Владимир АНТОНОВИЧ

ОЧЕРК ИСТОРИИ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО ДО СМЕРТИ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ОЛЬГЕРДА

ВВЕДЕНИЕ

В половине тринадцатого столетия на западной окраине восточной европейской равнины стало слагаться новое государство; из неведомой почти до того времени лесной страны, залегавшей бассейн Немана, выдвигается воинственное молодое племя, сохранившее долее других индоевропейских народов черты самобытной дохристианской культуры арийцев. С удивительной быстротой племя это стремится создать обширный политический организм и проявить в нем богатый запас энергии и деятельности; исторические обстоятельства облегчают ему в значительной степени достижение этой цели и отдают в его распоряжение обширную территорию, населенную родственным ему и гораздо более развитым и цивилизованным племенем. Менее чем за столетие слагается обширное государство — Великое княжество Литовское — по-видимому грозное для соседей и располагавшее значительными силами и средствами.

Несмотря однако на видимое внешнее могущество, на обширную и многолюдную территорию, вошедшую в его состав, на энергию господствовавшего племени, на старую культуру племени подчиненного, на блестящие дарования большинства своих представителей, Великое княжество Литовское так же быстро ослабевает и разрушается, как быстро возникло. Внутреннее бессилие поражает этот, по-видимому, могучий политический организм; едва он успел сложиться, он ищет уже посторонней точки опоры, подчиняется влиянию соседнего государства, гораздо более слабого материально и совершенно ему чуждого по культуре; под давлением его, медленно, почти без борьбы, Литовское княжество замирает, укладываясь в бытовые и общественные формы, выработанные на совершенно чуждых ему началах и при таких исторических условиях, которые не имели ничего общего с ходом его собственной истории.

Причины этого внутреннего разлада лежали в тех же условиях, которые вызвали и сопровождали рост внешнего могущества Великого княжества Литовского — в быстроте этого роста и в племенной разновидности двух этнографических типов, вошедших в состав одного политического тела: эти два национальные начала, сливаясь внешним образом, не имели времени для того, чтобы взаимно уразуметь в достаточной степени бытовые, сложившиеся у каждого из них, формы, чтобы взаимно пополнить положительными качествами каждого из них слабые стороны своего развития и чтобы слиться, таким образом, в одно органическое тело. Связь между ними остается внешней, вызванной почти исключительно политическими обстоятельствами и отношениями. Заимствование бытовых начал происходит без выбора, случайно и в большинстве случаев вполне неудачно; рознь племенная, опирающаяся на отличительные бытовые различия двух племен, не сглаживается. Притом необходимость интенсивной внешней борьбы с крестоносцами отвлекает ежеминутно внимание лучших и самых даровитых правителей от занятий внутренней плодотворной организацией государства, и нередко принуждает их к поступкам и мероприятиям, не согласным с интересами их внутренней политики. Среди бесконечных битв, походов и политических сделок с могущественным и опытным противником, внутренние дела государства предоставляются на волю судьбы и установившихся обычаев. Первое время существования этого государства, до половины XV столетия — время полной самостоятельности, быстрого роста и самого большого проявления внешней силы и могущества Великого княжества Литовского, представляет в отношении истории внутренней его организации: при более даровитых правителях — ряд попыток недоконченных, и потому неудачных, к сплочению посредством государственной власти разнородных элементов, связанных внешними условиями; при правителях же менее даровитых, более субъективных, или более слабых, — ряд вспышек интенсивной внутренней борьбы, которая, наконец, разрешается совершенным ослаблением обеих боровшихся сторон, сознанием взаимного бессилия, апатией и обращением к постороннему вмешательству, навязавшему обеим сторонам чуждые для них бытовые формы.

Отношения двух начал, этнографических и бытовых, входивших в состав Великого княжества Литовского, попытки; к их взаимному сближению и взаимное их воздействие друг на друга составляют главный интерес, преисполненный по временам высокого драматизма, истории Великого княжества Литовского в указанный период времени. Воспроизведение условий, при которых слагалась в это время общественная, жизнь Великого княжества Литовского, насколько это возможно при неполноте и разрозненности дошедших до нас источников, и составит предмет настоящего исследования.

I

ЛИТВА И РУСЬ ДО НАЧАЛА XIV СТОЛЕТИЯ

Первая попытка к образованию Литовского государства и, вместе с тем, первое появление литовцев на русской территории случились в половине XIII столетия; попытка эта увенчалась окончательным успехом только в начале XIV, обобщив под властью князей из литовского рода почти всю западную половину русской земли. Для более ясного представления последующих событий, необходимо собрать в кратком очерке как ход этого движения, так и дошедшие до нас сведения о том, в каком состоянии находились оба племени до того времени, пока вошли в состав одного государства:

История застает литовское племя расселенным на Балтийском поморий, между устьями Вислы и Западной Двины. Вглубь материка литовцы врезываются клином между славян, занимая нижнюю половину бассейна Западной Двины, по обеим сторонам этой реки, почти весь бассейн Немана и достигая крайними западными поселениями до низовьев Вислы и южными — до среднего течения Западного Буга. За исключением небольшого пространства у устьев Западной Двины, где литовцы соприкасались с финским племенем — ливами, на всем остальном протяжении своих границ литовское племя было сопредельно с славянами: на юго-восточной границе — с русскими племенами: кривичами и дреговичами, на юго-западной — с польскими: мазовшанами и поморянами. Такое географическое положение, при относительной малочисленности литовского племени и при отсутствии резких географических границ, должно было поставить судьбу литовцев в зависимость от исторической судьбы славян и ввести их, раньше или позже, в славянский мир, в роли страдательной или активной, смотря по течению исторических событий. Действительно, в продолжение долгого времена литовцам принадлежит роль исключительно пассивная, и только под давлением решительной политической необходимости они, очень поздно, переходят к роли деятельной по отношению к славянам.

Древнейшие известия о литовцах свидетельствуют о давнем занятий ими указанной территории: после ее занятия литовское племя успело уже развить несколько этнографических типов и подразделиться на несколько народов, известных соседям под особенными названиями.

По дошедшим до нас сведениям, мы можем указать в X — XI столетиях следующие народы, на которые распадалось тогда литовское племя: на северной оконечности литовской территории, на правой стороне Западной Двины, между нижним течением этой реки и пределами чудских народцев эстов и ливов, жило племя, называемое в русских летописях летыголою (нынешние латыши). Вдоль левого берега Двины, от среднего ее течения и до моря, простирался другой литовский народ — жемгала, упоминаемый в этнографическом перечне «Повести временных лет», впоследствии известный, вследствие латинской транскрипции их имени, под названием семигаллов (Semigallia). Выдающийся к северу, между Балтийским морем и Рижским заливом, полуостров занят был третьим литовским народом, носящим название корси — в русских летописях и корунов — в сказаниях западных писателей. В центре поселений литовского племени, по бассейну Немана, разместились два народа: жмудь — на нижнем течении этой реки, на ее притоках Дубисе и Невяже, и на поморьи, у ее устья, и литва (имя которой впоследствии сделалось генетическим названием всего племени) — на среднем течении Немана и на его притоке Вилии. Эти два народа, более многочисленные и занимавшие центр поселений всего племени, призваны были течением исторических событий стать во главе борьбы за племенную самостоятельность и им собственно принадлежала инициатива в составлении Литовского государства. К западу от Жмуди, вдоль морского берега, между устьями Немана и Вислы, простирались поселения десяти колен прусского народа: пруссы, выдаваясь длинной тесьмой на запад, раньше других стали известны западным соседям литовцев — славянам и немцам[1]. Вследствие географического положения своей страны, пруссы весьма рано должны были вступить в борьбу с иноплеменными соседями для защиты своей самобытности, и потому они раньше и полнее других народов литовского племени развили своеобразные признаки первобытной народной культуры; у пруссов собственно получили значительное развитие народные мифы литовских верований; у них выработалось и установилось жреческое сословие, составлявшее в продолжение долгого времени единственную объединительную связь между всеми коленами и народами литовского племени; наконец, у пруссов сложились эпические народные сказания (о Вайдевуте и Прутене), воспевавшие древнюю борьбу пруссов с мазовшанами, их порабощение последними, освобождение от рабства вследствие развития у пруссов культурных общественных начал: правильного культа богов, жреческого сословия, правильного семейного союза и т. д., а также предания о древнейшем расселении всего литовского племени. Наконец, примыкая к южным закраинам собственной Литвы, узким и длинным клином между славянскими племенами — мазовшанами и дреговичами — простирались поселения последнего литовского народа — ятвягов, достигавшие до Западного Буга и, вверх по течению этой реки, до северных пределов Волынского княжения.

Все перечисленные ветви литовского племени составляли отдельные народы только в этнографическом смысле этого слова. Объединяющей политической власти не существовало до XIII ст. не только у отдельных народов, но и у отдельных колен, на которые распадались эти народы. Характеристическая черта быта литовцев состояла в отсутствии первых начал государственности, выразившейся у славян возникновением городов, т. е. центральных пунктов земского единства в территории каждого племени, где обсуждались общественные дела и откуда истекали решения, которым подчинялись тянувшиеся к городам племена. Русские летописи, передавая уже с X века сведения о походах русских князей на Литву, не упоминают о городах на литовской территории [2]. Это отсутствие городов гораздо более наглядно указано польскими летописцами при описании походов польских князей на пруссов и ятвягов; так, в хронике Мартына Галла, под 1110 годом, описан поход Болеслава III на пруссов следующими словами: «Болеслав вошел в их землю зимой, по льду замерзших озер и болот, представлявших единственный путь в их страну; но, переправившись через озера и болота и достигнув населенной страны, он не мог остановиться на одном месте; он не мог занять ни замков, ни городов, которых там вовсе нет, ибо страна защищена только естественным местоположением своим, составляя острова среди озер и болот: вся земля распределена там по жребию в потомственное пользование жителям-земледельцам. И так, воинственный Болеслав, пройдя в разных направлениях по стране этого варварского народа, собрал огромную добычу, увел в рабство бесчисленных мужчин и женщин, мальчиков и девочек, рабов и рабынь, сжег многие села и постройки (aedificia villasque multas) и без бою, с добычей возвратился в Польшу». Точно такую же характеристику литовских областей дает другой польский летописец, Викентий Кадлубек, при описании походов польских князей на пруссов и ятвягов; так, описывая вторжение польского герцога Болеслава Кудрявого в Пруссию (1167) он говорит: «Болеслав, собрав многочисленный отряд войска, решился предпринять поход в землю гетов (пруссов), недоступную по своему местоположению, хотя вовсе не укрепленную искусством».

Длугош, описывающий более подробно этот поход, прибавляет: «Уже вожди и войско польское проникли внутрь страны, жестоко истребляя народонаселение: взрослых и отроков, и предавая пламени многочисленные хутора и села» (villas et vicos). B описании похода польского герцога Казимира Справедливого на ятвягов (1192) Кадлубек говорит следующее об области, занятой этим литовским племенем: «Поллексияне (ятваги) — одно из племен гетов или пруссов, народ жестокий и более свирепый чем дикие звери; страна их недоступна по причине обширных пущ, непроходимых лесных дебрей и вязких болот». Поляки, ворвавшись в страну эту, «предавали пламени: храмы, мызы, села, возвышавшиеся здания и житницы, наполненные хлебом. Городов же у них нет; они, подобно диким зверям, незнакомы с городскими стенами».

На ту же черту в быту литовцев указывают и западные источники. Составитель жития св. Войтеха, передавая историю его миссионерского странствования в Пруссию, упоминает только сельские поселения (villa, pagus, vicus). Петр Дюсбург, составивший весьма подробное описание покорения Пруссии крестоносцами, ни разу не упоминает о городах в этой стране и говорит только по временам о существовании засек или укрепленных лагерей (castra et firma); конечно, на такие же боевые временные укрепления у ятвягов указывает и Ипатьевская летопись под 1194 годом, обозначая их именем «тверди».

Если обратимся к истории основания литовских городов, существовавших, впоследствии, то заметим, что не только точные сведения, но и народные предания о их основании относят время их возникновения не раньше половины XIII столетия. Так, первые города в Пруссии построены были крестоносцами после завоевания ими этой страны. В земле Жемгалы упоминается город Тервета, укрепленный туземцами, уже в исходе их борьбы с Ливонским орденом, в конце XIII столетия. В земле ятвягов единственные существовавшие города были основаны волынскими князьями по мере покорения ими этой страны. На границе собственной Литвы города также возводились русскими князьями, как Гродно, упоминаемое в летописи уже под 1128 годом, и Новогродок-Литовский, основание которого приписывалось в. к. Ярославу. Что же касается собственно литовских городов, то, если устраним совершенно произвольную хронологию, придуманную для баснословной литовской истории Стрыйковским, мы найдем сколько-нибудь точные указания и предания об основании литовских городов не раньше половины XIII столетия. Так, под 1252 г. летопись упоминает в Литве город Воруту и в Жмуди — Твиреметь; упоминание о Кернове встречаем около 1250 г., об Эйраголе в 1262, о Гольшанах в 1280, Ковне около 1280, о Тельшах, Вильне, Троках, Лиде только около 1320 и т. д.

Наряду с отсутствием в Литве городов, как объединяющих земских центров, мы находим полное отсутствие и монархической власти, которая бы успела подчинить своему авторитету сколько-нибудь значительные части литовского племени. Относительно этого факта мы встречаем такое же согласие в указаниях всех источников, как и относительно отсутствия городов на литовской территории. Русские, польские и немецкие летописи, описывая военные столкновения литовских племен с соседями до половины XIII столетия, всегда указывают только имя народа или племени литовского, с которым происходило данное столкновение, но при этом не только не называют имен литовских вождей, но даже не упоминают о существовании каких бы то ни было правителей.

Только с половины XIII столетия, когда сведения о литовском племени становятся более подробными и обстоятельными в летописных источниках, мы встречаем в них упоминание о литовских вождях, но по самому характеру этих сведений мы убеждаемся в отсутствии государственной власти на сколько-нибудь обширной территории у литовских племен. Эти первые сведения о вождях литовских указывают на то обстоятельство, что до второй половины XIII столетия власть известных летописцам начальников простиралась только на незначительные сельские округи, на отдельные волости; вожди эти были скорее волостные старшины, правдоподобно представители отдельных родов или кланов [3], чем монархические правители в государственном смысле слова. Отличительные признаки этих первых известий о литовских вождях состоят в следующем: упоминания о них всегда указывают зараз целую группу этих начальников на незначительном пространстве территории. В тех случаях, где район их власти может быть определен по свидетельству источника, оказывается, что он обнимал пределы небольшой волости или, может быть, рода, носившей, как кажется, свое отдельное, специальное название.

Волости эти не только не были связаны между собой никакой общей государственной властью, но и, весьма часто, не сознавали общих политических интересов по отношению к иноплеменникам; каждая волость и каждый вождь действовали на свою руку, независимо, иногда в союзе друг с другом, иногда врозь и даже во вред друг другу.

Черты эти яснее всего выступают в сказаниях Ипатьевской летописи о борьбе галицко-волынских князей с ятвягами. Так, под 1248 годом, рассказывая о победе, одержанной Васильком Романовичем над ятвягами у Дрогичина, летописец говорит, что в битве «убито бысть князий ятвяжских сорок». Далее, описывая под 1256 годом большой поход на ятвягов Данила Романовича в союзе со многими русскими и польскими князьями, летописец передает следующие интересные подробности. Проводником Даниловой рати служил ятвяг Анкад, принявший на себя эту обязанность под условием, что его село будет пощажено. Русские полки напали на три волости или клана, носившие отдельные названия — злинцы, крисменцы и покинцы — и разорили их поселения. Они брали порознь ятвяжские села: Олдыкище, Привище, Корковичи и другие, причем соседние ятвяжские волости не являлись для подмоги пострадавшим. В Привищах был свой князь, который погиб в защите родного села. На другой день русские сожгли дом другого князя Стекинта, и, затем, явился в русский стан для переговоров третий ятвяжский князь Юндил.

Подобное же общественное устройство существовало в Пруссии. Еще в начале XII в., в сказании Виперта о смерти св. Брунона мы встречаем свидетельство о том, что пруссы жили под властью мелких волостных родоначальников; так, по словам сказания, св. Брунон успел убедить одного прусского царя, Нетимера, принять крещение вместе с его народом, состоявшим из 300 мужей, но, вслед за тем, владетель соседнего округа напал на владения Нетимера и предал казни миссионеров. В подробном рассказе Петра Дюсбурга о завоевании Пруссии крестоносцами весьма часто упоминаются имена туземных вождей, но из самого же рассказа видно, что власть их простиралась на весьма незначительные округи; несколько таких вождей упоминается обыкновенно в одно и то же время в различных местностях и каждый из них действует самостоятельно, не подчиняясь другому. Желая упрочить свое завоевание и подчинить своему господству прусское население посредством гражданских связей, крестоносцы признали дворянские права и оставили некоторую долю поземельных владений тем туземным владельцам, которые добровольно признали над собой власть ордена и приняли крещение. Что льготы эти относились не к более знатным и благородным лицам прусского происхождения, но к самостоятельным владельцам мелких независимых кланов, на то мы имеем указание в привилегии, данной магистром ордена крестоносцев городу Бартенштейну в 1332 году. Привилегия эта, определяя границы судебной власти магистрата, предоставляет ему право суда в стенах города и над пруссаками, которые различаются так: «Pruteni, sub regibus Prutenicalibus residentes et alii Pruteni advenae». Немецкие источники, упоминая о мелких литовских начальниках, не знают, какой титул западной феодальной иерархии следует применить к ним, и потому называют их безразлично именами: rex, regulus, dux, nobilis, magistratus, castellanus, capitaneus и т. д.

Такое же раздробление народа на многочисленные мелкие владения мы встречаем и во внутреннем быту собственной Литвы и Жмуди, хотя в этом отношении мы можем указать менее ясные источники. Единственным положительным свидетельством о существовании в Литве одновременно многих мелких князей мы обязаны Ипатьевской летописи. Здесь, под 1215 годом, передается известие о посольстве литовских князей к князьям галицким с целью заключить с ними договор; посольство это явилось от имени двадцати литовских и жмудских князей, имена которых приводятся летописцем. Подобный же факт является как единственный вывод, который мы можем добыть из темного, исполненного анахронизмов и искусственных сближений, текста Литовской летописи, изданной по списку Быховца.

Эта литовско-русская летопись, единственная, передающая сведения и предания о древнейшей литовской истории, представляет свод, составленный очень поздно — во второй половине XVI столетия. Составитель этой летописи собрал множество легенд, сложившихся в качестве местных и родовых преданий многих областей и фамилий литовских, но вместо того, чтобы передать материал в том виде, в каком он его собрал, составитель подвергнул его насильственной, искусственной группировке. Перенося современные себе понятия об обширности территории Литовского государства и о значении и преемственности великокняжеской власти на то отдаленное время, предания о котором дошли до него, составитель летописи т.н. Быховца разместил дошедшие до него сведения в последовательной связи и поместил имена князей в мнимом преемственном порядке, предполагая в каждом из них великого князя литовского в позднейшем значении этого титула.

Конечно, попытка эта оказалась вполне неудачной, и автор должен был наткнуться на целый ряд хронологических несообразностей и противоречий; желая разместить свой материал по предвзятому плану, он должен был устанавливать предполагаемые степени родства между различными князьями, должен был объяснять посредством наивных догадок постоянную перемену места пребывания мнимых великих князей литовских, должен был иногда рассказывать одну и ту же биографию под различными именами (Лавраш и Войшелк) или одному и тому же лицу приписывать две различные биографии (Скирмунт, Эрдивил, Викинт) и т. п.

Отбросив в сторону все те известия летописи Быховца, которые произошли от неудачных компиляторских приемов, ее составителя, мы должны однако признать, что материал, которым он пользовался, составляет единственный дошедший до нас отголосок преданий об истории Литвы за время предшествовавшее возникновению Литовского государства.

Восстановляя этот материал, по возможности, с крайней осторожностью, мы будем в состоянии сделать из него только следующие выводы: 1) Предания, дошедшие до составителя летописи Быховца, были заимствованы им или из существовавших еще в половине XVI столетия, хотя значительно искаженных вымыслами и неясных местных топографических преданий (предания об основании городов: Юрборка, Ковно, Вилькомира, Кернова и т. д., предания о местностях, где происходили более замечательные битвы: Кайданов, Могильная; предания о местах, посвященных древнему языческому культу: гора Швентирога, святилище над рекой Святой в Девалтове и т. п.), или из фамильных преданий знатных литовских родов. 2) Фамильные предания, записанные составителем летописи из родовых воспоминаний литовских сановников XVI века, может быть, из их фамильных записок и документов, свидетельствуют, что каждый знатный коренной литовский род сохранял еще в XVI столетии воспоминание о том, что его предки были некогда самостоятельными владетелями известного участка литовской территории: так, родоначальники Гаштолдов были некогда князьями в Ошмяне, Девойны происходили от рода, княжившего в Эйкшишках, Монвиды княжили в Гравжишках, Гедройты — в Гедройшишках; кроме того, в летописи указаны самостоятельные князья: в Утяне, Эйраголе, Кернове, Юрборке, Кунасове, Вилькомире, в землях: Завельской, Давалтовской, Заналешанской и т. д. 3) Несмотря на попытку составителя расположить всех этих местных князей в последовательном порядке и в генеалогической связи друг с другом, мы, из его же рассказа, видим, что они были современники. Так, из 39 имен князей, упомянутых в летописи Быховца до времени вокняжения Витеня, предшественника Гедимина, более 20 имен, расположенных по девяти степеням родства по нисходящей линии, приходится на время от прибытия немцев в Лифляндию (1186 по летописи Генриха Латыша) до вокняжения Мендовга (1235 по известиям Ипатьевской летописи). Между тем, о большинстве этих князей летопись рассказывает, что они княжили очень долго («пануючи князю Троняте не мало лет, потом умер» «Рынгольт жил много лет и умре» и т. д.). Точно так же на время от нашествия Батыя (1240) до вокняжения Витеня (1293 по Дюсбургу) приходится 33 имени князей, упомянутых в летописи Быховца, расположенных в девяти степенях генеалогической таблицы. На основании этих выводов мы полагаем, что те немногие данные, которые мы можем извлечь из летописи Быховца, указывают на ту же черту быта в Жмуди и собственной Литве, о которой относительно Пруссии и земли Ятвяжской мы имеем более прямые и ясные свидетельства.

На основании приведенных данных мы полагаем, что до половины XIII столетия литовское племя не составляло государства; оно представляло рассыпанную массу небольших волостей, управлявшихся независимыми вождями, без всякой политической связи друг с другом. Народы литовского племени объединялись только общностью этнографической и культурной: тождество происхождения, языка, быта составляли между различными народами литовского племени связь этнографическую; тождество преданий и религиозного культа служило связью нравственной, культурной; последняя проявлялась и единственными наглядными признаками народного единства: общими, центральными для всего племени, святилищами и общим сословием жрецов, состоявшим под управлением центральной жреческой коллегии кривитов и ее начальника Криве — Кривейта.

Вероятно, развиваясь постепенно, без сильного давления извне, литовское племя образовало бы теократическое государство, которое представляло бы союз более или менее крупных племен и округов, под верховной властью первосвященника; но исторические внешние условия заставили литовцев ускорить политическую организацию всего племени и заменить мирную, опиравшуюся исключительно на нравственном влиянии, власть жрецов, властью князей, вооруженных мечом, необходимым для спасения самобытности племени. Пока единственными соседями литовцев были славяне — русские и поляки, взаимные отношения обоих племен не принимали характера истребительной вражды: редкие походы русских и польских князей на литовские земли ограничивались временным разорением пограничных волостей и требованием дани; вторжения литовцев в земли Новгородские, Полоцкие, и Мазовецкие, носили характер пограничных набегов с целью добычи и грабежа, но мы не видим в этих столкновениях ни посягательства на самобытность литовского племени, с одной стороны, ни стремления к захвату литовцами славянской территории, с другой. Обстоятельства эти переменились с концом XII и началом XIII столетия, когда на границах литовской территории появился новый грозный сосед; почти в одно время на двух противоположных окраинах земли литовской поселились немцы, немедленно заявившие завоевательную тенденцию и устремившиеся на разрозненные литовские племена с неудержимой энергией. Выставляя религиозную ревность к обращению язычников главной побудительной причиной своего натиска на Литву, германские рыцарские ордена пользовались сочувствием И материальной поддержкой всего католического мира; предлагая широкое поле для рыцарских подвигов, они указывали легкий и удобный способ удовлетворения отживавшим уже рыцарским увлечениям западноевропейских паладинов; вместо отдаленного, дорогого и трудного похода в Палестину, для рыцарей открывалось новое поле действия, столько же освященное религиозными мотивами, но более близкое и безопасное; вместо тяжелых переходов по знойным пустыням Сирии, вместо серьезной и опасной борьбы с воинственными и многочисленными полчищами турок и монголов, рыцари получали возможность с равной славой побывать в стране более близкой, порубежной с отечеством многих из них; им предстояли переходы по тенистым лесам берегов Немана; вместо опасных битв им приходилось истреблять огнем литовские села и мечом — почти безоружные, разрозненные и не представлявшие для закованных в железо рыцарей опасного сопротивления скопища литовской деревенщины; и тем не менее они пользовались в западном обществе славой военных подвигов, посвященных на служение церкви. С целью приобрести эту громкую и дешевую славу, показать рыцарскую удаль, не подвергаясь очевидной опасности, толпы рыцарей являлись в начале каждой весны на подмогу немецким крестоносцам и раздвигали шаг за шагом границы их владений. Крестовые рыцари и их гости с каждым годом подвигались дальше вглубь литовских земель, опустошали новые волости, насильно крестили жителей, наказывали их сопротивление или отпадение от христианства рабством, покорных же облагали тяжелыми налогами, лишали большей части земель в пользу немецких колонистов и подвергали железным тискам орденской администрации. Литовцы пытаются отстоять свою независимость со всей силой твердой, стойкой энергии, свойственной их племени, но разрозненные, без взаимной связи между собой, они не могут представить серьезного препятствия немецкому завоеванию; одна волость за другой, одно колено за другим борется с отчаянием за свою свободу и падает в неравной борьбе. Только после нескольких десятилетий несчастной борьбы литовские племена убеждаются, что без прочной государственной связи они исчезнут постепенно одно за другим в упорной бесплодной борьбе с могущественным врагом; создать же эту связь из собственных элементов они бессильны; потому они стараются примкнуть к государствам ближайших соседей. Два литовские народа, прежде всего подвергшиеся опасности, первые ищут спасения в попытках подобного рода; латыши пытаются признать над собой власть полоцкого князя и с его помощью отбиваются от Ливонского ордена; пруссаки подчиняются своим соседям, князьям славянского Поморья: Святополку и Мстивою (Мествину) (1242 — 1266) и предоставляют им руководство своими силами. Но эти первые опыты государственного устройства не приводят к желанной цели; ни полоцкие, ни поморские князья не имеют ни достаточных сил и авторитета, ни достаточного времени для того, чтобы сломить вековые привычки литовцев и из рассыпанной группы кланов создать быстро, среди борьбы, стройное и прочное государство. Попытки эти только замедлили на время наступательное движение немецкого ордена, но не могли ему помешать, к концу XIII столетия, подчинить себе окончательно, с одной стороны, Пруссию, с другой — земли латышей и жемгалы.

Границы владений ордена приблизились, таким образом, с двух сторон к поселениям собственной Литвы и Жмуди, и для этих народов пришла очередь бороться с иноземным завоеванием. Но пока их соплеменники отражали натиск немцев, народы эти, пользуясь своим выгодным географическим положением, успели создать более прочный государственный строй, и потому встретили борьбу с более стройными силами.

Силы эти литовцы приобретают вследствие новых отношений, в какие они стали к Руси в течение XIII столетия.

Еще с конца XII века мы видим новый поворот в течении русской истории. Обширное государство, составившееся в X и XII столетиях усилиями киевских князей, стремится к децентрализации. Отдельные области обширной русской территории, опираясь на тяготение врозь населявших ее племен и, вместе с тем, на родовые счеты многочисленной княжеской семьи, стремятся к самостоятельности. Власть киевских князей постепенно падает, влияние их на области ослабевает. Вместо бывшего общего центра государственной власти в Киеве, возникает несколько новых центров государственной жизни Руси. Эта политическая перемена опирается притом на внутренний перелом, случившийся в распорядке составных элементов русского общества. Между тем как в Киеве три составные общественные силы русского общества —  князь, вече и дружина — находились в постоянной борьбе между собой и уравновешивали друг друга, в каждом из новых центров одно из этих составных начал берет перевес над двумя другими и доставляет сильную точку опоры для новой государственной жизни: в Ростовской земле княжеская власть, усиливаясь быстро с половины XII столетия, подчиняет себе и немногочисленные городские общины Ростово-Суздальской земли и дружину. В Новгороде и его пригородах вече составляет основное начало государственного устройства; оно низводит князя на степень зависимого, сменяемого по воле веча кормленника, оно поглощает и ассимилирует с собой боярское сословие. В Галицкой земле и, под ее влиянием, в Волынской — дружинный элемент берет перевес над двумя другими; следы общины исчезают еще при Ростиславичах, а при Романовичах, несмотря на упорное сопротивление и репрессивные меры Романа и Даниила, власть князей все более и более ограничивается дружинниками, которые подчиняют, наконец, князя совету бояр, составивших как бы постоянный сенат, руководивший его политическими действиями [4].

