, долго боролись с Венецией за звание владык морей и монополию на международную торговлю и до нашествия монголов в Европу владели гаванью в Солдайе, за которую они платили дань половцам. Греки отдали им пригород Константинополя Галату, который стал центром торговли и коммерции и служил связующим звеном между их родиной и этим отдаленным портом, а также еще несколькими на черкесском побережье, откуда они вели торговлю с Россией и Персией и даже с далекой Индией и еще более далекими странами Востока. После вторжения татар в 1226 году, когда они вынудили половцев отступить в Молдавию, генуэзцы были изгнаны из Крыма; но в 1280 году они атаковали и захватили Кафу, нынешнюю Феодосию, где основали колонию и в конечном счете вернули себе Солдайю, а Керченским полуостровом в то время владели черкесы. Зерно с тех же полей Тавриды, которое заполняло афинские хранилища во времена Мильтиада и Солона, теперь разносил по Средиземному морю флот из четырехсот торговых кораблей, снабжая города Греции, республики Италии и Тунис, а генуэзские колонисты поддерживали посредством караванов регулярное сообщение с Хорезмом, откуда сухопутным путем, а также по Оксу и Каспию получали товары из Китая, золото и алмазы Голконды из Индии, слоновую кость и пряности с Цейлона, шелк, камфору и рис из Поднебесной. Их торговля русскими и черкесскими пленниками дала султанам Египта грозный корпус мамлюков, а через несколько лет египетский султан Бейбарс, сам бывший татарский раб, получил от наследников Чингисхана разрешение построить великолепную мечеть в столице Крыма.

Татары, найдя Кафу удобным рынком для торговли бесчисленными рабами, захваченными в Польше и России, предоставили генуэзцам мирно владеть этим портом, и по договору от 7 августа 1333 года, впервые заключенному для обеспечения коммерческих интересов между какими-либо монгольскими и европейскими народами, Узбек – хан Дешт-и-Кипчака предоставил венецианцам, основавшим небольшую колонию на полуострове Тамань и Азовском море, значительные торговые преимущества. Спустя более ста лет, когда Русь уже давно уже освободилась от Дешт-и-Кипчака, крымский хан совершил внезапный набег на Москву, которую он разорил и сжег; и, угнав в плен 300 тысяч русских, он продал их всех в турецкое рабство в Кафе.

В это время Литва была одним из самых могущественных русских государств; Польша также усиливала свое влияние на Западе; Новгород и Псков снова освободились от власти великих князей Владимирских, но Гедимин силой оружия заставил их признать литовское господство; и Даниил Александрович перенес столицу великих князей Руси из Владимирского княжества в свой первоначальный удел, и Москва отныне стала столицей его владений, которые в то время начали приобретать известность как Великое княжество Московское, или Московия. Он построил Кремль и окружил весь город деревянными укреплениями, а также воздвиг Даниловский монастырь, где в 1307 году постригся в монахи и вскоре скончался, и на престоле его сменил сын Георгий, или Юрий, которому в то время было двадцать шесть лет.

Хан Узбек, Гийас ад-Дин Мухаммед, сменивший своего дядю Тохту в качестве главы Дешт-и-Кипчака, вскоре после его прихода к власти отверг огнепоклонство покойного хана и обратился в ислам, который с тех пор стал общепринятой религией всех татарских и монгольских племен Западной и Южной Азии, как она уже стала раньше, при ханах Берке и Менгу-Тимуре, в Дешт-и-Кипчаке. Его правление зафиксировано как блестящая эпоха в анналах его улуса; успех, которого он добился в войне с Греческой империей, вынудил императора пойти на унизительный мир и отдать ему в невесты собственную дочь; и в честь этих побед он взял себе дополнительный титул «Сокрушитель врагов Бога, жителей Константинополя Великого». Упорный и неутомимый в управлении империей, он в то же время выделялся своими выдающимися качествами и великолепием двора, и мусульманские авторы того времени называют его одним из семи великих государей мира. Мавританский путешественник Ибн Баттута, посетивший его столицу Астрахань, описал этот город как чрезвычайно богатый и большой; и татары называли его Хаджи-Тархан в честь хаджи, то есть благочестивого паломника, который его основал, и хан переезжал туда на лето до тех пор, пока Волга не покрывалась льдом, и тогда он на санях возвращался в Сарай вместе с семьей и всем двором. Четыре его жены, которым, как и дочерям, разрешалось не закрывать лица, переезжали с места на место в крытых повозках, увенчанных куполами из серебра и запряженных лошадьми с упряжью из шелка и золота; и как в Сарае, так и в Астрахани у каждой хатун был свой дворец и несколько сотен греческих, турецких и нубийских рабов, музыканты и танцовщицы, жонглеры и фокусники, не считая множества прочих слуг. Чтобы не отправляться в обратный путь в одиночку, Ибн Баттута решил сопровождать свиту хатун-христианки, то есть греческой жены хана, когда та поехала с визитом к своему отцу Андронику II в Константинополь. Отряд в 5 тысяч монгольских солдат охранял ее кортеж до греческой границы, где ее встретил брат с отрядом греков и проводил от берегов Дуная до императорского дворца в Византии. Но, оказавшись вновь в лоне семьи, на родине в христианской земле, среди цивилизованного народа, она отказалась возвращаться к своему татарскому супругу и, отправив своих монгольских слуг обратно в Астрахань, провела остаток дней при дворе отца.

Тот же арабский путешественник оставил нам и описание Кафы, которая тогда принадлежала генуэзцам и где он, никогда прежде не бывав в христианском городе, с удивлением услышал звон церковных колоколов, но с удовлетворением увидел, что мусульманам разрешили построить там мечеть. Он пересек плоские и пустынные равнины Дешт-и-Кипчака в такой же плетеной повозке, запряженной верблюдами и быками, которыми раньше пользовались скифы и по сей день – современные степные татары. На каждом переходе и во время остановок на ночь у сторожевых костров его убаюкивали боевые песни монголов, которые, как он замечает, не ели ни хлеба, ни какой-то иной твердой пищи, а питались одной только кашей из проса, в которой отваривали кусочки мяса, – такой же способ приготовления был обычен для их предшественников в этих местах: скифов, сарматов и славян. Ему хотелось побывать в Стране тьмы (в Сибири), где, как рассказали ему проводники, туземцы ездят на собаках, которых хозяева ценят так высоко, что кормят их раньше, чем едят сами, и где главное богатство страны составляли меха, в основном горностай, который вывозили во все страны Азии и даже в Индию и Персию; но, узнав о том, насколько далек и труден путь, он передумал и решил даже не пробовать туда добраться. Кроме того, Ибн Баттута отмечает, что у татар были очень строгие законы против воровства; преступник должен был вернуть товары или деньги стоимостью в девять раз больше того, что украл, а если это было ему не под силу, то его детей продавали в рабство, а если у него не было детей, то его ждала смертная казнь.

Одна из дочерей хана Узбека вышла замуж за египетского султана Кусума[193], который сам был мамлюком и когда-то татарским рабом из Дешт-и-Кипчака.

Восстание татарского военачальника Ногая и войны, которые в дальнейшем вели его преемники с ханами, усугубили бедствия, одолевающие несчастную Русь. Все империи требовали от нее верности и подчинения, все считали своих князей и народ своей законной добычей, ее земли становились полем битвы для их армий, и ее государи обычно вступали в союз с сильнейшим, или с тем, чьи войска находились ближе, или с тем, кто самым скорым образом мог отомстить ее злополучным подданным за отступничество рабством и смертью. Юрий, московский князь, честолюбивый сын Даниила, объединился с ханом Дешт-и-Кипчака и женился на сестре Узбека, чем заручился его защитой. Восстав против двоюродного брата Михаила, который в силу своего старшинства взошел на русский престол в 1305 году по назначению хана, он прибег к помощи монгольской армии своего тестя под командованием татарского военачальника Кавгадыя, но был отброшен от тверских стен с большими потерями, а его жена была пленена. Татарская царевна вскоре зачахла и умела в неволе; и, без каких-либо данных, которые бы подтвердили подозрения, опровергаемые всей прежде добродетельной жизнью Михаила, Юрий обвинил его в том, что он подлым образом отравил его супругу, после чего хан Узбек приказал Михаилу явиться в Золотую Орду. Его сыновья горячо молили великого князя разрешить им поехать к Узбеку вместо него и ответить на ложные наветы, но, осознавая всю опасность и боясь за их жизнь, а также зная, какие муки навлечет на его страну неповиновение ханскому приказу, он не послушал их и решил подчиниться вызову. Составив завещание и дав последние поручения детям, он отправился в Сарай и там, протестуя против своих обвинителей – князя Московского и Кавгадыя в присутствии хана, горячо заявил о своей невиновности. Собрался суд, который официально судил Михаила и нашел виновным, и после 25-дневного тюремного заключения, которое он провел в цепях, так что не мог пошевелить ни рукой, ни головой, татарский палач отрубил ему голову, и это случилось в 1319 году, на сорок восьмом году его жизни. Ему позволили перед смертью повидаться с сыновьями и духовником, митрополитом Петром, который приехал в Орду вместе с ним; и уже после беседы с митрополитом хан издал следующий любопытный манифест: «Да никто же обидит на Руси соборную церковь митрополита Петра, и его людей и церковных его; да никто же взимает ни владений, ни имений, ни людей. А знает Петр митрополит закон, и право судит, и управляет людьми своими по закону, в чем-нибудь: и в разбоях, и в поличном, и в татьбе, и во всех делах ведает сам Петр митрополит один, или кому прикажет. Да все покоряются и повинуются митрополиту… да пребывает митрополит в тихом и кротком житии безо всякой голки; да правым сердцем и правою мыслью молит Бога за нас, и за наши жены, и за наши дети, и за наше племя… И кто ни есть, и кто-нибудь, да не взимают [с церкви], да не просят ничего же; а что возьмут, и они отдадут назад в тройне, если будет взяли за нужду великую… А что закон их, и в законе их церкви, и монастыри, и часовни их, ничем да не вредят их, ни хулят; а кто начнет веру хулить или осуждать, и тот человек не извинится ничем же и умрет злою смертью»[194].

То удовлетворение, с которым Юрий встретил смерть Михаила, вызвало упрек даже его татарского союзника.

Кавгадый, войдя в палатку, где происходила казнь, и увидев мертвое тело, обратился к великому князю, который был с ним, воскликнув: «Он твой дядя: оставишь ли труп его на поругание?» Тут же скрыв свое удовольствие, Юрий заявил, что горюет о произошедшем, и приказал доставить останки Михаила на Русь и похоронить с приличествующими почестями в его столице; но его лицемерие лишь усугубило гнев сыновей убитого князя против него, и Дмитрий, старший из них, не успокоился с того дня, пока не обрушил месть на голову виновника в преждевременной гибели его отца. В 1322 году разными обвинениями он добился смещения Юрия с суздальского престола, на который тот восшел после казни Михаила, и сам стал великим князем вместо своего родственника. Хан вызвал его в Золотую Орду, где Юрий уговорил хана позволить ему защититься от обвинений, и, как только Дмитрий оказался лицом к лицу с погубителем своего отца, он, невзирая на присутствие Узбека, пронзил сердце врага мечом, и хан тут же приговорил его к смерти за такое самоуправство. Дмитрия казнили в 1326 году, и его брат Александр получил ярлык на великое княжение.

Через несколько месяцев после прихода Александра к власти татары в Твери составили заговор, во главе которого встал Шевкал, двоюродный брат хана Узбека, с целью убить великого князя и силой принудить русских принять мусульманскую веру, но их замысел был сорван из-за вспыхнувшего народного восстания во главе с Александром, который захватил врасплох и перебил татар по всему городу и заявил о своей независимости. Но как только вести об этом недолговечном триумфе достигли Орды, в Россию вторглись войска монголов под личным командованием хана Узбека, который повелел убивать жителей без пощады, не разбирая ни пола, ни возраста, и, разбив Александра в бою, вынудил его с родными скрываться в лесах и отдаленных провинциях империи. Там злосчастный князь годами скитался неузнанным, испытывая величайшие муки и нужду, а между тем хан приказал обезглавить взятого в плен Ивана Рязанского, двоюродного брата и союзника великого князя, и дал ярлык на княжение московскому князю Ивану I 26 марта 1327 года, в то же время велев ему преследовать и схватить Александра и выдать его татарам для наказания. В течение девяти лет объявленный вне закона князь избегал бдительных взоров своих недругов, и в 1336 году хан, по прихоти или из милосердия, обещал его помиловать и восстановить в родном княжестве, и Александр покинул свое убежище; но через два года из-за интриг московского князя Ивана, его заклятого врага, его вызвали в Орду; там ему предъявили прежнее обвинение в убийстве Шевкала и казнили вместе с двумя его сыновьями, еще юношами, Федором и Михаилом, в 1338 году[195].

В конце концов хан навечно пожаловал титул великого князя Руси, обладающего властью над всеми остальными русскими княжествами, московскому князю Ивану и его наследникам после уплаты им большой суммы денег правителю Дешт-и-Кипчака. Иван Иванович, сын Даниила и брат Юрия, родился в 1300 году и получил прозвище Калита, то есть «кошель», по причине накопленных им богатств и из-за обыкновения постоянно ходить в сопровождении человека, который нес его кошель, из которого он то и дело раздавал милостыню бедным. Благодаря его защите и поощрению торговли значительно увеличились доходы и процветание Руси; древние ярмарки и рынки, ежегодно собиравшиеся до нашествия татар, наконец начали возрождаться, и старинный летописец Каменевич-Рвовский сообщает нам, что купцы из Европы и Азии каждый год собирались в Макарьеве на Волге в семидесяти трактирах слободы, где проживали русские, и пошлина, которая шла в казну великого князя с их товаров, по стоимости равнялась 180 пудам серебра, поскольку Иван обложил все предметы продажи крупными сборами. Внутренние раздоры между ханами и военачальниками Золотой Орды также немного облегчали для Руси бремя ига, под которым она до сих пор стонала, и дали ей некоторое время, чтобы собрать свои поверженные силы и набрать новые ресурсы и мощь. Узбек умер в 1340 году, и его потомки, изгнанные из своего царства на восток от Каспия, стали главами кочевых племен узбекских татар, которые в конечном итоге свергли потомков Тимура с самаркандского престола. Сына Узбека Джанибека уже в пожилом возрасте сверг и убил его свирепый и безжалостный сын Бердибек, который, расчистив себе дорогу к власти тем, что задушил двенадцать своих братьев и родственников, после восшествия на престол в 1359 году принял титул «повелителя правоверных, хранителя мира и религии». Но, стараясь примириться с русскими князьями, он почти не вмешивался в их дела и подтвердил многие их привилегии, ранее полученные от Джанибека, так как его мать Тайдула-хатун поправилась после тяжелой болезни благодаря врачебной помощи русского посла в Сарае и тот воспользовался благодарностью и поддержкой татарского хана, чтобы улучшить положение своей страны и способствовать ее интересам. Кроме того, Новгород в царствование Ивана снова оказался под властью великого князя, к которому явилось посольство от короля Швеции Магнуса с просьбой к архиепископу Новгорода провести переговоры с его посланниками, желая обратить новгородцев в латинскую веру; и после завоевания последних областей Галицкого княжества князем Литвы Гедимином и бегства митрополита из Киева, несмотря на щедрые посулы этого государя, завладевшего прежней русской столицей и желавшего прибрать к своим рукам человека, чье влияние в империи было столь велико, Иван уговорил беглого митрополита поселиться в Москве, которая отныне стала главным городом как в духовных, так и в светских делах Руси. Также он убедил своих сыновей в необходимости хранить мир, если они хотят обеспечить процветание своей родины; и после его смерти, которая случилась 31 марта 1340 года, после того как он постригся в монахи, оба его сына поклялись на могиле предков жить в согласии и поровну поделить между собой наследство. Старший из них – Симеон, прозванный Гордым, – принял титул великого князя с половиной доходов от их владений и стал править в Москве, а его брат Иван правил другой половиной, включавшей некоторые княжества попроще; и Россия наконец-то смогла воспользоваться благами спокойствия, которого не испытывала уже несколько сотен лет.

В 1293 году, во время междоусобной войны между новгородскими князьями Дмитрием и Андреем, сыновьями Александра, шведы вырвали из рук русских финскую Корельскую землю с крепостью Корела; и хотя ее часть в 1338 году вернулась к прежним хозяевам, но большая часть оставалась во владении Швеции вплоть до царствования Петра Великого.

Глава 6.

Характер русских. Черная смерть

Последствия разорения, вызванного вторжением монголов, с середины XIV века начали исчезать с лица Руси. Народ стал вновь возделывать большинство опустошенных полей, восстанавливать города, хотя прошло еще немало времени, прежде чем главные города вернули себе прежнее величие, и наконец-то в правление Симеона воцарился относительный мир. Но в характере и нравах людей произошли большие изменения, хотя их одежда и образ жизни остались теми же, что и во времена Рюрика и Владимира. Вместо просвещенного кодекса законов Ярослава им пришлось принять суровые указы и военные уставы монголов; их князья и бояре, несмотря на презрение и ненависть к захватчикам, были вынуждены следовать образу жизни татарского хана, и множество русских людей было угнано в рабство, а их завоеватели по всей земле оставили вместо них монголов, так что изменился сам состав населения, особенно среди крестьянства. Русский национальный историк Карамзин, оплакивая бедственные последствия монгольского вторжения для характера соотечественников, отмечает, что, «забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая татар, – говорит он, – более обманывали и друг друга; откупаясь деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду, подверженные наглостям иноплеменных тиранов. От времен Василия Ярославича до Иоанна Калиты (период самый несчастнейший!) отечество наше походило более на темный лес, нежели на Государство: сила казалась правом; кто мог, грабил; не только чужие, но и свои; не было безопасности ни в пути, ни дома; татьба сделалась общею язвою собственности. Когда же сия ужасная тьма неустройства начала проясняться, оцепенение миновало и закон, душа гражданских обществ, воспрянул от мертвого сна: тогда надлежало прибегнуть к строгости, неизвестной древним Россиянам». И русское общество пребывало в этом жалком состоянии вплоть до достопамятного царствования Ивана III. Однако в период временного спокойствия, хранимого твердой рукой Симеона на всей подвластной ему территории, на Русь обрушился тот страшный бич, который в Средние века получил название Черной смерти, и унес более четверти всего населения империи. Бояре, богатые горожане и купцы пытались умилостивить гнев Небес и искупить свои грехи, из-за которых, по их понятиям, и постигло их это бедствие, тем, что воздвигали церкви и отдавали свои деревни, поместья и состояния церквям и монастырям; а священники устраивали крестные ходы со святыми мощами и совершали паломничества к святым, чтобы просить их ходатайствовать перед Богом о смягчении свирепости чумы. Больных в смертный час покидали друзья и ближайшие родственники или оставляли на попечение чужих людей, которых только удавалось заставить деньгами или принуждением; улицы столицы заполнились мертвыми и умирающими; а равнины Дешт-и-Кипчака, где мор особенно свирепствовал, были усеяны телами татар, ставших жертвами его разрушительной силы, и жалкого числа уцелевших едва хватало, чтобы их похоронить. Однако до нас дошло множество благородных примеров самоотверженности, и лишь немногие, как в других странах, покинули родные города в безнадежной надежде избежать в безлюдных местах погибели, разорявшей все окрестные земли. Жертвами вездесущей заразы, пронизывавшей испорченный воздух, становились люди любого положения и возраста; в апреле 1352 года она оказалась смертельной для великого князя, его жены и всех членов его семьи, а вскоре после того и для митрополита Феогноста, архиепископа Новгородского Василия и множества священников и монахов, которые, повинуясь своим обетам, на протяжении всего срока эпидемии усердно оказывали помощь умирающим, от которых бежали все остальные люди, и уносили тела в спешке и молчании к могилам в сопровождении скорбящих и совершали обычные похоронные и поминальные обряды.

Симеон Гордый с самого начала всеми силами старался предотвратить распространение инфекции, возродить мужество своего народа и оказать должную помощь всем нуждающимся в ней. Заговоры и заклинания фактически были главным средством, к которому прибегал суеверный народ, и знаменитых знахарей свозили со всех концов империи, чтобы призвать и изгнать злых духов, которые, как они считали, владели теми, кто заразился первым и стал причиной распространения Черной смерти. Умирая, великий князь сначала упорно отказывался принять постриг и монашеский сан, но его духовник и окружавшие его священники своими горячими мольбами убедили его подчиниться этому обыкновению предков, в соответствии с которым они на пороге смерти проявляли раскаяние и смирение, и через несколько минут он испустил дух и в тот же день вместе со своими детьми был похоронен в соборе Московского Кремля. Но Россия не была одинока в этом чудовищном бедствии, ведь оно обрушилось и на все остальные страны, о которых наши сведения достигают тех времен. Оно началось в Китае в 1347 году, и, как говорят тогдашние авторы, ему предшествовали самые необычайные явления в небесах и самые страшные сотрясения земли. Наводнения и засухи, голод и густые туманы, извержения вулканов и ядовитые зловонные ветры поочередно обрушивались на Африку, Азию и Европу, и чума, как видно, покидала каждую страну, через которую проходила, прежде чем пасть на следующую. Из Центральной Азии с караванами чума пришла в лагеря тюрков Малой Азии и генуэзские колонии на Востоке; и, опустошив татарские племена на северных берегах Черного моря, переместилась в город Константинополь, где вместе с тысячами жителей скончался и сын императора, в то время как в Карамании и Кесарии из тех, что остался в своих домах, не уцелел никто; и, попав в Египет уже после того, как караваны и торговцы из Тибета занесли ее в Персию и Индию, в Каире в разгар своей ярости она ежедневно губила от 10 до 15 тысяч человек. В этих странах, а также на всем континенте и островах Европы вспышке чумы предшествовали страшные землетрясения, превратившие плодородный Кипр в пустыню и разрушившие тридцать деревень в одной только Каринтии, на раскопках в которой были обнаружены более тысячи трупов. Генуэзские корабли привезли Черную смерть на берега Италии и Франции; даже животные не убереглись от ее губительной силы. Суда блуждали по Средиземному морю с мертвым экипажем на борту; в Испании, где чума бушевала до 1350 года, она унесла жизнь короля Альфонса XI, во Франции – супруги короля и королевы Наварры, а кладбища уже не могли вместить груды мертвых тел, и папа римский в Авиньоне придумал освятить воды Роны, чтобы туда можно было бы сбрасывать трупы без лишних проволочек. В Бергенский порт приплыла пустая барка без каких-либо признаков и следов жизни; туда забралось несколько смелых норвежцев, которые и обнаружили, что весь экипаж судна состоит из одних мертвецов; оттуда чума разошлась по всей Скандинавии, и в Норвегии погибла третья часть населения, так что многие древние города обезлюдели и пришли в упадок, потом их названия вовсе исчезли из анналов истории, и нам даже точно неизвестно, где они находились. В Швеции умерли Хакон и Кнуд, два брата короля, а в одной только провинции Вестергётланд – 466 священников. Снега Исландии и Гренландии и их удаленность от континента не защитили их от ярости Черной смерти; и в Гренландии она настолько сократила число норвежских переселенцев на западном побережье, что во многих населенных пунктах никто не выжил; и поскольку корабли из Норвегии больше не могли по причине нехватки людей снабжать уцелевших привычными припасами и помощью еще на протяжении многих лет, колонисты не могли защититься от нападений американских эскимосов, которые, как полагают, либо захватили немногих выживших, либо обрекли их на преждевременную смерть. Огромные глыбы льда, которые вскоре сгрудились возле этой части побережья, долго мешали судам из Европы узнать об их слишком уж вероятной судьбе. В 1349 году всеобщая эпидемия впервые посетила Польшу, тогда как в России, вопреки обычному ходу инфекции, она появилась лишь в конце 1351 года, после того как уже отбушевала во всей остальной Европе. В 1348 году во всех западных странах континента поднялся страшный крик против евреев как виновников несчастья; и в то время как в Венгрии возник орден флагеллантов, которые заявляли, что взяли на себя грехи человечества, чтобы искупить их и умилостивить гнев Всевышнего крестными ходами, самобичеванием и умерщвлением плоти, злосчастных сынов Израиля обвинили в том, что они своими заклинаниями и колдовством отравили родники и сам воздух, превратившийся в густые и тяжелые миазмы; и в Германии, Испании, Швейцарии, Италии и Франции их ловили и волокли вместе с христианами, которые порой укрывали их, к невежественным и фанатичным судьям и без всякой пощады и разбору приговаривали к тюрьме, изгнанию, пыткам и сжиганию на костре. Единственными странами, в которых они сумели найти убежище, были Польша, чей просвещенный монарх Болеслав V в 1278 году предоставил им свободу вероисповедания и где теперь король Казимир Великий позволил им найти приют; Россия, Великое княжество Литовское с его князем-язычником Ольгердом, и в разваливающейся Восточной империи.

В Германии чума свирепствовала менее яростно, чем в любой другой стране континента; но в Италии[196] она произвела чудовищную разруху и, как полагают, унесла жизнь 25 миллионов жителей Европы, четвертую часть всего ее населения. На юге и западе Азии, как доложили папе Клименту в Авиньоне, она уничтожила 23 миллиона человек, в Китае – 14 миллионов; и это не считая всех тех множеств людей, чье точное количество неизвестно, по всей Монголии и на севере континента, а также в более отдаленных и менее посещаемых областях Индии и дальних уголках Востока.

Глава 7.

Правление Дмитрия Донского. Дешт-и-Кипчак. Литва. Куликовская битва. Сожжение Москвы. Монастыри. Литература. Польша. Тевтонские рыцари

После смерти Симеона Гордого его брат Иван, прозванный Красным, то есть Красивым, стал ее преемником в Москве, в то время как князья Твери, Суздаля или Владимира и Рязани стали именоваться великими князьями; хотя только Иван получил ярлык на великое княжение от их общего владыки – монгольского хана. В течение короткого и слабого княжения, когда делами государства полностью управлял митрополит Алексий, империя снова стала жертвой внутренних распрей и междоусобиц; и в 1358 году Дмитрий Константинович Владимирский получил от хана Уруса ярлык на верховную власть, а Алексий стал регентом в Москве и опекуном ее юного князя Дмитрия Ивановича. Его власть была оспорена литовцами на западе и тверскими князьями на севере, между которыми и их дядей шла жестокая война, до тех пор пока последний через брак его дочери с литовским великим князем Ольгердом не получил поддержку этого могущественного союзника; и благодаря его помощи не только овладел тверским венцом, но трижды – в 1368, 1370 и 1373 годах – вместе со своим зятем и объединенными войсками подступал к воротам Москвы. Стены этого города теперь отделяли от владений литовского государя лишь чуть более сотни километров, так как он незадолго до того расширил свою территорию до пограничного города Можайска. Но маленькие и находящиеся в опасности провинции Московии во время тревожного несовершеннолетия Дмитрия умело защищал Алексий, сопротивлявшийся всем уговорам великого князя вернуть его митрополичью кафедру во Владимир; и в то время как он политикой и оружием, не жалея сил, старался привести других князей России под власть Москвы, к нему часто обращались как к посреднику между этими же князьями и их внутренними противниками, в частности в случае Константина, брата Дмитрия Владимирского, который, восстав против своего владыки, захватил Нижний Новгород. Алексий отлучил город от церкви, но вскоре Дмитрий, князь из Тверской династии, восстал против хана и освободился из долгого татарского плена, после чего московский регент взял его в заложники, чтобы обеспечить мир для княжества его отца, и великого князя разгромил в бою и сверг с престола татарский хан; и в 1362 году молодой князь Дмитрий, обеспечив себе верность остальных русских князей благодаря военным победам и заключенным договорам, принял титул великого князя, не дожидаясь ярлыка от татарского хана. Это был первый раз, когда русский князь взошел на престол независимо от монголов, начиная с самого завоевания империи войсками Бату-хана.

Однако власть Золотой Орды неуклонно слабела, и ее предводители были слишком заняты сохранением собственного положения, чтобы интересоваться, как раньше, вопросами правопреемства и междоусобицами русских князей. Соперники-претенденты делили между собой землю и народ, и государство давно уже стало жертвой их свирепого состязания и бесконечной вражды. В 1361 году хан Берди-бек был убит в Сарае в результате заговора его приближенных и татарской знати, и на престол взошел Урус, отпрыск рода Чингисхана; и с этого момента вплоть до того, как армии грозного и победоносного Тимура прервали в Дешт-и-Кипчаке род великого монгольского завоевателя, их империя была пожираема внутренними раздорами и гражданской войной. Правления последующих ханов были короткими и кровавыми и не отмечены какими-либо значительными политическими или иными событиями, представлявшими интерес за пределами их родных песчаных равнин, и всего за несколько лет их территории разделились на несколько ханств, самыми могущественными из которых были Казанское, Астраханское, Крымское и Яикское на Урале, до тех пор пока все их снова не объединил темник Мамай, влиятельный татарский военачальник. За несколько лет до его прихода к власти Дмитрий отказался платить обычную дань татарам, и жестокая опустошительная война между татарским и русским государством продолжалась почти двадцать лет.

В 1380 году умер литовский князь Ольгерд, и, несмотря на то что, женившись на тверской княжне, он принял православие, велел окрестить и наставить своих сыновей в этой вере и сам посещал богослужения в христианских церквях, когда жил в Киеве и других городах, отнятых у Российской империи, все же, когда князь находился в родных местах, он по-прежнему приносил жертвы местным идолам и при погребении его тело сожгли со всеми обрядами и языческими ритуалами его предков. Он оставил нескольких сыновей, из которых четвертый по имени Ягайло, снова впавший в идолопоклонство, наследовал ему в качестве великого князя и сразу же объединился с Мамаем для борьбы с русскими государствами. Они же соединили свои войска под черным стягом московского князя Дмитрия, которого выбрали главнокомандующим; и, разузнав о предполагаемом слиянии сил татарского хана с армией его нового союзника в подготовке к завоеванию промежуточных территорий, чтобы полностью искоренить христианскую религию и превратить страну в бесплодную пустыню, они предвосхитили этот маневр, выступив наперерез монголам, прежде чем они успеют переправиться через Дон. По пути к Дмитрию присоединялись все русские люди, способные нести оружие; юноши и старики, похватав копья и луки, спешили влиться в храброе войско, которое, как они горячо надеялись, навсегда освободит их страну от ненавистного татарского ига, в то время как женщины несли их доспехи и призывали биться до последнего вздоха и не успокаиваться до тех пор, пока христианские знамена не взлетят над флагами мусульман, которые так долго развевались над Русской землей; и 400 тысяч русских собрались на берегу Дона, с тревогой высматривая первые признаки появления врага. Но через несколько дней, так и не дождавшись никаких вестей о его приближении, Дмитрий предложил своему войску выбор: остаться на месте и ждать вероятного нападения татар или сразу же перейти реку и встретить их на их собственной территории. Все единодушно выбрали второй вариант; и, получив благословение и отпущение грехов от сопровождавших войско священников и митрополитов, которые обещали мученический венец всем, кто погибнет на войне – на священной войне, как утверждали они, ведь она идет ради веры и родины, все войско переправилось по лодочному мосту на противоположный кыпчакский берег, и князь велел сразу же разобрать мост, чтобы отсечь всякую надежду на побег в случае поражения. 8 сентября 1380 года русские встретили Мамая с армией в 700 тысяч татар на Куликовом поле, и обе стороны сразу же яростно набросились друг на друга; сражение завязалось рано утром и продолжалось до глубокой ночи. Свежие войска выходили, чтобы сменить изможденных товарищей в первых рядах; превосходство оказывалось то на русской, то на татарской стороне. Везде, где град стрел был гуще всего или враг напирал с особой сил, там оказывался Дмитрий, который сам вел своих воинов в бой и внушал им уверенность собственным мужеством, самообладанием и четкими приказами. Наконец, когда подавляющее число татар как будто почти сломило упорство русских, из которых лишь немногие остались в живых на поле боя, разбросанные тут и там, тяжело раненный Дмитрий возглавил отряд, в основном составленный из пожилых и слабых, которые до того времени оставались с обозом, чтобы охранять войско от нападения с тыла, и внезапно обрушился на татар, когда те уже думали, что одержали полную победу; враг дрогнул, и тогда остальные полки собрались с силами и сплотились в едином яростном натиске, который заставил неприятеля бежать с поля боя и даровал русскому войску окончательную победу. Более 200 тысяч татар остались лежать на равнине, а остальные рассеялись по стране, Мамай бежал почти в одиночку под прикрытием ночной темноты. Затем он снова собрал свои силы, но был атакован и понес сокрушительный разгром возле современного Мариуполя от армии татар под командованием изгнанного потомка Джучи. Бежав в Кафу, он несколько месяцев спустя погиб от руки убийцы, и в качестве правителя Орды его сменил молодой Тохтамыш[197], и его правление ознаменовалось окончательным крахом его государства. Потери русских в битве на Дону были столь громадны, что оставшиеся в живых восемь дней хоронили погибших; но павшие татары не были погребены, их брошенные тела разлагались прямо на поле, становясь поживой для стервятников и волков. Как только вести о победе распространились по Руси, народ объяло самое неумеренное ликование. Возмездие, павшее на Мамая на Калке; первый раз, когда русским удалось нанести сколько-нибудь значительное поражение своим угнетателям; и они отмечали это как начало своей независимости и падения власти монголов, и в память об этой победе дали московскому князю прозвище Донской, под которым он навсегда остался в истории.

Однако в 1382 году ханства на Волге и Доне вновь объединились под рукой Тохтамыша и снова приготовились к вторжению на Русскую землю; и во время отсутствия Дмитрия, который оставил оборонять столицу своего племянника, Тохтамыш постарался собрать достаточные силы для нового похода, поскольку его армия была почти полностью уничтожена на Куликовом поле. Татары обрушили внезапный удар на приграничные области империи и дошли до Москвы, хорошо укрепленной крепостными стенами и железными воротами. Но отсутствие князя и пугающие известия о массовой резне и разорении, совершаемых татарами на пути, поселили в горожанах такой страх и тревогу, что многие из них вместе с митрополитом Киприаном покинули родной город; и как только небольшой гарнизон, вынужденный капитулировать перед безбожными врагами, которые торжественно поклялись оставить их в живых, открыл ворота и впустил неприятельские войска, Тохтамыш тут же предал город огню, а его татары расправлялись с каждым, кто попадался им на глаза, так что лишь немногим удалось спастись поспешным бегством. После разрушения Москвы хан принудил великого князя выплатить дань, от которой Дмитрий освободил страну ценой пролитой крови, а также потребовал выкуп за останки погибших русских, чтобы близкие смогли похоронить их по-христиански. Тохтамыш вернулся в Орду, а разоренные бояре и горожане принялись отстраивать Москву; однако они получили от Дмитрия множество значительных привилегий в награду за понесенные от врага потери и как признание их патриотических трудов. В политические планы князя входило создать могущественное дворянство, которое противодействовало бы влиянию купцов и простолюдинов в государстве, поэтому на смертном одре, обращаясь к приближенным с просьбой поддержать и помочь его юному и неопытному сыну, Дмитрий сказал: «С вами я царствовал и побеждал врагов. Вы были не боярами, а князьями земли Русской». Также он упразднил должность тысяцкого Москвы – чиновника, который избирался простым народом, из-за некоего спора, возникшего у него с боярами, и полностью передал управление городом в руки бояр и священников. Митрополит Алексий к тому времени скончался, а его преемник Киприан бросил Москву при приближении татар и бежал ко двору союзников татарских захватчиков и смертельных врагов Дмитрия – изменнических князей Твери, и великий князь назначил на его место другого священнослужителя, вследствие чего возникли разногласия между высшими сановниками русской церкви. В один момент три православных епископа претендовали на митрополичий титул и заявляли о своих правах перед константинопольским патриархом, но спор не разрешился до того момента, пока один из претендентов не умер, а другого не бросил в тюрьму Владимир, сын Ольгерда и киевский князь; высокий пост, который больше уже никто не оспаривал, остался третьему – Киприану, в 1390 году вернувшемуся в Москву, где его торжественно принял великий князь. Но сам Дмитрий не смог справиться с бедствиями и унижениями, которые терзали его страну и престол в последние годы его правления; и, пав жертвой меланхолии и отчаяния, он испустил дух 19 мая 1389 года в возрасте тридцати восьми лет и был похоронен в московском Архангельском соборе. Его сменил сын Василий, который впоследствии получил ярлык на правление от хана Тохтамыша и по восшествии на престол принял царский титул; и перед самой смертью Дмитрий дал ему множество советов о том, как править справедливо и великодушно и давать народу умеренную свободу.

В 1392 году Борис, сын Дмитрия III и последнего князя Владимира или Суздаля, уступил свое княжество Василию по горячим просьбам своих бояр, желавших объединить все российские княжества в одной сильной и могущественной империи, а сам ушел в монастырь, где в покое и окончил свои дни. В то же время его примеру последовал Олег, князь Рязанский, который после вторжения Тохтамыша примирился с Дмитрием и в течение нескольких лет жил в тесном союзе с Москвой. Михаил, князь Тверской, столь давний и заклятый недруг Дмитрия, тоже скончался через несколько месяцев в монастыре, и с ним сошла на нет сила его княжества, хотя несколько лет оно еще сохраняло номинальную независимость.

В правление Дмитрия и Василия на севере Руси под руководством митрополита было возведено множество знаменитых монастырей; кроме того, миссии ревностных священников и монахов несколько раз отправлялись обращать в христианство лапландцев и более далекие племена Руси. Святой Зосима основал Соловецкий монастырь на острове возле устья Двины у Белого моря, Лазарь Муромский – Свято-Успенский монастырь на Онежском озере, а в Москве вдова Дмитрия Евдокия основала Вознесенский монастырь в Кремле и стала его первой настоятельницей. В 1398 году греческий император Мануил обратился к русским князьям за военной или денежной помощью против вторжения турок, которые давно уже угрожали империи и даже самому Константинополю. Духовенство собрало 20 тысяч рублей из монастырских и церковных доходов и отправило в Византию, которую не могло не поддержать всеми силами, ведь именно благодаря ей Русь была крещена в христианскую веру. Император принял помощь с благодарностью и в ответ прислал множество чудотворных икон, церковных книг и святых мощей и других реликвий. Во время монгольского владычества, по всей видимости, литература почти не развивалась и достигла малого на Руси, хотя до нас дошли многочисленные героические былины и песни того периода; поскольку порабощенный и угнетаемый народ утешался пересказами древних подвигов своих героев, живших в более счастливые века, свершения Владимира и других воителей всегда были плодотворной темой для народных сказителей. Дьякон Игнатий, который в 1389 году сопровождал Пимена, одного из претендентов на митрополичью кафедру, в поездке к константинопольскому патриарху, чтобы убедить его в правомерности его притязаний, оставил подробное описание путешествия; а в конце XIV века рязанский священник Софроний написал стихотворную повесть о нашествии и разгроме татар в битве на Дону; но, видимо, это единственные достойные упоминания сочинения, написанные за XIV век. Между тем Польша при ее могущественном и победоносном монархе Казимире Великом быстро наращивала силу и политическое значение. По выражению старой польской летописи, при своем вступлении на престол он нашел королевство деревянным, а оставил его каменным. Казимир привлекал переселенцев из-за границы, особенно угнетенных и преследуемых евреев, и значительно увеличил их долю в населении Польши; и, развивая ремесла и торговлю, оставил свои финансы в столь преуспевающем состоянии, что и его самого, и его преемника по праву считают богатейшими монархами того времени. На бракосочетании его внучки Елизаветы Померанской с императором Карлом IV в Кракове он с величайшей пышностью и великолепием принимал у себя трех иноземных самодержцев Венгрии, Дании и Кипра, а в 1347 году издал свод законов, главной целью которого была защита крестьянства от растущего притеснения дворян. По этой причине презрительно прозвали его крестьянским королем. Не оставив сыновей, он перед своей смертью в 1370 году завещал престол племяннику Людовику Венгерскому, но этот выбор оказался катастрофическим для Польши, поскольку новый король занимался исключительно делами Венгрии и Неаполя, где правил его младший брат Андрей, женатый на скандально известной королеве Джованне I, и впоследствии был убит по ее наущению; и Людовик лишь дважды побывал в Польшу в течение своего двенадцатилетнего правления. Но после его смерти в 1382 году королевский венец Польши достался его младшей дочери Ядвиге, которая в 1386 году стала супругой литовского князя Ягайла, и это могущественное княжество влилось в Польское королевство. Казимир был последним абсолютным монархом из династии Пястов, которая занимала престол с 882 года, когда поляки избрали в короли обычного крестьянина; но при Ядвиге правительство приняло более конституционную форму, и корона полностью зависела от собрания магнатов и шляхетства, созывавшегося для этой цели, и теперь они впервые начали приобретать ту необузданную силу, которая в последующие времена стала основной причиной окончательной гибели государства. Ко времени бракосочетания с королевой Ягайло успел окреститься в католичество, которое с тех пор постепенно заменило греческую церковь и веру во всей Литве; и мощь объединенного королевства еще более усилилась благодаря уничтожению власти и влияния их воинственных заклятых врагов – тевтонских рыцарей, которым уже не удалось оправиться от серьезных поражений, понесенных от рук этого государя. Они давно уже стали ненавистнее и опаснее для своих соседей христиан, чем для идолопоклонников, среди которых они поселились с намерением обратить их в свою религию или стереть сопротивляющихся с лица земли; но в 1331 году они понесли страшные потери в битве под Пловцами, где победу одержал польский король Владислав Локотек, или Локоток, и с тех пор его поддерживали только непрерывные подкрепления в виде искателей поживы под командованием рыцарей-дворян Западной Европы. В 1348 году они проникли в Белую Россию, где штурмовали и захватили укрепленный город Изборск; а в 1377 году рыцари под предводительством герцога Альбрехта III Австрийского опустошил области Арагеллен и Гродно и после успешного похода вернулись в свою столицу Кенигсберг. Затем, в 1390 году, граф Дерби, впоследствии король Англии Генрих IV, с отрядом английских дворян напал на Вильно, но был отброшен от города с большими потерями; а в 1410 году польско-литовские силы нанесли смертельный удар по мощи и влиянию Тевтонского ордена в Грюнвальдском сражении, в котором погиб их гроссмейстер Ульрих фон Юнгинген и весь цвет его дворянства и рыцарства. После этого поражения они отступили в Пруссию и лишились всякого политического значения, а по Торуньскому миру 1466 года остались без всех своих крепостей и владений на русских и польских землях. И в 1524 году, когда Реформация начала распространяться по северу Пруссии, изменилась сама их форма существования: из монашеского миссионерского ордена они превратились в светское протестантское государство. Со времен Торуньского договора они были отделены от своих собратьев – ливонских меченосцев, которые все еще управляли прибалтийскими провинциями, и вплоть до своего исчезновения в том же столетии оставались отдельным сообществом и провинцией.

КНИГА ТРЕТЬЯ.

История Тимура и его преемников.

С 1336 по 1530 год – с 6844 по 7038 год от Сотворения мира – с 755 по 965 год от хиджры

Глава 1.

Тимур-бек, или Тамерлан. Его завоевания. Тохтамыш. Витовт. Болгария. Московия

Современные Тимуру европейские правители

Восточная империя

1347–1354 гг. – Иоанн Кантакузин

1341–1376 и 1379–1391 гг. – Иоанн V Палеолог

1391–1425 гг. – Мануил II Палеолог

Англия

1327–1377 гг. – Эдуард III

1377–1399 гг. – Ричард II Бордоский

1399–1413 гг. – Генрих IV

Франция

1285–1314 гг. – Филипп IV Красивый

1314–1316 гг. – Людовик X Сварливый

1316 г. – Иоанн I Посмертный

1316–1322 гг. – Филипп V Длинный

1322–1328 гг. – Карл IV Красивый

1328–1350 гг. – Филипп VI де Валуа

1350–1364 гг. – Иоанн II Добрый

1364–1380 гг. – Карл V Мудрый

1380–1422 гг. – Карл VI Безумный

Германия

1346–1378 гг. – Карл IV

1376–1400 гг. – Вацлав IV

1400–1410 гг. – Рупрехт III Пфальцский

Венгрия

1342–1382 гг. – Людовик I Великий (Венгерский)

1382–1395 гг. – Мария I Анжуйская

1387–1437 гг. – Сигизмунд I Люксембург

Польша

1333–1370 гг. – Казимир III Великий

1370–1382 гг. – Людовик I Великий (Венгерский)

1384–1399 гг. – Ядвига Анжуйская

1386–1434 гг. – Ягайло

Россия

1340–1353 гг. – Симеон Гордый

1353–1359 гг. – Иван II

1359–1389 гг. – Дмитрий I Донской

1389–1425 гг. – Василий I

Шотландия

1329–1332 и 1336–1371 гг. – Давид II

1332–1336 гг. – Эдуард Баллиоль

1336–1371 гг. – Давид II

1371–1390 гг. – Роберт II

1390–1406 гг. – Роберт III

Испания

1350–1366 и 1367–1369 гг. – Педро I

1366–1367 и 1369–1379 гг. – Энрике II

1379–1390 гг. – Хуан I

1390–1406 гг. – Энрике III

Португалия

1357–1367 гг. – Педру I Справедливый

1367–1383 гг. – Фернанду I Прекрасный

1383–1385 гг. – Беатриса Португальская

1385–1433 гг. – Жуан I Добрый

Швеция

1319–1364 гг. – Магнус II Эрикссон

1364–1389 гг. – Альбрехт Мекленбургский

1389–1396 гг. – Маргарита I Датская

Дания

1319–1326 гг. – Кристофер II

1326–1329 гг. – Вальдемар III

1340–1375 гг. – Вальдемар IV Аттердаг

1376–1387 гг. – Олаф III Хаконссон

1387–1396 гг. – Маргарита I Датская

Папы римские

1342–1352 гг. – Климент VI

1352–1362 гг. – Иннокентий VI

1362–1370 гг. – Урбан V

1370–1378 гг. – Григорий XI

1378–1389 гг. – Урбан VI

1389–1404 гг. – Бонифаций IX

Ханы Золотой Орды

1313–1341 гг. – Узбек

1341–1342 гг. – Тинибек

1342–1357 гг. – Джанибек

1357–1359 гг. – Бердибек

1359–1360 гг. – Кульпа

1360 г. – Науруз

1360–1361 гг. – Хизр

1361 г. – Тимур-Ходжа

1361 г. – Ордумелик

1361–1362 гг. – Кильдибек

1362–1364 гг. – Мурад

1364–1365 гг. – Мир Пулад

1365–1367 гг. – Азиз-шейх

1367–1368 и 1369–1370 гг. – Абдуллах

1368–1369 гг. – Хасан

1370–1372 и 1375 гг. – Булак

1372–1374 и 1375 гг. – Урус

1374–1375 гг. – Черкес

1375–1377 гг. – Гийас уд-Дин Каганбек

1377–1380 гг. – Арабшах Муззаффар

1380–1395 гг. – Тохтамыш

1395–1399 гг. – Тимур-Кутлуг

1399–1407 гг. – Шадибек

В Средние века Англия, Германия и Франция пребывали в столь глубоком невежестве относительно восточных стран Европы, что бременский каноник, писавший в 1010 году, описывает Швецию и Норвегию как два огромных королевства, неизвестные цивилизованному миру, и всерьез утверждает, что в России живут одноглазые и одноногие люди! До конца XIV века его соотечественники, по-видимому, немногое узнали о последней из упомянутых стран; и в то время как племенам монголов Джучи, поселившимся в Дешт-и-Кипчаке, помешала овладеть всей материковой Европой только суровость климата Московии и необъятность ее снежных и безлесных равнин, которые им пришлось пересечь, а также сильная оборона Польши и постоянное сопротивление этого воинственного и беспокойного государства, так что земли за Вислой остались совершенно нехожеными и неизвестными для западных географов и знати. Киев и Новгород в то время были отрезаны татарами Украины и Крыма от прежней торговли и сообщения с Грецией, и Константинопольская империя, похоже, оставалась совершенно безразличной к судьбе и горестям несчастной России; кроме того, внимание Константинополя теперь отвлекали пришедшие из Азии варвары-захватчики и междоусобные войны, и последние кесари были слишком заняты защитой собственного престола от турок, чтобы прислушиваться к политическому положению и потрясениям страны, которую считали слишком ничтожной и далекой, чтобы обладать хоть каким-то влиянием на события в Южной Европе или представлять для нее какой-либо интерес.

Но в середине XIV века на Востоке уже готовилось страшное потрясение и переворот: один из тех могущественных завоевателей, которые в разное время появлялись в Азии и которые своими невероятными свершениями затмевают деяния Цезаря, Карла Великого и Наполеона, погружая их в незначительность и безвестность, уже собирался выйти на арену мировой истории и сыграть в ней важную роль. Незаметный отпрыск имперского рода Чингисхана, восторжествовав над интригами врагов, предательством друзей, завистью и коварством соперников и союзников и воспользовавшись анархией, царившей тогда меж престолов Западной Азии, из сына мелкого вождя превратился в вершителя судеб великого континента и простер свою руку над регионами более обширными, нежели были подвластны любому иному полководцу и государю, рождавшемуся на земле, так как его империя превышала по площади империю его знаменитого предшественника Чингисхана. Мы говорим о Тимур-беке[198], или Тамерлане, как его часто называют; неблагодарность ордынского хана Тохтамыша, который благодаря влиянию и войскам Тимура вернул себе отцовский трон, привела его сначала в Европу, и, благодаря победам над Баязидом и османами в Малой Азии, он, как говорит Гиббон, вероятно, задержал надвигающееся падение Константинополя по меньшей мере на пятьдесят лет.

Престол, который основал в Трансоксиане сын Чингисхана Чагатай, с которого он правил частью Южной Сибири, в том числе страной угров, до Кашгара и Балха, что на границах Персии и Тибета, опустел в 1346 году, после смерти последнего из его потомков Казан-хана в бою с эмиром Казаганом, предводителем Туркменской орды; но и сам Казаган после прихода к власти и свержения нескольких местных вождей был убит в 1357 году. Бедствия, постигшие государство из-за дурного правления его сына Абдуллы, и распри, разделившие многочисленных ханов и туменбаши[199], которые похвалялись своими родственными отношениями или связями, даже самыми далекими, с Монгольской императорской династией, предоставили Тимуру случай и возможности, из-за отсутствия которых в иной стране или в иное время его имя навсегда могло остаться в неизвестности, для возвышения, и в возрасте двадцати четырех лет он выступил в качестве освободителя своей страны, когда той угрожала гибель из-за нашествия хана могущественного племени калмыков, и приложил усилия, чтобы восстановить мир и единство среди своих погруженных в смуту соотечественников.

Четвертый предок Чингисхана и девятый Тамерлана были братьями; и по татарской традиции было условлено, что потомки старшего будут всегда занимать место хана, а потомки младшего будут при них министрами и генералами; и один из последних, по имени Карашар Невиан, был первым визирем Чагатая, чье потомство прервалось, а страну подчинили себе ханы Туркмении, когда-то подвластной Чагатаю; а против них, в свою очередь, выступили их соперники геты, или калмыки северных районов, и оба народа обложили своих новых подданных жестокими поборами и бременем.

Тимур родился 9 апреля 1336 года в селении Шахрисабз, примерно в 65 километрах к югу от Самарканда, где его отец эмир Тарагай был потомственным вождем и командовал конницей. Уже в возрасте двенадцати лет он служил солдатом и участвовал во многих отчаянных сражениях, затем девять лет путешествовал по чужим странам, где внимательно наблюдал за нравами, законами и образом правления, стараясь узнать и научиться всему, чему только мог; и во все периоды своей жизни он не упускал возможностей читать труды по истории, поэзии, философии, науке и искусству. Воспитанный мусульманином, он стал в высшей степени нетерпимым и фанатичным приверженцем учения пророка; хотя его характер, по-видимому, изначально не был ни черствым, ни бессердечным, пока не ожесточился из-за военной жизни, долгого участия в варварской войне и самого неумеренного и беспринципного честолюбия. По мнению историка Ибн Арабшаха, в среднем возрасте Тимур был высок и довольно тучен, имел длинные ноги, крупную голову с высоким лбом и был чрезвычайно силен; его глаза пылали огнем, цвет лица был светел, черты лица приятны, а голос громок и пронзителен. Из-за тяжелой раны, полученной еще в 1360 году в бою с туркменскими войсками, он не мог пользоваться правой рукой; или, по мнению некоторых авторов, в результате падения, которое вызвало приступ паралича и сделало его до конца жизни хромым на правую ногу; и, как сообщает нам один из его биографов, слепым на тот же глаз, из-за чего недруги прозвали его Тимур Лянг, то есть Тимур Хромец, что европейцы уже превратили в Тамерлана. Он страстно любил шахматы, в которые играл необычайно хорошо[200], и, будучи серьезного и строгого нрава, он не позволял допускать к себе шутов и фигляров, и ни одно преступление не гневало его так, как обман, неискренность и вообще малейшая ложь. После прихода к власти он носил кольцо-печатку, украшенную только этой надписью: «Благополучие в справедливости», и его дворец был известен под высоким именем убежища науки и добродетели.

В 1359 году его дядя Хаджи Барлас, ставший после отца Тимура эмиром Шахрисабза, или Кеша, услышав о приближении войск калмыцкого хана, который грозил его беззащитной маленькой области полным разорением, решил покинуть родной край и с несколькими воинами, которые еще оставались с ним, бежал в Хорасан по владения персидского шаха и под его защиту. С этим намерением он со своим племянником и войсками дошел до реки Гихон; но на сердце у молодого Тимура лежала тяжесть из-за того, что он отдал своих несчастных подданных жестокой ярости врагов, и, видя, что его страна окружена и со всех сторон осаждаема недругами и разрываема в клочья соперничающими фракциями внутри и что ей угрожает почти неминуемая гибель и рабство, он решил попытаться спасти ее, вступив в войско одного из враждебных племен, и с его помощью сумел освободить свой народ от остальных, поскольку считал, что лучше подчиниться одному могущественному владыке, нежели быть растоптанным под ногами тысячи мелких царьков. Стоя лагерем на берегу Гихона и готовясь к переправе, Тимур пришел в палатку дяди, изложил перед ним свой замысел и сказал, что ему следует уступить калмыцкому хану и присоединиться к его войскам. «Царство без вождя, – сказал он, – как тело без души, и, раз ты решил идти в Хорасан, мне следует вернуться в Кеш и помочь жителям страны, а оттуда пойти и броситься к ногам великого хана и предложить ему мою службу. Я стану другом с беками и вельможами его двора и всеми силами постараюсь предотвратить бурю, грозящую нашей стране, и спасти от погибели ее несчастных жителей, которых Бог отдал на наше попечение и за которых Он строго спросит». Хаджи Барлас одобрил его план, считая, по словам персидского историка, что его племянника воодушевляет предопределение и ему суждены какие-то великие подвиги, и Тимур сразу же отправился в калмыцкий лагерь, и впоследствии хан подтвердил его права на титул эмира Кеша. Тимур некоторое время прослужил в рядах калмыков и очищал Трансоксиану и Туркестан от всех остальных враждебных сил. Между тем его союзника у калмыков сменил другой правитель, и Тимур, воспользовавшись спором, возникшим между ним и новым ханом, чтобы разорвать всякие связи с его войсками, присоединился к союзу местных правителей, которых призвал объединиться в общей войне за независимость и возглавил. Он часто оказывался в чрезвычайно опасном положении, как, например, однажды в пустыне враг напал на него, когда вместе с ним было всего три всадника, а остальные – хорезмцы – бросили своего вождя; и, спрятав жену в пещере, он в одиночку, без поддержки бросился на врага. В другой раз Тимура вместе с его постоянным спутником и шурином эмиром Хусейном взял в плен Алибек, подлый и завистливый союзник, и шестьдесят один день держал в отвратительном подземелье; и снова он был вынужден спасаться вплавь через Гихон и несколько месяцев блуждать по безлюдной пустыне. Но, упорно выполняя свой замысел, он не позволял никаким ранам и опасностям встать на своем пути и, собрав своих разрозненных приверженцев, воодушевил их собственным примером и мужеством, и в конце концов ему удалось изгнать калмыков из окрестностей Самарканда в их бесплодные степи. Но, обнаружив, что даже самый бедный вождь из помогавших ему теперь, когда их страна освободилась от врагов, рассчитывает стать независимым государем и царствовать в одиночку в своей деревне, и прекрасно понимая, что такой уклад лишь приведет к возобновлению междоусобных войн и к новому потоку захватчиков, молодой победоносный полководец созвал курултай тюркских князей и знати и предложил выбрать ханом чингисида Кабул-шаха Оглана, дервиша-скитальца. На церемонии в честь нового правителя Тимур получил титул Сахибкиран, Герой эпохи, и освободил из заключения всех захваченных в плен вражеских военачальников и офицеров. Но Трансоксиане не суждено было долго оставаться в мире; калмыки снова вторглись в страну; и Тимур снова выступил против них со своими верными войсками и победил их, но впоследствии был вынужден отступить вместе с Хусейном; враги осадили Самарканд, но Тимур отбросил их в кровопролитном сражении под его стенами и в конечном итоге изгнал всю их армию из своей страны. Однако, когда этим врагам пришлось спасаться бегством, явился еще более грозный противник в лице Хусейна, до той поры постоянного спутника его опасностей и побед, который завидовал растущей власти и славе своего шурина, выступил против Тимура с оружием в руках и побудил многих присоединиться к восстанию. Охлаждение давно уже росло между этими двумя вождями, но они оставались в мире друг с другом до смерти Ульджай-туркан ага, жены Тимура, которая, сочетая бесстрашие с мягкостью и приветливостью, сопровождала своего мужа и брата в большинстве их походов и в течение некоторого времени была между ними единственным связующим звеном, поскольку поначалу муж ее нежно любил. Хусейн, овладев провинцией Балх с укрепленными городами и крепостями, посадил мятежного военачальника на ханский престол и направился к Самарканду с огромным хорошо организованным войском. На полпути его встретил Тимур, который, прежде чем вступить с ним в бой, собрал свою армию и произнес перед нею короткую и необычную речь: «Сегодня, храбрецы, для воинов наступил день плясок, полем для пляски будет поле боя, музыкой – боевые кличи, а вином – кровь врага». После этого он атаковал и полностью разгромил Хусейна с его приверженцами, заставив их бежать в пустыню, но тем не менее через несколько месяцев мятежник сумел так сплотить свои рассеянные войска, чтобы снова выступить на соперника, и война с обеих сторон продолжилась с удвоенной силой и яростью. Наконец, проиграв множество битв, потеряв в осаде множество крепостей и оставшись без войск, Хусейн был взят в плен и, дрожащий, предстал перед лицом своего уязвленного победителя; но Тимур чрезвычайно милостиво принял пленника и обещал ему освобождение при условии, что он совершит паломничество в Мекку, и, отвечая шейху соседней области, чьего брата убил Хусейн и который просил Тимура отомстить за убийство казнью его пленника, сказал: «Отдай того, кто совершил против тебя зло, в руки времени, и тогда время и судьба отомстят за тебя»[201]. По словам его персидского историка, после разговора, расставаясь со своим прежним близким другом, Тимур проливал слезы; и шейх, опасаясь, что воспоминания об их давней дружбе преодолеют его благоразумие и гнев и что он позволит негодяю избежать кары только для того, чтобы снова восстать против него, приказал подкараулить Хусейна и убить его в укромном месте, прежде чем он успеет далеко уйти. Но хотя Тимур обошелся с эмиром Хусейном столь милостиво, других мятежников постигло куда более суровое наказание; двоих сыновей Хусейна, попавших ему в руки, сожгли, а прах их развеяли в воздухе; еще двое бежали в Индию, где и погибли; мятежный хан был предан смерти; его дворец вместе с эмирским сровняли с землей и стерли всякое воспоминание о мятеже и его главе.