Пока в землях Ростовской, Новгородской и Галицкой устанавливались на новых началах новые государственные центры русской жизни, в обширной полосе русских земель, находившихся между указанными центрами, ни одно общественное начало не осилило двух других, и борьба между ними, усложняясь личной борьбой ветвей и лиц княжеского рода, вела постепенно все к большему и большему дроблению территории и ослаблению в ней государственной власти. Территория княжеств Смоленского, Черниговского, Северского, Полоцкого, Туровского, равно как и области, составлявшие непосредственное владение Киевского стола, подвергаются этой участи. Между тем как в начале XIII в. весь интерес исторической жизни, а вместе с тем и внимание летописцев, сосредоточиваются во Владимире на Клязьме, Новгороде, Галиче, о промежуточной между этими центрами полосе до нас доходят лишь сведения отрывочные, неполные, однако из сведений этих мы узнаем, что области эти отошли на второй план, ослабели и находятся в состоянии постоянной внутренней борьбы, которой задачи и размеры постепенно все более и более мельчают.

Раньше других русских земель обособилась, в роде Изяслава Владимировича, Полоцкая область. После неудачной попытки Мстислава Владимировича (1129) присоединить Вновь ее к Киевскому княжению, Полоцкая земля достигает значения независимого княжества, но вслед за тем в Полоцкой земле со страшной силой разгорается внутренняя борьба за преобладание: вече полоцкое спорит с князем и, пользуясь многочисленностью княжеской полоцкой семьи, старается частой переменой князей и разных ветвей этой семьи установить свое право на выбор и низложение князя [5]; к этой борьбе двух общественных начал за верховную власть присоединяется борьба между самими городскими общинами за первенство и преобладание.

Минск оспаривает первенство у Полоцка и считает себя главой южной половины Кривицкой территории, пригороды, в свою очередь, стараются противодействовать влиянию главного веча и, нередко, с умыслом поддерживают притязания князей, не помиривших с вечем главного города. Так, дручане поддерживают постоянно князей, изгнанных полоцким вечем; князья, изгнанные из Полоцка или Минска, находят убежище в Слуцке и т. п. Несогласия и антагонизм городов находят постоянную точку опоры в честолюбии и соревновании многочисленных потомков князя Всеслава Брячиславича; земля дробится на многочисленные уделы; в разрозненных и неполных летописных сведениях о. Полоцкой земле мы находим, кроме Полоцка и Минска, удельных князей: в Витебске, Изяславле, Логойске, Друцке, Слуцке, Стрежеве, Новгородке, Городне, Клецке, Орше, Свислоче, Лукоме. Но этими летописными известиями далеко не исчерпывается весь перечень мелких полоцких уделов; у Генриха Латыша, упоминающего о русских князьях только по мере отношения их к Лифляндии, названы два мелкие удела — по Двине и в южной Ливонии, признававшей над собой до 1211 года верховную власть Полоцка; в 1204 — 1224 годах, по словам Генриха Латыша, немцы имели целый ряд столкновений с русскими князьями: Васильком из Кокенгаузена (Wesceke de Kokonois) и Всеволодом из Герсики (Wissewalde de Gersica), о существовании которых, равно как и об уделах их русские летописи ничего не говорят [6]. При крайнем раздроблении Полоцкого княжения и среди внутренней борьбы князей и уделов между собой, князей с вечами, пригородов с городами, истрачивается по мелочам вся сила Кривичской земли, отношения запутываются, сознание общих, более обширных целей общественной жизни теряется. Для приобретения сил в междоусобной борьбе князья и веча прибегают к помощи и покровительству более сильных соседей; иногда соплеменных русских князей — киевских, черниговских, смоленских, иногда иноплеменников — немцев и литовцев [7].

Последние, призываемые беспрестанно русскими князьями на помощь среди их взаимных междоусобий, начинают все чаще и чаще появляться в Полоцкой Руси, то как союзники, то как враги отдельных князей. Уже с половины XII столетия мы встречаем летописные известия о князе городенском Володаре Глебовиче, который, опираясь на тесный союз с пограничными литовскими волостями, наводит грозу на своих родственников. В 1159 году, когда все полоцкие князья заключили временный мир и целовали друг другу крест, Володарь Глебович уклонился от общего замирения «не целова креста, тем, оже ходяще под Литовою в лесах». В 1162 году он с Литвой разбил рать полоцкого князя Рогволода Борисовича и принудил его отказаться от полоцкого княжения. В 1167 году он даже успел овладеть Полоцком, изгнав оттуда князя Всеволода Васильковича.

Не один этот князь прибегал к помощи литовцев для усиления своего влияния на Руси. В 1180 году мы встречаем известие, что в ополчении, собранном его противником, Всеславом Васильковичем, «бяхуть и Либь и Литва». Неизвестный в русских летописях князь Всеволод из Герсики не только состоял в тесном союзе с литовцами и постоянно облегчал им у своего города переправу через Двину для нападений на немецкие владения в Ливонии, но женился на дочери литовского вожди Дангеруте и признавал себя в известной от него зависимости.

Таким образом, литовцы постепенно втягиваются во внутренние дела Полоцкой земли, знакомятся с ее положением, свыкаются с мыслью о ее слабости и внутреннем неустройстве; с конца XII века они уже не ограничиваются участием в полоцких междоусобиях, но предпринимают походы на Русь с целью приобретения военной добычи, а затем и с целью территориального захвата. Уже в конце XII столетия составитель «Слова о полку Игореве» сообщает известие о неизвестном нам по летописи городенском князе Изяславе Васильковиче, погибшем в борьбе с Литвой, причем передает в мрачных красках современное ему положение Полоцкой земли: «Двина болотом течет оным грозным Полочаном под кликом поганых», князья не помогают брату, погибающему от «литовских мечей»; внуки Всеслава «выскочили из дедней славы» и «крамолами начали наводить поганых на землю русскую». Характеристика эта подтверждается и дошедшими до нас отрывочными летописными сведениями; с начала XIII столетия нападения литовцев на Русь делаются все чаще и чаще, они не ограничиваются Полоцкой территорией, но по временам достигают и других русских земель, лежавших за ее пределами; литовские набеги опустошают земли Туровские, Волынские, Новгородские и Смоленские, и в половине XIII столетия литовцы появляются в пределах Киевского княжения. В 1205 году летописец замечает, что «беда бе в земле Володимерстей от воевания Литовского и Ятвяжского»; в этом году толпа литовцев и ятвягов опустошила северную часть Волыни и ворвалась в Холмскую область. В 1225 году большое литовское ополчение, под начальством многих соединившихся вождей, «рать велика зело, якаже не была от начала миру», опустошила области: Новгородскую, Смоленскую и Полоцкую. Встретив сильный отпор со стороны Волыни и Новгорода, литовские набеги могли тем не менее беспрепятственно распространяться в других областях Руси, не успевших создать крепкой внутренней власти. Между тем как Роман Мстиславич и его наследники отражают литовцев и ограждают от их нападений свои пределы завоеванием Ятвяжской земли, постройкой в ней городов и устройством вокруг них русских поселений, между тем как в то же время новгородцы, с помощью князей суздальских, победоносно отражают нападения Литвы на владения Великого Новгорода, мы не встречаем известий о сколько-нибудь энергическом отпоре со стороны князей полоцких, смоленских или киевских. Киевский князь Рюрик Ростиславич собирается на Литву в продолжение двух лет, но довести свое предприятие до конца не может. Выступив в поход из Овруча в 1190 году, он остался в Пинске у своей тещи праздновать свадьбу и от дальнейшего похода отказался под предлогом ранней оттепели. Относительно полоцких князей мы не встречаем известий и о таких попытках; напротив, по мере того как учащаются сведения о нападениях литовцев, оскудевают в наших летописях известия о самом существовании полоцких князей. Последний полоцкий князь упоминается вскользь по поводу брака Александра Невского: «1238 женился князь Александр Ярославич, поя у Полоцкого князя, у Брячислава, дщерь и венчася в Торопче», и затем прекращаются совершенно летописные известия о русских князьях полоцкой ветви, и русские источники не дают нам возможности проследить интересный исторический момент основания первых литовских владений в Кривичской земле.

Событие это случилось именно около половины XIII столетия, но подробности его дошли до нас только в легендарной форме очень поздно записанных литовских преданий. По словам компилятора, составившего свод этих преданий, в половине XVI столетия, во время, близко предшествовавшее нашествию Батыя, многие литовские вожди успели захватить разные области Полоцких, Туровских и Смоленских княжений и утвердились в них в качестве самостоятельных князей: за неимением более точных сведений, если попытаемся извлечь возможный исторический материал из темного рассказа летописи т. н. Быховца, то найдем, что в XVI ст. у литовцев сохранились следующие предания об образовании первых литовских княжеств на русской территории.

Современник Батыя Эрдивил, сын Монтвила, имевший владения в Жмуди, предпринял поход на пограничные русские земли, завладел так называемой Черной Русью, городами: Городном, Берестьем, Мельником, Дрогичином и подчинил себе пограничных с этой Русью других литовских вождей.

В то же время другой литовский вождь, Мингайло, предпринял поход на Полоцк, в котором тогда не было князя «и мужи Полочане вечем ся справляли, как великий Новгород и Псков». Вероятно, вечевой порядок не успел еще окрепнуть в Полоцке, потому что Мингайло успел, по словам предания, весьма легко одолеть полочан и основал в их городе другое Литовское княжество.

Наконец, третий литовский вождь, Скирмунт, одержав победу над Мстиславом, князем Туровским, овладел Туровом, Пинском и Мозырем и основал Литовское княжество в бассейне Припяти; ему предание приписывает первую победу, одержанную на Руси над монголами: во главе литовских и русских ополчений он поразил у Койданова ханского темника и не допустил монголов брать дань в своем княжестве.

Конечно, известия эти, даже в таком упрощенном виде, не могут быть сочтены достоверными в подробностях и заслуживают только внимания, как свидетельство позднего предания, указывающее на то, что в половине XIII столетия случилось общее движение многих литовских вождей на Русь с целью территориального захвата. Этот общий вывод подтверждается некоторыми, более достоверными, хотя отрывочными свидетельствами русских летописей. Так, по словам Ипатьевской летописи, Пинск был защищен в 1246 году от нападения литовского вождя Айшвна Рушковича только благодаря помощи Даниила и Василька Романовичей; в следующем же году, другой литвин — Лугвений, появился опять в Пинской области; из рассказа летописи о его нападении можно догадываться, что ему помогал пинский князь Михаил и с недоброжелательством встретил рать галицкого князя [8]. По сведениям двух других летописей, в 1239 году неизвестный по имени литвин княжил в Смоленске, откуда изгнан был Ярославом Всеволодовичем [9]. Проезжавший в то время (1245) из Волыни в Киев Плано-Карпини утверждает, что на пути он находился в постоянной опасности от литовцев, «которые часто нападают на Русскую землю, особенно в тех местах, через которые мы должны были проезжать».

Факт окончательного образования Литовского княжества на русской территории мы можем констатировать по достоверным источникам только со времени основания в Новогродке-Литовском, в так называемой Черной Руси, княжения, представителем которого является литовский князь Мендовг, сын Рынгольта. Литовские предания приписывают основание этого владения еще отцу Мендовга — Рынгольту, сыну Альгимунта, владетелю Керновской волости в собственной Литве; по их словам, Рынгольт овладел Новогродком вследствие победы, одержанной им над друцким князем Дмитрием и его союзниками. Не находя возможности проверить это сказание более достоверными свидетельствами, мы можем только указать как на положительный факт, на то, что Мендовг уже имел в своем распоряжении значительные силы в 1235 году: в это время Даниил Романович Галицкий искал с ним союза против Конрада Мазовецкого. Из дальнейших летописных известий мы узнаем, что Мендовг, не ограничиваясь владением Новогродским, стремился соединить под своей властью многочисленные уделы всей Кривичской земли и создать из них обширное Литовско-Русское государство. Из рассказа Ипатьевской летописи о походе Даниила на Мендовга в 1252 — 1253 годах, видно, что к Новогродскому княжению принадлежали тогда города: Волковыск, Слоним, Здитов и Гродно и что пинские князья признавали над собой верховную власть Мендовга. Еще раньше племянники Мендовга, под его руководством, утвердились в Полоцке, Витебске и в земле Смоленской.

Расширяя границы своих владений на Руси с помощью литовского ополчения из своего Керновского удела, Мендовг приобретал в покоренных им русских землях новые силы, которые давали ему возможность и продолжать дальнейшие завоевания на Руси, и поставить в зависимое от себя положение других, соседних с его владениями, мелких литовских родоначальников; группируя таким образом силы, князь Кернова и Новогродка-Литовского посредством Литвы удерживал и приобретал русские земли и, опираясь на ополчения своих русских областей, подчинял себе разрозненные мелкие литовские владения [10].

Слагавшиеся таким образом отношения в возникавшем государстве сразу противопоставляли в его внутреннем быту два народные начала, послужившие для его образования. Отношения эти, естественно, были таковы, что, по меньшей мере, в начале возникновения Литовско-Русского государства невозможно было ожидать быстрого их сближения и вполне солидарного отношения друг к другу.

Действительно, уже в княжение Мендовга собранные им земли проявляют значительную силу сопротивления объединительным государственным стремлениям; реакция вспыхивает на всем пространстве подчинившихся ему земель и поддерживается в равной мере недовольством как Литвы, так и Руси. Русские области стремятся к обособлению, и стремление это находит поддержку в личных честолюбивых побуждениях литовских князей, управлявших под рукой Мендовга русскими областями; с другой стороны, мелкие вожди в Литве, в Жмуди, в земле ятвягов смотрят недоброжелательно на усиление керново-новогродского князя, на угрожающую им потерю власти и самостоятельности вследствие развития его могущества, и поддерживают стремление врозь русских земель. Внутренняя реакция находит притом сильную поддержку в представителях соседних государств, желавших предупредить образование нового государства в той территории, на завладение которой по частям они питали надежду. Магистры Ливонского ордена, галицко-владимирские, польские и мазовецкие князья спешат воспротивиться образованию Литовско-Русского государства. В борьбе с этими препятствиями, внутренними и внешними, исчерпал свою неутомимую энергию и погиб Мендовг; но он первый проложил исторический путь к образованию Литовского государства, следуя по которому, Гедимин и его наследники спасли самобытность литовского племени и доставили государственный центр для разрозненных западнорусских областей.

Почин реакции против государственного строя, водворяемого; Мендовгом, принадлежал родственным ему литовским князьям, опиравшимся на децентрализационные стремления русских областей. Племянники Мендовга, вокняжившиеся под его рукой в Полоцке, Витебске и Смоленской области, попытались отложиться от него, и были наказаны изгнанием из русских уделов и лишением принадлежавших им литовских волостей [11].

Изгнанные князья искали защиты против Мендовга и внутри, и вне его государства: Товтивил полоцкий, шурин Даниила и Василька Романовичей, призвал на помощь этих могущественных князей, давно уже стремившихся к расширению своих пределов на счет Литвы и Кривицкой земли; по общему соглашению с Романовичами, Товтивил переехал в Ригу, и, приняв там крещение, поднял на Мендовга Ливонский орден; в то же время Даниил Романович призвал к общему союзу против Литвы польских князей. Между тем как со всех сторон подымались на Мендовга внешние враги, не менее грозная опасность угрожала ему внутри литовских земель: ятвяги и жмудь стали за старину и поднялись на него под руководством двух других противников его — Эрдивила и Виконта. Ливонский орден вступил в союз с этими вождями литовцев, несмотря на то, что они до того времени упорно боролись с немецкими рыцарями: «Тебе деля, — говорил магистр послу Даниила, — мир створим со Виконтом — зане братию нашу многу погуби». Силы, которые мог противопоставить Мендовг наступавшим отовсюду на него врагам, оказались далеко недостаточными для защиты. С удивительной находчивостью литовский князь успел выйти из этого затруднительного положения и спасти начатое им дело путем дипломатических переговоров. После долгих усилий ему удалось замирить сильнейшего из противников — галицкого князя, условной уступкой всех принадлежавших ему русских земель. По договору, заключенному в 1255 году между Войшелком, сыном Мендовга, и Даниилом, вся Черная Русь — Новогродок-Литовский, Слоним, Волковыск и «вси городы» переданы были Роману Даниловичу, признавшему над собой власть Мендовга по отношению к этим землям. Договор этот, скрепленный браком Шварна Даниловича с дочерью Мендовга, несмотря на кажущуюся уступку земель, был, по последствиям своим, выгоднее для литовского князя, чем для великого князя галицкого: семья, вокняжившаяся в Литве, становилась в родственные связи с представителем сильнейшего русского стола; наследники Мендовга приобретали в Галиче точку опоры для внутренней борьбы с литовским элементом внутри своего слагавшегося государства и могли, таким образом, с помощью русского элемента усилить свое влияние на литовские племена. Вместе с тем, серьезной опасности отчуждения Черной Руси к Галичу не предстояло. Владения Даниила были отделены от этой области: на юге — владениями пинских князей, давно уже взиравших с беспокойством на усиление Галицко-Владимирского стола, подчинившего себе их уделы в северной Волыни; князья эти, поставленные между двух сильных соседей, старались поочередно искать помощи в Литве против Галича и в Галиче против Литвы, признавали себя в зависимости от того или другого государства, но делали это «с лестью», напрягая все силы для сохранения своих владений и своей самостоятельности. Во всяком случае они, по-видимому, более опасались галицкого князя и потому более склонны были поддерживать в борьбе с ним Мендовга [12]. С запада Черная Русь отделена была от галицких владений Ятвяжской землей; только покорив окончательно последнюю, Даниил Романович мог рассчитывать на сколько-нибудь прочное присоединение Черной Руси к своим владениям. С этой целью Даниил и предпринял ряд походов на ятвягов, но встретил со стороны этого племени упорное сопротивление, которое заставило его отклонить на второй план мысль о присоединении Черной Руси; между тем, Литовское княжение успело окрепнуть и наследникам Даниила оставалось только путем договоров и родственных связей стремиться к объединению владений галицких и русско-литовских. Между тем, борьба с ятвягами, в которую вовлечен был Даниил Романович, вследствие уступки его сыну городов русско-литовских, была выгодна для Мендовга в том отношении, что она избавляла его от одного из самых упорных внутренних противников его государственной деятельности, так как ятвяги вместе со жмудью стояли во главе литовской реакции против этой деятельности.

Та же политика: поражение внутренних противников посредством сделки с внешними врагами, так же удачно проведена была Мендовгом и на другом рубеже его государства. Еще прежде, чем удалось Мендовгу замирить галицкого князя, он успел заключить договор с Ливонским орденом. Подарками, обещаниями, изъявлением полной готовности на всевозможные уступки он успел склонить на свою сторону магистра ордена. Оставленный в трудную минуту без поддержки со стороны литовских племен, чуждавшихся его централизационных стремлений, Мендовг отвечает своим единоплеменникам угрозой подавить самую существенную черту их национального быта — народную религию. Он заявляет готовность принять крещение, и ливонский магистр, желая в глазах западного христианства приобрести для своего ордена славу апостольской деятельности, берет Мендовга под свое покровительство. В 1250 году произошло в Новогродке-Литовском торжественное крещение Мендовга и вместе с тем венчание его на царство королевской короной, присланной ему папой Иннокентием IV.

Вслед за тем мы встречаем целый ряд документов, свидетельствующих о тесном союзе и наружной преданности Мендовга Ливонскому ордену; в течение одиннадцати лет (1250 — 1261) Мендовг выдает ордену 8 грамот, в силу которых отчуждает в пользу ордена разные округи Литовской земли: вероятно, отчуждения эти относились к таким областям, которые на деле не принадлежали Мендовгу и, напротив того, служили опорой внутренней против него реакции; не имея данных о других, менее значительных, уступках, мы полагаем, что такое значение должна была иметь грамота, данная Мендовгом 7 августа 1259 года, которой он дарил ордену всю Жмудь. Магистр ордена, не ограничиваясь этими частными уступками, склонил Мендовга в 1260 году выдать ему грамоту, которой король литовский отписывал ордену все свое княжество в случае прекращения своего рода. Со стороны Мендовга все эти уступки ордену, равно как и принятие христианства, были только верно рассчитанными политическими мерами для того, чтобы сокрушить сопротивление, встреченное им внутри литовских земель. Литва и Жмудь должны были наглядно убедиться в том, что, упорствуя в своей разрозненности, они раньше или позже сделаются добычей немецкого ордена и испытают всю тягость этого господства. Одиннадцать лет уступчивости и терпения со стороны Мендовга привели, наконец, к желанному результату: управление ордена в уступленных ему округах, насильственное обращение их жителей в христианство, раздача отнятых у туземцев земель католическому духовенству, немецким рыцарям и колонистам, сбор десятины и податей, непризнание прав мелких литовских владетелей и конфискация их имущества, наконец, угроза окончательного подчинения в скором времени всех литовских земель власти ордена, все эти обстоятельства вызвали сильное волнение среди литовцев; племена Литвы и Жмуди готовы были теперь предпочесть власть своего природного великого князя, принести ей в жертву значительную долю своих автономических привычек, чем подчиниться ненавистной власти иноплеменного ордена; желая начать борьбу с немецкими рыцарями, они обратились к Мендовгу в надежде найти в нем руководителя в этой борьбе. Между тем Мендовг зорко следил за настроением своих единоплеменников и ожидал только минуты, когда раздражение достигнет нужной для борьбы степени интенсивности. Наконец, в 1260 году, под руководствам Мендовга вспыхнуло повсеместное восстание против ордена: в Жмуди, Литве и Корси. Ливонский орден потерпел решительное поражение на берегах реки Дурбе в Курляндии, и потерял вследствие него плоды многолетних усилий и все территориальные приобретения, полученные им от Мендовга. При появлении первых признаков движения, король литовский вдруг разорвал все связи с орденом, отрекся от христианства, которое, по свидетельству современников, он принял было только наружно, и, став вновь во главе Литовского государства, вышедшего из борьбы более сплотившимся и окрепшим, устремился к освобождению других ветвей литовского племени, потерявших раньше свою самостоятельность в борьбе с орденом. Вследствие побуждений Мендовга и при его помощи вспыхнули восстания в Пруссии, в Корси и в Жемгале, задержавшие надолго натиск крестоносцев на центральное Литовско-Русское княжество.

Впрочем, деятельность Мендовга остановлена была в самом начале этого предприятия теми же внутренними препятствиями, которые были причиной первой его неудачи. Лишь только миновала опасность порабощения крестоносцами, немедленно антагонизм областных вождей вступил в борьбу с великокняжеской властью. Ипатьевская летопись отчетливо указывает на то, что причина этой внутренней борьбы заключалась в протесте подручных князей против самовластия Мендовга [13]. Многочисленные князья литовские и русские составили против него заговор, руководителями которого летописи называют: Довмонта, князя нальщанского, Тройната — одного из владетелей в Жмуди, Товтивила, успевшего вновь вокняжиться в Полоцке, и Эрденя, сына Давилова, двоюродного брата Мендовга. В 1263 году заговорщики, воспользовавшись походом Мендовга на брянского князя Романа, убили его в лагере, на пути, вместе с двумя младшими его сыновьями.

Несмотря однако на погибель Мендовга, основанное им государство успело уже достаточно окрепнуть для того, чтобы не разложиться среди междоусобий, возникших после его смерти. Заговорщики, тяготившиеся самовластием Мендовга и убившие его за стремление к самодержавию, спешат, немедленно после его смерти, занять созданное им положение главы обширного Литовско-Русского государства [14].

Между убийцами Мендовга возникает упорная борьба, в которой интерес охранения самостоятельности областей, отдельных округов и земель отступает все более и более на второй план, главное же место занимает борьба областных представителей за великокняжеский стол. Среди этой личной борьбы ясно выделяется борьба двух народных начал за преобладание в государстве, и на этот антагонизм национальный опираются поочередно соискатели великокняжеского стола.

После убиения Мендовга, в среде заговорщиков образовались две партии с характером такой народной противоположности. Во главе одной стоял Тройнат, представитель Жмуди, области, составлявшей до половины XV столетия главный оплот литовского народного начала; во главе другой — полоцкий князь Товтивил, давно уже принявший крещение, обрусевший и опиравшийся на связи с Новгородом и Псковом. Партии эти становятся во враждебное друг к другу отношение из-за дележа Мендовгового наследства [15]. Преданный одним из полоцких бояр, Товтивил был убит Тройнатом, и сын его должен был бежать из Полоцка в Новгород; Тройнат вокняжился в Великом княжестве Литовском и «Литва посадиша в Полоцку своего князя».

Но подавлением Полоцка литовская партия не достигла окончательной победы над русской; вместо Товтивила во главе ее становится новый поборник ее интересов, более сильный и предприимчивый — это был старший из сыновей Мендовга — Войшелк. Князь этот, одаренный порывистым, неукротимым характером, предан был всецело интересам русской народности, культурному влиянию которой он подчинился со всей страстностью убежденного неофита, с пылкостью дикаря, впервые уразумевшего начала цивилизации. Еще в начале княжения отца Войшелк управлял от его имени Новогродком-Литовским и тянувшею к этому городу Черною Русью; в то время он стал известен современникам страшной жестокостью, с которой преследовал противников политических планов Мендовга. Во время погрома, постигшего Мендовга в 1255 году, Войшелк вошел в сношения с Даниилом Романовичем и, находясь в необходимости снискать мир какой бы то ни было ценой, он должен был уступить свой Новогродский удел Роману Даниловичу и сам переехал в Холм, вероятно, в качестве заложника. Здесь он познакомился с лучшим развитием тогдашней русской жизни и сблизился e лучшими ее представителями. Обращенный в христианство поучениями Григория, игумена Полонинского, «иже бысть человек свят, якого же не бысть перед ним, и ни по нем не будет», Войшелк принял новую веру не как политическую необходимую меру, но с глубоким убеждением и со всей пылкостью и страстностью своей натуры; не удовлетворившись крещением, он постригся в монахи и мечтал о том, чтобы посвятить себя вполне аскетической жизни на Афоне. Возвратившись в отечество, он основал монастырь на берегах Немана и, несмотря на укоры отца, казалось, предался исключительно исполнению религиозных обязанностей. После смерти Мендовга Войшелк бежал в Пинск и здесь оставался безучастным зрителем событий, происходивших в Литве до смерти Товтивила. Но, когда литовско-языческая партия в лице Тройната восторжествовала, Войшелк поднялся на защиту русской народности, с которой связан был неразрывно христианством. В 1265 г., оставив «ризу» монашескую, Войшелк, с помощью пинских князей, пошел на Новогродок и овладел им без сопротивления, затем, призвав на помощь Шварна Даниловича, он начал кровавую расправу с представителями литовской партии. Тройнат погиб от руки подосланных убийц, разные литовские области заняты были русскими дружинами и враги великокняжеской власти и русско-христианского государственного начала подверглись казням. Многие должны были бежать навсегда из отечества, в том числе один из убийц Мендовга — Довмонт, князь Нальщанский, прославившийся впоследствии во Пскове [16]. Желая упрочить господство русского культурного начала в Великом княжестве Литовском, Войшелк решился ввести это княжество в состав галицко-русских владений: он назвал себя сыном Василька Романовича Волынского и, в свою очередь, усыновил Шварна Даниловича; последнему он передал княжение и возвратился в монастырь, «плачася грехов своих».

Установленное таким образом преобладание в Литве русского элемента было еще не окончательно. Литовская народность, временно подавленная, не располагала отказаться от своих притязаний на господство и должна была заявить эти притязания при первой возможности. Возможность такая представилась в 1267 — 1268 годах вследствие почти одновременно случившейся смерти и Войшелка, убитого Львом Даниловичем, и Шварна Даниловича. Несогласия, возникшие в галицкой княжеской семье, не дозволили представителям ее с достаточной силой поддержать права свои на Литовское княжение, и великокняжеский стол заняли представители враждебного им начала. После смерти Шварна Даниловича в течение с лишком двадцати лет в Великом княжестве Литовском преобладает литовское начало. Вследствие устранения Литвы от русской жизни летописи сообщают нам мало подробностей об этом периоде времени. Из разрозненных летописных сказаний мы можем однако заключить, что Великое княжество Литовское потеряло в это время в значительной степени ту внешнюю силу и внутреннюю связь, которые оно успело приобрести при Мендовге и его ближайших наследниках. Представители литовского народа пытались опереться исключительно на свои национальные начала: язычество и обособленность отдельных земель; они упорно отбивались от единения с христианской Русью и, таким образом, лишились поддержки того элемента, который мог им оказать единственную возможную помощь для спасения самостоятельности их собственного племени.

Во внутреннем быту Великого княжества Литовского мы замечаем в это время стремление областей к обособлению и приобретению многими из них независимости по отношению к власти великого князя. Так, в Полоцке и Витебске утвердился литовский князь Эрден [17], не признававший над собой власти великого князя; в 1264 г. он заключил с Ливонским орденом и городом Ригой трактат от имени своего и своих княжеств Полоцка и Витебска, не упомянув в нем вовсе о великом князе литовском.

Из рассказа летописи о столкновении Эрдена со Псковом в 1266 г. явствует, что земли Полоцкая и Витебская распадались тогда на многие мелкие уделы, в которых вокняжились литовские вожди, признавшие над собой верховную власть полоцкого князя Эрдена, а не новогродок-литовского великого князя [18]. Признаки такого же обособления и независимости мы встречаем и в некоторых коренных литовских землях; так, находим под 1289 годом известие о самостоятельном князе в части собственной Литвы — Буркивиде, заключившем договор с волынским князем Мстиславом Даниловичем, которому он в залог мира уступил свой город Волковыск. Участвовавший в заключении этого договора жмудский князь Бутегайде вел в то время войну с Ливонским орденом, и магистр считал его самостоятельным царем (rex) Жмуди.

Таким образом, количество земель, подчинявшихся великому князю, жившему в Новогродке-Литовском, значительно уменьшилось. Княжеством этим владел, по свидетельству Ипатьевской летописи, князь Тройден (1270 — 1282), ревностно преданный язычеству и народным литовским началам; все время его княжения прошло в беспрестанной, упорной, но неудачной борьбе с иноплеменниками из-за этих интересов. С одной стороны, Тройден стремился отклонить притязания галицко-волынских князей на Великое княжество Литовское, отражал успешно их походы и ограждал границы своих земель со стороны Волыни поселением в русских пограничных городах колонистов прусско-литовского племени. С другой стороны, он поставлен был в необходимость защищать сопредельные с Литвой народы литовского племени от натиска иноплеменников и, несмотря на крайние усилия, на удачные походы и победоносные битвы, не в состоянии был защитить ни одного из них. То литовское начало, во имя которого действовал Тройден, внесло с собой в строй Великого княжества предания о такой разрозненности областной, которая и не дозволила великому князю располагать достаточными для борьбы силами. Действительно, в рассматриваемый промежуток времени, последовавший за смертью Шварна Даниловича, один литовский народ за другим окончательно падает в борьбе с иноплеменниками, которые вновь приближаются со всех сторон к пределам Жмуди и Литвы. Так, Ливонский орден, несмотря на несколько чувствительных поражений, нанесенных ему литовцами, успел подчинить себе Жемгалу. Прусские крестоносцы подавили окончательно восстания пруссов, и принудили их или подчиниться безусловно власти ордена, или бежать из отечества в Литву.

Наконец, польские князья, несмотря на опустошительные набеги литовцев на Польшу и Мазовию, овладели той частью ятвяжской земли, которая не была раньше покорена волынскими князьями и «ятвягом зде бысть остатняя погибель» (1281).

Таким образом, опасность, отвращенная на время Мендовгом, опять стала угрожать Великому княжеству Литовскому. Представители его должны были сознать, что для спасения своей родины им необходимо отказаться от исключительного преобладания национальных литовских начал и что они могут извлечь новые силы для борьбы, только обратившись за помощью к Руси, как вошедшей уже в состав Великого княжества Литовского, так и сопредельной с ним. Это историческое призвание выполнил новый род литовских владетелей, вокняжившийся в исходе XIII столетия, в лице Витеня и наследника его Гедымина.

II

ВИТЕНЬ И ГЕДЫМИН

Новая династия, окончательно установившая и упрочившая Литовско-Русское государство и расширившая его пределы до значительных размеров, вокняжилась в нем в конце XIII столетия. Сведения о происхождении этой династии весьма скудны и разноречивы в дошедших до нас источниках, которые не дают нам даже возможности указать точно время ее вокняжения. Оно последовало, вероятно, в промежуток времени между 1282 годом, по который княжил, по свидетельству Ипатьевской летописи, великий князь Тройден, и 1291 — в котором Дюсбург упоминает уже о первом князе нового рода. Описывая под этим годом набег литовцев на Польшу, Дюсбург говорит: «Лютувер князь (гех) Литовский отправил в этом году своего сына Витеня с большим войском в Польшу, в землю Брестскую». За исключением этого свидетельства Дюсбурга, заимствованного у него двумя другими немецкими анналистами и Стрыйковским, мы не имеем никаких других сведений о начале нового литовского княжеского рода. По словам предания, сохранившегося в летописи т. н.. Быховца, род этот происходил от владетельных князей Эйраголы в Жмуди, и представитель его, служивший долгое время в разных должностях (коморника, маршалка) у великого князя Тройдена, наследовал после его смерти великокняжеский престол [19]. О первом князе этого рода, Лютувере, кроме вышеприведенных слов Дюсбурга, в источниках нет других указаний; он уступил место своему сыну Витеню уже в 1293 году [20]. Витень (1293 — 1316) и наследовавший ему другой сын Лютувера — Гедымин (1316 — 1341) были действительными основателями могущества Великого княжества Литовского [21]; князья эти умели соединить под своей властью силы, достаточные для борьбы с наступавшими на Литву соседями; они успели остановить завоевательное движение крестоносцев, расширили пределы своих владений присоединением к ним многих русских земель и образовали сильное государство, вошедшее как новая политическая сила в число установившихся уже государственных единиц европейского материка.

В рассказах летописцев о княжении Витеня мы встречаем исключительно ряд известий о беспрерывных войнах с крестоносцами и о набегах на Польшу: только в княжение Гедымина прибавляются к этим известиям сведения о других сферах деятельности этого князя.

Впрочем, характер известий о военных действиях указывает уже на новый поворот, случившийся во внутреннем строе Великого княжества Литовского и на усвоение им более культурных форм быта. Вместо нестройных деревенских ополчений, литовские князья предводительствуют благоустроенными армиями; они дают крестоносцам и полякам сражения и нередко побеждают их в регулярных битвах [22]; армии литовские многочисленны и дисциплинированны [23], они предпринимают продолжительные и отдаленные походы [24], не удовлетворяются, как до того времени, грабежом неприятельской территории, но осаждают города, берут приступом укрепления, воздвигают стенобитные машины и располагают правильные лагери [25]. Границы земли Литовской защищены теперь от врагов не одними пущами, болотами и озерами, как в былое время, но целым рядом укрепленных замков и городов [26]; жители всего края обязаны, в силу распределения между ними государственной повинности, состоять, в качестве гарнизона, по очереди на страже этих крепостей [27] и умеют их защищать с храбростью и знанием военного дела; крестоносцы успевают только в весьма редких случаях, и то по большей части лишь с помощью хитрости или измены, овладевать литовскими городами [28].

Это заметное усиление и усовершенствование строя литовских военных сил зависело от перемены, происшедшей во внутренней группировке составных элементов, входивших в состав Великого княжества Литовского, именно, от призыва князьями новой династии русских сил к участию в защите интересов Литовско-Русского государства. К несчастью, среди многочисленных и подробных исторических известий о военных походах того времени мы не находим указаний на те приемы внутренней организации, посредством которых Витень успел вызвать из Руси силы, доставившие сильную точку опоры Литовскому государству. Несомненно, однако, что перемена, происшедшая в организации военного дела в Литве, зависела от нового прилива русских сил, выступивших теперь на защиту общего государства. Одновременно с вышеприведенными свидетельствами об новом строе военного дела в Литве, все источники указывают на присутствие в литовских войсках военных контингентов и военачальников русских. С самого начала княжения Витеня польские и немецкие летописцы, рассказывая о его походах, называют постоянно сопровождавшие его ополчения не «литовцами», как прежде, а «литовцами и русскими». Так, уже под 1293 годом, Длугош упоминает о походе Витеня в Пруссию «cum multitudine Lituanorum Rutenorumque». То же говорит он и при рассказе о другом походе литовского князя в 1308 г. В летописи Виганда Марбургского находятся такие же известия об участии Руси в походах великих князей литовских. По свидетельству Дюсбурга, русские не только находились в составе литовского войска, но отличались вооружением и военными приемами, общими западным рыцарям. Дюсбург два раза (1296 и 1305 г.) рассказывает об единоборстве немецких рыцарей с литовскими и оба раза обозначает, что последние были «Ruteni».

Участие русских в государственной жизни Великого княжества Литовского не ограничивалось их участием в военных походах литовских князей; несмотря на скудность источников, мы имеем одно свидетельство, доказывающее, что русским поручались по преимуществу посольства в сношениях литовских князей с соседними государствами. В 1326 году посланник Гедымина по имени Лессе (вероятно, Лесько, т. е. Александр) принес жалобу Рижскому архиепископу о том, что крестоносцы, несмотря на заключенное перемирие, задержали, ограбили и посадили в тюрьму как его, так и других его сотоварищей, русских, снаряженных вместе с ним в посольство от лица великого князя.

Новый признак усиления значения русской народности в Великом княжестве Литовском мы находим в том обстоятельстве, что среди сподвижников Витеня и Гедымина единственная выдающаяся личность, занимающая видное место наряду с самими князьями, это представитель Руси — Давид, староста гродненский [29].

По словам литовских источников, Давид, отличаясь необыкновенной энергией, предприимчивостью и знанием военного дела, пользовался в Литве высокими почестями и занимал при Гедымине первое место в государстве после великого князя; последний окружил его. возможным почетом и породнился с ним, отдав ему в замужество одну из своих дочерей. Судя по немногим дошедшим до нас современным свидетельствам, таково действительно должно было быть положение гродненского старосты в Литовском государстве; между тем как имена других, сподручных великому князю, вождей литовских или вовсе не упоминаются, или называются только вскользь и изредка, имя Давида гродненского встречается довольно часто во всех источниках. Управлению его поручена важнейшая из литовских крепостей — Гродно, составлявшая ключ к литовским владениям со стороны Мазовии и владений Тевтонского ордена, овладеть которой крестоносцы покушались беспрестанно; в тех походах, в которых великий князь не принимал лично участия, он вручал Давиду начальство над литовскими армиями, оказывая ему предпочтение перед своими братьями и сыновьями; Давид служил посредником в сношениях великого князя с соседними русскими землями; наконец, мы имеем свидетельство о том, что он владел известным уделом, данным ему в качестве лена, зависевшего от великого князя литовского. Первый раз имя этого русского сановника мы встречаем в источниках под 1314 годом, в рассказе о нападении крестоносцев на Новгородок-Литовский: немецкие рыцари, неожиданно явившись у этого города, взяли его и сожгли и, затем, стали штурмовать замок: на выручку крепости язился Давид гродненский; он овладел лагерем крестоносцев, перебил в нем стражу и увел лошадей и съестные припасы. Крестоносцы принуждены были к отступлению, но на обратном пути они не нашли устроенных ими по обыкновению в определенных стоянках складов провианта; стоянки эти были разрушены Давидом; армия крестоносцев, томимая голодом, рассеялась и почти вся погибла в литовских лесах от голода и недостатка. Под 1318 годом мы встречаем рассказ о смелом вторжении в Пруссию небольшого литовско-русского отряда, вышедшего из Гродна под предводительством Давида. Под 1322 — 1323 годами русские летописи передают обстоятельный рассказ о помощи, оказанной Давидом псковитянам. В это время у Пскова возникло несогласие с Ливонским орденом. Рыцари, несмотря на перемирие, заключенное со Псковом, теснили псковитян со стороны Эстонии: они перебили на Чудском озере псковских гостей и прогнали псковских ловцев, промышлявших звериным промыслом на Нарове; псковичи обратились за помощью к Давиду гродненскому, который и явился к ним на выручку; во главе своей рати и псковского ополчения он вторгнулся в Эстонию, опустошил эту область до самого Ревеля и увел огромную добычу и более 5 000 пленников; в начале следующего года, когда сильное войско крестоносцев осадило Псков, на помощь городу опять явился Давид гродненский, он разбил немецкую армию, сжег построенные рыцарями пороки и осадные машины и прогнал их за реку Великую; вследствие этого поражения крестоносцы должны были просить мира у псковитян. Наконец, в 1324 и 1326 годах мы встречаем Давида в качестве предводителя многочисленных литовско-русских армий, которые предпринимают походы в Мазовию и Брандбургскую мархию; во время последнего из этих походов гродненский староста был изменнически убит мазовецким рыцарем Андреем, находившимся в отряде, сопровождавшем Давида,

Наконец, значение, приобретенное русской народностью в Великом княжестве Литовском при Витене и Гедымине, обозначилось и в самом титуле, принятом этими князьями. В сношениях с иноземными государствами Гедымин принимал в грамотах титул короля Литвы и Руси (rex Liwinorum Ruthenorumąue или rex Lethowinorum et multorum Ruthenorum). Литовские позднейшие летописи отмечают также усилившееся влияние русского народного начала; со времени вокняжения Витеня они называют управляемое им государство не княжеством Литовским и Жмудским, как прежде, а дают ему титул «Великого княжества Литовского, Жмудского и Русского».

Значение, которое приобрела русская народность с вокняжением новой династии, установилось не без борьбы с литовским народным началом, не желавшим уступать того преобладающего значения, которое оно получило в княжение Тройдена. Насколько можем судить по немногим намекам, уцелевшим в источниках, составители которых вообще мало или вовсе не интересовались сведениями, относящимися к внутреннему развитию и устройству Великого княжества Литовского, протест против новой княжеской династии проявлялся довольно сильно в коренных литовских землях. Представителем этого протеста был Пелюза, сын Тройдена, лишенный наследственного стола Лютувером. Еще в 1286 году князь этот бежал к крестоносцам и в продолжение многих лет пытался с помощью ордена восстановить свои права на великокняжеский стол. Не признавая власти Витеня, он принял титул великого князя литовского и беспрестанными набегами тревожил пограничные области своего отечества; во время одного из таких нападений он успел захватить и предать смерти до семидесяти князей (regulos) литовских, собравшихся праздновать свадьбу. Имея связи с членами благоприятствовавшей ему партии, он вызывал неоднократно предательство литовских военачальников и комендантов крепостей, сдававших без боя крестоносцам порученные их страже замки [30].

Только в 1314 году Пелюза, вместе с главными своими сторонниками, попал в руки Гедымина и был казнен по его приказанию. Сверх этих данных мы имеем указания на то, что протест литовской народности против новой княжеской династии находил сильную поддержку в народонаселении всей Жмудской земли. Так, в 1294 году, во время нападения на Жмудь одного из самых предприимчивых вождей крестоносцев, рагнитского комтура Людвига фон Либенцель, начальные люди Жмудской земли склонили народ к союзу с крестоносцами и подняли открытое восстание против Витеня: хотя движение это и было усмирено, но, по свидетельству немецких летописцев, Витень до конца своего княжения не был в состоянии склонить жмудинов ни просьбами, ни угрозами к согласию и к общей с ним борьбе с крестоносцами.

Недоброжелательство литовской народности к своим великим князьям подавало повод последним относиться с тем большим доверием к представителям русской народности и искать в ней надежной точки опоры для утверждения своей власти; преобладание Руси усиливалось постоянно, и при Гедымине возросло еще более вследствие присоединения к Великому княжеству Литовскому новых русских земель. Поздние собиратели литовских исторических преданий, находя в народной памяти сохранившееся общее воспоминание о значительных территориальных приобретениях Гедымина на Руси, склонны были относить к его времени всякое объединение с Литвой русских областей, о времени присоединения которых к Великому княжеству Литовскому они не находили точных указаний; результатом такого приема составителей литовских хроник было то, что они внесли в летописание весьма сомнительные, иногда совершенно вымышленные или извращенные сказания о судьбе некоторых русских областей в начале XIV столетия. Попытаемся, насколько это возможно, проверить эти сказания и определить район действительных владений Гедымина на Руси.

Древнейшее владение, приобретенное литовцами на Руси еще в первой половине XIII столетия и служившее основным ядром, около которого слагалось Литовско-Русское государство, составляла Черная Русь с городами: Новогродком, Здитовым, Гродном, Слонимом и Волковыском; область эта удержала за собой до половины XIV столетия, по преимуществу, название Кривичской земли; вошедши в состав Великого княжества Литовского еще в первой половине XIII столетия, несмотря на колебания, которым подвергалось Литовское государство при Мендовге и его преемниках, земля эта оставалась постоянно достоянием великих князей литовских; при Витене и Гедымине она находилась в управлении Давида гродненского, а при распределении уделов между сыновьями Гедымина она выпала на долю двух из них: Монвида и Корията.

Другая русская область, присоединенная к Великому княжеству Литовскому еще при Мендовге, была Полоцкая земля; в ней княжил родственник Мендовга — Товтивил, а после его убиения Тройнатом, вокняжился литовский князь Эрден, управлявший этой областью в качестве самостоятельного владельца; Эрден, или один из его преемников, принял крещение, подчинил Полоцк верховной власти Рижского архиепископа; но впоследствии рыцари Ливонского ордена, враждовавшие с архиепископом, уступили, за денежное вознаграждение, верховное право на Полоцк великому князю литовскому; воспользовавшись приобретением этого права, Витень подчинил себе Полоцк в 1307 году [31]. С того времени Полоцк находился в управлении третьего брата Витеня и Гедымина — Воина [32]. «Любко князь, сын Воинов Полоцкого князя» погиб в 1341 году в стычке с ливонскими рыцарями, и затем Полоцк перешел, вероятно, после смерти самого Воина, во владение Андрея, старшего из сыновей Ольгерда (около 1343 г.).

В той части Полоцкой земли, которая тянула к Минску, княжил при Гедымине какой-то князь Василий, вероятно, из рода Всеславичей, но он признавал себя сподручником великого князя литовского и имя его мы встречаем в числе посланников, отправленных Гедымином в Новгород в 1326 году. О времени подчинения минских князей Литве источники не упоминают.

Равным образом мы не находим точных указаний на время и обстоятельства присоединения к Великому княжеству Литовскому княжеств Туровского и Пинского, хотя, несомненно, при Гедымине они уже входили в состав его владений; распределяя уделы между сыновьями, Гедымин назначил Пинск в удел Наримунту. Последний пинский князь из рода Святополка Изяславича, упоминаемый в летописи, был Юрий Владимирович, скончавшийся в 1292 году. Вероятно, в княжение сына его, Дмитрия, Пинское и Туровское княжества перешли под власть Литвы; уже внук Юрия — Данило Дмитриевич, записанный в Киево-Печерский помянник в роде князей туровских, в действительности не владел ни Туровом, ни Пинском, но имел (около 1340) новую отчину — город Острог на Волыни.

Еще один русский удел — княжество Витебское — был приобретен Гедымином мирным путем; сын его, Ольгерд, женился в 1318 году на единственной наследнице последнего витебского князя — Ярослава Васильевича и после смерти тестя получил в наследство его княжество [33].

Наконец, таким же путем, вследствие брака Любарта Гедыминовича на наследнице одного из Волынских князей, приобретено им было право на Волынь [34], которое, впрочем, он мог заявить только около 1340 года, после прекращения рода галицко-владимирских князей.

Перечисленные земли составляли те русские владения, которые действительно находились под властью Гедымина; более поздние литовские предания приписывали сверх того Гедымину завоевание таких русских земель, которые присоединены были гораздо позже к Великому княжеству Литовскому. Таков рассказ о мнимом завоевании Гедымином Волыни и Киевской земли, обыкновенно полагаемый под 1320 — 1321 годами.

Так как рассказ об этом событии приобрел незаслуженную известность и повторялся во многих ученых сочинениях, монографиях и даже учебниках, как русских, так и польских, в качестве действительного достоверного факта, то мы остановим на нем внимание и постараемся указать как происхождение этого рассказа, так и свидетельства, опровергающие его вероятность.

Рассказ о походе Гедымина на Волынь и Киев в 1320 — 1321 годах первый раз появился в хронике Мацея Стрыйковского (изд. 1582 г.). До того времени о нем не упоминают вовсе ни современные источники, ни летописные своды, ни составители позднейших прагматических исторических сочинений. Так, древнейшая литовско-русская летопись (изд. Даниловичем), составленная в первой половине XV столетия, перечисляя области, распределенные Гедымином в удел сыновьям, не упоминает вовсе о Киеве и говорит, что Волынская земля досталась Любарту вследствие его брака, следовательно она не была завоевана Гедымином. Русские летописи XIV и XV столетий, равно как составители немецких, прусских и ливонских хроник, ничего не знают о походе Гедымина на Волынь и Киев. Длугош (1480) приводит сведения об уделах сыновей Гедымина из упомянутой русско-литовской летописи, но о походе также умалчивает. Наконец, писатели второй половины XVI столетия, современники Стрыйковского, составлявшие свои труды почти одновременно с ним, но не пользовавшиеся его книгой: Мартин Бельский (ум. 1575) и Кромер (изд. 1568) не упоминают вовсе о походе Гедымина на Волынь и Киев. Единственный источник, повторивший данный рассказ, но в более сокращенном виде, это Густинская летопись. Составитель этой летописной компиляции (доведенной до 1597 г.) поместил рассказ о завоевании Гедымином Киева и Волыни самостоятельно, не заимствуя его из Стрыйковского. Оба хрониста черпали известия из одного общего источника; источником же этим была летопись, так называемая, Быховца, составленная в половине XVI столетия (оканчивается 1548 годом). Для того, чтобы оценить достоверность самого факта, приведем рассказ о нем в тексте первоначального известия, укажем прибавления и сокращения, которым подвергся этот текст у Стрыйковского и в Густинской летописи и, затем, рассмотрим подробно достоверность самого рассказа.

Летопись Быховца передает факт завоевания Волыни и Киева Гедымином следующими словами: «Вспокоивши (Гедымин) землю Жомоитскую от немцев, и пошел на князи русские, и приде наперед к городу Володимиру; и князь Володимир Володимирский, собравшися с людьми своими, и вчини бой лют с князем великим Гедымином. И поможе Бог великому князю Гедымину, иж князя Володимера Володимерского самого вбил, и рать его всю побил, и город Володимер возмет».

«И потом поиде на князя Льва Луцкого, и князь Лев услышал што князя Володимира Литва вбила и город Володимир взяли, и он не смел противу стати ему, и побежит до князя Романа, до зятя своего, ку Брянску; а князи (и) бояре Волынские били чолом великому князю Гедымину, абы в них пановал и господарем был, а земли их не казил; и князь великий Гедымин, укрепивши их присягою, и оставивши наместников своих в них, и там начнет княжити, а потом на зиму шел до Берестя, вси войска свои розпустил, а сам в Берести зимовал; и скоро велик день минул, и он, собравши вси свои силы: литовский, жомоитскии и русский, и на другой недели по велице дни, поиде на князя Станиславля Киевского; и, пришод, возмет город Вручей и город Житомир; и князь Станиславль Киевский, рбославшися с князем Ольгом Переславским, и с князем Романом Бранским, и с князем Львом Волынским, которого князь велики Гедымин выгнал з Луцка, и собралися вси у великом множестви людей своих русских, и сподкалися с князем великим Гедымином на реце на Рпени, под Белым городом, в шести милях от Киева; и вчинили бой и сечу великую; и поможе Бог великому князю Гедымину, побьет всих князей Русских на голову, и войско их все побитое на мейсцу зостало, и князя Льва Луцкого и князя Ольга Переяславского вбил, и в мале дружине Станиславль Киевский из Романом Бранским втекуть до Брянска. А князь великий Гедымин оступил город Белгород и горожане, видячи, иж господарь их з войска побег, а войско все на голову поражено, и оныи, не хотячи противится войску так великому литовскому, передалися с городом князю Гедымину, и присягу учинили служити к Великому князству Литовскому; и затым князь Гедымин пошол со всеми силами своими до Киева. Обляже город Киев, и Кияне почалися ему боронити, и лежал князь великий Гедымин под Киевом месяц. А затым здумали с собою горожане Киевские, иж моцы великого князя больш терпиты не могли без господара своего, великого князя Станислава Киевского, и услышали то, иж господарь их, князь Станиславль, утек от Гедымина, и войско все их господаря побито, и в них заставы никоторое князь их не зоставил, и оны, змовившися одномыслне, подалися великому князю Гедымину; и шедши з города со кресты: игумены, попы и дияконы, и ворота городовыя отворили, и стретили великого князя Гедымина честно, и вдарили ему чолом, и поддалися служити ему, и присягу свою великому князю на том дали, и били чолом, чтобы от них отчин их не отнимал; и князь Гедымин при том их зоставил, и сам честно в город Киев въехал».

«И услышали то пригородки Киевские: Вышегород, Черкасы, Канев, Путивль, Слеповрод, што Кияне передалися с городом, а господара своего слышели, иж утек до Бранска, а силу его всю побито, и вси пришли до великого князя Гедымина из тыми вышереченными пригородки Киевскими, и подалися служити, и присягу на том дали великому князю Гедымину; и Переяславляне слышали, иж Киев и пригородки Киевские подалися великому князю Гедымину, а господарь их, князь Ольг, от великого князя Гедымина вбит, а оны, приехавши, и подалися с городом служит» великому князю Гедымину, и присягу свою на том дали».

«И князь великий Гедымин, взявши Киев и Переяславль и вси тые вышереченные пригородки, и посадил на них князя Миндовга, сына Ольгимонта, великого князя Гольшанского, а сам з великим веселием в Литву возвратися. И в тот час, будучи великому князю Станиславлю Киевскому у Браньску, выгнанному од великого князя Гедымина, и присла к нему князь Иван Резаньский, будучи у старости своей, просячи его, абы до него приехал, и дочку у него понял, именем Ольгу, бо сына не мел, только одную тую дочку, и по смерти его абы был великим князем Резаньским. И князь Станиславль до него ехал, и дочку в него понял, по смерти его был великим князем Резаньским».

Стрыйковский, постоянно пользовавшийся летописью Быховца, заимствовал из нее вышеприведенный рассказ и, по своему обыкновению, не подвергая его критике, не только внес его целиком в свою хронику, но постарался развить в подробностях: он изобразил в пространном фантастическом рассказе ход битв у г. Владимира и на р. Ирпене (имя которой переделал в Перну), равно как и подробности осады Владимира и Киева; затем он к рассказу летописи прибавил, без ссылки на источник, одну важную фактическую подробность: по его сведениям поход Гедымина вызван был самыми волынскими князьями, напавшими на его владения в то время, когда он занят был войной с крестоносцами, и отнявшими у Литвы города Дрогичин и Берестие [35]. Сверх того, Стрыйковский приурочил рассказанные летописью Быховца без хронологической пометки события к определенному году, именно к 1320 [36]. При этом он, очевидно, имел ввиду начальные слова летописного рассказа: «вспокоивши землю Жомонтскую от немцев»; а так как под 1320 годом он нашел у Дюсбурга и Длугоша известие о поражении крестоносцев в Жмуди, то и счел удобным вслед за этим рассказом поместить поход на Волынь.

С известиями, заимствованными из летописи Быховца, совершенно иначе поступил составитель Густинской летописи; сжав самый рассказ до нескольких строк, он попытался прежде всего согласить имена упоминаемых в нем волынских князей с хорошо известной ему родословной галицко-владимирского княжеского рода; но попытка эта встретила непреодолимые препятствия: князья, носившие имена Владимира и Льва, встречались летописцу только в конце XIII столетия и потому он должен был придвинуть мнимый поход Гедымина к этому столетию; он отнес его к 1304 — 1305 годам. Но и этот хронологический прием не избавил летописца от явного противоречия; приурочив событие к 1304 году, он счел себя вправе назвать волынских князей по отчеству и именует их: Львом Даниловичем луцким и Владимиром Васильковичем волынским. Но Лев Данилович (ум. 1301) никогда не княжил в Луцке, а владел уделами Галицким и Перемышльским; Владимир же Василькович волынский, по сведениям самой Густинской летописи, скончался еще в 1289 году. Сверх того поход отнесен к тому времени, когда в Литве княжил еще Витень (ум. 1316), а не Гедымин.

Эти явные противоречия и неуверенность в передаваемом факте со стороны составителя Густинской летописи должны были навести сомнение и на рассказ Стрыйковского: тем не менее последний принят был с большим или меньшим доверием многими историками благодаря изобилию подробностей, уверенности, господствующей в тоне рассказа и, особенно, вследствие того, что он в продолжении весьма долгого времени повторялся многими писателями, черпавшими свои известия из хроники Стрыйковского.

Обратимся к самому рассказу и к его подробностям и сличим их с более достоверными источниками:

Главный сюжет всего рассказа — завоевание Волыни и Киева Гедымином около 1320 г., сам по себе не выдерживает критики: относительно Волыни мы имеем несомненные свидетельства, что область эта сохранила свою самостоятельность под управлением потомков Даниила Романовича да 1335 — 1340 годов, и затем перешла во власть Любарта Гедыминовича по наследству, без завоевания. Факт этот подтверждается как свидетельством древнейшей Литовско-русской летописи, так и указаниями семи современных грамот, писанных от имени волынских князей в период времени с 1316 по 1335 год. С 1316 по 1324 г. в Галиче и Волыни княжили Андрей и Лев Юрьевичи [37],заключившие в 1316 г. союз с Тевтонским орденом и в 1320 торговый договор с городом Торном. Из письма польского короля Владислава к папе Иоанну XXII мы знаем, что князья эти скончались в 1324 году. С 1325 по 1335 год до нас дошли четыре грамоты их наследника, Юрия II, подтверждающие союзный договор Галича и Волыни с Тевтонским орденом. Во всех перечисленных грамотах писавшие их князья именуются князьями владимирскими или датируют грамоты из столицы своей — Владимира [38].