В 1369 году, сразу же после подавления мятежа, военачальники и приближенные Тимура единогласно выбрали его правителем Самарканда; в то время ему было тридцать три года от роду.

Начиная с того времени его жизнь, впрочем, как и прежде, была чередой непрерывных войн и кровопролитий.

Получился бы слишком длинный список, если бы мы решили перечислить все события тридцати пяти кампаний, в которых он пронесся по Азии опустошительным вихрем; о них он оставил нам полный отчет в «Записках о жизни» и Уложениях, которые, как считается, были под диктовку записаны рукой его секретаря. Там, хотя он и высказывает некоторые правильные представления о обязанностях государя и старается доказать, что блестяще справился с ними, он перечисляет среди них принуждение к мусульманской вере и распространение ее силой оружия, а также обширные завоевания и одобряет мысль, что если государь отдает приказ, то, даже если он осознал ошибочность этого приказа, он тем не менее должен требовать его исполнения, иначе он поставит под сомнение собственную власть и вызовет к ней неуважение. В своей империи он способствовал установлению справедливости и процветанию подданных и правил, номинально опираясь на совет, созываемый в соответствии с кодексом законов, который своим потомкам завещал еще Чингисхан, хотя и не письменно, а по преданию; и в разных провинциях своей империи он поставил наместников, независимых друг от друга и подчинявшихся только его приказам, как это обычно делали могущественные правители Востока и как это много веков спустя Наполеон пытался ввести в Европе. Хотя обычно он судил преступников беспристрастным судом, порой его гнев оказывался сильнее его чувства справедливости, и тех, кто оскорбил его, злоупотребил доверием или правил тиранически, он приказывал обезглавить без промедления; менее виновные политические преступники наказывались изгнанием в монгольские пустыни у подножия Алтайских гор или смещением со своих постов; и он никогда не допускал, чтобы интересы частных лиц мешали государственным делам. Большинство восточных писателей, ослепленные его победами и славой, считая его защитником веры и ревностным приверженцем и поборником заповедей и вероучения пророка, восхваляют щедрость, с которой он распределял среди своих подданных богатства, добытые на войне, больницы и благотворительные заведения, построенные по его приказу, благочестие, с которым он строго исполнял все требования и обязанности своей религии, снисходительность его владычества над теми подданными, которые мирно подчинялись его власти, его достоинства как родственника и друга, его неизменное и неукротимое мужество; но европейские историки той эпохи содрогались от одного его имени и обвиняли его во всевозможных нечестиях и пороках, в самой низкой трусости[202] и малодушии, в самой дикой и бессмысленной жестокости. Поистине даже его злейшие враги не смогли бы преувеличить разорения, которые он произвел, и чудовищные расправы, совершенные по его приказу над беззащитными пленниками, которые неверной удачей войны попали к нему в руки, хотя его хвалители пытались найти ему оправдания в политической целесообразности и самосохранении; и, если часто повторявшийся и считавшийся достоверным рассказ о том, что он осудил своего пленника Баязида на заключение в железной клетке, где этот несчастный вскоре прекратил свое жалкое существование, разбив голову о ее прутья, давно уже опровергнут как выдумка, тем не менее в Персии, Индии, Грузии и Дешт-и-Кипчаке зверства Тимура редко могли найти параллели в истории и, учитывая, что монголы тогда уже были сравнительно цивилизованным народом, конечно, никогда не были превзойдены.

В то время как Чингисхан, по крайней мере, как считается, сражался за то, чтобы установить учение единого Бога и искоренить с лица земли мусульман, евреев, христиан, идолопоклонников и всех, превозносящих каких-либо пророков, святых или законодателей, делая их равными или почти равными Единому Верховному Существу, Тимур провозглашал, что ведет битву только ради славы и распространения мусульманской веры и учения пророка до всех краев земли. Его армия подчинялась тем же правилам, которые обеспечивали сплоченность и дисциплину огромных ратей первого монгольского завоевателя, чьи законы и военные распоряжения строго соблюдались его преемниками, среди которых нет ни единого татарского вождя между границами России и Китайской стеной, кто не претендовал бы на происхождение от великого Чингисхана. Каждый начальник и простой солдат под страхом смерти отвечал за жизнь и честь своих товарищей; от них требовалась учтивость, честность и справедливость в отношениях друг с другом; убийство, лжесвидетельство и кража вола или коня карались смертной казнью. Чингисхан также заповедал своим преемникам и потомкам, что, раз начав войну, монгол не должен щадить врага, если только он смиренно и искренне не взмолится о милости, но Тимур после вступления на имперский трон не выказал ни корыстолюбия, ни неумеренного честолюбия, а свою первую войну с внешним врагом начал только потому, что того требовала необходимость самообороны.

Примерно в 1370 году смута, возникшая в Кыпчакской Орде и разделившая ее на несколько независимых государств, каждое из которых принадлежало отдельному хану, заставила Тохтамыша, потомка императорской династии и сына убитого Уруса, уступить отцовский трон другому Урусу и бежать из своей страны; он обратился за защитой к Тимуру, и император принял его у себя с величайшей щедростью и отдал ему в управление одну из провинций. Едва Тохтамыш успел обосноваться как новый правитель в Отраре и Сабране[203], которые граничили с побережьем Аральского моря и приближались к пределам Дешт-и-Кипчака, как Кутлук-Буга[204], сын хана Яика или Астрахани, откуда бежал изгнанный Тохтамыш, выставил против него большое войско; но хотя он и разбил Тохтамыша, который остался лежать на поле голый и раненный, но и сам был убит в бою. Его брат Токтакия поклялся отомстить за его смерть, а его отец отправил послов к Тимуру с письмом, которое гласило следующее: «Токтамыш убил моего сына и бежал под крыло к тебе. Выдай его мне, потому что он мой враг. А если не выдашь, то я буду воевать с тобой, и нам не останется ничего иного, кроме как встретиться на поле боя». На это требование император ответил послам: «Тохтамыш пришел ко мне, прося защиты, и я его не выдам. Возвращайтесь к Урус-хану и скажите ему, что я принимаю его вызов и готов к войне и мои храбрые воины не знают иного долга, кроме войны. Это львы, которые живут не в лесах, а в лагерях и армиях».

После того как астраханские послы вернулись к своему господину, Тимур выступил навстречу войскам Дешт-и-Кипчака; однако зима застигла обе армии в бесплодных степях между Каспием и Самаркандом, где они несколько месяцев стояли на небольшом расстоянии друг от друга, так как и та и другая были не в состоянии вести военные действия из-за глубокого снега и сильного мороза. Однако с приближением весны император двинулся вперед. Нанеся сокрушительное поражение вражеским войскам, он заставил его вернуться восвояси; после чего Тимур, поручив Тохтамышу, выступавшему в качестве проводника, командовать авангардом, привел свою рать в Дешт-и-Кипчак. Он захватил и разграбил несколько пограничных городов и перебил всех жителей; после смерти Уруса и его старшего сына Токтакии, который последовал за отцом через несколько месяцев, император почти без сопротивления посадил Тохтамыша на трон и затем вернулся в Самарканд. Но Тохтамыш снова был вынужден бежать от Тимур-Малика, третьего сына Уруса; но из-за его распутного образа жизни и злоупотреблений собственные подданные предпочли вернуть Тохтамыша, а когда в следующем году московский князь Дмитрий нанес сокрушительное поражение Мамаю, сарайскому хану, в Куликовской битве на берегах Дона, где после боя поля на 20 километров были усеяны трупами, Тохтамыш привел армию вдоль его берегов и овладел столицей и таким образом снова объединил в одной империи разделенный улус Джучи в Дешт-и-Кипчаке. Спустя год после этого он вторгся в Россию, сжег и разграбил Москву, которую защищал князь из царского рода, и потребовал у москвичей по рублю за каждые восемьдесят убитых соотечественников, которых они хотели похоронить с приличествующими ритуалами, и бояре выкупили 240 тысяч погибших за 3 тысячи серебряных рублей.

Персия, которая после смерти Абу Саида, последнего наследника Хулагу, стала жертвой раздора и смуты и разделилась между множеством мелких князьков, ничем не вызванным нападением одного из ее князей на Бухару, а также короткой и безрезультатной осадой Самарканда навлекла на себя страшное возмездие монголов, и Тимур с громадной ратью пришел на ее равнины. Вместо того чтобы объединиться с целью общей и взаимной защиты, каждая провинция опрометчиво пыталась противостоять ему самостоятельно, в одиночку, и каждая была сметена, словно пыль, перед войсками Тимура в их непреклонном наступлении. Шах Мансур, султан Фарса, чей характер омрачался самой гнусной жестокостью и который приказал ослепить нескольких персидских правителей, когда они, спасаясь от захватчиков, укрылись в его государстве, будучи одним из самых слабых, оказался при этом едва ли ни единственным иранским полководцем, который энергично и умело противостоял монголам и упорно сопротивлялся их продвижению. У Шираза он вместе с 3–4 тысячами воинов пробился сквозь 30 тысяч монгольских всадников и, сметая все на своем пути, приблизился на расстояние двух шагов к императору, который сражался в гуще боя. Лишь четырнадцать телохранителей оставались возле знамени Тимура, но он сражался с мужеством обычного солдата и таким отчаянным упорством, с которым борются за свою жизнь. В его шлем дважды ударил скимитар Мансура, но Тимур оставался тверд как скала; его воодушевленные спутники сплотились вокруг него, и через несколько мгновений голова шаха слетела наземь от удара Шахруха, младшего сына Тимура, которому еще не исполнилось и семнадцати лет, и он бросил отрубленную голову к ногам отца. Император приговорил всех представителей рода Музаффаридов, из которых происходил Мансур, к страшной смерти, хотя ко всем пленникам, которых нашел в подземельях Фарса, отнесся с большой добротой; и, восстановив в прежнем положении тех, кто был ослеплен или подвергся иному жестокому обращению со стороны Мансура, он украсил город Исфахан башнями из 70 тысяч человеческих голов. Затем, отпра вившись на берег Персидского залива, он пригрозил уничтожением Ормузу, но пощадил его, так как его мирные жители сразу же покорились без сопротивления, а также обязались ежегодно выплачивать дань в 600 тысяч золотых динаров. Во время этого похода жители Шахрисабза, подстрекаемые своим правителем, которого незадолго до того Тимур поставил над ними, подняли восстание. Тимур пошел на них, подавил мятеж и приказал взять 2 тысячи несчастных пленников, сложить одного на другого и замуровать в высокой кирпичной стене, где их и оставили умирать.

В 1388 году Тимур вторгся в Грузию, которая с момента ее завоевания монголами при Чингисхане страдала от всяческих унижений и пришла в упадок; и хотя номинально Грузия все еще признавала власть монголов, она навлекла их недовольство своим отказом принять мусульманскую веру, и ее народ уже готовился к храброму и энергичному сопротивлению. Император, по своему обычаю, прежде чем войти в новую страну со своей ратью, заранее отправил туда соглядатаев, и те доставили ему правдивый отчет о силе тамошних городов и гарнизонов, речных бродах, горных перевалах и равнинных дорогах. Тимур почти стер с лица земли мирных китайских поселенцев в северных районах, заменив их монголами, и выгнал генуэзцев, основавших множество торговых поселений на ее берегах и разработавших несколько шахт в Мегрелии, и перебил всех, кто отказался объявить себя мусульманином. Он провозгласил священную войну, которую вел исключительно для славы и распространения веры пророка; монголы окружили Тифлис и, крича «Аллах акбар!» – «Бог велик!», захватили город в ходе яростного штурма, после чего привели к своему владыке закованного в цепи царя Баграта V, которому великий эмир подарил жизнь и свободу за его согласие отречься от христианства, а затем поставил его на высокий пост при своем дворе. Гербовый щит, который был на грузине во время боя и который, сдавшись, он подарил победителю, по поверью наивного грузинского народа, принадлежал израильскому царю Давиду и был выкован им в кузнице в Иудее, поэтому пользовался великим почтением и у христиан, и у мусульман, и первые горько сожалели о его потере. Князь Ширван, чтобы умилостивить Тимура, сделал ему девятьюжды девять подарков, так как девять считалось у татар священным числом; и, полностью покорив всю страну, Тимур устроил грандиозную охоту вместе со своими военачальниками и знатью среди холмов неподалеку от Тифлиса. Но многие местные жители, бежавшие в дикие дебри Кавказа, даже там подвергались преследованию безжалостного неприятеля, который, находя их в пещерах самых тайных ущелий среди скал, выгонял из убежища, причем солдаты на веревках спускались с вершин утесов и либо мгновенно убивали их, либо уводили с гор, сковав вместе цепью, и потом продавали в рабство. В Дагестан вторгся эмир Самарканда, перебил всех местных христиан и строго насадил поклонение пророку в этой провинции, где оно преобладает по сию пору, а церкви и замки знати, а также крепости и деревни Кавказа разграбил и разорил. Ханы улуса Джучи уже давно рассматривали кавказские народы как часть Кыпчакского ханства, хотя в последнее время они не платили дани и практически пользовались свободой и независимостью; и вторжение в эту страну дало Тохтамышу давно и горячо желаемый предлог, чтобы отказаться от обязательств перед Тимуром и объявить великому монгольскому эмиру войну, в значительной степени вопреки советам и мольбам его своих самых мудрых советников. Тимур выслал против него войско, но оно было полностью разбито у Дербента; а так как присутствие войск императора требовалось в Персии, где вспыхнуло восстание, то Тимур вскоре покинул Грузию и на некоторое время оставил мысль отомстить Дешт-и-Кипчаку за такой афронт. Но Тохтамыш, казалось, собственными руками стремился ускорить свою погибель; обвинив своего благодетеля в том, что он подлый узурпатор и незаконно носит венец, который по священному и бесспорному праву принадлежит одним лишь прямым потомкам Чингисхана, он вместе с войском в 90 тысяч всадников прошел через Каспийский перевал, пересек опустошенную Грузию и пошел в наступление по персидским равнинам. Пока Тимур был занят подавлением восстания в Персии, а в Трансоксиане остался править отпрыск императорского дома, Тохтамыш пересек Гихон и двинулся к Самарканду с ратью из русских, черных болгар, татар и казаков, столь многочисленной, говорит персидский историк[205], «что поэты сравнивали ее с листьями на деревьях густого леса и каплями дождя в ненастье». Он сжег великолепный дворец в Занджир-Сарае, построенный Казан-ханом, и разграбил множество городов на своем пути; в это время из-за смерти любимой дочери Тимур погрузился в столь глубокое горе, что казался совершенно неспособным к действию и безразличным к судьбе своего престола и самой империи. Но мольбы и увещевания его родных и приближенных в конце концов заставили его собраться с силами и возглавить войско для борьбы с врагом; и, встретившись с Тохтамышем посреди широких степей за Бухарой, где снег был настолько глубок, что доходил до подпруг лошадей, он нанес армии мятежника страшное и сокрушительное поражение. Переждав, хан Дешт-и-Кипчака снова собрал свои войска и осадил Сабран, но, когда император с чагатаидами приблизился, бежал и вернулся в свои владения через Урал, или Яик.

И снова Тимур на короткое время не стал преследовать бежавшего противника и отправил армию в Монголию против калмыков, за которыми его полководцы следовали до самых северных заледенелых пустынь. Кампания продлилась пять месяцев в южных регионах Сибири: монголы шли по пустым равнинам, находили плоты и мосты, на которых противник переправлялся через Иртыш, и вырезали свои имена и цель похода на деревьях, обступавших его унылые берега, но не видели ни следа человека; животные и растения оскудевали у них на глазах, и войску приходилось питаться корешками и жалкими результатами ежедневной охоты. В конце концов, оправдывая отказ от погони тем, что, по их утверждению, они достигли обиталища соболей и горностаев, то есть земли вечного дня, где не мог бы жить ни один истинный мусульманин, ведь ему пришлось бы отказаться от закатной и полуночной молитвы, предписанной законами пророка, войско повернуло назад и возвратилось в Самарканд, и Тимур в том же году лично выступил в поход, чтобы воздать Тохтамышу за его неблагодарность. Громадная рать Тимура простиралась на 30 километров в ширину, и ее сопровождало несколько правителей из потомков Джучи, изгнанных из Дешт-и-Кипчака. Отойдя на некоторое расстояние от столицы, император принял послов Тохтамыша, которые привезли ему письмо[206] от своего господина, в котором он, покорный и полный раскаяния, молил о прощении и милости, но Тимур отверг все предложения хана и продолжил путь.

Шесть месяцев чагатаиды маршировали по бескрайним степям, простершимся на север до Дешт-и-Кипчака, пока, по словам персидского историка, не «дошли до такого места, где еще до вечернего намаза начиналась заря и восходило солнце». Они остановились у подножия Уральских гор, которые московиты звали Поясом Земли, неподалеку от места, где расположились войска Тохтамыша; каждый день происходили мелкие стычки между разведчиками и фуражирами обеих армий и обе стороны с тревогой ожидали боя. Все сыновья императора командовали каждый своим отрядом, и войска, стоя в боевом порядке, были разделены на семь частей, так как семь – священное число у татар; тогда как армия Тохтамыша, полководцы и офицеры которой были потомками ханского рода, выстроилась в виде полумесяца. Прежде чем вступить в бой с врагом, все воины чагатаидов преклонили колени в молитве, и дервиши прошли вдоль их рядов, читая отрывки из Алкорана под аккомпанемент литавр и других музыкальных инструментов; и предсказатели, бросая пыль в сторону врага, громко и пронзительно восклицали: «Так почернеют ваши лица от позора после вашего поражения!» 6 июля 1391 года обе армии пошли в наступление, и даже их враги запомнили, как храбро в тот день дрались приверженцы Тохтамыша. Они отбросили и разгромили целую орду Сулдуза и на мгновение заставили врага заколебаться; затем Тимур лично разметал их основной корпус, но его соперник снова построил фланг; и исход сражения в конце концов предрешило лишь предательство знаменосца, который бросил флаг соотечественников и поднял чагатаидское знамя среди ордынской конницы, из-за чего их полководец решил, будто враги проникли в его ряды. Это произвело смятение, еще более усиленное ударом кавалерии, и, если сказать собственными словами Тимура в его Уложении, «Тохтамыш пустил орду Джучи по ветру запустения». Он бежал, вся его армия была сметена и рассеяна, и на протяжении ста верст, пока продолжалась погоня, не было видно ничего, кроме поломанных луков, брошенных знамен и равнин, усеянных трупами и озерами и лужами крови. Сразу же после битвы Тимур спешился с коня и, по своему обыкновению, опустился на колени и сначала поблагодарил Всевышнего за победу, а затем отрядил по семь из десяти всадников своей армии в погоню за бежавшим неприятелем. Лишь немногим из злосчастного улуса Джучи удалось скрыться; перед ними была Волга, а за ними – враги со всех сторон; все их женщины, дети и имущество стали добычей победителей, которые с награбленными богатствами и рабами вернулись в Самарканд, и император поставил ханом Дешт-и-Кипчака чингисида Кунче Оглана.

Но даже этот страшный разгром не смог полностью лишить хана из улуса Джучи удачи и влияния, и менее чем через пять лет после битвы Тохтамыш не только вновь воссел на прежний трон и изгнал нового хана из Сарая, но и вторгся на территории Тимура, чтобы возместить потери своим военачальникам, которые убедили его предпринять этот поход и смыть бесчестье. Император получил сведения об этом, когда подавлял беспорядки в Грузии, и сразу же выступил в Дешт-и-Кипчак. Он встретился с армией Тохтамыша 18 июня 1395 года на берегах кавказского Терека и после затянувшейся битвы, исход которой в течение некоторого времени был неясен, сумел обратить силы противника в бегство. Литвой тогда правил двоюродный брат Ягайла, великий князь Витовт, и он приютил Тохтамыша у себя, в то время как Тимур с войском в 400 тысяч человек, рассеяв ордынцев по степи, продолжил победный поход в Европу. Он сжег и разграбил все русские деревни и города на своем пути и продвинулся до Коломны на Оке близ Москвы, чьи жители, услышав о его приближении, послали во Владимир за своей знаменитой иконой Божьей Матери, и войско, выйдя за стены столицы, несло ее перед своими рядами. Тимур отступил в Сарай, и русские приписали это заступничеству Богородицы, которая, по их словам, послала ему недобрый сон; русские поместили икону над воротами Москвы, с тех пор считали ее защитницей своего города и его самой сильной хранительницей и заступницей; но они, говорит персидский историк, «никогда не видели свою страну в столь чудовищном состоянии, ибо поля их были усеяны мертвыми, а воины Тимура взяли огромную добычу с их городов, и каждый получил столь большую долю золотых слитков, серебряных лезвий, антиохийского льна, весьма искусно изготовленных русских тканей, черных соболей и горностаев, других мехов, неизвестных чагатаидам, и коней, и молодых, еще не знавших подков жеребят, что всего этого хватило бы им, чтобы обеспечить себя и своих детей до конца жизни. Из Малой Руси они также угнали скот целыми стадами и множество женщин и девушек всех возрастов, прекрасных телом и лицом».

В Рязани Тимур пленил князя среди тлеющих развалин его столицы и, повернув на юг, пронесся вдоль Дона, а когда встал лагерем на его берегах, к нему явилась испуганная депутация из консулов и купцов Египта, Венеции, Генуи, Каталонии и Биская, проживавших в большом и богатом торговом городе на Азовском море, и принесла ему дары, чтобы удовлетворить его алчность, моля его пощадить и защитить их склады и корабли. Он любезно принял их и отправил эмира осмотреть тамошнюю гавань и лавки, но хранившиеся там незащищенные богатства оказались слишком велики, чтобы воины Тимура и он сам оставили их в покое, и жителям среди руин своей цитадели пришлось оплакать собственную доверчивость, которая заставила их на миг довериться милости или сдержанности монгольского завоевателя. Мусульман Азова монголы просто разграбили и затем оставили в покое; но всех христиан, который не бежали на кораблях за пределы гавани, постигла смерть или рабство; и даже степным ногайским татарам пришлось бежать от врага за границы своих неприветливых пустынь. Разрушив казачье поселение на Северном Кавказе, чагатаиды предали всех схваченных пленников мечу и, перейдя по льду толщиной один метр, ограбили даже хижины скромных рыболовов, живших на островках посреди Дона, а всех тамошних жителей угнали в рабство в имперский лагерь. Сарай, столица Дешт-и-Кипчака, был разрушен до основания, и, подозревая правителя Астрахани Махмуда в измене, Тимур отправил туда эмира, чтобы привести его к повиновению. Это было в середине зимы, которая в тот год выдалась необычайно суровой, и в это время года местные жители, по обыкновению, выстраивали для обороны города ледяную стену вокруг него, в которой помещали арку и ворота[207]. Монгольский полководец осадил его, но так как его войска не сумели войти в город до личного появления императора, то, когда жители сдались на его милость, они получили позволение вывезти из Астрахани свой скот и имущество. Сразу же после этого Тимур велел сровнять город с землей, а правителя Махмуда утопить в Волге; и его, согласно приказу, затолкали под лед. Всю добычу, взятую в Дешт-и-Кипчаке, затем поделили между монгольскими воинами и начальниками, чтобы вознаградить их за страдания, перенесенные по причине сильнейшего мороза: погибло множество лошадей и людей, и в лагере начался такой голод, что фунт проса продавали за 70 динаров, овечью голову – за сотню, а воловью – за 350. Затем они без спешки покинули страну, опустошив южные области Руси до литовской и венгерской границы, и вернулись с императором в Грузию, где дошли до самых укромных долин и ущелий Кавказа.

Пока Тимур покорял Россию на востоке, литовский князь Витовт напал на нее на западе и, любезно приняв злополучного Тохтамыша при своем дворе, согласился помочь ему вернуть прежние владения при условии, что он откажется в пользу Литвы от всех претензий на владение и господство над русскими землями. Бесстрашный татарин принял это предложение и снова получил под свое командование многочисленное войско. Вместе с Витовтом он собрал в Киеве мощную рать из литовцев, русских, поляков и валахов, небольшого войска собственных сторонников и пятисот хорошо снаряженных и вооруженных всадников, отправленных ему на помощь гроссмейстером ордена тевтонских рыцарей. Они отправились к Ворскле, на берегах которой в последующие века шведский король Карл встретил свое первое и самое роковое поражение в Полтаве; и их армия оказалась столь грозной для Тимур-Кутлуга, нового ордынского хана, что он предложил им заключить мир и даже обязался выплачивать ежегодную дань. Но союзники отклонили этот компромисс, ведь они не желали довольствоваться малым, если могли заполучить все его государство и престол; и он в страхе ожидал их нападения, когда в его лагерь прибыл полководец Тимура Едигей с большим подкреплением, чем возродил мужество и надежды его воинов и предрешил исход войны. 12 августа 1399 года соперничающие силы встретились и вступили в ожесточенный бой; они долго бились за победу, и чаша весов долго не склонялась ни в ту ни в другую сторону, но в конце концов Витовту и Тохтамышу пришлось отступить с поля битвы, оставив мертвыми более двух третей своей армии вместе с семьюдесятью пятью литовскими и русскими князь ями и многими благородными людьми и рыцарями. Великий князь Витовт вернулся в Литву, где татары пре следовали его до Волыни; а Тохтамыш скрылся в Великой Болгарии на Волге и через несколько лет окончил свои дни среди сосновых лесов и болот севера, познав и удачи и провалы. Его злосчастные сторонники из монголов, оставленные своим ханом, шли с остальной армией в ее отступлении до Литвы; будучи слишком малочисленными, чтобы пытаться дойти до родных степей сквозь лежащие по пути враждебные государства, они блуждали, словно бродяги и изгнанники, находя себе пропитание охотой в лесах, пока Витовт не позволил им поселиться на пустошах в Литве, где они основали колонию; и их военачальники и мирзы превратились в польских дворян, взяв себе польские гербы и эмблемы. Там их потомки исповедовали вероучения Корана, и в Гродно, Минске, Вильне и некоторых других городах были возведены мечети, где они поклонялись пророку; и, платя принявшей их стране за покровительство непоколебимой преданностью ее интересам, они решительно поддерживали ее во всех потрясениях и войнах и даже в борьбе против единоверцев-турок; и все сословия этой общины прославились в Польше своими мирными занятиями, честностью и прямотой во всех отраслях и перипетиях жизни.

Сразу же после разгрома Тохтамыша и пока еще Тимур был занят кампанией в далекой Индии, ордынский хан нарушил верность престолу Самарканда и попытался выгнать из страны чагатаидских военачальников, которые столь успешно помогли ему в войне. Он умер в начале 1400 года, а его преемник Пулад-хан преуспел в изгнании эмиров из окрестностей Сарая, один из которых, по имени Улу-Мухаммед, основал Казанское ханство, а другой провозгласил себя владыкой Астрахани и всех прилегающих областей на Яике. В то же время московиты овладели Великой Болгарией, которую в течение многих лет изводили набеги новгородцев; и, прогнав хана, который объявил себя независимым от Дешт-и-Кипчака, и заставив его бежать в Казань, они разрушили город Булгар[208], где сейчас можно видеть лишь стену, арку и еще несколько любопытных памятников как остатки этой столицы последней провинции огромной империи некогда могущественных и победоносных гуннов[209].

В 1399 году великий князь Литовский заключил мир с московским князем Василием, и они составили между собой союзный договор, который еще больше скрепил брак Василия с Анастасией, дочерью Витовта, которая по обычаю взяла имя Софья при переходе в православие. Царствование Василия – одно из самых катастрофических в летописях России, и в третий раз всего за два десятка лет Москве суждено трепетать перед армиями захватчиков. Пулад-хан, желая утвердиться на престоле крепче своих предшественников и заручиться уважением и любовью подданных, приведя их к победе и добыче, решил под тем предлогом, что он поддерживает притязания некоторых недовольных русских князей и воевод, выступить на русскую столицу, и Василий бежал оттуда; велев сжечь и разграбить город, хан низверг самые страшные бедствия на головы несчастных горожан и возвратился с богатой поживой к себе в лагерь на донских берегах. Поскольку этот набег пришелся на зиму и тысячи жителей окрестных земель и деревень оказались без дома и имущества по вине захватчиков, множество народу погибло от нужды и холода; на следующем году еще больше полегло из-за голода; землетрясение разрушило две трети домов в Новгороде; а чума, завезенная татарами, много месяцев свирепствовала по всей стране. Народное вече было отменено в Москве в предыдущее правление, и из-за бездействия великого князя управление империей оказалось в руках его бояр, само имя которых стало ненавистно для подданных из-за поборов и притеснений; только они имели доступ к царю, и только через их посредничество можно было получить у него аудиенцию, привилегию или прощение. В то время при московском дворе были в моде ритуалы и церемонии, которые представляли собой едва ли не преувеличенное отражение раболепных обычаев, принятых у императора Тимура в Самарканде и во дворцах других государей Востока. Князь день-деньской возлежал на диване, а его придворные и фавориты располагались на подушках вокруг него, и скоморохи развлекали их своими ужимками; польские, греческие и валахские рабы танцевали перед ними, или певцы распевали песни в честь Владимира и древнерусских героев или играли на волынках и лютнях. Почетное место было по левую руку от монарха[210], как ближайшее к сердцу, и обычно его занимал шут или дурак, которые были во всех княжеских и боярских домах, чтобы прогонять грусть и уныние своими шутками, байками и остроумием. Порой охота нарушала монотонность придворной жизни, ибо и русские, и татары любого положения страстно любили охоту с ловчими птицами и гончими псами. Однако вся империя стонала под тяжелыми налогами, которые шли в княжескую казну, чтобы ежегодно выплачивать дань монголам, а также обеспечивать свиту князя и многочисленных иждивенцев; и хотя татарские гарнизоны давно уже покинули многие города, поскольку собственные беды призвали их в Дешт-и-Кипчак; но ханы постоянно устраивали наборы в свои войска, и на русской серебряной монете, которая впервые начала чеканиться в Москве и Твери в конце XIV века, была надпись на монгольском языке. Примерно в это же время, в 1404 году, первые в России часы с боем установил в столице серб по имени Лазарь, а также, по-видимому, были введены многие другие усовершенствования в ремеслах и искусстве. Древним гербом Москвы еще с тех времен, когда она была независимым княжеством, было изображение святого Георгия верхом на белом коне на красном поле; и когда Москва стала столицей империи, великие князья взяли себе ее знамя, а не стяг с тремя треугольниками, прежде реевший над киевскими князьями. В 1380 году после победы над татарами в Куликовской битве Дмитрий Донской внес в него небольшое изменение: он велел добавить к Георгию поверженного дракона, символизирующего татарские, а также славянские народы. На флаге Новгорода были изображены два медведя, держащие алтарь на льду; над ним два перекрещенных распятия перед образом Богородицы и тройной подсвечник, символизирующий Троицу.

В 1388 году, после смерти королевы Польши Ядвиги, не оставившей детей, ее муж Ягайло сохранил польскую корону и вскоре женился на Софье, дочери одного из своих подданных – киевского князя Андрея Ивановича, от этого брака имел двоих сыновей, и оба они после его смерти стали его преемниками на польском троне.

Глава 2.

Индийский поход Тимура. Цыгане

В то время как Тохтамыша постиг последний провал на берегах русской реки Ворсклы, Тимур задумал и предпринял самый опасный и грандиозный поход из всех, порожденных его честолюбием, и тех, которых могли хотя бы помыслить его полководцы. Речь идет о покорении Индии; и когда он впервые предложил его на совете эмирам[211], ответом ему стал ропот неодобрения и недовольства и преувеличенные рассказы о настоящих и выдуманных опасностях, подстерегающих среди ее далеких чащоб и скал. Они предсказывали, что под знойным небом потомки Чингисхана выродятся в женоподобных индусов; и полноводные реки, неизвестные звери, боевые слоны и облаченные в сталь войска представляли страшную картину для их воображения и поражали ужасом их сердца. Но решимость императора была непоколебима, и его приказ оказался могущественнее их страхов, и в 1398 году армия вместе со своим главой выступила в поход.

Со времен завоевания Индии сельджукскими татарами под предводительством Махмуда Газневи почти за четыре столетия до того Индией поочередно правили мусульманские династии. В Трансоксиане, которая у индусов звалась Мавераннахром, они дважды отбрасывали Чингисидов, явившихся с мощной ратью на их равнины, сначала разгромив монголов у хорошо укрепленного города Лахор, а во второй раз отбив их нападение, когда их двухсоттысячная армия дошла до самого Дели. Однако страна пришла в упадок и вырождения из-за тирании и бесчинств ее царей; и теперь, в дни Тимура и после смерти ее султана Фируз-шаха в 1389 году, намного опередив северные народы в области искусств, наук и знаний утонченной и высококультурной жизни, она пала жертвой гражданской войны и дикой, пагубной анархии. Махмуд-шах, номинальный султан Дели, был тогда еще мальчиком и не обладал никакими талантами, и управление государственными делами находилось в руках его дядей, один из которых правил в Мултане, а другой – в столице; причем в то же время его корону оспаривал внук Фируза Нусрат, и правители провинций подняли знамя восстания, и все города Северной Индии сражались за свою независимость.

По распоряжению Тимура Кабулом и Кандагаром в то время управлял его внук Пир-Мухаммед, и, воспользовавшись смутой в Индостане, монгольский хан послал ему приказ отправиться через Инд в Пенджаб и осадить город Мултан, в то время как он сам, оставив другого внука Умар-Шейка править вместо себя, выступил из Самарканда с девяноста двумя эскадронами, каждый по тысяче всадников. Перейдя через Окс по мосту, которую его армия за два дня соорудила из тростника, Тимур подошел к подножию этого обширного отрога Гималайских гор, известного как Гиндукуш, и уничтожил несколько племен горных разбойников, живших в его долинах и ущельях, и среди них были сияхпуши, которые внушали тем больший ужас жителям окружающих районов, что всегда одевались в черное; чтобы переправить свою армию, целиком состоявшую из кавалерии, через скалы, он велел поднять ее при помощи веревок и лебедок, а самого его перенесли через пять пропастей в паланкине, причем каждый переход потребовал веревок длиной 250 локтей. Однако его изобретательность не смогла восторжествовать над строгой атмосферой столь грандиозных вершин, и много народу и коней погибло от холода, задохнулось или затерялось в снегу. Затем он расположился на кабульских равнинах, где некоторое время улаживал дела этой недавно завоеванной провинции и распорядился о строительстве акведука длиной 5 миль в районе, который раньше испытывал большой недостаток воды. Также он принимал послов из разных уголков Азии, а его помощник, эмир Нуреддин из Персии, привез из Исфахана столь огромное количество драгоценностей, птиц, редких животных, шелка и бархата, что секретари и счетоводы дивана три дня были заняты только тем, что пересчитывали их. Император распределил сокровище среди своих полководцев и главных сановников и отправил иноземных посланников с великолепными дарами государям соответствующих стран.

Подавив несколько восстаний, поднятых в разных частях Кабульской провинции, и восстановив крепость Джелалабад, где предательски покушались на его жизнь, Тимур двинулся к границам Индостана и принял новое посольство из Мекки и Медины, которое от имени всех правителей и Аравии умоляли великого повелителя когда-либо почтить их визитом и взять их под свою могущественную защиту, одновременно предлагая ему титул халифа, хотя тогда им обладал османский султан Баязид. Тимур поблагодарил посланников и отправил их с подарками, а затем пересек Инд в районе Аттока, недалеко от того места, до которого дошел Чингисхан со своими дикими полчищами, вошел в пустыню Джеров, или Чал-Джалали, называемую так в честь храброго Джалаладдина из Хорезма, который перешел реку вброд и проник в эти дикие места, когда бежал от ярости и меча первого беспощадного и жестокого монгольского хана. Следуя по стопам македонского героя, который более семнадцати веков назад шел тем же самым путем, Тимур подчинил правителей Лахора и острова на реке Ченаб, объединил свои силы с войсками внука на равнинах Пенджаба, или Пятиречья, и отправился в крепость Батнир, куда бежали все беглецы из уже разгромленных им армий. Говорили, что она неприступна, но он привел к ее стенам всего лишь 10 тысяч своих воинов; и гарнизон, в основном состоявший из гебров, воодушевленный столь явно малым числом противника, принял роковое решение выйти из-под защиты своих крепостных валов, чтобы вступить с ним в сражение на поле. Первый же мощный удар монголов полностью рассеял индийские войска, и чагатаиды вскоре овладели местностью, за исключением цитадели, которую жители удерживали еще много часов с отвагой и безумием отчаяния. Однако, увидев из своего убежища варварскую расправу над всеми их соотечественниками, захваченными в бою воинами Тимура, которая лишила их последней надежды на спасение, они убили жен и детей, подожгли крепость и бросились на врага, размахивая саблями, и пали все до единого среди неприятельских рядов. Погибли тысячи монголов, и эти потери, прибавленные к тем, что они понесли в горах и в боях с калмыками и другими враждебными племенами на своем пути, значительно уменьшили силу монгольской конницы еще до того, как Тимур достиг Дели, находившегося на расстоянии тысячу километров от Аттока. В то время город был поделен на три хорошо укрепленных района, в которые можно было войти через тридцать ворот, и там султан со своими дядьями заперся с 40 тысячами пеших и 10 тысячами конных воинов, и, поскольку они располагали большими запасами провианта, осада, вполне вероятно, могла бы затянуться на много месяцев. Тимур в это время встал лагерем в Джехан-нуме, великолепном дворце, построенном Фируз-шахом, который за свою красоту был назван «Зерцалом мира». Однако, обманувшись ложным представлением о силе врага, султан Махмуд после бурного совещания с министрами решил встретиться с монголами на поле боя, не дожидаясь их атаки, и вышел из-под защиты городских стен вместе с визирем и всей армией, включая сто двадцать слонов, чьи бока и бивни ощерились грозными стрелами, отравленными кинжалами и копьями. Перед тем как выйти им навстречу, монгольские астрологи и предсказатели изучили расположение небесных светил и, полагая, что гороскоп неблагоприятен для монголов и не сулит им успеха, попытались отговорить своего владыку от опасного предприятия, поскольку были убеждены, что в этом месяце битва, несомненно, будет проиграна. Но император сказал им, что и радость, и скорбь, и беды, и удачи зависят не от планет, а от воли Всемогущего Творца, создавшего сами звезды, вселенную и человека. «Я вверяю себя, – сказал Тимур, – помощи Бога, Который никогда не оставлял меня Своею милостью; что мне толку в соединениях и движениях светил! Я не стану медлить с исполнением моих планов, ведь я предпринял все шаги, чтобы довести их до совершенства!» На следующее утро в присутствии всех своих войск император провел всеобщую молитву и, велев принести ему Коран, раскрыл его на том фрагменте, который, по его мнению, был благоприятным ответом на его молитву, поскольку там описывалась гибель народа по чудесному произволению Всемогущего. Он истолковал отрывок в благоприятном для себя смысле и таким образом вселил мужество в своих воинов, которых при первом взгляде на слонов охватила паника, поскольку считалось, будто их шкура неуязвима для огня и стали; но когда Тимуру доложили, что пленные индусы, которые находились в его лагере в невероятном количестве 100 тысяч человек, не считая женщин и детей, заулыбались, узнав о приближении своих соотечественников, у него возникло опасение, что в случае поражения рабы обратятся против своих господ, и поэтому он отдал страшный приказ, чтобы всех пленников мужского пола предали смерти еще до начала боя. От такого повеления, по-видимому, застыли даже железные сердца монголов, так что императору пришлось угрожать смертью своим воинам, которые отказывались немедленно выполнить его приказ; и он в то же время распорядился назначить по одному воину из каждых десяти, чтобы следить за индийскими женщинами и детьми, остававшимися в палатках. Он также велел поставить палисад перед лагерем, укрепленный большими щитами, и прорыть ров, куда запустили крепко связанных друг с другом буйволов; им на головы привязали пуки соломы, и Тимур приказал поджечь их и выпустить, чтобы испугать слонов, если в бою его людям придется туго. Но потом оказалось, что эта уловка даже не понадобилась.

3 января 1401 года произошла первая встреча монгольских и индостанских армий, и император взошел на вершину соседнего холма, откуда мог видеть битву, и все время, пока она продолжалась, произносил тексты из Корана и молился. По словам Шараф ад-Дина Али, это была самая ожесточенная битва, в которой монголы когда-либо побеждали врага; после полного разгрома хиндустанцев султан и его визирь бежали в Дели и, войдя в город, приказали сразу же закрыть все врата, так что их несчастные воины лишились всякой надежды на спасение и стали легкой добычей для врага. Также Тимур захватил слонов и послал их в качестве подарков своим мирзам в Персии и Самарканде; одного из них в лагерь привел его внук Халил, юноша пятнадцати лет, который убил его погонщика в поединке, а животное, как лошадь в узде, привел к палаткам. В ту ночь индийский султан со своим дядей, правителем Мултана, и несколькими другими военачальниками и приближенными тайно покинул Дели и бежал в Гуджарат, и, когда утром об этом доложили императору, он отправил в погоню за ними отряд, которому удалось захватить весь их багаж, нескольких офицеров и сына правителя; и в тот же день, 4 января, знамя чагатаидов взвилось над башнями столицы и Тимур с триумфом вошел в город. Любуясь великолепными зданиями и богато разукрашенными храмами и дворцами, император приказал своим воинам не трогать их, а каменщиков и зодчих доставить в Самарканд, чтобы столь же прекрасно украсить его столицу и сделать ее равной по великолепию прославленному и обширнейшему Дели, который искусные мастера Индостана обогатили всевозможными сооружениями и орнаментами. После этого, войдя в дворец индийских султанов, Тимур сел на их позолоченный трон и принял кади и важных жителей города, которым обещал защиту за выкуп, и желал посоветоваться со своим диваном, чтобы назначить его величину. Знамя монголов с конским хвостом и литаврами укрепили над главными воротами, и военный оркестр исполнил ликующую мелодию Рихави, которую играли только после величайших свершений.

Но, несмотря на приказ императора о том, чтобы в городе оставались лишь избранные войска, большая толпа последовала за женами его внуков Пир-Мухаммеда и Хусейна, которые сопровождали своих мужей во время кампании и не успокоились, пока им со всем их многочисленным двором не разрешили полюбоваться на убранство знаменитой столицы, особенно знаменитым дворцом из тысячи колонн, который возвел древний царь Индостана. Из-за этого наступившей ночью между ними и горожанами-гебрами возникла сумятица, несколько монгольских солдат были убиты, их товарищи в отместку расправились с несколькими горожанами, поднялся большой шум и драка, и татарская армия, не зная удержу, разорила город, а ее вождь 18 января оставил Дели с частью войск и отправился уничтожать поселения гебров[212], или огнепоклонников, на берегах Ганга. Проведя множество битв как по суше, так и на воде, он полностью уничтожил всех индийских приверженцев этого культа и приказал бросить их мертвого вождя в огонь, которому тот поклонялся, а с его последователей зверски содрать кожу заживо; затем он проник в гималайские долины, где искоренил многие древние племена, а другие заставил искать убежища в отдаленных странах. Далее он отправился на берега Инда, который пересек 28 марта; и военная кампания Тимура в Индостане, начиная с того дня, когда он покинул Самарканд, заняла всего лишь короткий период в девять месяцев.

На обратном пути император приказал построить в Кабуле большую больницу для своих изможденных и раненых воинов, и там же к нему присоединилась его супруга и сыновья, вышедшие из Трансоксианы ему навстречу, чтобы поздравить его с окончанием славного похода. Но в дороге он тяжело заболел в результате чрезмерной тревоги и усталости и потому был вынужден спуститься с коня и продолжить путь в паланкине, в котором после годового отсутствия наконец прибыл в Самарканд.

После ухода императора из Индостана его военачальники и наместники обладали весьма небольшой властью над регионами к востоку от Инда; там действительно чеканилась монета с его именем, а правители признавали его владычество, но каждая провинция пользовалась временной независимостью, пока в 1413 году наместник Мултана не захватил делийский престол, как представитель монгольского хана, и во время его успешного и энергичного правления империя начала восстанавливать прежнюю сплоченность и мощь. После его смерти три султана последовательно правили Индостаном и постепенно освободились от номинальной зависимости от Самарканда. Последний из них, Бахлул-хан, правил твердо и уверенно в течение тридцати восьми лет и оставил престол своему сыну Сикандару I. Но в 1526 году, в царствование Ибрахима, сына Секандара, престол снова оказался в руках татарского правителя; и кокандский эмир Бабур, праправнук Тимура[213], с армией в 13 тысяч всадников стал падишахом и основал династию Великих Моголов, и его потомки правили Индией, пока она не пала перед Британской державой; и единственные потомки великого императора Чагатая, еще сохранявшие к тому времени царскую власть и государство, стали тех пор иждивенцами Британской империи и униженными, хотя и по-прежнему надменными подданными.

Примечательным и еще более далекоидущим следствием завоевания Индии Тимуром было переселение цыган в Европу, где они впервые появились на богемских границах в 1414 году. Этот необычный народ, который, подобно древним евреям, цепко держался за свои национальные особенности среди чужеземных государств, а также за обычаи, язык и законы, привезенные ими с далекой восточной родины, издавна считался потомками египтян (отсюда происходит английское слово gypsy и испанское gitano), потому что многие их семейства сначала отправились на берега Нила, а потом уже попали в Европу. Однако у нас есть убедительное доказательство ошибочности этого убеждения: дело в том, что там, как и в других краях, местные жители воспринимают людей, ведущих бродячую жизнь, как чужаков и их нравы и язык разительно отличаются от нравов и языка мусульман и коптов. По другой гипотезе, они имеют монгольское происхождение и являются потомками побежденных сторонников Тохтамыша, и у шведов, норвежцев и датчан они зовутся татарами; в то время как немцам они известны под именем Zigeuner, то есть бродяги, русским и туркам – как цыгане и çingene, причем оба слова, как предполагается, происходят от слова zincali, которым они сами себя порой называют и которое означает «черные люди из Зинда» или «из Инда». Однако, исходя из новейших исследований, похоже, у нас не остается сомнений в том, что изначально они относились к одному из низших племен в Индостана, откуда, предположительно, они были изгнаны страшным нашествием монголов, и это предположение подкрепляется их сходством по своей внешности и языку с шудрами, то есть низшей индусской кастой, и с базигарами, которые, как и они, являются кочевым народом. Примечательно, что в Индии они известны под названием, которое означает «воры», и тем же самым словом с тем же значением они называются у финнов.

Цыгане проживают почти во всех странах Европы. В Париже они впервые появились в 1427 году и в хрониках того времени описываются как всадники с серебряными серьгами и совершенно черными волосами и лицами; склонность к гаданию и воровству, по-видимому, была характерна для них тогда.

Нижеследующая таблица показывает сходство цыганских диалектов Европы с индостанскими:

Глава 3.

Поход Тимура на Грузию, Сирию и османов. Пленение Баязида

Хотя Тимуру исполнилось уже более шестидесяти лет, а его волосы, как нам говорят его современники, побелели как снег, его честолюбие ничуть не утихло, а острый ум и энергия ничуть не ослабели, и каждое новое его завоевание лишь разжигало его ненасытную жажду войны. Его любимое изречение гласило, что как на небе есть только один Бог, так и на земле должен быть только один повелитель, и сразу по возвращении в Самарканд Тимур начал готовить войска и ресурсы для новой семилетней кампании. В действительности его присутствия настоятельно требовали беспорядки в Грузии и Персии, где мирза Миран-шах обезумел из-за удара головой, полученного при падении с лошади. Мирзу Пир-Мехмеда, знатока химии и медицины, обвинили в попытке отравить собственного брата, дела государства пришли в полное запустение, и управление полностью находилось в руках военачальников и придворных иждивенцев, которые растрачивали впустую и истощали доходы государства на пиры и празднества, в то время как правители увеличивали расходы, делая непомерные подарки своим недостойным фаворитам; однако, когда Тимуру пришлось подавлять беспорядки в провинциях, он уже обдумывал куда более далекий поход. Он давно уже с нетерпением взирал на быстрый рост Османской империи, которая к тому моменту уже приблизилась к его собственным границам. Успехи, которых она добилась при султане Баязиде I, внушили Тимуру опасения, что теперь, когда он состарился, какой-нибудь соперник оттеснит его потомков от господства над миром, и близость этой могущественной державы наполнила его разум дурными предчувствиями и недоверием.

Велев привезенным из Дели архитекторам построить дворец в Самарканде и поставив самого знаменитого из своих эмиров во главе военной экспедиции в северные районы Азии, император покинул свою столицу 11 октября 1399 года и отправился сначала в Персию, где он приговорил своего внука мирзу Мехмеда к побиванию палками, поместил сына в заключение и наказал его служителей и приближенных, которые, воспользовавшись безумием шаха, поощряли его сумасбродства и обращали его себе на пользу и поживу. Из Персии он направился в Грузию, где его ожидали более серьезные трудности. Ее царь Баграт из династии Багратионов, которого он прежде взял в плен и под страхом жестокой смерти заставил принять ислам, прожив несколько лет в Трансоксиане, попросил разрешения вернуться на родину, чтобы, как он утверждал, обратить в мусульманство своих соотечественников-христиан. Тимур попался в ловушку и, посоветовав свергнутому царю действовать принуждением, предоставил ему для этой цели корпус монгольской конницы, но, как только Баграт прибыл на свою землю, а император занялся далекой войной в Индостане, он тут же отрекся от вероучения пророка и призвал подданных помочь ему вернуть стране независимость. Но его измена, стоившая ему жизни, навлекла ужасную месть на его преданный народ: везде, где ступила нога монголов, они причиняли стране чудовищные опустошения и страдания, враги разоряли и сжигали деревни и посевы, вырывали с корнем фруктовые сады и виноградные лозы, и всякое живое существо бежало от мусульманских фанатиков, которые, возжигаемые своей религиозной нетерпимостью и считая месть отчизнолюбивым делом, убивали или угоняли в рабство всех христиан, встреченных на пути. В первом сражении, в котором грузины отважились выступить против монголов на открытом поле и понесли сокрушительное поражение, Баграт сложил голову, его сын Георгий бежал в горы, где его преследовали войска Тимура, и война длилась еще много месяцев среди утесов и холмов. Бесплодную и холодную Сванетию отдали на разграбление за то, что она дала защиту беглецу, Абхазию и Имеретию копыта вражеских конец топтали вплоть до 1404 года; и тогда, превратив Грузию в пустыню, обездолив и перебив ее жителей, Тимур наконец покинул страну, где разрушил семьсот деревень и все монастыри, сады и возделанные поля; и грузинский князь Георгий, поклявшись в покорности Тимуру, спустился из своего укрытия в Кавказских горах и несколько лет царствовал над своими обнищавшими и измученными владениями в относительном мире и покое. В то время как армия Тимура еще стояла на грузинских равнинах, к нему явились послы от константинопольского императора Мануила Палеолога, которые от имени своего господина смиренно попросили помощи Тимура в их противостоянии с растущей силой и завоеваниями турок-османов. Еще в 1321 году они пересекли Эвксинское море и напали на беззащитные берега Македонии и Фракии; и Орхан, первым из их султанов ступивший на противоположный берег Геллеспонта, овладел Галлипольским полуостровом и основал знаменитый корпус янычар, набираемый из числа христианских рабов, чей кроваво-красный[214] флаг в последующие годы приобрел столь пугающую известность среди его врагов от дунайских берегов до песков Египта и от равнин Тигра и Евфрата до нумидийских пустынь. С тех пор турки провинцию за провинцией постепенно вырывали у слабой и расчлененной преемницы Римской империи: теперь Валахия и Сербия оказались под владычеством мусульман – завоеватель Мурад поместил свою столицу в Адрианополе, а его сын Баязид, прозванный Йылдырым, или Молниеносным, семь лет осаждал Константинополь, разгромил объединенные армии Франции, Венгрии, Баварии и Византии в колоссальном сражении при Никополе[215], завоевал и опустошил весь Греческий полуостров. А теперь он угрожал владениям христиан и греков в Палестине и требовал дани от Тахартена, эмира Восточной Анатолии, долгое время находившейся под защитой монгольского императора, которого он заклеймил как мятежника и степного разбойника. Получив известие о таком посягательстве на его власть, Тимур отправил Баязиду послание[216], в котором сообщил ему, что до сих пор он не допускал оскорблений или иных обид в адрес какого-либо города или области, подвластной Турецкой империи, раз она в течение столь долгого времени вела успешную войну с неверными и могла считаться оплотом мусульманской веры, но в то же время посоветовал османскому султану, поскольку на большей части Азии правят его (Тимура) люди и его армии простираются от моря до моря, не разжигать между ними вражды и не угрожать безопасности его земель, вызывая гнев монголов, ведь никто из тех, кто отваживался выступить против них, не одержал успеха и Провидение хранит их империю. «Голубь, который бросается на орла, – сказал он, – найдет лишь собственную погибель». На это предостережение султан ответил следующей надменной речью: «Мы уже давно желаем напасть на тебя. Благодарение Богу и пророку, наше желание вскоре исполнится, ибо мы решили выступить на тебя с огромным войском. Если же ты откажешься воевать, мы будем искать и преследовать тебя до Тебриза и Султании. Тогда посмотрим, за кого будут Небеса и кто возвысится победой, а кто унизится позорным поражением».

Сразу же после этого была объявлена война между двумя империями; но в первый год конфликта османский султан ни разу не появился на поле, а Тимур захватил хорошо укрепленный город Себасту, где пощадил только жителей низшего сословия, а гарнизон в 4 тысячи армянских христиан приказал закопать заживо, чтобы усугубить их страдания от медленной смерти от голода, и велел предать смерти высокопоставленных мусульман, включая любимого сына Баязида Эртогрула. Затем он на время прекратил Турецкую кампанию, чтобы обрушить свое возмездие на династию египетских мамлюков, чей султан Баркук, пока Тимур занимался Дешт-и-Кипчаком, приказал убить двух монгольских послов, направленных к нему императором, по прибытии к его двору. Черкес по рождению, этот монарх начал с убийства снисходительного господина и возвысился из рабов и пленников до владыки опасного каирского престола. Баркук умер, но его сын Фарадж, наследовавший ему, еще более прогневил Тимура тем, что велел схватить одного из монгольских военачальников, командовавшего крепостью на сирийской границе, и заточить в египетской темнице, где он так и оставался в цепях. Сокрушительное поражение, нанесенное эмирам султана вместе с громадной армией сирийцев при Алеппо, стало возмездием императора за это предательство; и несколько монголов, в суматохе пробившись вместе с бегущими войсками в город, вызвали панику и заставили крепость сдаться, и по жестокому приказу Тимура были воздвигнуты несколько сотен пирамид из человеческих голов. Он освободил кади и ученых людей, которых было много в Алеппо, и даже вступал с ними в спор по многим непростым вопросам; одного из них он спросил о возрасте, и сириец ответил: «Пятьдесят лет». – «Пятьдесят лет, – сказал император, – было бы моему старшему сыну. Вы видите перед собой немощного, хромого, дряхлого смертного, однако через меня Всевышний благоволил покорить царства Ирана, Турана и Индий. Я человек не кровожадный, и Бог мне свидетель, что во всех моих войнах я никогда не нападал первым и что мои враги сами навлекали на себя собственные беды». В тот раз он приказал казнить нескольких своих же солдат, потому что после объявления о помиловании они продолжали грабить местных жителей.

Обычно в первый день осады Тимур поднимал над своим шатром белый флаг, который означал, что если город сдастся без промедления, то весь его гарнизон останется в живых; на второй день его сменял красный флаг, который означал, что командующий и главные сановники будут убиты, а остальные получат пощаду; а на третий день если город не сдавался, то черный стяг взвивался над императорским шатром, который, как знали все его враги, был доказательством того, что всем солдатам и горожанам до единого больше не на что рассчитывать, кроме смерти.

Из Алеппо император отправился в Дамаск, где встретил серьезный отпор со стороны египетских войск. Мирза Султан Хусейн, его внук, бежал после пира в его шатре и перешел к врагу, но Тимур затем вошел в город под прикрытием перемирия, нарушил уговор и потребовал тяжкую дань с местных жителей, которым впоследствии пришлось смотреть, как сгорают дотла их дома, подожженные его войсками по приказу своего вождя, который воодушевлял отомстить, по его утверждению, за преступление предков дамаскцев, допустивших у себя в столице убийство внука пророка. Триумфальный поход к египетским границам Тимура продолжился за стены Иерусалима; там, где мамлюки отдали христианам в аренду Гроб Господень, а сам город пришел в полное запустение и упадок, он отнесся к жителям милостиво и снисходительно, столь необычным и для него самого, и для них; раздав множество подарков священникам и верующим разных сект, он освободил граждан от всех податей и налогов, а также от присутствия какого-либо гарнизона или войск. После ухода из Иерусалима монголы покинули Палестину и пересекли Евфрат во главе со своим вождем; после взятия Багдада император приказал, чтобы не осталось целым ни единого здания, за исключением школ, больниц и мечетей, и увенчал руины чудовищным и варварским трофеем в виде пирамиды из 90 тысяч голов. Охота в Месопотамии положила конец этой успешной кампании, и в Палестине еще много лет после его смерти чеканили и ходили деньги с его именем; наконец, вернувшись в Самарканд через Грузию, Тимур немедленно приготовился к возобновлению войны с османами. Султан Баязид в течение двух лет собирал и наращивал свои силы, и его армия составляла 400 тысяч человек, в то время как у Тимура войск насчитывалось не менее 800 тысяч; и затем, выплатив задолженность войскам за последние семь лет, император выступил в Малую Азию со своей громадной ратью.

Итак, две великие мусульманские державы Востока и Запада изготовились вступить друг с другом в смертельный бой. Численное превосходство действительно было на стороне монголов, которые собрали воинов и рабов со всей Азии, чтобы еще больше умножить их огромное полчище; зато османы померились мечами и победили самых доблестных рыцарей и воинов благородных народов Европы, а в конные отряды султана влились беглецы из побежденных войск Тохтамыша, который, после того как Тимур выгнал его из Дешт-и-Кипчака, поселился возле Адрианополя. Однако различия в силе и подготовке войск оказались не столь велики, как различия в привычках и поведении их вождей; и в то время как Баязид многие годы предавался безделью и излишествам, шестьдесят шесть лет, пролетевших над головой Тимура, как будто лишь придали ему сил и укрепили его руку. Пока султан ждал соперника у себя в лагере, неподалеку от развалин Сивы в Анатолии, Тимур быстро обошел его со стороны Аракса и окружил Ангору (Анкару), куда за ним и явился его противник, и обе армии, в равной степени желая вступить в сражение, выстроились в боевые порядки на достопамятных равнинах возле города. Для устрашения врага перед монгольскими рядами выстроили линию индийских слонов; основным корпусом войск командовал старший внук Тимура мирза Мехмед, правым и левым флангами – мирзы Миран-шах и Шахрух, перед ними несли татарское боевое знамя – красный конский хвост, увенчанный полумесяцем. Серб, шурин Баязида, возглавил правое крыло османов, другими полками командовали пятеро его сыновей, и обе стороны, монгольская и турецкая, пользовались греческим огнем; но накануне битвы войска султана были объяты смятением и испугом из-за мятежа, который спровоцировала его жадность, и его татарские союзники перебежали к врагу, искушаемые тайными эмиссарами императора в надежде вернуть себе власть над Дешт-и-Кипчаком и пристыженные тем упреком, что они собираются выступить против братьев на стороне рабов своих пращуров. Их дезертирство стало серьезной потерей для османов, которые при таком неравновесии сил вступили в бой с неприятелем 1 июля 1402 года; и хотя сам Баязид сражался и отдавал приказы с обычной для него доблестью и талантом, его сын Сулейман преждевременно покинул поле боя и, прихватив с собой багаж и казну, пересек Геллеспонт[217] и укрылся в Европе. После тщетной попытки сплотить рассеянных турок и нанести удар по врагу султан сам был вынужден бежать, но монголы преследовали его и схватили, и, хотя один из их отрядов под началом мирзы Мехмеда отправился к Бурсе и сжег и разграбил османскую столицу, он в качестве пленника предстал перед суровым и надменным победителем. Однако Тимур, по-видимому, принял злополучного султана с большой заботой и добротой; и, заверив его, что ни ему самому, ни его друзьям в плену ничего не грозит, сказал: «Все несчастья происходят по воле Всевышнего, и ни один человек, каким бы могущественным он ни был, не может распоряжаться ими по своему желанию». Но затем победитель поведал плененному монарху, что своими бедствиями он обязан исключительно своему упрямству и тщеславию и что если бы он согласился остаться в добрых отношениях и вернуть императору его подданных, которых султан заключил в тюрьму, и крепости, захваченные на монгольских территориях, то он (Тимур) собирался объединить силы с османами и активнее вести войну с неверными, не зная отдыха, пока враги ислама не будут полностью искоренены. Он также заметил, что ему известно, какую судьбу уготовил Баязид в случае победы для него и его войск, но отвергает месть и лучше выкажет благодарность Всевышнему своей милостью к побежденному противнику. Главной заботой султана была судьба двоих его младших сыновей, которых он потерял во время бегства; одного из них впоследствии до ставили в лагерь императора, и Тимур отнесся к нему с уважением, велев приготовить красивый шатер для проживания отца и сына по соседству с собственным шатром, однако настоял на том, чтобы шурин Баязида – христианин – принял ислам. Кроме того, он приказал, чтобы супругу султана вместе с дочерьми вернули мужу; а вот попытка бегства, предпринятая его царственными пленниками, при помощи под копа под шатром, по-видимому, заставила победителя отреагировать гораздо резче, и во время частых переходов с монгольским войском бывшего монарха несли в паланкине на верблюде или в повозке, что, вероятно, породило слухи, увековеченные Ибн Арабшахом, что Тимур будто бы держал своего знаменитого пленника в железной клетке, притом что такую кару султан предназначал для него самого. 23 марта 1403 года Баязид скончался от апоплексического удара, и его тело со всеми царскими почестями было доставлено в его столицу и погребено в мавзолее, который он построил в Брусе, а управление Анатолией император передал его сыну Мусе и отпустил из плена вдову и остальных родственников.

После Ангорской битвы Тимур подошел со своей армией к хорошо укрепленной Смирне, которую оборонял гарнизон родосских рыцарей ордена святого Иоанна, так что она сумела семь лет продержаться против османских ратей Баязида. Христиане обрушивали с крепостных стен на головы нападающих горящую сырую нефть, кипящее масло, греческий огонь и камни с неутомимым упорством и всеми ресурсами, которые только могли найти в своем отчаянном положении, в то время как ежедневно, непрекращающимся потоком лился дождь, доставляя чрезвычайные неудобства осаждающим, у которых из-за влаги заржавело и затупилось оружие, так как вода затопила весь их лагерь и проникла в каждую палатку. Осада продолжалась в течение трех недель, пока монголы не проделали бреши в крепостных валах и не штурмовали город, и по приказу императора схватили всех рыцарей и простых солдат и предали смерти. Тем временем великий магистр родосских иоаннитов отправил подкрепления и припасы на выручку своим товарищам в Смирне, чтобы они могли продолжать свое героическое сопротивление, поскольку он считал первостепенно важным, чтобы христиане продолжали владеть этим городом, поскольку, пока она находилась в их руках, Смирна служила для них воротами в Азию, через которые они легко попадали на Святую землю. Корабли с этой помощью пристали к берегам уже через несколько дней после того, как монголы вошли в город, и Тимур приказал, чтобы им поведали о судьбе сотоварищей, забросав головами рыцарей палубы их кораблей. Получив столь жуткое подтверждение своих страхов об участи сотоварищей, которые объяли их при виде разрушенной крепости, родосские корабли подняли якоря и вернулись со своим грузом на остров, откуда распространили весть о победах монголов в Анатолии по всей Европе.

Страх, который испытывали перед Баязидом народы Запада, после его поражения сменился на ужас перед тем, что Тимур распространит свои завоевания через море на христианские берега греческого Геллеспонта; и из далекого Кастильского королевства к нему отправился посол, чтобы договориться с восточным повелителем о мире и союзе, и от своего господина Энрике III он привез несколько испанских гобеленов и другие великолепные дары. В то же время монгольский император, по-видимому, вел переписку с двором французского короля Карла VI, а византийский кесарь Мануил согласился выплачивать Тимуру ту же дань, которую раньше вырвали из его казны победоносные османы. Сулейман, сын Баязида, принял от победителя своего отца Румынское королевство, которое фактически ему уже принадлежало, а султан Египта предотвратил второе вторжение на свою землю тем, что выступил с предложением мира и отправил в Самарканд посла с девятью страусами и жирафом в дар Тимуру, а также согласился на то, чтобы отныне все египетские монеты несли на себе надпись и имя чагатаидских ханов. Но хотя Османская империя была вынуждена несколько лет склоняться перед конницей из Трансоксианы и лучниками с севера, впоследствии ей суждено было возрасти в блеске и великолепии, намного опередив своего уже приходящего в упадок соперника в гонке за победами и славой; и менее чем через полвека после смерти Тимура, когда его владения были разделены и погрузились в смуту и быстро выходили из повиновения его преемникам, внук Баязида захватил и покорил самое древнее и высококультурное государство Европы и, вынудив ее сановников отправиться в изгнание, стал свидетелем того, как последний из цезарей погиб во время штурма его столицы, и привел жестоких воинов Азии к победе в самом сердце христианского континента[218].

Глава 4.

Возвращение Тимура в Самарканд. Поход в Китай. Смерть. Смута в империи. Преемники Тимура. Бабур

В конце концов, сложив к своим ногам всю Сирию, Месопотамию и Малую Азию, после почти пятилетнего отсутствия император Тимур в середине 1403 года отправился в обратный путь на родину. Задержавшись по дороге, чтобы закончить покорение Грузии и неспокойных кавказских провинций, он по прибытии в трансоксианскую столицу полностью погрузился в дела правосудия и реформу правительства, чтобы исправить его злоупотребления. Его возвращение в Самарканд было встречено громким ликованием всего народа от мала до велика, и в течение многих недель и двор и город представляли собой одну непрерывную сцену буйных пиров и веселья; чагатаиды бросились в развлечения и удовольствия, и в один день в императорском дворце были отпразднованы бракосочетания шестерых внуков Тимура. После церемонии император задал пир для родственников и подданных, на который пригласили испанских послов из Кастилии, «ибо и самой малой рыбе, – говорит высокомерный персидский историк, – найдется место в океане»; и затем он принял у себя посланцев из Египта, Аравии и Индостана и нескольких сановников из семьи Тохтамыша, изгнанного ордынского хана. Им он дал слово когда-нибудь в будущем помочь их злосчастному повелителю вернуть свои утраченные владения, но пока что у монгольских армий достаточно планов на покорение других земель, а именно на завоевание и обращение в ислам всей Поднебесной империи.

В то время он как будто начал испытывать некие угрызения совести за ужасные кровопролития, которыми были отмечены его многочисленные походы; и, выступая с речью перед солдатами, он оправдывал новую войну тем, что призвал своих ветеранов очистить мечи от крови единоверцев-мусульман, то есть османов, омыв их в крови неверных и мятежников Китая. «Поскольку мы совершили наши завоевания, – сказал он, – ударами сабель и гибелью многих созданий Всевышнего[219], я вознамерился добродетельным поступком искупить грехи моей прошлой жизни; а каков наилучший способ получить помилование за наши прегрешения, как не разрушить идолища неверных в священной войне, а вместо них построить мечети и здания для поклонения пророку».

Почти за сорок лет до того местный китайский вождь восстал против выродившейся Монгольской династии, занимавшей тогда трон Пекина, и после долгой и ожесточенной войны и взаимного убийства миллиона человек ему удалось изгнать последнего китайского императора из рода Чингисхана за Китайскую стену, в татарские пустыни. Тимур, по его словам, предпринял свой китайский поход, как раз чтобы отомстить за это оскорбление, нанесенное монгольскому народу, который ушел вместе со свергнутым вождем в Монголию, – выгнать из Китая преемника Хунъу[220], узурпатора, и увеличить число приверженцев Мухаммеда; и 8 января 1405 года он выехал из Самарканда, чтобы присоединиться к своей армии и эмирам, которые еще раньше выступили в путь. Несмотря на свой возраст и суровое время года, он проехал 500 километров верхом на лошади, пересек застывший Сейхун (Сырдарью) и прибыл в монгольский лагерь возле Отрара, где его войска, завоевавшие Сирию, собрались числом 200 тысяч с обозом в 5 тысяч больших повозок с багажом и провиантом и множеством нагруженных лошадей и верблюдов. Однако там императора ждал некто более могущественный, чем он сам; и 25 марта его охватила сильная лихорадка, и ему почудилось, будто он услышал зов гурий, сказавших ему: «Покайся, ибо ты должен предстать пред Богом!» Тогда он приказал собрать вокруг него родных и военачальников и попросил их не жаловаться напрасно после его смерти, а помолиться за его душу и потом сказал: «Слава Аллаху, что сегодня и в Иране, и в Туране нет такого, кто мог бы выступить против. Я уповаю надежду на Господа Бога, что, несмотря на то что у меня много грехов, Он смилостивится надо мной, ибо я укоротил руки угнетателей относительно угнетенных. Я не допустил, чтобы в мое время сильный притеснял слабого». Он сказал, что очистил империю от врагов и возмутителей ее народа; но если его потомки допустят между собой разлад, то их постигнут несчастья во всех их начинаниях, непоправимый вред будет причинен и власти, и религии, поэтому они должны понимать, что в Судный день строго спросится с тех, кому он доверил безопасность и покой своего народа. Затем он назвал преемником своего внука Пир-Мехмед-Джихангира, как старшего члена императорской семьи, так как два его старших сына давно уже умерли, и приказал всем бекам и военачальникам: «Вы все должны подчиниться ему, согласованно должны выполнять порученные им дела, так мир не будет расстроен, и мусульманам не будут доставлены тревоги и вред. И многолетние мои труды не пропадут даром». Через несколько дней, в ночь на 31 марта 1405 года, Тимур испустил дух на своем походном шатре на шестьдесят девятом году жизни и тридцать шестом от начала своего насыщенного событиями правления; и его тело перевезли в мавзолей, который он воздвиг в Самарканде, и положили рядом с его выдающимся внуком мирзой Мехмедом и гробом знаменитого мусульманского пророка.

Тимур оставил тридцать шесть сыновей и внуков, самыми знаменитыми из которых были его третий сын мирза Миран-шах, правитель Персии, и его сын Халил, выбранный императором группой знати в противовес мирзе Пир-Мехмеду; Шахрух, его младший и любимый отпрыск, который, столь же известный, как и отец, мужеством и человечностью, впоследствии на несколько лет объединил под своим влиянием соперничающие фракции, раздиравшие отцовскую империю; а Хусейн, сын дочери императора Тагайшах, который в Сирии перебежал к египтянам, противостоя совету военачальников после смерти деда и расформировав свои полки, заставил монгольскую армию вернуться по домам и отказаться от войны с Китаем. Старший сын Тимура мирза Джихангир умер вскоре после того, как его отец взошел на трансоксианский престол, и его сын Мехмед, битый палками за злоупотребления в Персии, а затем ставший генералиссимусом при императоре в Малой Азии, где он весьма отличился в Османскую кампанию, слег от тяжелой болезни, вернувшись в 1403 году от границ Турецкой империи в Анатолии, и скончался в возрасте двадцати девяти лет, так и не успев добраться до Самарканда. Мирза Пир-Мехмед был следующим сыном после него, но, хотя Тимур выбрал его своим преемником, вскоре он был вынужден отказаться от притязаний на оспариваемый трон, который захватил и удерживал несколько лет Халил, и в его правление вся империя пала жертвой междоусобной войны. Несколько эмиров избрали его сразу же после смерти императора, когда собрались на совет, чтобы принять решение о целесообразности осуществления или отказа от запланированного похода в Китай, и в конце концов решили, что дело должно быть продолжено под его началом, поскольку он был храбрым и опытным военачальником в войске деда и считался среди царевичей самым способным довести поход до славного завершения, а затем и воины армии окончательно и единодушно выбрали его как преемника на императорском троне. Однако его права оспаривали многие беки и мирзы, а также ближайшие родственники умершего монарха, которые поддержали Пир-Мехмеда, ведь его выбрал своим наследником сам Тимур. В то же время Хусейн поднял мятеж среди войск и распустил свои эскадроны, отказавшиеся признать его вождем; с небольшой группой сторонников он выступил на Самарканд, но был перехвачен приверженцами Халила и вынужден уйти в Персию, в то время как Мехмед, который до тех пор удерживал столицу, покинул ее вместе с женами и визирями и обосновался в Бухаре, где его провозгласили ханом. Мятеж Хусейна породил смуту в армии и заставил Халила собрать сторонников и вернуться с ними Самарканд, где его объявили императором; лед на Сейхуне, когда через него переправлялись повозки и вьючные верблюды, сломался, и несколько из них утонули в реке, так как были тяжело нагружены золотом. Таким образом, кампания была полностью сорвана, и империя Чагатая погрузилась в распри и беспорядки, Халил, процарствовав несколько лет, растратил все сокровища, накопленные его дедом во многих войнах, а Сирия, Грузия и Малая Азия вернулись к своим прежним хозяевам. Халила свергли в 1411 году его собственные подданные, и на престол взошел Шахрух.

Однако для империи монголов уже наступил закат, и после смерти Тимура начался ее быстрый и неотвратимый упадок. Китайские армии Хунъу выгнали их из Китая в пустыни и сожгли и разрушили до основания все главные города и крепости Монголии, так что их руины, так и не восстановленные жителями, по сию пору разбросаны по степям. Люди вернулись к прежнему патриархальному образу жизни в палатках, окруженные своими стадами. После смерти Шахруха его потомков перебили или угнали в рабство турки, а страну разделили между собой многочисленные местные царьки, и местные жители поочередно стонали то под их тиранией, то под угнетением захватчиков из соседних стран. В конце концов эти провинции в 1510 году были объединены мощной рукой персидского шахиншаха Исмаила Сефеви, и его потомки продолжали править государством до 1716 года, когда их сменила Афганская династия, вскоре также свергнутая под натиском знаменитого Надир-шаха. Но император Шахрух хранил мир и процветание своих владений до последних дней жизни и, крепко сплотив твердой рукой разбросанные ханства империи, правил Трансоксианой и Персией, Кандагаром, Хорасаном и частью Индии. Он знаменит своими достоинствами и справедливостью правления, но также и своей алчностью, благодаря которой скопил огромные богатства; и в 1419 году он отправил дружественное посольство в Пекин и заключил наступательный и оборонительный союз с древними недругами своего народа – Поднебесной империей. Его старший сын Улугбек, прославившийся в веках благодаря составленным по его указаниям астрономическим таблицам, наследовал ему в 1425 году, а второй – Ибрагим – получил в руки скипетр персидского Фарсистана; но Улугбека в 1448 году убил его собственный сын Абд аль-Латиф, который расправился с собственным братом, но через шесть месяцев его постигла та же судьба, и он погиб от руки воина; после него опасным престолом завладел его двоюродный брат Абдулла, сын Ибрагима. Через годы раздоров и дурного управления страной этот султан, последний потомок Шахруха, был побежден и казнен мирзой Абу-Сеидом, правителем Ферганы и внуком Миран-шаха. Новый император оставался у власти до 1468 года, когда его взял в плен и убил его мятежный подданный Хасан-бей; его сына Захир-ад-дин Мухаммеда, или Бабура, ставшего преемником Абу-Сеида[221], узбекские татары изгнали из Самарканда, и он удалился в Газни, откуда впоследствии вышел как великий завоеватель и сделался повелителем богатой и обширной империи Индостана.

Этот правитель, превосходный поэт и талантливый ученый, несмотря на свои разнообразные поприща и бессчетные военные походы, в которых он принимал активное участие, родился в 1482 году, когда владения его отца сократились до малозначительной Ферганской провинции и великолепного города Самарканда. Он рано лишился своей столицы из-за врагов с севера и в один момент оказывался номинальным главой огромной, но неспокойной империи, а в другой – разве что владельцем одной палатки, поскольку нес поражения почти так же часто, как одерживал победы, и, пока он не достиг зрелости и не приобрел опыт, ему, как видно, недоставало таланта великого полководца, хотя он и обладал непоколебимой доблестью и непревзойденными энергией и дерзостью. Подобно своему великому предку Тимуру, он оставил чрезвычайно интересные записки о необычайных событиях своей разнообразной и романтической жизни, и в них он дал описание разнообразных свойств и произведений стран, в которых побывал, настолько правдивое и подробное, что ему мог бы позавидовать любой современный путешественник. Говоря о Трансоксиане той эпохи, его переводчик господин Эрскин замечает: «Очевидно, что вследствие защищенности народов Мавераннахра благодаря их регулярному правительству, тамошние города имели возможность наслаждаться значительными удобствами и, возможно, еще большей красотой и культурой. Однако вся эпоха Бабура была эпохой великой смуты. Ничто не сыграло такую же большую роль в возникновении постоянных войн и окончательном разорении страны, чем отсутствие каких-либо определенных законов престолонаследия, ибо идея царского происхождения согласно первородству была совершенно размыта, как вообще на всем Востоке и во всех деспотических государствах. Смерть одареннейшего государя становилась лишь сигналом к общей войне. Соперничающие стороны при дворе или в гареме султана поддерживали разных претендентов, и каждый соседний монарх считал, что имеет полное право урвать свою долю добычи. Вельможи двора, занимая место подле выбранного кандидата, по всей видимости, не считали верность ему какой-либо важной добродетелью; и знать, неспособная предвидеть событий даже одного года, превратилась в шайку эгоистичных, расчетливых, хотя, быть может, и по-своему отважных интриганов. Положение, богатство и удовольствия, не в будущем, а сейчас, стали их единственным объектом поклонения; и правитель находился под влиянием общего отсутствия стабильности и сам был воспитан в беспринципных воззрениях авантюриста». Таково было состояние Трансоксианы в то время, когда потомки Тимура были вытеснены за воды Окса; и Бабур, изгнанный врагами даже из Ферганы, когда число его сторонников сократилось всего до двухсот сорока человек, принял смелое решение напасть на хорошо обороняемый Самарканд, которым тогда владела крупная армия узбеков во главе с их ханом Шейбани. При помощи друзей в стенах города Бабур штурмовал Самарканд и овладел им, и хан бежал; но вскоре враги снова окружили и осадили город, и Бабур, лишившись надежды на какую-либо помощь, когда его храброе войско терзали муки голода, ночью покинул цитадель и отступил в Кабул[222], где столкнулся со значительным сопротивлением и вызвал на поединок и убил поочередно пять военачальников, после чего обосновался в Газни, откуда в 1526 году, по его собственным словам, «поставив ногу в стремя решимости», отправился из своего скалистого царства за Инд, чтобы завоевать и подчинить Индостан. В своей биографии он так описывает осаду Самарканда узбеками:

«Во время осады мы каждую ночь обходили кругом крепость по валу; иногда ходил я, иногда – Касим-бек, иногда – еще кто-нибудь из беков или придворных. От ворот Фирюза до ворот Шейх-Заде можно было проехать по валу верхом, в других местах шли пешком. Те, которые совершали обход пешком, заканчивали круг к рассвету.

Шейбани-хан повел бой между воротами Аханин и воротами Шейх-Заде. Так как я был в резерве, то едва начался бой, отправился туда. Воротам Газиристан и воротам Сузенгеран мы не уделили внимания. В этот день, стоя у самых ворот Шейх-Заде, я метко поразил стрелой из самострела лошадь одного начальника конной сотни; эта стрела ее убила.

Между тем враги так сильно потеснили наших, что дошли до подножия вала возле Шутур-Гардана. Занятые битвой и сражением в другом месте, мы совсем забыли о той стороне. Там было приготовлено двадцать пять – двадцать шесть лестниц, каждая – такой ширины, что по ней могли подняться два или три человека в ряд. Шейбани-хан спрятал в засаде, против стены, между воротами Газиристан и воротами Сузенгеран, семьсот или восемьсот отборных йигитов с этими лестницами, а сам вел сражение в другой стороне. Когда мы были всецело поглощены битвой с Шейбани-ханом и укрепления оставались пустыми, те люди вышли из засады, быстро подошли и разом приставили лестницы к валу, между двумя воротами, напротив двора Мухаммед-Мазида-тархана… Беки – начальники постов остались с одним или двумя простолюдинами и рабами. Кучбек, Мухаммед-Кули Каучин, Шах-Суфи и еще один йигит очень хорошо сражались и совершили смелые дела. Некоторые воины неприятеля взобрались на вал, другие еще лезли; упомянутые четыре человека, подбежав, начали храбро сражаться; они сбросили врагов с вала и обратили их в бегство. Лучше всех бился Кучбек, и это был один из достохвальных и замечательных его подвигов.

…Была уже пора созревания хлебов, однако никто не вез нового хлеба. Дни осады продлились, и люди терпели большие лишения; дошло до того, что бедные и нищие начали есть собачье и ослиное мясо. Так как корм для коней стал редкостью, то люди давали коням листья деревьев. Опыт показал, что из всех листьев лучше всего годятся коням листья тута и карагача. Некоторые строгали сухое дерево, бросали стружки в воду и давали коням.

Три или четыре месяца Шейбани-хан не подходил близко к Самарканду. Он кружил вокруг крепости издали, переходя с места на место.

…Мы рассчитывали на помощь и поддержку соседних и окраинных властителей, но у каждого из них были свои планы. Столь смелый и опытный государь, как Султан-Хусейн-мирза, не оказав нам никакой помощи, не прислал даже посла, чтобы укрепить наше сердце».

В конце концов Бабур оставил Самарканд со своими приверженцами, и они сбились с пути среди множества каналов той местности; но, вернувшись на нужную дорогу, они обрадовались солнечному утру и погнали лошадей в галоп, что едва не стоило султану жизни: его седло перевернулось, он упал на землю и ударился головой. «Хотя я сейчас же встал и сел на коня, – рассказывает он, – но разум до самого вечера полностью ко мне не вернулся. События, происходившие в этом мире, мелькали и проходили перед глазами и в душе, точно сон или призрак… Из Халилийе мы пришли в Дизак. В это время в Дизаке находился сын Хафиз-Мухаммед-бека-Дулдая, Тахир-Дул-дай. Жирное мясо и белый хлеб были там дешевы, сладкие дыни и хороший виноград – изобильны. После такой нужды мы нашли небывалую дешевизну, после стольких бед – полную безопасность». У источника, где они сделали привал в пути, Бабур вырезал на камне по-персидски такие слова:

У этого ручья, как мы, многие отдыхали

И ушли, не успев мигнуть глазом.

Захватили мы мир мужеством и силой,

Но не унесли с собою в могилу.

Впоследствии спутники объединились с войсками дружественного хана, который помог императору в его походе на Кабул, где он установился примерно в 1506 году и откуда двадцать лет спустя он выступил на делийского султана Ибрагима. Монгольская армия насчитывала всего 13 тысяч конников, а их противник вел за собой 100 тысяч всадников и тысячу слонов; но храбрые и несгибаемые лучники Газни, несмотря на превосходящее число врага, оказались непобедимы для изнеженных индусов, чьи рати были сметены и бежали целыми полками, предоставив двум вождям решать исход битвы практически единоборством. Она закончилась смертью Ибрагима, проявившего настоящее геройство; и несколько его спутников, которые еще оставались с оружием в руках вокруг него, сразу же бросились в бегство, так что Бабур в 1526 году провозгласил себя султаном Дели.

Но война продолжалась в западных областях Индостана благодаря энергии и доблести брата покойного султана Махмуда, который, отказавшись признать узурпатора, собрал армию в 100 тысяч человек, чтобы поддержать свои права. Паника охватила монгольских всадников, которые пытались уговорить своего повелителя вернуться в Кабул. «Никогда! – воскликнул он. – Смерть никого не минует, и слава в том, чтобы встретить ее храбро, лицом к лицу, а не бежать ради того, чтобы еще несколько лет влачить жалкое и позорное существование, ведь за могилой мы не наследуем ничего, кроме славы». Потом он обратился к религиозному пылу своих объятых ужасом войск, которых заставил поклясться на Коране, что они или победят, или умрут; и сам поклялся именем пророка никогда больше не пить вина, которым до той поры позволял себе увлекаться сверх меры, и велел разбить и раздать бедным все свои золотые кубки и другие сосуды для питья. Затем он повел свою маленькую армию на громадное войско Махмуда, хотя Бабур обладал над ним огромным преимуществом, которое состояло в превосходстве и числе его мушкетеров и артиллерии, ведь такой способ ведения войны был почти неизвестен в Индостане; и после долгой и кровопролитной битвы, в которой большая часть вражеских военачальников и офицеров полегла на поле боя, он обратил все войско неприятеля в бегство и завладел индийским престолом, хотя его владычество еще долго оспаривали мятежники и в Дели, и в Кабуле и окрестных местностях. Но менее чем через пять лет после этого, в 1530 году, его постигла смерть на сорок девятом году жизни, когда он передал потомству свое имя, которое, хотя порой и было запятнано жестокостью по отношению к его врагам, в целом стало примером необычайного милосердия и терпимости для азиатского завоевателя; сквозь все свои величайшие беды он всегда оставался веселым и жизнерадостным спутником, иногда великодушным воином и неизменно искренним и верным другом. Невоздержанность в питье, видимо, была главным пятном на его личных качествах, и, более того, она в конце концов укоротила ему жизнь; и в своей биографии он часто оплакивает эту склонность, которую приобрел, когда в 1506 году нанес визит ко двору султана Хорасана. «Так как мы были гостями в доме Музаффар-мирзы, – рассказывает он, – то Музаффар-мирза посадил меня выше себя. Кравчие наполнили чаши наслаждения и начали подносить их присутствующим, расхаживая между ними, а присутствующие глотали процеженные вина, словно живую воду. Пирушка разгорелась, вино поднялось в голову. [Участники попойки] имели намерение заставить меня выпить и ввести меня тоже в круг [пьяниц]; хотя я до этого времени не пил вина допьяна и не знал как следует, каково состояние и удовольствие от нетрезвости и опьянения, но склонность пить вино у меня была, и сердце влекло меня пройти по этой долине… Мне пришло на ум, что если уже меня так заставляют и к тому же мы прибыли в такой великолепный город, как Герат, где полностью собраны и приготовлены все средства развлечения и удовольствия и имеются налицо все принадлежности и предметы роскоши и наслаждения, то когда же мне выпить, если не сейчас». После этого первого падения он, видимо, стал задавать бесконечные пиры, хотя и не позволял им препятствовать государственным делам; но после того как на одном из пиров произошел трагический случай – его друг свалился в пропасть, и император оплакивал его целых десять дней, – Бабур принял твердое решение отказаться от вина по достижении сорока лет; и в одной из глав своих мемуаров он рассказывает, что, когда ему оставался лишь год до указанного срока, он предался неумеренному питию. Однако в 1527 году, когда ему грозили войска Махмуда, он дал зарок воздержания и, видимо, хранил его и даже издал фирман с объявлением о своей реформе и посоветовал всем подданным последовать его примеру. «В письме, – рассказывает он, – которое я послал Абд Аллаху, было написано, что пребывание в долине воздержания причинило мне много беспокойств. Вот рубаи, выражающее мои затруднения:

Из-за отказа от вина я в расстройстве,

Не знаю я, что мне делать, и смущен.

Все люди каются [что пили вино] и дают обет воздержания;

А я дал такой обет и теперь каюсь.

За минувшие два года мое стремление и влечение к пирушкам было беспредельно и безгранично; иной раз тоска по вину доводила меня чуть не до слез. В нынешнем году это беспокойство духа, слава Аллаху, совершенно улеглось; по-видимому, помогли счастье и благословение, ниспосланные мне за перевод в стихах».

Захир-ад-дин Мухаммед Бабур оставил наследником своего пошатнувшегося трона старшего сына Хумаюна, а его сын – знаменитый Акбар – за долгое пятидесятиоднолетнее правление упрочил императорскую власть своей династии; и Индостан, всего лишь поменяв одних чужеземных деспотов на других, неохотно принял династию Великих Моголов[223].

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.

Продолжение истории России вплоть до окончательного изгнания монголов из Европы.

С 1404 по 1506 год, или с 6912 по 7014 год от Сотворения мира

Глава 1.

XV век. Падение Константинополя. Монголы. Их завоеватели и потомки. Казаки

Правители XV века

Московия

1389–1425 гг. – Василий I Дмитриевич

1425–1433 гг. – Василий II Темный

1462–1505 гг. – Иван III Великий

Греческая империя

1391–1425 гг. – Мануил II Палеолог

1425–1448 гг. – Иоанн VIII Палеолог

1449–1453 гг. – Константин XI Палеолог

Османская империя

1389–1402 гг. – Баязид I Молниеносный

1402–1411 гг. – Сулейман Челеби

1411–1413 гг. – Муса Челеби

1413–1421 гг. – Мехмед I Челеби

1421–1444 и 1446–1451 гг. – Мурад II

1444–1446 и 1451–1481 гг. – Мехмед II Фатих

1481–1512 гг. – Баязид II

Германия

1400–1410 гг. – Рупрехт III Пфальцский

1410–1437 гг. – Сигизмунд I Люксембург

1438–1439 гг. – Альбрехт II

1440–1493 гг. – Фридрих III

1486–1519 гг. – Максимилиан I

Франция

1380–1422 гг. – Карл VI Безумный

1422–1461 гг. – Карл VII Победитель

1461–1483 гг. – Людовик XI Благоразумный

1483–1498 гг. – Карл VIII Любезный

1498–1515 гг. – Людовик XII

Испания

1390–1406 гг. – Энрике III Болезненный

1406–1454 гг. – Хуан II

1454–1474 гг. – Энрике IV Бессильный

1474–1504 гг. – Изабелла I

Англия

1399–1413 гг. – Генрих IV

1413–1422 гг. – Генрих V

1422–1461 гг. – Генрих VI

1461–1483 гг. – Эдуард IV

1483 г. – Эдуард V

1483–1485 гг. – Ричард III

1485–1509 гг. – Генрих VII

Польша

1386–1434 гг. – Ягайло (Владислав II Ягелло)

1434–1444 гг. – Владислав III Варненчик

1447–1492 гг. – Казимир IV

1492–1501 гг. – Ян I Ольбрахт

Швеция

1396–1439 гг. – Эрик XIII Померанский

1441–1448 гг. – Кристофер III Баварский

1448–1457 гг. – Карл VIII Кнутссон

1457–1481 гг. – Кристиан I

1497–1501 гг. – Иоганн

Шотландия

1390–1406 гг. – Роберт III

1406–1437 гг. – Яков I

1437–1460 гг. – Яков II

1460–1488 гг. – Яков III

1488–1513 гг. – Яков IV

Венгрия

1387–1437 гг. – Сигизмунд I Люксембургский

1437–1439 гг. – Альбрехт II

1440–1444 гг. – Владислав I (Уласло I)

1445–1457 гг. – Ладислав Постум (Ласло VI)

1458–1490 гг. – Матьяш I

1490–1516 гг. – Владислав II (Уласло II)

Португалия

1385–1433 гг. – Жуан I Добрый

1433–1438 гг. – Дуарте I Красноречивый

1438–1481 гг. – Афонсу V Африканец

1481–1495 гг. – Жуан II Совершенный

1495–1521 гг. – Мануэл I Счастливый

Римские папы

1404–1406 гг. – Иннокентий VII

1406–1415 гг. – Григорий XII

1417–1431 гг. – Мартин V

1431–1447 гг. – Евгений IV

1447–1455 гг. – Николай V

1455–1458 гг. – Каликст III

1458–1464 гг. – Пий II

1464–1471 гг. – Павел II

1471–1484 гг. – Сикст IV

1484–1492 гг. – Иннокентий VIII

1492–1503 гг. – Александр VI

Ханы Золотой Орды

1399–1407 гг. – Шадибек

1407–1411 гг. – Пулад-хан

1411–1412 гг. – Тимур-хан

1412–1413 гг. – Джалал ад-Дин-хан

1413–1414 гг. – Керимберды

1414 г. – Кепек

1414–1416 гг. – Чокре

1416–1417 гг. – Джаббар-Берди

1417–1419 гг. – Дервиш-хан

1419 г. – Кадыр-Берди

1419 г. – Хаджи-Мухаммад

1419–1423 гг. – Улу Мухаммед

1423–1426 гг. – Барак-хан

1426–1427 гг. – Улу Мухаммед

1427–1428 гг. – Барак-хан

1428 г. – Улу Мухаммед

1428 г. – Кичи-Мухаммед

1428–1432 гг. – Улу Мухаммед

1432–1459 гг. – Кичи-Мухаммед

Ханы Большой Орды

1432–1455 гг. – Сайид-Ахмад I

1460–1481 гг. – Ахмат

1481–1502 гг. – Шейх-Ахмед

XIV век прошел, и началась стремительная поступь XV века, столь важного и столь прославленного в истории человечества. Помимо бесчисленных второстепенных событий, он прибавил новое полушарие к известным регионам земного шара; он подарил Европе Лютера и Коперника, чьим учениям суждено было распространиться по всему свету благодаря открытию литографии и печати; он стал свидетелем окончательного разделения Монгольской империи Тимура в Азии и увидел, как навеки закатилось солнце над престолом кесарей в Константинополе[224].

Энтузиазм, возбужденный Крестовыми походами, давно уже сошел на нет; но, несмотря на бедствия голода, кораблекрушений и чумы, которые рассеяли и уничтожили христианские армии на сирийских и африканских берегах, ни на анархию и беззаконие, жертвой которым пали их народы, пока их государи участвовали в далеких и бесплодных походах, эти войны за освобождение Палестины оказались не совсем бесполезны для стран и народов Европы. Вместо того чтобы запираться в замках и растрачивать свои дни и жизни вассалов в ожесточенной вражде друг с другом или бунтах против своих монархов, пока путешественники смеют передвигаться исключительно с большой охраной или по незаметным путям, а за воротами обнесенных стенами городов ничье имущество или жизнь не может считаться защищенной от нападения разбойников-баронов или шайки мародерствующих солдат, дворяне отдались высокой и более достойной цели. И даже если их цель была ошибочной, а рвение потеряно напрасно, мотивы первых воинов, отказавшихся от прежних удовольствий, чтобы отправиться к неизвестным тяготам и опасностям на бесплодных далеких берегах, возможно, отчасти и были тронуты любовью к риску и наживе, но все же часто оставались чисты и бескорыстны, и благодаря им крестоносцы смогли соприкоснуться с иными народами, а также наукой и литературой Востока.

Если бы дух, который впоследствии заставил каждого солдата и рыцаря с такой готовностью и рвением отозваться на призыв отшельника, впервые воодушевившего их пыл ради защиты Святой земли, объял в новом веке правителей и народы Запада, то Греческая империя, несмотря на неприязнь к ее вероучению, возможно, была бы спасена от уготованной ей судьбы и меча общего врага – турецкого варвара, не верующего во Христа. Но, хотя многие французские и английские искатели приключений встали под знамя Константинополя, который пока еще охраняли тяжелые топоры варягов, императоры тщетно взывали о помощи к своим собратьям – христианским монархам, и другие народы Европы холодно и равнодушно взирали на ее упадок. Уверенно и неуклонно турки уже много лет наползали на ее границы и постепенно вырывали город за городом из ее слабой, теряющей силы хватки; и все же хотя греки были разделены на враждебные фракции, раболепны, расточительны, тронуты вырождением и полагались на свои некогда грозные огненные снаряды и катапульты, которые турки давно уже превзошли их своими артиллерийскими и саперскими навыками; хотя мусульмане, ликующие от своих завоеваний, ослепленные перспективами присвоить сокровища Византии и призываемые к победе заповедями и указаниями пророка, долго обдумывали и готовили ее погибель, христианская империя все еще продолжала долго и героически сопротивляться; и смерть последнего Константина стала достойна величия первого.

Прошло уже много лет с тех пор, как султаны перенесли свой престол в Адрианополь и воздвигли замки и укрепления на виду у Византии, на противоположном берегу Босфора; но слава завоевателя столицы досталась способному и доблестному Мехмеду II, перед которым – после сорокапятидневной осады, во время которой он по примеру русского князя Олега приказал переправить свои корабли посуху, и самой упорной обороны со стороны отчаявшихся греков – она пала 29 мая 1453 года в результате колоссального обстрела и беспримерного штурма; молодой император Константин Палеолог сражался до последнего и пал во время опустошения города, почти незамеченный среди руин, лежа под грудами мертвых тел. Но то же самое событие, которое потушило светоч цивилизации в Восточной Европе, оказало самое благоприятное влияние на прогресс и преобразование Запада: захват Константинополя привел греческих беженцев во все уголки Западной Европы, где они распространили вкус к литературе и искусству до прежде неизвестной там степени. Более стабильное правительство на всем континенте, не подверженное буйствам знати и порабощенного народа, дало мир и безопасность, которые позволили доселе невиданным образом способствовать учености и образованию; и блестящие имена, которые спустя несколько лет украсили эту страницу истории, – имена писателей, поэтов, живописцев, астрономов, мореплавателей, музыкантов и скульпторов – являются доказательством того, что свершения Греции не пропали напрасно.

Но далеко не таким был прогресс Азии, древнего континента, той Азии, которая первой была населена и когда-то являла собой самую цивилизованную часть земного шара, но все ее герои, мудрецы и философы теперь остались в прошлом. В то время как остальную часть мира окутывала тьма дикости и невежества, она ярким и живым факелом распространяла свет над ранними веками человечества; но ее народы, возрастая в силе и знаниях, погрузились в рабство и деспотизм; и пока в Европе ход развития и улучшение нравов были отмечены ослаблением уз крепостного права и расширением либеральных институтов в народе, в Азии устойчивое правительство и цивилизация лишь усиливали железную хватку тирании. Свобода была ей совершенно неизвестна: самый суровый европейский деспотизм показался бы ей относительной свободой. В течение многих веков умы азиатов на юге и западе находились в тесных рамках негибких учений Корана, которые ограничивали все исследования его приверженцев исключительно его давно изжившими себя идеями об устройстве вселенной и человека; и, довольствуясь размышлениями о своих прежних завоеваниях и исполинских памятниках, все еще стоящих в своем древнем величии и славе, они как будто впали в безразличие, безнадежное состояние лени и апатии; и пока их правители тиранствуют и угнетают свой народ, их подданные пребывают в абсолютном рабстве.

Я уже рассказывал о том, что преемник Хунъу выгнал монголов из Китая и уничтожил замки и города, возведенные ими в пустынях и степях, и что эти былые завоеватели вернулись к прежней жизни пастухов и кочевников и поселились в палатках среди своих стад. С того времени их страна получила номинальную зависимость от Пекина и долго платила ему унизительную дань; но к середине XVII века одно из племен – калмыки – приобрело значительную власть и влияние на юге и через несколько лет сделалось хозяевами всей Центральной Татарии и Тибета. Однако это превосходство длилось совсем недолго; на них напали другие монголы, объединившиеся с китайцами, и победили; и некоторые из них поселились возле озера Кукунор, а многие тысячи пересекли Урал и песчаные астраханские степи и нашли приют за Волгой, где еще оставалось несколько племен улуса Джучи после исчезновения ханства Дешт-и-Кипчак в Европе. Императоры Китая стали платить подать монгольским вождям в своих владениях, чтобы они не грабили более богатые провинции империи; и хотя, если орда становилась слишком мощной, ее сдерживала китайская армия, этих непокорных подданных приходилось утихомиривать, отдавая им в жены китайских принцесс. Калмыки, считая и российских, и китайских, пожалуй, представляли собой самую многочисленную ветвь этого народа. Их любимые блюда – конина и кумыс, а по вере, как все монголы, они буддисты; живя беззаботно и праздно в своих войлочных юртах и палатках, они проводят жизнь в охоте и танцах или в более спокойных занятиях – шахматах[225] и музыке… Уже к концу XV века монголы в России, по-видимому, были широко известны под именем калмыков, которое они получили из-за своего обычая носить длинные волосы, тогда как все остальные татарские племена и московиты в тот период брили голову или оставляли только прядь на макушке, как китайцы. Первыми по мощи и вторыми по числу и протяженности владений среди потомков бывших владык Азии, пожалуй, можно назвать узбеков, еще одно их племя, которое, по словам историка Абулгази, происходит из улуса Джучи из Дешт-и-Кипчака. Во время смуты, последовавшей за поражением Тохтамыша в этом неспокойном ханстве, они бежали из России в районы Восточной Татарии, откуда в конце XV века пришли в Мавераннахр, или Туркестан, и, выгнав потомков Тимура из Самарканда в провинцию Газни и Индостан, их увенчанные пером белой цапли вожди[226] стали управлять всем регионом Трансоксианы, с которой главными ханствами являются Бухарское и Кокандское. Бухара, раскинувшаяся на весьма обширной площади, в XVIII веке включала в себя 120 тысяч домов и восемьдесят учебных заведений, красиво возведенных из камня, причем каждое из них насчитывало от сорока до трехсот учеников; когда-то прославленный город Самарканд, прежде известный своему народу как «Слава Азии, цвет и звезда мира», расположенный примерно в 300 километрах к востоку, представлял собой не более чем простую груду развалин, быстро приходящую в еще больший упадок. Обсерватория Улугбека по-прежнему возвышалась, и за гробницей Тимура, обшитой зеленым камнем и самоцветами, присматривали несколько дервишей, которых долго поддерживали его потомки в Дели; но после падения империи монголов в Индостане эти защитники мавзолея своего великого эмира лишились прежней щедрой награды и совершенно обнищали. Хива стояла на месте древнего Хорезмского царства, отделенная и от Бухары обширной пустыней; ее столицу – великий невольничий рынок Средней Азии – населяли низкие и жестокие люди; и немногие путешественники, посетившие ее, подсчитали, что всего за несколько лет она поставила в Туркмению и Бухару 15 тысяч русских пленников и от 150 до 200 тысяч персов в качестве рабов.

В степях, раскинувшихся к северу от Хивы и Аральского моря[227], или Орлиного озера, до мхов и болот Западной Сибири, где летом высокая трава, колеблемая ветром, напоминает зеленые волны беспокойного моря, киргизские татары, справедливо заслужившие себе имя степных разбойников, пасли стада своих овец и полудиких коров и грабили нагруженные товарами караваны русских купцов, которые в определенное время года отправлялись из пограничного города и крепость Оренбурга торговать с Хивой и Бухарой. Их обычно считают потомками ветви половцев, которых зовут казахами[228], а Константин Багрянородный пишет, что они населяют район к северу от Кавказа; вероятно, именно от них современные казаки получили свое название. Киргизские татары и кочевые племена Туркмении в основном и снабжают пленниками невольничьи рынки Хивы.

Казаки, составляющие столь значительную и важную часть русских вооруженных сил и названные генералом Суворовым зеницей ока его армии, делились на две общины: запорожцев, или украинских казаков, и донских. Украина[229] – это общее название плодородных провинций Киева, Полтавы и Чернигова; ее поля хорошо орошаются, а почва столь тучна, что ни одна другая с ней не сравнится, на ней произрастает множество плодов и посевов и пасутся бессчетные стада; когда-то она поставляла хлеб в амбары Афин и Македонии, а позже ее зерно расходится по половине Европы. Из числа здешних жителей вышло множество величайших людей, и они считаются самыми чистокровными потомками древних славян Новгорода и Киева, хотя их основная знать ведет происхождение от завоевателей – печенежских татар. Их платье представляло собой смесь польского и татарского костюма, особенно богатое; а избы крестьян напоминали швейцарские шале по устройству и внешнему виду и валлийские домики – по ухоженным садам, которыми они обычно окружены. Их язык обогатился за счет баллад, многие из которых, включая музыкальное сопровождение, сочинены неграмотными крепостными; и они всегда нетерпеливо переносили свое холопское положение, из которого часто пытались освободиться.

В 1240 году эти провинции захватил и разорил Бату-хан; но в начале XIV века большая часть татарского гарнизона была отозвана из Киева, а в 1320 году, после того взятия города с его русским правителем – великим князем Станиславом – и разграбления его литовцами под началом Гедимина, часть русских войск, бежавших от жестокого варвара-победителя, нашла убежище в болотистых землях в устье Борисфена (Днепра), опустошенного еще во время предыдущего вторжения монголов. В 1415 году татары снова разграбили и разорили Киев, и многие жители нашли приют в палатках у казаков, которые начали строить дома и деревни, чтобы пережидать в них суровую зиму, а летом устраивали грабительские набеги на территории татар и турок. На своих грубых, неустойчивых суденышках они сплавлялись вниз по Днепру и часто, подобно предкам, преодолевали черноморские бури, а затем входили в Золотой Рог и угрожали Константинополю. Их знамя в виде конского хвоста, развевавшееся с корабельной мачты, было хорошо известно и внушало страх всем приморским турецким городам; и османский султан горько жаловался, что, хоть его имя знаменито и наводит ужас на всю Европу, «все остальное терзают своими непрестанными набегами какие-то никому не известные казаки». Они расширили свою колонию с черноморских берегов до Буга и Днестра и образовали слишком мощный заслон для поляков, чтобы остаться для них незамеченными; и в 1566 году Сигизмунд по случаю исключительно важной услуги, которую их община оказала его войску в войне с московитами, уговорил их заключить с ним союз для совместной обороны от татар и, приняв их на оплачиваемую службу, назначил им начальника, получившего титул гетмана. Однако из них выделилась община, названная Запорожской, поскольку они основали поселение на необитаемых доселе островах, лежащих за Днепровскими порогами, и ушли туда еще до того, как их товарищи объединились с поляками. И организация была полностью республиканской, поселение делилось на курени (очаги), в каждый из которых входило определенное количество казаков, живших вместе, совместно владевших казной и имуществом, а главу они выбирали из своей же среды; однако всем управлял кошевой атаман, то есть командир лагеря, который во время войны имел абсолютную власть над каждым казаком, а дома не имел права решить никакого важного дела без совета, куда входили судья, писарь, есаул, пушкарь и литаврщик (довбыш), который созывал на собрание громким боем.

Неукоснительно соблюдалось безбрачие, словно в монастыре с самым строгим уставом; женщинам не разрешалось заходить в поселок, а свою численность запорожцы увеличили за счет похищений детей из соседних краев, хотя оно также постоянно возрастало за счет притока бегущих от польского ига и пленников, бежавших из татарской неволи, и все твердо исповедовали вероучения греческой церкви. Они устраивали общее собрание 1 января и на нем избирали гетмана, который в конце года становился простым казаком; и часто могли выставить на поле до 400 тысяч бойцов. Они жили в полном равенстве и неумолимо поддерживали правосудие; в их лагере виновного в убийстве наказывали тем, что закапывали его живьем вместе с трупом, вора три дня держали у позорного столба, а потом забивали насмерть. Чужаков не принимали в запорожцы, пока они не проходили тяжелейшее испытание и не доказывали свое мастерство в верховой езде и охоте; а от всех, кто стремился занять высокий пост, требовали длительного и сурового покаяния.

Эта колония впервые возникла во время войны между казаками и поляками, в которой первые обосновались на Днепре и, построив крепости к северу от Очакова и Кильбуруна, объявили себя независимыми от Польши и объединились с целью противостояния турецким басурманам. Они носили длинные волосы и на суше сражались луками и длинными копьями и продолжали жить в своем островном поселении вплоть до царствования Петра Великого, который повелел разрушить их лагерь после Полтавской битвы в наказание за мятеж под предводительством гетмана Мазепы, польского беглеца, объединившего своих приверженцев со шведскими войсками под предводительством Карла XII. Тогда запорожцы присоединились к крымским татарам и оставались до тех пор, пока их не завоевали русские; и указом от 30 июня 1792 года императрица Екатерина переселила их на полуостров Тамань и в области к северу от Кавказа, где их общины получили территорию примерно в тысячу шестьсот квадратных километров между Черным и Каспийским морями, и тогда они стали называться черноморскими казаками. В 1664 году польский гнет довел украинских казаков до того, что они отреклись от верности Польше и под руководством гетмана Богдана Хмельницкого обратились к России за защитой. Киев и все города на восточном берегу Днепра, в которых они почти исключительно проживали, последовали их примеру и признали власть царя[230]; и так, после 334-летнего разделения, древняя столица снова стала частью Российской империи.

Француз Боплан, который в XVII веке долго служил в Польше, оставил подробное описание[231] лагеря и обычаев казаков, которые, как он рассказывает, часто скапливали огромные богатства; и, приезжая в украинские города, прогуливались по улице и звали всех встречных прохожих в трактиры и дома увеселений. Украинские казаки часто присоединялись к запорожцам в их походах на турецкие берега Черного моря, когда они на своих днепровских островах строили около сотни ладей в короткий срок около трех недель. Ладьи не имели киля и представляли собой суда с плоским ивовым днищем длиной около 14 метров, а борта их были сделаны из плотно связанного камыша, и все это покрывалось смолой; на каждой ладье была только одна небольшая мачта и по десять – пятнадцать гребцов, запас вареного проса и кваса, которое служило им едой и питьем. Запорожцы были знамениты своей трезвостью; пьяниц изгоняли из общины, и казакам не разрешалось брать в дорогу крепких напитков.

Боплан пишет так[232]:

«В каждом судне помещается от 4 до 6 фальконетов по бортам и от 50 до 70 человек, вооруженных каждый двумя ружьями и саблей, снабженных, насколько надо, съестными припасами… Таков-то летучий отряд казаков, способный бесстрашно нападать на лучшие города Анатолии. Запасшись всем необходимым, казаки спускаются вниз по Днепру. Атаман имеет на своей мачте флаг и плывет обыкновенно на некотором расстоянии впереди всего флота, остальные же суда идут столь близко одно от другого, что почти касаются веслами друг друга. Обыкновенно турки бывают зараньше предупреждены о походе казаков и держат наготове, в устье Днепра, несколько галер, чтобы воспрепятствовать казакам выходу в море, но те оказываются хитрее: они выходят обыкновенно во время темных ночей, перед новолунием, и держатся скрытно в камышах, находящихся в 5 или 6 километрах вверх от устья Днепра, куда галеры не отваживаются заходить, так как уже неоднократно находили там гибель. Турки довольствуются тем, что стерегут выход в море, и всегда бывают застигнуты врасплох; однако и казаки не могут так внезапно пройти, чтобы не быть замеченными. Тогда тревога распространяется по всей стране и доходит до самого Константинополя. Султан рассылает гонцов во все концы Анатолии, Болгарии и Румелии, чтобы известить жителей, что казаки в море и чтобы каждый держался настороже. Но все эти меры бывают напрасными, ибо казаки гребут не переставая и, пользуясь благоприятным временем года, в 36 или 40 часов достигают Анатолии, где высаживаются с ружьями в руках на землю, оставляя при каждой лодке в качестве стражи по два взрослых и по два мальчика, нападают врасплох на города, берут их приступом, грабят и жгут; иногда заходят около мили вглубь страны, но тотчас же возвращаются и, севши на суда вместе с добычею, плывут в другое место, чтобы попытать и в нем счастья. Если казаки встретят на пути какие-либо турецкие галеры или другие суда, они преследуют их, атакуют и берут приступом. Вот какой прием они употребляют при этом. Так как их суда возвышаются не более двух с половиною футов над поверхностью воды, то они замечают неприятельский корабль или галеру раньше, чем могут быть замечены сами; заметив неприятельское судно, казаки тотчас убирают мачты, справляются о направлении ветра и стараются держаться за солнцем до вечера… и так наблюдают за ними почти до полуночи. Тогда, по данному сигналу, казаки изо всех сил налегают на весла… между тем как половина казаков держится готовой к битве и только ожидает абордажа, чтобы проникнуть на корабль, экипаж которого бывает сильно поражен недоумением, видя себя атакованным 80 или 100 судов, с которых валит на корабль масса вооруженных людей и в один миг овладевает им. Совершив это, казаки грабят все найденные деньги и товары малого объема, которые не портятся от воды, пушки и все, что, по их мнению, может им пригодиться, и затем пускают ко дну корабль вместе с людьми. Так поступают казаки. Если бы они умели управлять кораблем или галерой, то забрали бы также и их, но они не знают, как маневрировать им. Затем надо вскоре возвращаться к себе домой: в устьях Днепра стоит удвоенная стража, чтобы дать возмездие за грабежи, но казаки смеются над этим, хотя силы их и ослаблены, ибо невозможно, чтобы в сражениях, в которые они вступают, не погибли многие из них и чтобы море не поглотило некоторых из их судов, так как не все они могут быть столь прочными, чтобы выдержать плавание.

Они входят в залив, находящийся на расстоянии 5 или 6 километров к востоку от Очакова… Здесь казаки сходят на берег и принимаются, по 200 или 300 человек зараз, тащить волоком свои суда, одни за другими, и в два, много-три дня переходят в Днепр со своей добычей… Есть у них еще и другой путь для возвращения: они возвращаются через Донской Лиман, проходят через пролив, находящийся между Таманью и Керчью, поднимаются лиманом до реки Миуса и идут этой последней до тех пор, пока она может поднять их суда. Ибо от верховьев этой реки до истоков Тачаводы не больше 2 километров; Тачавода же впадает в р. Самару, которая в свою очередь впадает в Днепр, на расстоянии 2 километров выше Кодака, как это можно видеть на карте. Впрочем, казаки редко возвращаются этим путем на Запорожье, так как он очень длинен; но иногда они избирают эту дорогу, чтобы выйти в море, когда на устье Днепра находятся большие турецкие силы, чтобы воспрепятствовать казакам выходу в море, или же если казаки имеют не более как 20–25 челнов… Казаки теряют обыкновенно добрых две трети своих людей; изредка только случается, что им удается возвратиться с половиной своего экипажа; тем не менее они привозят богатую добычу, как, например: испанские реалы, арабские секиры, ковры, золотую парчу, бумажные и шелковые материи и другие ценные товары».