Таким образом, указанные грамоты доказывают независимость Волыни до 1335 года. В подтверждение этого факта существует притом свидетельство русских летописей. Под 1331 годом в них помещен следующий рассказ, относящийся к истории русской церкви: митрополит Феогност уехал из Владимира на Клязьме в Южную Русь в 1328 году; он посещал разные города своей митрополии, был в Киеве, Галиче и, наконец, в 1331 году поселился в Владимире-Волынском; отсюда он известил новгородцев, что он намерен рукоположить избранного ими в архиепископы Василия и вызвал последнего на Волынь. В конце июня нареченный новгородский владыка в сопровождении знатных бояр отправился в путь; полагаясь на мир с Литвой, депутация ехала на Волынь ближайшей дорогой, через литовские владения; но Гедымин нарушил мир, задержал на пути владыку и бояр и отпустил их лишь тогда, когда новгородцы выдали ему обязательство предоставить в своей области удел в пользу его сына Наримунта. Достигнув Волыни, Василий был рукоположен митрополитом в новгородские владыки, но, вслед за тем, явилось новое за, труднительное для него обстоятельство: в одно почти время с Василием явились во Владимир-Волынский к митрополиту посольства от псковичей, от Гедымина и от других князей литовских с просьбой о рукоположении в псковские епископы избранного псковичами Арсения; новгородцы воспротивились этому предложению, так как Псков входил до того времени в состав Новгородской епархии и выбор отдельного епископа имел значение окончательного разрыва зависимости Пскова от Новгорода, считавшего Псков своим пригородом. Митрополит склонился к представлениям новгородцев и отказал в удовлетворении просьбы посольств псковского и литовского; «Арсений уехал со Псковичи посрамлен от митрополита». Но это посрамление раздражило против новгородцев Гедымина, поддерживавшего стремления псковичей; и потому, когда новопоставленному новгородскому владыке пришлось возвращаться на родину, то он «поехал на Киев, бояся Литвы». Между тем как он объезжал литовскую границу «меже Литвы и Киева», он получил предостережение от митрополита, что литовский отряд направлен с целью перехватить его на дороге; Василий ускорил свое шествие, достиг благополучно Киева и оттуда направился в Чернигов; но у этого города его встретила новая опасность; поезд его нагнал «киевский князь Федор с баскаком татарским, а с ними человек 50, разбоем». Дело, впрочем, кончилось без кровопролития; киевский князь взял с новгородцев выкуп и возвратился в Киев, владыка же поехал через Брянск в Новгород.

Рассказ этот не только подтверждает факт независимости Волыни от Литвы, но ясно указывает на то, что Киев также лежал вне пределов Великого княжества Литовского. В Киевской земле княжил в 1331 году сподручник татарский — князь Федор; обстоятельство это особенно важно потому, что оно дает возможность указать точно время завоевания Киева Литвой: последнее случилось действительно в 1362 году. В 1361 г. в Киеве княжил еще тот же князь Федор, а в 1362 г. Ольгерд Гедыминович, поразив на берегах Синей Воды трех темников татарских, освободил от татар и Подолие, и Киевщину; тогда «Киев под Федором князем взят, и посади в нем Володимира, сына своего; и нача над сими владети, им же отци его дань даяху».

Таким образом, главный сюжет рассказа Стрыйковского и летописи Быховца — завоевание Гедымином Волыни и Киева в 1320 — 1321 годах, оказывается неверным; если же рассмотрим подробности, которыми изобилует этот рассказ и которые, по-видимому, сообщают ему характер большей обстоятельности и вероятности, то убедимся, что все они частью вымышлены, частью же состоят из набора лиц и событий, заимствованных на протяжении почти двух столетий.

В рассказе летописи Быховца упоминаются, в качестве действовавших лиц, князья: Владимир волынский, Лев луцкий, Роман брянский, Станислав киевский, Олег Переяславский, Иван рязанский и Мендовг Альгимунтович Гольшанский; из числа этих семи имен только два — Лев и Иван — принадлежат действительно современникам Гедымина; три другие — Владимир, Роман и Мендовг, относятся к князьям, жившим в другое время, и, наконец, два остальные имени совершенно вымышлены. Последний князь волынский, носивший имя Владимира, был племянник Даниила Романовича — Владимир Василькович; болезнь и смерть его описаны весьма подробно в Ипатьевской летописи под 1289 годом [39], следовательно, он не мог принимать участия в войне против Гедымина.

Современник и тесть Владимира Васильковича был брянский князь — Роман Михайлович, с которым воевал великий князь литовский Мендовг еще в 1264 году. Он упоминается в летописях последний раз по поводу набега на Смоленск в 1285 году. В Брянске же в начале XIV столетия шел спор за княжеский стол (1309 — 1310) между Святославом Глебовичем и его племянником — Василием Александровичем; последний, при помощи татар, победил дядю и скончался на брянском княжении в 1314 году. Преемник его был Глеб Святославич, убитый во время мятежа в Брянске в 1339 году: Таким образом, имя Романа брянского является совершенным анахронизмом во время Гедымина. Этот князь, Роман, назван притом в летописи Быховца зятем князя Льва луцкого; если под именем Льва разумеется Лев Юриевич, княживший в 1316 — 1324 годах, то, конечно, родство его с Романом брянским составляет совершенный вымысел, равно как и смерть князя Льва в мнимой битве на р. Ирпени: из упомянутого выше письма польского короля Владислава к папе мы знаем, что Лев и Андрей Юриевичи скончались (decesserunt ex hac luce) в 1324 году. Князь Олег переяславский — личность совершенно фиктивная; после разорения Переяславского княжества Батыем оно перестало существовать, и русские летописи не упоминают вовсе о переяславских князьях. Составитель летописи Быховца, предположив переяславского князя, заимствовал для него, вероятно, имя сына Романа брянского — Олега, упоминаемого Ипатьевской летописью под 1274 годом, по поводу посещения им во Владимире-Волынском его шурина Владимира Васильковича. Плодом такого же вымысла является князь Станислав киевский; выше было указано, что последний киевский князь (1331 — 1362) носил; имя Федора. Назвав вместо него Станислава, летопись Быховца утверждает, будто, после завоевания Киева Гедымином, князь этот нашел приют у рязанского князя Ивана, на дочери которого женился и, после его смерти, за неимением сыновей, наследовал Рязанское княжество. Действительно, с 1308 по 1327 год в Рязани княжил Иван Александрович, но, после убиения его в орде, ему наследовал его сын — Иван, по прозванию Коротопол (1327 — 1343); о предполагаемом же зяте рязанского князя Ивана — Станиславе киевском, русские летописи ничего не знают. Относительно Мендовга Альгимунтовича Гольшанского, которому Гедымин поручил будто управление Киевской областью, нетрудно указать хронологическую ошибку летописи Быховца. Действительно, первый правитель Киева после литовского завоевания, не принадлежавший к роду Гедымина был Иоанн (может быть, в язычестве и носивший имя Мендовга) Альгимунтович, князь Гольшанский. Князь этот занимал видное место среди литовских сановников конца XIV столетия: ему поручено было провожать в Москву Софию Витовтовну, невесту великого князя Василия Дмитриевича, и затем, после смерти Скиргайла в 1396 году, Витовт дал ему в управление Киевскую область; он принимал участие в битве с татарами у р. Ворсклы (1399) и потом известен нам по записи на верность, выданной им Ягайлу в 1402 году. Таким образом, в рассказе о завоевании Киева князь Гольшанский передвинут из начала XIII века почти на целое столетие назад, и является здесь современником лиц, живших еще во второй половине XIII века.

Не меньшее смещение господствует в летописи Быховца и относительно данных топографических: города Киевской области названы в рассказе этой летописи сообразно с их позднейшим значением в Великом княжестве Литовском; за исключением Белгорода и Вышгорода, заимствованных из старых русских летописей, названы те города, в которых существовали «господарские замки» и которые служили центрами управления «поветов» только со времени Витовта: Житомир. Овруч, Черкассы, Канев, Переяславль; сверх того, прибавлены еще: в летописи Быховца — Путивль, и у Стрыйковского — Брянск — очевидно, по незнанию составителями рассказа территориальных отношений южнорусских земель; города эти никогда не были киевскими пригородами, находились в земле Северской и заняты были Литвой только при Ольгерде в 1356 году. Значение Вышгорода и Белгорода [40], как киевских пригородов в XIV столетии, также подлежит большому сомнению: города эти имели большое значение в прошедшем Руси: вначале, как самостоятельные земские центры, подобно Киеву сосредоточивавшие в себе общинную жизнь окружавшей их территории; потом, со времени Владимира св. — как важнейшие киевские пригороды и сильные крепости, оберегавшие, в ряду других, центральный город; наконец, в XII столетии, как удельные второстепенные столы, обыкновенно предоставляемые киевскими князьями тем родственникам, на помощь которых они более всего могли опираться. Но в половине XIII столетия, после упадка самого Киева, упало и значение его пригородов; русские летописи последний раз упоминают о Вышгороде в 1214 и о Белгороде в 1231 году [41]. Впоследствии, при литовском господстве, мы встречаем названия этих поселений только в качестве сельских общин. Из числа остальных городов, упоминаемых в рассказе, один — Снепород — никогда не существовал, другой — Черкассы — еще не существовал в описываемое время; помещение этих городов в числе киевских пригородов начала XIV столетия является в летописи Быховца как результат неточной передачи и без того неясного и сбивчивого предания об основании города Черкасс, существовавшего у приднепровского населения в половине XV столетия, т. е. в то именно время, когда редажировалась летопись Быховца. В 1545 году жители Канева заявили чиновникам, описывавшим украинные замки, следующее предание: «От початку Черкасов и Канева, уходы по всим тым рекам вольны были каневцом, бо яко князь великий литовский Гедымин, завоевавши над морем Кафу, и весь Перекоп, и Черкасы Пятигорские; и приведши Черкасов часть с княгинею их, посадил их на Снепороде [42], а инших на Днепре, где теперь черкасы сидят; а снепородцев посадил на Днепре ж, у Каневе; и сидячи снепородце на Днепре у Каневе, предся отчизны свои по речкам иным Сивирским уходити не перестали».

В этом предании народная память, на расстоянии двух столетий, заместила имя Витовта именем Гедымина, никогда не предпринимавшего походов в Крым и к подножью Кавказа; но если бы даже принять это предание буквально, то, во всяком случае, оно приписывает самому Гедымину основание города Черкасс и колоний на р. Снепороде и, следовательно, исключает возможность их существования во время мнимого завоевания Гедымином Киевской области. Очевидно, составитель летописи Быховца слышал поднепровское предание, но воспользовался им для своего рассказа в извращенном виде.

Наконец, самые события в повествовании летописи Быховца насильственно сведены летописцем в одну картину; мы имеем основание полагать, что весь рассказ составлен из двух преданий, относившихся к двум отдельным событиям, случившимся разновременно: о второй половине рассказа, т. е. о весеннем походе на Киев, мы имеем довольно точные указания. В древнейшей литовской летописи под 1392 годом мы находим следующий рассказ о походе Витовта на Киев с целью сместить князя Владимира Ольгердовича и предоставить Киевское княжение его брату Скиргайлу: «На весну князь великий Витовт иде и взя землю Подольскую, а князю Володимиру Ольгердовичю, тогда бывши в Киеве, и не всхоте покоры учинити и чолом ударити великому князю Витовту. Той же весны князь великий Витовт пойде и взя град Житомир и Вручий и приеха к нему князь Володимер. Тогож лета на осень князь великий Витовт выведе его из Киева и дасть ему Копыл, а на Киеве посади князя Скиргайла, сам же князь великий Витовт пойде на Подольскую землю. А князю Скиргайлу повеле идти из Киева ку Черкасом и ку Звенигороду. Князь же Скиргайло, Божиею помощью, великого князя Витовта повелением, взя Черкасы и Звенигород и возвратися паки ко Киеву». Составитель летописи Быховца, пользовавшийся древнейшей литовской летописью, внес вышеприведенный рассказ в свою хронику под 1392 годом, но, не ограничившись этим, он, по свойственному себе приему, переменив имена действующих лиц и прибавив несколько вымышленных подробностей, поместил его вторично в дополнение к походу Гедымина на Волынь [43].

Относительно похода на Волынь, составляющего первую половину рассказа летописи Быховца, в дошедших до нас источниках не сохранилось подлинного сведения, с которым мы бы могли сличить повествование этой летописи. Несомненно, в начале своего княжения Гедымин вел войну с галицко-володимирскими князьями, и на причины этой войны указывает, не цитируя, к несчастью, своих источников, Стрыйковский: «Волынские князья, — говорит он, — зная, что Гедымин занят войной с крестоносцами, вместо того, чтобы оказать ему помощь, делали набеги на литовские земли над Вилиею и около Новгородка... князь Лев луцкий занял было Берестие и Дрогичин во время войны с крестоносцами». Факт союза галицко-волынских князей с крестоносцами подтверждается действительно договорными их грамотами, в которых они берут на себя обязательство защищать земли ордена от нападений всяких врагов; ближайший же интерес волынских князей в этой борьбе состоял в споре с Литвой за так называемую Подляхию, т. е. за южную часть бывшей Ятвяжской земли (с городами: Берестием, Дрогичином, Мельником, Бельском и т. д.), за обладание которой распря вспыхнула еще между Львом Даниловичем и Тройденом, непосредственно после смерти Шварна Даниловича. Приняв во внимание уцелевшее в рассказе известие, что после похода на Волынь Гедымин остановился на зиму в Берестин и распустил войско по домам, можно полагать, что война окончилась победой Гедымина и присоединением к Литве спорной области. Подляхия действительно в княжение Гедымина вошла в состав Великого княжества Литовского и, при распределении уделов между его сыновьями, присоединена была к владениям Кейстута. Если во время войны за Подляхию литовский князь действительно проник на Волынь до г. Владимира, и если в битве у этого города действительно пал один из волынских князей, то, в таком случае, мы можем скорее всего согласиться с предположением г. Шараневича, что поход на Волынь должен быть отнесен к 1316 году и что князь, погибший в битве с Литвой, мог быть только Юрий Львович [44]. Но, не имея в подтверждение этих данных вполне достоверных указаний, мы должны ограничиться в этом отношении только правдоподобным предположением.

Если, за исключением Киева и Волыни, попытаться восстановить границы Великого княжества Литовского при Гедымине, то можно предполагать следующее их очертание: на севере они соприкасались с владениями Ливонского ордена по границам Корси и Ливонии; затем, перейдя Западную Двину выше Динабурга, граница шла вдоль южных пределов Псковской земли до рубежа Смоленского княжения; восточную границу составляли владения Смоленские и, затем, по Днепру, до устья Припяти — земли Северские и Черниговские; на юге граница проходила южнее Припяти, соприкасаясь с Северными пределами земель Киевской и Волынской до Западного Буга; на западе — вдоль Буга и по водоразделу до Гродна на Немане, Великое княжество Литовское граничило с Польшей и Мазовией; наконец, от Гродна, по Неману, до устья этой реки, простиралась граница с прусскими крестоносцами.

Более двух третей территории, заключавшейся в этих границах, заняты были русским народонаселением: таким образом, Великое княжество Литовское приобрело уже в первой четверти XIV столетия значение сильного центра, около которого должны были группироваться разрозненные, более слабые русские владения; необходимым последствием такого значения было в будущем соперничество этого государства e Великим княжеством Московским, образовавшим еще раньше другой центр, стремившийся точно так же к притяжению более слабых русских политических единиц. Но в предстоящем соперничестве оба государства имели неравномерные шансы успеха: Великое княжество Московское преследовало более однородные политические цели и не было принуждено развлекать свои силы по двум различным направлениям; многочисленные инородцы финского племени, населявшие территорию Великого княжества Московского, представляли пассивную массу, не влиявшую на политические стремления государства и не принимавшуюся во внимание в развитии государственной жизни страны. Политические усилия правительства преследовали исключительно русские цели, как на западной границе — по отношению к мелким русским областям, так и на восточной — в борьбе с золотоордынскими ханами — единственным своим грозным соседом. Между тем, не таково было положение Великого княжества Литовского: кроме значительного числа русских областей, в состав этого государства входили области чисто литовские, население которых, положившее начало государству и выдвинувшее из своей среды княжившую в нем династию, отличалось значительной энергией; оно не могло подчиниться безусловно русской народности и имело свои племенные интересы, между которыми на первом плане стояла борьба с немецкими орденами; отстаивать эти интересы принуждены были великие князья литовские; потому внимание последних беспрестанно раздваивается между политикой объединения русских земель на восточной границе своего государства и усиленной борьбой с крестоносцами на западной; они могут только по временам, эпизодически преследовать свои цели на востоке, по отношению к русским областям и, конечно, они не в состоянии здесь бороться с великими князьями московскими, устремившими все свое внимание на собирание русских земель и подвигавшимися к этой цели медленно и терпеливо, но безостановочно.

Хотя при Гедымине широкая полоса земель — Псковских, Смоленских и Северских — отделяла еще Литву от Великого княжества Московского; хотя между обоими государствами существовали, по-видимому, мир и согласие, скрепленное (1333) брачным союзом Симеона Ивановича с одной из дочерей Гедымина, Айгустою (в крещении Анастасиею), тем не менее соперничество начало уже проявляться в желании обоих правительств приобрести преобладающее влияние на дела новгородские и псковские. Раньше всего обнаружилось у Гедымина это стремление по отношению ко Пскову. Среди несогласий, возникших по поводу желания Пскова приобрести полную самостоятельность от Новгорода, последнему помогали великие князья московские, между тем как Гедымин поддерживал псковитян. Мы уже указали на участие, какое он принимал (1331) в вопросе об отделении Псковской епархии от Новгородской; еще раньше (1322 — 1323) литовская помощь спасла псковитян, оставленных в трудную минуту новгородцами без защиты, от нападения ливонских рыцарей. В 1328 — 1338 годах Гедымин поддерживал во Пскове принятого псковичами на княжение бывшего тверского князя Александра Михайловича, изгнанного из Твери и гонимого во Пскове, по ханскому приказу, Иоанном Калитою; когда, вследствие настояния последнего, Псков, не хотевший выдать Александра, был отлучен от церкви митрополитом, то князь этот нашел в Литве приют, и полтора года спустя возвратился обратно во Псков при помощи Гедымина.

Подобное же столкновение случилось между Гедымином и Иоанном Калитою и в Новгороде, где оба они стремились утвердить свое влияние. В 1331 году Гедымин получил от новгородцев обещание дать удел его сыну Наримунту; обещание это было исполнено только в 1333 году по следующему поводу: Иоанн Калита потребовал у новгородцев уступки «закамского серебра» и, встретив отказ, занял Торжок и Бежецкий Верх; новгородцы, пытавшиеся напрасно смягчить его просьбами, вспомнили о Наримунте; они обменялись с ним посол ьствами и пригласили его на кормление, назначив ему в отчину: Ладогу, Ореховец, Корельскую землю и половину Копорья. Появление Наримунта заставило Иоанна Калиту умерить требования и помириться с новгородцами. Но это первое вмешательство Литвы в новгородские дела было так же непрочно и отрывочно, как и все позднейшие попытки, предпринимавшиеся с подобной целью литовскими князьями. Наримунт проживал более в Литве, чем в новой отчине, и столь мало дорожил новгородскими интересами, что в 1338 году, когда шведы напали на земли Великого Новгорода, он не только не явился защищать их, несмотря на многократный призыв новгородцев, но и отозвал в Литву своего сына Александра, остававшегося до того времени в Орехове.

Кроме указанных отношений к Руси, при Гедымине Великое княжество Литовское вошло в более обширные дипломатические сношения с западными и северо-западными своими соседями и расширило свои государственные связи далеко за пределы тех сношений, в кругу которых вращались до того времени великие князья литовские.

Самый прочный и выгодный союз на западе заключен был Гедымином с Польшей; союз этот был последствием общности политических интересов обоих государств, давно уже ведших упорную и для обоих тягостную борьбу с германским орденом, и, несмотря на это обстоятельство, ослаблявших и развлекавших свои силы взаимными набегами друг на друга. В 1325 году польский король Владислав Локоток отправил посольство в Литву, предлагая Гедымину заключить мирный договор и скрепить его семейным союзом. Гедымин принял охотно это предложение; между обоими государствами заключен был трактат, обусловливавший обязательство взаимной помощи против крестоносцев; затем дочь Гедымина — Альдона, отправилась в Краков в сопровождении торжественного посольства, и, приняв крещение под именем Анны, вступила в брак с наследником польского престол а — Казимиром; в качестве приданого Альдону сопровождали польские пленники, уведенные литовцами во время их набегов на польские области и получившие теперь свободу.

Непосредственным последствием этого союза был ряд совместных походов против крестоносцев. Литовцы и поляки переходят к наступательному образу военных действий и летописцы ордена помечают целый ряд неудач, постигших крестоносцев вслед за заключением союза между Литвой и Польшей. Неудачи эти завершены были битвой под Пловцами (1331), которая нанесла первый чувствительный удар могуществу крестоносцев.

На северо-восточной границе своего государства Гедымин приобрел союзников среди немецкого населения прибалтийского края и, при посредстве этих союзников, вступил в сношения с германскими городскими общинами и с папой.

Еще в конце XIII столетия в прибалтийских областях, занятых немцами, между последними возникли недоразумения, разгоревшиеся в продолжительную междоусобную борьбу, участие в которой приняли великие князья литовские. Немецкие поселения в прибалтийских областях не принадлежали исключительно Ливонскому ордену: богатый город Рига, основанный ганзейскими купцами, считал себя независимым от ордена и признавал только верховный патронат рижских архиепископов; орден, со своей стороны, смотрел на независимость этого города как на обстоятельство, невыгодное для развития своих государственных стремлений; потому магистры приняли заблаговременно меры для того, чтобы подчинить себе Ригу: выхлопотав привилегию в этом смысле от императора Рудольфа (в 1274 г.), они стали мало-помалу предъявлять свои притязания на господство над Ригой; они укрепили свою резиденцию в городе, выстроили в разных местах крепостные башни, содержали в них сильный гарнизон и затем, стали стеснять городские права и захватывать городские угодья: мельницы, рыболовные затоны и т. д. Архиепископы и магистрат Риги протестовали против действий ордена и несогласие возрастало с постоянно усиливавшимся раздражением, наконец, в 1297 году оно разразилось междоусобной войной. Горожане, вследствие столкновения с орденом по поводу права постройки моста на Двине, бросились на орденский замок в Риге, взяли его приступом и разрушили до основания, равно как и три другие укрепленные башни, построенные крестоносцами, затем они разрушили орденские мельницы и рыболовные заводы и перебили или бросили в тюрьму всех захваченных в городе рыцарей. Когда магистр ливонский Бруно стал собирать войско для усмирения города, то граждане обратились за помощью к литовцам. Великий князь Витень явился в начале 1298 года в качестве союзника Риги; соединившись с городским ополчением, он взял замок ордена Каркус и разорил его, затем нанес крестоносцам чувствительное поражение на устье реки Трейдеры и, страшно опустошив владения ордена, ушел в Литву, обремененный богатой добычей. В следующем году, впрочем, дела ордена приняли более для него благоприятный оборот: получив подкрепление от прусских крестоносцев, ливонские рыцари разбили, в свою очередь, у Неймюля соединенные силы Риги и литовцев, захватили в плен архиепископа и, овладев его замком в Риге, ограбили всю его казну и имущество и наложили тяжелую контрибуцию на владения архиепископа и города. В 1300 году между архиепископом и орденом заключено было перемирие, в силу которого рыцари уступили городу свой замок в Риге, горожане же обязались разорвать союз с литовцами и никогда его не возобновлять. Впрочем, перемирие это было непродолжительно; целая четверть столетия, следовавшая за тем, прошла то в открытой вражде ордена с городом, то в юридической борьбе между ними: архиепископ и магистрат Риги приносили постоянно жалобы папе на поступки ордена: наряду с перечнем обид, наносимых им рыцарями, они поставляли на вид, что поведение ордена, его алчность и стремление к захватам составляют главную причину, препятствующую обращение литовцев в христианство; они указывали на то, что, вследствие насилий и вымогательств ордена, бывший литовский король Мендовг отступил от христианства и что поведение ордена постоянно поддерживает среди литовцев нерасположение и ненависть к христианам и роняет в их мнении нравственные основы христианства. Рыцари, в ответ на эти обвинения, утверждали, что, напротив того, литовцы пребывают в язычестве только потому, что миссионерская деятельность ордена встречает постоянное противодействие вследствие интриг рижского магистрата, что город и архиепископ, руководимые личными побуждениями, поддерживают упорство литовцев и не стыдятся заключать с язычниками союзы, направленные во вред христианскому ордену. Папская курия среди этих противоречивых жалоб, руководясь различными влияниями й побуждениями, колебалась в решении спорного дела: папы иногда находили крестоносцев совершенно правыми и строго порицали рижских архиепископов, то склонялись к их доводам, высказывали неодобрение поступкам ордена и предписывали последнему переменить образ действий: в 1309 году папа наложил даже интердикт на орден и снял его только по истечении трех лет, смягчившись богатыми подарками, которыми сановники ордена щедро осыпали Авиньонский двор. Со времени первого вмешательства Витеня во внутренние междоусобия немецкого населения в Ливонии, в течение двадцати лет литовские князья не принимают в них участия; обстоятельство это объясняется, вероятно, тем, что в 1307 году Витень был задобрен ливонскими рыцарями уступкой в его пользу верховного права на Полоцк и его территорию; затем Витень и Гедымин должны были обратить все силы для борьбы с прусскими крестоносцами. Влияние Гедымина на ливонские дела возобновилось в 1322 году по инициативе рижского магистрата, восстановившего связи с Литвой. До нас дошло послание, отправленное в этом году Ригой к Гедымину, в котором магистрат, жалуясь на притеснения ордена, просит великого князя литовского не заключать перемирия с крестоносцами, без участия в договоре архиепископа и магистрата, и извещает его, что папа будто признал уже архиепископа и город независимыми от ордена владельцами. Между тем, в действительности дело приняло в то время совершенно другой оборот: в Авиньоне разбиралась в присутствии Иоанна XXII многолетняя тяжба ордена с Рижским архиепископом, и папа, поддавшись влиянию красноречивого ливонского магистра Карла фон Трир, признал несправедливыми все обвинения, возводимые на орден его противниками. Архиепископу и гражданам Риги необходимо было добыть новые, более веские доказательства в свою пользу и убедить документально все христианство в том, что поведение ордена составляет единственное препятствие к распространению Евангелия среди литовцев; возобновив сношения с Гедымином, магистрат надеялся получить от него нужные доказательства. Гедымин, со своей стороны, желал поддержать сношения с Ригой, рассчитывая приобрести союзников среди враждебных ордену духовных владетелей и городских общин Ливонии и всего Балтийского поморья и, при их посредстве, принудить орден к заключению мира с Литвой, — вместе с тем союз этот нужен был Гедымину и для другой цели: он имел в виду вызвать в Литву с Запада колонистов и таким образом содействовать насаждению в Литве зачатков западной культуры. Вследствие таких обоюдных побуждений между великим князем литовским и магистратом города Риги установилась дружелюбная дипломатическая переписка. Результатом ее были четыре грамоты, опубликованные гражданами города Риги в Западной Европе в течение лета 1323 года. Грамоты эти, написанные от имени Гедымина, адресованы были к папе, к ордену доминиканцев, к ордену миноритов и, четвертая, к городам Любеку, Ростоку, Штральзунду, Гейсвальду, Штетину, а также к жителям острова Готланда. В послании к папе Гедымин изъявлял полную готовность принять св. крещение, утверждая, что он воздерживался от этого заявления поныне исключительно потому, что орден крестоносцев препятствовал ему войти в сношения с папой, перехватывая на дороге его послов и раздражая его подданных против христиан несправедливыми и жестокими поступками. В грамотах, адресованных к орденам доминиканскому и францисканскому, Гедымин просил прислать в Литву проповедников и священников, знающих литовский язык, для распространения христианского учения в его землях; он изъявлял готовность строить для проповедников христианские храмы, по образцу уже существующих в Вильне и Новогродке трех церквей, при которых были общины доминиканцев и францисканцев. Затем Гедымин пояснил в этих посланиях, что он обращается с просьбой о присылке миссионеров к названным орденам потому, что не желает допускать в свои владения алчных и жестоких священников, посылаемых в литовские земли крестоносцами. Наконец, в послании к прибалтийским городам и землям великий князь предлагал их жителям право свободной торговли в областях Великого княжества Литовского и, извещая их о своем желании обратиться в христианство, вызывал в Литву колонистов всех сословий: рыцарей, ремесленников и земледельцев, обещая обеспечить вполне их права и наделить их обширными льготами и поземельной собственностью.

Эти грамоты Гедымина разосланы были по назначению Рижским магистратом, представители которого давали ручательство, от имени своего города, в их подлинности: послание к папе привез в Авиньон какой-то рижский монах; он заявил, что литовский посол, везший грамоту, был задержан на пути крестоносцами и брошен в тюрьму, но, тем не менее, бывшая при нем грамота доставлена была в Ригу, и магистрат распорядился насчет отправки ее по адресу. Рижский архиепископ подтвердил это показание монаха. Опубликованные таким образом грамоты Гедымина произвели сильное впечатление на Западе. Папа уведомил французского короля особым посольством о радостной вести для всего христианства — о предстоящем крещении литовского народа; затем он отправил грамоту к магистру крестоносцев, в которой, извещая его об обращении великого князя литовского, предписывал прекратить военные действия против Литвы. Гедымина папа известил о благосклонном приеме его послания и заявил ему, что вскоре отправлены будут легаты, которым специально поручено будет принять все меры, необходимые для споспешествования обращению Литвы в христианство. Не ожидая прибытия папских легатов и повинуясь предписанию папы, духовные владетели Ливонии поспешили заключить мир с Гедымином. В договоре этом, состоявшемся в октябре 1323 года, приняли участие: Рижский архиепископ, епископы: Эзельский, Дерптский и Ревельский, магистрат города Риги и датский начальник города Ревеля. Поневоле к договору присоединились и ливонские рыцари, не посмевшие сопротивляться папскому повелению и общественному мнению ливонского населения. Вообще, после обнародования грамот Гедымина, когда весть о предстоявшем его обращении стала общеизвестной на Западе, орден крестоносцев поставлен был в весьма затруднительное и ложное положение: все жалобы и обвинения Рижского архиепископа и магистрата подтверждались теперь с новыми, подавляющими подробностями в грамотах великого князя литовского. Представители ордена, ввиду всеобщего, весьма невыгодного для них, настроения общественного мнения, потеряли голову и в первое время не знали, какой следует им принять образ действия: они то пытались заподозрить подлинность опубликованных грамот, то уверяли папу в том, что они нисколько не препятствовали Гедымину сноситься с ним, то старались, при посредстве прусских епископов, помешать заключению мира с Литвой, то, потом, выслали своих уполномоченных для подписи мирного трактата, то, наконец, пытались засвидетельствовать свою невинность посредством удостоверения, полученного ими от провинциала прусских миноритов: но ни в Авиньоне, ни вообще на Западе, эти попытки ордена не пользовались доверием; своекорыстие ордена, его наклонность к интригам, его жестокость и алчность считались теперь вполне обличенными и доказанными; повсеместно указывали на грамоты Гедымина, как на несомненное доказательство коварства рыцарей; вскоре, в дополнение к четырем первым, появились две новые: в одной из них великий князь излагал подробно все обиды и несправедливости, которым он подвергался со стороны рыцарей; в другой он уверял папу в том, что он уверовал давно уже в догмат Св. Троицы и убежден в верховном значении папы, как единственного наместника Христова на земле. Понуждаемый этими грамотами, папа, наконец, отправил легатов в Литву в июне 1324 года. Начальниками миссии назначены были: Варфоломей, епископ Алетский, и Бернард, аббат бенедиктинского монастыря св. Теофила в Пюи. Снабженные папской напутственной инструкцией и верительными письмами ко всем христианским владетелям, легаты прибыли в Ригу 22 сентября 1324 года; они утвердили папской властью договор, заключенный с Гедымином духовными и светскими владетелями Ливонии, и копию этого договора сообщили магистру прусских крестоносцев, присовокупив к ней угрозу наложить вечный интердикт на всякого, кто не исполнит в точности всех обязательств трактата; затем они приступили к исполнению главной задачи своей миссии и с этой целью отправили посольство к Гедымину, желая установить с ним прямые сношения и условиться о мерах относительно введения христианства в Литву.

Посольство, отправленное легатами, прибыло в Вильно 3-го и выехало оттуда обратно в Ригу 25 ноября 1324 года. Интересный отчет о сношениях этого посольства с Гедымином, составленный тем же монахом, который доставил было грамоту великого князя в Авиньон и теперь состоял важнейшим членом посольства, дошел до нас вполне; он разъясняет весьма подробно истинный смысл гедыминовых грамот и указывает довольно ясно ту долю посторонних к ним наростов, которые придали всему делу характер сношений, предпринятых будто с целью обращения литовцев в христианство.

Из отчета посольства оказывается, что все грамоты действительно были писаны от имени Гедымина, но изъявление желания принять крещение было в них помещено без ведома великого князя. В Вильне находились тогда два католических монастыря — доминиканский и францисканский — и между обоими орденами существовало сильное соревнование и зависть относительно влияния при дворе великого князя, который, в случае сношений с западными соседями, прибегал к помощи монахов этих монастырей, пользовался их советами и услугами, в качестве секретарей, для составления грамот на латинском языке; содержание грамот он диктовал по-литовски, переводчик же его, монах Гинникин, передавал их содержание по-немецки секретарям, те же с его слов составляли грамоты на латинском языке.

Когда получено было первое дружелюбное письмо от Рижского магистрата, Гедымин поручил составление ответных грамот францисканцам: Бертольду и Генриху, услугами которых он пользовался в то время. Вероятно, по их совету написаны были грамоты не только в Ригу, но также к папе, к монашествующим орденам и к прибалтийским городским общинам; при составлении этих грамот секретари, вероятно, подчинившись внушениям рижского посольства, переменили смысл посланий: пользуясь некоторыми почтительными выражениями, употребленными великим князем по отношению к папе, а также заявлением обещания полной веротерпимости по отношению ко всем христианам, покровительства для миссионеров и значительных льгот для призываемых в Литву колонистов, секретари придали этим выражениям такой смысл, будто Гедымин поручил им просить папу о принятии его в лоно христианской церкви; мистификация эта не могла в первое время быть раскрытой даже в Риге при передаче грамот магистрату, так как посол Гедымина, может быть вследствие заблаговременно подготовленной интриги, был задержан на пути и остался в плену у крестоносцев, между тем как доверенные ему грамоты неведомым путем доставлены были по назначению. Впрочем, неясный слух о какой-то проделке, случившейся с текстом грамот, достиг, как кажется, вскоре до Гедымина; по крайней мере известно, что в конце 1323 года он удалил от своего двора францисканцев и стал обращаться за советами и помощью к доминиканскому монаху Николаю [45].

Но когда в ноябре 1324 года послы легатов явились в Вильно, то мистификация обнаружилась. В торжественной аудиенции послы изложили великому князю весь ход переговоров его с папою, и, указав на цель приезда легатов в Ригу, спросили, пребывает ли он в намерении принять святое крещение? Тогда Гедымин, в свою очередь, предложил вопрос, известно ли послам содержание его послания к папе? И просил их повторить это содержание. Услышав о том, будто им дано было обещание креститься, Гедымин возразил: «Я этого не приказывал писать; если же брат Бертольд написал, та пусть ответственность падает на его голову. Если когда-либо имел я намерение креститься, то пусть меня сам дьявол крестит! Я действительно говорил, как написано в грамоте, что буду почитать папу как отца, но я сказал это потому, что папа старше меня: всех стариков — и папу, и Рижского архиепископа, и других, я почитаю как отцев; сверстников своих я люблю как братьев, тех же, кто моложе меня, я готов любить как сыновей. Я говорил действительно, что дозволю христианам молиться по обычаю их веры, русинам по их обычаю и полякам по своему; сами же мы будем молиться Богу по нашему обычаю. Все мы ведь почитаем одного Бога»! Затем великий князь, по словам посольского отчета, стал упрекать христиан, поставляя на вид дурные поступки ордена. В следующее утро княжеский тиун, в присутствии послов, производил розыск о том, кто из францисканцев совершил подлог в грамоте, и предложил послам вопрос относительно того, желают ли они подтвердить договор, заключенный Гедымином с городами и духовными владетелями прибалтийского края? Послы ответили, что они не имеют достаточных полномочий для того, чтобы дать удовлетворительный ответ на этот вопрос, и предложили Гедымину отправить своих послов в Ригу к легатам. Предложение это было принято, и послы легатов возвратились в Ригу в сопровождении знатного литовского боярина, который заявил публично, в присутствии многих духовных и светских лиц, «что в грамотах, писанных от имени Гедымина, никогда с его ведома не было заявлено о желании принять крещение; что такого рода заявлений он никогда не посылал ни к папе, ни к поморским городам; что, напротив того, великий князь всегда желал, и желает в настоящее время остаться верным той религии, которую исповедывали и в которой скончались его предки». Заявление это подтвердили послы легатов, ездившие в Вильно для переговоров с Гедымином. Таким образом, папские легаты убедились, что они были невольной жертвой обнаружившейся теперь мистификации: положение, в котором они находились, показалось им весьма неловким, и потому они поспешно оставили Ригу, не сделав никаких новых распоряжений, касающихся отношений к Литве. Уже 7 декабря 1324 года они отправились в обратный путь.

Таким образом, главная цель сношений папы с Гедымином не была достигнута, тем не менее результаты этих сношений были весьма выгодны как для Гедымина, так и для граждан города Риги: договор, заключенный между ними в 1323 году, был утвержден от имени папы его легатами, и крестоносцам было предписано соблюдать в точности его статьи. После отъезда легатов и Гедымин, и другие участники договора считали его вполне действительным; одни только крестоносцы признавали его для себя необязательным, утверждая, что обязательства договора недействительны вследствие отказа великого князя принять крещение; они немедленно возобновили военные действия: стали грабить, убивать и захватывать в плен жителей пограничных округов Литвы; в начале 1325 года опустошили пограничную часть Полоцкой земли, перехватывали и заключали в тюрьму послов, отправляемых Гедымином в Ригу, и одного из них повесили. Все перечисленные поступки ордена Гедымин поставлял на вид своим ливонским союзникам, и угрожал со своей стороны также расторгнуть договор и предпринять ряд опустошительных набегов на Ливонию. Побуждаемый этими упреками и пользуясь ими против крестоносцев, Рижский архиепископ в начале апреля 3325 года торжественно отлучил Ливонский орден от церкви и обнародовал окружное послание, в котором излагались причины этой меры: перечислив все неблаговидные поступки, совершенные ливонскими рыцарями в прежнее время, архиепископ указывал на то обстоятельство, что орден, нарушив мир, заключенный сообща с Великим княжеством Литовским и утвержденный папою, поколебал в глазах Гедымина значение папского авторитета, раздражил его вообще против христиан и, таким образом, заставил отказаться от заявленного им намерения принять св. крещение; сверх того, крестоносцы притесняют и обижают епископов, хлопотавших об обращении литовцев в христианство и свято сохраняющих договор, санкционированный папскими легатами.

Таким образом, в Ливонии с новой силой вспыхнула междоусобная война между орденом, с одной стороны, епископами и городскими общинами, опиравшимися на союз с Гедымином, — с другой; война эта была несчастна для ордена: в 1328 году рижские граждане взяли приступом и разорили построенную крестоносцами крепость Дюнамюнде, а когда, в следующем году, сильное войско крестоносцев стало угрожать Риге, то магистрат отправил послов к Гедымину, предлагая ему уступить четыре крепости, принадлежавшие городу на берегах Двины, взамен за деятельную помощь для окончательного истребления ордена. Гедымин с большим войском переправился через Двину и страшно опустошил владения ордена: рижские граждане во все время этого похода снабжали его войско продовольствием и проводниками. Поход этот действительно принудил орден к решительным уступкам: в марте 1330 года ливонский магистр Эбергард фон Мунгейм заключил договор с архиепископом и городом Ригою. Орден признал полную их независимость, отказался от постройки укреплений в черте города Риги и обязался на свой счет восстановить все городские заводы и постройки, разрушенные крестоносцами во время многолетней войны с горо* дом. Очевидно, силы Ливонского ордена были исчерпаны в борьбе, могущество его было ослаблено и противовес его власти, поддержанный Гедымином в лице духовных владетелей и городских общин Ливонии, отнимал у него возможность на будущее время причинять существенный вред Великому княжеству Литовскому. Действительно, в продолжение последнего десятилетия княжения Гедымина мы не встречаем упоминания о сколько-нибудь серьезном предприятии ливонских рыцарей против литовских земель.

Относительно других иноземных сношений Гедымина, мы находим в источниках только немногочисленные известия об отношениях Великого княжества Литовского к Золотой Орде. Не придавая никакого значения весьма поздним и неясным преданиям о мнимых походах Гедымина к подножию Кавказских гор, мы находим сведение правдоподобное, хотя не вполне достоверное, о том, что в борьбе с крестоносцами Гедымин пользовался по временам помощью вспомогательных татарских отрядов. В русских летописях записаны, крометого, известия о двух набегах татар на Литву, хотя не указаны ни причины, ни размеры этих столкновений [46]; наконец в одном из упомянутых выше ливонских актов есть намек на то, что в ноябре 1324 года в Вильне находилось татарское посольство, о цели присылки которого данный источник не упоминает. Скудость этих известий вытекает из естественного положения отношений Великого княжества Литовского к Орде в данное время. В княжение Гедымина отношения эти могли быть только отрывочны и случайны, потому что еще широкая полоса русских земель отделяла Великое княжество Литовское от ордынских кочевий.

О внутренней деятельности Гедымина и о влиянии его на устройство и распорядок Великого княжества Литовского до нас дошли весьма скудные сведения. Кроме черт, упомянутых выше: усовершенствования военного дела, постройки крепостей, старания привлечь западных колонистов в Литву, мы можем отметить еще два выдающихся, по указаниям источников, факта, свидетельствующих о прогрессивном развитии в данное время форм внутреннего быта Великого княжества Литовского: это — возникновение первых значительных городов и мирное распространение христианства, пользовавшегося полной веротерпимостью со стороны великого князя.

Об основании городов до нас дошли предания в виде поздних легендарных рассказов; по словам этих преданий, Гедымин основал город в Троках, неприступное местоположение которых на острове, среди озера, обратило на себя его внимание, и вслед за тем построил другой город — Вильно, будущую столицу Великого княжества Литовского. Гедымин поочередно основывал свою резиденцию в обоих городах, обвел их укреплениями, построил замки, покровительствовал росту их населения, и, сделав их центром управления обширным уже тогда Литовским государством, придал им значение первенствующих городов.

В конце его княжения столица окончательно утвердилась в Вильне, благодаря важному для литовцев значению, которым пользовался этот город, ставший в начале XIV столетия религиозным центром всего литовского племени. Центральное святилище литовских богов, называемое Ромове, место жительства верховного жреца Криве-Кривейте, находилось первоначально в прусской области Надравии; после покорения этой области крестоносцами, Криве-Кривейте переселился на правый берег Немана, и Ромове перенесено было на устье р. Дубиссы в Неман; но и это новое святилище подверглось вскоре нападениям крестоносцев, и в 1294 году было разрушено Pагнитским комтуром Людвиком фон Либенцель. Тогда Ромове было перенесено в более безопасное и удаленное от крестоносцев место, лежавшее почти на границе литовских и русских земель, входивших в состав Великого княжества. При устье речки Вильны (Волна) в реку Нерию или Нергис (впоследствии Вилия) на холме Свентирога находилось издревле уважаемое литовцами святилище, на котором горел неугасаемый огонь из дубовых ветвей и где сожигали знатных покойников. Святилище это было основано, по словам народного предания, древним местным благочестивым князем — Свентирогом [47]. Сюда бежал Криве-Кривейте с коллегией окружавших его жрецов после разрушения принеманского Ромове, и с его поселением Свентирогово святилище приобрело значение религиозного племенного центра. Это обстоятельство и побудило, вероятно, Гедымина основать город около святилища и перенести туда столицу из новооснованных им Трок. Во всяком случае, из слов легенды видно, что основание Вильны к переход великого князя на жительство в этот город случились после переговоров Гедымина с первосвященником Лиздейком и вследствие предсказаний, будто бы провозвещенных последним.

Придавая, таким образом, народному литовскому культу значение государственной религии, Гедымин тем не менее относился с полной веротерпимостью к христианам всех исповеданий, жившим в пределах его княжества; мы не только не встречаем, даже в летописях, составленных крестоносцами, намеков о каком бы то ни было стеснении христиан, но, напротив того, в грамотах Гедымина и в переговорах с бывшими у него послами он ясно высказывает свое стремление не только не стеснять христиан, но даже оказывать им возможное покровительство. Из отчета посольства, ездившего в Вильно з 1324 году, мы знаем, что в этом городе существовали две католические церкви и при них монастыри: доминиканский и миноритский; третий монастырь, также миноритский, находился в прежней столице великих князей — в Hовогродке-Литовском. Католические монахи пользовались почетом при дворе великого князя и призывались для участия в его совете. Отношения Гедымина к православной церкви носили также характер терпимости: во всех русских областях, принадлежавших княжеству Литовскому, православие пользовалось совершенной свободой и церковь управлялась Полоцким владыкою, который свободно сносился с митрополитом и принимал участие в поместных соборах русского духовенства [48]. Поселившееся в Вильне русское население имело свою церковь, во имя св. Николая, построенную, по преданию, еще при жизни Гедымина. Наконец, дружелюбное отношение великого князя к православию выразилось в быту его собственного семейства: почти все сыновья Гедымина женаты были на русских княжнах, а один из них — Глеб-Наримунт принял св. крещение по православному обряду еще при жизни отца.

В 1341 году, по свидетельству русских летописей, Гедымин погиб при осаде одной из крепостей, воздвигнутых крестоносцами, сраженный выстрелом из огнестрельного оружия, в первый раз примененного крестоносцами к военному делу [49]. Семь сыновей Гедымина распределили между собой, в качестве уделов, земли Великого княжества Литовского.

III

ОЛЬГЕРД И КЕЙСТУТ

1341 — 1377

Гедымин оставил многочисленное семейство: летописи сохранили имена семи его сыновей и сведения о пяти его дочерях. Преследуя постоянно политические цели, направленные к укреплению и расширению своего государства, Гедымин подчинил этим целям свои семейные отношения: из дошедших до нас сведений о брачных связях его детей видно, что все эти связи были заключены по указаниям политического, по большей части верного, расчета. Выдавая замуж дочерей и женя сыновей, Гедымин имел постоянно в виду или укрепление посредством брака необходимого для Литвы союза, или надежду на приобретение прав по наследству на ту или другую область, порубежную с его государством.

Из пяти дочерей Гедымина одна, как уже было указано, была замужем за Давидом, гродненским старостой; брак этот вводил в круг великокняжеской семьи самого выдающегося представителя русской народности в Великом княжестве Литовском и, таким образом, скреплял необходимое единение двух национальных начал, входивших в состав этого государства. Брак другой дочери Гедымина, Альдоньг (в крещении Анны) упрочил весьма важный для Литвы союз с Польшей, посредством которого Великое княжество приобрело прочную опору в борьбе с крестоносцами. Третья дочь Гедымина, имя которой не сохранилось в источниках, выдана была в замужество в 1331 году за Болеслава Тройденовича, мазовецкого князя из Черской линии [50]. Кроме союза с соседней Мазовией, весьма важного для Литвы, так как страна эта лежала в углу между владениями литовскими и землями Тевтонского ордена, брак этот имел еще другое, более важное, хотя и отдаленное значение; в то время в Галиче княжил последний представитель старшей линии рода Даниила Романовича, князь Юрий II Андреевич. Князь этот не имел потомства и, после его смерти, право на Галицкое и Владимирское княжения могли заявить потомки Даниила по женской линии; это право могли предъявить две княжны Даниилова рода: двоюродная сестра Юрия II, дочь князя Льва Юрьевича луцкого, и родная сестра Юрия II — Мария Андреевна; первая из них была замужем за Любартом Гедыминовичем и, таким образом, передавала свои права литовскому княжескому роду, вторая была жена князя Черского — Тройдена Болеславовича [51]; единственный ее наследник и был Болеслав Тройденович, родство с которым, в случае его безпотомной смерти, скрепляло права на галицкое наследство, приобретенные уже отчасти браком Любарта.

Браки двух других дочерей Гедымина устанавливали связи его дома с княжеским родом, владевшим в северо-восточной Руси; между тем, как одна из них, Айгуста (в крещении Анастасия), была супругой великого князя московского Симеона Ивановича [52], другая, Мария, отдана была в замужество за представителя той ветви русского княжеского рода, которая оспаривала у в. к. московских господство над северовосточной Русью — она была женой тверского князя Дмитрия Михайловича [53].

Такое же политическое значение имели браки двух сыновей Гедымина, сведения о которых сохранились в источниках: Ольгерд Гедыминович еще в 1318 году женился на княжне Марии Ярославовне витебской, и уже в 1320 г. наследовал Витебское княжение после смерти тестя. В 1325 году, после смерти луцкого князя Льва Андреевича, восточная Волынь досталась его зятю Любарту Гедыминовичу.

Таким образом, брачные связи детей Гедымина ввели литовский княжеский род в семейный круг владетельных династий в двух соседних с Литвой государствах, упрочили союзы с этими государствами и наметили политические цели, к которым должно было стремиться Великое княжество Литовское.

К несчастью, однако, для Литвы, важнейший из предложенных политических интересов — дело о галицком наследии, возникло почти одновременно со смертью Гедымина и, вследствие колебаний, которым подверглась верховная власть в Великом княжестве Литовском, не могло быть поддержано сыновьями Гедымина с достаточной энергией.

Порядок престолонаследия в Великом княжестве Литовском не был установлен ни законом, ни обычаем; вследствие этого в течение пяти лет после смерти Гедымина (1341 — 1345) государственное начало, об укреплении которого он постоянно заботился, подвергается значительной опасности; Литовское государство находится на пути к разложению на мелкие самостоятельные уделы, подобно тому как разложилось некогда государство Владимира святого. По мере увеличения своих владений Гедымин раздавал в управление членам своего семейства отдельные области, входившие в состав Литовского государства, признавая за ними права удельных князей, зависимых от главы рода [54].

Таким образом, после смерти Гедымина Великое княжество Литовское оказалось распределенным на 8 уделов между его семью сыновьями и братом. Уделы эти заключали в себе следующие земли: брат Гедымина, Воин, владел Полоцким княжением. Удел старшего из Гедыминовичей, Монвида, состоял из Кернова (по преданию, древней литовской столицы, еще во время княжения Рынгольта), лежавшего в собственной Литве, на реке Вилии, к северу от Вильна, и из Слонима в Черной Руси, тянувшего некогда к Новоград-Литовскому княжению. Другой сын Гедымина, бывший кормленник Великого Новгорода, Наримунт, владел в долине Припяти княжением Пинским и Туровским. Третий Гедыминович — Кориат княжил во всей Черной Руси, за исключением Слонима, до берегов реки Северной Случи; Новогродок-Литовский и Волковыск были главными городами этого удела. Затем Ольгерду Гедыминовичу достался в собственной Литве городок Крево, тянувшие к которому земли простирались до р. Березины; по ту сторону Березины, далеко на восток, до берегов Угры простиралось княжество Витебское, принадлежавшее также Ольгерду, в качестве вена его жены. Вся западная полоса Великого княжества Литовского, от Жмудского поморья и до границ Волыни — Жмудь, Троки, Гродно и Берестие — составляли удел Кейстута Гедыминовича; область этого удела тянулась узкой и длинной полосой с севера к югу, окаймляя весь западный рубеж Великого княжества, и составляя его военную границу со стороны владений Тевтонского ордена и Мазовии. Любарт Гедыминович еще при жизни отца переселился в землю Волынскую, где с 1325 года он владел Луцким княжеством. Наконец, младший из сыновей Гедымина, Явнутий, как кажется, не наделенный при жизни Гедымина уделом, получил после его смерти те земли, которые находились в непосредственной зависимости от великого князя: стольный город Вильно, с пригородами: Ошмяною, Вилькомиром и Браславом-Литовским.

Руководясь принадлежностью к этому уделу основанной Гедымином столицы и значением земель, входивших в его состав при Гедымине, как территории непосредственно подведомственной великому князю, все литовские историки, начиная с Быховца и Стрыйковского и до Нарбута и Стадницкого включительно, считают Явнутия преемником Гедымина в качестве великого князя, пользовавшегося будто верховной властью над остальными братьями и их уделами [55]. Предположение это невероятно само по себе, так как трудно допустить, чтобы князья, довольно уже пожилые, опытные в управлении областями и в военном деле, владевшие притом уделами, гораздо более обширными, чем удел Виленский, согласились признать главой рода юношу, едва достигшего совершеннолетия и младшего по рождению. Но, кроме того, если обратим внимание на события, случившиеся в промежуток времени с 1341 по 1345 год, то убедимся, что ни имени, ни влияния Явнутия на эти события источники вовсе не упоминают. Каждый из удельных князей действует самостоятельно, по личному усмотрению, иногда в союзе с другими родственниками, иногда отдельно; он заключает договоры с соседними государствами, предпринимает военные походы и т. д., ссылки на зависимость их от великого князя или на руководство последнего (как это случалось постоянно раньше, при Гедымине, и позже, при Ольгерде) мы нигде не встречаем.

Потому гораздо правдоподобнее кажется нам положение, что в данный промежуток времени никто из наследников Гедымина не пользовался старшинством и достоинством великого князя, пока два самые сильные и даровитые из сыновей Гедымина — Ольгерд и Кейстут — не вступили в соглашение с целью прекратить неопределенный, возникший за смертью отца, порядок, грозивший разложением образовавшемуся при нем государству и ослаблявший силы последнего ввиду угрожавшей со стороны крестоносцев решительной опасности.

В подтверждение высказанного положения, рассмотрим все события указанного времени, насколько сведения о них сохранились в источниках.

Непосредственно после смерти Гедымина старший из его сыновей, Монвид, предпринял поход против прусских рыцарей, вытеснил их из Жмуди и, ворвавшись двумя отрядами в Пруссию, разбил крестоносцев в нескольких стычках и опустошил значительную полосу их владений. Магистр Людольф Кениг заключил с ним перемирие, которого условия не дошли до нас; известно только, что в переговорах Монвида с крестоносцами принимали участие Ольгерд и Кейстут. Немецкий хронист, передавший это известие, не упоминает имени Явнутия и считает Монвида великим князем литовским.

В то же время Любарт Гедыминович начал многолетний спор с Казимиром польским за наследие галицких князей. В 1340 году скончался во Львове после непродолжительного княжения Болеслав Тройденович мазовецкий. Немедленно после его смерти Казимир занял Перемышльскую землю, полонив изменнически важнейших представителей этой области [56], и, затем, быстро двинувшись ко Львову, овладел этим городом. Источники не сохранили подробностей первоначальной борьбы Любарта с поляками; знаем только из позднейших указаний, что он успел завладеть Владимиром-Волынским, Кременцем и Белзом; затем захвачен был Казимиром изменой в плен и освободился из него благодаря посредничеству Кейстута. Занятые им города он удержал, однако, в своем владении, хотя не имел достаточных сил для того, чтобы отнять у поляков Львовскую и Перемышльскую земли [57]. Вероятно, в связи с борьбой Любарта с Казимиром за Волынь стояли набеги литовцев на Мазовию, предпринимавшиеся, по-видимому, с общего согласия Кейстута, Ольгерда, Любарта и Корибута в 1340 и последующих годах. В рассказе летописцев об этих набегах имя Явнутия также не упоминается.

В 1341 году Ольгерд предпринял, совершенно независимо от остальных братьев, поход на Можайск, желая возвратить этот город своему союзнику, смоленскому князю. Попытка литовцев взять этот город не увенчалась успехом; они овладели только пригородом Тешиновым и, попленив Можайскую волость, возвратились в Витебск.

В следующем году Ольгерд принял еще более деятельное участие в русских делах. В конце 1341 года вспыхнула было война между Псковом и ливонскими рыцарями; последние захватили в Лытгольской земле «на миру» пять псковских послов и убили их; княживший тогда во Пскове Александр Всеволодович отправился было в поход на немцев, но у него возникли какие-то несогласия с псковичами; он поспешил заключить с рыцарями перемирие и, бросив Псков, уехал в Новгород. В течение всей зимы 1341 — 1342 года происходили мелкие набеги и стычки вдоль ливонско-псковской границы. Между тем рыцари стали готовиться к решительному походу на Псков и, желая обеспечить себя во время этого похода, выстроили на границе, на псковской земле, крепость Новый городок (Нейгаузен). Псковичи, предвидя опасность, просили помощи у Великого Новгорода, но между обеими общинами существовал разлад вследствие стремления Пскова к полной самостоятельности по отношению к бывшей своей метрополии; потому новгородцы медлили ответом, по свидетельству же псковских летописей, вовсе отказали в помощи; тогда псковичи «отвергшеся Новгорода», обратились за помощью в Витебск к Ольгерду; витебский князь действительно явился во Псков в сопровождении брата Кейстута и с вспомогательным отрядом полочан. Передовой его полк, отправленный к ливонской границе под начальством литовского воеводы Юрия Витовтовича, наткнулся внезапно на сильную немецкую рать, вошедшую уже в псковские пределы; после неудачной стычки князь Юрий отступил к Изборску и затворился в этом городе, где был осажден рыцарями. Между тем Ольгерд, следовавший за передовым полком с главными силами псковско-литовскими, узнав о случившемся, приказал своему войску переправиться назад через реку Великую и выжидать дальнейших событий во Пскове; литовские князья остались с небольшим отрядом на левом берегу реки Великой, наблюдая за движениями немцев. Здесь, во время ночной рекогносцировки, убит был сын полоцкого князя, Любко Воинович, въехавший неосторожно «самдруг» в ряды немецкого отряда. Изборяне, между тем, просили настоятельно помощи, но Ольгерд отказался идти на выручку городу, уговаривая осажденных избегать «крамолы» и дружно отстаивать город в течение нескольких дней, утверждая, что немцы сами оставят осаду. Во Пскове сильно негодовали на бездействие литовского князя, но, тем не менее, высказанные им соображения вполне оправдались: после девятидневной осады ливонский магистр Бурхард фон Дрейлевен сжег пороки и запасы провианта и, поспешно сняв осаду, удалился в Ливонию. Объяснение поведения Ольгерда и бегства ливонцев из-под Изборска мы находим в летописи Виганда из Марбурга; по его свидетельству, вследствие распоряжений Ольгерда три сильные отряда литовцев переправились в различных местах через Двину и принялись страшно опустошать Ливонию; они отступили с большой добычей и многочисленными пленниками лишь тогда, когда получили известие о возвращении магистра в Ливонию. Избавившись от немецкого нашествия, псковичи упрашивали Ольгерда принять крещение и остаться княжить во Пскове; но Ольгерд отклонил от себя это предложение и указал псковичам на сопровождавшего его старшего сына — Вингольта, носившего уже тогда молитвенное христианское имя Андрея. Молодой княжич крестился и «псковичи посадиша его на княжение у святыя Троицы во Пскове»; Ольгерд затем удалился, обещая, в случае нужды, оказывать поддержку псковитянам. Но и на этот раз влияние литовских князей на Псков не могло прочно установиться ввиду более для них важных интересов, привлекавших постоянно их внимание к внутренним делам Великого княжества Литовского; вскоре после удаления Ольгерда уехал из Пскова в Литву и князь Андрей; по мнению русских летописей, он бежал от моровой язвы, посетившей Псковскую область в конце 1342 года; гораздо вероятнее, отъезд его находился в связи с событием, случившимся в то время в другой русской области, интересы которой были ближе и важнее для литовских князей: в Полоцке умер брат Гедымина, князь Воин; сын его, Любко, как было указано выше, погиб во время псковского похода, о других же сыновьях Воина источники вовсе не упоминают; таким образом, Ольгерду представилась возможность овладеть упраздненным княжеским столом сильнейшего литовско-русского удела; потому он вызвал сына из Пскова и посадил его в Полоцке, откуда Андрей в течение нескольких лет посылал наместников во Псков. Но в 1348 году Андреев наместник, князь Юрий Витовтович, погиб у Изборска в стычке с немцами; тогда псковичи, недовольные отсутствием князя, сказали ему: «Тобе было княже сидети во Пскове на княжении, а наместники тобе Пскова не держати; а ныне, оже тобе не угодно сести у нас, инде собе княжишь, а Псков поверг, то уже еси сам лишил Пскова; а наместник твоих не хотим», затем они «смиришася с Новгородцами».