Турки построили две крепости в Кильбуруне[233] и Очакове, чтобы защитить вход в реку, и держали там крупный гарнизон и большой запас боеприпасов, надеясь таким образом избавить города своей империи от непрестанных казачьих набегов.

Казачьи поселения на Дону возникли за несколько лет до окончательного изгнания татар из Дешт-и-Кипчака и в основном, по-видимому, состояли из беглых преступников из Московии и пленников, спасшихся из монгольского рабства, но время от времени их число возрастало за счет беглецов из соседних татарских, черкесских и армянских народов, многие из которых нашли убежище в России после того, как в страшном землетрясении 1319 года погиб их город Ани в пашалыке Карс; и казаки Урала и Сибири происходят из этого же лагеря; Герберштейн упоминает их под названием Kosatzki в начале XVI века, а несколько лет спустя только благодаря их смелости и предприимчивости была полностью открыта и покорена Сибирь. Они зовут себя донскими, считая слово «казак» ругательным; и, уходя из дома на войну или на шестилетнюю службу по охране границ России, каждый из них берет по мешочку земли с берега Дона, чтобы ее бросили в его могилу, если он погибнет вдали от родной земли.

Слово «ура», боевой клич казаков, происходит от славянского «в рай», в его основе лежит мысль, что души павших в бою сразу же возносятся в обиталище блаженных.

Герберштейн, писавший в начале XVI века, описывает обычаи и поселения казаков на Дону, но путает их с соседними черкесами[234]. Он говорит: «Русские свидетельствуют, что они христиане [живут по своим законам], согласны с греками в вере и обрядах и совершают богослужение на славянском языке, который у них в употреблении. Это крайне дерзкие морские разбойники, ибо по рекам, стекающим с гор, они спускаются на судах в море и грабят всех, кого могут, в особенности [купцов] плывущих из Каффы в Константинополь»[235]. «Казаки редко умирают от какой-либо болезни, – говорит Боплан, – разве только в глубокой старости; большинство погибает во время войн, слагая головы на поле брани».

Глава 2.

Улус Джучи. Правление Василия Темного. Нравы и обычаи русских

Из трех великих частей Монгольской империи улус Джучи пал последним; и его былые подданные – узбеки, которых жестокость Тимура заставила бежать из Дешт-и-Кипчака и искать приюта в пустынных землях ближе и доступнее для Самарканда, – увидев, как его владения тают под властью его слабых преемников, сразу же мощным потоком обрушились на столицу, богатства которой он так упорно собирал в своих завоевательных походах, и заставили Тимуридов искать другого трона среди диких горных крепостей Газни. Но Дешт-и-Кипчак так и не оправился от нового разгрома его войск при Тохтамыше; с тех пор его сила постепенно сходила на нет, а владения разделились и погрузились в безвластие и междоусобицы. Между тем его русские подданные закрепляли свою независимость в центре, московиты расширяли восточные границы и подчиняли другие княжества империи своей власти; великий князь Василий, сын и наследник донского героя, часто угрожал его северным провинциям и вторгался в них, а в 1396 году захватил и полностью опустошил город Казань. Василий умер в 1425 году после долгого тридцатишестилетнего правления, однако он отослал в монастырь жену Анастасию, дочь литовского князя Витовта, и отказался признать преемником их единственного сына Василия, десятилетнего мальчика, и на смертном одре оставил престол брату Юрию. Но бояре, полагаясь на пророчество слепого монаха из Москвы, который в день рождения юного княжича предсказал, что этот внук Дмитрия Донского станет править всей Русью, поддержали его кандидатуру против дядиной и, добившись его официального назначения от Улу-Мухаммеда, преемника Пулад-хана, посадили его на московский трон. Юрий сразу же поднял оружие на племянника, и несколько лет между ними шла война, пока наконец они оба не согласились передать дело на решение в Золотую Орду. Оба князя отправились в Сарай с сильными дружинами лучников и пали на колени перед татарским ханом; и Улу-Мухаммед по совету своих министров, которых Юрий успел подкупить, заявил, что престол должен перейти по старшинству, согласно древнему закону России, и что, раз покойный князь завещал царство своему брату, значит, у брата и больше прав. «Увы, великий хан, – воскликнул лишенный наследства Василий, простершись у ног предводителя монголов, – позволь мне сказать несколько слов. Ты принял решение исходя из мертвых слов, а я верю, что живые бумаги, которые есть у меня и в которых, скрепленных твоей золотой печатью, ты выразил свое прежнее желание отдать ярлык на великое княжение мне, ты сочтешь куда более важными и весомыми»; и он горячо умолял хана вспомнить его слова и сдержать прежнее обещание. Выслушав его доводы, Улу-Мухаммед заметил: «Справедливее будет сдержать обещание, данное в живой бумаге, нежели признать законность мертвой»; и он не только решил спор в пользу Василия, но и освободил его от обязанности выплачивать дань и велел, чтобы Юрий вел под ним коня, когда Василий будет входить в столицу. Дядя пришел в ярость от такого исхода и, собрав большую армию, пошел на Василия, выгнал его из Москвы и вынудил отступить на север, где тот укрепился в городе Костроме и правил до конца жизни своего соперника. Но когда Юрий был при смерти и к нему по обычаю приехал московский митрополит, чтобы совершить последние христианские обряды, то он смело обратился к умирающему князю и сказал ему, что, прежде чем примириться с Богом, ему следует исправить несправедливость и оставить княжество племяннику; и великий князь, покорившись увещаниям митрополита, продиктовал завещание в пользу Василия, отодвинув от престола собственных сыновей Андрея и Дмитрия. Через несколько минут он испустил дух, и, когда его завещание огласили, оно дало повод для очередной войны между Василием и двумя князьями, которые считали, что у них несправедливо отняли отцовские владения; но их поддержали лишь немногие сторонники, и в конце концов они попали в руки своего двоюродного брата, который приказал бросить их в тюрьму и варварским образом ослепить.

Город Казань, поле того как его разорил Василий Дмитриевич, в 1438 году был отстроен жителями заново и со времен Тохтамыша оставался независимым от Дешт-и-Кипчака. Его судьба с дней основания была очень пестрой и несчастливой; когда-то процветающий город хазар с караван-сараями, где находили ночлег арабы, персы, грузины, хазары и другие путешественники со всей Азии и даже из далекой Южной Индии, а с севера, с Белого моря и Двины, приезжали норвежцы, новгородцы, а порой и смелые торговцы из Западной Европы, чтобы на его рынках обменяться товарами с трех континентов. Потом его захватили монголы и отстроили после того, как по приказу Бату-хана его разрушили до основания и сожгли, и он присоединился к владениям улуса Джучи в Дешт-и-Кипчаке, но так и не вернул себе прежнего влияния и торговли. В 1363 году его захватили и сожгли новгородцы, но Тохтамыш прогнал их на север в 1390 году и уничтожил Вятскую республику, которую вместе с Нижним Новгородом вырвал из рук захватчиков и отдал Нижний русскому князю Дмитрию. Суздальский князь Симеон, предъявлявший права на эту область, объединился с Катяхом[236], назначенным Тохтамышем наместником Казани, чтобы попытаться вырвать ее из рук Дмитрия, но был разгромлен русскими войсками в кровопролитном бою; вскоре после этого московиты под началом Василия подступили к городу, штурмовали его и снова разрушили его до основания. Прошло всего три года после его восстановления, и Улу-Мухаммед, называемый великим, вторгся в восточные области России и захватил Нижний Новгород. Затем он подступил к старому и хорошо укрепленному Муромскому кремлю, но Василий с большой армией отбросил его от стен, и двое его сыновей, вновь собрав рассеянные силы, пошли на Суздаль и разграбили всю страну вплоть до Москвы, где после нескольких ожесточенных боев штурмовали и разорили столицу и взяли в плен великого князя. Между тем их отец осадил и разграбил Казань и казнил ее хана Али-бея и поставил на его место одного из своих сыновей по имени Махмуд; и вскоре после этого Улу-Мухаммед согласился отпустить Василия в октябре 1446 года после уплаты умеренного выкупа, который его бояре не без труда его собрали с угнетенного народа. В конце концов выкуп был собран и доставлен к ногам хана, и князь отправился в Москву; однако Шемяка, единственный оставшийся в живых сын Юрия, в то время, пока длилось пленение князя, посулами и подкупами набрал сторонников по всей империи, выступил на него со значительным войском и взял в плотную осаду в самой столице. Василий укрепился в Троицком монастыре, но его недруг сумел пробраться в город под покровом ночи, спрятав солдат на телегах под товарами, застал князя врасплох и взял в плен прямо в его цитадели. По приказу Шемяки в отместку за жестокое отношение к его братьям князя ослепили, а затем заковали в цепи и отправили вместе с женой в Углич.

Однако русские бояре и простой народ единодушно поддержали дело своего злосчастного князя и, ведомые влиятельным гласом церкви, через несколько месяцев выгнали Шемяку из Москвы и вернули туда ослепленного князя. Иван, сын узурпатора, которого отец по причине его младенческого возраста оставил в столичном дворце, когда бежал оттуда, был осужден на заточение до конца своих дней и оставался в тюремных стенах на протяжении всех оставшихся лет правления Василия, а также на время жизни его сына и внука, пока, наконец, не испустил дух в своей темнице в весьма преклонном возрасте.

Вскоре после бегства в Новгород собственные сторонники отравили Дмитрия, и московиты наложили на республику тяжелое наказание за то, что она дала мятежнику приют. Последние годы насыщенной событиями жизни Василия про шли в относительном мире, и после его смерти в 1463 году его скипетр перешел к старшему сыну Ивану, который долгим и славным царствованием заслужил у потомков прозвище Великий и которого по праву можно считать основателем нынешней Российской империи. Но в самом начале правления его владения включили только Московское и Владимирское княжества, а также земли более низкого статуса, подчиненные его прадедом Дмитрием; Новгород и Псков даже номинально едва ли считались зависимыми от Москвы, поскольку они платили дань ее князьям, только когда боялись нападения со стороны врага. Великий князь принял пышный титул «Великий государь Василий, Божиею милостию Царь и Самодержец всея Руси, великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и проч.», но был вынужден преклонять колена перед басурманским посланником монголов, и каждое ханское письмо посол прочитывал сидя на покрывале из редчайшего меха, в то время как московский царь и его бояре простирались ниц вокруг него. Окруженный врагами со всех сторон, отрезанный от всяких связей с иностранными государствами, русский характер приобрел такие черты, как гордость, исключительная скрытность и презрение ко всем иным вероучениям и странам; со времен Мономаха ни одному еврею не разрешалось проживать на их землях, ни один подданный не мог уехать из них и ни один иноземец не мог приехать туда без особого дозволения князя; римский католик считался нечестивее язычника или мусульманина, и русские проходили строгое очищение, если касались хотя бы одежды иноземца или иноверца; они не садились есть с еретиком или неверным и категорически воздерживались от многих видов пищи, считая их нечистыми, например, среди прочих, от зайчатины, крольчатины, животных, которые были задушены или убиты другим животным того же вида, и никогда не позволяли убивать голубей и горлиц, так как считали их символом Святого Духа. Дочь князя или боярина не могла выйти замуж за человека иной веры.

Народное вече, которое иногда созывали русские князья даже в самые тревожные времена перед вторжением монголов, давно уже не собиралось, а последнее распустил в Москве прадед Ивана Дмитрий. Деспотизм пронизал все государственные институты и учреждения; великие князья подвергались тирании и угнетению со стороны татар, как и простой люд, князья и знать, бояре и солдаты, крестьяне и рабы; и доля рабов, которые обычно бывали пленными или их потомками, едва ли была намного тяжелее, нежели участь несчастных свободных землепашцев, которых постоянно грабили мародеры и разбойники; и когда они на год нанимались к своим хозяевам, по обычаю, в Юрьев день, за небольшую плату в одну серебряную монету, то есть менее чем за полпенни в день, обычно отправляли на работу с тумаками. Монгольский закон, обрекавший на рабство всех, кто был не в состоянии выплатить дань, заставил тысячи русских бедняков искать убежище в густых лесах, в пустошах и болотах империи; там одни становились отшельниками, питаясь корнями и травой, и проводили жизнь в религиозных размышлениях, а другие превращались в бандитов и разбойников и летом жили грабежом путников и ближайших городов, а зимой часто замерзали насмерть или погибали в пасти диких зверей. Именно банды подобных изгоев и положили начало общине донских казаков.

Хотя закон во многом был лишь мертвой буквой, все же еще оставались мудрый устав и правовые нормы Ярослава; даже раба нельзя было подвергнуть ни смертной казни, ни пытке в обход прямого распоряжения великого князя, однако муж обладал верховной властью над жизнью и смертью и свободой его жены и детей; а бедняки не имели никакого доступа к своему господину, которого, за исключением тех случаев, когда он участвовал в военном походе, редко кто видел помимо его бояр, вельмож и прислуги. Когда он объявлял войну или был вынужден обороняться с оружием в руках, под его знамена вставали все князья и бояре со своими вассалами; все, кто мог это себе позволить, вооружались и шли в бой без платы, и если одерживали победу, то эти бесплатные воины получали плату в виде добычи, взятой с врага. Московские силы полностью состояли из конницы, причем всадники не имели шпор, а стремена были настолько коротки, что они редко могли выдержать сильный удар от копья или дротика; конструкция их седел позволяла поворачиваться в любую сторону, чтобы облегчить применение их главного оружия – лука; также они носили с собой длинную пику, топор, саблю и палку с кожаным ремешком, на котором был подвешен покрытый шипами железный шар. Воины прикрепляли к руке длинный нож или кинжал, который использовали в самых крайних обстоятельствах, поводья они зацепляли мизинцем левой руки, а хлыст – мизинцем правой, он и завершал обычное воинское снаряжение. Однако многие бояре носили кольчуги, богато украшенные на груди девизами и эмблемами из серебра, и остроконечные шлемы, напоминающие меховую шапку; а прочие же облачались в шелковые кафтаны, подбитые шерстью, которые выдерживали сабельный удар, и пользовались круглым щитом, похожим на татарский. На знамени великого князя, который в знак его подчинения мусульманам увенчивали полумесяц и конский хвост, была изображена фигура Иисуса Навина во главе израильтян в тот миг, когда он приказал солнцу остановиться. Русские лошади были маленькие и неподкованные, но сильные и быстрые; и во время военных походов дружинники не брали с собой никакой иной пищи, кроме соли и проса, а иногда немного свинины, также при них были средства для растопки, топорик и медный чайник; останавливаясь на ночлег, они собирали травы, растущие вокруг лагеря, разводили костер и готовили отвар, хотя, проходя по бесплодным пустошам и степям, они часто не брали в рот ни крошки по два-три дня на марше. В это время им приходилось поддерживать существование случайно найденной добычей или варить то, что они имели при себе: листья, палки и траву; но князья и знать, как правило, располагали не таким скудным рационом и часто звали офицеров победнее разделить с ними трапезу, а отобедав, отдавали остатки простым дружинникам. Сыновья бояр с раннего возраста обучались тем видам забав и развлечений, которые впоследствии могли пригодиться им в военных действиях; охота, езда с копьем наперевес, стрельба из лука, бег и скачки наперегонки были их излюбленными занятиями, и самые умелые и искусные награждались призами из рук правителей. Но самым страстным образом русские люди любого класса, от беднейшего крестьянина до великого князя, увлекались азартными играми, особенно картами и костями; не так уж редко можно было увидеть сцену, когда землепашцы, устав от работы, сидели посреди поля, задумавшись над шахматами или шашками; а знать могла в одну ночь проиграть или выиграть дома, земли и рабов. Ростовщики брали самый непомерный процент, как это всегда бывало на Руси, обычно он достигал 20 процентов. Считали они по сорок и девяносто, а не сотнями и всегда пользовались татарскими счетами. Московские монеты были не круглые, а продолговатые, и до царствования Ивана на них были монгольские надписи; самая мелкая серебряная монета называлась деньгой, на ней с одной стороны было изображение розы, а с другой – надпись; шесть таких монет составляли алтын, двадцать – гривну, сотня – полтину, а двести – рубль, причем последний был введен и впервые стал изготовляться в виде кусочков серебра в правление Владимира Мономаха. В Новгороде на деньге была изображена фигура сидящего на престоле князя с распростертым перед ним человеком, и она стоила в два раза больше, чем московская; в Пскове на монете выбивали голову быка в короне, и у всех на оборотной стороне были надписи. Московские золотых дел мастера чеканили деньги для себя и занимались самыми вопиющими фальсификациями и отсекали части от монет, бывших тогда в употреблении; и любой прибывающий в Москву купец был вынужден, прежде чем войти в город, представить свои товары в указанное время и место перед посадником или другим должностным лицом, которое устанавливало на них цену, чтобы купец не драл с покупателей втридорога, и после этого ее уже нельзя было изменить, а также их нельзя было продать подданному до того, как их показали и предложили князю. Монголы учредили почтовые станции – ямы – по всему государству, на каждом из которых держалось определенное количество лошадей; так что, когда царские гонцы переезжали от одной к другой, они без промедления получали свежего коня. Но все путешественники в равной степени имели право воспользоваться этим удобством за плату в размере примерно шести денег на каждые 10 или 15 верст[237] и при наличии пропуска от великого князя; и если они загоняли коня в дороге, то они должны были вернуть вместо него другого или возместить его стоимость ямщику, то есть почтмейстеру, для передачи хозяину.

Бояре обычно строили себе большие дома с высокими потолками и окнами с тонкими листами слюды вместо стекол, их обставляли диванами, которые служили как для сидения, так и в качестве кровати; в каждом жилом помещении висела икона Спасителя, Богородицы или какого-либо святого, которому гости кланялись при входе, прежде чем обратиться к хозяину. Всякое общение между людьми обставлялось самыми большими церемониями; ни один боярин не ступал больше пяти шагов, к его услугам всегда была верховая лошадь или возок. В поездках его сопровождали несколько рабов, бежавших по бокам от коня, причем любой человек сравнительно высокого положения или богатства владел рабами во множестве; часто это были его же соотечественники, продавшиеся в рабство ради того, чтобы получить защиту и пропитание. Платье у всех русских состояло из длинного кафтана с поясом или кушаком и шубы; они отличались лишь по качеству и материалу в соответствии с положением владельца. Рукава и перед кафтана, как правило, шили из цветного шелка, и у знатных и богатых людей воротник вышивали жемчугом; шапки высокой остроконечной формы шились из черного меха, их носили и дома, и в чужой земле, потому что русские, как правило, брили голову; длинные волосы были знаком траура или того, что их носитель впал в немилость у великого князя. Широкие штаны, рукавицы и алые башмаки или высокие сапоги с острыми носами, а у крестьян – нож или топорик за поясом довершали обычный русский костюм, который весьма напоминал костюм современных персов.

О браках всегда сговаривались родители жениха и невесты, поскольку жениху никогда не разрешалось видеть до свадьбы лица своей невесты; закон не позволял заключать брак более двух раз или между родственниками до четвертой степени родства. Дословно следуя предписанию апостола о том, «епископ должен быть непорочен, одной жены муж», никто не мог стать священником до тех пор, пока не женится; должность священника передавалась по наследству, и, поскольку доходы церкви шли в основном на обеспечение монастырей, священнику приходилось ради пропитания возделывать участок земли, который выделяли для него в деревне; но если жена его умирала, он не мог повторно вступить в брак и должен был уйти в монастырь, где вливался в черное духовенство, то есть монашество. Из их числа избирались епископы и архиепископы, а их главу – митрополита – после падения Константинополя назначали сами русские в лице своего князя; и ему подчинялись архиепископства Твери, Рязани, Перми, Суздаля, Коломны, Чернигова и Сарая, а также монастыри, число которых было велико по всей империи, управляемые настоятелями или архимандритами. Церковные правила и уставы отличались чрезвычайной суровостью; в течение года церковь устанавливала сто девяносто пять обычных постов, а от ее высших сановников требовалось вечно воздерживаться от мяса, рыбы, молока и яиц, и священникам не разрешалось принимать участие ни в каких видах развлечений или прикасаться к какой-либо еде в постный день или до совершения богослужения. Службы проводились в церквях три раза в неделю, затем раз в день; и пока священники распевали молитвы или читали обычные фрагменты из Священного Писания, прихожане сопровождали их возгласами «Господи помилуй!» или плачем и ударами лба о землю. Главным московским монастырем был Троицкий, впоследствии Троице-Сергиева лавра, где погребены останки святого Сергия и где монахи свободно принимали всех посетителей от великого князя до самого скромного крестьянина, пришедшего туда пообедать из большого медного котла, в котором постоянно варился суп с травами. Однако многие священники и монахи часто уходили в густые чащи и заброшенные области России, где жили отшельниками в землянках, выкопанных собственными руками, или в тесных хижинах, стоящих на высоких столпах (по которым их называли столпниками), и питались только корнями и травами; а другие отправлялись в далекие племена саамов и самоедов у берегов Ледовитого океана или в другие отдаленные провинции империи, чтобы проповедовать против гнета и поборов, от которых страдали все, и старались обратить народ в христианство и преобразовать его. Обычное духовенство, чей пост передавался по наследству, одевалось в платье, весьма похожее на мирское, лишь с прибавлением большой широкополой шляпы, и все они ходили опираясь на посох; епископы и архиепископы носили черные митры и шелковые рясы, а их посохи увенчивались крестом; монахи же всегда облачались в черное. Они выбривали волосы на макушке и носили скуфью, а по бокам отпускали длинные волосы, которые, как и бороду, не стригли, как это было принято у священников греческой церкви. В течение многих лет русские епископы собирали десятину в Литве, пока их не заставил отказаться от этой практики языческий князь Витовт, который не желал, чтобы его страна беднела, обогащая при этом его же врагов – московитов.

Когда русский великий князь хотел жениться, по обычаю всем боярам империи рассылали приказ доставить своих дочерей в указанный день в его дворец. Всех явившихся провожали в официальное помещение, куда строжайшим образом не допускался ни один слуга мужского пола, после чего за закрытыми и охраняемыми дверями девушки должны были раскрыть свои лица, а князь шел перед ними и выбирал самую красивую себе в невесты[238]. Женщинам, кроме старых, не разрешалось ходить по улицам и посещать церкви или места общественных развлечений; до сих пор можно увидеть своего рода галерею или террасу у собора в Кремле, где царица и ее придворные дамы были строго скрыты от посторонних глаз при посещении церковной службы. Они не обладали никаким влиянием или авторитетом и, говоря о высших классах, проводили дни за шахматами и музыкой и всевозможными легкомысленными забавами, а тех, кто пытался сбежать от мужа, подвергали страшному наказанию: закапывали заживо. В низших классах жены крестьян обычно плели кружево, шили и пряли, и порой, в особые праздники, им с дочерьми позволяли развлечься на качелях в поле, при этом женщинам не разрешалось отнимать жизнь у каких-либо птиц или иных животных, поскольку все умерщвленное женскими руками считалось оскверненным и нечистым. Платье русской женщины очень напоминало мужское, но в присутствии посторонних людей они всегда были плотно закрыты. Они также носили серьги и браслеты с блестящими самоцветами, румянили и белили лица и чернили зубы.

Таково было состояние России и обычаи ее народа в то время, когда Иван III взошел на отцовский престол. Его воспитывали в строгом уединении до пятнадцати лет, затем представили боярам в качестве их будущего государя, согласно обычаю, который соблюдался в тот период в отношении русских князей; однако его сердце давно уже втайне восставало против рабского и униженного положения соотечественников: он видел пагубное воздействие этой деградации на их характер, которое приводило к беззаконию и развращенности во всей стране. Духовенство, чье влияние было в империи самым сильным после татарского, слишком часто навлекало бесчестье на свое сословие по причине деспотии, грабительских поборов и всяческих пороков; порой владыки-нехристи предавали их правосудию, и тогда они являли собой позорное зрелище священника, получившего справедливую награду за преступления от рук обычного палача. Многие монастыри в далеких от Москвы областях, вдали от ока митрополита, были немногим лучше разбойного логова; монахи даже выходили по ночам на дороги и грабили проезжающие купеческие караваны и повозки одиноких путешественников, ехавших без охраны. Дружины, спешно собранные для войны, затем разошлись по стране, не имея ни денег, ни дома, грабя угнетенных крестьян и деревни; и повсюду царила анархия и хаос. Но с царствованием Ивана в истории России была перевернута трагическая страница и началась новая, более светлая эра. Взойдя на престол в возрасте двадцати двух лет красивым юношей богатырского роста, он своей наружностью привлекал к себе подданных, и с первого же года его правления они верили, что ему суждено стать их избавителем. Отказавшись выплачивать дань хану и освободив народ от чужеземных тиранов, хотя это освобождение было достигнуто в основном за счет доблести его подданных, нежели его собственной храбрости или мастерства полководца, он обратил свои труды на восстановление закона и порядка и, возродив кодекс Ярослава, дал народу другие, новые законы, более подходящие к эпохе и обстоятельствам, и попытался облегчить положение беднейших классов, наложив узду на те невыносимые притеснения, которым подвергала их знать. Он отменил временное ополчение и организовал регулярную армию, которая при помощи также введенного им огнестрельного оружия и артиллерии умело сражалась с ним в его многочисленных войнах; однако его характер был запятнан безжалостной и беспринципной жестокостью, которую мы слишком часто видим в реформах и действиях деспотов-победителей, несмотря на всю их мудрость. «Редко основатели монархии, – пишет Карамзин, – славятся нежною чувствительностию, и твердость, необходимая для великих дел государственных, граничит с суровостию… История не есть похвальное слово и не представляет самых великих мужей совершенными. Иоанн как человек не имел любезных свойств ни Мономаха, ни Донского, но стоит как Государь на вышней степени величия. Он казался иногда боязливым, нерешительным, ибо хотел всегда действовать осторожно. Сия осторожность есть вообще благоразумие: оно не пленяет нас подобно великодушной смелости; но успехами медленными, как бы неполными, дает своим творениям прочность. Что оставил миру Александр Македонский? – Славу. Иоанн оставил Государство, удивительное пространством, сильное народами, еще сильнейшее духом правления, то, которое ныне с любовию и гордостию именуем нашим любезным отечеством».

В 1430 году, в начале царствования Василия, его дед, знаменитый литовский князь Витовт, скончался в Вильне в возрасте восьмидесяти лет. За некоторое время до этого он окрестился в православие и взял имя Александр. За год до своей кончины он созвал в литовском городе Троки[239] мирный съезд государей, что было в те время очень редким событием, и принимал их в течение семи недель с необычайной пышностью и всевозможными забавами, развлечениями и пирами; так что, по словам польского летописца, там «много пили, но мало работали». По этому случаю туда явился и московский князь Василий III, тогда пятнадцатилетний мальчик, а также русские князья Твери, Рязани и Одоева, князь Мазовецкий, гроссмейстер ордена тевтонских рыцарей, крымский хан, князь Валахии и посол греческого императора Иоанна Палеолога.

В этот период иноземным купцам не разрешалось торговать с Москвой; и хотя все европейцы могли вести свободную торговлю в Новгороде, турки и татары были вынуждены ограничиваться в своем движении Холопьим городом, который стоял примерно в 20 километрах от Новгорода, но до наших дней от него осталось ни единого следа или камня. Новгородцы, в отличие от большинства славянского народа, были смелыми и умелыми моряками и нанимались в команды многих кораблей, заходивших в их порт; и еще в середине XVI века русские корсары из Новгорода наводили страх на берега и рыбацкие деревушки Прибалтики.

В царствование Ивана Великого в России увидели первые часы, это был подарок от короля Дании его старшему сыну; но московиты решили, что эта вещь заколдована или в ней сидит злой дух, присланный причинить вред их стране, и часы поспешно вернули дарителю, хотя и с многими выражениями благодарности и признательности.

Глава 3.

Правление Ивана Васильевича. Его завоевания. Брак с византийкой Софьей. Церковь. Новый кодекс законов. Война с Дешт-и-Кипчаком. Посольства в Москву

В то время, когда Иван взошел на московский трон, население его империи составляло 6 миллионов человек; и, несмотря на то что в течение своего долгого сорокачетырехлетнего правления ему удалось значительно увеличить свои владения, количество жителей возросло всего лишь до 10 миллионов из-за многочисленных и кровопролитных войн. Старинный писатель Ричард Иден в XVI веке отмечает, что «московиты, по-видимому, являются единственным народом, который никогда не наслаждался благами мирной жизни, ведь если бы сама природа не поставила столь сильную преграду вокруг его территорий, сделав их почти неприступными, они были бы уже неоднократно стерты с лица земли». Иван еще в раннем возрасте женился на Марии, дочери Бориса, великого князя Тверского; и после смерти Бориса он захватил княжество его сына и преемника Михаила, якобы в отместку за нападение на Москву тверской армии в царствование предыдущего князя. Князь бежал в Литву, где и умер изгнанником; через несколько лет Иван под тем же предлогом завладел Рязанским княжеством, чей правитель Федор был женат на его сестре Софье, и привез пленными в Москву двух собственных племянников: Ивана и Федора.

Иван ввел в России порох и артиллерию, и по его распоряжению из Венеции выписали итальянца Аристотеля Фьораванти[240], который отлил в столице множество пушек, и они оказались для Ивана чрезвычайно полезными в его многочисленных походах и поставили его на равную ступень с татарами, которые, видимо, первоначально знали секрет пороха, хотя и строго хранили в тайне его состав, а через какое-то время перестали им пользоваться. Тот же мастер переделал московские монеты, все еще обезображенные татарскими буквами, и выбил на них надпись на русском языке, а также перестроил в Москве несколько церквей, в частности кремлевский Успенский собор.

После коронации Иван принял титул царя, и с тех пор так стали зваться все его преемники и все европейские государи обращались к правителям России, именуя их этим титулом; в письме короля Филиппа Кастильского в 1504 году он применен не только к Ивану, но и к его старшему сыну. Слово «царь», которым на Руси всегда назывались монгольские ханы, кроме того, иногда переводилось словом «император»[241] при дворах иностранных государей при упоминании великого князя, но это всегда вызывало упорное сопротивление со стороны поляков, которые с крайней ревностью относились даже к малейшему росту власти или влияния их враждебных русских соседей. Но до своей смерти Иван расширил свои титулы до царя и самодержца всея Руси, великого князя Владимирского, Московского, Новгородского, Псковского, Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятского, Болгарского и проч., государя и великого князя новгорода, Низовских земель, Черниговского, Рязанского, Полоцкого, Ржевского, Бельского, Ростовского, Ярославского, Белозерского, Удорского, Обдорского, Кондийского. В свою очередь, он именовал царем германского императора, шведского короля, князей Пруссии и Ливонии и турецкого султана, а к папе обращался всего лишь как к доктору.

Как только Иван унаследовал московский венец и, бросив вызов золотоордынской власти, отказался принести присягу на верность, хан собрал многочисленное войско и отправился на Русь, чтобы покарать мечом мятежного вассала. Однако царь, предвидя такое обстоятельство, спешно призвал солдат из всех сословий населения и таким образом сумел собрать еще более многочисленную народную армию, чем когда-либо ступала по донским степям; московский историк пишет: «Ополчение наше (говорят Летописцы) колебалось подобно величественному морю, ярко освещенному солнцем». Их число и грозный вид вселили ужас в сердце татарского владыки, и он отвел свои войска, не рискуя вступить в битву или нанести удар; и Иван, чтобы удовлетворить жажду своих людей к войне и грабежу и чтобы она не пропала даром, отправил их под началом самого опытного из своих военачальников на Казань, а сам вернулся в Москву. Казанским ханством по-прежнему правил хан из улуса Джучи Мамутяк (Махмуд), сын Улу-Мухаммеда, которого в Дешт-и-Кипчаке сменил его племянник Ахмад, давнишний заклятый враг Мамутяка; и Иван, воспользовавшись этой распрей между монголами, заключил временный мир с Дешт-и-Кипчаком, который, закрыв глаза на тот факт, что гибель Казани лишь станет предвестником его собственного разрушения, с нетерпением наблюдал и ждал падения братского ханства. В 1469 году, или 6847 по русскому календарю, московское войско появилось у стен укрепленного города и вскоре пушками и ядрами пробило в них брешь. Через несколько дней город был взят яростным штурмом; хан пал в бою, и русские оставили в Казани гарнизон и посадили на престол Алегу[242], сына предыдущего хана. Начиная с этого времени Казань в течение многих лет была немногим более чем русским вассальным княжеством. Иван назначал всех ее ханов, а после того, как Алега проявил недовольство этим подневольным состоянием, направил тайный приказ русским военачальникам, которые командовали тамошним гарнизоном, о том, чтобы немедленно его сместить и доставить в Россию. В исполнение приказа, чтобы предотвратить попытки спасения или бунта, русский военачальник пригласил хана на пир и всяческими уговорами и соблазнами напоил его до бесчувственности и велел перенести его в повозку в этом состоянии, будто бы для того, чтобы доставить его в ханский дворец, а сам приказал тайно вести его к московской границе. Возле границы московских владений их встретил отряд вооруженных всадников, которые, связав несчастного хана, отвезли его в столицу, где после долгого заточения его пленником отправили в Вологду, где он и оставался, пока его не освободила смерть. Его мать и двоих братьев также вывезли из Казани в Белоозерский монастырь; матери вернули свободу, так как крымский хан пожелал на ней жениться, впоследствии она снова вернулась в Россию, чтобы разделить плен со своими сыновьями. Из них старший, по имени Худайкул, согласился принять крещение и отправился в Москву, где женился на Евдокии, второй дочери Ивана, и остаток жизни провел под именем царевича Петра; а семья младшего сына Мелик-Тагира, впоследствии принявшая христианство, окончательно обосновалась в Московии.

Между тем после свержения Алеги Иван назначил правителем Казани Мухаммед-Амина, младшего брата Алеги; но этот хан, хотя и восставал против русских и несколько лет правил независимо, сделался чрезвычайно непопулярен среди подданных, так как пытался не дать им совершать набеги на Сибирь, Дешт-и-Кипчак и другие соседние государства, и в 1519 году татары прогнали его из своего царства. Во время войны с Казанью соседняя Вятская республика, новгородская колония, сначала объявила о своем нейтралитете по отношению к обеим воюющим сторонам; однако Новгород, сознавая, что теперь взгляд Ивана обратится к нему, смелее призвал свою провинцию объединиться с Псковом и двенадцатью городами-данниками и вступить в общую войну против Московии, чтобы помешать планам честолюбивого князя, и, соответственно, начал с изгнания царских воевод со своей земли. Главной зачинщицей этого движения была Марфа, богатая вдова бывшего посадника, которая, охваченная романтической страстью к Александру-Витовту, литовскому воеводе, пожелала принести свою страну в приданое человеку, царившему в ее сердце. Ее желание еще более усиливалось из-за пророчества бывшего архиепископа Евфимия, который при рождении Ивана предсказал, что он принесет погибель их республике. Своим безграничным гостеприимством и щедростью Марфа приобрела огромное влияние среди горожан всех положений; ее терем всегда был открыт для любого путника; и великий вечевой колокол Новгорода, по звуку которого посадники и сановники привыкли собираться[243] и обсуждать на торжественном совете важнейшие государственные дела, теперь созывал гостей к ней на пышные пиры.

Новгородцы, согласившись на предложения Марфы, которая утверждала, что, отдав свой город под защиту Литвы, они обеспечат ему поддержку этого могущественного княжества и Польши, объявили, что навечно сбрасывают владычество и верховную власть царя; и в 1470 году республика по официальному договору подчинилась литовскому князю Александру. Он назначил городского архиепископа управлять главными делами и ежегодную дань в уплату за свое покровительство в размере 100 тысяч рублей – громадную сумму, притом что его покровительство оказалось для них совершенно бесполезным во время их величайшего бедствия.

Получив известие об этом акте неповиновения, Иван немедленно объявил Новгороду войну и семь лет беспощадно боролся с его жителями. В течение этого времени его войска овладели Пермью и севером, где он потребовал дани от лапландцев далеко на запад Норвегии вплоть до самого Тронхейма и, запретив всякие коммерческие сношения, существовавшие до тех пор между Норвегией и Новгородом, а через нее с городами Ганзейского союза, таким образом отрезал республику от одного из главных источников ее богатства. В 1476 году по его приказу на реке Нерве был за год построен город и крепость Ивангород; эта река образует границу между Новгородом и Ливонией; и через год после победы над новгородцами в долгой и кровавой схватке на реке Шелони он принял их безоговорочную капитуляцию и назначил в Новгород русского губернатора.

Но этот сановник, повинуясь приказам своего царственного повелителя, потребовал от республики принять в своих стенах московских бояр, дав им такие же привилегии, как и своим собственным гражданам, отдать ему под резиденцию дворец Ярослава и отменить народное вече. Возмущенные его требованиями горожане собрались на рыночной площади шумной толпой и напали на дома бояр, которых подозревали в измене родине и преданности интересам Руси, выволокли их несчастных хозяев на улицу и разорвали в клочья, а дерзкого посланника царя выгнали из города. Но мятеж был быстро и строжайшим образом подавлен; Иван выступил на Новгород и, войдя в зал правосудия, выразил посадникам свое твердое намерение столь же безраздельно господствовать в их городе, как и в Москве. Он приказал схватить Марфу и самых богатых горожан и доставить в оковах к нему в столицу, в то же время конфисковав их имущество; 15 января 1478 года народное вече было навсегда распущено, а несколько дней спустя он отправил в Москву триста телег, груженных золотом, серебром и драгоценными камнями, не считая множества повозок с мебелью и разными товарами, вместе с самыми могущественными и влиятельными горожанами, а вместо них поселил в Новгороде московских мастеров и переселенцев, чтобы город совсем уж не опустел. Он посадил в тюрьму сорок девять немецких купцов, находившихся в Новгороде, и присвоил товары, принадлежавшие Ганзейскому союзу; хотя позднее он освободил их из заключения, и они отплыли в Гамбург. Однако корабль затонул, не дойдя до места назначения, и почти все злополучные купцы погибли, и их печали и горести окончились в темных, бесприливных волнах Балтийского моря.

Среди прочих трофеев своей победы Иван доставил из Новгорода в Москву большой вечевой колокол и велел повесить его на колокольне Ивана Великого в Москве.

Новгороду так и не удалось оправиться после этого страшного и разрушительного удара, однако к концу XVI века там все еще насчитывалось 400 тысяч жителей. В этот период, надеясь освободиться от тиранической власти Ивана Грозного, он вступил в тайный договор с Польшей, с которой Грозный тогда вел войну; и когда в 1570 году о сговоре стало известно, он выступил на город и обрушил на него лютую кару, которая по своей жестокости может сравниться лишь с немногими другими, запятнавшими страницы истории чудовищным и омерзительным свидетельством человеческих преступлений и изуверств. Устроенный им в городе кровавый трибунал, который по праву заслужил так именоваться, ежедневно казнил, нередко подвергая их чудовищным пыткам, по пять сотен несчастных новгородцев; царь отдал на опустошение всю окружающую местность, улицы города запрудили 60 тысяч тел погибших и умирающих, и все эти ужасы прекратились лишь после того, как трупы настолько загрязнили воды Волхова, что в русском лагере появилась чума. Как и следовало ожидать, эти две осады крайне встревожили иноземных купцов, которые до той поры вели с Новгородом обширную торговлю, и помешали им и дальше жить в городе или вести с ним какие-либо коммерческие дела. Отчасти тамошняя торговля перешла в Ревель, когда тот попал под власть шведов, а основание Санкт-Петербурга положило окончательный конец коммерческому господству древнего города. Иван III даже лишил город архиепископа, и его место какое-то время пустовало; но по настоятельной просьбе граждан спустя несколько лет он назначил новгородского епископа, хотя тот получил лишь очень небольшую долю доходов и десятины, которые прежде были выплачивались его предшественникам и затем были конфискованы и присвоены алчным царем. Бывший архиепископ Феодосий, которому удалось вымолить у Ивана жизни множества жителей, в 1478 году был отправлен в Чудов монастырь, где и окончил свою беспокойную, полную событий жизнь в мире и покое своей кельи.

Вскоре после Новгорода последовала осада и подчинение Пскова; также и Вятка присоединилась к владениям царя, после того как ее трех ее главных посадников повесили над городскими воротами; а в 1496 году русские войска, дислоцированные в Казани, отразили нападение на нее сибирского хана, последовали за врагом через Уральские горы в болотистые пустоши Обдорского края, где истребовали с самоедов и остяков ежегодную дань в виде нефти и меха. Они привезли в Москву несколько вождей этих северных племен, и тех поразило великолепие теремов по сравнению с их убогими землянками, карет и лошадей и прекрасно одетых горожан, которых они видели по всему городу, так что они сразу же предложили Ивану признать его владычество и вернулись с грузом подарков, чтобы поведать на берегах Оби об удивительной мощи и богатстве его империи. В Пермь и другие северные провинции царь назначил вице-губернатора, чья резиденция сначала располагалась в Холмогорах, а затем в Новохолмогорах, городке на побережье Белого моря, который позже стал известен как порт и город Архангельск.

Польша с тревогой наблюдала за победами своего могущественного соседа и после падения Новгорода заключила союз с кипчакскими татарами и объявила войну России. Иван направил армию в Литву и захватил несколько пограничных городов; но в 1413 году московиты потеряли важную крепость Смоленск, считавшуюся оплотом их империи, и вернули ее уже лишь в 1514 году, когда Смоленск был взят сыном Ивана Василием и с тех пор всегда принадлежал России. Однако вскоре Москва заключила с поляками перемирие, после того как их король Казимир тщетно взывал о помощи к Венгрии; но между татарами и русскими по-прежнему существовала вражда, и на протяжении многих лет они вели между собой страшную войну. В 1490 году сербы, которые до той поры оставались польским протекторатом, разгневались на оскорбление, нанесенное их послам в Вильне, и предложили свою преданность русскому царю. В то время, хотя Валахия находилась в руках турок, на Молдавию поочередно претендовали то Венгрия, то Польша, и изгнание ее князя Александра узурпатором по имени Богдан стало поводом к длительной войне со второй державой и привело к османскому вторжению в Польшу в 1498 году, и, хотя туркам не удалось одержать решающей победы, они все же, по своему обыкновению, разграбили и опустошили страну.

В то время как войска Ивана одерживали победы за границей и он объединил под своей властью последние независимые княжества Руси, он не пренебрегал и внутренними делами своей империи и энергично трудился над ее реформой, хотя, вместо того чтобы исследовать и искоренить всяческие злоупотребления, он предпочел подавить их железной рукой деспотизма, и таким образом они сохранились, но в скрытом виде, чтобы лишь с еще большей силой возродиться в правление другого царя и принести еще более богатые и изобильные плоды. Прежде всего, величайшая коррупция пронизывала все ветви церкви; ее вариант Писания страдал неточностями, а читали его невежественные и пропитанные суевериями священники; и после падения Константинополя, где греческая вера пришла в упадок и латинский язык давно уже распространился и преобладал на большей части государства, русские митрополиты и епископы были в основном московитами и избирались Русским синодом, и в церковные службы постепенно и почти неосознанно было введено множество изменений. В империи уже возникла любопытная секта инакомыслящих – стригольников, их учение разлетелось во всей стране, и по сей день его разделяют множество монастырей государства; а в начале правления Ивана в Москве распространилась ересь жидовствующих, основанная литовским иудеем Захарией. Они отрицали божественность Христа, ввели у себя множество необычных обрядов и находили новообращенных не только среди граждан всех сословий, но даже и среди высших сановников церкви. Приверженцы этого вероучения сурово карались, и к ним принадлежал Иван Курицын, дьяк, которого в 1505 году сожгли при собрании народа как еретика. В царствование отца Ивана Василия в России поднялись большие волнения, когда митрополит всея Руси Исидор признал догматы и главенство римской церкви. В 1432 году патриарх Константинопольский назначил его на освободившийся высокий пост; и русские авторы не стеснялись утверждать, что своим назначением он обязан интригам тайных эмиссаров папы, которые затем в Византии тщетно пытались объединить в унии с католиками раскольническую и схизматствующую Восточную церковь. Вскоре после вступления Исидора в сан римский папа пригласил его принять участие в Ферраро-Флорентийском соборе, где ожидалось присутствие самого понтифика, германского императора, кардиналов и множества прелатов; и его с превеликой торжественностью сопровождал до границ архиепископ Новгородский и целая когорта московских священнослужителей. Прибыв в Италию, он не только заявил о приверженности Москвы папскому престолу, но и был возведен понтификом в сан кардинала и вернулся в Россию, облаченный в пурпурную мантию и алую шапочку своего нового звания в католической церкви и наделенный полномочиями папского легата. Однако в Москве его ждал непредвиденный прием; при въезде в столицу его встретила мрачная и зловещая тишина, и, когда он прибыл в Благовещенский собор, чтобы принести благодарственную молитву за свое благополучное возвращение, и помянул имя папы Евгения сразу после царя, вокруг собора поднялся гневный шум; митрополита схватили, и ему лишь с трудом удалось спастись от рассерженной толпы, и Василий с негодованием бросил ему упрек как предателю веры и отчизны, приказал конфисковать его имущество, а самого его заключить под стражу в келье Чудова монастыря. Но благодаря помощи дружески настроенного священника Исидору в конце концов удалось бежать и добраться в Рим, где папа принял его самым благосклонным образом и затем отправил в Константинополь, чтобы снова попытаться примирить несогласные ветви церкви и склонить их к признанию верховенства латинского понтифика. Эти махинации, которые со временем, вероятно, могли бы преуспеть вследствие религиозного безразличия и легкомыслия греков, были, однако, прерваны последним турецким вторжением и завоеванием Константинополя; и Исидор, отступив в Рим перед неверными, провел там всю оставшуюся жизнь, получив титул и сан патриарха Константинопольского.

Русский священнослужитель по имени Иона, который стал его преемником на посту московского митрополита, впоследствии обратился к папе с длинным письмом[244], где указал на возражения русской церкви против римских доктрин, и после смерти соотечественники внесли его в длинный перечень своих святых. В правление его преемника Феодосия, избранного митрополитом в 1462 году, Иосиф, патриарх Иерусалимский, спасаясь от гнета египетского султана, отправился из Палестины в Россию с намерением найти там приют, но смерть застигла его еще до того, как он успел уехать дальше крымской Каффы. Его брат, однако, прибыл в Москву с благодарственными письмами к митрополиту и был рукоположен в архиепископы Кесарии синодом русских епископов; этой был первый засвидетельствованный случай вмешательства России в дела церквей Востока. Через пять лет после избрания Феодосий добровольно отрекся от своего высокого сана и ушел в Чудов монастырь, где, приведя к себе в келью бедного и слабого старика, он прислуживал ему и, смиренно подражая Божественному Учителю, ежедневно обрабатывал его язвы и омывал ноги. Его преемником в сане митрополита стал священник по имени Филипп. В 1587 году, спустя почти полтора века после падения Константинополя, греческий патриарх Иеремия прибыл в Россию, чтобы просить денег и помощи для восстановления оскверненных церквей Византии, и в благодарность за оказанный ему в Москве почетный прием одарил ее митрополита патриаршим титулом. Но в 1475 году, во время понтификата Павла II, возникла еще одна возможность поместить пространную Российскую империю под отеческую власть главы латинской церкви. После падения Византии Фома Палеолог, брат последнего императора Константина и деспот Мореи, в течение шести лет держался на своем полуострове против турок; но греческие города поддавались захватчикам один за другим, и он бросил тщетные попытки защитить свою провинцию и уехал в Рим вместе с дочерью Софьей, единственной наследницей его династии; и там, приняв западное католичество, они жили под покровительством папы, получая от него пенсию в 5 тысяч ливров. После смерти царицы Марии, оставившей лишь одного сына, ее супруг Иван предложил отдать ему в жены греческую принцессу, и Павел, надеясь, что Софье удастся обратить царя, охотно рекомендовал ее отцу принять предложение и послал ее в Россию в сопровождении кардинала Антония и большой и блестящей свиты. Чтобы произвести впечатление на внушаемый народ, Антоний заявил, что намерен публично прошествовать в Москву с высоко поднятым распятием в окружении католических священников. Но против этого с негодованием выступил митрополит Филипп, сказавший царю: «Если ты его почтишь, то он – в одни ворота в город, а я – в другие ворота вон из города! Не только видеть, но и слышать нам о том не годится; кто чужую веру хвалит, тот над своею верою ругается». Надеждам католиков не суждено было сбыться также и по причине легкомыслия самой Софьи, которая, даже не попытавшись убедить супруга признать папский престол, сразу же по прибытии в Москву согласилась соблюсти обычай, требуемый от русской царицы, и перешла в русскую веру.

Все государство было охвачено уверенностью, что в 7000 (1491 нашей эры) году наступит конец света, и потому чем ближе подходил этот срок, тем в большее уныние погружалась Россия. Бояре строили церкви в надежде искупить грехи; разбойники с большой дороги сдавались властям или постригались в монахи; стране угрожал голод, так как народ совершенно забросил сельскохозяйственные работы, считая, что к следующему лету на свете не останется никого в живых, чтобы пожать плоды их труда. Разбойные шайки в то время наводнили страну от края до края, против них принимались жесточайшие законы, и каждый вор, застигнутый с поличным, но не достойный смертной казни, подвергался ужасным пыткам; Иван также постановил, чтобы светские законы применялись и к священникам, которые до той поры судили исключительно по церковному уставу, так что однажды, когда судья велел повесить священника за воровство и митрополит изложил это дело перед государем, тот коротко заметил: «По древнему отечественному обычаю повесили не священника, а вора» – и отпустил судью без упрека. Казнили всегда повешением или удавлением; если кто заставал вора на месте преступления, он имел право убить его безнаказанно при условии, что впоследствии доставит труп в суд и объяснит все обстоятельства произошедшего. Никто из подданных не имел права пытать другого, даже раба, и преступников привозили в Москву или в один из крупных городов на суд; однако это, как правило, происходило только зимой, поскольку летом военные походы отвлекали внимание властей от прочих дел. Иван обычно выставлял на поле 150 тысяч человек, исключительно всадников, так как до царствования его сына пехота, по всей видимости, никогда не входила в регулярную армию Москвы. Обычно в течение теплых месяцев лета они стояли лагерем подле Москвы; и 20 тысяч человек ежегодно составляли гарнизоны многочисленных крепостей или охраняли незащищенные берега Дона.

В 1497 году, или в 7006 от Сотворения мира, царь обнародовал новый свод законов, который предписывал, что если преступника оштрафуют на рубль, то он должен также заплатить два алтына судье и восемь денег дьяку; а если две противных стороны договорятся до того, как суд вынесет решение, с них тем не менее должна взиматься та же сумма. Когда дело решалось в соответствии с установленным правилом с помощью поединка между истцом и ответчиком, побежденный и, следовательно, виновный по закону должен был отдать судье свое оружие и полтину, помимо выплаты установленного штрафа в доход государства, пятидесяти денег дьяку и четырех алтынов приставу. Но если пострадавшая сторона понесла какой-либо ущерб по вине злоумышленника, будь то поджог, смерть друга, грабеж или кража, ей полагалась соответствующая компенсация за счет имущества виновного, который, кроме того, должен был выплатить обычный штраф судье и приставу, также виновных часто приговаривали к телесным наказаниям в зависимости от степени вины. Убившие своих господ, церковные и головные тати[245], те, кто тайно пронес свои вещи в чужой дом, а затем сделал вид, будто их украли, поджигатели и изменники подлежали смертной казни. Того, кого впервые признавали виновным в воровстве, приговаривали к штрафу и порке; но если он повторно совершал то же преступление, то наказанием ему служила смерть. А если у осужденного вора было недостаточно имущества, чтобы возместить ущерб истцу, он должен был перед тем, как понесет наказание, прослужить тому какое-то время в качестве раба. Наместники областей, не обладавшие полномочиями выносить приговор, могли постановить, что одна из сторон должна уплатить небольшой штраф, а затем отправить дело на рассмотрение обычным судьям; и тот, кто обвинял другого в убийстве, грабеже или воровстве, должен был поехать в Москву и найти пристава, чтобы тот арестовал преступника и доставил его в столицу к назначенному дню для ответа на обвинение. Если ответчик отрицал, что совершил преступление, даже если истца поддерживали свидетели, он имел право решить спорное дело поединком, и в таком случае он говорил: «Отдаю себя правосудию Господа и меча и желаю честного поля и поединка». Любая из сторон могла выставить против себя замену и использовать любое оружие, кроме огнестрельного и лука, хотя обычно они бились на кинжалах и копьях; обоих поединщиков поддерживали зеваки и друзья, которые становились вокруг и наблюдали за тем, чтобы все прошло честно и по справедливости. Однако все участники процесса самым бесстыдным образом давали и получали взятки, включая судей; так что лишь немногие бедняки имели шанс выиграть дело богачей, тем более что их не допускали до личной аудиенции с князем.

Женившись на принцессе Софье, Иван велел поместить на свое знамя греческого двуглавого орла, а в центре на щите поместил фигуру дракона и святого Георгия, которые раньше изображались на флаге Москвы; и эта эмблема, сменив три треугольника – древний герб великих киевских князей, стала с тех пор официальным гербом Российской империи.

После окончания своей первой войны в 1469 году Иван в течение шести лет регулярно выплачивал дань Дешт-и-Кипчаку; но когда Софья узнала, что монгольские военачальники по договору живут прямо в царском дворце, где пристально наблюдают за каждым его действием и решением; увидев, как ее супруг стоит перед ними с непокрытой головой, и услышав об унизительных церемониях и оскорбительной позе, которую он должен был принимать, выслушивая ханских послов, которые вскоре после ее свадьбы с царем явились собрать дань, Софья с негодованием сказала ему, что, оказывается, вышла замуж за татарского раба. Жестоко уязвленный ее упреком, в то время когда его государство полнилось недовольными и обездоленными людьми, которые, разочаровавшись в своих былых надеждах, возлагавшихся на царя в начале его правления, и осуждая вялую и осторожную политику своего монарха, громко роптали против его неспособности воспользоваться благоприятным моментом и вслед за своими казанскими победами избавить народ от позорного и невыносимого ярма, Иван пообещал Софье освободить по крайней мере Кремль от присутствия тиранов и в исполнение обещания направил официальное посольство в Сарай, через которое сообщил Ахмаду, что царице было видение свыше, что нужно разрушить ту часть дворца, где проживали монгольские посланцы, и построить на этом месте храм во славу Всевышнего. Он добавил, что если хан любезно разрешит Софье исполнить Божью волю, то он предоставит ханским сановникам другое подходящее жилье; но когда Ахмад на это согласился и здание снесли, взамен татарам не предоставили никакого иного места жительства, и они с негодованием покинули Москву. Так как у хана возникли разногласия с его союзниками в Польше, он не смог пока что отомстить за это вероломство; а в следующем году, когда его посланники прибыли в Москву за данью, царь велел всех их казнить и послал сказать их господину, что время рабства прошло. Об этом сразу же стало известно в народе, и москвичи предались самому безумному ликованию; портрет Ахмада привязали к лошадиному хвосту, протащили по улицам и бросили в воду реки Москвы; кресты на церквях, которые монголы увенчали позолоченными полумесяцами после завоевания Руси, теперь были подняты над символом мусульманской веры; однако их радость прервало известие о том, что татары собирают все свои войска в последнем и отчаянном усилии сохранить свою власть в Европе и, объединившись с внушительной армией поляков, готовятся идти на Русь.

Новгород только что пал после семилетней войны, и взятая там добыча обогатила сокровищницу царя: армия, хорошо снаряженная, обеспеченная всем необходимым, воодушевленная своими победами на севере, теперь могла встретить недруга лицом к лицу; крымский хан в союзе с Москвой отправился к ней на помощь в Литве; но Ивану, хотя он и вступил в противостояние, по-видимому, всегда не хватало самообладания и мужества; опасаясь потерять все из-за преждевременного удара, он был охвачен внезапным приступом страха и нерешительности, когда он осознал, какую поднял бурю и что она вот-вот обрушится, как ему представлялось, прямо на его голову. Царицу для пущей безопасности он отправил в Белозерский монастырь, а сам бы охотно засел в укрепленной столице и договорился бы о перемирии с врагом, но отступать уже было поздно. Казалось, вся Россия взяла в руки оружие, чтобы вступить в смертельную борьбу; и крестьяне с топорами, и дворяне с луками спешили навстречу вражеской конницы; и царевич, который командовал передовыми московскими силами на Оке, откуда Иван в спешке отступил к Москве, и был готов решительной обороной ответить на все попытки монголов переправиться через реку, отказался подчиниться категорическому приказу отца оставить свои позиции и вернуться. Взволнованный народ обвинял своего государя в низкой трусости, за чем неизбежно последовал бы мятеж, если бы Иван вовремя не прислушался к дружественному голосу и предостережению церкви. «Когда такие тьмы народа погибли и церкви Божии разорены и осквернены, кто настолько каменносердечен, что не восплачется о их погибели! – восклицает святой отец, обращаясь к своему государю, который с тревогой осведомился, нельзя ли еще о чем-то договориться. – Устрашись же и ты, о пастырь – не с тебя ли взыщет Бог кровь их, согласно словам пророка? И куда ты надеешься убежать и где воцариться, погубив врученное тебе Богом стадо? Слышишь, что пророк говорит: «Если вознесешься, как орел, и даже если посреди звезд гнездо совьешь, то и оттуда свергну тебя, говорит Господь»… Не слушай же, государь, тех, кто хочет твою честь в бесчестье и славу в бесславье превратить, и чтобы стал ты изгнанником и предателем христиан назывался»[246]. Уважаемый епископ Ростовский Вассиан смело обратился с письменным увещеванием к царю, в котором среди прочих доводов приводит и такой: «Ты боишься смерти, но ведь ты не бессмертен! Ни человек, ни птица, ни зверь не избегнут смертного приговора. Если боишься, то передай своих воинов мне. Я хотя и стар, но не пощажу себя, не отвращу лица своего, когда придется стать против татар»[247].