Во всех почти указанных предприятиях Гедыминовичей Кейстут является участником и пособником братьев; но до нас дошло одно указание и о самостоятельной политической деятельности этого князя. В 1342 году он заключил от своего имени торговый договор с Англией, обеспечивавший свободное право въезда англичанам в его владения.

Таким образом, все перечисленные факты удостоверяют в том, что каждый из удельных князей Гедыминова рода считал себя самостоятельным государем и что никто из них не пользовался значением главы рода и титулом великого князя; положение это не могло долго продолжаться, не угрожая безопасности как всего Литовского государства вообще, так и каждого удела в отдельности. Опасность действительно вскоре явилась со стороны крестоносцев: пользуясь расчленением Литвы и неопределенным положением в ней верховной власти, немецкие рыцари Собирались с силами, рассчитывая нанести решительный удар Литовскому государству. Для того, чтобы обезопасить свои границы со стороны других соседей, они поспешили с ними примириться. В 1343 году заключили договор с Казимиром польским, который, в свою очередь, устремив все внимание на борьбу с Литвой за Волынь и Галицкую Русь, уступил крестоносцам все спорные земли — Кульмскую, Михайловскую, часть Куявии — и отказался в пользу ордена за себя и за своих наследников от всех прав на польское Поморье. Еще раньше, в 1341 году, рыцари покончили спор с датским королем Вальдемаром за Эстонию: они приобрели покупкой эту область вместе с городом Ревелем. Вслед за тем крестоносцы стали готовиться к решительной войне с Литвой: они возобновили на литовской границе разрушенный Гедымином замок Бейербург, построили две другие, более сильные крепости: Юрбург и Мариенбург и приступили к устройству вдоль литовской границы трех военных дорог, укрепленных рвами, палисадами и башнями.

Вместе с тем магистр отправил послов в Германию приглашать в поход военных гостей и вербовать отряды солдат. Призыв этот не остался без последствий. Уже в 1344 году явился в Пруссию первый отряд охотников под начальством Вильгельма, графа Голландии, и, вместе с крестоносцами, опустошил пограничную полосу Литвы. В следующем году крестоносцы ожидали гораздо большего прилива военных гостей.

Очевидно, литовским князьям необходимо было принять со своей стороны решительные меры защиты; меры эти нуждались в общем руководстве и единстве действия, немыслимых при раздроблении Великого княжества на мелкие самостоятельные уделы; необходимо было восстановить власть великого князя и подчинить его главенству всех членов Гедыминова рода. Необходимость эту сознали и решались осуществить, по взаимному между собой соглашению, два самые Даровитые и могущественные из Гедыминовичей: Ольгерд и Кейстут. Эти два брата выдавались среди многочисленной своей семьи политическим развитием и военными дарованиями и, притом, соединены были, по свидетельству современников, тесной дружбой [58]. По личному характеру, по политическим стремлениям, и симпатиям, они, тем не менее, представляли совершенно противоположные типы. Впрочем, эта противоположность не только не мешала им состоять в неразрывном единении, но, напротив того, благодаря их высокому политическому такту они как бы дополняли друг друга взаимно, представляя в совокупности все качества, необходимые для управления Литовским государством в том виде, в каком оно осталось после смерти Гедымина.

Ольгерд, по свидетельству современников, отличался по преимуществу глубокими политическими дарованиями: он умел пользоваться обстоятельствами, верно намечал цели своих политических стремлений, выгодно располагал союзы и удачно выбирал время для осуществления своих политических замыслов. Крайне сдержанный и предусмотрительный, Ольгерд отличался умением сохранять в непроницаемой тайне свои политические и военные планы. Северные русские летописи, не расположенные вообще к Ольгерду вследствие его столкновений с северо-восточной Русью, дают ему эпитеты : «зловерный, безбожный, льстивый», но, тем не менее, представляют следующую характеристику этого князя: «сей же Ольгерд премудр бе зело, и многими языки глаголаше, и превзыде саном и властью паче всех: и воздержание имяше велие, от всех суетных отвращашеся, потехи, играния и протчих таковых не внимаше, но прилежаше о державе своей всегда день и нощь; и пиянства отвращашеся: вина, и пива, и меда, и всякого пития пиянственного не пияше, отнюдь бо ненавидяще пиянство, и велико воздержание имяше во всем; и от сего велик разум и смысл приобрете, и крепку думу стяжа, и таковым коварством многи земли и страны повоева, и грады и княжения поймал за себя, и удержа власть велию, и умножись княжение его паче всех, ниже отец его, ниже дед его таков бысть. Бе бо обычай Ольгерда таков, никто же не ведаше его, куды смысляше ратью ити, или на что збирает воинства много, понеже и сами тии воинственнии чинове и рать вся, неведяще куды идяше: ни свои, ни чужий, ни гости пришельцы; в таинстве все творяше любомудре, да неизыдет весть в землю, на неяже хощеть ити ратью; и таковою хитростию искрадываша многи земли, поймал многи грады и страны попленил; не столько силою, елико мудростью воеваше. И бысть от него страх на всех, и превзыде княжением и богатством» [59].

По отношению к национальностям, входившим в состав Великого княжества Литовского, все внимание и все симпатии Ольгерда сосредоточивались на интересах русского населения. По вере, по бытовым привычкам, по семейным связям и по воззрениям Ольгерд всецело принадлежал этой народности и служил ее представителем.

Еще в ранней молодости, за 27 лет до своего вокняжения в Вильне, Ольгерд женился на витебской княжне и переселился в этот город; два года спустя он, после смерти тестя, уже княжил в Витебске; таким образом, большая часть жизни Ольгерда протекла на Руси, среди русского населения и под влиянием русской культуры; влияние это закреплено было составом Ольгердова семейства: после смерти первой жены, Марии Ярославовны витебской, он женился вторично, в 1350 году, на русской же княжне — Улияне, дочери князя Александра Михайловича тверского. По свидетельству современников, из двенадцати сыновей Ольгерда десять были крещены по обряду православной церкви и пять из них упоминаются еще при жизни отца с христианскими именами. Две дочери Ольгерда, сведения о которых остались в летописях, носили также христианские имена, и отданы были в замужество за русских князей [60].

Жены и дети Ольгерда исповедывали православие гласно и свободно: в виленском дворце находилась придворная церковь, в которой молилась семья великого князя; при дворе его жили православные священники, из которых источники упоминают духовника княгини Марии — Нестора и духовника княгини Ульяны Киево-Печерского архимандрита Давида. Обе жены Ольгерда известны были благочестием и храмостроительством: Мария витебская построила церковь в Витебском замке, и другую в городе; ей же предание приписывает построение Пятницкой церкви в Вильне. По словам того же предания, другая жена Ольгерда — Ульяна тверская основала каменную церковь св. Николая в Вильне на месте ветхой деревянной и способствовала сооружению церкви Свято-Троицкой; о благочестии этой княгини свидетельствует дошедшая до нас запись ее в пользу Успенской церкви в Озерищах, обеспечивающая доходы этой церкви уступкой в пользу нее дани из трех волостей.

О крещении в православие самого Ольгерда источники передают разноречивые сведения. По известиям летописей: Быховца и Густинской, он крестился еще до вступления в брак с Марией Ярославной, т. е. в 1318 г.; сведение это подтверждают более или менее отчетливо и другие русские и литовские источники: так, Никоновская летопись, рассказывая о приглашении Ольгерда псковичами на княжение в 1342 году, передает его ответ в следующих словах: «Уже крещен есмь, и христианин есмь, второе креститися не хощу». Стрыйковский сообщает, что он лично видел портрет Ольгерда в замковой Витебской церкви, построенной его женой; конечно, факт этот наводит на мысль, что Ольгерд еще в Витебске был христианином. Неизданный летописец, цитируемый Карамзиным, передает иначе известие о крещении Ольгерда; по его словам, великий князь был крещен и вслед за тем принял схиму непосредственно перед смертью, побуждаемый ревностью к христианству своей жены и ее духовника Давида. Иностранные источники ничего не знают о крещении Ольгерда и даже два из них утверждают, что тело его было сожжено по языческому обряду; последние свидетельства, как более отдаленные по месту и времени своего составления, заслуживают менее доверия, чем сведения литовских и русских летописей; разногласие же последних и неведение иноземцев весьма естественно объясняются политическим тактом, сдержанным и скрытным характером Ольгерда, который, исповедывая христианство, старался придать этому факту частный, негласный характер ввиду сильной еще тогда в Литве языческой партии. Такое, весьма вероятное, объяснение предлагает Коялович относительно рассматриваемого вопроса.

В политической деятельности Ольгерда постоянно преобладает преданность русским интересам: предоставив Кейстуту защиту литовских границ от крестоносцев и оказывая ему помощь только в важных и решительных случаях, Ольгерд постоянно занят отношениями к Руси и усилиями, направленными к тому, чтобы собрать под своей властью возможно большее количество русских земель и прочно утвердить на Руси авторитет великих князей литовских: он стремится оказывать влияние на Псков, Новгород и Смоленск, вступает в продолжительную борьбу с великими князьями московскими, поддерживает в борьбе с ними князей тверских, расширяет территорию литовско-русских земель приобретением Брянска, Новгорода-Северского, Киева, Подолии; из-за владения этими областями он ведет опасную борьбу с Ордою, и из-за удержания Волыни — многолетний спор с Польшей. Таким образом, вследствие продолжительных и постоянных усилий Ольгерд почти удвоил количество русских земель, принадлежавших Литве, и доставил русскому народному началу и вместе с тем русской культуре преобладающее положение в литовско-русском государстве.

По отношению к внутреннему строю Великого княжества, по крайней мере в вопросе о происхождении и распределении верховной власти, Ольгерд является проводником политических понятий, выработанных русским средневековым обществом. Политические начала, которыми руководились потомки Владимира Св. при распределении между собой верховной власти, Ольгерд стремится всецело применить к роду Гедымина; в силу этих начал право княжения признавалось только исключительно за членами одного княжеского рода, но все члены этого рода имели право на княжение, на долю в русской земле — все они княжили в своих уделах как самостоятельные владетели, но признавали над собой главенство великого князя, подчиняясь ему как старшему члену рода, на основании нравственного семейного принципа; понятиями этими Ольгерд руководился по отношению к своей семье: по мере того как в распоряжение его поступают русские области, он распределяет их между братьями, сыновьями и племянниками; Полоцк, Брянск, Трубчевск, Киев он раздает сыновьям: Андрею, Дмитрию-Корибуту, другому Дмитрию, трубчевскому, и Владимиру; смещенного из Вильна брата Явнутия он немедленно наделяет новым княжением — Заславлем-Литовским; Подольскую землю дает в удел четырем племянникам — Кориятовичам, Волынь предоставляет брату Любарту и т. п. Вместе с тем Ольгерд не допускает мысли о возможности вокняжения где бы то ни было лица, не принадлежавшего к княжескому роду; он отрицает народный выбор как источник власти и в этом отношении совершенно расходится с понятиями, развившимися среди литовского племени, к которому потому и не лежит его сердце. Раз, в начале своего княжения, Ольгерд резко столкнулся с воззрениями литовцев на верховную власть и при этом он пожертвовал политическими интересами своего государства в пользу тех государственных понятий, которые были им усвоены из русской жизни; факт этот носит на себе характер вполне принципиального недоразумения, так как он произошел на территории, не принадлежавшей Великому княжеству Литовскому и потому не задевал интересов великого князя. Указанное дело возникло в первый год княжения Ольгерда по поводу вмешательства его в ливонские дела. В 1343 году, во время передачи ордену Эстонии датскими властями, эсты, давно тяготившиеся иноземным господством, воспользовались неопределенным положением страны во время перехода из одних рук в другие и произвели страшное восстание, которое вскоре охватило всю Эстландию и остров Эзель; восстание это распространилось и в Летыголе, где ливы и латыши восстали также против дворян и духовенства: в течение нескольких дней перебито было до 18 000 духовных, дворян и колонистов немецких и датских; немногие только успели бежать под защиту укреплений и датского гарнизона в город Ревель. Очистив страну от иноземцев, инсургенты выбрали из среды своей князей. Один такой князь выбран был на Эзеле и принялся строить укрепления для защиты своего острова; другой во главе большого ополчения осадил Ревель; третий принял начальство над восставшими латышами. С большим трудом, благодаря помощи, полученной от прусских крестоносцев, ливонский магистр Бурхард фон Дрейлевен успел усмирить восстание в Эстландии и покорить прилегающие к ней острова; между тем, в 1345 году в Ливонию вступило сильное литовское войско под начальством Ольгерда. Литовцы взяли сильную пограничную крепость Тервете, сожгли Митаву, Неймюль и предместья Риги и, страшно опустошая страну, направились к северу от этого города в округ Сегевольд. Здесь в лагерь Ольгерда явился князь, избранный латышами, и заявил, что он готов оказать литовцам деятельную помощь для покорения всей страны. «Что же вы сделаете с магистром?» — спросил Ольгерд. — «...Мы решились навсегда изгнать его и всех немцев», — ответил латыш. — «Не тебе, холоп, княжить в этой стране!» — вскричал Ольгерд; он приказал схватить доверчивого латыша и отрубить ему голову перед стенами замка Сегевольда; затем, собрав богатую добычу, возвратился домой, предоставив латышей на произвол судьбы.

Таким образом, ввиду факта, немыслимого по понятиям Ольгерда — вокняжения холопа, который стремился сместить государя, законного, по мнению Ольгерда, хотя и враждебного ему, великий князь литовский оттолкнул от себя народную силу, готовую подчиниться его руководству и признать над собой его верховную власть, и, вместе с тем, оказать значительную поддержку в борьбе с сильнейшим врагом Литовского государства.

Нам известен другой случай столкновения Ольгерда с литовским народным началом, по случаю убиения в Вильне францисканских монахов; Ольгерд отнесся к литовцам и в этом случае с нерасположением и строгостью, доходившей до жестокости: такое недружелюбное настроение Ольгерда по отношению к литовской народности должно было вызвать в ней сильную реакцию, или, по меньшей мере, затруднить возможность свободно располагать литовскими силами для внешней борьбы; тем не менее реакция в княжение Ольгерда не вспыхнула и мы не находим даже следа раздора между двумя народностями, населявшими Великое княжество, благодаря тому обстоятельству, что литовцы имели своего представителя и непосредственного правителя в лице Кейстута, поддерживавшего в литовских землях авторитет великого князя и, вместе с тем, сдерживавшего недружелюбное его настроение по отношению к литовцам.

Насколько Ольгерд чужд был коренной Литве и Жмуди, настолько Кейстут связан был неразрывно с этими странами и всецело предан их интересам. Всю жизнь провел он на рубеже литовских земель, отражая с неисчерпаемой энергией в течение полустолетия постоянно возраставший напор немцев на его родину. В Кейстуте крестоносцы встретили непреодолимую преграду для своих завоевательных стремлений, и в борьбе с ним истратили силы и потеряли время самого большого развития могущества ордена [61].

Неудивительно потому, что в Литве и Жмуди Кейстут, как непреклонный борец за независимость страны, пользовался безграничным авторитетом и популярностью. Притом с населением этих стран он связан был и нравственными, и семейными узами. Жена Кейстута, Бирута, имя которой сохранилось в народной памяти и перешло в народные песни и легенды, была дочь знатного жмудина Видимунта; она, по словам народного предания, до замужества занимала в Полонге должт ность вайделотки (жрицы) у неугасаемого огня, горевшего в честь литовских богов. Сам Кейстут до конца жизни оставался верен вере отцов; он был последний литовский князь, похороны которого совершены были по языческому обряду. Когда, под конец жизни, у него возникла распря с племянником Ягайлом, то жмудины приняли его сторону вследствие уверенности в том, что он не изменит народному культу [62]. Несколько раз христианские владетели пытались обратить Кейстута в христианство, предлагая ему весьма выгодные политические условия; два раза Кейстут вступал в переговоры по этому поводу; но оба раза он, очевидно, придавал этим переговорам только значение дипломатической стратагемы, серьезно не помышляя о крещении. Первый раз в переговоры такого рода Кейстут вступил с польским королем Казимиром. В 1349 году последний с сильным войском занял Волынь и угрожал Берестейскому уделу Кейстута; между ними начались переговоры, причем Кейстут принужден был подать надежду на возможность своего обращения в христианство. Об этом обстоятельстве Казимир поспешил известить папу Климента VI. Папа немедленно изготовил три буллы: на имя Казимира, Кейстута и Гнезненского архиепископа; он благодарил польского короля за его миссионерскую деятельность, поздравлял Кейстута с намерением вступить в лоно христианской церкви, обещал возвести его в королевское достоинство немедленно после принятия крещения и предписывал архиепископу отправить миссионеров и священников в Литву. Таким образом, война склонялась к мирному решению, с выгодой как для пропаганды христианства, так и для Польши, ибо Казимир рассчитывал, что Кейстут, получив королевский венец, отложится от Ольгерда и, таким образом, разделит и ослабит Литовское государство.

Между тем, пока велась переписка с папою, польский король, не ожидая окончательного исхода дела, распустил войско и возвратился домой. Этого обстоятельства собственно и выжидал Кейстут; он тотчас прекратил переговоры и, в союзе с Любартом, вытеснил польские гарнизоны из замков Волынской, Холмской и Белзской земель, ворвался в землю Львовскую и опустошил польские пограничные области: Сендомирскую, Радомскую и Луковскую; конечно, о крещении Кейстута теперь не было и речи, и даже, когда во время этой войны он попал в плен к полякам и принужден был подтвердить присягой условия предложенного ему перемирия, то эту присягу он произнес, в присутствии польского и венгерского королей, по языческому обряду на трепещущем трупе убитого быка.

Девять лет спустя мы встречаем вновь известие о переговорах, имевших целью обращение в христианство Кейстута. В 1355 году папа Иннокентий VI возобновил дело о крещении Литвы; он отправил послания к венгерскому королю Людовику, к герцогам Владиславу Опольскому и Земовиту Мазовецкому, приглашая их принять участие и посредничество в деле обращения литовцев и извещая их, что он вошел уже по этому делу в непосредственные сношения с Ольгердом и его братьями. В течение трех последовавших за этим лет нам не известен дальнейший ход этих переговоров, но в 1358 году источники опять сообщают о них сведения; в этом году какой-то рыцарь Пляуен, которого крестоносцы упрекали в отступничестве от своего ордена, явился при дворе императора Карла IV в качестве литовского агента; он уверял императора в готовности литовских князей принять крещение при его посредничестве; известия эти подтверждены были Кейстутом, явившимся лично к императорскому двору в Нюрнберг. Император, «чрезмерно доверчивый», по замечанию орденского летописца, нарядил немедленно в Литву торжественное посольство под начальством Эрнеста, архиепископа Пражского; посольство побывало в Литве и возвратилось с известием, что в следующем году литовские князья явятся во Вроцлав для принятия крещения. В определенный срок император ожидал их в указанном городе, но князья не приехали; они прислали императору послание, в котором излагали условия своего обращения в христианство; они требовали, чтобы император приказал предварительно ордену возвратить Литве все области, лежавшие между Мазовией, устьем Прегеля, морем и Двиною, т. е. желали возврата почти всех земель, входивших в состав владений крестоносцев: восточной Пруссии, Курляндии и значительной части Лифляндии. Сверх того, они требовали, чтобы орден переселен был в степи, отделявшие Русь от Золотой Орды, для того, чтобы он мог действительно защищать христиан от неверных, и чтобы крестоносцы предварительно признали право владения литовских князей во всех русских областях. Конечно, требования эти были неосуществимы. Император заявил литовскому посольству, что он не вправе отнимать у ордена земли, доставшиеся ему по праву завоевания; тогда литовцы объявили от имени своего великого князя, что «христиане, очевидно, заботятся не об их вере, как притворно заявляют, а о корысти, и что потому литовцы предпочитают оставаться в язычестве». На том прекратились переговоры и император поспешно оставил Вроцлав. «Литовские князья еще раз обманули императора и орден, — замечает немецкий историк, — для того, чтобы выиграть время, необходимое им для отдыха».

Последняя попытка, направленная к обращению Кейстута и его братии, предпринята была папою Григорием XI. в 1373 году; но послание его к литовским князьям оставлено было, по-видимому, последними без ответа.

Оставаясь верным языческому культу, Кейстут, тем не менее, находясь в постоянном столкновении с западным миром, усвоил себе многие бытовые привычки, приемы и воззрения из понятий западного рыцарства. Крестоносцы, с которыми Кейстут находился постоянно во враждебных отношениях, признают в нем качества образцового христианского рыцаря, одна из древнейших хроник ордена сообщает следующую характеристику этого князя: «Кейстут был муж воинственный и правдивый. Когда он задумывал набег на Пруссию, то всегда извещал об этом предварительно маршала ордена и наверно потом являлся. Если он заключал мир с магистром, то соблюдал его крепко. Если он считал кого-либо из братии нашей человеком храбрым и мужественным, то оказывал ему много любви и чести». Такие же качества признавали за Кейстутом и поляки. Длугош, вообще нерасположенный в пользу Гедыминовичей, характеризует его однако следующими словами: «Кейстут, хотя язычник, был муж доблестный; среди всех сыновей Гедымина он отличался благоразумием и находчивостью, и, что более всего делает ему чести, он был образован, человеколюбив и правдив в словах». Представляя редкое исключение среди грубых средневековых нравов, этот рыцарь-язычник превосходил многих современных ему рыцарей-христиан гуманностью, человеколюбием, мягкосердием, отвращением к жестоким поступкам. В подтверждение этих качеств свидетельствуют многочисленные факты, сообщенные немецкими хрониками: так, он употребляет все свое влияние, чтобы спасти от смерти приговоренного литовцами к сожжению на костре взятого ими в плен Иоганна Сурбаха, коменданта замка Экерсбурга, прославившегося жестоким обращением с литовцами. Потом, проезжая по полю сражения, он заявляет крайнее негодование при виде трупов, изуродованных победителями. Несмотря на гордое сознание своего достоинства, Кейстут снисходит до униженной просьбы по отношению к маршалу ордена, желая спасти от смерти литовский гарнизон, осажденный в замке Готтесвердер, который крестоносцы успели поджечь. Немецкие рыцари среди борьбы с Кейстутом как бы вступают с ним в соревнование относительно превосходства рыцарской доблести и нередко оказываются побежденными в этом состязании; вообще между обеими сторонами существуют отношения, исполненные самой изысканной рыцарской куртуазии; вот несколько тому примеров. В 1352 году один из смоленских князей осадил немецкий замок Лабиау; приступ был отбит и крестоносцы, оттиснув смолян к реке, Заставили их переправляться вплавь; сам князь, попав на глубокое место реки, стал потопать; тогда комендант замка Геннинг фон Шиндекопф бросился ему на помощь: он выхватил князя из пучины, счастливо вытащил на берег и, не задерживая в плену, отпустил домой; все это сделано было в виде любезности для Кейстута, которому смоленский князь приходился племянником. В 1362 году, во время осады Ковна крестоносцами, Кейстут явился на выручку крепости, но не был В состоянии оказать ей существенной помощи. Он потребовал свидания у магистра, и стал намекать ему, что нападение на Ковно было предпринято не по-рыцарски, без извещения Кейстута; тогда магистр предложил свободный путь в крепость князю, в случае, если он пожелает лично принять начальство над гарнизоном [63].

В 1366 году между Кейстутом и маршалом ордена условлено было свидание в городе Инстербурге; Кейстут отправился на это свидание и вошел уже в пределы Пруссии. Между тем крестоносцы поместили сильный отряд войска в замке Тамове, лежавшем между Инстербургом и литовской границей, что, вероятно, составляло нарушение условий, гарантировавших безопасность свидания. В стан Кейстута, находившийся уже вблизи Инстербурга, внезапно вбежал зубр, раненный стрелой; тогда князь, обладавший опытностью и чуткостью партизана, сказал окружавшим его: «в той стороне, откуда прибежал зубр, находятся, наверно, вооруженные люди»; немедленно весь отряд Кейстута сел на коней и поскакал к Тамову, здесь он захватил врасплох засаду крестоносцев; рыцари, обедавшие в замке, едва успели поднять цепной мост, но солдаты, находившиеся вне укреплений, были перебиты литовцами и все лошади отряда захвачены. Из Тамова Кейстут направился прямо на свидание в Инстербург, где ему была приготовлена торжественная встреча: вдруг один из командоров заметил, что князь и его свита сидят на лошадях, принадлежавших его собственному отряду, и вскричал в изумлении: «Этого я никогда не ожидал!» На это Кейстут ответил с иронией: «Что делать, таковы теперь стали времена и нравы».

Под 1377 годом Виганд из Марбурга рассказывает с заметным смущением историю похода крестоносцев на Литву — он невольно должен признать, что во время этого похода крестоносцы нарушали по отношению к Кейстуту правила рыцарской чести, между тем как литовский князь вел себя в этом отношении безукоризненно. В этом году крестоносцы, пользуясь большим приливом в Пруссию военных гостей, собрали сильный отряд конницы и предприняли набег далеко вглубь Литвы. В четыре дня они быстрыми переходами миновали Троки и приблизились к Вильно. Между тем Кейстут выступил из Трок и стал угрожать в тылу их войска. Находясь в таком положении, обе стороны желали покончить дело миром; с этой целью и состоялось свидание Кейстута с маршалом ордена; они заключили перемирие, и Кейстут угощал радушно в своей палатке маршала и знакомых рыцарей; между тем, передовой отряд крестоносцев достиг Вильны и овладел предместиями этого города. «Поступок этот показался язычникам бесчестным», — сознается при этом летописец ордена. Маршал поспешил извиниться неведением и возобновил перемирие. Кейстут же в знак дружбы снабдил крестоносцев хлебом и медом; но на следующий день добрые отношения опять были нарушены: крестоносцы, несмотря на принятое обязательство, сожгли и разграбили одно из Виленских предместий. Это сильно опечалило маршала, знавшего, что литовцы отомстят за вероломство; действительно, Кейстут прекратил подвоз провианта, а Витовт уничтожил все припасы на обратном пути немцев, так что, томясь голодом, остатки их рати едва доплелись до своих границ.

Бывали, впрочем, и такие случаи, когда крестоносцы не уступали Кейстуту в сознании рыцарского долга. Так, в 1380 году, когда Ягайло заключил тайный договор с орденом, имевший целью лишить удела и власти престарелого Кейстута, то остеродский командор, Августин фон Либенштейн, счел долгом предупредить его о состоявшемся заговоре.

Вот черты, которыми современные источники рисуют характеры Ольгерда и Кейстута; очевидно, это были типы совершенно противоположные и потому именно замечательно дополнявшие друг друга во всех отношениях; не удивительно, если при тесной дружбе и солидарности их между собой, они могли успешно и всесторонне продолжать дело государственного роста и устройства Великого княжества Литовского, начатое мощной рукой Гедымина.

Первый существенный политический шаг, сделанный по соглашению обоих братьев, состоял в восстановлении великокняжеской власти и в подчинении ей разрозненных литовско-русских уделов. Факт этот случился в начале 1345 года.

Для осуществления своей цели братья решились овладеть отцовской столицей и тянувшим к ней уделом Явнутия, составлявшим при Гедымине непосредственное владение великого князя. Поводы нападения на Явнутия одна летопись поясняет следующими словами: «Евнутий не бяшет храбр, а держит стольный град Вильно». Другая летопись еще явственнее обозначает цель, к которой стремились Ольгерд и Кейстут; по ее словам, они желали, чтобы «братии всей послушну быти князя великого Ольгирда». Обстоятельства сами указали безотложное время переворота. В начале 1345 года в Пруссию явилось необыкновенно многочисленное стечение военных гостей: два короля — Иоанн Чешский и Людовик Венгерский, герцоги — Бургундский и Бурбон, графы Голландии, Нюрнберга и Шварцбурга, моравский герцог Карл Люксембургский (будущий император Карл IV) прибыли с сильными военными отрядами на помощь крестоносцам; очевидно, предполагавшаяся весной кампания должна была принять весьма грозные размеры, и литовские князья принуждены были поспешить с подготовкой необходимых мер для защиты. Притом, в это именно время, по сведениям Литовской летописи, скончалась вдова Гедымина, княгиня Евна, жившая в Вильне при Явнутие и, вероятно, охранявшая его от других братьев своим авторитетом. Ольгерд и Кейстут решились приступить к выполнению своего замысла; они условились действовать совместно, в один, вперед обозначенный день; но Ольгерд, по свойственной ему осторожности, не явился к условленному сроку [64] и предоставил ведение дела Кейстуту; он продвинулся только из Витебска в Крево и здесь выжидал известий об исходе предприятия. Между тем, Кейстут в условленный день двинулся из Трок и в один переход достиг Вильна; на рассвете, в зимнюю морозную ночь, он занял столицу и овладел без сопротивления двумя охранявшими ее замками. Явнутий, полураздетый, без обуви, выбежал из города и укрылся в Турьих горах, окружающих Вильно; здесь он отморозил ноги, был задержан и обратно отведен в город; Кейстут заключил его под стражу и отправил гонца в Крево звать Ольгерда на великое княжение; между тем, народонаселение Вильна и Виленского удела подчинилось добровольно Кейстуту; пригороды и замки отворили ему ворота охотно. После прибытия Ольгерда в Вильно он был возведен Кейстутом на великокняжеский стол, и братья заключили между собой договор, который летописи передают только в общих чертах; главные условия его состояли в следующем: все братья должны повиноваться Ольгерду, как великому князю и верховному распорядителю их уделов; Ольгерд и Кейстут обязаны сохранять между собой тесный союз и дружбу; в случае приобретения общими силами новых земель или городов, они обязаны делить их поровну; наконец, Явнутию, в вознаграждение за Вильно, назначается в удел Заславль-Литовский — один из бывших Полоцких пригородов [65].