Стыдясь своей нерешительности, вызвавшей столь унизительные упреки, Иван вернулся в лагерь на Оке, к которой подступали хорошо вооруженные и опытные татарские войска под командованием Ахмада; однако их авангарду, двигавшемуся в нескольких верстах перед основной армией, суждено было исправить бесчестье и медлительность Ивана и обратить ход и судьбу кампании в пользу Москвы и царя. Быстрым броском по степям эскадроны под началом звенигородского воеводы и царевича, с отрядом татар под командованием их крымского союзника сумели ускользнуть от бдительного ока врага, проникли в самое сердце Дешт-и-Кипчака, взяли город Сарай, который разрушили до основания, и поспешно вернулись к своим границам, прежде чем монголы успели закончить стремительное и беспорядочное отступление. Однако движение мусульман, которые немедленно получили известие об этой внезапной атаке, было перехвачено гетманом донских казаков, от рук которых полегло более трети татарского войска в страшной битве на волжских берегах, а остальные обратились в бегство. Немногие из рассеянных беглецов, слабые и израненные, наконец-то добрались до тлеющих пепелищ, где когда-то стояли их дома, и объявили испуганным и разоренным соплеменникам, которые, обезумев от тревоги, выбежали им навстречу, о полном разгроме хана и о том, что Русь навсегда освободилась от их хватки, в которой они держали ее на протяжении стольких веков.

Война окончилась столь удачным завершением – хотя на протяжении еще многих лет монголы не оставляли московитов в покое, – и Иван со своей армией с триумфом вернулся в столицу, где победы его генералов уничтожили всякое воспоминание об обвинениях в трусости и нерешительности, которые москвичи еще совсем недавно выдвигали против своего монарха, а его колебания теперь приписывались гуманной и прозорливой политике, так как он, не желая проливать кровь подданных, не хотел вести всю русскую армию на врага, которого, как оказалось на деле, можно победить такими малыми и незначительными силами. Примерно в то же время царь восстановил своего племянника Ивана в отцовском княжестве, хотя и зависимом от Москвы; однако молодой князь умер через несколько лет, оставив троих сыновей: Василия, Федора и Ивана, причем двое старших долго оспаривали обладание княжеством, и на несколько месяцев оно стало несчастной жертвой гибельной и опустошительной междоусобицы. В конце этого периода Федор погиб в бою, сражаясь в Рязани против собственного брата, который, однако, получил столь тяжелую рану, что пережил свою победу лишь на несколько дней и был похоронен вместе с остальными погибшими среди полей в окрестностях города, где на поле страшной битвы еще долго стоял воздвигнутый в память о ней дубовый крест. После смерти обоих претендентов власть в княжестве захватила их мать, но ее права оспорил Иван, младший сын. Он заключил союз с татарами, отправил ее в монастырь и обратился за помощью к Василию II, который тогда царствовал в Москве. Но царь, услышав, что Иван вступил в брак с дочерью крымского хана, с которым он вел войну, приказал арестовать его военачальников и поместить под стражу и, чтобы предотвратить восстание в Рязани, расселил тамошних жителей по поселениям в разных уголках своей империи. В 1521 году, когда казанские татары вторглись на Русь и осадили Москву, Иван в наступившей смуте бежал из заточения в Литву, где умер в безвестности, и его отеческое наследство отныне было включено в обширные владения Московии.

Подобная же участь ожидала и Северское княжество, доставшееся в наследство детям Андрея[248], младшего сына Дмитрия Донского, которое во время войны с Польшей попало в руки Ивана III. Северского князя доставили в цепях в Москву, где он вскоре скончался в своей темнице, и царь на смертном одре завещал его княжество своему второму сыну Юрию, чей преемник Василий Северский впоследствии лишился и княжества, и самой свободы из-за своего вероломства и чрезмерных амбиций. Двое его двоюродных братьев, еще один Василий и Дмитрий, владели замками недалеко от его столицы Новгород-Северского, и он, захватив владения первого, заставил несчастного отправиться в изгнание, а второго ложно обвинил перед царем Василием IV в измене и получил приказ взять его любой ценой и без промедления доставить в Москву. Тогда Северский распорядился подстеречь Димитрия, который был уже не молод, и схватить его в лесу во время охоты. Того отправили в Москву, и его сын, бежав к крымским татарам, просил их помощи в спасении отца от рук московитов, и, чтобы они охотнее помогли ему, он отрекся от своей веры и перешел в мусульманство. Но, к несчастью, им овладела непреодолимая и безнадежная страсть к молодой татарке из Бахчисарая, и при попытке вывести ее под покровом ночи из гарема отца, который отказался с ним говорить, их обоих застрелил стражник у ворот сурового старика. Узнав о бегстве молодого князя к его врагам, царь велел поместить Дмитрия под еще более строгий надзор; но в 1519 году, когда страдалец узнал о безвременной кончине сына, им овладело такое горе и отчаяние, что он отказался от всякой пищи и умер через несколько дней. Однако вскоре после гибели злосчастной жертвы Северского последовал и его собственный крах: перед царем Василием его обвинили в том, что он приписал Дмитрию измену для того, чтобы скрыть собственные мятежные козни, которые тот мог бы раскрыть, и во время долгого и безнадежного заточения, окончившегося лишь с его смертью, он доказал, как опасно и ненадежно полагаться на благосклонность подозрительного и деспотичного тирана и как неустойчив любой союз, если в нем нет ни капли верности и правды. Он отказался прибыть в Москву по первому вызову, пока ему не предоставят охранную грамоту, гарантирующую ему полную безопасность и скрепленную торжественной клятвой государя и митрополита; ему сразу же прислали желаемую грамоту, и он, забыв об осторожности, доверился слову монарха, чье вероломство и неискренность могли сравниться с его собственными. В то время ходили слухи о нескольких перехваченных письмах от него польскому королю, в которых он выражал желание перейти на сторону Польши; однако представляется более вероятным, что поскольку Новгород-Северское княжество было тогда единственным независимым от Москвы, где еще оставались укрепленные города и замки, то Василий сам распространил эту выдумку, чтобы иметь благовидный предлог для захвата его владений. Когда Северский, положившись на гарантию безопасности, полученную от царя, собирался уже войти в столицу, некий юродивый взял метлу и стал мести улицу, а когда его спросили, что это он делает, он воскликнул: «Держава государя еще не совсем очищена, но теперь настает пора вымести из нее всякую нечисть».

Ростов и Ярославль, наследие Юрия и Василия, двоих братьев Ивана III, тоже были захвачены и прибавлены им к его обширным владениям; Юрий бежал в Ливонию, а Василия, которому повезло меньше, схватили и заковали в кандалы, но он оказался слишком немощен для такого сурового испытания и вскоре умер в Москве. Говорят, что после этого царя жестоко мучили угрызения совести, поскольку он вряд ли ожидал, что его жестокость будет иметь столь скорый и роковой исход; и если у него еще оставались чувства, то он вполне мог ощущать на себе бремя вины за братоубийство; однако, заявив об искреннем раскаянии, он легко получил прощение от угодливого митрополита; и в годы правления царя и его преемника темницы и монастырские кельи его столицы полнились его несчастными родственниками, в основном мятежными, которых он много лет безжалостно держал в самом строгом заточении.

В 1492 году незаконные поборы, взысканные с нескольких русских купцов в Каффе, вместе с оскорблениями и обидами со стороны турок заставили Ивана выразить гневный протест османскому султану Баязиду, которому он предложил наладить дипломатическое общение между Русской и Турецкой империями. «Узнав о сих обидах, я не велел купцам ездить в твою землю, – говорит он в письме. – Прежде они платили единственно законную пошлину и торговали свободно. Отчего же родилось насилие? знаешь или не знаешь оного?.. Еще одно слово: отец твой Мохаммед был государь великий и славный: он хотел, как сказывают, отправить к нам послов с дружеским приветствием; но его намерение, по воле Божией, не исполнилось. Для чего же не быть тому ныне?» Три года спустя Михаил Плещеев, первый посол России в Турции, прибыл в Константинополь в качестве полномочного представителя царя. Перед отъездом из Москвы он получил от Ивана самый строгий наказ не преклонять перед султаном колен, не обращаться к нему через какого-либо министра или придворного и ни при каких обстоятельствах не допускать предпочтения какого-либо иного иноземного дипломата при османском дворе.

За девять лет до этого Фридрих III отправил к Ивану первого германского посла в Московии. Но, по-видимому, письма, привезенные посланцем его императорского величества Николаем Поппелем, были написаны в чрезмерно снисходительном духе для надменного московского царя, который сначала заявил, будто считает их поддельными или написанными самим Поппелем и что на самом деле его подослал польский король, чтобы договориться с русским государем о своих интересах; но в конце концов он признал их настоящими и в ответ на предложение Фридриха о том, чтобы пожаловать ему королевское достоинство, сказал, что владеет своею властью от Бога и не унизится принятием титулов ни от каких земных государей. Германский император снова отправил к московскому двору того же посла в 1489 году, и на этот раз Поппель, похоже, приложил немалые усилия, чтобы добиться благосклонности бояр и царя, которому на первой аудиенции сообщил, что по возвращении из прежнего посольства и император, и все германские князья много расспрашивали его о Русском государстве, о котором тогда было мало известно в Германии, и что он рассказал им о неизмеримости его державы и многочисленности населяющих народов и о власти, богатстве и мудрости ее монарха, коим он сам был свидетелем. Теперь же он привез от Фридриха предложение заключить между двумя правящими домами брачный союз: не пожелает ли великий князь отдать одну из дочерей в жены маркграфу Альберту Баденскому, императорскому племяннику? В таком случае император без промедления заключит союз любви и дружбы между ним и великим князем. Царь отвечал, что такое предложение требуется обдумать, и на второй аудиенции, когда Поппель выразил желание увидеть царевну, сказал, что русские обычаи не дозволяют прежде времени показывать дочерей сватам. Когда посол Германии снова упомянул титул Ивана и сказал, что если угодно московскому князю, то император мог бы наделить его королевским достоинством, хотя все это следует строго держать в тайне, дабы не узнал об этом польский король; но царь с гордостью отвечал: «Мы Божиею милостью государь на своей земле изначала, от первых своих прародителей, и поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, и просим Бога, чтоб и вперед дал Бог и нам, и нашим детям до века так быть, как мы теперь есть государи в своей земле, а поставления ни от кого не хотели и теперь не хотим». В конце концов переговоры прервались после повторного отказа Ивана показать свою дочь даже ее будущему супругу до заключения брака; и Поппель покинул Москву в 1489 году и вернулся через Ливонию и Швецию в Австрию. В 1490 году Вена предприняла третью попытку заключить союз с Россией, когда император Священной Римской империи Максимилиан отправил в Москву Георга фон Турна (Делатора), которого приняли гораздо более любезно, нежели его предшественника, и позволили не только получить аудиенцию царя, но и побеседовать с царицей Софьей, что было куда более необычной привилегией. Посол изложил желание своего господина вступить в оборонный союз с Иваном и жениться на московской царевне; в таковом случае Максимилиан обязуется позволить своей невесте свободно и беспрепятственно исповедовать свою религию и обещает держать для нее в Вене православную церковь и священников. Посол, однако, потребовал, чтобы, если царь согласится на это предложение, ему разрешили повидать царевну, дабы он мог отправить своему государю достоверный отчет о ее красоте, а также чтобы ему сообщили размер приданого. Но самонадеянного посла поставили в известность, что на Руси нет обычая выставлять царевен напоказ и что неслыханно между великими государями говорить о приданом до заключения брака; а после него царь непременно отдал бы за свою дочь приданое, соразмерное ее высокому положению. От него также запросили письменные гарантии того, что ей будет разрешено иметь греческую церковь и священников, но фон Турн не обладал достаточными полномочиями, чтобы дать такое заверение; однако он все-таки добился заключения союзного договора между российским и австрийским дворами и передал письмо Ивана Максимилиану, в котором царь подтверждал искренность своих намерений целованием креста. Перед отъездом царь подарил послу золотую цепь и крест, горностаевую шубу, подбитую атласом с золотым шитьем, и золотые шпоры; и до Вены его сопровождали два боярина – Василий Кулешин и Траханиот[249], которые привезли с собой копию союзного договора, составленного Иваном и готового к подписанию австрийским императором. Однако послы так долго были в дороге, выехав из Москвы 20 августа, а в Германию прибыв не раньше 23 апреля, что по Европе распространился слух, будто корабль, на котором фон Турн выплыл из Кенигсберга в Ливонию, затонул; и Максимилиан, решив, что о его предложениях не было речи, по совету императора и сановников империи обручился с Анной Бретанской[250] и отказался от мысли женитьбы на московской царевне. Чтобы рассказать о произошедшем Ивану, в том же году фон Турн снова отправился в Москву, где также просил царя, поскольку Максимилиан скрепил договор торжественной клятвой в присутствии российских посланцев, поступить так же со своей стороны; Иван немедленно выполнил просьбу и поклялся соблюдать договор на Андреевском кресте. В том же году в Москву приехал еще один австриец Михаил Снупс с наказом от эрцгерцога Сигизмунда добиться разрешения на путешествие по России с научной целью до берегов Оби и Ледовитого океана; однако русские власти отказали ему, не доверяя никому из иностранцев, под тем предлогом, что столь рискованное путешествие будет слишком трудным для иноземца, ведь даже военные, отправившиеся собирать дань в тех края, часто сталкивались на своем пути с огромными опасностями. Через двенадцать лет после этого Максимилиан направил еще одного посла к царю, чтобы выразить сочувствие в связи с сокрушительным поражением, которое тот недавно понес от рук ливонцев в Пскове, и попросить в подарок несколько белых соколов, которые, как он слышал, в России особенно хороши. Пять человек немедленно отправились в Вену под началом московского дьяка Михаила Яропкина. Через несколько месяцев германский император и его сын, король Филипп Кастильский, зять Фердинанда и Изабеллы, отправили письма к царю и его сыну Гавриилу Ивановичу с австрийцем по имени Юлиус Кантингер, хотя он добрался лишь до Нарвы; именуя их обоих царским титулом, он попросил освободить нескольких взятых в плен знатных ливонцев, которые, будучи немецкими рыцарями, находились под защитой империи.

В правление великого князя Василия III по прозвищу Смелый или Красивый в Москву прибыло еще несколько послов. Самыми известными из них были барон Герберштейн, посланный Максимилианом Австрийским для ведения переговоров с королем Польши Сигизмундом и царем, и он оставил нам полное и живописное описание стран, через которые проехал, и их народов. Сопровождавший его миланский посланник расстался с ним в Вильне и вернулся в Германию, так как оказался не в состоянии вытерпеть суровый климат; а Герберштейн переправился через Двину по льду, где незадолго до того утонуло шестьсот русских при попытке ее перейти. В Москве он поселился в доме князя Петра Ряполовского, которому спешно предоставили все необходимое для его приема; и там Герберштейн получал ежедневное содержание на себя и сопровождающих лиц в размере большого куска говядины, шмата сала, живой овцы, одного живого и одного забитого зайца, шести живых кур, зелени, овса, сыра, копченых осетров, графинчика с водкой, трех сортов меда (напитка) и двух – пива, и раз в неделю им привозили соль, перец и шафран, сколько потребуется; однако его держали под строгим надзором, и великий князь приставил к нему специального человека, чтобы тот внимательно наблюдал за всеми входящими и выходящими из дома. Наконец боярин Василий Ярославский, близкий родственник царя Василия, сообщил ему, что завтра царь даст ему аудиенцию; и на следующий день Герберштейн явился ко двору в сопровождении нескольких верховых дворян и вельмож. Кругом собирались толпы любопытных, чтобы поглазеть на редкое зрелище – немца, как москвичи называли всех европейцев, и, когда депутация приблизилась к Кремлю, перед которым взад-вперед прохаживались солдаты, народ пришлось отгонять силой. Герберштейн был вынужден спешиться, перед тем как подойти к дворцу, поскольку никому не позволялось въезжать в резиденцию государя верхом на коне, хотя Герберштейн рассказывает, как ради того, чтобы добиться особой чести для своего короля, он подъехал к дворцовой лестнице настолько близко, насколько позволили ему сопровождающие. У внешних ворот его с почестями встретили советники царя, и на лестнице к его свите присоединилось множество придворных, но в передней, хотя там сидело и стояло множество богато одетых бояр, никто не обратил на него никакого внимания. В первой комнате он увидел еще больше бояр в шелках и парче, а во второй были князья в шапках, украшенных жемчугом и драгоценными камнями, и вельможи, занимавшие высокие посты при дворе. Из этой комнаты он перешел в приемную царя, который восседал на высоком стуле, а по обе стороны на скамейках сидели его братья; рядом с князем по правую руку был зять Василия, принявший православие татарский хан, который при крещении принял имя Петр и жил во дворце. На стене, над головой государя, висела икона с ангелом или святым, а рядом стоял его посох, два кувшина, полотенце и чаша с водой, чтобы после ухода иностранцев он мог вымыть руки, оскверненные соприкосновением с руками еретиков. Когда вошел Герберштейн, все встали, кроме царя и его родных, и, когда он назвал своего господина германского императора, Василий осведомился: «Как здоров брат мой Максимилиан, избранный римский император, высший и благородный король?» Посол ответил, что оставил его в добром здравии, и затем предоставил царю свои верительные грамоты, и тот снова через переводчика осведомился, «по здорову ли ты ехал». Герберштейну наказали отвечать так: «Да пошлет Бог здоровья великому государю. По благости же Божией и милости великого князя мы ехали по здорову»; и затем, когда он сообщил все, что намеревался, ему сказали, что по обычаю чужеземцы обедают с царем в день представления. Василий пригласил его такими словами: «Сигизмунд, ты откушаешь с нами нашего хлеба-соли». Сначала ему представился один из главных советников империи, который подошел к Василию и поклонился так низко, что лбом едва ли не коснулся пола, и сказал: «Великий государь всея Руси, барон Сигизмунд бьет тебе челом за твою великую милость». Затем посол удалился, чтобы приготовиться к пиру. Стоит процитировать описание приема у царя, так как оно рисует любопытную картину нравов и обычаев московского двора. Когда они вечером вернулись во дворец, их проводили в пиршественный зал, где уже собрались князья и сановники. По всему залу стояли столы, накрытые богатой золотой и серебряной утварью; князья и старейшие придворные и советники сидели с царем, а послов с их свитами посадили напротив; стольники в блестящем платье, обойдя вокруг стоявшего посередине поставца с кубками с вином и медом, встали перед Василием в ожидании его приказов. Чем выше был ранг дворянина, тем ближе его стол располагался к царскому; как только все уселись, царь тут же подозвал одного из слуг и подал ему два длинных ломтя хлеба с повелением передать их послам. Слуга поднес их с такой речью: «Барон Герберштейн, великий господин Василий, Божией милостью царь и господин всея Руси и великий князь, являет тебе свою милость и посылает тебе хлеб со своего стола». Та же церемония повторилась и в отношении князей и отдельных бояр, которые поочередно выразили свою признательность тем, что встали и поклонились на все четыре стороны; наконец перед самым началом пира всем принесли водки. На всех столах стояли золотые сосуды с солью, уксусом и перцем, на каждый же поставили миндаль, сахар и сласти, орехи, сливы и другие плоды, а также соленые огурцы и кислое молоко для мяса; и только мясо в течение всего пира уносили с боярских столов. Наконец стольники вышли из зала и вернулись с обедом, который состоял, во-первых, из жареных лебедей, которых разрезали на кусочки и раздали гостям, а два или три поставили перед царем, за которым стояло четыре виночерпия, один из которых пробовал все, что он ел и пил. Тем гостям, которым царь хотел оказать особую честь, он посылал мясо на золотой тарелке с собственного стола; но знаком особого благоволения считался кусок хлеба, и очень немногим в доказательство своей дружбы и любви он посылал соль. Получив что-либо от царя, гость по обычаю должен был встать и поклониться, так что придворные пиры продолжались необычайно долго, и князь редко поднимался из-за стола раньше полуночи, когда подавал знак, что все могут расходиться. Если присутствовали иностранные послы, он обычно приказывал наполнить себе кубок и затем, попробовав вино, разлить его по очереди всем послам, говоря в то же время: «Сигизмунд, – или называя другое имя вельможи, к которому обращался, – ты прибыл от великого господина к великому господину, проделав большой путь; и как ты видел нашу милость и наши ясные очи, добро тебе будет. Пей и выпей эту чашу и ешь досыта, а потом отдохнешь, чтобы вернуться наконец к своему господину». В конце пира сам царь встал и, подняв кубок, сказал: «Сигизмунд, я хочу выпить эту чашу в знак любви, которую питаю к брату нашему Максимилиану, избранному римскому императору и высшему королю, и за его здоровье; ее выпьешь и ты, и все другие по порядку, чтобы ты видел нашу любовь к брату нашему Максимилиану и рассказал ему, что ты видел». Затем он передал чашу своему виночерпию, который передал ее всем гостям.

«Пьют же таким образом, – говорит Герберштейн. – Тот, кто начинает, берет чашу и выходит на середину комнаты; стоя с непокрытой головой, он велеречиво излагает, за чье здоровье пьет и чего он желает великому князю: удачи, победы, здоровья или чтобы в его врагах осталось крови не больше, чем в этой чаше. Затем, осушив и опрокинув чашу, он касается ею макушки, чтобы все видели, что он выпил все, и желает здоровья тому господину, за кого пьют».

Главным развлечением царя и его бояр была охота на разные виды дичи с собаками и соколами, и за вырубку леса или убийство даже зайца в окрестностях Москвы налагался большой штраф. Охотились способом, очень похожим на тот, которому раньше со страстью предавались великие ханы на равнинах Татарии. Огромное множество зайцев и прочей дичи загоняли в огороженное сетями место, а созывали бояр на охоту таким посланием царя: «Мы выехали на свою забаву и позвали и вас принять участие в нашей забаве, чтобы вы несколько развлеклись этим. Садитесь на коней и следуйте за нами». Княжеское охотничье платье состояло из белого колпака, украшенного драгоценными камнями, а впереди золотыми пластинками наподобие перьев, которые качались в такт движениям его головы; платье было расшито золотом, а на поясе висели два ножа и кинжал. Его сопровождали три всадника, а также гончие, борзые и другие собаки всевозможных пород. Загон охраняли другие всадники и солдаты, чтобы никакая дичь не сбежала; и каждый знатный человек являлся со своими собаками, которых спускал после того, как царь отдавал сигнал к началу охоты. Но все участники этого развлечения надевали рукавицы, так как московиты считали собак нечистыми животными, а прикоснуться к ним голыми руками значило оскверниться. По окончании охоты убитую дичь собирали и пересчитывали, и самыми удачливыми считались те, чья собака задушила больше всего зверьков. Затем часто доставали ястребов и соколов, с которыми русские охотились даже на лебедей и журавлей; и когда оба вида охоты заканчивались, знать удалялась в палатки, временно установленные неподалеку, где князь, переодевшись, принимал на троне из слоновой кости бояр и послов. Выразив ему свое почтение, гости рассаживались по местам, и слуги вносили варенья, сахар и другие кушанья, которые подносили царю, стоя на коленях; и как только отдых заканчивался, все садились в седла и возвращались в Москву. Уезжая из России, Герберштейн получил в дар от Василия деньги, множество сабель и мехов, несколько собак и редкие яства и образцы природных богатств империи.

Василий отправил послов к германскому императору, королю Польши и римскому папе; а также с того времени Россия, по всей видимости, поддерживала постоянные дипломатические отношения с Портой. Московиты в ту эпоху начали порой выходить за пределы своих владений, но в основном в сторону Азии. В 1468 году тверской купец Афанасий Никитин отправился в Индостан и Цейлон и оставил рассказ о своем путешествии; и даже во время владычества монголов множество кающихся и давших обет отправлялись паломниками и отшельниками к святыням Палестины и к местам рождения и погребения всевозможных знаменитых святых.

Иван Грозный в 1583 году послал двух купцов – Коробейникова и Грекова с даром в 77 тысяч флоринов патриарху Константинопольскому и Александрийскому и монахам, охранявшим Гроб Господень, прося их непрестанно молиться за душу его убитого сына[251].

Примечание к главе 3

Афанасий Никитин, тверской купец, видимо, побывал в Ост-Индии с торговыми целями. Он сопровождал Василия Папина, которого царь Иван III послал с подарком – кречетами для шаха Ширвана (сына Ахмада, последнего хана Сарая), и перед дальней дорогой Афанасий помолился о благополучном путешествии в Троицком монастыре на гробницах мучеников Бориса и Глеба. В Астрахани его схватили и ограбили татары, но потом по вмешательству Хасан-бека, посла Ширван-шаха, его отпустили, он проследовал в Баку, где, по его словам, горит огонь неугасимый (источники сырой нефти). Затем он пересек Каспийское море и отправился в Бухару; после того перешел персидские провинции, прибыл в Ормуз и оттуда поплыл в Чаул, город к югу от Бомбея. Его особенно печалила утрата молитвенников, которые у него украли в Астрахани, но тем не менее он усердно соблюдал все праздники и посты русской церкви, если ему удавалось узнать, на какой день они приходятся. «Господи Боже Вседержитель, Творец неба и земли! Не отврати лица от рабища твоего, ибо в скорби пребываю», – сетует Афанасий. Свою книгу он начинает так:

«За молитву святых отцов наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, раба своего грешного Афанасия Никитина сына.

Записал я здесь про свое грешное хождение за три моря: первое море – Дербентское, дарья Хвалисская, второе море – Индийское, дарья Гундустанская, третье море – Черное, дарья Стамбульская.

Пошел я от Спаса святого златоверхого[252] с его милостью, от государя своего великого князя Михаила Борисовича Тверского, от владыки Геннадия Тверского и от Бориса Захарьича.

Поплыл я вниз Волгою. И пришел в монастырь калязинский к святой Троице живоначальной и святым мученикам Борису и Глебу. И у игумена Макария и святой братии получил благословение. Из Калязина плыл до Углича, и из Углича отпустили меня без препятствий. И, отплыв из Углича, приехал в Кострому и пришел к князю Александру с другой грамотой великого князя. И отпустили меня без препятствий. И в Плес приехал без препятствий.

И приехал я в Нижний Новгород к Михаилу Киселеву, наместнику, и к пошленнику Ивану Сараеву, и отпустили они меня без препятствий».

Везде в пути он был со своим верным конем, а прибыв в Индию, сказал:

«И в том Джуннаре хан отобрал у меня жеребца, когда узнал, что я не бесерменин, а русин. И он сказал: «И жеребца верну, и тысячу золотых в придачу дам, только перейди в веру нашу – в Мухаммеддини. А не перейдешь в веру нашу, в Мухаммеддини, и жеребца возьму, и тысячу золотых с твоей головы возьму». И срок назначил – четыре дня, на Спасов день, на Успенский пост. Да Господь Бог сжалился на свой честной праздник, не оставил меня, грешного, милостью Своей, не дал погибнуть в Джуннаре среди неверных. Накануне Спасова дня приехал казначей Мухаммед, хорасанец, и я бил ему челом, чтобы он за меня хлопотал. И он ездил в город к Асад-хану и просил обо мне, чтобы меня в их веру не обращали, да и жеребца моего взял у хана обратно. Таково Господне чудо на Спасов день. А так, братья русские христиане, захочет кто идти в Индийскую землю – оставь веру свою на Руси, да, призвав Мухаммеда, иди в Гундустанскую землю. Солгали мне псы бесермены, говорили, что много нашего товара, а для нашей земли нет ничего: все товар белый для бесерменской земли, перец да краска, то дешево. Те, кто возят волов за море, те пошлин не платят. А нам провезти товар без пошлины не дадут. А пошлин много, и на море разбойников много. Разбойничают кафары, не христиане они и не бесермены: молятся каменным болванам и ни Христа, ни Мухаммеда не знают…

В Бидаре на торгу продают коней, камку, шелк и всякий иной товар да рабов черных, а другого товара тут нет. Товар все гундустанский, а из съестного только овощи, а для Русской земли товара нет».

Говоря об острове Ормузе, он говорит: «Велик солнечный жар в Ормузе, человека сожжет… Ормуз – пристань большая, со всего света люди тут бывают, всякий товар тут есть; что в целом свете родится, то в Ормузе все есть. Пошлина же большая: ей всякого товара десятую часть берут».

Побывав во множестве мест в Индии, он отправляется в Калхат и Дабхол. Об этом месте он говорит: «Тут я, окаянный Афанасий, рабище Бога Вышнего, Творца неба и земли, призадумался о вере христианской, и о Христовом крещении, о постах, святыми отцами устроенных, о заповедях апостольских и устремился мыслию на Русь пойти».

В Дабхоле он за две золотые монеты поплыл на Ормуз, а оттуда через Шираз, Исфахан и Тебриз снова попал на землю Ширван-шаха. Затем он отправился в Трабзон и после бурного перехода прибыл в Кафу, но умер, прежде чем доехал до Смоленска; записи о его путешествии в том же году (1475) доставили в Москву и передали через секретаря великому князю. Афанасий приводит такие сведения о времени, потребном, чтобы добраться до разных мест на Востоке: «От Ормуза морем идти до Калхата десять дней, а от Калхата до Дега шесть дней и от Дега до Маската шесть дней, а от Маската до Гуджарата десять дней, от Гуджарата до Камбея четыре дня, а от Камбея до Чаула двенадцать дней, и от Чаула до Дабхола шесть дней. Дабхол же в Индостане пристань последняя бесерменская. А от Дабхола до Кожикоде двадцать пять дней пути, а от Кожикоде до Цейлона пятнадцать дней, а от Цейлона до Шабата месяц идти, а от Шабата до Пегу двадцать дней, а от Пегу до Южного Китая месяц идти – морем весь тот путь. А от Южного Китая до Северного идти сухим путем шесть месяцев, а морем четыре дня идти».

Глава 4.

Посольство в Вену и Копенгаген. Война с Финляндией

Когда посол из Вены к Василию вернулся во владения своего господина, его сопровождал царский посланник Григорий Истома с дьяком Владимиром Семеновичем Племянниковым, который привез ответ от своего государя. Их с большими почестями принял император Максимилиан и выразил желание, чтобы они посетили службу в католической церкви; однако духовенство Инсбрука, где они остановились, воспротивилось допущению еретиков в святые стены, и тогда личные певчие императора вполголоса пропели для них высокую мессу, что, по замечанию Герберштейна, понравилось русским, которые сказали: «Это по-нашему», имея в виду, что у них в обычае отправлять богослужение низким и тихим голосом. Во время пребывания в Инсбруке Истома нанял нескольких пушкарей для своей страны, и пятеро из них впоследствии вернулись с ним в Москву. В 1492 году, за несколько лет до того, Истома вместе с двумя десятками других московитов ездил по поручению своего государя в Копенгаген и заключил договор между датским королем Иоганном и Иваном, в котором первый обещал царю помочь в войне с Литвой в обмен на помощь против его мятежного подданного Сванта[253], который незадолго до этого узурпировал власть в Швеции. Также по договору, если кто-либо из них нападет на Сванта в Стокгольме или на любого другого повстанца в шведских владениях, он должен уведомить о том другую сторону. Двумя годами раньше жители Кеми в Финляндии в оправдание казни нескольких русских и крестового похода против их империи обнародовали письмо. В нем они говорили о неоднократных нападениях русских, которые много лет терзали Нордбот и Отбот и, коварно воспользовавшись миром, под предлогом торговли приходили туда, грабили и убивали беззащитных жителей, а кроме того, утверждали, что им принадлежит вся ловля лососей, и требовали с финнов и саамов по три белых меховых шкурки с человека. Однажды, когда крупная банда пересекла границу между Россией и Швецией, проходившую по реке Улео, Ганс Андерсон, смотритель Турки, города и острова на этой реке, пошел на них с отрядом жителей и убил двадцать грабителей, а остальные бежали в свои поселения на Белом море. Рядом с часовней Мугос на берегу Улео стоял камень в 3 аршина высотой и шириной, отмечавший пределы обеих держав, на котором были высечены пограничные знаки: лев для Швеции, крест для России и молот для Лапландии. Через год после этих волнений русские объявили войну Финляндии, их армия выступила на Выборг и некоторое время простояла перед ним, но так и не смогла его взять. В 1495 году шведский флот отплыл из Стокгольма и уничтожил недавно построенную крепость Ивангород на Нарве, и московиты, мстя за него, пересекли Финский залив по льду и, несмотря на суровое время года, учинили страшные разрушения на противоположном берегу. В марте 1496 года московские князья Ушатые наняли в Онежской и Двинской земле новую сильную рать и, вооружив и снарядив ее из арсенала крепости Орешек на Неве, повели на Кеми и Торнео на северной оконечности Ботнического залива и на шведский город Каликсельф, который и разграбили; а через несколько месяцев они сожгли более южные крепости Йокка и Нислот. В том же году Истома с приличествующим окружением был отправлен Иваном в Норвегию и Данию, чтобы возобновить торговый договор; и поскольку послы не могли ехать обычным путем из-за войны, разразившейся между Россией и Швецией, как и через провинции на Балтийском море, поскольку продолжались военные действия с Литвой, они отправились в Архангельск в заливе Святого Николая, или, как его теперь всегда называют, Белом море, и обогнул Нордкап на таких крохотных суденышках, что их легко было перетащить через узкие перешейки земли. Наконец, добравшись до Тронхейма, они отправились оттуда в Копенгаген. Другое посольство Иван направил к королю Иоганну в 1500 году, чтобы просить у него руки датской принцессы Елизаветы для своего сына Василия; но послам сообщили, что она уже сочеталась с маркграфом Иоахимом Бранденбургским, хотя Иоганн, которому досаждал новый мятеж в Швеции, согласился отдать царю часть Финляндии. Поскольку Иоганн Якобсон, посол Дании, который приехал с боярами Ивана в Москву, впоследствии отправился в Лондон в том же качестве, вполне вероятно, что он рассказал о русских в Англии; потому что примерно в это же время английский двор начал обращать внимание на Московию, и на маскарад в Парламентском зале в Вестминстере, устроенный Генрихом VIII в 1510 году, граф Уилтшир и лорд Фицуолтер явились в русских костюмах: «в длинных кафтанах желтого атласа с поперечными полосами из белого атласа, в каждой белой полосе была алая, по русскому обычаю, в серых меховых шапках и сапогах с загнутыми носами, у каждого в руках был топор». Дружественное общение между Москвой и Копенгагеном продолжалось до последних лет жизни Ивана, а также и в правление его преемника Василия[254], которому король Дании Иоганн прислал поздравление с восшествием на престол.

Приближался 1491 год, или 7000 по русскому летосчислению, и мрачные предчувствия и ужас перед концом света охватили империю; и когда после наступления Нового года событие, вызывавшее столько страхов, так и не произошло, это дало некоторым сановникам русской церкви повод написать несколько полемических сочинений. Среди них до наших дней сохранились «О трегубной аллилуйи» и «О летах седьмой тысящи» Дмитрия Мануиловича Траханиота в форме посланий архиепископу Новгородскому.

Глава 5.

Описание России. Сибирь. Ее завоевание. Крым. Покорение крымского хана турками

По возвращении барона Герберштейна из посольства ко двору Василия в Москве он получил от императора Максимилиана титул первооткрывателя России, ведь эта страна оставалась почти неизвестной для остальной Европы со славных дней Владимира Великого. Но несколько лет спустя, когда московский царь отправил посла – князя Дмитрия, которого тогдашние авторы описывали как почтенного белобородого старика, в Италию к римскому понтифику Клименту VII, Паоло Джовио (Павел Иовий), епископ Ночерский, расспросил чужестранцев об их северной земле и на основе полученных от них сведений составил описание России[255].

«Но путь от Вильны через Смоленск до Москвы совершается зимою с невероятной быстротою по снегу, смерзшемуся от продолжительного холода, и по скользкому, но затвердевшему от сильного трения льду. Зато летом через эти равнины нельзя проехать иначе, как с большим трудом и тягостями, ибо, как только снег станет от непрерывной солнечной теплоты разрыхляться и таять, то равнины превращаются в болота и грязные пучины, одинаково непролазные ни для людей, ни для лошадей, если по ним не настлать почти с невероятными трудностями деревянных мостов».

«Название этого народа Московитами стало известным только недавно, хотя Лукан упоминает о Мосхах, смежных с Сарматами, а Плиний помещает Мосхов при истоках Фасида, выше Евксина, к Востоку. Страна их имеет весьма обширные пределы, простираясь от жертвенников Александра Великого до самого края земель и до Полуночного Океана почти под самым Севером. Поверхность ее в значительной части представляет равнину и изобилует пастбищами, но летом во многих местах весьма болотиста. Это происходит оттого, что вся эта страна орошается великими и частыми реками, которые переполняются, когда снега от значительной солнечной теплоты начинают сходить, и лед повсюду начинает таять; через это равнины повсюду превращаются в болота, и все дороги покрываются стоячими водами и илистой грязью до тех пор, пока новая зима не скует снова своею благодетельною силою разлившиеся реки и самые болота, так что, покрытые весьма крепким льдом, они представляют собою дорогу даже для переезжающих по ним повозок.

Значительную часть Московии занимает Герцинский лес, но он там и сям заселен, и повсюду в нем расположены строения. Вообще, от продолжительной работы людей он стал уже гораздо реже, и внешность его не являет собою, как полагает большинство, одни только весьма густые рощи и непроходимые урочища. Но рассказывают, что он переполнен лютыми зверями и непрерывной полосой тянется по Московии в Северо-восточном направлении до Скифского Океана, так что беспредельная величина его всегда обманывала ожидания любознательных людей, старавшихся найти его конец».

«С востока соседями Московии являются Скифы, ныне именуемы Татарами, народ кочевой и во все века славный своею воинственностью. В качестве домов Татарам служат повозки, крытые войлоками и кожами; за этот образ жизни древний мир назвал их Амаксовиями [живущими в повозках]. Взамен же городов и замков, у них есть неизмеримой величины лагери, окруженные не рвами или деревянными укреплениями, а беспредельным количеством конных стрелков. Татары разделяются на Орды; на их языке слово это значит собрание единомыслящего народа, наподобие государства. Во главе каждой Орды стоит Император, выдвинутый или своим происхождением, или воинскою доблестью, ибо они часто ведут войны с соседями и весьма тщеславно и свирепо состязаются о власти. Известно, что число Орд почти бесконечно, так как Татары занимают весьма широкие и пустынные местности вплоть до Китая, славнейшего государства на краю восточного Океана».

«За Волгой Казанские Татары свято чтут дружбу с Московитами и заявляют себя их послушниками. Выше Казанских Татар, к Северу живут Шибанские, могущественные множеством стад и людей. За ними живут Ногайские Татары, которые имеют ныне наивысшее значение по своему богатству и воинской славе. Орда их, несмотря на всю свою обширность, не имеет никакого Императора, но, наподобие Венецианской Республики, управляется значительным благоразумием старцев и доблестью храбрецов. За Ногаями, если свернуть немного к югу, в направлении к Гирканскому морю, живут самые знаменитые из Татар, Чагатайские; они населяют города, выстроенные из камня, и имеют царственный город Самарканд, выдающийся по своей величине и славе… Из этой страны к Московитам вывозится очень много шелковых одежд. А южные Татары не доставляют ничего, кроме стад быстрых коней и знаменитых белых материй, не тканых из нитей, а свалянных из шерсти; из них приготовляются Фельтрийские епанчи, служащие хорошей защитой от дождей и всякой непогоды и весьма красивые. У Московитов же Татары берут взамен шерстяные рубашки и серебряную монету, пренебрегая всякими телесными украшениями и излишней обстановкой и утварью и довольствуясь одним только войлоком для крепкой защиты от невзгод сурового климата. Равным образом и врага отражают они, полагаясь на одни только стрелы.

Впрочем, всякий раз как они решают, что им следует сделать набег на Европу, их государи покупают в наше время у Персов железные шлемы, брони и сабли… До Югричей и Вогуличей надо добираться через крутые горы, которые в древности, вероятно, слыли Гиперборейскими. На вершинах их ловят самых превосходных соколов».

Город Москву[256] Герберштейн и другие путешественники, посетившие ее в правление Ивана Великого и его сына, описывают как занимающий огромную площадь, ибо «следствием крайней обширности города является то, что он не заключен в какие-либо определенные границы и не укреплен достаточно ни стенами, ни рвом, ни раскатами», и постепенно сливается с усадьбами и избами беднейших крестьян. Ее пересекают, а среднюю часть и почти окружают три реки – Москва, Яуза и Неглинная, и ее 41,5 тысячи домов раскинулись на 5 верст по берегам Москвы-реки. Город в основном был выстроен из дерева, кроме немногих каменных домов, церквей и монастырей; и большинство улиц, очень широкие и просторные, пересекающие реки по множеству мостов, «при первом появлении сумерек так стерегутся приставленными для того сторожами, что ночью после определенного часа там ни для кого нет проходу». На Яузе стояло несколько мельниц для общего пользования горожанами, а на одном конце ее – ряд мастерских и печей многочисленных кузнецов и других ремесленников; механики и другие мастера имели собственные кварталы по роду занятий, и в каждом таком квартале была своя церковь. Дома, как правило, были большие и высокие, с отдельным садом и просторным двором, а в центре города располагалась крепость, то есть Кремль, окруженный каменной стеной и укрепленный башнями и рвом[257]. В нем располагаются просторные и великолепно выстроенные каменные хоромы царя, Успенский собор, несколько церквей, палаты князей, митрополита и множества вельмож, а также деревянные избы их слуг и холопов, так что своей величиной он напоминает целый город. «В городе есть крепость, выстроенная из кирпича, – говорит Герберштейн[258]. – Вначале эта крепость была окружена только бревнами и до времени великого князя Иоанна, сына Даниилова, была мала и незначительна. Этот князь по совету митрополита Петра первый перенес сюда столицу державы. А Петр, движимый любовью к некоему Алексию, который, будучи погребен там, говорят, прославился чудесами, еще раньше избрал себе резиденцией это место. Когда и он умер и был тут же погребен, то у его могилы стали тоже совершаться чудеса, и самое это место стало столь знаменито вследствие его религиозной святости, что все последующие государи, преемники Иоанна, признали необходимым устроить здесь столицу державы». Москву окружали леса со множеством оленей и другой дичи, которую берегли для охоты царя и его вельмож; и однажды в необычайно холодную зиму медведи и волки стали выходить из лесов из-за голода, бегать по улицам и врываться в дома; а летом 1525 года установилась такая сильная жара, что леса и поля вокруг города загорелись и горели несколько дней, наполнив всю округу клубами дыма и пламени[259].

Недалеко от Москвы стоит огромная Троице-Сергиева лавра, похожая на небольшой город, где проживает свыше трех сотен монахов.

Старая Русса, один из старейших городов империи, находится примерно в ста километрах от Новгорода и располагает искусственно созданной рекой или водохранилищем, откуда вода по каналам подходит к каждому дому. Сам Новгород, стоявший посреди болотистой и пустынной местности, так и не оправился после страшных разрушений, нанесенных московитами, а спустя некоторое время его опустошение было довершено руками Ивана Грозного, который, как говорилось выше, когда раскрылся тайный союз между Новгородом и польскими врагами царя, предал его огню и мечу, и по его приказу тысячи жителей утопили в реке Волхове, а другие погибли от чудовищных пыток, так что его ужасающая жестокость и варварство и массовая резня без разбору вызвали отвращение даже его собственных неразборчивых солдат и вельмож.

Область Ингерманландия, называемая ныне Санкт-Петербургской губернией, в прежние времена была независимым государством, но в ранний период своей истории принадлежала Новгороду. Русские обратили ее в православие, но затем она попала в руки шведов, которые принудили жителей принять протестантскую веру; и с того времени до ее покорения Петром Великим по Неве проходила граница между русскими и шведскими территориями, а крепость Орешек, современный Шлиссельбург, построили на реке новгородцы, и в ней размещался гарнизон русских солдат для защиты границы.

Киев, который давно уже входил в состав Польши, в тот период и два века спустя пребывал в совершенно разоренном и плачевном состоянии. «Великолепие и подлинно царственное величие этого города, – говорит Герберштейн, – явны в его развалинах и руинах его памятников. И поныне еще на соседних горах видны остатки заброшенных храмов и монастырей, а кроме того, множество пещер и в них очень древние гробницы с телами, не тронутыми тлением». В этом городе в основном проживали украинские казаки.

Области между Печорой и Обью впервые были тщательно исследованы в правление Ивана III двумя его воеводами: князьями Семеном Федоровичем Курбским и Петром Ушатым, и местные жители, подобно обитателям Лапландии и всего сибирского Севера, по-видимому, придерживались тех же обычаев и образа жизни, что и их потомки, живущие в этих же районах. Эти старинные путешественники описывают северных оленей и знахарей, лапландских шаманов-самоедов, которые похвалялись, что повелевают ветрами при помощи своих волшебных бубнов и заколдованных цепей, а также каменистые и бесплодные края и нескончаемые полярные дни и ночи. В районе Олонца и Архангельска лежат болотистые равнины, производящие обильный урожай ржи и льна, а в более южных районах – даже ячменя и овса; но в Лапландии, где плодородная почва неглубока и скудна и лишь валуны и утесы стоят на песчаной земле, она рождает только лишайник, которым питаются олени, и редкую траву, недостаточную для их нужд; а молчаливые берега Белого моря и Ледовитого океана заросли лесами чахлых сосен, берез и лиственниц. Кола[260], столица Лапландии, была основана в старинные времена новгородцами или пермяками, и в основном ее населяли рыбаки; тамошняя церковь, построенная в 1506 году русским священником по имени Илия, который пришел туда проповедовать христианство, погибла, как и множество домов, во время войны; и лапландцы, хотя среди них еще остаются язычники и весьма распространены всяческие суеверия, в основном крещены в православие или лютеранство в зависимости от того, под чьей властью находятся: Швеции или России. В XV веке, когда берега Печоры и Оби впервые подчинились московитам, немало православных священников время от времени путешествовали по тамошней земле и, раздаривая серебряные кресты и иконы, убеждали целые толпы принять христианское крещение; однако, как видно, народ скоро вернулся к прежнему идолопоклонству, поскольку даже сейчас среди них есть множество приверженцев шаманизма. Возле устья реки Оби, открытого войсками Ивана, стоял деревянный храм с золотой статуей женщины и ребенка – видимо, пережиток христианства, которому поклонялись язычники этих краев; а вдоль берегов реки были выстроены деревянные крепости для татарских сборщиков дани, вероятно поставленные монгольскими завоевателями под предводительством Шайбани, внука Чингисхана. В то время царь заставил правителей этих крепостей платить ему дань, а также ссылал в эти края своих неугодных подданных; несколько соляных копей и железных рудников были тогда впервые обнаружены на Урале, и некоторые из них находились в частном владении боярина Строганова и других дворян; прочие разрабатывались в доход государства. Сибирь, или Тюмень, как ее иногда называли, тогда едва ли была знакома даже соседям-московитам. Время от времени в Европе появлялись и пользовались доверием неясные описания, преувеличенные слухами, этой громадной равнины, раскинувшейся без границ на север и восток, земли, одетой во тьму и лед, где жители ужасной внешности, с головами зверей, ездят на собачьих упряжках и оленях вместо лошадей. Со времен Геродота, который населил эти края грифонами, стерегущими золото, север Азии покрывала непроницаемая тайна неизвестности; хотя его западные районы – единственная часть, не защищенная горами или бурным и ежегодно замерзающим морем, еще в давние времена были завоеваны армией монголов под предводительством Шайбани, которые имели некоторое сообщение со своими соплеменниками в Дешт-и-Кипчаке и построили деревянную столицу, названную Сибирь, на берегу Иртыша, а также несколько крепостей, в частности Ером и Тюмень, недалеко от границ Европы. Сэр Джон Мандевиль в своих заметках о путешествии по Золотой Орде упоминает море, окруженное горами, которое в точности соответствует местоположению и описанию Байкала, который русские называли Священное море; а татарские авторы того времени описали вид и местонахождение Камчатки, так что представляется вероятным, что этот кочевой народ мог достигнуть окраин этой столь далекой и труднодоступной страны либо в стремлении к новым завоеваниям, либо с более мирной торговой целью; или он мог узнать описание крайнего востока Азии от тамошних жителей, переселившихся из тех краев в более благоприятные и мягкие области на юге.

Но хотя Сибирь не оставила о себе хроник, она не могла совершенно обезлюдеть в войнах и превратностях истории и, возможно, ей еще суждено сыграть важную роль на страницах анналов будущих веков. На раскопках там обнаружены многочисленные остатки более развитой цивилизации, нежели та, что представляют ее современные обитатели, и на берегах ее тихих рек были найдены следы того, что в прежние времена там уже разрабатывались золотые рудники, в то время как враждующие народы сражались за господство над ее долинами, которые летом покрываются пышной растительностью, а зимой – глубокими снегами, и даже робкие жители Камчатки отчаянно сражались за родные камни. В Омской, Колыванской и Тобольской губерниях, а также на севере у остяков найдено огромное множество захоронений с золотыми и серебряными украшениями, золотыми идолами, металлическими зеркалами, монетами, оружием, человеческими и лошадиными костями, и все они подверглись безжалостному разграблению первыми завоевателями-казаками и торговцами; также обнаружено множество развалин великолепных зданий, хотя и уступающих по величию к могильным памятникам, в частности Семипалатная крепость и полуразрушенные стены Аблайкита. Второй представляет собой храм, который, по преданию традиции, был воздвигнут калмыцким вождем по имени Аблай и содержал более четырех десятков статуй божеств самой ужасной и нелепой формы и наружности, у некоторых было по семь рук и десять лиц, драконьи когти и рыбьи или змеиные хвосты, и, как предполагается, это были святыни господствующей религии, то есть шаманизма. Изначально стены покрывали надписи, но сейчас их уже нельзя разобрать из-за повреждений, нанесенных невежественным крестьянством и полками казачьих и киргизских войск, расквартированных по соседству.

Сибирь – которая постепенно понижается от горного Алтайского хребта, огибающего ее по южной границе, до пустынного побережья Арктики, богатого ископаемыми останками слонов и буйволов и многих уже вымерших видов животных, – подобно России, равнинная и болотистая на севере и западе, где реки, самые длинные в Азии, каждую весну выходят из берегов, заливая страну и образуя новые болота и озера. Однако на юге ее почва особенно богата и плодородна, и поселения ссыльных поляков и русских постепенно осваивают ее бесплодные пустоши, и, таким образом, жестокая политика Петра Великого, выславшего в Тобольск 8 тысяч шведских офицеров и рядовых, захваченных в Полтавской битве, принесла, по его замыслу, большую пользу этой провинции, где несчастные изгнанники, чтобы добыть себе пропитание, нанимались часовщиками и механиками, а через несколько лет открыли школу для своих детей и построили лютеранскую церковь. В конце XVIII века в тобольском театре фон Коцебу увидел прекрасную постановку своей трагедии – «Незнакомца»; и путешественники соглашаются в том, что сибирские деревни и крестьяне более развиты и лучше образованы, чем тот же класс в российской глубинке.

Обдорский край в устье реки Оби, подчиненный московитами при Иване III, как уже говорилось выше, вместе с Архангельском использовался как место ссылки неблагонадежных подданных и преступников; и купец-предприниматель Аникей Строганов, перейдя Урал в поисках пушнины, так как увидел, что у сибиряков, часто нанимавшихся на его солевые шахты, обувь была сшита из самых дорогих видов меха, открыл для России неизвестные сокровища из своей страны; и после завоевания Казани царь стал взимать дань с сибирского хана Едигера. Несколько лет спустя армия и флот Ивана IV рассеяла дружину казаков числом 6 тысяч человек под предводительством атамана Ермака, так как царь хотел искоренить это разбойное племя и выгнать его с Дона; и беглецы, перейдя Уральские горы, увидели перед собой неизмеримо громадные равнины и, расселившись до берегов Оби, попытались образовать колонию в Сибири. Как оказалось, в результате междоусобной войны в недавние годы сибирский хан Едигер погиб, а на престол взошел его более удачливый соперник Кучум; и этот хан, ненавидевший московитов, вооружился против новоприбывших поселенцев и выступил со значительными силами на их деревню, но с кровопролитными потерями был отброшен отважными казаками, и, мстя за его беспричинное нападение, они осадили и взяли его столицу. Хан бежал в дикие калмыцкие степи, а его сыновей доставили пленниками в Москву. Однако Ермак, которому по-прежнему грозили московские войска, оказался вынужден подчиниться царю и, чтобы получить помилование, принес в дар своему государю новые завоеванные им владения, гораздо большие, чем те, что он потерял, при условии, что он все же будет править ими в качестве наместника; и Иван, приняв богатый дар от усмиренного подданного, обещал оставить донских казаков в покое, а Ермаку пожаловал полный доспех из чистейшего золота. Но вскоре после этого враги-татары подстерегли атамана возле его столицы и перебили его людей почти всех до единого; спасшись от их рук, в одиночестве под покровом темноты Ермак попытался переплыть Иртиш, но погиб в его мрачных волнах, возможно утянутый на дно тяжестью своего снаряжения – великолепного царского дара. После его гибели татары снова завладели Сибирью, но их выгнала новая дружина бесстрашных казаков, которые, пройдя по бесплодным барабинским степям, добрались до обильных пастбищ Енисея и без труда заставили кротких и рассеянных остяков платить Москве умеренную дань пушниной. Тюркский народ якутов сопротивлялся им сильнее, но их умиротворили подарками и посулами дружбы и союза, и в конце концов они отчасти слились с завоевателями; хотя буряты, южное маньчжурское племя, оказали более жесткое и решительное сопротивление и на несколько лет заставили русских остановить свое победное продвижение и встать на границе этого края, самого богатого и самого производительного в отношении драгоценных камней и золота. Невзирая на снег и лед, казаки продолжали путь к пустынным и болотистым землям на севере, и в 1639 году, полвека спустя после первого завоевания, один из них, по имени Дмитрий Копылов, увидел вместе с товарищами волны Охотского моря, в то время как подкрепления, прибывшие на помощь к первопроходцам, покорили племена у Байкала и Нерчинска и у Амура сражались с китайцами за обладание его плодородными и богатыми берегами. Двигаясь вперед по пути своих завоеваний, казаки благоразумно строили крепости и деревни в пустынных местах, через которые проходили; тамошние гарнизоны и население состояли из искателей приключений и изгоев со всех уголков Московии и России; царь часто ссылал туда неугодных князей и бояр и с того времени посылал военнопленных колонизировать дикие части своей империи, вместо того чтобы, как раньше, осуждать их на пожизненное и безнадежное рабство[261]. Тобольск основан в 1587 году; Пелым, Березов и Сургут – в 1592; Тара – в 1594; Нарым – в 1596; Верхотурье – в 1598; Туринск и Мангазея – в 1600; Томск – в 1604; Туруханск – в 1609; Кузнецк – в 1618; Красноярск – в 1627; Якутск – в 1632; Ирбит – в 1633; Охотск – в 1639; Нерчинск – в 1658; Иркутск – в 1669. В 1637 году флотилии с экипажами из выносливых казаков отправились по Лене и Колыме, чтобы установить, где заканчиваются эти реки и сколько верст отделяют их поселения от Ледовитого океана, в который они впадают; спустя девять лет Анкудинов и Дежнев обошли по морю Чукотский полуостров на северо-восточной оконечности Азии; но хотя первый утонул в Колыме, а второй после многочисленных перипетий потерпел кораблекрушение на своем утлом судне возле Анадыря, они проложили путь для новой команды первопроходцев, которые через несколько лет переплыли пролив Беринга и исследовали окраины противоположной земли на побережье Америки. Но после того периода их энтузиазм поутих, и казачий землепроходческий дух, похоже, пошел в Сибири на убыль; и новые попытки исследовать границы океана, омывающего на севере и востоке изрезанные сибирские берега, как правило, предпринимались российскими офицерами или при обеспечении и поддержке российского правительства.

Но пока монголы сдавали русским города и крепости, в Сибири, Казани, Астрахани и Дешт-и-Кипчаке крымским татарам удавалось какое-то время избегать московского ярма, отдав себя под защиту Константинополя и признав владычество турок. Крымский полуостров, две трети которого покрыты степями, у Плиния называется островом, и с материком его связывает лишь полоса земли шириной 8 километров, защищенная крепостью из ломкого песчаника, построенная на южной стороне глубокого рва и укрепленная высокой и мощной стеной, которую, как говорят, воздвигли еще в древности местные жители, чтобы защитить свои дома от вторжений степных кочевников. Руины еще более древнего крепостного рва и насыпи, о которых упоминает Птолемей, лежат примерно в 2,5 километра к югу от Перекопа, и один автор говорит, что они были разрушены в X веке, когда от моря до моря насадили густой лес, через который проходили две дороги: на восток в Боспорское царство и в Херсонес, главный город греческой колонии. В конце XIV века татарские ханы Крыма снова разрыли ров и по строили еще одну укрепленную стену через перешеек, но ее разрушили русские войска при завоевании полуострова, когда они сожгли более 800 дворцов, 2 тысячи частных домов и богатые библиотеки иезуитов и ханов.