Установленный вследствие этого договора распорядок Великого княжества Литовского не встретил серьезного сопротивления: только два Гедыминовича — Явнутий и Наримунт — оказались им недовольны, но они не нашли опоры для протеста внутри Литовского государства и потому попытались искать ее вне его пределов. Явнутий, не ожидая окончания переговоров Кейстута с Ольгердом, успел ускользнуть из-под стражи, «перевержеся через стену» и убежал в Смоленск, а оттуда в Москву; здесь он был «крещен в православие великим князем Симеоном, под именем Иоанна, но помощи для восстановления своих прав не получил; он должен был примириться с братьями и уже два года спустя покойно жил в своем Заславльском уделе.

Так же неудачна была попытка Наримунта, искавшего напрасно помощи в Орде: примирившись с братьями, он сражался под их знаменами с крестоносцами и в 1348 году пал в несчастной для литовцев битве на берегах реки Стравы.

Народонаселение Великого княжества Литовского не имело повода поддерживать реакцию князей, недовольных установившимся порядком вещей. При совместном господстве Ольгерда и Кейстута [66], оба народные элементы, входившие в состав Великого княжества, — русский и литовский, находили для себя удовлетворение и каждый из них имел представителя в одном из братьев, пользовавшихся верховной властью в государстве. Поэтому Ольгерд и Кейстут, не опасаясь внутренних раздоров, могли свободно приступить к устройству внешних отношений Великого княжества.

Непосредственно после восстановления великокняжеской власти Ольгерд и Кейстут приняли меры для отражения грозившего Литве крестового похода. Крестоносцы и их военные гости вступили в начале 1345 года на литовскую территорию и осадили одну из пограничных крепостей. Между тем, литовские князья, собрав все свои силы, вышли им навстречу; рядом ложных маневров и подсылкою обманчивых известий они успели убедить магистра в том, что они намерены ворваться в Прусскую область Самбию. На военном совете крестоносцев решено было оставить осаду крепости и отправиться в Самбию навстречу литовцам. Но пока исполнялось это передвижение, литовские князья переменили направление своего похода, быстро двинулись в Ливонию и страшно опустошили эту область; магистр попытался было разорить в отмщение соседний с Самбией литовский округ, но и здесь он испытал неудачу; движение его было предугадано, жители укрылись в леса, и крестоносцы в течение десяти дней напрасно бродили по пустынной местности, не встретив ни одного язычника; наступившая затем оттепель принудила их возвратиться в Пруссию.

Таким образом, грозный крестовый поход кончился полной неудачей; участвовавшие в походе короли чешский и венгерский, другие знатные гости, равно как и начальствовавшие лица ордена обвинили магистра в легкомыслии и даже заподозрили его в измене; ему поставлены были в вину как неудача похода, так и бедствия, постигшие Ливонию. Вследствие этого магистр Людольф Кениг, несмотря на многолетние заслуги, был отстранен от должности, признан умопомешанным и заключен в замок Энгельсберг, где вскоре и скончался; на его место избран был новый магистр Генрих Дусемер. Людольф Кениг принесен был в жертву тому чувству досады, которую испытывали крестоносцы вследствие бесплодного исхода предприятия, подготовлявшегося в течение нескольких лет и долженствовавшего нанести решительный удар литовской самостоятельности; настоящая причина неудачи заключалась, конечно, не в ошибках магистра, а в той силе, которую приобрело вновь Литовское государство вследствие переворота, совершенного Ольгердом и Кейстутрм. Новый магистр понимал хорошо значение этого переворота и потому он переменил метод ведения войны с Литвой. Потеряв надежду на быстрый исход борьбы, крестоносцы отказываются теперь от решительных многолюдных походов, но зато рассчитывают на возможность посредством беспрестанной, мелочной, партизанской войны исчерпать постепенно силы Великого княжества и овладеть его территорией враздробь и исподволь; вследствие такого плана действий, Генрих Дусемер и его наследники возводят густой ряд крепостей вдоль литовской границы, стараясь выдвинуть каждое новое укрепление по возможности дальше на литовскую территорию; затем, опираясь на эти крепости, они предпринимают из них беспрестанные набеги на близлежащие литовские округи и волости, стараются опустошить их совершенно, истребить села, стада и жатвы, овладеть движимым имуществом, угнать в плен или предать мечу Народонаселение, рассчитывая овладеть потом без сопротивления краем, обращенным в пустыню.

Набеги с таким характером предпринимаются беспрерывно: принимая в расчет только более крупные, те, подробности которых записаны в летописях ордена, мы насчитываем до 70 походов на Литву со стороны прусских крестоносцев и более 30 со стороны Ливонии в промежуток времени 1345 — 1377 год; если в течение этого времени встречаются редкие годы отдыха, когда летописи умалчивают о походах крестоносцев на Литву, зато в другие годы сведения о них бывают особенно многочисленны. Так, под 1362, 1367, 1375 и 1377 годами летописцы помечают от 4 до 8 походов в год. Обыкновенно главные силы ордена под начальством магистра, маршала или генерального командора ордена предпринимали не менее двух походов в каждую зиму; но если в Пруссию являлись особенно почетные гости, то в честь их назначался еще один, прибавочный поход [67]. Кроме этих, главных походов, командоры пограничных прусских и ливонских округов, коменданты порубежных крепостей, фохты немецких городов при первом удобном случае врывались с небольшими отрядами в Литву и опустошали по возможности больший участок территории. Сверх того, помимо регулярных сил ордена, по инициативе более предприимчивых рыцарей, собирались толпы охотников и более или менее крупными отрядами отправлялись на разбой за литовскую границу; отряды эти, не стесняясь ни общими планами действий, начертанными начальниками ордена, ни перемириями, которые орден заключал по временам с Литвой, причиняли беспощадные разорения, насилия и грабежи. Рыцари называли эти отряды «воровскими» или «разбойничьими» (latrunculi, latrones), и орден не принимал на себя ответственности за их действия; хотя не препятствовал организации отрядов в своих владениях и при случае оказывал им деятельную помощь [68].

Предпринимались ли набеги (reysa) крестоносцев главными силами ордена, ответственными его начальниками, или воровскими отрядами охотников, они всегда носили один и тот же характер: вообще набеги эти были непродолжительны; никогда крестоносцы не оставались долее 10 дней на литовской территории, иногда проводили на ней только одну ночь.

Летописцы ордена сообщают малейшие подробности об этих «рейдах», определяют точно количество дней и ночей, проведенных крестоносцами на литовской земле, и помечают местности, в которых они останавливались для ночлега (sovalk) — затем обыкновенно следует перечень опустошенных волостей и разоренных сел и дворов. Рейды предпринимались по преимуществу отрядами конницы, но иногда для того, чтобы удобнее скрыть свой набег, рыцари отправлялись пешком, садились в лодки и судна и, подымаясь вверх по течению Немана и его притоков, внезапно появлялись среди Литовской области, не ожидавшей их прихода. Вообще, главное условие успеха рейда состояло в том, чтобы застать литовцев неожиданно, врасплох; описывая каждый поход, летописцы ордена помечают это обстоятельство. Если рыцари успевали явиться в известную местность неожиданно и заставали народонаселение на местах жительства, то они разделяли свое войско на несколько отрядов, для того, чтобы охватить одновременно возможно большее количество населенных местностей, подробно исчисленных в топографических заметках (Wegeberichte), составленных по распоряжению магистров ордена.

Затем все захваченные села, дворы, гумна и постройки предавались пламени, жителей частью истребляли мечом, частью угоняли в плен. При этом на главную причину, по словам крестоносцев, войны с Литвой, на обращение язычников в христианство на деле рыцари не обращали вовсе внимания. Среди многочисленных перечней перебитых и угнанных в плен литовцев летописи совсем умалчивают об их крещении. Раз только Виганд из Марбурга, описывая осаду крепости Велоны в 1348 г., рассказывает, что жители, сдавшиеся на капитуляцию крестоносцев, были ими крещены, но при этом он заявляет сомнение в пользе этой меры.

Во всех других случаях крестоносцы предпочитали стремиться к истреблению язычества путем истребления и угона в рабство язычников. Кроме народонаселения, рыцари угоняли также в Пруссию многочисленные стада волов и лошадей, и высоко ценили этого рода добычу: летописи обыкновенно заключают повествование о рейде перечнем угнанных рабов, лошадей и быков [69].

Если народонаселение литовское было предупреждено о набеге крестоносцев, то жители сел укрывались с семьями и имуществом в лесные пущи и болота: крестоносцы в таком случае жгли пустые села, затем старались окружить часть леса и, поступая по правилам охоты на диких зверей, постепенно сдвигали круг к середине, убивая всех попавших в него литовцев; иногда они не встречали никого внутри облавы, иногда же они отыскивали таким образом народонаселение, спасавшееся из нескольких сел, и истребляли беглецов поголовно, без различия пола и возраста; бывали и такие случаи, когда часть крестоносцев, участвовавших в облаве, в свою очередь, попадала в засаду и погибала от меча литовцев.

Для того, чтобы иметь свободный простор для набегов, крестоносцы старались не дозволять литовцам укрепить границу их владений; они упорно осаждали и старались разрушать все укрепления и замки, воздвигаемые литовцами на порубежной черте. Главные усилия обеих сторон сосредоточивались в этом отношении на весьма важной стратегической местности, именно на городе Ковне.

Город этот, построенный на устье Вилии в Неман, господствует над нижним течением обеих названных рек; со стороны прусской границы он прикрывал Троки, Вилькомир и Вильно и более заселенные округи, тянувшие к этим городам; притом, находясь на вершине угла, который образовала прусская граница, врезывавшаяся клином вглубь литовских земель, он служил для литовцев центральным стратегическим пунктом, где они сосредотачивали свои военные силы, которые могли с равным удобством, смотря по надобности, выдвигать и к северо-западу, для охраны Жмуди, и к юго-западу, для прикрытия собственной Литвы и порубежной с нею Черной Руси. Это значение Ковна понимали литовские князья и потому озаботились сильно укрепить этот город; они окружили его каменной стеной и построили замок, вооруженный крепкими каменными башнями. Крестоносцы много раз покушались овладеть этим городом, пока, наконец, в 1362 году магистр Вайнрих фон Книпроде решился разрушить его во что бы то ни стало; собрав все силы ордена, призвав на помощь ливонских рыцарей и многочисленных иностранных гостей, он два месяца осаждал Ковно по всем правилам военного искусства того времени; крестоносцы окружили замок рвом и палисадом, разрушили ограду стенобитными машинами, несколько раз ходили на приступ, пока, наконец, успели овладеть развалинами замка. Гарн.изон литовский, защищавшийся с замечательной стойкостью, почти весь погиб во время осады; находясь в последней крайности, начальник крепости Войдат Кейстутович приказал разрушить подкопами остатки башен и стен, зажег деревянные постройки и с последними защитниками Ковна попытался пробиться сквозь лагерь крестоносцев: при этом он взят был в плен с остатками гарнизона, состоявшими только из 36 человек. Впрочем, победа эта не принесла ордену существенной пользы: уже в следующем году литовцы построили, несмотря на сопротивление рыцарей, рядом с бывшей крепостью другую — новое Ковно; крестоносцы разрушили и это укрепление, но оно опять было возобновлено и в 1376 году оно считалось уже столь сильной крепостью, что магистр не осмелился предпринять его осаду.

В борьбе с крестоносцами литовцы заимствовали у них способ ведения войны: за разорение литовской территории и разрушение литовских крепостей они отплачивали разорением прусских областей и разрушением орденских замков. Литовские набеги были относительно реже: один, не более двух в год. В продолжение времени с 1345 по 1377 год летописи насчитывают только 31 поход литовцев на Пруссию и 11 походов на Ливонию; зато литовские набеги предпринимались обыкновенно с гораздо более значительными силами, чем набеги крестоносцев, и охватывали гораздо большие пространства территории. Разница в численности нападавших отрядов зависела не столько от превосходства сил литовских, сколько от степени относительного благоустройства обеих стран.

Крестоносцы за литовским рубежом попадали в страну, жидко населенную и много раз ими же опустошенную; иногда несколько дней приходилось им идти по лесной пуще (desertum), в непроницаемых дебрях которой укрывалось от них население; жители, убегая из редких сел, прятали съестные припасы и угоняли скот в лесные убежища; отряды крестоносцев не могли кормиться на месте и должны были возить за собой обозы с припасами. Нередко литовцам удавалось уничтожать склады провианта, устраиваемые рыцарями в определенных стоянках и назначенные для продовольствия армии во время обратного движения; в таких случаях крестоносцы нередко погибали с голоду в литовских лесах. Между тем, обозы сильно замедляли походы, условием удачи которых была быстрота движения — для обоза приходилось каждый раз вновь прокладывать дорогу в пуще, которую каждый раз, вслед за проходом неприятельского войска, литовцы портили, заваливали бревнами, нарезывали рвами и т. д. Вследствие указанных условий крестоносцы предпочитали действовать небольшими отрядами и врывались в Литву на короткое время, не требовавшее значительных запасов провианта. Напротив того, литовцы, пройдя за прусский рубеж, попадали в страну, густо населенную; в прусских мызах, деревнях и городах многочисленная армия могла легко найти пропитание; притом передвижение было значительно облегчено хорошим состоянием путей сообщения. Летописи ордена, воздавая похвалы своим магистрам, обыкновенно упоминают заслуги, оказанные ими для края в этом отношении, и перечисляют устроенные ими дороги и построенные мосты. Находя, таким образом, в Пруссии удобные условия для передвижения и прокормления более численных отрядов войска, литовцы были притом поставлены в необходимость удерживаться от вторжений в Пруссию мелкими отрядами. Вследствие правильного военного устройства, строгой дисциплины и регулярного распределения военных средств, крестоносцы были в состоянии в непродолжительное время сосредоточить значительные силы для отражения набега, и потому литовцы подвергались значительной опасности в случае, если предпринимали нападение с незначительными силами.

Ворвавшись в прусскую территорию, литовцы поступали точно так же, как крестоносцы в Литве: они выжигали села и предместья городов, разрушали церкви и монастыри, уводили в плен народонаселение, угоняли стада волов и лошадей и т. п. В случае, если поход был удачен, они на границе, до выхода из прусской области, сжигали в качестве благодарственной жертвы богам некоторую часть добычи и одного из пленных рыцарей [70]. Если во время похода литовцы располагали более значительными силами, то они овладевали замками крестоносцев, сжигали их и опрокидывали стены и башни [71]; они успели перенять у крестоносцев все приемы осадного искусства того времени и применяли их весьма успешно; так, во время борьбы за обладание Ковном, когда магистр Винрих фон Книпроде построил на развалинах Нового Ковна крепость Готтесвердер, которую крестоносцы особенно тщательно укрепили и снабдили многочисленным гарнизоном и обильным провиантом, то литовцы ее немедленно осадили, заметали ров, построили 18 стенобитных машин и подвижных башен и в течение пяти недель повели столь успешно осадные работы, что гарнизон принужден был сдать крепость, которая и была разрушена до основания.

Такую картину мелкой, беспрерывной, партизанской войны представляет борьба крестоносцев с Литвой в течение тридцатилетнего княжения Ольгерда; бесчисленный ряд набегов и стычек, более или менее опустошительных и кровопролитных, не приводит ни к какому окончательному результату и не дает возможности предвидеть исхода борьбы даже в тех случаях, когда противники решаются сразиться с силами относительно более многочисленными; так, два поражения, нанесенные крестоносцами литовцам — в 1348 году на берегах реки Стравы и в 1370 у Рудавы, которым летописцы ордена придают значение решительных битв, были только более крупные стычки, не оказавшие ни малейшего влияния на последовавший ход войны.

Первая из них, в которой пал Наримунт Гедыминович, прославлена была орденскими анналистами как решительная победа, стоившая будто литовцам около 20 000 людей; между тем из слов современного документа мы знаем, что в битве принимал участие незначительный только отряд крестоносцев, в 800 человек, и что после этой, будто решительной, победы рыцари не предприняли сколько-нибудь важного военного движения и нисколько не раздвинули пределов принадлежавшей им области [72].

Другая битва — у Рудавы — произошла вследствие удачной попытки крестоносцев отразить один из литовских набегов; она кончилась стычкой передовых отрядов обеих армий, после которой литовцы, потерявшие около 1000 человек в битве, отступили в беспорядке к своей границе, крестоносцы же, понесшие также чувствительные потери (в битве пал маршал ордена Геннинг фон Шиндекопф и три командора), должны были воздержаться от преследования отступавших.

Наконец, единственный более важный поход, предпринятый крестоносцами вглубь Литвы в 1365 году, не привел к решительным последствиям и имел значение обыкновенной «рейзы», предпринятой лишь в более крупных размерах. В этом году крестоносцы решились отступить от обыкновенной своей тактики, благодаря представившейся им, по-видимому, возможности найти поддержку внутри самой Литвы: они нашли союзника в среде литовской княжеской семьи. Один из сыновей Кейстута — Бутав, вследствие неизвестных нам побуждений, вошел в сношения с крестоносцами и заявил готовность принять крещение и вступить в союз с орденом; узнав об этих переговорах, комендант Виленского замка боярин Дирсуне, отличавшийся непримиримою враждою к немцам и преданностью Кейстуту, арестовал Бутава и заточил его в одну из пограничных крепостей, впредь до дальнейшего распоряжения Кейстута; но до приезда последнего другой боярин, Сурвилл, служивший посредником в сношениях Бутава с крестоносцами, напал на крепостцу, хитростью овладел ею и освободил пленного князя; они немедленно бежали за прусскую границу в сопровождении только пятнадцати слуг.

Комендант крепости Инстербурга принял беглецов с большими почестями и проводил их к магистру; затем в Кенигсберге; в присутствии знатных иноземных гостей, с большим торжеетвом совершен был обряд крещения над Бутавом, принявшим имя Генриха, и над его товарищами; вслед за тем, раесчитывая, вероятно, на поддержку со стороны партии, преданной перебежавшему князю, магистр объявил большой поход на Литву и распорядился снабдить армию месячным запасом провианта [73]. Руководимое Бутавом войско крестоносцев вступило в Жмудь и опустошило земли по течению рек Невяжи и Святой и, миновав Вилькомир, подступило к Вильно; начальник города, вызванный магистром для переговоров, отказался сдать крепость; между тем, не только никто из литовцев не принимал стороны Бутава, но из его малочисленной свиты четыре человека ушло к литовцам; магистр убедился в несостоятельности надежд, возлагавшихся им на литовского князя, и быстро отступил в свои пределы, пробыв только 13 дней на литовской территории. Вслед за тем Бутав оставил владения ордена и поступил на службу к германскому императору, пожаловавшему ему в лен земли с титулом герцога; с этим титулом летописи упоминают о нем до 1377 года.

Указанные подробности борьбы крестоносцев с Литвой во второй половине XIV столетия доказывают в общей сложности, что силы обеих боровшихся сторон находились в данное время в равновесии; как ни интенсивны были усилия ордена, они не достигал и предположенной цели и только исчерпывали постепенно силы самого ордена; ни многочисленные военные гости, ни настойчивое стремление немецкого населения Пруссии раздвинуть свою территорию по направлению к востоку, ни руководство самых энергических и даровитых магистров: Генриха фон Дусемер и Вайнриха фон Книпроде, не могли осилить стойкого сопротивления литовцев и порубежная черта орденских владений не подвигалась ни на шаг к востоку от Немана. Всю тяжесть этой борьбы вынесло на своих плечах исключительно население литовских областей Великого княжества: Жмуди и коренной Литвы; руководителем этого населения и героем борьбы с крестоносцами в течение почти полустолетия был Кейстут; с удивительной энергией и постоянством он защищает каждую местность угрожаемой территории, отражает на всех пунктах немецкие «рейды», отплачивает за них набегами на Пруссию и Ливонию, защищает свои крепости и ведет приступы на немецкие замки: он постоянно подвергается личной опасности и умеет с удивительной находчивостью увернуться из самых трудных обстоятельств; два раза он попадает в плен к крестоносцам и оба раза бежит с решимостью, изумлявшей рыцарей до того, что они считали его побеги чудесными [74].

Между тем как немецкие летописи переполнены сведениями о похождениях Кейстута, Ольгерд упоминается в них редко. Только в более решительных случаях он являлся на помощь брату во главе ополчений русских земель [75].

Крестоносцы, со своей стороны, зная внутреннее распределение сил Великого княжества Литовского, направляли свои силы исключительно против земель, населенных литовским племенем, и избегали столкновений с русскими областями Великого княжества. За исключением пограничных мелких стычек литовских рыцарей с полочанами и нескольких, весьма, впрочем, немногочисленных, набегов крестоносцев на принадлежавший Кейстуту Гродненский удел, мы не встречаем сведений о неприязненных действиях крестоносцев по отношению к литовской Руси [76]. Между тем как армии ордена подвигаются иногда на значительное расстояние вглубь литовских земель, опустошают окрестности Вильна, Трок и т. п., отряды их никогда не появляются в Черной Руси, отделявшейся только узкой полосой Гродненского удела от земель ордена.

Таким образом, силы литовской Руси оставались свободными, и Ольгерд мог ими воспользоваться для того, чтобы раздвинуть пределы своего княжения присоединением к нему тех русских земель, которые не примкнули еще к одному из вновь сложившихся центров группировки русских земель, и чтобы упрочить свое влияние на уже сложившиеся, но более слабые группы русских владений, лежавшие вдоль восточной границы Великого княжества. По отношению к Руси усилия Ольгерда сосредоточиваются на четырех важнейших интересах: 1) он стремится приобрести и усилить свое влияние на Новгород, Псков и Смоленск; 2) он поддерживает тверских князей в споре их с великими князьями московскими и вступает в борьбу с последними; 3) стремится присоединить к Великому княжеству Литовскому области, входившие некогда в состав княжений Черниговского и Киевского, а также Подольскую землю и для достижения этой цели ведет удачную борьбу с монголами; 4) наконец, он поддерживает продолжительную борьбу Любарта с Польшей за наследие галицковолодимирских князей.

Выше были указаны отношения Ольгерда ко Пскову, возникшие еще в то время, когда он княжил в Витебске. Влияние, приобретенное Ольгердом на псковские дела вследствие вокняжения во Пскове его сына Андрея, было непродолжительно. В 1348 году псковичи, недовольные отсутствием своего князя, управлявшего Псковом через наместников, отказали ему в повиновении и возобновили союз с Новгородом.

События эти раздражили Ольгерда: он поставлял на вид псковичам помощь, оказанную им против немцев, и упрекал их в неблагодарности: «Много моих людей погибло и коней в вашей волости», сказал он псковичам, и приказал задержать всех купцов псковских, торговавших в Литве: то же сделано было и в Полоцке по распоряжению Андрея; имущество этих гостей псковских было конфисковано и самих их отпустили только после уплаты большого выкупа; затем, в 1350 году Андрей из «Полоцкой украины» напал «без вести» на Псковскую область, и «повоевал» пограничную Вороначскую волость; неприязненные отношения Литвы ко Пскову затянулись на продолжительное время, насколько можно предполагать по скудным летописным известиям, умалчивающим большую часть подробностей возникшей борьбы. В 1354 и 1355 годах псковичи ходили с князем Остафием воевать Полоцкую землю. В 1357 году последовало, как кажется, примирение и во Пскове принят был на княжение некто — князь Василий Будволна, вероятно в качестве Андреева наместника, но год спустя псковичи опять ходили войной на Полоцк с князем Остафием. Очевидно, во Пскове боролись две партии: новгородская и литовская, поочередно осиливавшие друг друга. Положение это продолжалось в течение всего княжения Ольгерда и только в самый год его смерти (1377) Андрей Полоцкий успел восторжествовать над противниками: «князь Андрей Ольгердович прибеже во Псков и посадиша его Псковичи на княжение»; из иностранного источника мы знаем, что призвание это случилось при посредстве ливонского магистра, желавшего отклонить Андрея от признания власти Ягайла и, вследствие этого, помогавшего ему усилиться в Пскове.

Подобные же отношения существовали между Литвой и Новгородом, где еще при Гедымине образовалась партия, старавшаяся посредством сближения с Литвой противодействовать возраставшему влиянию на Новгород великих князей московских; но в 1339 году влияние последних получило решительный перевес: новгородцы должны были заключить договор с великим князем Симеоном, которому обязались дать 1000 рублей с Новоторжской области и «черный бор на всей земле Новгородской». В 1346 году Новгородский владыка Василий ездил в Москву «звать князя великого». Симеон Иванович принял приглашение, приехал в Новгород, «седе на столе своем» и после трехнедельного посещения уехал домой, оставив в Новгороде наместников. Влияние Литвы было, таким образом, совершенно устранено; вероятно, литовская партия подверглась при этом случае оскорблениям и упрекам, знаем по крайней мере, что оскорбительные отзывы послужили Ольгерду поводом к открытию неприязненных действий против Великого Новгорода. Вслед за выездом Симеона, в Новгородскую область вступил Ольгерд с братией; он стал на устье Пшаги в Шелон и объявил войну Великому Новгороду: «Хочу с вами битися, — говорил он в послании, — да, аще ми Бог поможет, хочу боронитись; лаял ми посадник ваш Остафий Дворянинцов; назвал мя псом». Литовцы опустошили новгородские земли по Шелони и Луге, взяли окуп с Порхова и с Опоки; новгородцы вышли было ратью на Лугу, но возвратились в город без боя; собралось вече, на котором посадника Дворянинцева обвинили в том, что он накликал войну с Литвой, и на вече же убили: литовская партия взяла верх и вошла в сношения с Ольгердом, который немедленно удалился из литовской территории. В следующем году новгородцы заключили мир с Ольгердом, условия которого не дошли до нас. Таким образом, до некоторой степени восстановлено было влияние Литвы на новгородские дела; хотя оно уступало в силе и авторитете влиянию московскому, но, во всяком случае, составляло некоторый противовес последнему; при каждом из последующих более резких столкновений с Москвой, недовольные искали точки опоры в Литве и при ее помощи старались противодействовать постепенно усиливавшемуся влиянию великих князей московских.