Хотя северная часть Крыма представляет собой равнинную и бесплодную степь, южное побережье красиво разнообразит пышная растительность, холмы и скалы. Долины Байдара и Чурук-Су с виноградниками, садами и хлебными полями, перемежаемые конической горой Тепе-Кермен, увенчанной крепостью Чуфут-Кале, пещерами Успенского монастыря и Инкермана, а также горами и утесами вокруг еще более возвышенного Чатыр-Дага радуют взор путника после однообразного путешествия по северным равнинам; в то время как весь полуостров усыпан бесчисленными памятниками бурных веков прошлого, начиная от места древнего храма Дианы и руин каменной крепости Керменчик, обители тавроскифского царя Скилура[262], до замков и крепостей генуэзцев, мечетей и дворцов более поздних монгольских ханов, садов и бань Бахчисарая, а также татарских и еврейских кладбищ и гробниц.

Скала Мангуп, на вершине которой стояла крепость, на протяжении не менее одиннадцати веков принадлежала исключительно готам. Внизу, в долине, все еще были видны развалины украшенной фресками греческой церкви, окруженной могилами со знаком креста, а в замке – следы древнего прекрасного дворца высотой в два этажа, покоившегося на просторной террасе, на которую вела красивая лестница. Когда их соотечественников изгоняли с равнин, мангупские готы сохранили свои позиции в этой крепости среди холмов, которую защищали две стены, преграждавшие вход, а третья охраняла долину со стороны Инкермана; и они жили там под владычеством христианских владык до второй половины XV века, когда в 1475 году этим местом овладели турки. Через восемнадцать лет после этого события крах довершил случайный пожар, разразившийся в городе, в котором тогда находился небольшой гарнизон мусульман, и уничтоживший все, кроме Акрополя и нескольких каменных зданий. Последние поселения греков в Крыму находились в Феодоро, крепости на мысе Инкерман, ниже которой была раскопана аккуратно построенная целая византийская церковь; Алексей, один из их князей (подчинявшихся Константинополю), в XV веке отнял Балаклаву у генуэзцев, но через несколько лет сам был изгнан; а в 1475 году турки полностью уничтожили греческую колонию и разместили в Феодоро гарнизон, а замок при них впал в полное запустение, хотя и сто лет спустя греческие надписи и геральдические эмблемы все еще читались на зданиях и общественных воротах. В то же время Балаклава попала в руки мусульман, в которых и оставалась до тех пор, пока в 1780 году тех не изгнали ее следующие хозяева греки-арваниты; генуэзцы называли ее Чембало и в 1365 году отняли ее у бывших владельцев-херсонесцев, а после ее взятия князем Феодоро ее вновь захватил генуэзский кондотьер Карло Ломеллини, отправленный с этой целью из Италии с флотом в двадцать судов и прибывший в гавань с армией в 6 тысяч человек. Современная крепость обязана своим основанием Генуе. Предприимчивые граждане этой некогда могущественной и надменной республики – которые, как говорится в хрониках, основывали поселения в Крыму еще в конце XIII века и которые менее чем за двести лет приобрели почти абсолютную власть на полуострове, – еще задолго до того имели фактории в Константинополе и, похоже, создали товарную базу в Солдайе, за которую платили дань половцам за некоторое время до того, как монголы вторглись в Европу. Когда Тавриду захватил улус Джучи, который предал Солдайю огню и заставил половцев искать приюта в Молдавии, генуэзцы поспешно вывезли свои товары в Византию; но примерно тридцать лет спустя вновь появились на тамошних берегах и, приплыв на нескольких кораблях в бухту Феодосии, высадились у руин, где прежде стоял этот знаменитый милетский город, и монгольский хан Оран-Тимур, правивший в Эски-Керме-не, уступил им там небольшой участок. В 1280 году были построены первые дома города Каффы, и он быстро приобрел такую важность, что в течение десяти лет ему удавалось охранять собственный порт и отправить три галеры на помощь Триполи, который тогда находился в плотной осаде сарацин. Колония в Каффе вскоре расширила свое влияние, и ей на смену пришли новые поселения в Керчи, на Тамани и Азове; генуэзцы распространились по берегам Черкесии и Мигрелии в Грузии, так что в Трапезунде и на противоположном берегу Черного моря можно по сию пору видеть множество генуэзских замков, а от татар в России они получили монопольное право на вывозную торговлю пшеницей и солью. Но в их торговле и привилегиях им отчаянно противостояли алчные и ненавистные соперники-венецианцы, с которыми они часто сталкивались в византийских водах и вели долгую и смертельную войну. В 1295 году генуэзцы перерезали всех своих противников, которые обосновались в пригороде Константинополя; и в следующем году, чтобы отомстить за это преступление, венецианский флот вышел из Адриатики и, разгромив генуэзские корабли в жестокой битве на Босфоре, внезапно обрушился на Каффу с двадцатью галерами и сжег город дотла. Но генуэзцы, не обескураженные этим бедствием, вернулись на следующий год и приступили к восстановлению разрушенного города, который восстал из пепла так быстро, что в 1318 году папа создал там епархию, а ее купцы заложили крепость в устье Днестра. Все их колонии в Черном море находились под управлением консулов под началом подеста, которые, назначенные метрополией, жили в Греческой империи, в предместье Константинополя Галате.

В 1343 году между колонистами и татарами началась война; римский папа Климент VI объявил крестовую войну для защиты генуэзцев, а Джанибек, золотоордынский хан, осадил Каффу. После затяжной блокады горожане все же его отбили и, опасаясь нового нападения, постарались укрепить свою территорию более прочной и совершенной системой валов и бастионов, и до сих мор там отчетливо видны остатки великолепных стен с башнями на флангах, окруженных глубоким рвом, строительство которых начал в тот период венецианский архитектор Готтифредо де Дзоальо и закончил в 1386 году Бенедикт Гримальди. Южная, самая прекрасная башня на этом валу посвящена Клименту VI в благодарность за его старания по их защите, и об этом гласит надпись на итальянском языке; вероятно, строители брали материалы для работы из находящихся неподалеку руин древнегреческого города Киммерик на склоне горы Опук. Таким образом Каффа разрасталась, пока, по словам ее историков, не сравнялась величиной и населением с Византием, а по обширной торговле и богатствам даже значительно его превзошла. В 1365 году генуэзцы подчинили греческие города Солдайю и Балаклаву, которые платили дань монголам, и получили в дар от хана Дешт-и-Кип чака все побережье между этими поселениями. Судак, он же Солдайя, чье возникновение восходит к самым далеким временам, еще в VIII веке имел собственную епархию; и хотя тогда она подчинялась Восточной империи, все же ею управляли собственные князья или герцоги. Четыреста лет спустя греческие колонии в Крыму пали перед натиском половцев, которые после тридцатилетнего господства в свою очередь были покорены монголами, и Солдайя, оставаясь данником Дешт-и-Кипчака, через несколько лет вернулась к грекам. Так продолжалось до тех пор, пока ханы Золотой Орды не обратились в нетерпимую мусульманскую религию, и татары изгнали христиан, а все их церкви превратили в мечети, хотя после протеста папы Иоан на XXII, направленного хану Узбеку в 1323 году, к ним вернулись их прежние владения и привилегии. Однако время господства греков в Крыму близилось к концу: Солдайя с ее последними поселениями 18 июня 1365 года вошла во владения генуэзцев. Те немедленно стали укреплять город новыми бастионами и построили над скалами, нависающими над заливом и неприступными со стороны морского берега, огромную крепость в три части, обороняемую со стороны долины огромным валом и десятью башнями, которые по-прежнему неплохо сохранились среди заброшенных руин вокруг. Над входными воротами помещен барельеф, изображающий святого Георгия с драконом и геральдический щит дожа Адомо, а надпись ниже гласит, что крепость построена в 1385 году, когда консулом и управляющим Судаком был благородный и могущественный господин Джакопо Горсеви. В нижнем замке располагались резервуары, которые наполнялись при помощи акведука из глиняных труб дождевой водой с окружающих холмов и могли в течение многих лет обеспечивать гарнизон питьевой водой; а церковь в той же части крепости пять раз перестраивалась в соответствии с вероисповеданием тех, кто ею обладал, так как сначала она возводилась как монгольская мечеть, затем была превращена в греческую церковь, после этого приспособлена для генуэзских католиков и снова переделана в татарскую мечеть, а позже была повторно освящена по православному обряду. Средняя часть крепости, Катара-Куле, построена на уступе крутого утеса; а третья – Девичья башня – венчала его вершину, и там постоянно находились часовые, поскольку из нее открывается полный обзор входа в гавань, укрепленного и защищенного города, прилегающей плодородной местности и необозримой глади моря.

Крым, по-видимому, отделился от Дешт-и-Кипчака в конце XIV века, после разгрома знаменитого Тохтамыша, и в центре города Чуфут-Кале стоит мавзолей, возведенный в память одной из его дочерей – Джанике-ханым (Ненки-джан-ханым). В то время Чуфут-Кале был главным городом монголов на полуострове, которые называли его Кырк-Ер. Существует легенда, что Джанике-ханым влюбилась в генуэзского дворянина или, по другому мнению, татарского мирзу или правителя и, когда ее отец не согласился на их брак, она сбежала с возлюбленным за неприступные стены Чуфут-Кале, где они благополучно жили, пока генуэзца предательским обманом не выманили его из убежища. Его тут же схватили посланцы разгневанного хана, который приказал предать его смерти; и Джанике, услышав о постигшей его участи, в отчаянии бросилась с обрыва и разбилась насмерть. Тохтамыш горько раскаялся в своей жестокости и построил этот прекрасный монумент в ее память, который по его приказу покрыли цитатами из Корана на арабском языке. Когда он бежал в Литву, один из его соперников, потомок сына Джучи, обосновался в Кырк-Ере и потом противостоял ему на Ворскле, когда Тохтамыш объединился с войсками Витовта, на Вприске; но через несколько лет его сын Мехмед Герай сумел победить врагов отца в Кырк-Ере и в течение года управлял центральными районами Крыма, хотя в конце концов погиб во бою с генуэзцами, а его дети были взяты в плен.

Однако завоевание Константинополя в 1453 году нанесло страшный удар по торговле республики на Востоке. Их соперники венецианцы получили право ходить по Черному морю за ежегодную дань в 10 тысяч дукатов; и, стараясь заслужить благосклонность новых хозяев Константинополя и монополизировать их торговлю с Западом, они вскоре сумели добиться усиления разногласий, а затем и вооруженного конфликта между генуэзскими купцами и турками. В то же время Менгли Герай, наследник крымского престола, воспитанный в плену у генуэзцев, оказавшись под сильным давлением со стороны колонистов, в то время как трое его братьев восстали против него, попросил помощи у османов и предложил Константинополю свою покорность. В 1475 году Мехмед II отправил из Босфора экспедицию под командованием одного из самых знаменитых турецких флотоводцев Ахмед-паши по прозвищу Гедик. Она подошла к Каффе, которую тогда называли Малый Константинополь, с мощным флотом в 482 галеры и армией в 40 тысяч человек. 1 июня внушительная батарея пушек начала обстрел, а 6-го числа многочисленные бреши в оборонительных сооружениях вынудили осажденных к безоговорочной капитуляции, после того как они тщетно пытались сдаться; и Ахмед, фанатичный и нетерпимый мусульманин, разгневанный их сопротивлением и упорной обороной, надменно принял их покорность и вошел в обреченный и разрушенный город по его забаррикадированным и опустевшим улицам. Овладев консульским дворцом, он разоружил население, с которого взял огромный выкуп за каждую жизнь, и, конфисковав половину имущества жителей как товарами, так и рабами, что составляло огромную добычу, он на своих галерах отправил 40 тысяч горожан в Константинополь, где их силой поселили на окраинах тогда пустовавшей столицы, а полторы тысячи их детей, исключительно дворян высшего круга, отдали в янычары и обратили в ислам. В последние двести лет Каффа была активным рынком сбыта черкесских, русских и татарских рабов; племя бывшего народа, который во все века охотно продавал собственных детей за золото, в 1373 году утвердилось на Таманском и Керченском полуостровах, и на бесчисленное количество азиатских и русских военнопленных монголы нашли готовых покупателей в лице генуэзцев, которые, в свою очередь, развозили их по разным странам Востока. Вместо того чтобы, как и весь Крым, стать просто вассальной территорией турок, Каффа сразу же вошла в их империю, а в 1663 году снова стала играть в торговле важную роль, и в ее стенах заключались 4 тысячи домов и более 80 тысяч граждан, а в ее порту редко стояло менее 400 кораблей. За ее покорением вскоре последовало завоевание Балаклавы и Солдайи, причем последняя оказала туркам длительное и энергичное сопротивление и была вынуждена сдаться только из-за голода; Мангуп был вырван из рук немногочисленных генуэзских беженцев и готов, и Менгли Герай, пытаясь вернуть Каффу от своих союзников, потребовавших ее в награду за помощь, потерпел поражение, попал в плен и был доставлен в Константинополь. Он вернулся на свой престол в 1478 году, согласившись на следующие условия: он клянется за себя и своих потомков в нерушимой верности и покорности Порте и соглашается с тем, что великий султан по собственному усмотрению будет сажать на престол и смещать ханов и что они будут заключать мир и вести войну в интересах Османской империи. В то же время султан согласился, что будет сажать на престол Малой Татарии только потомков Чингисхана; что ни при каких обстоятельствах он не прикажет казнить правителя из дома Гераев и что Гераи не должны будут отдавать ему беженцев, нашедших приют у них во владениях; что в мечетях во время публичной молитвы имя хана будет упоминаться после имени великого султана; что хан, отправляясь на битву, будет иметь на своем штандарте пять конских хвостов, что на один меньше, чем у самого великого султана, и на два больше, чем у высших пашей; и что во время войны Порта пожалует по 120 кошелей, или около 12 тысяч фунтов стерлингов, на каждую кампанию в оплату расходов на стражу хана и по 80 кошелей, или почти 10 тысяч фунтов стерлингов, галлиполийских мирз или непосредственных вассалов хана не благородного происхождения.

Крымские ханы не получали дохода от своих подданных, но получали из Порты пенсию в размере 160 тысяч фунтов стерлингов в год; они не могли менять привилегии знати и не имели права наказать ни одного знатного человека без участия беев, то есть глав великих домов – членов совета. Вторым сановником в королевстве был калга-султан, или наместник хана, чья резиденция находилась в Акмечете, современном Симферополе, где развалины на берегу Салгира до сих пор остаются развилины его дворца, огромного неровного скопления построек, который когда-то славился красотой своих садов и многочисленных фонтанов, где он держал двор с визирем и диваном, лишь немногим уступающий двору его господина. К решению его суда апеллировали все суды кади, которых на полуострове насчитывалось сорок восемь; он был наделен всеми полномочиями, кроме права казнить и помиловать; в отсутствие государя вел в бой войска Малой Татарии, а после кончины хана управлял делами государства до тех пор, пока Константинополь не назначит нового хана.

После Гераев самым высокопоставленным родом в Крыму был род Ширинов, основатель которого воевал на стороне Чингисхана; только они имели право жениться на царевнах ханской династии, чьи сыновья обычно брали в жены черкесских и грузинских дев, и рядом с Карасубазаром[263] находится гора, которую звали горой Ширинов, где они обычно устраивали совет со своими вассалами, если не одобряли поступки государя или хотели повлиять на его политику. Обращаясь к монархам всех иноземных держав, за исключением султана, хан именовался так: «Герай, милостью Божьей император татар, черкесов и дагестанцев». Все представители царствующей семьи назывались султанами и либо занимали высокие посты в государстве, либо жили на землях, предоставленных им Портой. Черкесия, подчинявшаяся крымским татарам, служила близким и надежным убежищем для всех недовольных и политических преступников, и горцы часто содействовали ханам в их вой нах с Московией и казаками. В 1484 году Менгли Герай захватил всю территорию Польши между Бугом и Днестром вместе с морскими портами Килия и Белгород-Днестровский, или Аккерман, который принадлежал Литве со времени ее завоевания великим князем Ольгердом, сыном Гедимина. Он также перенес столицу в Бахчисарай и построил дворец[264] у входа в город в живописной долине Чурук-Су, за которым располагался зал заседаний дивана посреди террасированного сада, прекрасно разбитого и освежаемого многочисленными фонтанами. Рядом с этим замком в окружении деревьев стоит гарем, увенчанный высокой башней, а с левой стороны дворца возвышается мечеть с двумя минаретами и кладбище, где в центре, среди множества гробниц под сенью кипарисов, возвышаются два купола с могилами и памятниками ханов. Таким образом, Таврида отдала свои права и независимость Константинополю, и ее ханы на протяжении более двухсот пятидесяти лет оставались вассалами и содержанцами турок.

Глава 6.

Война Москвы и Польши. Коронация Дмитрия. Смерть Ивана III. Восшествие на престол Василия IV. Князь Михаил Глинский. Разграбление Москвы. Война с Казанью. Смерть Василия. Восшествие Ивана Грозного. Взятие Казани и Астрахани. Упадок монголов в Европе

Правители XVI века

Московия

1462–1505 гг. – Иван III Великий

1505–1533 гг. – Василий III

1533–1584 гг. – Иван IV Грозный

1584–1598 гг. – Федор I

Османская империя

1481–1512 гг. – Баязид II Святой

1512–1520 гг. – Селим I Грозный

1520–1566 гг. – Сулейман I Великолепный

1566–1574 гг. – Селим II

1574–1595 гг. – Мурад III

1595–1603 гг. – Мехмед III

Германия

1508–1519 гг. – Максимилиан I

1519–1556 гг. – Карл V

1556–1564 гг. – Фердинанд I

1564–1576 гг. – Максимилиан II

1576–1612 гг. – Рудольф II

Франция

1498–1515 гг. – Людовик XII

1515–1547 гг. – Франциск I

1547–1559 гг. – Генрих II

1559–1560 гг. – Франциск II

1560–1574 гг. – Карл IX

1574–1589 гг. – Генрих III

1589–1610 гг. – Генрих IV

Испания

1475–1504 гг. – Фердинанд V и Изабелла I

1504–1555 гг. – Хуана I Безумная

1516–1556 гг. – Карл V Габсбург (Карлос I)

1556–1598 гг. – Филипп II

1598–1621 гг. – Филипп III

Португалия

1495–1521 гг. – Мануэл I Счастливый

1521–1557 гг. – Жуан III Благочестивый

1557–1578 гг. – Себастьян I

1578–1580 гг. – Энрике I

С 1580 года Португалия объединена с Испанией

Англия

1485–1509 гг. – Генрих VII

1509–1547 гг. – Генрих VIII

1547–1553 гг. – Эдуард VI

1553–1558 гг. – Мария I

1558–1603 гг. – Елизавета I

Польша

1492–1501 гг. – Ян I Ольбрахт

1501–1506 гг. – Александр Ягеллончик

1506–1548 гг. – Сигизмунд I Старый

1548–1572 гг. – Сигизмунд II Август

1574 г. – Генрих III Валуа

1575–1586 гг. – Стефан Баторий

1587–1632 гг. – Сигизмунд III Ваза

Швеция

1497–1501 гг. – Юхан II

1501–1503 гг. – Стен Стуре Старший, регент

1504–1511 гг. – Сванте Нильссон, регент

1512–1520 гг. – Стен Стуре Младший, регент

1520–1523 гг. – Кристиан II

1523–1560 гг. – Густав I

1560–1568 гг. – Эрик XIV

1568–1592 гг. – Юхан III

1592–1599 гг. – Сигизмунд I

Шотландия

1488–1513 гг. – Яков IV

1513–1542 гг. – Яков V

1542–1567 гг. – Мария I Стюарт

1567–1625 гг. – Яков VI

Дания

1481–1513 гг. – Иоганн

1513–1523 гг. – Кристиан II

1523–1533 гг. – Фредерик I

1534–1559 гг. – Кристиан III

1559–1588 гг. – Фредерик II

1588–1648 гг. – Кристиан IV

Венгрия

1490–1516 гг. – Уласло II

1516–1526 гг. – Лайош II

1526–1540 гг. – Янош I

1540–1571 гг. – Янош II

1571–1572 гг. – Максимилиан II

1572–1608 гг. – Рудольф II

Несколько лет шла война между Москвой с одной стороны и Литвой и Польшей – с другой, пока польский король Казимир не скончался в 1492 году и его на варшавском троне не сменил третий сын Ян Ольбрахт; старший сын Казимира Владислав к тому времени уже царствовал в Венгрии, а средний Казимир носил рясу священника польской церкви. Литовцы в то же время избрали великим князем младшего брата Яна Александра, так что обе страны снова оказались под властью разных монархов и правительств; и это разделение, взаимно ослабив оба государства, оказалось наиболее выгодным для России, где агенты Казимира давно и успешно втайне занимались подстрекательством раздоров и недовольств в московских княжествах и постоянно толкали их к мятежу посулами помощи и награды. Ян едва успел воссесть на трон, как вместе с двумя братьями вторгся в Молдавию, чей господарь Стефан был союзником и родственником Ивана, и царь немедленно отправил на Литву 100 тысяч человек.

Между тем объединенные армии, заплутав в лесах Буковины, были застигнуты врасплох и полностью разбиты молдаванами; и Александр, поспешно вернувшись, чтобы возглавить сопротивление московскому врагу, от которого он сперва попытался избавиться с помощью яда, пришел в ужас перед огромной ратью, выставленной Иваном III на поле боя, и предложил ему заключить мир почти на любых условиях. Государи устроили совет, который окончился договором о браке между Александром и Еленой, старшей дочерью царя, и ее отец оговорил, что в Вильне должна быть построена для нее православная церковь и обеспечены соответствующие священники. Но условия этого договора так и не были претворены в жизнь; Александр, фанатичный католик, отказался построить часовню для своей невесты и, напротив, попытался заставить тех своих подданных, которые еще принадлежали к православной вере, отказаться от своих заблуждений и перейти в латинскую церковь и после смерти брата в 1501 году, когда Александра выбрали королем Польши вместо покойного, поляки из-за своей религии отказали его супруге Елене дочери Ивана III в праве разделить с ним корону. Разгневанный Иван III, возмущенный таким оскорблением и невыполнением договора, заключенного с литовским князем, заявил, что Польская Русь вплоть до Березины прежде принадлежала его предкам и должна принадлежать ему. Отправив три армии разными путями в Литву, он опустошил страну до стен Смоленска, овладел Новгородом-Северским и победил гетмана великого Литовского Острожского у реки Ведрож, где тот, опрометчиво положившись на силу и храбрость своих хорошо вооруженных сил, пренебрег общими мерами предосторожности и попал в засаду московских войск. Город Брянск вместе с другими пограничными крепостями попал в руки захватчиков; и литовцы за эту скоротечную кампанию проиграли, не считая Смоленска, все завоевания Витовта, тяжелым трудом доставшихся им плодов многолетней и кровопролитной войны, а их полководец перешел на службу к Ивану III и в награду за дезертирство получил крупные землевладения.

Но это не смогло заставить его окончательно отказаться от своего государя и полностью разделить судьбу и походы его врагов; и, прожив несколько лет в Москве под строгим надзором, он осознал, что почти не отличается от раба, и при первой же возможности сумел скрыться от своих стражей в столице и сбежать к соотечественникам через густые и непроходимые леса. Александр, заручившись помощью брата, вывел на поле новую громадную армию, состоявшую в основном из иноземных отрядов силезцев, чехов и моравцев; но русские отправили всю свою добычу в Московию и твердо укрепились в захваченной крепости; и великий князь, отчаявшись вернуть себе отнятые территории, чье население, когда-то относившееся к России и связанное с ней обычаями и религией, всегда было настроено враждебно к правительству, охотно принял предложения Ивана III и согласился заключить перемирие на несколько месяцев.

Царь воспользовался передышкой, чтобы пойти на Ливонию, чьи хозяева – тевтонские рыцари – в союзе с Александром незадолго до того пересекли русскую границу и разграбили местность вокруг Новгорода; но 7 сентября 1502 года воле Пскова его армия понесла самое сокрушительное поражение и потеряла убитыми более 10 тысяч человек; и хотя через несколько недель ему удалось добиться некоторых преимуществ перед врагом, он тем не менее незамедлительно отправил посла к магистру Вальтеру фон Плеттенбергу и заключил с ним пятидесятилетний мир. В то же время он попросил фон Плеттенберга, чей преемник в конце концов окончил свои дни в русской тюрьме, прислать в Москву одного из тех железных драгун, которые сыграли столь доблестную роль в последней битве; он осмотрел меч и снаряжение солдата и, удовлетворив свое любопытство, сделал ему ценные подарки и отпустил домой.

Следующим летом возобновилась война с Польшей; и так как наследник Ивана III царевич Иван Молодой умер за шесть лет до того (1490) и его лекаря Леби (Леона) обезглавили за то, что ему не удалось спасти его жизнь, царь отправил войско под командованием своего второго сына, угличского князя Дмитрия Жилку, с приказом взять Смоленск любой ценой. Русские войска долго и мужественно сражались перед стенами города, но гарнизон оказал им самое упорное сопротивление; и в конце концов прибытие короля Польши с многочисленными подкреплениями вынудило Дмитрия снять осаду и отступить со своими силами; вскоре после этого поляки заключили с Москвой мир на шесть лет, а русские вернули всех пленных, захваченных в предыдущей войне.

После смерти царевича Ивана Молодого в 1490 году Иван III назначил его единственного сына Дмитрия наследником московского престола, и, чтобы обеспечить его правопреемство, против которого выступала Софья, желавшая возложить царский венец на одного из своих сыновей, царь велел официально венчать его на великое княжение еще при своей жизни, и церемония состоялась 4 февраля 1498 года. Она прошла так же, как обычная коронация царей. Посреди Успенского собора поставили три трона: для царя, его внука и митрополита; напротив них были помещены шапка Мономаха и бармы, и храм был переполнен архиепископами, архимандритами, игуменами и другими сановниками московской церкви. При входе Ивана III и Дмитрия дьяконы по обычаю пропели «многие лета» великому князю Ивану, «Да царствует он над нами!». Затем последовал молебен к Пресвятой Богородице и святому Петру, после чего два князя поднялись на свои троны, и Иван обратился к митрополиту с такими словами: «Отче митрополит, по Божественной воле, по древнему соблюдавшемуся доселе нашими предками, великими князьями, обычаю великие князья-отцы назначали своим сыновьям-первенцам великое княжение, и как по их примеру родитель мой, великий князь, при жизни благословил меня великим княжением, так и я при всех благословил великим княжением первенца моего Иоанна. Но как по воле Божией случилось, что оный сын мой скончался, оставив по себе единородного Димитрия, которого Бог даровал мне вместо сына, то я равно при всех благословляю его, ныне и после меня, великим княжением владимирским, новгородским и прочая, на которые я благословил и отца его»[265]. После этого митрополит велел внуку приблизиться к назначенному месту, благословил его крестом и велел дьякону читать молитву. Окончив молитву, митрополит велел двум архимандритам подать шапку Мономаха и бармы (оплечье), которые царь возложил на внука, в то время как митрополит осенил его крестом во имя Святой Троицы. Затем дьякон начал литанию, после чего священники пропели перед алтарем: «Многие лета великому князю Иоанну, благоверному, христолюбивому Богом избранному и Богом превознесенному, великому князю Иоанну Васильевичу владимирскому, новгородскому и всея Руссии монарху, на многие лета!» Этот хор подхватили и повторили священники во всех частях собора, пока весь он не зазвучал эхом их голосов; и в то же время сыновья Ивана и все духовенство выступили вперед и поклонились Дмитрию. Затем митрополит Симон обратился к юному князю с таким наставлением: «Господине и сыне, великий княже Димитрий, по Божественной воле дед твой, великий князь, оказал тебе милость, благословил тебя великим княжением, и ты господине и сыне, имей страх Божий в сердце твоем, люби справедливость и праведный суд, слушайся деда твоего, великого князя, и всем сердцем заботься о всех православных. И мы благословляем тебя, господине сыне, и молим Бога о твоем здравии». Богослужение завершилось еще одной литанией, и царь удалился в свои покои; а его внук в сопровождении толпы духовенства, бояр и царских сыновей проследовал в церковь Михаила Архангела, чтобы помолиться перед гробницами предков; после чего они вернулись в Кремль и закончили праздник пиром, который затянулся далеко за полночь. Среди прочих русских священников, присутствовавших на венчании, были митрополит Симон, архиепископ Ростовский и Ярославский Тихон, архиепископ Суздальский Нифонт, тверской епископ Вассиан, епископ Рязанский и Муромский Протасий, епископ Коломенский Афраний и епископ Сарский и Подонский Евфимий, а также Серапион, игумен монастыря Святой Троицы, Блаженного Сергия, и Макарий, игумен монастыря Святого Кирилла.

Но жизненный путь юного князя, начавшийся столь благоприятно, был обречен на краткость и жалкий и трагический конец. Когда Иван III состарился и уже не так крепко держал бразды правления, его честолюбивая и властная жена-гречанка приобрела самое неограниченное влияние на супруга и после долгих уговоров убедила его в 1502 году сместить Дмитрия и бросить его в темницу, а вместо него сделать наследником Гавриила, на тот момент его старшего сына из оставшихся. Однако, лежа на смертном одре, в исповеди архиепископу царь вспомнил все тягостные события и проступки прошедшей жизни, и его сердце сжалось от этой жестокости и несправедливости к внуку, и он приказал выпустить внука Дмитрия из подземелья и привести его в покои, где он лежал, охваченный последней предсмертной агонией; взяв его за руку, он сказал: «Увы, мой дорогой внук, я согрешил пред Богом и тобою, заключив тебя в темницу и лишив законного наследства. Поэтому молю тебя, отпусти мне обиду, причиненную тебе, будь свободен и пользуйся своими правами». Произнеся эти слова, Иван рухнул и испустил дух; но едва молодой царевич, в сильном волнении от этой сцены, успел выйти за порог, как его схватили сторонники его дяди Гавриила и бросили в глубокий и мрачный подвал Кремля, где не было ни тепла, ни света и где через несколько недель он погиб, как думают одни, от голода и холода или, как утверждают другие, задохнувшись дымом.

Иван Великий умер 27 марта 1505 года в возрасте шестидесяти пяти лет после насыщенного событиями сорокачетырехлетнего правления и был с великой пышностью похоронен среди предков под торжественным сводом собора Святого Михаила в Москве. Его царствование до последних лет, когда его омрачило неудачи русских войск в Ливонии и у Смоленска, а также мятеж его вассала – казанского хана, являло собой почти непрерывную череду успехов и процветания и в целом могло считаться самым успешным, которым может похвастать горестная летопись России. Хотя сам он никогда не был блестящим воином, в нем проявился дар выбирать талантливых полководцев и умело руководить войной, так что молдавский господарь Стефан часто говорил о нем: «Сват мой есть странный человек: сидит дома, веселится, спит спокойно и торжествует над врагами. Я всегда на коне и в поле, а не умею защитить земли своей». Он, пожалуй, улучшил жалкое состояние крестьянства, постановив, что если работник нанялся к хозяину, то один день в неделю ему разрешается посвятить своим делам и что каждый землевладелец должен дать своим крестьянам по участку поля для их собственного пропитания, а также он сильно обуздал злоупотребления знати и духовенства, когда сделал их ответственными перед законом и впервые разрешив для них страшное наказание кнутом. В 1491 году князя Ухтомского, боярина Хомутова и архимандрита Чудовского выпороли за подложную грамоту, сочиненную ими на землю, принадлежавшую одному из братьев царя. Его указы часто отличались самой несоразмерной строгостью и суровостью; «Робкие женщины, – пишет российский историк, – падали в обморок от гневного, пламенного взора Иоаннова; что просители боялись идти ко трону». В старости он часто засыпал за трапезой, так что «вельможи трепетали и на пирах во дворце, не смели шепнуть слова, ни тронуться с места, когда Государь, утомленный шумною беседою, разгоряченный вином, дремал по целым часам»; и хотя сам часто излишне предавался питию, он не терпел невоздержанности у вельмож. Страстный, резкий и вероломный, он не обладал множеством прекрасных свойств, которые зарекомендовали бы его перед потомками; и подданные, пожалуй, встретили весть о его смерти без особой скорби и сожаления.

Во время его правления по всей империи во второй раз была проведена перепись населения с целью призыва новобранцев. Первая проводилась по приказу золотоордынского хана Берке, чтобы потребовать с каждой области дань, соразмерную количеству жителей.

Сразу же после смерти Ивана и заточения Дмитрия Гавриил стал регентом империи за своего племянника, так как не осмеливался открыто узурпировать трон при жизни законного наследника; и хотя спустя некоторое время после смерти молодого князя он принял именование царя и великого князя[266] и сменил имя с Гавриила на Василия, он так никогда публично и не венчался на царство, как его предки.

Сразу же после восшествия на престол, поскольку он еще не состоял в браке, Василий собрал совет и пожелал услышать мнение его министров: что было бы наилучшим для страны – взять жену из чужой страны или найти ее среди своих подданных. Все согласились в том, что их государю гораздо лучше жениться на москвичке, чем на иноземной принцессе, поскольку вторая могла бы ввести в России прежде неизвестные там привычки и обычаи, да и к тому же многие ее соотечественники в ее свите наверняка будет упорствовать в своей приверженности иной вере. На этом совете, в частности, настаивал Дмитрий Траханиот, которого Василий всегда считал самым верным другом и который, будучи казначеем и хранителем печати при Иване, после его смерти получил вместе с некоторыми другими боярами золотой крест в знак памяти, согласно последней воле великого князя. Считается, что Дмитрий дал такой совет в надежде, что царь выберет в жены его собственную дочь Анну, но его надеждам не суждено было сбыться, ибо все дворяне царства получили приказ, по старинному обычаю Московского княжества, доставить своих дочерей в Кремль, чтобы царь мог выбрать из них подходящую невесту; и когда во дворце собралось полторы тысячи молодых дев, Василий выбрал из них Соломонию, дочь боярина Юрия Сабурова, и разделил с нею трон.

Год спустя его зять Александр скончался в Польше от тяжелой и затяжной болезни; и сразу после того, как до него дошло известие о его смерти, Василий написал сестре, вдовой королеве, прося ее использовать все свое влияние, чтобы убедить сеймы Польши и Литвы выбрать его королем, обязавшись соблюдать права, свободы и конституцию обоих государств. Однако его письмо прибыло уже после того, как королем избрали брата покойного монарха Сигизмунда; и этот князь, бывший, по словам польских историков, человеком недюжинных талантов и благородного характера, взошел на неспокойный польский трон.

В последний год правления Александра крымские татары проникли в самое сердце Литвы, но были отбиты, а их силы – почти полностью уничтожены армией поляков под началом князя Михаила Глинского, дворянина из рода Рюрика[267], который при этом монархе полностью взял на себя руководство делами его немаловажного государства. Он получил образование в Германии и в молодости служил под знаменем саксонского герцога Альбрехта и в Фрисландии, где заслужил честь и славу среди воинов и дворян любого ранга и положения, а по возвращении в Польшу приобрел самую неограниченную власть над слабым и ничтожным монархом. Однако своим управлением и тем глубоким уважением, которое питал к нему Александр, а также собственным надменным и властным поведением он настроил против себя множество недругов, особенно среди тех фанатиков-неофитов в Литве, которые незадолго до того перешли в католическую церковь, поскольку сам Глинский придерживался православной религии. Среди них одним из самых опасных и заклятых его врагов был Ян Заберезинский (Забржезинский), маршалок великий Литовский, которого король под его влиянием лишил высокого и завидного поста, и после смерти Александра тот попытался отомстить Глинскому, обвинив его перед Сигизмундом в измене. Глинский потребовал, чтобы в его дело рассматривал справедливый суд, но король отказался прислушаться к его желанию; после чего уязвленный поляк написал московскому царю и предложил, если Василий обеспечит ему безопасность и независимость и принесет в том самую торжественную клятву, отдать в руки Москвы крепости, которыми он командовал в Литве, со всеми их солдатами, арсеналами и боеприпасами. Получив положительный ответ на свое предложение, он тайно отправился в российскую столицу, но сначала остановился по пути в поместье возле Гродно, где жил его противник Заберезинский. Там он поставил солдат, чтобы сторожить дом и не дать своей жертве сбежать, а затем подослал к нему в спальню убийцу-татарина, который напал на злосчастного Яна, пока тот спал, и варварски отрезал ему голову. После этого убийства Глинский со своими сторонниками бежал в Россию; и в войне, которая разразилась через несколько месяцев между Москвой и Польшей по причине гневного протеста царя, который, негодуя из-за оскорбления, нанесенного его сестре в Польше, также обвинил Сигизмунда в том, что он подстрекал Казань к мятежу, польский ренегат был назначен воеводой Московского войска при взятии Смоленска – оплота Литвы и Польши. В прежние времена он был знаком с комендантом этой крепости и полагал, что его можно подкупить; поэтому Василий обещал пожаловать Глинскому весь город и его окрестности на вечное владение ему и его потомкам, если он сможет уговорить коменданта крепости сдаться без утомительной и затратной осады. Вскоре воевода при помощи золота выполнил царское желание; и польский изменник сдал Смоленск без всякого сопротивления и со всеми его офицерами, кроме бежавших в Польшу, перешел на службу к московскому царю. Обычных солдат, хотя и совершенно невиновных в подлой сделке, военачальники легко убедили в том, что им не удастся спокойно вернуться в Литву, и потому они обосновались в России; и когда Смоленск наконец-то оказался в его власти, Василий, как всегда вероломный и ненадежный, отказался выполнить обещание, данное Глинскому, но попытался обмануть его новыми посулами награды, если тот будет ему и дальше искренне служить. Польский военачальник, возмущенный таким поведением, сразу же вступил в переписку с бывшим государем и предложил ему, если Сигизмунд выступит на помощь Смоленску, сдать крепость вместе с войском польскому королю. Однако ответное письмо от польского короля, который с радостью ухватился за это предложение, попало в руки московских часовых у входа в лагерь и было доставлено царю; Василий приказал немедленно арестовать двойного изменника и доставить к нему в оковах. «Вероломный, – сказал он, когда Глинский предстал перед ним, – я учиню тебе достойное наказание по заслугам». На что полководец смело ответил: «Я не признаю возводимого тобой на меня обвинения в вероломстве, ибо если бы ты сдержал данное мне слово и обещания, то я был бы самым верным из всех твоих слуг. Но раз ты, как я убедился, их ни во что не ставишь, а кроме того еще и насмехаешься надо мной, то единственное, о чем я жалею, – это что я не смог осуществить своих против тебя планов. Смерть я всегда презирал и встречу ее тем охотнее, что мне не придется более лицезреть тебя, тиран» (Герберштейн). После этих слов по царскому приказу его увели, хотя и без оков, и доставили в Вязьму, где московский военачальник, командовавший расквартированными там войсками, бросил перед ним на землю тяжелые цепи и воскликнул: «Михаил, как ты знаешь, государь оказывал тебе великие милости, пока ты служил верно. Но когда ты пожелал быть сильным изменой, он по заслугам твоим жалует тебе этот дар», после чего велел наложить на него оковы. Когда Глинского вели по городу по дороге в Москву, он обратился к толпе, собравшейся вокруг него, с такими словами: «Чтобы у вас не распространялось ложной молвы о моем пленении, я разъясню в немногих словах, что я сделал и за что схвачен, дабы хоть на моем примере вы поняли, какого имеете государя и чего каждый из вас должен или может от него ожидать». Затем он рассказал все обстоятельства своей измены и почему его схватили, но сопровождавшие его офицеры не дали ему договорить; а по прибытии в Москву его много лет держали в суровом заточении, предпринимались некоторые попытки его освобождения, и даже император Максимилиан написал Василию несколько писем в его защиту. В конце концов он ненадолго вернул себе свободу, но лишь затем, чтобы оказаться в еще горшем положении, причем при довольно необычных обстоятельствах. В 1526 году царь, пробыв двадцать лет в браке с Соломонией, которая так и не родила ему детей, собрал Боярскую думу, чтобы обсудить целесообразность развода. Никто не посмел перечить государю, и все настоятельно советовали ему сделать этот шаг, хотя в православной церкви не допускается развода; и угодливый митрополит, надеясь заслужить благосклонность господина, пообещал объявить его брак расторгнутым, если царица уйдет в монастырь. Лишь два инока: московский по имени Вассиан и Максим Грек, приехавший из Константинополя, чтобы исправить по византийским переводам многочисленные ошибки, постепенно накопившиеся в русской Библии и других религиозных книгах, осмелились заявить, что расторжение святых уз брака противоречит всем божеским и церковным законам и что брать вторую жену, пока еще жива первая, есть гнусный и нечестивый грех; однако наградой за их мужество стал приговор к вечному строгому заключению в монастыре. Несчастную и сокрушенную Соломонию, несмотря на все ее стенания и плач, доставили в монастырь; и когда митрополит Даниил стал обрезать ей волосы и настоятельница подала ей обычный монашеский куколь, она с негодованием бросила его на землю, плача, и стала топтать. Тогда один из советников царя по имени Иван Шигона несколько раз жестоко ударил ее своей плеткой и воскликнул: «Неужели ты дерзаешь противиться воле государя? Неужели медлишь исполнить его веление?» – после чего она призвала в свидетели всех присутствующих в том, что надевает куколь против воли, по принуждению и умоляет Всевышнего отомстить обидчикам за ее беды и несчастья.

Через месяц после этого Василий женился на Елене Глинской, племяннице заключенного полководца и дочери Василия Глинского, тоже польского перебежчика, и по просьбе жены выпустил из узилища ее дядю и назначил его на случай своей смерти, пока его наследники не достигнут совершеннолетия, регентом государства вместе с Еленой.

Но вернемся к польской войне в 1513 году, которая продолжалась несколько лет с ужасным кровопролитием. Узнав о том, что их король приближается к ним, жители Смоленска восстали с оружием в руках против московских властей; но Василий, который велел доставить из Москвы несколько пушек, приказал установить их под самыми стенами осажденного города и разрушил его почти до основания; и Сигизмунд, узнав об аресте и заточении Глинского и окончательном покорении Смоленска, немедленно отступил в Борисов. Тем не менее он отправил армию под командованием князя Константина Острожского, того самого полководца, который ранее бежал из Москвы, чтобы встретить наступающие русские войска под началом князя Ивана Андреевича Челяднина, которые шли из Смоленска на Оршу. 8 сентября 1514 года польская конница пересекла Днепр недалеко от места, где стояли лагерем русские войска; и многие офицеры Челяднина искренне умоляли его атаковать и смять эту часть вражеской армии, прежде чем к ней присоединятся остальные силы. Но русский военачальник не послушал их совета и только сказал в ответ: «Если мы сомнем эту часть войска, то останется еще другая часть, с которой, вероятно, смогут соединиться другие войска, так что нам будет грозить еще большая опасность. Подождем до тех пор, пока не переправится все войско, ибо наши силы настолько велики, что, без сомнения, мы без особого усилия сможем либо смять это войско, либо окружить его и гнать, как скот, до самой Москвы. В конце концов нам не останется ничего другого, как занять всю Литву». Таким образом была потеряна благоприятная возможность, и вся польская армия переправилась через Днепр и остановилась в 5 километрах от врага, который, снявшись с лагеря, подошел на очень короткое расстояние к Острожскому, так что воюющие стороны простояли друг против друга на протяжении всей ясной и звездной ночи.

Встало солнце и ярко разгорелось на безоблачном небе, и, как только первые утренние лучи едва окрасили восток, русские войска выстроились в боевой порядок; два крыла отошли на некоторое расстояние вправо, чтобы окружить врага с тыла, основной корпус остался посередине, а третья часть немного выдвинулась вперед, чтобы вызвать литовцев на бой. Поляки расположились в длинном строю, встав по порядку княжеств и народов, так как каждая провинция прислала своих солдат вместе с собственным командиром; и едва они успели занять свои места, как московиты затрубили наступление и яростно бросились в атаку. Завязалась долгая и свирепая битва, причем ни одна сторона не имела преимущества, до тех пор пока литовцы не сделали вид, что отступают; и русские войска, обремененные кирасами, которых они еще не привыкли носить, преследуя поляков, пришли в замешательство. Тогда поляки внезапно развернулись и поразили русских залпом из пушек, который оказался смертельным для многих из их рядов. Московиты в смятении обратились в бегство и, пытаясь спастись во мраке ночи, не зная окружающей местности, оказались у реки по имени Кропивна в нескольких километрах от Орши, и столь многие упали в воду с ее крутых и скользких берегов, что груды мертвых запрудили течение реки. Старый воевода Челяднин, чье бездействие и апатия и были главной причиной их разгрома, в бою попал в плен вместе почти со всеми своими подчиненными и в цепях отправлен в Вильну, где они много лет оставались в железных оковах и, доведенные до крайней нужды, с радостью приняли несколько талеров от нескольких посетивших их там немецких путешественников. Большинство в конце концов умерло в неволе. Римский папа приказал читать благодарственные молебны в церквях за эту победу польских католиков над еретиками-московитами; и Сигизмунд, дамы выразить свою признательность понтифику, отправил к нему посольство с даром: четырнадцатью русскими боярами, взятыми в плен в недавней битве, которых в Западной Европе разглядывали с любопытством как некие редкости из terra incognita. Но император Максимилиан, находившийся в дружественных отношениях с Москвой, перехватил их в Инсбруке и отправил с прекрасными дарами в Россию через Любек и Ливонию, отчего польский король был крайне уязвлен и раздосадован и утверждал, что данный акт есть нарушение королевского доверия и установленных международных законов.

Услышав о сокрушительном поражении своей армии под Оршей, Василий оставил Смоленск под началом своих воевод и вернулся в Москву, но сначала приказал уничтожить два его форта в Литве, чтобы те не попали в руки неприятеля. Поляки сразу же выступили на Смоленск, но русские силы отбросили их от его стен; и Сигизмунд благодаря своей победе получил лишь три небольших замка, поскольку приближение зимы положило конец кампании. Но через четыре года Василий снова вторгся в Литву и опустошил страну порохом, огнем и мечом. Как-то ночью на его лагерь внезапно напал отряд полоцкого воеводы Альбрехта Гаштольда. Литовцы подожгли стога сена у палаток московских солдат и, когда те выбежали в ужасе и смятении, полуголые и почти безоружные, убили несколько сотен и многих захватили в плен. Некоторым русским удалось спастись в лесу, где они какое-то время жили тем, что грабили близлежащие поместья, пока их всех постепенно не перебили местные жители, но Василий все же гарантировал свою власть над Смоленской и окружающей областью за счет того, что услал троих из четверых местных в Россию и заменил их московитами. Однако его по-прежнему окружали враги; татары, и крымские и казанские, грабили отдаленные области его владений, а император Максимилиан, заключив союз с Сигизмундом, отправил посла в Москву, желая, чтобы Василий положил конец войне. Василий отказался посылать какой-либо ответ на это высокомерное требование, но сообщил австрийскому послу, что император покинул его в самое неподходящее время и что он не может столь внезапно прекратить военные действия, которые его императорское величество сам же побуждал начать. Поэтому кампания возобновилась следующей весной, так как король Польши отказался заключать мир, если Василий не вернет Смоленска, а на это царь не соглашался ни при каких условиях; поляки присоединились к крымским татарам и постоянно вторгались в московские земли, но так и не сумели вернуть эту важную крепость, вплоть до 1520 года, когда летом заключили союз с мятежными татарами Казани.

Казанцы восстали против Ивана Великого за несколько месяцев до его смерти, а их хан велел схватить в городе 15 тысяч живших там россиян, бросить их в узилище или отдать в рабы и отобрать их дома и товары, после чего татары выступили на Нижний Новгород, в ожесточенной битве одержали победу над московитами и на несколько лет обеспечили независимость своего государства. Но в 1519 году тот же хан Мухаммед-Амин вызвал недовольство своих подданных, когда отказался вести их на московитов, и был свергнут, а затем и задушен, и его троном завладел касимовский хан Шах-Али, который долго жил при московском дворе, и женился на его вдове. Однако новый хан оставался у власти всего два года, за которые вернул московитов в Казань и поставил их на многие высокие государственные посты; и его подданные, недовольные таким поведением, отправили послов с предложением занять ханский престол к Сахибу Гераю, брату крымского хана, а от Шаха-Али потребовали отказаться от него. Тот, оказавшись без какой-либо поддержки, посчитал самым разумным повиноваться и бежал в Москву с женами и детьми; а в это время крымский хан Ахмед Герай[268] с большим и мощным войском сопроводил своего брата в Казань, после чего вернулся к себе в ханство, перешел через Дон и продолжил путь на Москву. Василий послал ему навстречу армию под началом воеводы и князя Димитрия Бельского, молодого военачальника, который более выделялся своим происхождением, чем способностями и опытом; и на Оке он потерпел сокрушительное поражение от казанских татар, которые в Коломне соединились с войсками крымского хана и вместе с ними вошли в Москву. Царь оставил город под командованием своего зятя князя Петра и с несколькими батальонами отправился в Литву, чтобы сдержать наступление поляков; но в это время его столица подверглась разорению и опустошению от рук захватчиков, и огромный вал народа хлынул в Кремль, пытаясь найти в нем укрытие, из-за чего сотни были затоптаны и задохнулись под грудой тел. Татар сопровождало несколько польских офицеров, а в Москве оказались заперты немецкие пушкари; но они не смогли подвезти к Кремлю большие пушки и ударить из них по неприятелю по причине недостатка пороха и боеприпасов, а также их громадной величины[269], поскольку потребовалось бы не менее трех дней, чтобы доставить их из цитадели на более подходящее место. Несколько ливонских послов, которые тоже были в то время в городе и сумели спастись из него, без остановки проехали 36 миль за восемь часов из Москвы до Твери. После двух дней смятения и ужаса князь Петр отправил к Ахмеду Гераю посольство с дарами и несколькими бочками меда и предложил заключить мир. Хан согласился при условии, что Василий обязуется выплачивать ему ежегодную дань за каждого своего подданного, как это делали его отец и предки, и признает себя вассалом татар в грамоте, подписанной его собственной рукой. В то же время он приказал поставить в Москве статую, изображавшую его самого, но русские разбили ее сразу же, как только татары покинули их город, и потребовал, чтобы царь лично принес первую дань и распростерся перед ним ниц. Василий отправил хану деньги и письменное согласие, но уклонился от последнего условия; и Ахмед ушел из Москвы с 8 тысячами пленников и огромной добычей. Он подошел к Рязанскому княжеству и там попытался взять город, но был отбит тамошним русским воеводой Иваном Хабаром Симским и едва не распрощался с жизнью. Здесь он дерзко устроил аукцион или ярмарку, чтобы продать русским часть добычи, награбленной в их собственной столице, и согласился обменять некоторых из бесчисленных пленников на такое же количество пленных татар. Тем не менее два хана, крымский и казанский, увели, по словам Герберштейна, невероятное число рабов – 800 тысяч, в основном пожилых мужчин, женщин и детей, из которых все, кто был слишком немощен для продажи, были отданы татарской молодежи, чтобы те расстреляли их или насмерть забили камнями, а остальных продали в Астрахани на Каспийском море и оттуда развезли по Персии и Индии или в Каффе, где они обычно попадали в собственность турок-османов. Одна рабыня, русская девушка, впоследствии оказалась в константинопольском гареме султана и некоторое время спустя стала главной женой султана Сулеймана Великолепного.

Как только татары покинули Москву и ее жители снова оказались в безопасности за своими стенами, среди военачальников побежденной армии возник конфликт относительно зачинщика их поспешного бегства. Старейшие возлагали вину на князя Бельского за то, что он пренебрег их советами и позволил татарам перейти Оку по своей неосторожности и беспечности, в то время как он сам утверждал, что виной всему князь Андрей, младший брат царя, командовавший центральным корпусом войск, и нет никаких сомнений, что именно он первым из русских обратился в бегство. Однако Василий отказался наказывать брата и удовольствовался заключением другого военачальника, который тоже участвовал в поспешном отступлении с Андреем; лишив его должности и княжества провинции, царь не стал дальше разбираться в этом деле.

Однако в следующем году Василий отказался платить дань татарам и приготовился к очередной войне с Казанью. Для начала он послал гонцов к Мехмеду в Крым, чтобы вызвать его, если возможно, на честный и открытый бой, заявив, «что в прошлом году он (Василий) подвергся нападению без объявления войны, из засады, по обычаю воров и разбойников». На это хан ответил, «что для нападения на Московию ему известно достаточно дорог и что войны решаются оружием столько же, сколько и обстоятельствами, поэтому он привык вести их по своему усмотрению, а не по чужому»; но больше не пытался истребовать с русских оговоренную дань (Герберштейн).

В июне 1523 года Василий выступил на Казань. Он стал лагерем на Гостиновозере, или на Купеческом острове, в месте слияния Волги и Оки, и сделал его штабом своих сил.

С этого места он заранее отправил вперед вооруженный отряд, который поджег несколько деревянных крепостей вокруг Казани и своей пушкой проделал множество брешей в ее стенах; но их воевода, считая, что у них не хватит сил подняться на крепостной холм и штурмовать город, стал ждать подхода остальных войск, чтобы начать осаду. Между тем Сахиб Герай послал одного из своих племянников переодетым проникнуть через районы, занятые московитами, и вызвать к нему на помощь брата, крымского хана; но юному князю, к несчастью, пришлось идти через независимую территорию под Казанью, на которой правил отшельник или пророк, которого столь высоко почитали на соседних землях, что иноземные сановники целовали его ноги, а цари стояли с непокрытой головой, пока он сидел на коне. Этот старец, хотя и принял юношу весьма любезно, тайно симпатизировал Василию и, узнав, что в его руки попал казанский посланец, сразу же отдал вероломный приказ его убить. Шах-Али, бывший хан, также прибывший на нескольких судах по Волге на помощь московитам, которые теперь собрали все свои силы у Казани, послал письмо Сахибу Гераю в лагерь, который он расположил недалеко от города, требуя, чтобы тот сдался ему (Шах-Али) как законному и наследственному правителю; но Герай лишь ответил: «Если ты добиваешься моего царства, давай решим дело оружием: пусть владеет им тот, кому оно будет даровано судьбой». С его стороны хана поддерживала большая конница черемисов[270] – дикого финского племени, которое по сей день населяет эти края, и они, сражаясь подобно татарам и казакам, весьма досаждали и изнуряли русский лагерь; и Василий дожидался только нового запаса провизии, который должны были доставить на сотне кораблей по Волге из Нижнего Новгорода, чтобы укрепить свои издерганные и голодающие войска и смело пойти в наступление. Но после нескольких недель ожидания корабли так и не прибыли, и Василий в конце концов послал отряд в пятьсот конников прочесать местность в поисках провизии и разузнать хоть что-то о его кораблях. Из них вернулось всего девять человек с известием, что капитан флотилии Иван Палецкий потерял большую часть своих судов и явился лишь с немногими и что их отряд подвергся нападению черемисских лучников, которые и убили всех, кроме девяти добравшихся до лагеря. Через несколько дней объявился и сам Палецкий и подтвердил правдивость их сведений, заявив, что черемисы захватили девяносто его кораблей в бою, когда весь берег был окутан густым туманом, под покровом которого ему с остальными удалось скрыться; и русские, доведенные до отчаяния, не имея ни пропитания, ни пороха, сразу же приступили к осаде, но были вынуждены снять ее после нескольких безуспешных попыток пробиться за ворота и, понеся тяжелые потери, заключили перемирие и устало отправились в обратный путь в Москву. Несколько татарских послов явились с ними в столицу, чтобы обсудить условия постоянного мира; но прошло несколько лет, прежде чем они сумели прийти к полюбовному соглашению, и в конце концов переговоры завершились, когда Казань освободилась от обязательства выплачивать дань. Василий хотел перенести ежегодную ярмарку с Купеческого острова, где она проходила уже несколько столетий, в Нижний Новгород и ввел суровое наказание на русских купцов, которые посмеют торговать с Гостиновозером; поскольку Россия была главным поставщиком соли для казанцев, он надеялся, лишив их этого товара, заставить их подчиниться; но запрет в конечном итоге пагубно повлиял на торговлю России с Востоком. После восшествия на престол императора Карла V царь отправил в Вену посла – князя Ивана Ярославского с поздравлениями, и тот получил много подарков от немецкого двора, которые он все до единого должен был, по русскому обычаю, передать Василию по возвращении в Москву. Кроме того, царь вел переписку с папой Климентом VII, который прислал в Москву посла капитана Павла, желая в очередной раз, хотя и безуспешно, попытаться объединить схизматиков греков и русских с латинской и западной церковью; но Василий, хотя в конце концов и отказался выполнить его желание, отправил в Рим посланника, князя Димитрия, чтобы понаблюдать за службами и обрядами римлян и наладить регулярное дипломатическое сношение с понтификом[271]. С Польшей было заключено пятилетнее перемирие, хотя Сигизмуд все же потребовал возвращения Смоленска, но царь твердо отказал ему; однако в его пятьдесят первый день рождения, 25 августа 1530 года, Василий в конце концов был осчастливлен рождением первенца, давно и горячо желаемого сына, и по такому случаю освободил многих узников государства и среди них польских пленных, томившихся в московских подземельях с самого конца последней литовской войны. Младенец, который в последующие десятилетия приобрел столь пугающую славу под именем царя Ивана IV, прозванного Грозным, одного из самых жестоких и выдающихся монархов в мировой истории, был с великой пышностью крещен в Троицком монастыре; его восприемниками были трое иноков, среди них святой Даниил Переславский, и его отец поместил его на гробницу святого мученика, молясь о том, чтобы святой, чей прах заключен в ней, направлял и охранял дитя в его будущей жизни, но народ вспомнил о проклятии Соломонии и считал, что оно падет на сына ее мужа.

Однако правление самого Василия уже близилось к концу – 3 декабря 1533 года, на пятьдесят пятом году жизни и двадцать восьмом – правления, он умер. На смертном одре, где встретил своего последнего врага с твердостью и решимостью, достойными более благочестивой жизни, он распорядился о всех необходимых мерах для совета опекунов царства, в число которых, по его приказу, должны были войти князья Шуйские и Бельский, Василий Глинский, брат его жены, сама царица Елена и ее дядя Михаил Глинский, которые также должны были стать опекунами Ивана и Юрия, его малолетних сыновей, поскольку он знал, что Юрий и Андрей, его единственные оставшиеся в живых братья, уже собирают сторонников в государстве, чтобы самим взойти на престол; отдав все эти указания, он пожелал, по старинному обычаю предков, принять святой монашеский постриг. Бояре, стоявшие вокруг него, желая уменьшить власть и влияние церкви, советовали ему отойти в покое и не утомлять себя этим обрядом, который его собственный отец и другие предшественники сочли ненужным, но митрополит, громко возвысив голос, воскликнул: «Никто не отнимет у меня души его. Добр сосуд сребряный, но лучше позлащенный!» – и постриг Василия в монахи, как он того желал.

Наружность царь имел благородную, был высок и красив и величествен станом, хотя и не обладал огромным ростом и физической силой отца. Не отличаясь мрачной суровостью и жестокостью Ивана, он был со всеми вежлив и любезен; так что, даже будучи вероломным, лживым и неверным, он был гораздо более любим своими подданными, и его тело перенесли в царский склеп в Архангельском соборе под слезы и жалобы народа.

Смоленск вместе с несколькими крепостями в Литве остался единственным результатом его многочисленных и кровопролитных войн, которые все, почти без исключения, оканчивались провалом. «Хотя, – говорит Герберштейн, – государь Василий был очень несчастлив в войне, его подданные всегда хвалят его, как будто он вел дело со всяческой удачей. И пусть домой иногда возвращалась едва не половина воинов, однако московиты делают вид, будто в сражении не потеряно ни одного. Властью, которую он имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов целого мира». Едва он успел испустить дух, как царица, женщина крайне честолюбивая и распутная, захватила бразды правления и объявила себя единственным регентом при своем сыне; встретив открытое сопротивление со стороны деверей Семена и Андрея, она велели их схватить и бросить в мрачную темницу, где по ее приказу их запытали до смерти.

Князь Михаил Глинский, хотя Василий и назначил его одним из регентов, так как, признавая его таланты в качестве полководца и воеводы, полагал, что из него получится наилучший защитник для престола его сына, позволил своей племяннице всецело управлять империей по собственному усмотрению, пока она не позволила своему фавориту Ивану Овчине оказывать влияние на государственные дела, и их угнетение и тирания стали настолько невыносимы, а ее поведение – настолько скандально для государства, что пожилой князь попытался ее увещевать, но она возмутилась его дерзостью, приказала схватить его и варварски ослепить; после чего он провел несколько горьких лет в тесном узилище, где его страдания облегчала только любовь его дочери, которая самоотверженно попросилась разделить с ним заточение. Но Елена пробыла у власти едва ли пять лет, как ее постигла скоропостижная смерть от яда; и князья Шуйские вместе с ее братьями завладели царскими детьми и престолом, а ее любимца Овчину народ разорвал в клочки. Между регентами сразу же возникло соперничество за главенство, из-за чего столичные лица заполнились трупами, и юный Иван, воспитанием которого никто не занимался, рано привык к сценам ужаса и крови. Князь Бельский и митрополит выступали против влияния Шуйских и за это были выгнаны из дворца и Москвы; но внезапное вторжение татар всех повергло в замешательство, и изгнанники, возвратившиеся с увеличенными силами, подняли юного царя с постели и отвезли его к себе в замок, в то время как князь Бельский погиб по их приказу от руки наемного убийцы. Глава Шуйских погиб, разорванный толпой, а князь Глинский стал главой Боярской думы; и с того времени до коронации Ивана в 1547 году, когда он взял на себя все управление государственными делами, Москва была одной непрерывной сценой ужаса и войны, а окружающие земли – добычей хаоса и татарских захватчиков. Поляки проникли в империю, сожгли несколько крепостей и город Смоленск, хотя и не смогли захватить цитадель этой важной крепости; и плоды всех войн, которые Иван и Василий вели так долго с их восточными и западными недругами, казалось, будут вот-вот безвозвратно утеряны.

Золотоордынская империя прекратила существование в 1506 году с пленением Ахмеда, ее последнего хана, который в союзе с польским королем Александром пошел войной на крымского хана Мехмед Герая; но, победив крымских татар в яростном степном сражении, литовцы вышли из войны, предоставив союзникам продолжать ее, не имея никакого приюта, кроме палаток; началась необычайно суровая зима, и воины Ахмеда тяжело страдали из-за глубокого снега и сильного мороза. Его жена, сопровождавшая его во всех походах, тщетно пыталась уговорить его порвать с Польшей, ушла вместе с половиной войска к царю Тавриды; тот с легкостью разбил Ахмеда с немногими оставшимися сторонниками, и тот с жалкими остатками своих сил, состоящими всего лишь из трехсот всадников, бежал в Киев. Там он был предательски схвачен по приказу неблагодарного польского короля и содержался в заключении в замке Троки возле Вильны, где и умер после двадцатилетнего пленения. За обладание его землями долго боролись крымские татары и казаки, до тех пор пока пятьдесят лет спустя, после окончательного падения Астрахани, казаки не прогнал противников за Дон; и после этого, отняв Азов[272] у турок, сделали эту крепость своим оплотом и сдерживали монголов в границах их полуостровного убежища вплоть до окончательного завоевания Крыма. После пленения Ахмеда Мехмед Герай, объединившись с ногайским вождем Мамаем, осадил и разграбил город Астрахань, у русских прозванный Звездой пустыни из-за его положения как оазиса среди степей, и оба вождя занимали город в течение нескольких месяцев, отдав его своим диким и неуемным кочевническим войскам; но между ними возник спор о том, кому в итоге должен достаться город, и Мамай приказал отравить своего союзника на пиру, выгнал всех крымских татар из города и вернул его Батыру, его прежнему правителю.

Прошли годы, тревожное детство Ивана IV закончилось[273], и среди надежд и восторгов подданных он взошел на престол своего отца, когда хан Казани, которая со времен правления Василия была независима от Москвы, отправил в Россию большую армию и разграбил местность вокруг столицы. Высланные против него войска проникли в самое сердце Казани; хан поспешно бежал и укрылся в ногайских степях, а его супруга с детьми была взята в плен и доставлена в Москву[274]; и русские, разместив в городе сильный гарнизон и поставив там своего наместника, распустили остальную часть войска. Но два года спустя казанцы восстали против московитов, которые гибли во всех частях города от яда или кинжала; и, отправив гонца в Астрахань, они просили султана Едигера прийти и защитить их от врагов и в награду за помощь предложили ему престол. Известие о том, что мусульмане устроили резню их соотечественников, вся Россия встретила ужасом и негодованием, и против мятежников незамедлительно выступила большая рать, которая в результате кампании, длившейся шестнадцать месяцев, завоевала всю местность вокруг Казани, но при этом так и не смогла взять сам город. В конце концов осада настолько изнурила и подорвала моральный дух русских войск, что они стали громко требовать возвращения на родину; некоторые из них, по-прежнему намеренные стоять до конца, заявили, что отступить сейчас было бы позором и если они вернутся домой, ничего не добившись столькими трудами и кровопролитием, то станут предметом насмешек и презрения всех русских патриотов. Как только царь узнал о таких настроениях, он вместе с князь ями Курбским, Адашевым и Серебряным поспешил к Казани с подкреплениями, сопровождаемый крупным флотом судов, которые шли по Волге и в течение всей кампании обеспечивали армию провизией, фуражом и боеприпасами из Нижнего Новгорода, а также позволял быстрее и легче доставлять солдат, чем долгий и утомительный марш. Русские заранее построили город на небольшой реке возле Казани и назвали его Свияжск, и там они выгрузили с кораблей и собрали все свои запасы; пушки и батальон конных мушкетеров, которых ввел в армии покойный царь Василий, составляли самую важную часть их сил; по обычаю русские войска были разделены на три больших крыла, или дивизии, каждая из которых делилась на роты со своей отдельной организацией – этот порядок весьма напоминает тот, что был принят в огромных ратях Чингисхана.

Как только Иван прибыл к главному штабу русских войск у Казани, он попытался возродить в них мужество, которое уже начало их покидать. Перед солдатами зачитали обращение митрополита, который увещевал недовольных, призывая к покорности. Среди прочих наставлений митрополит Сильвестр говорит: «Соблюдайте Божьи заповеди и не пренебрегайте служением церкви, ходите пред ним честно и трезво, без невоздержанности, мятежа и недовольства. Храбро бейтесь с неверными, вооруженные кинжалом веры, и не знайте покоя, пока не прогоните их с земли, и не брейте бороды, чтобы заслужить милость Всевышнего, награду государя и благословение церкви». Однако недовольные солдаты не стали слушать ни государя, ни священников и даже напали на более отважных своих товарищей, которые желали продолжать войну. Иван бросился между противниками и со своими офицерами заставил их разойтись; они угрожали ему расправой, и никакие обещания добычи и высоких почестей не могли заставить их отказаться от намерения вернуться в Россию; поэтому царь, к своей величайшей досаде, вынужден был уступить их желанию, ибо приближалась зима, и даже самые восторженные его приверженцы заявили, что теперь, с уменьшенными силами, среди снега и льда, продолжать осаду будет невозможно.

Когда Иван вернулся в Москву, его ожидало еще одно разочарование; триста ремесленников и механиков, отправленных по его просьбе императором Карлом V в Любек, чтобы оттуда отправиться в Россию, были остановлены там купцами из Ливонии, которые в самых ужасных красках описали им империю и ее правительство и написали германскому правителю, что весьма опасно посылать мастеров для обучения тамошнего народа, ибо тот столь жесток и многочислен, что при достаточном вооружении может сокрушить не только Ливонию, но и половину Европы[275]. Царь твердо вознамерился в будущем отомстить за это оскорбление ливонцам, но покамест его полностью занимали казанские дела.

Сразу же по прибытии в столицу он созвал всех начальников недовольной части своей армии, которая составила целых 2 тысячи человек, во дворец на пир, где, по московскому обыкновению, подарил каждому великолепное платье. Зачинщикам он раздал одежду из черного бархата, а затем, обратившись к ним, стал говорить о поведении солдат в Казани, их отказе подчиниться его приказам и попытке убить его; он сказал, что, какую бы скорбь ни причинил ему бунт подданных, он еще горше опечалился, узнав, что подстрекателями недовольства оказались те, к кому он питал безоговорочное доверие, кто звались и должны были быть его советниками, и что теперь всем, кто еще надеется хоть на каплю жалости, следует немедленно признать свои заблуждения и отдаться на милость царя. Некоторые бросились на колени и выразили раскаяние, другие остались немы и неподвижны, а большинство в страхе и изумлении взмолились о том, чтобы им оставили хотя бы жизнь; но Иван приказал сразу же схватить и казнить главных преступников, менее виновных освободил после короткого заключения, а остальных полностью помиловал при условии, что они докажут раскаяние и верность своей храбростью перед воротами Казани.

Той же весной Иван, которому было почти двадцать два года, снова вышел с армией в 300 тысяч человек, встал лагерем на прежнем месте у холма, где стояла татарская столица, и сразу же начал осаду. Его отец Василий ввел небольшой корпус пехоты в свои вооруженные силы, но она, хотя, как правило, была наиболее эффективной при штурме крепости, на протяжении многих лет не поддерживалась в боеготовом состоянии и не нравилась москвичам, которые не привыкли ходить пешком и обычно проезжали верхом за стены захваченного города, а во время отступления им сильно мешали их длинные кафтаны. Сила русской армии в бою обычно заключалась в их первом мощном натиске. Если их противник устоял перед ударом, они редко выигрывали большое преимущество при столкновении с равным числом врага на открытом поле.

Ежедневное поддержание осады обычно весьма однообразно и утомительно, а осада Казани затянулась надолго. Рядом с царским шатром установили походную часовню, где каждое утро проходили службы, перед тем как солдаты и инженеры приступали к своим обязанностям; и так как осада продвигалась медленно и русские несли тяжелые потери, поскольку татары продолжали осыпать их непрерывным градом стрел и камней, Иван приказал своим военачальникам подорвать стены цитадели, притом что такой способ ведения войны никогда еще не использовался в Московии и был совершенно неизвестен казанцам. В воскресенье 2 октября 1552 года, в день, на который в русской церкви по сию пору приходится пост, князь Курбский объявил, что подкоп закончен, после чего царь выстроил войско в боевой порядок, встал во главе и приказал инженерам произвести подрыв, в то время как священники распевали торжественный молебен, а диакон читал священные слова: «Будет едино стадо и един пастырь», и мина взорвалась с оглушительным грохотом, не оставив камня на камне от части города. Московиты стремительно бросились в образовавшуюся брешь, неся разрушение и смерть; татары, в ужасе и ошеломлении, думая, что удар вызван землетрясением и что само Небо на стороне их врагов, сначала еще пытались обороняться, но потом развернулись и бросились бежать через бурливую реку Казанку и искали убежища в лесах на противоположном берегу. Несколько часов царила неразбериха, и солдаты грабили город, пока офицеры не отозвали их от добычи, как волков; над позолоченными минаретами казанской цитадели реяли московские знамена, царь въехал в татарский кремль – дворец мусульманских ханов, и с наступлением темной и туманной ночи наконец-то был восстановлен порядок.

Всем тем мусульманам, которые согласились принять крещение, вернули их дома и земли. В городе назначили епископа с указанием применить любые средства, которые только есть в человеческой власти, чтобы заставить неверных принять христианство; татарские мечети превратили в церкви или безжалостно разрушили до основания, возвели монастыри по приказу царя, поместья и владения татарских вождей передали московским воинам и дворянам, которые участвовали в войне, а все мусульманские крестьяне и прочее население стали крепостными государства.

В Казань назначили правителя, и ее делами заведовал специальный государственный орган, учрежденный в Москве сразу после ее завоевания; до конца XVI века он назывался Казанским приказом.

Завершив подчинение Казанского ханства, Иван вернулся мыслями к песчаным и бесплодным регионам соседнего родственного государства. Астрахань, стоявшая одиноко среди просторных, бездорожных пустынь, обладавшая безопасным и удобным портом и господствовавшая на Каспии, в основном занималась тем, что вела торговлю с Персией и Индией; и до тех пор, пока ее хан, к несчастью для его собственной свободы и народа, не возложил на себя опасный венец Казани, она мало участвовала в политических событиях и раздорах, которые в то время занимали Азию и Европу. Однако ее миролюбие и бездействие не принесли ей пользы. Хана Едигера с семьей доставили в Москву, где, чтобы получить те же свободы и удобства, которые имели русские дворяне, они согласились окреститься; хотя, находясь по-прежнему в плену, они были не в состоянии оказать какую-либо помощь своему народу и с сожалением предоставили свою страну ее неминуемой участи. Спустя два года после взятия Казани Иван со своей армией сел на струги и, проплыв по Волге, окружил Астрахань с суши и воды; 20 тысяч турецких солдат, посланных Сулейманом Великолепным к ней на помощь, погибли под жгучими лучами солнца в диких и безмолвных степях; и 1 августа 1554 года город пал перед московитами, которые штурмовали его при помощи подкопов, и ее венец вместе с венцами Казани и Сибири теперь принадлежит к регалиям русских царей.

Через несколько лет турки предприняли попытку вырвать Астрахань из рук России, чтобы облегчить доставку войск в Персию, с которой Порта тогда была в состоянии войны и чьи войска понесли тяжелые потери из-за холода, голода и усталости во время перехода через заснеженные горы Армении и бесплодные ветреные пустоши Азербайджана. Визирь султана Соколли в то же время предложил своему господину соединить Дон и Волгу каналом, чтобы его армии могли совершить менее утомительное путешествие по воде, так как в этом случае они пересекли бы бурные волны Каспия и высадились на противоположном персидском берегу. Направив в Азов 3 тысячи первопроходцев и 5 тысяч янычар, чтобы обеспечить проход, он также отрядил 30 тысяч татар на Дон для начала этой важной и трудной работы. В то же время 3 тысячи янычар и 30 тысяч турецких всадников выступили из Азова на Астрахань и сразу же осадили ее, но были отбиты с огромными потерями русскими войсками, которые предприняли энергичную вылазку из города и заставили турок вернуться на берег Черного моря, в то время как у Азова на рабочих и янычар обрушилась армия в 15 тысяч человек под началом князя Серебряного и обратила их в бегство. Еще одно войско турок и татар потерпело поражение на Дону; и первые, обескураженные этим провалом, в конце концов полностью отказались от попыток овладеть Астраханью; а когда они пересекали неспокойные эвксинские воды на своем пути, на их флот обрушилась буря, и только 7 тысяч уцелевших сумели добраться до гавани Золотого Рога. «Их татарские союзники, – говорит Кризи, – сознавая, что близкое соседство турок заставит их самих покориться султану, охотно прилагали усилия к тому, чтобы османы возненавидели проект Соколли, и с этой целью преувеличивали ужасы сурового климата Московии и особенно опасностей, которым короткие летние ночи ее северных краев подвергают душу или тело истинно правоверного. Поскольку мусульманский закон требует, чтобы вечерняя молитва совершалась через два часа после захода солнца, а утренняя повторялась на рассвете, мусульманину, по словам татар, пришлось бы вовсе распрощаться со сном в течение короткой трехчасовой ночи или нарушить заповедь пророка». В следующем году посол граф Новосильцев прибыл в Константинополь из Москвы, чтобы выразить Порте протест против этого ничем не спровоцированного вторжения во владения царя и нападения на Астрахань, но все же предложить на будущее мир и союз между двумя империями. В разговоре с турецкими министрами Новосильцев подробно рассказал о том, с какой терпимостью относится Иван к мусульманам своего государства, и утверждал, что ни царь, ни его народ не являются врагами веры и последователей Мухаммеда.

С завоеванием и присоединением Казани и Астрахани исчезли последние независимые царства монголов к западу от Урала, ибо Крым теперь стал вассалом и данником Порты. Татары – тавридские – в царствование Ивана еще раз вторглись в Москву и, покинув разграбленный и горящий город, увели 100 тысяч пленных[276] и столько же оставили мертвыми на пепелищах их домов; но с того времени им приходилось довольствоваться грабежами пограничных провинций империи; и когда Россия консолидировала и увеличила свои силы, она постепенно подчинила себе весь Крым[277], хотя крымцы яростно и отчаянно сопротивлялись и покорились ей с унынием и неохотой. Колонизируя и возделывая плодородные берега Волги и Дона, московиты также держали в подчинении калмыков – последний остаток золотоордынского ханства. В XVII веке к ним присоединились несколько племен того же народа из Китая и стали ценными помощниками русских и казаков в их войнах с Германией и Портой; но в царствование императрицы Екатерины переселенцы из Поднебесной разгневались на какой-то новый налог или пренебрежение в адрес их главы и начали военные действия против московитов; они подожгли русские деревни и траву в степи во время бегства, когда полмиллиона человек их народа бежали по замерзшей Волге в разгар зимы и по киргизским пустыням по снегу метровой глубины, чтобы искать защиты во владениях китайского императора Цяньлуна, который с радостью принял их как своих подданных. Но холод и усталость во время путешествия, протяженностью 3 тысячи километров, сократили их число до менее чем половины от первоначального; и казаки, которые следующей весной отправились за ними в погоню и преследовали до тех пор, пока не были отбиты армией Китая на окраинах империи, проследили путь, которым шли калмыки, по костям их гниющих мертвецов. В память о душах, погибших во время этого необычайного бегства, был учрежден религиозный обряд, называемый далай-ламой, и по приказу Цяньлуна на границах степи был воздвигнут монумент в виде больших колонн из гранита и меди, которые в ознаменование этого события несут следующую надпись:

«По Божьей воле здесь, на краю пустынь, которые начинаются отсюда и простираются беспредельно, безлесно и безводно на тысячи верст, вдоль границ владений множества могущественных народов, покоятся от своих трудов и великих страданий, под сенью китайских стен и по милости Цяньлуна, наместника Божьего на земле, те древние дети пустыни, торгутские татары[278], бежавшие от гнева греческого царя, блуждающие овцы, забредшие вдаль от Поднебесной в 1616 году, но ныне, после бесконечных скорбей, милосердно принятые вновь в паству своего всепрощающего Пастыря. Да будет это место свято навечно, и да святится сей день. 8 сентября 1771 года».

Трава выросла на полях, которые монголы усыпали человеческими костями; давно высохла кровь, которой они залили более трети земли; но что осталось от их влияния и владычества в Восточной Европе, кроме того отпечатка, который их деспотизм оставил на нравах, обычаях и характерах тамошних жителей? Ни справедливого закона, ни величественного памятника, ни полезного учреждения не ввели они в России за более чем два века; их могущество отмечено одними угнетением и тиранией, не смягченным ни единым достоинством и не оставившим ни одного монумента, который запечатлел бы их имена; и они исчезли из Европы, пожалуй, уже навсегда, не заслужив от потомства ни жалости, ни сочувствия к их краху.

Примечания

1

Катай – старинное название Китая. (Здесь и далее примеч. авт., кроме особо указанных случаев.)

2

Профессор Ретциус из Стокгольма утверждает, что сами славяне не принадлежат к кавказской семье человеческого рода. Доктор Латем высказал предположение, что девять десятых современных русских и жителей России относятся к татарской народности, или, как он называет ее, к огурам, в каковую категорию поместил также гуннов, финнов, калмыков и все татарские племена империи, за исключением башкир.

3

Некоторые историки высказывали предположение, что название происходит от имени Мешеха, сына Иафета, и в доказательство своего мнения цитировали отрывок из Иезекииля о том, что Мешех поставлял в Тир рабов и медную посуду (так как татары с древнейших времен были искусны в обработке металлов).

4

Геродот утверждает, что в его время в Скифии все еще оставалось множество возведенных киммерийцами памятников и мостов.

5

Персидские поэты во многих своих стихах воспевают славу и великолепие Афрасиаба, древнего царя Турана, многочисленность его свиты и блестящий двор. Он был соперником их излюбленного героя Рустема, чьи славные подвиги сохранила для нас иранская поэма в 10 тысяч стихов. Все туранские цари, как фараоны Египта, были известны по имени Афрасиаб.

6

В 1240 году, когда монголы осадили Киев, они описанным способом переправились через Днепр.

7

Артемидор Эфесский, географ, живший и работавший около 100 года до Рождества Христова, утверждал, что страна восточнее Танаиса неизведанна; и даже после похода Александра Македонского Каспийское море считалось заливом Северного океана, а Плиний сообщает нам, что его современники полагали, будто Palus Maeotis (Азовское море) соединено с Арктическим. Волга была неизвестна грекам и впервые упоминается у римских авторов под названием Ра. В среде видных геологов считалось общепризнанным, что вплоть до сравнительно недавнего периода мировой истории Каспийское и Черное моря были соединены и что океанские воды заливали лежащие между ними ныне песчаные степи вплоть до Северного Кавказа, где почва по сию пору изобилует солью и раковинами. Геродот говорит об Азовском море, что оно имеет примерно ту же величину, что и Черное.

8

В курганах, весьма многочисленных в Южной России и Крыму, как полагают, находятся гробницы скифских царей. Некоторые из них были раскопаны, и оказалось, что в них покоятся щиты, луки, мечи и золотые украшения чрезвычайно искусной работы, некоторые из них украшены фигурами, чье платье близко напоминает одежду, которую носили русские и польские крестьяне. В одном кургане найдены кости человека весьма высокого роста с остатками митры или персидского колпака на голове, с массивным золотым ожерельем на шее, браслетом из серебра и золота на правой руке повыше локтя, золотым браслетом в дюйм шириной, еще двумя браслетами из золота и серебра ниже локтей, шириной в полтора дюйма, и третьей парой браслетов на запястьях, украшенных персидскими крылатыми сфинксами, которые в когтях держат толстую золотую нить, служившую завязкой браслету, и все это сделано чрезвычайно искусно. В ногах у него лежала кучка мелких острых кремней, так как у скифов был обычай наносить себе раны на лицо и тело подобными орудиями и класть их в могилу в знак скорби. В другой части саркофага найден железный меч с рукояткой, покрытой листовым золотом и украшенной фигурками зайцев и лис, кнут, украшенный листовым золотом, и золотой щит тонкой работы, а также кубки, пики и несколько пучков стрел; в той же гробнице оказался и второй скелет, судя по богатству украшений и надетой митре, он принадлежал, как полагают, царице, которую по скифскому обычаю задушили на погребальном кургане ее мужа.

9

По Геродоту, Дарий предпринял эту экспедицию, чтобы наказать скифов за то, что они завоевали Малую Азию, которая была персидской провинцией.

10

Геродот утверждает, что все скифские цари произошли от Скифа, сына Геракла.

11

Строительство Волго-Донского судоходного канала было завершено в 1952 году. (Примеч. ред.)

12

Геродот замечает, что все народы за Понтом Эвксинским, за исключением скифов, отличались варварством более, чем все остальные; однако в западных частях они, видимо, добились некоторого развития, и он упоминает их город Борисфен, украшенный грифонами и сфинксами и сгоревший из-за удара молнии в правление скифского царя Скила.

13

Диодор Сицилийский утверждает, что они были мидянами.

14

Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи. Здесь и далее в переводе В.Н. Неведомского. (Примеч. пер.)

15

Таким же образом часто поступала русская и казацкая кавалерия во время форсированных маршей.

16

Едва ли нужно уточнять, что здесь, очевидно, имеется в виду снег.

17

Доктор Карл Нойман, соглашаясь с Нибуром, Беком и Гротом, считает, что скифы, вне всяких сомнений, были туранцами, или, как он их называет, монголами. Он предполагает, что, происходя из азиатской глубинки, они впервые поселились среди финнов на Урале; и он обнаружил дошедшие до нас следы их языка, весьма схожего с монгольским.

18

Некоторые этнологи собирательно называют туранские народы тюрками, но я преимущественно называю их либо татарами, либо туранцами, так как оба этих названия чаще применяются к ним, а также для того, чтобы не смешивать их с османами, которые вместе с трансоксанскими ветвями той же семьи (включая сельджуков и т. д.) часто называются туркоманами или тюрками.

19

Кризи говорит, что гунны по происхождению, языку и обычаям были тесно связаны с финнами.

20

Первоначально они приносили в жертву людей, но, заметив, что в один год после чрезвычайно щедрого приношения последовала необычайно суровая зима с сильными снегопадами, они решили, что такие жертвы неприятны их божеству, и потому раз и навсегда их прекратили. Дошедшие до нас следы языка и письменности гуннов имеют большое сходство с тюркскими. Династия Ся правила с 2207 до 1767 года до Рождества Христова.

21

Гумбольдт предполагает, что тольтеки, или ацтеки, колонизовавшие Мексику, были частью этого народа.

22

В южных частях России было раскопано множество могил, в которых найдены человеческие и лошадиные кости, доспехи, драгоценности и т. д., причем многим из них, как предполагают, более тысячи лет.

23

В некоторых европейских языках начальная буква названия Венгрии h-, вероятно, развилась под влиянием этнонима Hunni – «гунны». (Примеч. пер.)

24

Это описание гуннов, которое оставили нам авторы той эпохи, поразительно похоже на то, что мы читаем о татарах у путешественников и миссионеров Средних веков, которых, как говорит Хью, можно во всех чертах узнать в современных монголах. Джованни да Плано Карпини писал о них, что у них средний рост, широкие плоские лица, выступающие скулы, короткие плоские носы, маленькие, раскосые, широко расставленные глаза, бороды у них редки или вообще отсутствуют. Монах Рикольд говорит о них: «Покинув Турцию, мы вошли в Татарию, где встретились с чудесным и ужасным народом татар, которые столь разнятся от всех народов мира наружностью, нравами и образом жизни. Они разнятся наружностью, ибо у них большие широкие лица, а глаза столь малы и узки, что походят на крошечные щелочки; они не носят бород, и многие из них чрезвычайно похожи на старых бабуинов, поставленных на две ноги».

25

В Песни о нибелунгах древний поэт, описывая, какой прием Аттила (Этцель) оказал героине Кримхильде, рассказывает, что владения Аттилы были столь обширны, что среди подданных ему воинов были русские, греческие, валахские, польские и даже датские витязи. На медали того времени Аттила изображен с терафимом, или головой, на груди.

26

«Примерно в пяти милях от Шалона, – рассказывает Кризи, – у деревенек Шап и Кюперли, земля изрезана и вздымается травянистыми буграми и канавами, несущими свидетельство человеческого труда в прошедших веках и свидетельствующими для опытного глаза, что в этом тихом месте когда-то располагались укрепленные позиции большого войска. Местное предание наделило эти древние земляные сооружения именем лагеря Аттилы, и у нас нет никаких причин усомниться в верности такого наименования или в том, что прямо за этими валами века тому назад могущественнейший языческий властитель, когда-либо правивший в Европе, собрал остатки своей огромной рати, сражавшейся на равнинах с христианскими воинами Тулузы и Рима».

27

Подобная практика была распространена среди татар Центральной Азии вплоть до XVII века, да и позже они иногда приносили в жертву коней.

28

Слово «огр» происходит от этого этнонима.

29

«Эту религию, ту же, что у саманеев и гимнософистов, – говорит Левек, – брамины донесли из Индии до северных пустынь; нагим философам пришлось завернуться в меха, но там они незаметно превратились в колдунов и знахарей. Она основывается на идее единого Божества, его ангелов и восставших духов, воспротивившихся его власти».

30

Жан Сильвен Байи в своей «Истории древней и современной астрономии» доказывает, что наблюдения за звездами, собранные Птолемеем, должны были производиться в климате, где самый долгий день продолжается шестнадцать часов, что согласуется с широтой южных регионов Сибири.

«В путеводной стреле, упомянутой Геродотом, которую держал в руке гиперборейский колдун Ахарис, некоторые толкователи узнают компас» (Гумбольдт).

31

Откуда и происходит название славянского племени вендов, населявшего область Германии.

32

Далеким китайцам они были известны под именем коса.

33

Такой же обычай бытовал в Японии.

34

Среди волжских племен, особенно чувашей, были распространены многие еврейские обычаи.

«Вениамин Тудельский в 1175 году, находясь в Персии, услышал, что на нагорьях Нишапура, в двадцати восьми днях пути от Самарканда, в земле, застроенной замками и городами, живет независимый еврейский народ из колен Дана, Завулона, Асира и Неффалима под властью Иосифа Амаркела, левита» (Гакстгаузен, цитируя Риттера).

35

Император Константинополя Константин IV женился на дочери одного из хазарских каганов.

36

Этот Мефодий – другое лицо, не брат и сподвижник Кирилла. (Примеч. пер.)

37

«Слово «Кавказ», если верить Плинию, происходит от скифского слова «Кроукасис», то есть «белоснежный»; другие полагают, что оно происходит от «кок каф» или «касп», что означает «белые горы». Персы называют его персидским словом «эльбурц», что означает «горы».

38

Грифоны или драконы являются эмблемами всех славянских племен. Многие сибирские золотые рудники, по-видимому, разрабатывались предыдущими обитателями, когда русские завоевали Сибирь.

39

«Взгляд, обводя холмы и горные вершины, проникает вплоть до далеких исполинов Кавказа. Видны их чудесные очертания, пики, утесы, возвышающиеся на ровных долинах, расщепленные купола и проч., то слева, то справа, то впереди, то позади. Виноградные лозы приветствовали нас и изобильный инжир; страна эта пленяет и пышет плодородием» (Пфайффер. Грузия и Кавказ. Кругосветное путешествие).

40

«Они считают, что престол Всевышнего пребывает на солнце, и потому поклоняются сему светилу» (Хэнуэй. Путешествия).

41

Тимур истребил в Грузии огнепоклонство, но после его смерти некоторые приверженцы этого культа вернулись с гор Индостана и Персии, куда они бежали, спасаясь от ярости мусульман, в свои прежние дома в Баку.

42

Сухум-Кале – старое название Сухума. (Примеч. пер.)

43

Свое европейское название Georgia, под которым Грузия стала известна уже в эпоху Крестовых походов, как говорит Гиббон, страна получила в честь святого Георгия Каппадокийского (Победоносца).

44

Китайские поселенцы были практически полностью истреблены Тимуром.

45

Аль-Идриси в 1151 году утверждает, что вся Кавказская стена имела триста ворот и башен, но это число, по всей вероятности, является преувеличением, хотя он и приводит множество названий.

46

Видимо, автор имеет в виду Масламу ибн Абдул-Малика. (Примеч. пер.)

47

Еврейский род Багратионов взошел на грузинский престол в VIII веке, и их потомки правили вплоть до русского завоевания.

48

Старейший представитель рода Орбелянов является наследным фельдмаршалом короны.

49

В это время в Грузии правил царь Баграт IV (1027–1072). (Примеч. пер.)

50

Это произошло при царе Давиде IV. (Примеч. пер.)

51

Автор имеет в виду Давида V. (Примеч. пер.)

52

Русудан была сестрой, а не дочерью Георгия IV и, соответственно, опекуншей племянника, а не брата. (Примеч. пер.)

53

Поэма «Витязь в тигровой шкуре» (1189–1212). (Примеч. ред.)

54

Одной из самых пространных их поэм является Калевала, полухристианское-полуязыческое произведение, повествующее о матери (явная аллюзия на Богородицу) и ее ребенке. Необычный стихотворный размер Калевалы, вероятно, и стал вдохновением для поэмы Лонгфелло «Гайавата».

55

У волжских племен это божество называется Юмой.

56

В саге о святом Олафе, повествуя о битве при Стиклештадте, бард говорит: «Сам царь доказал силу волшебства финского народа».

57

Гельсингфорс – ныне Хельсинки.

58

Герберштейн в 1549 году говорит, что московиты утверждают, будто в древности Россия называлась Россея.

Нестор в своей летописи говорит: «А славянский народ и русский един, от варягов ведь прозвались русью, а прежде были славяне; хоть и полянами назывались, но речь была славянской. Полянами прозваны были потому, что сидели в поле, а язык был им общий – славянский».

59

На своей карте он дает русские и славянские имена порогам на Днепре.

60

Некоторые авторы предполагают, что славяне в древние времена владели письменностью, еще до того, как узнали ту, которой пользуются теперь, но для такой гипотезы слишком мало оснований. В 1781 году несколько рукописей было найдено в Новгороде в совершенно идеальном состоянии. Они написаны теми же буквами, что и надпись на часах в монастыре Святого Саввы в Звенигороде, подле Москвы.

61

Русские упоминаются дважды в Коране, а греческое слово ‘Ρώς, которым греки называют русских, дважды встречается в Септуагинте.

62

По мнению Шторха, империя Рюрика протянулась по тем землям, которые позже составили Ревельскую, Рижскую, Полоцкую, Псковскую, Выборгскую, Санкт-Петербургскую, Новгородскую, Олонецкую, Смоленскую, Архангельскую, Владимирскую, Ярославскую, Костромскую и Вологодскую губернии; однако Архангельск, разумеется, принадлежал Перми, а Смоленск и Полоцк были независимыми государствами, пока их не подчинили себе Олег и Владимир.

63

Подробное повествование о походе на Константинополь Аскольда и Дира приводят греческие историки Иоанн Зонара, Георгий Кедрин, Константин Багрянородный и патриархи Фотий и Игнатий, причем двое последних были очевидцами происходящего. Фотий рассказывает: «Не только этот народ [болгары] переменил прежнее нечестие на веру во Христа, но и даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ Рос – те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу! Но ныне, однако, и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан». Русские хроники также упоминают, что император, при чьем правлении состоялся поход, убедил их после заключения мира стать христианами.

64

Днепр в древности называли Борисфеном, что происходит от скифских или славянских слов «бор» и «стена», так как берега этой реки окаймлены густыми хвойными лесами.

65

Тринадцать отмечены на карте Константина Багрянородного, и он дает им славянские и русские названия. (Сохранились названия девяти порогов: Кодацкий, так же называемый Эссупи, т. е. «Не спи», Сурской, Лоханский, Звонецкий, Ненасытец, Вовниговский, Будильский, Лишний, Вольный. – Ред.)

66

У русских есть предание, будто бы у них в стране проповедовал святой Андрей. Герберштейн в своих «Записках о Московии» говорит: «Русские открыто похваляются в своих летописях, что ранее Владимира и Ольги земля русская получила крещение и благословение от апостола Христова Андрея, который, по их свидетельству, прибыл из Греции к устьям Борисфена, приплыл вверх по реке к горам, где ныне находится Киев, и там благословил и крестил всю землю. Он воздвиг там свой крест и предсказал, что на том месте будет великая благодать Божья и много христианских церквей. Затем оттуда он добрался до самых истоков Борисфена к большому озеру Волок и по реке Ловати спустился в озеро Ильмень, оттуда по реке Волхову, которая течет из этого озера, прибыл в Новгород; отсюда по той же реке он достиг Ладожского озера и реки Невы, а затем моря, которое они именуют Варяжским, а мы – Немецким, и, проплыв между Финляндией и Ливонией, добрался до Рима. Наконец, в Пелопоннесе он был распят за Христа Агом Антипатром. Так гласят их летописи».

Муравьев в своей «Истории русской церкви», ссылаясь на древнего летописца Нестора, говорит: «Святой Андрей, призванный первым из двенадцати, заранее благословил христианство в нашей стране, задолго до его официального учреждения. Поднявшись по Днепру и проникнув в пустыни Скифии, он установил первый крест на киевских холмах и сказал своим ученикам: «Видите вы эти холмы? На этих холмах воссияет свет Божьей благодати. Тут будет великий город, и в нем будет много церквей во имя Божье».

67

Киево-Печерская лавра основана в 1051 году при Ярославе Мудром. (Примеч. пер.)

68

Состав греческого огня, который так широко применялся в войнах Византии и был самым грозным средством обороны на службе у греков, которое их императоры изредка одалживали союзникам, считался важнейшим государственным секретом и почти четыре века был неизвестен мусульманам, но, как только сарацины его открыли, они тут же применили его для отражения крестоносцев и победы над греками. Одним из его главных ингредиентов, как полагают, была сырая нефть, или битум, который собирают на берегах Мертвого моря, и при воспламенении его почти невозможно погасить, так как вода не оказывает на него никакого действия. Во время осады его выливали с крепостных стен или бросали в раскаленных каменных или железных шарах, словно снаряды, или, пропитав им льняную ткань, обматывали ею стрелы и копья. Он дает густой дым и громкий взрыв, и крестоносец Жуанвиль так описывает его: «Он пронесся по воздуху, подобно крылатому дракону, толщиной с кабанью голову, с грохотом грома и быстротой молнии, и его чудовищные вспышки рассеяли ночную тьму» (Роберт Парижский).

69

По Нестору, в этом документе оговаривалось, что «да не имеет права князь русский воевать в тех странах (Корсунских, то есть херсонских), во всех городах той земли, и та страна да не покоряется вам, но когда попросит у нас воинов князь русский, чтобы воевать, – дам ему, сколько ему будет нужно… Если же застанут русские корсунцев в устье Днепра за ловлей рыбы, да не причинят им никакого зла. И да не имеют права русские зимовать в устье Днепра, в Белобережье и у святого Елферья; но с наступлением осени пусть отправляются по домам в Русь. И об этих: если придут черные болгары и станут воевать в Корсунской стране, то приказываем князю русскому, чтобы не пускал их, иначе причинят ущерб и его стране».

Этот договор доказывает, что русские беспокоили греческие города в Крыму уже в ту раннюю эпоху.

70

Татищев говорит, что в 1710 году он сам видел курган – могилу великого князя Игоря.

71

Некоторые авторы утверждают, что греческий император хотел жениться на великой княгине, но для этой истории, по всей видимости, нет никаких оснований.

72

По сведениям сэра Джерома Горсея, в этом знаке запечатлено событие, по-видимому, то же, о котором повествует Геродот применительно к скифским рабам. «Бояре, – говорит Горсей, – новгородские и окрестных стран (по туземному обычаю они одни только отправляют военную службу) были на войне с татарами. Кончив ее со славой, они возвращались домой, но на пути узнали, что оставленные ими дома холопы, или рабы, в отсутствие их овладели их городами, поместьями, домами, женами и всем прочим. Такая новость поразила их, и, презирая гнусный поступок своих рабов, они поспешили возвратиться домой, но недалеко от Новгорода встретились с рабами, выступившими против них в боевом порядке. Собрали совет и положили идти на холопов не с оружием, а с кнутами (по тамошнему обычаю всякий, кто едет верхом, берет кнут с собой), чтобы напомнить им об их рабском состоянии, устрашить их и усмирить. Идя таким образом вперед и размахивая кнутами, они устремились на рабов. Рабы столь испугались вида кнутов, действие которых они и прежде испытывали на себе, что бросились бежать, как овцы, гонимые пастухом. С тех пор в память этой победы новгородцы выбили монету, которая называется новгородской деньгой и ходит по всей России, с изображением всадника, размахивающего кнутом». Автор ошибочно приписывает Дж. Горсею цитату из сочинения «О государстве Русском» Джайлса Флетчера. (Примеч. пер.)

73

По «Деяниям Данов» Самсона Грамматика. (Примеч. пер.)

74

Лапландцами.

75

Согласно скандинавским хроникам, драгоценные камни настолько усеивали идола, что он сиял во все стороны; на его голове была золотая корона с двенадцатью самоцветами, а на шее – ожерелье, стоимость которого равнялась 300 золотым маркам, а вес платья превышал груз трех богатейших кораблей, которые когда-либо бороздили греческие моря.

76

Автор имеет в виду святого Стефана Пермского, однако он был миссионером, а не завоевателем (см. ниже) и скончался от болезни в Москве. (Примеч. пер.)

77

Он был датчанином, которого Петр I направил послом в Китай. (Текст воспроизведен по изд.: Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. М., 1967. – Пер.)

78

Это название происходит от турецких слов «ин» и «керман», то есть крепость.

79

Г.Д. Сеймур в своей «России на Черном море» считает, что именно на Черном море и в Крыму происходили события «Одиссеи», откуда он цитирует отрывок, который, по его мнению, является описанием Балаклавской гавани, поскольку, по его утверждению, изображает ее самым точным образом:

В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы,

Круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле

Устья великими, друг против друга из темныя бездны

Моря торчащими камнями, вход и исход заграждая.

<…>

Я же свой черный корабль поместил в отдаленье от прочих,

Около устья, канатом его привязав под утесом.

После взошел на утес и стоял там, кругом озираясь.

Перевод В.А. Жуковского

80

Знаменитый Мильтиад, герой Марафона, некоторое время правил греческой колонией в Крыму, или Херсонесом Таврическим.

81

Династия правителей Боспорского государства, правивших с 480 по 304 год до Рождества Христова: Археанакт (480); Спарток I (438); Селевк (431); имя царя неизвестно, правил в течение 20 лет; Сатир I (407); Левкон I (393); Спарток II (353); Перисад I (348); Сатир II (310); Притан (309); Евмел (309); Спарток III (304). Династия называлась Археанактидами по имени своего основателя; они утверждали, что происходят от Неоптолема, который после смерти своего отца Ахилла на Троянской войне якобы переселился на эти берега. Демосфен в одной из речей упоминает, что Феодосия – один из знаменитейших городов мира; и Левкон во время голода в Греции прислал афинянам 1100 медиумов зерна.

82

В Швеции сохранилось любопытное предание о том, что Митридат не покончил с собой, как говорят римские историки, а вместе со спутниками спасся в Скандинавии, где под именем Одина подвигами и доблестью заслужил обожествление у первобытного и дикого народа, среди которого поселился; и там его слава как главного божества местной мифологии и древнейшего национального героя перешла к потомкам.

83

Развалины и курганы Крыма стали богатым полем для исследований и гипотез любителей старины. Раскопки в окрестностях Керчи позволили найти тела, украшения и наряды. Предполагается, что они принадлежали скифским и боспорским царям, причем некоторые курганы, видимо, были возведены за несколько веков до нашей эры.

84

«По его приглашению, сопровождающемуся щедрыми обещаниями, орда хазар перенесла свои палатки с приволжских равнин к горам Грузии; Ираклий встретил этих союзников в окрестностях Тифлиса; хан и его свита сошли с коней и, – если верить греческим писателям, – став на колена, преклонились перед величием Цезаря. Такое добровольное изъявление преданности и такая важная помощь были достойны самой горячей признательности, и император, сняв с себя диадему, надел ее на голову турецкого государя, которого при этом нежно обнял и назвал своим сыном. После роскошного банкета он подарил Зибелу посуду, украшения, вещи из золота и драгоценных каменьев и шелковые ткани, бывшие в употреблении за императорским столом, и затем собственноручно раздал своим новым союзникам богатые украшения и серьги. На тайном свидании он показал варвару портрет своей дочери Евдокии, снизошел до того, что польстил варвара надеждой, что он может сделаться обладателем прекрасной и августейшей невесты, немедленно получил подкрепление из 40 тысяч всадников и завел переговоры о сильной диверсии турецких войск со стороны Окса» (Гиббон. История упадка и разрушения Римской империи). Потом Евдокию отправили к ее турецкому жениху, но новость о его смерти заставила ее остановиться.

85

«Они пользовались значительными привилегиями при татарском правлении и были освобождены от некоторых видов дани, взимаемых с греков и армян, и причиной тому, по их утверждению, была услуга, оказанная ими татарским ханам; однако, по мнению Песоннеля, это освобождение было наградой еврейскому врачу за излечение ханской дочери» (Сеймур. Россия на Черном море).

86

«Все истово верующие караимы, рассеянные по Крыму, когда признаки подступающей немощи предупреждают их приближении конца, приходят туда умирать» (Оллфант. Русские берега Черного моря).

87

Ок. 455 кг. (Примеч. пер.)

88

Перевод М.М. Копыленко. Текст воспроизведен по изд.: Лев Диакон. История. М., 1988. (Примеч. пер.)

89

Автор ошибочно относит речь Святослава к бою с печенегами; по Повести временных лет, князь произнес ее перед описанной выше битвой с греками. (Примеч. пер.)

90

Бояре – старое славянское слово, им называли русскую знать; оно упоминается в византийских анналах еще в 764 году.

91

Шведов или норвежцев.

92

Как говорит Карамзин, титул царя употреблялся в России уже в правление Изяслава и Дмитрия Донского (1363–1389). «Сие имя не есть сокращение Латинского Caesar, как многие неосновательно думали, но древнее Восточное, которое сделалось у нас известно по Славянскому переводу Библии и давалось Императорам Византийским, а в новейшие времена Ханам Могольским, имея на языке Персидском смысл трона, или верховной власти; оно заметно также в окончании собственных имен Монархов Ассирийских и Вавилонских: Фаллаа [Фалассар], Набонаш [Набонассар] и проч. Исчисляя в титуле своем все особенные владения Государства Московского, Иоанн наименовал оное Белою Россиею, то есть великою или древнею, по смыслу сего слова в языках Восточных (Карамзин. История государства Российского).

Фон Хаммер в одном из примечаний говорит: «Царь – это древнее именование азиатских государей. Мы находим примеры его употребления в титуле «шара» Гурджистана или скифской «царицы». Некоторые авторы полагают, что это то же, что каган или хан, из чего они также выводят слово «князь», и что древние скифские цари и первые великие князья Руси были известны под этим титулом».

93

Этот город, как полагают, тождествен Нотебургу, современному Шлиссельбургу, который стоит на острове, образованном Невой и озером.

94

Тело Перуна было из дерева, голова – из серебра, усы и уши – из золота, ноги – из железа, а в руке он держал молнию, украшенную яшмой.

95

Герберштейн говорит, что триста у него было в Вышгороде, триста в Белгороде и еще двести в селе Берестове.

96

Нестор в своей летописи говорит про Анну: «И пришла в Корсунь, и вышли корсунцы навстречу ей с поклоном, и ввели ее в город, и посадили ее в палате». «Крестился же он в церкви Святого Василия, а стоит церковь та в городе Корсуни посреди града, где собираются корсунцы на торг; палата же Владимира стоит с края церкви и до наших дней, а царицына палата – за алтарем. После крещения привели царицу для совершения брака… Поставил и церковь в Корсуни на горе, которую насыпали посреди города, выкрадывая землю из насыпи: стоит церковь та и доныне».

97

Кларк рассказывает, что он добыл в Херсонесе несколько медных монет Владимира с буквой V, вероятно отмечающей эру его крещения.

98

Предание о том, что Перун, будучи сброшен в реку у Новгорода, поднялся из воды и обратился с прощальной речью к народу, долго хранилось в памяти местных жителей, которые в годовщину этого события по обычаю вооружались палками и, бегая по городу, старались исподтишка побить друг друга.

99

Обычай ношения крестов на шее возник на Руси в то время, поскольку епископы велели всем христианам носить кресты в знак отличия.

100

Суздальское княжество охватывало современные Ярославскую, Костромскую, Владимирскую, Московскую, Тверскую, Нижегородскую, Тульскую и Калужскую губернии.

101

Ниже я привожу точные и дословные фрагменты из упомянутого устава, согласно тексту древнейшей рукописи XIII века: «В имя Отца и Сына и Святого Духа. Се яз князь Василий, нарицаемы Володимир, сын Святославль, внук Игорев, блаженныя княгини Олгы, въсприял есмь святое крещение от Грецьскаго царя и от Фотия патриарха Царегородьского, взях пьрвого митрополита Леона Киеву, иже крьсти всю землю Русьскую святымь крщеньемь. Потом же, летом многым минувшем, создах церковь святыя Богородица Десятиньную и дах ей десятину по всей земли Русьстей ис княжения в сборную церковь: от всего княжа суда десятую векшю, а из торгу десятую неделю, а из домов на всяко лето от всякаго стада и от всякаго жита чюдному Спасу и чюдней его Матери. Потомь, разверзше грецьскыи Номоканон, и обретохом в немь, оже не подобаеть сих судов и тяжь князю судити ни бояром его ни судьям; и яз, сгадав с своею княгинею с Анною и с своими детми, дал есмь ты суды церквам, – митрополиту и всем пискупиям по Русьской земли. А посемь не надобе вступатися ни детем моим ни внучатом ни всему роду моему до века ни в люди церковные ни во все суды их, то все дал есмь по всем городом и по погостом и по свободам, где и суть християне; и своим тиуном приказываю, церковного суда не обидети ни судити без владычня наместника». Дальше он описывает различные преступления, которые должна судить церковь, и добавляет: «Се же искони уставлено есть и поручено святым пискупьям городьскые и торговые всякая мерила и спуды и звесы, ставила, от Бога тако искони уставлено, пискупу блюсти без пакости, ни умалити ни умножити, за все то дати ему слово в день суда великаго, якоже и о душах человеческих. А се церковные люди: игумен, поп, дьякон, дети их, попадья и кто в клиросе, игуменья, чернець, черница, проскурница, паломник, лечець, прощеник, задшьный человек, стороник, слепець, хромець, манастыреве, болнице, гостинници, странноприимнице, то люди церковные, богадельные, митрополить или пискуп ведаеть межи ими суд или обида или котора или вражда или задница; аже будеть иному человеку с тым человекомь речь, то обчии суд. Кто переступить си правила, якоже есмы управили по святых отець правилом и по пьрвых царств управленью, кто иметь преступати правила си или дети мои или правнучата или в котором городе наместник или тиун или судья, а пообидять суд церковный, или кто иный, да будуть прокляти в сий век и в будущий семию зборов святых отець вселенскых» (цит. по: Голубинский Е. История Русской Церкви. Т. 1. Ч. 1. – Пер.).

102

В Новгороде существовал обычай, по которому у великого князя и княгини были свои терема и прислуживали свиты одинаковой численности.

103

В саге об Олафе Трюггвасоне, откуда взят этот рассказ, она зовется Аллогия.

104

Автор допускает неточности, например, приписывает Владимиру несуществующих сыновей Николая и Владимира и путает имена и владения других его детей: Святополка Окаянного, князя Туровского; Изя слава, князя Полоцкого; Ярослава Мудрого, князя Новгородского; Всеволода, князя Владимир-Волынского; Мстислава, князя Тмутараканского и Черниговского; Станислава, князя Смоленского; Судислава, князя Псковского; Святослава, князя Древлянского; Бориса, князя Ростовского; Глеба, князя Муромского; Добронеги-Марии, ставшей женой польского короля Казимира I, сына Мешко II, и т. п. (Примеч. пер.)

105

До правления Петра Великого муж мог безнаказанно убить жену или детей, а во времена Владимира существовал обычай, чтобы жена снимала мужнины сапоги в день их брака, тем самым показывая свою полную ему покорность; а вплоть до последних лет невеста в день свадьбы дарила жениху хлыст, сделанный собственными руками.

106

Святой Адальберт отправился в Пруссию в 1010 году проповедовать христианство тамошним язычникам. По сведениям доктора Кларка, он также проповедовал в России в X веке, когда великая княгиня Ольга попросила императора Оттона прислать ей миссионеров для обращения народа.

107

Дерпт – современный Тарту. (Примеч. пер.)

108

Имя Юрий, или Георгий, Ярослав получил при крещении. Блэкмор в своих примечаниях к «Истории русской церкви» Муравьева цитирует короткий отрывок из документа, представленного в Общество русской истории и древностей, и по поводу двойных княжеских имен поясняет так: «У древних славян было только одно имя, к которому добавлялось отчество. У русо-славян обычно было три имени: одно данное отцом при рождении, другое при крещении и третье – отчество, например, Святополк Изяславич, в крещении Михаил. Христианские имена многих князей неизвестны, вероятно, они скрывались, чтобы на их носителей нельзя было навести порчу или заклятие, которое, как считалось, оказывает действие, только если известно настоящее имя человека».

109

Отцом Ингигерды был король Швеции Олаф Щётконунг, чье правление частично совпадает с правлением Олафа Святого. Ниже описываются обстоятельства жизни Олафа.

110

Олафу поклонялись как святому, и ему посвящены церкви в Швеции, Норвегии, Дании, Англии, России и даже Константинополе, а его гробницу еще долго посещали паломники.

111

Капли трупа – кровь, гусь ран – ворон, Гарды или Гардарики – Русь. Цитируется в переводе А.Я. Гуревича, Ю.К. Кузьменко, И.М. Стеблина-Каменского, О.А. Смирницкой по изд.: Стурлусон С. Круг Земной. М., 1980. (Примеч. пер.)

112

Как рассказывают некоторые авторы, константинопольская принцесса Зоя хотела быть его женой и после его отказа бросила Харальда Сурового в тюрьму, откуда он сбежал и вернулся в Россию.

113

Стурлусон С. Указ. соч. Гердмонет – женщина. (Примеч. пер.)

114

Ствол распри лат – воин, то есть Харальд (распря лат – битва). Свет вод – золото (Стурлусон С. Указ. соч.). (Примеч. пер.)

115

Татьмира – воин, друг хёрдов – конунг Норвегии. Указ. соч.

116

Конирей – корабли. Тропывыдр – море. (Стурлусон С. Указ. соч.) (Примеч. пер.)

117

Анна Ярославна была матерью короля Франции Филиппа I. Она основала там монастырь и после смерти была причислена к лику святых во Франции.

118

Видимо, автор имеет в виду Анну, первую жену Ярослава. (Примеч. пер.)

119

Автор, очевидно, путает его с захороненным в соборе князем Мстиславом Ростиславичем, дальним потомком Ярослава Мудрого. (Примеч. пер.)

120

Изяслав был женат на Гертруде, дочери короля Польши Мешко II; относительно супруг Святослава и Вячеслава нет точных сведений, также Вячеслав княжил в Смоленске; Хольти Смелый – видимо, именем Хольти в сагах называется Всеволод Ярославич; не упомянут сын Игорь, но внучка причислена к дочерям: женой Болеслава II была Вышеслава, возможно дочь Вячеслава Ярославича. (Примеч. пер.)

121

Он был патриархом с 777 по 820 год.

122

Его история описана в знаменитой книге «Аль-Ямини» Абу-На-сра аль-Утби, которая повествует о многочисленных войнах Махмуда и Себук-тегина в Индостане.

123

Буквально означает «за Оксом».

124

Абдуррахманас-Суфи – уроженец персидского города Рея. Он наблюдал Большое Магелланово облако, которому дал название Белый Бык. В своей «Книге введения в науку о звездах и их приговорах» он пишет: «Под ногами Сукаля находится белое пятно, невидимое ни в Ираке, ни в самых северных горах Аравии, но видное в Южной Тихаме, между Меккой и крайней оконечностью Йемена, у побережья Красного моря».

125

Арзeн – современный Эрзурум. (Примеч. пер.)

126

Его похоронили в Мерве в 1079 году, на сорок девятом году его жизни и десятом – правления.

127

Автор использует этнонимы «кереиты» и «каракитаи» как взаимозаменяемые, однако это два разных народа. (Примеч. пер.)

128

«Григорий епископ, раб рабов Божиих, Димитрию (имя Изяслава в крещении), королю Руси, и королеве, его супруге, – здравие и апостольское благословение.

Сын ваш, посетив гробницы апостолов, явился к нам со смиренными мольбами, желая получить названное королевство из наших рук в качестве дара св. Петра и изъявив поименованному блаженному Петру, князю апостолов, надлежащую верность. Он уверил нас, что вы, без сомнения, согласитесь и одобрите эту его просьбу и не отмените ее, если дарение апостолической властью обеспечит вам благосклонность и защиту. В конце концов мы пошли навстречу этим обетам и просьбам, которые кажутся нам справедливыми, и, учитывая как ваше согласие, так и благочестие просившего, от имени блаженного Петра передали ему бразды правления вашим королевством, движимые тем намерением и милосердным желанием, дабы блаженный Петр охранил вас, ваше королевство и все ваше имение своим заступничеством перед Богом, сподобил вас мирно, всечестно и славно владеть названным королевством до конца вашей жизни и по окончании сего служения испросил для вас вечную славу у Царя Вышнего. И даже более: пусть ведает сиятельность вашего благородства, что мы изъявляем живейшую готовность без сомнения постоянно удовлетворять его просьбы, о какой бы санкции сего престола для справедливого дела и для своей нужды он ни просил. Кроме того, чтобы это и многое другое, чего нет в послании, крепче запечатлелось в вашем сердце, отправляем к вам этих наших послов, один из которых вам хорошо знаком и надежный друг. Они подробно разъяснят вам и то, что есть в послании, и то, чего нет, дополнят изустно. Из почтения к блаженному Петру, коего посланниками они являются, будьте к ним добры и ласковы, с терпением выслушайте то, что они скажут от нашего имени, и без колебаний верьте и, каковые бы дела ни брались они делать или решать там властью апостольского престола, не позволяйте мешать им ничьему злому умыслу, но напротив благосклонно помогайте им искренне и с любовью.

Бог Всемогущий да просветит ваш ум и через благо сей жизни приведет вас к славе вечной. Дано в Риме в 15-е календы мая, индикта 13-го» (текст воспроизведен по изд.: Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. Т. 4. Западноевропейские источники. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2010. – Пер.).

129

Дешт-и-Кипчак, также Половецкая или Кыпчакская степь, – исторический регион от низовий Дуная до Иртыша и озера Балхаш, у автора соответствует центральной территории Золотой Орды в период монгольского завоевания. (Примеч. пер.)

130

Так называемый Тмутараканский камень был обнаружен в 1792 году адмиралом П.В. Пустошкиным при препровождении флотилии черноморских казаков на Тамань. В настоящее время хранится в Эрмитаже в Санкт-Петербурге. В надписи речь идет о тмутараканском князе Глебе Святославиче. Расстояние в 14 000 маховых сажен равняется 24 км. (Примеч. ред.)

131

Некоторые авторы полагают, что это прозвище он получил в честь своего деда по материнской линии.

132

Под этим именем в Европе был известен Мстислав Владимирович. (Примеч. пер.)

133

Имеется в виду Любечский съезд. (Примеч. пер.)

134

Автор путает Давыда Святославича и Давыда Игоревича. Ослепление произошло по приказу второго, а первый участвовал в борьбе с ним. (Примеч. пер.)

135

Относительно детей Владимира определить, когда и какой женой они рождены, непросто, но Мстислав, Ярополк, Вячеслав, а также неупомянутый Изяслав (носящие славянские имена) с большей вероятностью являются сыновьями Владимира от первого брака. (Примеч. пер.)

136

Фрагменты из Поучения Владимира Мономаха, перевод на современный русский язык Д.С. Лихачева. (Примеч. пер.)

137

Игумен Даниил – первый русский паломник, оставивший описание Святой земли «Житие и хождение игумена Даниила из Русской земли» 1104–1106 гг. (Примеч. ред.)

138

Нестор в летописи говорит о семистах, Муравьев – четырехстах, у Татищева их всего тридцать.

139

Вероятно, автор путает Ярополка Владимировича, умершего в возрасте 57 лет в 1139 году, и туровского князя Ярополка Изяславича, убитого под Звенигородом в 1086 году. (Примеч. пер.)

140

Это предание сложилось в XVII–XVIII веках. (Примеч. пер.)

141

Описываемые события происходили в Галицком княжестве у Ярослава Осмомысла. (Примеч. пер.)

142

Имеется в виду Изяслав Давыдович, сын черниговского князя Давыда Святославича. (Примеч. пер.)

143

Вероятно, имеется в виду польский воевода Петр Власт (польск. Włostowic), предавший Володаря, однако брат выкупил Володаря из плена. (Примеч. пер.)

144

Ганзейский союз объединял крупнейшие города Северной Европы для защиты их коммерческих интересов и купцов от вторжений русских и скандинавских пиратов на Балтийском море. Его учредили в 1241 году граждане Любека, которые объединились с Кельном, Брауншвейгом, Данцигом (Гданьском), Лондоном, Бергеном, Новгородом и Брюгге на севере; Аугсбургом и Нюрнбергом в Центральной Германии; итальянскими республиками на юге.

145

В этих республиках, подобно Новгородской, трон занимал князь, чей пост передавался по наследству, но власть его была исключительно номинальной, а реальное правление возлагалось на выборных сановников и вече бояр и горожан.

146

Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. (Примеч. пер.)

147

Князь с таким именем правил в Суздале в конце XIII века. (Примеч. пер.)

148

Казимир Справедливый скончался раньше Мешко III. (Примеч. пер.)

149

Начнем же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, который скрепил ум силою своею и поострил сердце свое мужеством, исполнившись ратного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.

150

Кирилл составил его на основе греческого алфавита, добавив еще несколько букв, взятых из других языков, в основном армянского и иврита, и первоначально он состоял из сорока букв. Шрифт, которым сейчас печатают книги в России, введен Петром I, желавшим приблизить славянские буквы по внешнему виду к европейским печатным знакам.

151

Современный Таллин. (Примеч. пер.)

152

Этот орден был основан в Палестине в 1190 году с той же целью и уставом, что и орден иоаннитов-госпитальеров. Его назвали Орденом рыцарей Девы и набирали среди немцев, и после изгнания из Палестины сарацинами в XIII веке они обосновались в Пруссии, где подчинили и насильно обратили в христианство местных жителей и основали могущественное государство.

153

Гедимин воцарился через 49 лет после убийства Войшелка. (Примеч. пер.)

154

Чосер в своих «Кентерберийских рассказах» описывает одного рыцаря такими словами:

Он с королем Александрию брал,

На орденских пирах он восседал

Вверху стола, был гостем в замках прусских,

Ходил он на Литву, ходил на русских.

(Перевод И. Кашкина, О. Румера)

155

С того времени всю расу тюркских, или туранских, народов часто, но совершенно неверно называют монголами.

156

Гильом де Рубрук сопровождал Варфоломея Кремонского в миссии от Людовика Святого к Великому хану. Сначала они прибыли в Константинополь и оттуда отправились в Солдайю, находившуюся тогда в руках генуэзцев, и после трехдневного путешествия впервые встретились с татарами. Рассказывая об этой поездке королю Франции, де Рубрук, среди прочих подробностей, говорит следующее: «Над головою господина [дома] бывает всегда изображение, как бы кукла или статуэтка из войлока, именуемая братом хозяина… Зимою они делают превосходный напиток из рису, проса, ячменя и меду, чистый, как вино… Летом они заботятся только о кумысе… Об их пище и съестных припасах знайте, что они едят без разбора всякую свою падаль… охотой они добывают себе значительную часть своего пропитания… Когда они хотят охотиться на зверей, то собираются в большом количестве, окружают местность, про которую знают, что там находятся звери, и мало-помалу приближаются друг к другу, пока не замкнут зверей друг с другом как бы в круге, и тогда пускают в них стрелы… Об одеяниях и платье их знайте, что из Катайи и других восточных стран, а также из Персии и других южных стран им доставляют шелковые и золотые материи, а также ткани из хлопчатой бумаги, в которые они одеваются летом. Из Руссии, из Мокселя, из Великой Булгарии и Паскатира, то есть Великой Венгрии, из Керкиса… и из многих других стран с северной стороны, которые им повинуются, им привозят дорогие меха разного рода… И зимою они всегда делают себе по меньшей мере две шубы: одну, волос которой обращен к телу, а другую, волос которой находится наружу к ветру и снегам. Эти шубы по большей части сшиты из шкур волчьих и лисьих или из шкур павианов… Бедные приготовляют верхние шубы из шкур собачьих или козьих… Платье девушек не отличается от платья мужчин, за исключением того, что оно несколько длиннее… когда много госпож едет вместе, то, если смотреть на них издали, они кажутся солдатами, имеющими на головах шлемы с поднятыми копьями. Именно бокка [головной убор] кажется шлемом, а прутик наверху – копьем. Платьев они никогда не моют, так как говорят, что Бог тогда гневается и что будет гром, если их повесить сушить… Они боятся грома выше меры, высылают тогда всех чужестранцев из своих домов и закутываются в черные войлоки, в которые прячутся, пока не пройдет… Никогда также не моют они блюд; мало того, сварив мясо, они моют чашку, куда должны положить его, кипящей похлебкой из котла, а после обратно выливают в котел… Когда они хотят вымыть руки или голову, наполняют себе рот водою и мало-помалу льют ее изо рта себе на руки» (цит. по: Рубрук Г. де. Путешествие в восточные страны / Пер. А.И. Малеина; Отдел рукописей, редких и старопечатных книг. М., 1957. – Пер.).

157

«Монголы, – говорит аббат Гюк (на основании собственного опыта общения с современными монголами), – внезапно переходят от чрезвычайной веселости в состояние меланхолии; их характер мягок и добродушен. Кроткие до крайности в повседневной жизни, они, когда ими движет фанатизм или желание мести, в своей отваге проявляют такую напористость, перед которой ничто не может устоять; они очень гостеприимны, ленивы, честны друг с другом, но склонны к воровству».

158

В 1294 году, по приказу Газан-хана, правнука Чингисхана, его визирь Рашид ад-Дин Фазлуллах записал на персидском языке предания о его великом прадеде, и этот труд лег в основу истории Чингисхана.

159

В тот период по Европе распространился слух, что первое вторжение монголов было вызвано проповедью одного из их пророков, который предсказал скорый конец света; после чего монголы якобы побежали на юг в надежде укрыться в земле, на которой не лежит это проклятие.

160

Видимо, это был сборник старых обычаев монгольских племен, охватывавший некоторые правила управления государством и проведения церемоний, а также содержавший указания о каре за отдельные преступления. Предусматривалось всего два рода наказания – казнь и битье палками по пяткам, причем количество ударов разнилось от семи до семисот. Есть что-то очень китайское во всей монгольской системе наказаний: даже престарелые сыновья хана, командовавшие крупными армиями, могли наказываться палками по приказу отца. Китайцы ли передали свои законы монголам или наоборот, точно сказать нельзя, и так как весь корпус их законов или обычаев сформировался до обращения в ислам и, вероятно, во многом не согласовывался с Кораном, как, например, в позволении использовать кровь животных и терпимости к иным религиям, то он постепенно пришел в упадок.

161

Кантон – современный Гуанчжоу. (Примеч. пер.)

162

Яньцин находился в нескольких километрах от места, где располагается современная столица Китая Пекин.

163

Каракорум означает «Черные камни вулкана». Золотая Орда была лишь западным осколком Монгольской империи. (Примеч. пер.)

164

Любопытная надпись об этом завоевании Чингисхана найдена у Нерчинска на границе с Китаем и привезена оттуда в Санкт-Петербург. Она вырезана на серой гранитной глыбе высотой 5 футов и более фута шириной и представляет собой четыре ряда знаков игурского алфавита, которые, если читать их слева направо, представляют собой начало заклятия эльясов, или крылатых демонов, и Шмидт перевел ее следующим образом: «Чингисхан, возвратившись после покорения Сартагола, после искоренения ненависти между всеми племенами монголов, всем 335 эльясам…»

Сартагол – это Каракитай (империя кереитов), столицу которой Кашгар удерживал хан найманов Кучлук, он был завоеван монголами в 1219–1220 годах. Следовательно, гранитная плита – талисман против злого влияния эльясов, которым, вероятно, приносили тут жертвы или заклинали их иным образом. (В описании экспоната в Государственном Эрмитаже используется следующий вариант перевода: «Когда после завоевания сартаульского народа Чингисхан собрал нойонов всего Монгольского улуса в местности Буха-Суджихай, Есунхэ выстрелил (из лука) на 335 саженей». – Пер.)

165

Французский миссионер того периода свидетельствует о вере татар в то, что все рабы, умерщвленные при погребении господина, тут же присоединялись к нему в качестве слуг в загробном мире. Это верование, видимо, разделяли и скифы, сарматы, гунны, славяне и все татарские племена.

166

Рассказывают, что однажды Чингисхан спросил одного из своих военачальников, что, по его мнению, величайшее наслаждение для человека. «Охота, – ответил тот, – в прекрасный день на чудном скакуне, с соколом на руке, чтобы увидеть, как он пикирует на свою добычу». – «Нет, – сказал Чингисхан, – величайшее наслаждение человека – побеждать его врагов, забирать у них все, чем они владеют, видеть, как дорогие им люди умываются слезами, садиться на их коней и уводить в плен их дочерей и жен».

167

«Один спасшийся бегством русский, – говорит Гиббон, – встревожил Швецию своими рассказами, и самые отдаленные нации, жившие на берегах Балтийского моря и океана, были напуганы приближением татар… В 1238 году жители Готланда (Швеция) и Фрисландии из страха перед татарами не послали, как обычно это делали, своих кораблей на берег Англии, где они загружались сельдью, и так как ее никто не купил на вывоз, то четыре-пять десятков рыб продавались за шиллинг (Матвей Парижский). Как странно, что из-за приказов монгольского хана, правившего на границе с Китаем, опустилась цена сельди на английском рынке!»

168

Текст воспроизв. по изд.: Магистр Рогерий. Горестная песнь о разорении Венгерского королевства татарами / Пер. с лат. Досаев. СПб., 2012. (Примеч. пер.)

169

Всей Монгольской империи, а не только Золотой Орды. (Примеч. пер.)

170

«Обращения Григория IX к народу, – говорит Гюк, – воодушевляя его на священную войну, живо рисуют перед нами картину его горя и тревоги. Множество забот величайшей важности, – пишет он, – ныне непрерывно занимают наши мысли; прискорбное положение Святой земли, беды церкви, плачевный упадок Римской империи. Но мы признаемся, что забываем обо всех этих горестях и даже о том, что более всего заботит нас, при мысли о причиняемом татарами зле; ибо от одного помысла о том, что они могут уничтожить само имя христианства, разрывается наше сердце».

171

«Эта игра слов, – говорит Гюк, – вложенная здесь в уста Людовика Святого, вероятно, и есть подлинная причина изменения в имени татар, которое произошло на Западе. Их часто, с первого появления, называли Tartares; и выражение Tartari imo Tartarei, как называет их император Фридрих, стало очень популярным, так как считалось, что монголы – это демоны, присланные для наказания людей».

172

Цит. по: Английские средневековые источники IX–XIII вв. М., 1979. (Примеч. пер.)

173

Письмо хана Гуюка папе.

«Силою Вечного Неба [мы] Далай-хан всего великого народа; наш приказ [эти строки написаны по-тюркски]. Это приказ, посланный великому папе, чтобы он его знал и понял. После того как держали совет в… области Karal, вы нам отправили просьбу в покорности, что было услышано от ваших послов. И если вы поступаете по словам вашим, то ты, который есть великий папа, приходите вместе сами к нашей особе, чтобы каждый приказ Ясы мы вас заставили выслушать в это самое время.

И еще. Вы сказали, что если я приму крещение, то это будет хорошо; ты умно поступил, прислав к нам прошение, но мы эту твою просьбу не поняли.

И еще. Вы послали мне такие слова: «Вы взяли всю область Majar [венгров] и Kiristan [христиан]; я удивляюсь. Какая ошибка была в этом, скажите нам?» И эти твои слова мы тоже не поняли. Чингисхан и Каан послали к обоим выслушать приказ Бога. Но приказа Бога эти люди не послушались. Те, о которых ты говоришь, даже держали великий совет, они показали себя высокомерными и убили наших послов, которых мы отправили. В этих землях силою вечного Бога люди были убиты и уничтожены. Некоторые по приказу Бога спаслись, по Его единой силе. Как человек может взять и убить, как он может хватать (и заточать в темницу)? Разве так ты говоришь: «Я христианин, я люблю Бога, я презираю и…» – каким образом ты знаешь, что Бог отпускает грехи и по Своей благости жалует милосердие, как можешь ты знать Его, потому что произносишь такие слова?

Силою бога все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где всходит, пожалованы нам. Кроме приказа Бога, так никто не может ничего сделать. Ныне вы должны сказать чистосердечно «мы станем вашими подданными, мы отдадим вам все свое имущество». Ты сам во главе королей, все вместе без исключения, придите предложить нам службу и покорность. С этого времени мы будем считать вас покорившимися. И если вы не последуете приказу Бога и воспротивитесь нашим приказам, то вы станете [нашими] врагами.

Вот что вам следует знать. А если вы поступите иначе, то разве мы знаем, что будет, одному Богу это известно» (текст приводится по изданию: Плано Карпини Дж. дель. История монголов. М., 1957). (Примеч. пер.)

174

Джованни дель Плано Карпини родился в Перузе и был товарищем святого Франциска Ассизского во многих его путешествиях. Он основал монастыри и обители в Венгрии, Богемии, Норвегии, Дакии, Лотарингии и Испании.

175

Подарок Чингисхану от китайского императора.

176

Цит. по: Путешествие в Восточные страны Вильгельма де Рубрук в лето Благости 1253 / Пер. А.И. Малеина [Б. м.] 1911. (Примеч. пер.)

177

Текст воспроизведен по изд.: Путешествие Асцелина, монаха доминиканского ордена, которого папа Иннокентий IV посылал к татарам в 1247 году // Собрание путешествий к татарам и другим восточным народам в XIII, XIV и XV столетиях. СПб., 1825.

178

Сначала при гуннах, потом при маньчжурах и, наконец, при монголах, когда это вошло в общепринятую практику, китайцы стали по татарскому обычаю брить головы, оставляя только одну длинную прядь на макушке. До этих вторжений они были известны длинными волосами, и их часто называли черноволосым народом. При маньчжурах Китай впервые закрылся для торговли и сношений с другими народами. «Мы привыкли видеть, – говорит Гюк, – что китайцы недоверчиво запираются в границах своей империи, и слишком охотно поверили, что это всегда было так: что они всегда питали неуважительное равнодушие к чужеземцам и всеми силами старались не пускать их к себе. Это, однако, заблуждение; столь ревностный дух исключительности характеризует в первую очередь маньчжурских татар, и только после установления их владычества империя оказалась столь закрытой со всех сторон».

179

Отец Гобиль подтверждает, что порох был известен китайцам в течение шестнадцати веков. Татары завоевали Китай до того, как вошли в Европу, и, вероятно, могли познакомиться там с применением пороха, а тот горючий порошок, которым они так напугали народы Запада, был лишь одним из его видов. Роджер Бэкон, который впервые ввел порох в Европе и в 1216 году написал трактат о его составе и действии, был знаком с двумя путешественниками по Татарии, по чьим планам и описаниям составил первую в Британии карту этой страны, и, вполне вероятно, мог услышать от них некоторые сведения о производстве пороха и его применении в военных целях.

180

Тонкин – историко-географический район Вьетнама.

181

В этом бою погиб гроссмейстер родосского ордена святого Иоанна со многими своими рыцарями.

182

Раукинг в своих исторических исследованиях Перу и Мексики пытается доказать, что ветер пригнал его флот к берегам Америки; и в перуанской истории завоеватели прославились как основатели религии и династии инков; также он утверждает, что Манко Капак из мексиканских анналов был командующим этим походом и сыном хана Хубилая.

183

По описаниям Марко Поло, у Хубилая были довольно светлые волосы, в отличие от большинства татар, и крупный нос.

184

Так у автора. (Примеч. пер.)

185

В 1256 году Андрей Ярославич вернулся на Русь и умер через восемь лет. (Примеч. пер.)

186

Рассказ об этой победе, якобы записанный со слов очевидца, присутствует в нескольких русских летописях.

187

Письмо Аргуна папе: «Когда войска хана пойдут на Египет, мы выступим отсюда, чтобы соединиться с ним. Получив от тебя это послание, я предлагаю тебе, с Божьей помощью, выступить в последний месяц зимы года Пантеры (1291) и расположиться лагерем перед Дамаском к 15-му дню первого месяца весны. Если ты сдержишь слово и пришлешь свои войска к назначенному времени, то, если Бог даст, мы возьмем Иерусалим у того народа и отдадим его тебе. Но если ты не явишься в место встречи, то мы выступим в поход напрасно. Должно ли быть так? И если после того мы окажемся в неизвестности, какая из этого польза? Я пошлю Мускерию, который скажет тебе, что, если ты пришлешь к нам послов, знающих несколько языков, которые привезут нам подарки, редкости и цветные картины страны франков, мы поблагодарим тебя во имя Божье. Письмо наше писано в Кундулене, в шестой день первого месяца лета, в год Быка». Монголы исчисляли время циклами по двенадцать лет, каждому из которых давали названия животных: мыши, быка, пантеры, зайца, крокодила, змеи, лошади, овцы, обезьяны, петуха, собаки и кабана.

188

Как говорит мистер Борроу в своих «Путешествиях по Китаю», это по-прежнему обычное количество мачт для китайских судов.

189

Он описывает наружность андаманцев и их обычаи, которые подтверждают отчеты современных путешественников; рыболовный промысел на Цейлоне, копи Голконды, камелопардов (жирафов) и других животных на африканском побережье; хотя что касается Мадагаскара, то он немного увлекается собственными фантазиями и восточными сказками, рассказывая об огромной птице рух, которая упоминается в сказках «Тысячи и одной ночи».

190

Марко Поло привез с собой из Китая великое богатство и в ССXVIII главе своего труда под заголовком «Здесь описывается Росия [Русь] и ее жители» говорит: «Росия большая страна на севере. Живут тут христиане греческого исповедания. Тут много царей и свой собственный язык; народ простодушный и очень красивый; мужчины и женщины белы и белокуры. На границе тут много трудных проходов и крепостей. Дани они никому не платят, только немного царю Запада; а он татарин и называется Тактактай, ему они платят дань, и никому больше. Страна эта не торговая, но много у них дорогих мехов высокой ценности; у них есть и соболя, и горностаи, и белки, и эрколины, и множество славных лисиц, лучших в свете. Много у них серебряных руд; добывают они много серебра… Знайте, по истинной правде, самый сильный холод в свете в Росии; трудно от него укрыться. Страна большая, до самого моря-океана; и на этом море у них несколько островов, где водятся кречеты и соколы-пилигримы, все это вывозится по разным странам света. От Росии, скажу вам, до Норвегии путь недолог, и если бы не холод, так можно было бы туда скоро дойти, а от великого холода нелегко туда ходить» (перевод И.П. Минаева. – Пер.).

191

Хроники Сен-Дени.

192

Видимо, имеется в виду князь Холмский Шварн Данилович, сын Даниила Галицкого. (Примеч. пер.)

193

Видимо, автор имеет в виду египетского эмира Кавсуна, или Каусуна, который действительно был монголом из Кыпчакской степи. На самом же деле дочь Узбека вышла за султана Мухаммада I ан-Насира. (Примеч. пер.)

194

Ярлык хана митрополиту Петру приведен по изд.: Цепков А.И. Воскресенская летопись. Рязань, 1998. (Примеч. пер.)

195

Михаил прожил еще 60 лет после смерти отца. (Примеч. пер.)

196

Эта страшная Божья кара, как рассказывает Боккаччо применительно к Флоренции, порождала «разные страхи и фантазии в тех, которые, оставшись в живых, почти все стремились к одной, жестокой цели; избегать больных и удаляться от общения с ними и их вещами; так поступая, воображали сохранить себе здоровье. Некоторые полагали, что умеренная жизнь и воздержание от всех излишеств сильно помогают борьбе со злом… Другие, увлеченные противоположным мнением, утверждали, что много пить и наслаждаться, бродить с песнями и шутками, удовлетворять, по возможности, всякое желание, смеяться и издеваться над всем, что приключается, – вот вернейшее лекарство против недуга… Бедствие воспитало в сердцах мужчин и женщин такой ужас, что брат покидал брата, дядя племянника, сестра брата и нередко жена мужа; более того и невероятнее: отцы и матери избегали навещать своих детей и ходить за ними, как будто то были не их дети… много было и таких, которые кончались без свидетелей, и лишь очень немногим доставались в удел умильные сетования и горькие слезы родных; вместо того, наоборот, в ходу были смех и шутки и общее веселье: обычай, отлично усвоенный, в видах здоровья, женщинами, отложившими большею частью свойственное им чувство сострадания». Папа Климент VI, хотя и велел оказывать больным всяческую помощь, на все время эпидемии заперся в Авиньоне и запретил приближаться к нему всякому, кто мог быть заражен. В Германии купцы и другие богатые бюргеры отдавали свои состояния церквям и монастырям, хотя монахи их часто отвергали из боязни, что вместе с золотом получат страшную заразу, и запирали ворота от кающихся, и те перебрасывали его поверх монастырских стен.

197

Тохтамыш был сыном Туй-Ходжи, правителя одной из территорий в составе Орды. (Примеч. пер.)

198

Бек – знатный титул у татар, а Тимур обозначает «Железо».

199

Туменбаши – главы туменов, небольших административных районов, управлявшихся по законам Чингисхана, население которых в случае необходимости обязано было выставить 10 тысяч всадников.

200

Он изобрел новую систему, увеличив количество фигур с тридцати одной до пятидесяти шести, а количество квадратов доски со ста десяти до ста тридцати; но, кроме как при его дворе, прежняя игра считалась и без того достаточно сложной.

201

Цитата из персидского поэта.

202

Ибн Арабшах обвиняет его в том, что во время битвы при Фарсе он спрятался, переодевшись женщиной, хотя Шараф ад-Дин рассказывает совсем по-другому.

203

Отрари Сабран – города на реке Гихон.

204

Кутлук-Буга – сын золотоордынского хана Уруса. (Примеч. пер.)

205

Летописец Тимура Шараф ад-Дин Али, урожденный Йезда, был его современником. До того как его труд перевел на французский язык путешественник по Востоку Франсуа Пти де ла Круа, в Европе преобладали совершенно ошибочные идеи о его происхождении. Обычно его представляли малоизвестным авантюристом низкого рождения, а в одной истории говорилось, будто его отец был то ли грабителем, то ли разбойником, а хромал он из-за того, что его в ногу ранил пастух, когда Тимур пытался украсть у него овец. Однако даже Арабшах, его злейший враг, признавал, что он происходит из рода Чингисидов.

206

Письмо Тохтамыша Тимуру:

«Его величество в отношении ко мне – отец и благодетель-кормилец, так как прежние права его на мою благодарность за разные милости и благодеяния, которых он удостоил меня, таковы, что из тысячи одно, а из многих [лишь] немного можно изъяснить. Если государь по крайней милости и состраданию царскому соблаговолит простить тот дурной поступок и неуместную вражду, на которые я осмелился под влиянием несчастной судьбы и советов злобных и научающих злу людей, которых я стыжусь и раскаиваюсь, то это прибавится к прежним благодеяниям и милостям. Я же, зная границы своя, после этого ни на один волос не сойду с пути повиновения и подчинения и ни одной мелочи не упущу в соблюдении условий приличия и послушания». Ответ Тимура послам:

«В начале дела, когда он [Тохтамыш], уйдя от врагов, раненный и больной, пришел к нам, [всем] людям известно, как он был включен в число сыновей и до какой степени ему была оказана забота. Между прочим, ради него я двинул войско на Урус-хана, и [из-за этого] в ту зиму погибло столько лошадей, солдат, имущества и снаряжения. Несмотря на это, я заботился об усилении и поддержке его до тех пор, пока, отделив иль его от иля Урус-хана, отдал его ему [Тохтамышу] и так усилил руку его, что он утвердился в ханском достоинстве на престоле улуса Джучиева. Держава – от Бога Всевышнего, но причиной того был я. Постоянно я ласково и радушно звал его сыном, а он меня называл отцом. Когда же держава утвердилась за ним и он убедился в своей силе и могуществе, то забыл долг [благодарности] за милости и благодеяния и не выполнил обязанностей сына. Когда мы, предприняв поход в землю Иранскую, были заняты покорением Фарса и Ирака, то он, вступив на путь возмущения, выслал войско опустошать окраины нашего царства. Мы не обратили внимания на это, [ожидая,] не раскается ли он в своем непохвальном поступке и не воздержится ли от своей неосмотрительности и наглости, но от упоения вином гордыни он до такой степени лишился сознания, что совершенно не отличает добра от зла; он вторично повел войско и выслал вперед в качестве авангарда большой отряд, который вторгся в наши владения. Мы тотчас выступили против него, и армия его, не видевши черной массы нашего войска, предпочла бегство. Теперь он узнал о нашем намерении и, чувствуя свою слабость, представляет извинения. Так как с его стороны уже неоднократно наблюдалось несоблюдение договоров, то полагаться на его слова было бы неблагоразумно, и с Божьей помощью и небесной поддержкою мы выполним план, который составили и ради которого собрали войско, а там [посмотрим], какова воля творца, [сказавшего]: «Вернись к ним, мы пойдем на них с войском, с которым им не совладать, и изгоним их оттуда униженными; они трусы». Впрочем, если он (Тохтамыш) говорит правду, что ищет мира, то пусть пришлет к нам навстречу Али-бека, чтобы мы после переговоров с эмирами выполнили то, что окажется нужным» (текст воспроизведен по изд.: Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II. Извлечения из персидских сочинений, собранные В.Г. Тизенгаузеном. М.; Л., 1941. – Пер.).

207

Шараф ад-Дин Али говорит: «А так как река зимою замерзает, они обычно строили ледяную стену, крепкую, будто из кирпича, которую ночью поливали водой, чтобы она застыла в единое целое, и затем они проделывали в стене ворота».

208

«Булгар находился примерно в 60 милях от Казани. Он стоял на обильной и плодородной равнине и до сих пор может похвастаться некоторыми интересными памятниками старины. По сей день видны остатки стены, окружавшей город, длиной в четыре мили. В настоящее время это место частично занято деревней и церковью, и прямо поверх человеческих костей цветут сады» (Кокрейн. Путешествие в Сибирь).

209

Рубрук, проехавший через Великую Болгарию на пути в Каракорум, называет ее Великой Венгрией (Magna Hungaria): «…из великой Булгарии и Паскатира [Башкирии], то есть великой Венгрии… Из этой земли Паскатир вышли Гунны, впоследствии Венгры, а это, собственно, и есть Великая Булгария».

210

Так же принято у китайских и татарских народностей.

211

Он высказался следующим образом: «Судьба, дети мои, предоставляет нам столь счастливые возможности, будто бы она сама предлагает себя нам и призывает нас воспользоваться ими в наших интересах. Ибо, поскольку государства Ирана и Турана, да и почти вся Азия подвластны нам, теперь она показывает, как Индия по причине распрей между ее царями раскрывает перед нами свои ворота. Мое имя наводит ужас на всю вселенную, и стоит мне пошевелить пальцем, как содрогается земля. Поэтому нам пришло время вторгнуться в Индостан, где, преодолев все то, что противится исполнению наших замыслов, мы принудим это царство признать лишь одного меня своим господином. Что же вы думаете, дети мои, товарищи моих побед, об этом великом и славном походе? Говорите все по одному и выскажите мне свои мысли об этом предложении, которое кажется мне разумным, поскольку удача еще не лишила нас своей благосклонности».

212

Гебры бежали туда из захваченных сарацинами Персии и Грузии, и после уничтожения их поселений на Ганге многие вернулись в Баку.

213

Он был правнуком султана Миран-шаха и оставил нам описание своей романтической и полной событий жизни.

214

Во всех своих военных походах они несли перед собой кроваво-красный флаг.

215

В этой битве немецкий рыцарь из Мюнхена по имени Шильдбергер попал в плен, сражаясь на стороне Сигизмунда Венгерского, и по приказу Баязида отправлен в Азию. Там после окончательного и полного разгрома армии османов войсками Тимура он попал в руки монгольского императора, которого затем сопровождал во всех его походах вплоть до смерти Тимура в 1405 году. В конце концов в 1427 году, после тридцатисемилетнего отсутствия, рыцарь вернулся в Мюнхен через Константинополь, Лемберг и Краков и продиктовал рассказ о своих приключениях по памяти писцу, от которого они и дошли до нас.

216

Письмо Тимура Баязиду:

«После обычных приветствий мы сообщаем тебе, что бесконечной милостию Божьей силой нашего оружия и ужасом, который оно внушает, мы покорили большую часть Азии, которая теперь подчиняется нашим наместникам. Знай также, что могущественнейшие султаны мира исполняют наши приказы и что Провидение хранит наше государство; наши воинства покрывают землю от одного моря до другого, и цари служат нам телохранителями и стоят рядами у нашего порога. Где царь, который посмеет выступить против нас? Кто тот монарх, который не гордится славой быть одним из наших приближенных? А ты, чей род на самом деле происходит от туркомана-корабельщика, тебе бы следовало, раз корабль твоего бездонного честолюбия затонул в водовороте самолюбования, спустить паруса безрассудства и бросить якорь раскаяния в гавани искренности, единственной, что дает приют и безопасность; иначе буря нашего возмездия обрушит на тебя заслуженную кару. Но так как нам известно, что в послушание заповедей Корана, велящего нам вести войну с врагами веры, ты упорно сражался с европейцами, поэтому мы не желаем разорять твоих подданных и владения, и, поскольку они служат оплотом для правоверных, мы не посягали на ее процветание и благополучие, чтобы наше вторжение не привело к раздору и недовольству среди мусульман, а неверные бы не возрадовались. Поэтому одумайся и своим разумным поведением сохрани отеческие владения и не позволяй своим дерзким ногам уводить тебя за пределы тебе подвластного, которые весьма тесны. Прекрати свои тщеславные сумасбродства, иначе холодный ветер ненависти погасит факел мира. Вспомни заповедь Мухаммеда, пусть турки [татары] пребывают в мире, пока они спокойны. Не ищи с нами войны, ибо еще ни один наш противник не одержал успеха. Нечистый дух толкает тебя на собственную погибель. Ты одержал немалые победы в лесах Анатолии и выиграл множество сражений с европейцами; но благодари за это не собственную доблесть, а волю Всевышнего и молитвы и заступничество пророка. Ты же сам не более чем муравей, а хочешь воевать со слонами, которые раздавят тебя своими ногами. Голубь, который бросается на орла, найдет лишь собственную погибель. По силам ли тягаться с нами такому ничтожеству, как ты? Но твоя похвальба неудивительна, ведь туркоманы всегда говорят неразумно. Если ты не последуешь нашему совету, то непременно раскаешься. Вот наше напутствие тебе. Ты же действуй, как считаешь нужным».

Тимур называет османов туркоманами, а монголов турками.

217

В то время пролив Босфор находился в руках греков, а Геллеспонт (Дарданеллы) – в руках турок.

218

Отправляясь в дальний поход, Тимур обычно по пути засеивал поля, чтобы на обратном пути его армия могла собрать урожай и тем питаться. «Надев царские одеяния, – говорит он в своем Уложении, – я потерял покой и здоровье, отказался от блага спокойно спать, наслаждаясь в своем чертоге».

219

Подсчитано, что Тимур в своих войнах погубил 18 миллионов человек.

220

Придя к власти, Чжу принял имя Хунъу.

221

Преемником Абу-Сеида стал его сын Султан Ахмед, тогда как отцом Бабура был эмир Ферганы Умар-Шейх-мирза, праправнук Тимура.

222

Бабур так описывает Кабул в своих записках:

«Кабульская область – посередине, между Хиндустаном и Хорасаном; это очень хороший торговый рынок. Торговцы в Хытае или Руме наторговали бы столько же. Каждый год в Кабул пригоняют семь, восемь или десять тысяч коней; из нижнего Хиндустана приводят стада в десять, пятнадцать или двадцать тысяч быков. Из Хиндустана доставляют миткаль, белые ткани, леденец, сахарный тростник и лекарственные растения. Есть много торговцев, которые не довольствуются прибылью в тридцать на десять или сорок на десять.

В Кабуле можно найти товары из Хорасана, Ирака, Рума и Чина; это торговая гавань Хиндустана.

Жаркая и холодная полосы области Кабула близки друг от друга. Из Кабула в один день можно пройти в такое место, где никогда не идет снег; за два звездных часа дойдешь до такого места, где снег никогда не уменьшается, хотя иногда приходит такое лето, что и снега не остается. В местах, прилегающих к Кабулу, много плодов из жаркой и холодной полосы. В Кабуле и ближних селениях из плодов холодной полосы много винограда, гранатов, урюка, яблок, айвы, груш, персиков, слив, грудной ягоды, миндаля, орехов. Я приказал привезти туда и посадить вишневые саженцы; выросла хорошая вишня; деревья до сих пор разрастаются.

Плоды жаркой полосы: апельсины, померанцы, амлук и сахарный тростник; их привозят из Ламгана. Я приказал в Кабуле посеять сахарный тростник…

Хлеба в Кабуле нехороши, но если семена хорасанские, то, в общем, всходят недурно. Воздух там очень приятный; такого хорошего воздуха, как в Кабуле, насколько известно, нет больше нигде в мире. Летом по ночам нельзя ложиться без шубы; зимою, хотя снег и падает очень обильно, но чрезмерных холодов не бывает. Самарканд и Тебриз тоже славятся хорошим воздухом, но там бывает слишком холодно.

(Далее он описывает географию местности и сад, который велел разбить у реки возле Кабула.)

В долинах есть обезьяны; ниже, в сторону Хиндустана, также попадаются обезьяны, но выше долин их нет. Жители этих мест раньше разводили свиней, но в наше время перестали» (перевод М. Салье. – Пер.).

223

У историка Ахмеда ибн Арабшаха дух зимы так обращается к Тимуру на смертном одре: «Прекрати свои злые дела, несправедливый тиран! Сколько еще ты хочешь жечь несчастный мир? Если ты адский дух, то таков же и я. Мы оба стары, наше занятие одинаково – покорять рабов. Но если ты продолжишь истреблять людей и замораживать землю, ты обнаружишь, что порывы моего ветра холоднее. Ты можешь похвастать бесчисленными полчищами, которые, повинуясь твоим приказам, терзают и губят, но знай, что мои морозы с Божьей помощью тоже несут разрушение; и, клянусь живым всемогущим Богом, я от тебя не отстану! Тебя одолеет мое возмездие, и весь твой огонь не спасет тебя от смерти в ледяной пурге».

224

1408 – изгнание монголов из Самарканда, 1452 – изобретение книгопечатания, 1463 – падение Константинополя, 1473 – родился Коперник, 1483 – родился Лютер, 1492 – открытие Америки.

225

Любопытно, что едва ли найдется хоть одно племя во всей Татарии и Сибири, которое было бы незнакомо с шахматами; этот факт, видимо, и лежит в основании догадки, что шахматы изобрели древние скифы.

226

Узбекские ханы носили на своих чалмах перо белой цапли.

227

Арал – татарское слово, обозначающее остров. Озеро получило такое название из-за множества островов.

228

Казах – татарское или тюркское слово, означающее легковооруженного всадника или разбойника.

229

От русского слова «окраина».

230

Алексея, отца Петра I.

231

Описание Украины от пределов Московии до границ Трансильвании, составленное Гильомом Левассер-де-Бопланом.

232

Пер. В.Г. Ляскоронского. Текст приводится по изд.: Гийом Левассер-де-Боплан и его историко-географические труды относительно Южной России. Киев, 1901. (Примеч. пер.)

233

Узкий перешеек земли, на котором стоит Кильбурун, древним грекам был известен как путь Ахилла, которого называли там владыкой Понта.

234

Он называет черкесами даже украинских казаков, хотя говорит, что происходят они от московитов.

235

Здесь и далее «Записки» цит. по: Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. А.В. Назаренко. М., 1988. (Примеч. пер.)

236

Вероятно, имеется в виду хан Ентяк. (Примеч. пер.)

237

Верста соответствует нынешним 1,0668 километра. (Примеч. пер.)

238

Василий, сын Ивана Великого, выбирал себе супругу из полутора тысяч претенденток.

Первый раз русская царица появлялась на людях во время паломничества в Троицкий монастырь. Супруга царя Алексея (отца Петра Великого) сопровождала своего мужа с покрывалом на лице в открытой карете, но большинство зрителей отворачивались от нее и смотрели на землю, когда она проезжала мимо.

239

Троки – ныне Тракай.

240

В марте 1499 года Иван послал Дмитрия Ивановича (Ралева. – Пер.) и Митрофана Карачарова в Италию, чтобы нанять архитекторов, пушкарей и некоторых других мастеров для работы в России.

241

Герберштейн говорит: «Все теперь зовут его императором».

242

Автор имеет в виду хана Ильхама (Алегама у Карамзина), который, однако, не был сыном Улу-Мухаммеда. Скорее всего, автор смешивает события 1467 года и взятие Казани 1487 года, когда при помощи русских войск на казанский престол сел хан Мухаммед-Амин, причем автор путает с ним Ильхама. (Примеч. пер.)

243

Новгородское вече проводилось у Софийского собора или в Ярославовом дворище. (Примеч. пер.)

244

Письмо митрополита Ионы архиепископу (папе) римскому воспроизведено в издании: Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московии. М., 1988. (Примеч. пер.)

245

Ограбившие церковь и похитители людей. (Примеч. пер.)

246

Муравьев А.Н. История русской церкви. 1838. (Примеч. пер.)

247

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. 1873–1888. (Примеч. пер.)

248

Здесь и далее автор путает князей и их родственные связи. (Примеч. пер.)

249

Это был грек, сопровождавший Софью в Москву.

250

В конце концов он женился на Марии Бургундской.

251

Иван IV в приступе гнева ударил сына железным посохом по голове. Фаворит схватил его за руку и помешал нанести второй удар, но царевич скончался несколько дней спустя, и с тех пор его отца терзали самые страшные угрызения совести, и, как предполагают, он лишился рассудка.

252

Спасо-Преображенский кафедральный собор Твери, именуемый в летописях как «Святой Спас Златоверхий», – первый белокаменный собор Руси, усыпальница тверских князей. Снесен в 1935 году. (Примеч. ред.)

253

Сванте Нильсон Струре, регент Швеции с 1504 года. (Примеч. пер.)

254

Ответ Василия датскому королю Иоганну на письмо, отправленное царю Ивану, но полученное уже после его смерти, написан на латыни:

«Дражайший и бесценный брат, посылаем тебе сердечные приветствия. Пишем тебе на грамоту твоего величества, пославшего твоего гонца, магистра Давида Кокрана (шотландца) отцу нашему Ивану, императору, великому князю и государю всея Руси. Божьей волею отец наш почил в Бозе. После того твой посланец Иоганн Плаг прибыл к нам с твоими грамотами; и поскольку твой магистр Давид привез послание от тебя после смерти нашего отца, твой посланец Иоганн Плаг снова передал нам твое желание иметь с нами братский и дружеский союз против всех врагов, как с нашим отцом, отошедшим по воле Божь ей; и чтобы мы также послали тебе, нашему брату королю Иоган ну, нашего посланца вместе с твоими. Мы сердечно желаем иметь ту же дружбу и братство с нашим братом Иоганном, королем Дании, Швеции и Норвегии, какую ты имел с отцом нашим, и потому шлем к тебе нашего посла Истомина вместе с твоими послами. Сверх того, мы желаем, чтобы твои грамоты к нам составлялись так же, как те, что ты писал нашему отцу, и чтобы ты так же прикладывал к ним свою печать; и мы просим, чтобы в присутствии нашего посла Истомина ты целовал крест на эти письма, что пошлешь их нам, скрепленные печатью, с твоими послами и нашим послом; и Божьей милостью, когда упомянутый наш посол вернется к нам с твоими послами и доставит твои грамоты, подтвержденные упомянутым образом, и когда мы это увидим воочию, мы напишем наши ответы тебе и прикажем приложить к ним нашу печать. В присутствии твоих послов мы поклянемся над письмами и пошлем их тебе, удостоверенные таким образом. Поэтому мы просим, чтобы ты с Божьей помощью подписал и прислал нам назад нашего посла Истомина без отлагательства». Датировано в Москве 7 июля 7015 года.

Ответ короля Дании:

«Король Иоганн императору Руси шлет пожелание здоровья и сердечную братскую любовь в Господе. Дражайший и возлюбленный брат наш, посол твой Истомин прибыл к нам с нашим посланцем Давидом и предъявил и передал твои грамоты, из каковых мы со всею ясностью уразумели твое желание во всем идти по стопам блаженной памяти государя Ивана Василия и особенно иметь с нами братскую дружбу и союз и с тем составить наши грамоты о дружбе и союзе и послать их тебе с упомянутым послом и Истоминым. Потому мы направляем и передаем их тебе, сердечно желая и прося, чтобы ты прислал нам свой ответ с заверением той же дружбы и союза, брат наш и отец, великий князь».

255

Цит. по: Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПб., 1908. Пер. А.И. Малеина. (Примеч. пер.)

256

Сэр Джером Горсей в правление Ивана IV говорит: «Татары, когда они в последний раз сожгли Москву в 1571, уничтожили столько домов, что сейчас она не намного больше Лондона».

257

В 1801 году доктор Кларк говорит о Москве следующее: «Можно подумать, что все страны Европы и Азии прислали по зданию как своих депутатов в Москву; бревенчатые избы с берегов Ледовитого океана, оштукатуренные дворцы из Швеции и Дании, раскрашенные стены из Тироля, мечети из Константинополя, татарские храмы из Бухары, пагоды, беседки, веранды из Китая, кабаки из Испании, тюрьмы, подземелья, общественные здания из Франции, развалины из Рима, жалюзи и террасы из Неаполя и товарные склады из Ваппинга… Одни части похожи на уединенную пустыню, и путнику хочется спросить: где же Москва? Здесь можно видеть просторные, далеко раскинувшиеся окраины, избы, сады, хлева, кирпичные стены, церкви, навозные кучи, дворцы, лесопилки, амбары и отходы, так сказать, сырья, достаточного для снабжения целой империи. В других частях собираются такие толпы, что путник задается вопросом о причине столь великого множества людей и узнает, что так здесь бывает ежедневно. В некоторых местах, особенно глядя из Кремля, где все его уродливые черты скрыты от глаз и взор обводит башни, купола и шпили ее великолепных дворцов и храмов, Москва являет собою картину грубого и пестрого великолепия, с которой едва ли может сравниться любая иная столица».

258

Герберштейн рассказывает о некой чуме, охватившей тогда Москву, да и всю Россию, которая унесла одного из его слуг; по-видимому, это была холера.

259

«Дым до такой степени наполнял округу, что от него весьма страдали глаза выходивших на улицу, да и без дыма стояла какая-то мгла, так что многие слепли» (Герберштейн. Записки о Московии).

260

В 1597 году на Кольском полуострове побывали два голландских корабля, и голландцы оставили описание большого постоялого двора с весами на вывеске, находившегося неподалеку. Ее первым воеводой стал Аверкий Иванович Палицын в 1582 году, вторым – Максак Федорович Судимантов в 1583 году.

261

Борис Годунов, который пытался сломить силу своих противников Романовых, предков правящей Российской династии, выслал почти всех их в Сибирь. Сэр Джером Горсей, писавший в времена Ивана IV, рассказывает, что обычно в Сибири служило 6 тысяч русских солдат.

262

Он был заклятым врагом Митридата.

263

Карасубазар – ныне Белогорск. (Примеч. пер.)

264

Фонтан посреди дворца составляет тему знаменитой поэмы русского поэта Пушкина. Он несет на себе такую надпись на татарском языке: «Слава Всевышнему! Лицо Бахчисарая опять улыбнулось: Милость великого Крым-Гирея славно устроила! Неусыпными стараниями он напоил водой окрестности, и если будет на то воля Божья, сделает еще много добрых дел. Он тонкостью ума нашел воду и устроил прекрасный фонтан. Если кто хочет проверить, пусть придет и посмотрит: мы сами видели Дамаск и Багдад и не встретили там ничего похожего! О шейхи! Кто будет утолять жажду, тому Коран языком своим скажет: Приди, напейся воды чистейшей из источника исцеляющего!»

265

Цитируется по «Запискам о Московии» Герберштейна.

266

В письме, написанном на латыни и адресованном папе Клименту VII, он так перечисляет собственные титулы: Clementi Pastoriae Doctori Romanae Ecclesiae, Magnus Dux Basilius Dei gratia Imperator et Dominator totius Russiae, nec non Magnus Dux Voldomeriae, Muscoviae, Novogradiae, Plescoviae, Smolensciae, Tberriae, Ingoriae, Permliae, Viatkiae, Bulgariae, et Dominator et Magnus Princeps Novogorodiae Inferioris, Terrae Cernigoviae, Rasaniae, Polotriae, Rzeviae, Bielchiae, Rostoviae, Jaroslaviae, Bielozeriae, Udoriae, Obdoriae, Condiniaeque (великий государь Василий, Божиею милостию царь и самодержец всея Руси, великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и государь и великий князь Новгорода, Низовских земель, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ржевский, Бельский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский).

267

Глинские возводили свой род к Мамаю. (Примеч. пер.)

268

Видимо, здесь и далее имеется в виду его брат Мехмед Герай.

269

«Таков, – говорит Герберштейн, – неизменный обычай московитов – держать все под спудом и ничего не приготовлять заранее, но если приступит нужда, тогда только делают все впопыхах».

270

Черемисы – устаревшее название марийцев. (Примеч. пер.)

271

Письмо Василия папе Клименту по данному вопросу:

«Папе Клименту, пастырю и учителю Римской церкви, Великий государь Василий, Божиею милостью Царь и повелитель всея Руссии, а также великий князь Володимирский, Московский и проч.

Мы же, по всеблагой и споспешествующей помощи Божией, как доселе стояли неленностно и непрестанно против нечестивых врагов веры Христовой, так решили стоять и впоследствии. Точно так же готовы мы жить в согласии с прочими Христианскими государями и предоставлять для них мирные пути. Чего ради посылаем к вам нашего человека, Димитрия Герасимова, с настоящей нашей грамотой и отсылаем обратно капитана Павла. А вы отпустите Димитрия в скором времени и повелите проводить его здравым и невредимым вплоть до наших границ. То же исполним и мы, если вы пошлете с Димитрием вашего посла, желая словесно и письменно известить нас об управлении делами, дабы, познав желания всех христиан, и мы также могли принять самые лучшие решения. Дано во имя Господа нашего в городе нашем Москве, в лето от начала мира семь тысяч тридцатое, в третий день апреля» (текст воспроизведен по изд.: Герберштейн С. Записки о московитских делах. Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПб., 1908. – Пер.)

272

В 1617 году Азов захватили донские казаки, а в 1641 году из Константинополя вышла сильная армия и флот, чтобы его вернуть. Им оказывали содействие силы татар под предводительством крымского хана. Казаки смело защищали город, и после трехмесячной осады турки были вынуждены уйти, потеряв 7 тысяч человек, а также множество вспомогательных войск из молдаван, валахов и татар, которых османские историки не перечисляют. На следующий год туда отправилась новая экспедиция, и крымский хан привел 100 тысяч татар на помощь туркам. Казаки, уже не в силах отстоять город, подожгли его и оставили туркам лишь груду развалин. Те перестроили город и заново укрепили его. Татары и казаки на границах двух империй постоянно находились в состоянии войны. В 1646 году татары преследовали казаков в южные области России и увели 3 тысячи пленных, которых они продали в рабство в Перекопе. Русское войско выступило на Азов, чтобы отомстить за такое поругание, но было разбито в нескольких боях турецким командующим Мусой-пашой и гарнизоном, который отправил в Константинополь четыреста пленников и восемьсот голов русских солдат в качестве трофеев. В 1618 году крымский хан предпринял набег в Россию и Польшу и угнал в рабство 40 тысяч человек.

273

Иван IV умер в марте 1582 года.

274

Возможно, имеется в виду хан Сафа Герай и (далее) его жена Сююмбике.

275

В письме польского короля Сигизмунда II королеве Елизавете он так называет царя Ивана IV: «московит, наследственный враг всех свободных народов», а в другом письме говорит: «До сих пор мы побеждали его только потому, что он невежда в искусствах и политике. Если эта морская торговля с Нарвой продолжится, что останется ему неизвестным? Московит, наученный в военных делах, с вооружением и кораблями, сохрани Господь, убьет или покорит всех, кто станет ему сопротивляться».

Ченслор рассуждает о русских: «Если бы русские знали свою силу, никто бы не мог соперничать с ними, а их соседи не имели бы покоя от них. Но я думаю, что не такова Божья воля: я могу сравнить русских с молодым конем, который не знает своей силы и позволяет малому ребенку управлять собою и вести себя на уздечке, несмотря на всю свою великую силу; а ведь если бы этот конь сознавал ее, то с ним не справился бы ни ребенок, ни взрослый человек» (текст воспроизведен по изд.: Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М., 1937. –  Пер.)

276

В XVI веке корпус янычар в Турции, как и мамлюков в Египте, по-видимому, главным образом состоял из русских рабов. Паоло Джовио замечает, что и те и другие говорили по-славянски.

277

Русские впервые вторглись в Крым в 1736 году под началом фельдмаршала Миниха. Во время марша на каждой обозной телеге были закреплены бочки с водой, чтобы тушить степной пожар, так как татары поджигали высокую траву. Впоследствии полуостров был полностью подчинен князем Долгоруким в царствование Екатерины II.

278

Торгуты – калмыки. «В оригинале надписи дата указана по китайскому календарю. Русский император назван греческим либо из-за смешения его с византийским императором, либо по причине его вероисповедания. Доклад об этом исходе был составлен на китайском языке по приказу Цяньлуна» (Де Квинси. Восстание калмыцких татар).

Content

Ф. Р. Грэм
СКИФСКИЕ ИМПЕРИИ.
История кочевых государств Великой степи

КНИГА ПЕРВАЯ. От древнейшей достоверной истории Скифии до монголо-татарских завоеваний

Глава 1. Введение

Глава 2. Россия и ее древнейшие обитатели

Глава 3. Азиатские скифы. Гунны. Аттила

Глава 4. Игуры. Авары. Болгары. Славяне. Хазары

Глава 5. Кавказ. Грузия

Глава 6. Финны. Русские. Новгород и Киев.  Рюрик. Олег. Игорь. Ольга

Глава 7. Европа в IX веке.  Бьярмаленд. Крым

Глава 8. Святослав. Покорение хазар. Вторжение в Греческую империю. Княжества. Поражение и смерть Святослава

Глава 9. Владимир Великий. Обращение в христианство

Глава 10. Святополк. Польское вторжение в Россию. Ярослав

Глава 11. Авары. Тюрки. Махмуд Газневи. Его вторжение в Индию. Сельджуки. Тогрул-бек. Алп-Арслан. Мелик-шах. Половцы и т. д

Глава 12. Изяслав. Польское вторжение в Россию. Святослав II. Всеволод. Новгород. Возрастающая сила церкви

Глава 13. Всеволод Ярославич. Святополк Изяславич. Владимир Мономах

Глава 14. Польское вторжение в Россию. Юрий Долгорукий. Основание Москвы. Галицкое княжество

Глава 15. Продолжение истории России. Вторжение поляков. Состояние общества в России

Глава 16. Польские дела. Эстония. Ливония. Курляндия. Тевтонский орден. Литва. Турки-османы. Происхождение монголов

КНИГА ВТОРАЯ. От монгольских завоеваний до восхождения Тимура. С 1201 по 1336 год, или с 6709 по 6844 год от Сотворения мира

Глава 1. Чингисхан. Монгольские завоевания

Глава 2. Киевские князья. Бату-хан. Завоевание России и разграбление Польши и Венгрии. Послы папы при дворе великого хана. – Выборы хана Гуюка. Каракорум. Лагерь Бату в Сарае

Глава 3. Ярослав Новгородский. Мункэ. Покорение Китая ханом Хубилаем. Покорение Персии ханом Хулагу. Монголы в Китае. Ханы Дешт-и-Кипчака

Глава 4. Правление Александра Невского. Восстание Ногая. Монголы в Персии. Абага. Аргун. Поездка китайской принцессы в Персию. Казань

Глава 5. Продолжение истории России. Княжения Ярослава, Дмитрия и Андрея. Литва. Генуэзские колонии. Узбек-хан. Казни Михаила, Дмитрия и Александра. Иван Калита

Глава 6. Характер русских. Черная смерть

Глава 7. Правление Дмитрия Донского. Дешт-и-Кипчак. Литва. Куликовская битва. Сожжение Москвы. Монастыри. Литература. Польша. Тевтонские рыцари

КНИГА ТРЕТЬЯ. История Тимура и его преемников. С 1336 по 1530 год – с 6844 по 7038 год от Сотворения мира – с 755 по 965 год от хиджры

Глава 1. Тимур-бек, или Тамерлан. Его завоевания. Тохтамыш. Витовт. Болгария. Московия

Глава 2. Индийский поход Тимура. Цыгане

Глава 3. Поход Тимура на Грузию, Сирию и османов. Пленение Баязида

Глава 4. Возвращение Тимура в Самарканд. Поход в Китай. Смерть. Смута в империи. Преемники Тимура. Бабур

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. Продолжение истории России вплоть до окончательного изгнания монголов из Европы. С 1404 по 1506 год, или с 6912 по 7014 год от Сотворения мира

Глава 1. XV век. Падение Константинополя. Монголы. Их завоеватели и потомки. Казаки

Глава 2. Улус Джучи. Правление Василия Темного. Нравы и обычаи русских

Глава 3. Правление Ивана Васильевича. Его завоевания. Брак с византийкой Софьей. Церковь. Новый кодекс законов. Война с Дешт-и-Кипчаком. Посольства в Москву

Глава 4. Посольство в Вену и Копенгаген. Война с Финляндией

Глава 5. Описание России. Сибирь. Ее завоевание. Крым. Покорение крымского хана турками

Глава 6. Война Москвы и Польши. Коронация Дмитрия. Смерть Ивана III. Восшествие на престол Василия IV. Князь Михаил Глинский. Разграбление Москвы. Война с Казанью. Смерть Василия. Восшествие Ивана Грозного. Взятие Казани и Астрахани. Упадок монголов в Европе

Примечания