Гораздо с большим успехом Ольгерд установил свое влияние в Смоленске. Княжество это, выделившееся в конце XII столетия в качестве независимого великого княжения, находилось под управлением рода Ростислава Мстиславича; сравнительно с другими русскими княжествами и землями, обособившимися после падения авторитета великих князей киевских, Смоленск находился в весьма невыгодных географических условиях. Великое княжение Смоленское, незначительное, сравнительно, по пространству своей территории, окружено было со всех сторон землями, вошедшими в состав княжеств или гораздо более обширных и могущественных, или, по меньшей мере, не уступавших ему в силе; вокруг Смоленского княжества простирались владения Ростово-Суздальские, Черниговские, Полоцкие и Новгородские. Смоленские границы нигде не примыкали к территории инородческой, посредством завоевания или колонизации которой княжество это могло бы раздвинуть свои пределы и увеличить свои средства. Многочисленные уделы, возникавшие вследствие умножения княжеской семьи, должны были раздроблять все более и более необширную территорию Смоленского княжества и, таким образом, ослабляли и без того незначительные его силы. Потому в XIII и XIV столетиях, когда княжества: Владимирское и потом Московское — с одной стороны, и Литовско-Полоцкое — с другой, усилившись до значительных размеров, устремились к собиранию русских земель, Смоленское княжество не обладало достаточными средствами для того, чтобы противодействовать давлению, направленному на него с двух сторон; слабое среди двух сильных соперников, оно старается спасти свою самостоятельность, прибегая поочередно к союзу и помощи одного из двух соседей, но за помощь эту оно должно становиться в положение все более и более; зависимое по отношению к покровительствующему в данное время соседу. Очевидно затруднительная, но неизбежная для Смоленска, дилемма должна была привести это княжение к подчинению великим князьям московским или литовским. Оба названные правительства понимали неизбежность этого исхода и старались каждый склонить его в свою пользу. Ольгерд по отношению к Смоленску постоянно стремится занять положение покровителя и вместе с тем требует от смоленских князей поддержки во всех столкновениях с Великим княжеством Московским и, таким образом, низводит их на степень зависимых от Литвы, сподручных князей. Еще в 1341 году Ольгерд предпринимал поход с целью возвратить в пользу смоленского князя Ивана Александровича Можайск, отторгнутый от Смоленской области еще Юрием Даниловичем московским. В свою очередь, в 1348 году смоленская рать ходила помогать литовцам против крестоносцев и принимала участие в битве на р. Страве, В 1352 году Ольгерд опять оказал Смоленску важную услугу: великий князь Симеон Иванович, «собравше силу многу, поиде ратью к Смоленску»; но на границе смоленских владений, у Вышгорода на Протве, его встретило литовское посольство; содержание переговоров не сохранилось в летописях, которые передают только общий иx результат: Симеон Иванович, «не оставя слова Ольгердова, мир взя и отпусти послы с миром»; затем уже он подтвердил условия договора со смольнянами, которых посольство встретило его на берегах Угры. Из рассказа этого ясно, что Ольгерд, охраняя смоленские интересы, относился к Смоленскому княжеству как к области, находившейся от него в зависимости: мирный договор заключили с великим князем московским послы литовские, смоленскому же посольству пришлось принять его условия и, вероятно, установить только окончательное решение по частным вопросам. Такими отношениями не мог не тяготиться князь смоленский, Иван Александрович, и потому в 1355 году у него вышли недоразумения с Ольгердом; последний, под предлогом защиты смоленских владений со стороны Москвы, занял литовским гарнизоном город Ржеву, лежавший на границе смоленских владений с московскими и тверскими, очевидно, с целью затруднить непосредственные сношения смоленского князя с Москвой и Тверью. Вероятно, Иван Александрович протестовал против этого факта, потому что в том же году осенью Ольгерд «воевал Смоленск» и взял в плен его племянника, князя Василия. В 1357 году «рать тверская и можайская» изгнала из Ржевы литовский гарнизон; вероятно, это случилось по просьбе и с участием смольнян, которые в следующем году отправились сами в поход против Литвы с целью возвратить к своему княжению город Бельчу, отторгнутый уже литовцами. Но в следующем году смольняне поплатились за эти неприязненные действия: Ольгерд вступил в пределы Смоленского княжества, взял город Мстиславль и присоединил его к своим владениям; в то же время Андрей Ольгердович полоцкий осадил Ржеву, овладел этим городом и посадил в нем своих наместников. Город этот был тщательно укреплен, и в 1359 году сам Ольгерд приезжал «Ржевы смотрети». Из Ржевы Андрей полоцкий стал теснить смольнян с северо-востока и отнимать соседние со Ржевою пригороды, между тем как Ольгерд, успевший уже овладеть Брянском и Северщиною, угрожал Смоленской области вдоль всей южной и западной ее границы. Неудивительно потому, что наследник Ивана Александровича, Святослав Иванович (1358 — 1386) становится в положение совершенно зависимое от великого князя литовского. В 1368, 1370 и 1372 годах он принужден «со всею силою Смоленскою» сопровождать Ольгерда во время его походов на Москву и посылать смоленскую рать, в случае надобности, в помощь Литве против крестоносцев. Малейшее уклонение смоленского князя от этой зависимости ведет к тяжелым репрессиям со стороны Ольгерда. Так, когда в 1374 году один из удельных смоленских князей, Иван Васильевич, присоединился к походу великого князя московского на Тверь, то Ольгерд немедленно вступил в смоленскую территорию, «глаголя: почто есте ходили воевати князя Михайла»? — он сильно опустошил Смоленскую область, разорял пригороды и увел в полон многих жителей. Попытки москвичей противодействовать литовскому влиянию на Смоленск имели мало успеха; в 1368 году они «повоевали» часть Смоленской области, а в 1375-м рать, посланная Дмитрием Ивановичем, осаждала Ржеву, сожгла посад, но не могла взять города. Таким образом, Смоленск остался в полной зависимости от великого князя литовского, и ясно было, что приближалось время падения самобытности этого русского удела и присоединения его к Литовскому государству.

Такая участь постигла между тем другой значительный русский удел, примыкавший к Смоленскому — именно, княжение Брянское. Брянск, самый значительный город в земле вятичей, вместе с этой землей в конце XI столетия вошел в состав Черниговского княжения; в половине XIII столетия, вследствие дробления северских уделов, монгольского разорения и неудачной борьбы черниговских и северских князей за Киев и Галич, значение южных и восточных уделов Черниговского княжения падает; старые города — Чернигов и Новгород-Северский — отодвигаются на второй план, между тем усиливаются и приобретают значение первенствующих городов бывшие пригороды; Муром и затем Рязань, выделившиеся из Черниговского княжения, становятся центрами вновь возникших самостоятельных и сильных княжеств; в оставшейся затем области Черниговского княжения первенствующее значение получает самый северный из пригородов — Брянск, к которому тянет вся Северская земля, подобно тому, как раньше Вятичская земля тянула к Чернигову. Княживший в Брянске в третьей четверти XIII столетия князь Роман Михайлович признавался главой в роде Святославичей; князь этот успешно отражал нападения Мендовга и его преемников на свою область, пытался овладеть Смоленским княжеством, состоял в тесном союзе и родстве с могущественными в то время Романовичами галицко-волынскими, и в Орде признавался в качестве представителя земель Северских. Со времени Романа Михайловича значение, приобретенное Брянском, обращает на это княжение внимание летописцев, которые потому и заносят в летописи более важные события, касающиеся судьбы Брянского княжества, умалчивая почти совершенно о судьбе других городов и уделов Черниговского и Северского княжений. Судя, впрочем, по немногочисленным фактам, сообщенным летописцами, можно полагать, что возвышение Брянска было только внешнее, случайное и не опиралось на внутреннюю земскую силу; в Брянске продолжалось то внутреннее неустройство и неустановленность общественных отношений, которые были причиной ослабления многих других русских земель; постоянно встречаем известия о внутренней борьбе между соискателями княжеского стола, прибегающими по временам к помощи ханов для поддержания своих прав — с одной стороны, и о борьбе между князьями и общиной — с другой. Так, в 1310 году за Брянское княжение спорили Святослав Глебович с племянником Василием; община поддерживала Святослава, Василий же опирался на помощь татар; когда последний с татарской ратью подошел к городу, то Святослав вышел храбро навстречу врагам, полагаясь на сочувствие граждан: «Брянцы мя не пустят, — говорил он, — хотят за меня главы свои сложити». Но во время битвы брянцы «крамольницы суще» выдали князя; они побросали, оружие и стяги и бежали в город, князь был убит в битве. В 1339 — 1341 годах между князем Глебом Святославичем и брянской общиной происходила упорная борьба, в течение которой и убит был на вече князь Глеб [77]. Затем произошли в Брянске смуты, подробности которых не сохранились отчетливо в летописях; но из неясного летописного рассказа видно, что смутами этими успел воспользоваться Ольгерд для того, чтобы подчинить себе Брянск и тянувшую к нему территорию. Под 1355 годом летопись говорит, что Ольгерд «воевал Брянск» и, затем, сообщает следующее известие: «Того же лета князь Василей прийде из Орды от царя с пожалованием и сяде на княжении в Брянске, и мало время пребыв, тамо и преставился. И бысть в Брянске мятеж от лихих людей и замятия велия и опустение града; и потом нача обладати Брянском князь Литовский». Этот неясный, лишенный подробностей рассказ составляет единственное Летописное свидетельство о присоединении Брянского удела к Великому княжеству Литовскому; по последовавшим фактам можно заключить, что вслед за Брянском Ольгерду подчинились и многочисленные уделы, на которые распадалось Черниговско-Северское княжение; вероятно, после падения Брянска многие удельные князья Северщины добровольно признали над собой власть Ольгерда, и потому в последующее время многие представители княжеского черниговского рода — князья Новосильские, Одоевские, Воротынские, Белевские и т. д. — продолжают княжить в своих уделах под верховной властью великих князей литовских. Те же области, которые поступили в непосредственное владение Ольгерда, он разделил на три удела, которые распределил между членами своего семейства: Дмитрию Ольгердовичу старшему достался Чернигов и Трубчевск; другой Дмитрий — Корибут Ольгердович младший — получил Брянск и Новгород-Северский; наконец, племянник Ольгерда — Патрикий Наримунтович упоминается в качестве князя Стародуба-Северского [78].

В стремлении к объединению русских земель под своей властью Ольгерд во всех указанных случаях шел навстречу таким же стремлениям великих князей московских; столкновение между двумя великими княжествами было потому неизбежно, хотя обе стороны и не были долго расположены к враждебным друг к другу отношениям и старались, не вступая з открытую борьбу, ограничиться усилиями к утверждению своего авторитета в спорных русских областях. В таком положении находились взаимные отношения обоих государств во все время княжений Симеона и Ивана Ивановичей; несмотря на многочисленные случаи, подававшие повод к открытой борьбе с Литвой, великие князья московские уклонялись от нее: ни соперничество по поводу отношений к Пскову и Новгороду, ни поход Ольгерда на Можайск, ни заступничество его за смоленского князя, ни бегство Явнутия в Москву, ни даже занятие Брянска — не послужили причиной к разрыву дружелюбных, по-видимому, отношений между Москвой и Литвой; точно так же не повело к разрыву и новое обстоятельство, более серьезное, возникшее в 1349 году: Ольгерд отправил посольство в Орду, к хану Джанибеку, с намерением заключить с ним союз; по сведениям, дошедшим к великому князю Симеону, договор этот должен был клониться ко вреду Великого княжества Московского; чтобы противодействовать литовским послам, Симеон Иванович отправил в Орду свое посольство: боярина Федора Глебовича со товарищи; влияние московских послов осилило в Орде предложения литовцев; послы представили хану, что Ольгерд неоднократно ходил войной на его «улусы» и попленил их, что ныне хочет поменять ханский же улус — Великое княжество Московское, а потом, укрепившись, станет «противен хану». Джанибек убедился этими доводами «и разгневался яростью зело яко огонь»; он арестовал литовских послов — Кориата Гедыминовича, Симеона, князя свислоцкого, какого-то князя Михаила и боярина Айкшу — и выдал их великому князю Симеону [79].

Неудачный исход посольства в Орду заставил Ольгерда возобновить дружелюбные сношения с Москвой. В 1330 году Ольгерд «присла в Москву к великому князю Симеону послы своя со многими дары, и с честью великою, и с челобитием, прося мира и живота братии своей». Предложение было принято Симеоном Ивановичем, и пленные литовские князья получили свободу: притом «великий князь возъем на многа лета мир», который был скреплен двойным брачным союзом: племянница Симеона Ивановича, дочь князя Константина ростовского, отдана была в замужество за Любарта Гедыминовича, Ольгерд же женился на своячнице великого князя — княжне Ульяне Александровне тверской. С этого времени между обоими государствами установились мирные отношения, которые были нарушены только восемнадцать лет спустя, в княжение Дмитрия Ивановича, вследствие столкновения его с Ольгердом по поводу усобиц, возникших в Тверском княжестве.

В Твери еще в 1357 году заспорили: кашинский князь Василий Михайлович с племянником Всеволодом Александровичем холмским; первому из них покровительствовал великий князь московский, второй искал помощи у шурина Ольгерда. Опираясь на выхлопотанный Симеоном Ивановичем ханский ярлык, Василий лишил было Всеволода волости, но в 1360 году «Литва приходиша ратью на тверские волости» и Василий должен был возвратить удел племяннику. В 1366 году распря в Твери вспыхнула с новой силой: тот же Василий Михайлович начал спор с братом Всеволода — Михаилом Александровичем, князем микулинским, как за Великое княжение Тверское, так и за Городецкий удел, отказанный Михаилу по завещанию одного из родственников. В 1367 году Василий с московской помощью разорял и полонил волости противника и осаждал Тверь; Михаил, между тем, с помощью Ольгерда, пошел ратью на Кашин. Затем князья заключили перемирие и в начале следующего года решили покончить спор судом. На суд они вызваны были «любовно» в Москву Дмитрием Ивановичем и митрополитом Алексеем. Но на третий день после приезда Михаил Александрович и сопровождавшие его бояре были арестованы и заточены. Дмитрий Иванович заставил тверского князя отказаться от Городца и, взяв с него крестное целование, отпустил домой только благодаря приезду в Москву ордынских царевичей. Вслед за тем умер Василий Михайлович и Великое княжение Тверское досталось бесспорно на долю Михаила; опасаясь усиления обиженного им князя, Дмитрий послал сильную рать против Твери, и Михаил. Александрович должен был отправиться в Литву просить помощи. В ноябре 1368 года Ольгерд явился с сильным войском в пределы Великого княжества Московского, с ним, кроме Кейстута и других князей литовских, был Михаил тверской и рать смоленская; литовцы и их союзники стали опустошать пограничные волости, подвигаясь вглубь страны. Нападение это было подготовлено, по обычаю Ольгерда, совершенно тайно и застало москвичей врасплох; Дмитрий Иванович поспешил разослать гонцов по областям созывать рать, но в Москву успели собраться ополчения только ближайших к ней волостей: московское, коломенское и дмитровское; ополчения эти и отправлены были, в качестве сторожевого полка, с целью задержать движение Ольгерда, пока успеет прийти рать из более отдаленных областей. Но мера эта была принята слишком поздно; Ольгерд разбил в отдельных стычках попадавшиеся ему навстречу отряды; в них пали удельные князья Семен Крапива стародубский и Константин Оболенский; затем, на берегах реки Тростни, поражен был наголову и сторожевой полк; начальствовавшие им воеводы Дмитрий Минин и Акинф Шуба погибли в битве. Узнав от пленных о том, что великий князь находится в Москве и еще поджидает войска, Ольгерд быстро направился к столице. Дмитрий Иванович сжег посад и затворился в Кремле; Ольгерд простоял трое суток у стен Кремля и, не попытавшись взять его, отступил; на обратном пути литовское войско страшно разорило Московскую область; Ольгерд «остаток посада (Московского) пожже, и монастыри, и церкви, и волости, и села попали, а христианы изсече, а ины в полон поведе, иже не успели разбежатися, имение же их пограби, и скотину всю с собою отгнаша... Се же первое зло от Литвы створися окаянно и всегубительно». Последствием этого похода было временное отстранение влияния Дмитрия Ивановича на тверские дела: он возвратил Михаилу Городец и отказался от заступничества за его племянника, князя Еремея Константиновича. Конечно, временная неудача не могла изменить основного направления политики великого князя московского; собравшись с силами, он возобновил в 1370 году военные действия против Твери; «сложив целование великому князю Михаилу Александровичу», Дмитрий стал опустошать Тверскую область, взял и разорил города Микулин и Зубцов и увел большой полон в Москву. На выручку Твери вторично пришел Ольгерд. Вместе с Кейстутом,. Михаилом тверским и Святославом смоленским он безуспешно осаждал в течение трех дней Волок-Ламский, затем союзники направились к Москве; попленив окрестности, 6 декабря они обложили самый город; но на этот раз Дмитрий Иванович был лучше приготовлен к защите; между тем как он в течение восьми дней отсиживался в Кремле, сильная рать московская и рязанская собиралась у Перемышля; узнав об этом, Ольгерд поспешил заключить перемирие сроком на полгода и отступил в свои владения. Тверское дело осталось нерешенным и Михаил Александрович должен был изыскивать новые средства для продолжения борьбы; еще до истечения срока перемирия, заключенного Ольгердом, он отправился в Орду и выхлопотал для себя ярлык на Владимирское княжение; таким образом он возобновлял старый спор Твери с Москвой за первенство в Восточной Руси; но теперь силы соперников были слишком неравномерны для того, чтобы борьба за Владимирское княжение могла иметь серьезное значение; возобновление этого вопроса могло только ухудшить и без того стесненное положение Тверского княжества. Узнав О случившемся, Дмитрий Иванович отправился, в свою очередь, в Орду; располагая значительными денежными средствами, он задобрил подарками хана, его жен и советников, и успел получить для себя новый ярлык на Владимирское княжение; тверскому князю оставалось для предстоящей борьбы обратиться опять за помощью в Литву. Действительно, в 1372 году рать литовская под начальством: Кейстута, Витовта, Андрея Полоцкого и других литовских князей, явилась на помощь Михаилу. Союзники разорили Переяславль и Кашин и взяли окуп с этих городов; кашинский князь, союзник Дмитрия, должен был целовать крест Михаилу; затем последний овладел городами: Мологою, Угличем, Бежецким Верхом, Дмитровском, Кистмою и Торжком, в борьбе за который он нанес чувствительное поражение новгородцам. Но эти успехи тверского князя были непродолжительны; Дмитрий Иванович, покончив войну с Рязанью, двинулся на Тверь; навстречу ему пошел Михаил Александрович с тверичами и Ольгерд с литвой, смольниками и брянцами. Союзники встретили московскую рать у Любутска и, после неудачной для литовцев стычки передовых отрядов, оба войска простояли несколько дней друг против друга, разделенные глубоким оврагом; не решаясь вступить в битву, Ольгерд и Дмитрий начали переговоры и заключили перемирие, в силу условий которого Михаил Александрович должен был возвратить великому князю московскому все города, занятые в его отчине, и отозвать из них своих наместников; в случае, если бы он во время перемирия возобновил войну, то Ольгерд не должен за него вступаться; наконец, все жалобы на тверского князя должны быть решены судом ханским. Таким образом, влияние Литвы на решение участи Тверского княжества оказалось несостоятельным; энергичное сопротивление Михаила Александровича и помощь, оказанная ему Ольгердом, отодвинули, может быть, только на столетие падение самостоятельности Твери, но снасти ее не могли. Последняя попытка Михаила Александровича возобновить спор с Москвой в 1374 — 1375 годах, кончилась полным его поражением и поставила Тверское княжество в совершенную зависимость от великого князя московского, В это время, поддавшись советам бояр, перебежавших из Москвы в Тверь, князь Михаил выхлопотал вновь в Орде ярлык на Владимирское княжение и, заручившись обещанием помощи из Литвы, объявил войну Дмитрию Ивановичу; последний собрал все силы своего княжества, призвал всех сподручных князей и новгородское ополчение и занял всю Тверскую область; все пригороды были взять! москвичами, волости разорены и Михаил Александрович осажден в Твери. Пять недель храбро защищал он свой стольный город, но не дождался ниоткуда помощи; отряд литовский приблизился было к Твери, но, убоявшись численности врагов, поспешно возвратился домой. Михаил принужден был просить мира, который и состоялся на следующих условиях: Михаил Александрович признал себя «младшим братом» великого князя московского, то есть стал к нему в то положение, в каком находились удельные князья к великому князю; он обязался «сложити целование с Ольгердом» и вообще с литовскими князьями, в случае же нападения с их стороны, он должен искать защиты у Дмитрия Ивановича; в случае войны последнего с Литвой, тверской князь должен ему помогать; он принял обязательство не посягать на Торжок и вообще на земли Великого Новгорода, не искать Владимирского княжения и не принимать его от хана и, вообще, по отношению к Орде поддерживать образ действий великого князя московского. Сверх того, Кашинский удел признан был независимым от Твери.

Таким образом, в княжение Ольгерда соперничество Литвы с Москвой в их взаимном стремлении к подчинению себе русских земель, лежавших вдоль восточной границы Великого княжества Литовского, в Новгороде и Пскове склонялось более в пользу великих князей московских, в Твери завершилось полным торжеством Москвы, в Смоленске, напротив того, утвердилось преобладающим образом влияние литовское и, наконец, Брянск и Северщина совершенно подчинились власти Ольгерда и были присоединены к его владениям.

Гораздо более обширны и легки были приобретения Ольгерда в южнорусских областях. Земли Киевская и Подольская находились тогда еще в зависимости, по крайней мере номинальной, от ханов Золотой Орды, но в половине XIV столетия Ордынское царство не имело уже достаточных сил для того, чтобы охранять свои владения, лежавшие далеко на западе; в это время в Золотой Орде заметны признаки крайнего внутреннего ослабления и разложения этого государства на составные части. Многочисленные соискатели ханского престола производят в Орде беспрестанные смуты; так, в течение только пяти лет (1357 — 1362) шесть ханов: Джанибек, Бердибек, Кулпа, Неврус, Ходырь и Темир-Ходжа быстро и насильственно сменяют друг друга; иногда появляется несколько ханов зараз, и они ведут между собой упорную борьбу за власть; так, в 1362 году Орда распалась между двумя ханами-соперниками: Абдуллом и Мюридом. Личное честолюбие претендентов на ханскую власть находит точку опоры во внутреннем складе Орды; полукочевые и кочевые народы, по большей части тюркского племени, покоренные некогда Чингисханом и его наследниками, частью обложенные данью, частью же привлеченные к участию в походах монголов, стремятся освободиться от их владычества; господствовавшая над ними Монгольская орда, в свою очередь, разлагается на составные части: отдельные поколения и начальствовавшие над ними роды вступают в соперничество и тянут врозь, представители этих родов, помимо многочисленных потомков Чингисхана, посягают на первенство в Орде и на ханскую власть. Вассальные владетели областей и управлявшие ими темники стремятся к самостоятельности и к образованию независимых мелких ханств из клочков Золотоордынского царства. По мере ослабления центральной власти, в половине XIV столетия, появляются независимые татарские или туземные князья в различных улусах: на берегах Арала и Яика, в Камской Болгарии, в земле Мордовской и т. п. То же явление должно было случиться и в самых отдаленных западных улусах: в землях Подольской и Киевской.

Киевское княжество после Батыева нашествия находилось на той степени зависимости от Орды, на которой стояли и другие подчиненные монголам русские княжества. Вследствие скудости летописных известий о Киеве с половины XIII по половину XIV столетия, невозможно указать подробностей быта Киевской земли в этот промежуток времени; известно только, что Киев остался под управлением русских князей, получавших ярлыки из Орды на это княжение; из нескольких указаний знаем, что такие ярлыки получали по временам и Святославичи черниговские и Всеволодовичи владимиро-залесские [80].

Выше уже было указано, что в 1331 году Киевом управлял князь Федор, находившийся в зависимости от татарского баскака, но мы не имеем указания, к какой ветви княжеского рода он принадлежал.

В совершенно иных отношениях к Орде находилась земля Подольская, которая и в домонгольское время занимала исключительное положение среди других русских областей. Территория эта — заселенная племенами угличей и тиверцев, в достоверно известное исторически время не входила в состав земель, принадлежавших великим князьям киевским [81]: ни в рассказе летописи о распределении уделов между сыновьями Владимира святого, ни в позднейшем рассказе об удельном времени до половины XII столетия, мы не встречаем упоминаний о поднестрянской области, которая, очевидно, находилась вне владений, распавшихся на уделы между потомками Владимира Св. Только с половины XII столетия, после того как усилились галицкие князья, часть Поднестровия вошла в состав их владений, под именем Понизия, в противоположность нагорной Галицкой стране. Впрочем, Галичу принадлежала только незначительная часть позднейшего Подолия: из рассказа о походе Ивана Берладника в 1159 году мы знаем, что пограничным галицким городом в Понизии была Ушица, кроме нее летопись упоминает еще в Понизии города: Микулин на Серете, Бакоту, Калюс и Кучельмин на Днестре и Каменец. Из указаний этих видно, что незначительная полоса у Днестра, между его притоками: Сёретом и Ушицею [82], составляла юго-восточную Галицкую Украину.

Притом заметно, что область, примкнувшая позже других к галицким владениям, не успела сплотиться с ними и представляла удобную почву для попыток к обособлению; в 1159 году Иван Берладник пытался овладеть ею и встречен был сочувствием жителей: «смерды скачут через заборола к Иванови», говорит летопись при описании осады Ушицы. В 1226 году Мстислав Удалой, уступив Галич Андрею венгерскому, отторгнул от него Понизье и образовал из него отдельный для себя удел. В 1240 году Бакоту, важнейший город Понизья, занял боярин Доброслав, вокняжился в ней и «все Понизье прия». Из фактов этих явствует, что власть галицких князей была непрочна и в той небольшой полосе Понизья, которая им принадлежала; но гораздо большая часть Поднестровия: от устья Ушицы в Днестр, до устья Днестра в море, не принадлежала ни галицким, ни каким бы то ни было другим удельным князьям. Вероятно, основание обширного княжения в этой степной полосе, сопредельной с кочевниками, имел в виду Мстислав Удалой, обособляя Понизье и Поросье в отдельный удел; но последовавшая вскоре затем его кончина (1228) положила предел существованию отдельного Понизового удела. Даниил Романович обратил, в свою очередь, внимание на значение Понизья: он изгнал из него Доброслава, выдержал за его обладание борьбу с Ростиславом Михайловичем и с болоховскими князьями и ездил нарочито «до Бакоты и Калюся, хотя уставити землю»; но установлению этому помешало монгольское нашествие. По отношению к монголам и галицкое, и свободное Понизье заняли то исключительное положение, в которое стали многие другие, сопредельные с ним земли, лежавшие вдоль восточной границы Галицко-Володимирских владений, желавшие избавиться при помощи Орды от господства галицких князей. Жители земли Болоховской, города, лежавшие по Тетереву, волости городов: Звягля, Городка и Семоця, Белобережцы и Чернятинцы — подчинились добровольно монголам и стали в прямую от них зависимость, уклоняясь от подчинения галицким князьям; летопись называет эти области: «городы, сидящие за татары» или «люди татарские» и прибавляет, что Даниил Романович, желая подчинить их своей власти, должен был «воздвигнуть рать противу татарам». В числе земель, ставших в такое положение к Орде, летопись ясно указывает и Побожье, т. е. свободную часть Понизья, лежавшую в бассейне Южного Буга [83].

Но и та часть Понизья, которая раньше принадлежала галицким князьям, теперь отложилась от них и подчинилась татарам. Когда в Галицком Понизьи появились монголы, некто Милей «приложися к ним» и подчинил Орде главный город этой области — Бакоту; он признан был монголами правителем страны на правах равных с ордынскими баскаками. В 1255 году Лев Данилович ходил на него войной и захватил Милея в плен; Даниил отпустил его затем на волю, взяв обещание в признании своей власти; но при первом появлении монголов Милей «створи лесть и предасть паки татарам Бакоту» [84]. Таким образом, власть ханов утвердилась в Понизьи, образовавшем обширный улус, известный с XIV столетия под новым именем Подолия [85]. Завладев страной, монголы обложили жителей данью, сбором которой, за отсутствием князей, заведывали представители волостей — атаманы; последние отдавали дань приезжавшим за сбором баскакам [86].

Притом, ордынские власти потребовали, вероятно, разрушения укреплений в понизовских городах, ибо летопись, упоминая о стране в XIV столетии, говорит: «и тогды в Подольской земли не был ни один город, ни деревом рубленый, ни каменем будованный»; но старые городские и сельские поселения оставались на месте; по крайней мере, те из них, которые упоминаются в летописи в домонгольское время: Каменец, Калюс, Микулин, Ушица, Бакота, встречаются и во время литовского господства в крае; в последнем из них, по сохранившемуся в летописи сведению, уцелел даже древний монастырь. Верховная власть над страной находилась в руках ордынских темников, кочевья которых расположились, вероятно, в степной полосе Подолия, к югу от рек: Ягорлыка, Синюхи и Тясьмина [87]. Из дошедших до нас летописных сведений можно заключать, что та часть Орды, которая кочевала в Южном Подолии, оставалась в ней бессменно и не меняла своих кочевий с другими ордынскими коленами; власть темников, начальствовавших в этой Орде, была наследственна, по крайней мере литовские летописи называют татарских владетелей Подолия, современных Ольгерду, «отчичами и дедичами Подольской земли». По-видимому, отношения Орды к славянским жителям Подолия сложились в не особенно тягостные для последних формы, и даже татары подверглись значительному бытовому и культурному влиянию со стороны подвластного им населения. Стрыйковский, путешествовавший 200 лет спустя по берегам Дуная, встретил на Добрудже и около Силистрии татарское оседлое и земледельческое население, большинство которого говорило еще на славянском языке, татары эти указывали как на причину своих бытовых особенностей, на то обстоятельство, что предки их жили некогда долго в Подолии, откуда изгнаны были на Добруджу литовцами. Одного из ханов, побежденных Ольгердом, называли Дмитрий, что дает повод предполагать, что он принял крещение [88].

Вероятно, в половине XIV столетия Подольская Орда, вследствие общего ослабления Золотоордынского царства, отложилась от него; по крайней мере, немногочисленные, дошедшие до нас, летописные указания говорят о татарских начальниках Подолия как о независимых владетелях; изгнание их Ольгердом не повлекло за собой, по крайней мере в Первое время, столкновения Литвы с Золотой Ордой и передаётся летописцами как событие, имевшее только местное значение. Задолго еще до завоевания Подолия Ольгерд находился в сношениях с татарскими князьями, управлявшими этой страной; между тем как попытка его вступить в союз с Золотой Ордой окончилась в 1349 году, как выше было указано, совершенной неудачей, мы встречаем свидетельства о том, что в то же время, среди борьбы с Польшей за Волынь, он пользовался помощью татар.

Эти татарские союзники Ольгерда, действовавшие наперекор политике хана Золотой Орды, могли быть только владетели ближайшего к Польше, вероятно, уже тогда самостоятельного, Подольского улуса; предположение это тем более правдоподобно, что для подольских татар война Литвы с Польшей за галицкое наследие не была безразлична: если Ольгерд в этой борьбе отстаивал права Любарта на Волынь и Галич, то подольские татарские владетели были не менее заинтересованы, так как польский король заявлял претензии и на Подольскую землю, как на бывший Галицкий удел; естественно потому они должны были вступить в союз с Ольгердом и помогать ему в войне с поляками. Действительно, под 1351 годом находим известие о том, что Ольгерд заключил союз с татарами, передал в их власть Подолие, которое польский король считал своим владением, и вместе с ними ходил опустошать занятые уже Казимиром галицко-русские земли: Львовскую, Белзскую и Холмскую [89]. В следующем году татары опять, вследствие приглашения Ольгерда, опустошили Люблинскую землю. В 1356 году Казимир должен был отправить посольство к татарским владетелям и задобрять их подарками, чтобы отвлечь от союза с Литвой; в письме к магистру крестоносцев он утверждает, что на предложения его склонились семь татарских князей и обещали ему помощь против Литвы. Это непостоянство татар подало, вероятно, Ольгерду повод к войне, результатом которой было присоединение Подолии к Великому княжеству Литовскому. Весьма мало подробностей этой борьбы сохранилось в источниках: мы знаем только, что в 1362 году Ольгерд одержал решительную победу над тремя татарскими князьями: Кутлубугою, Хаджибеем и Дмитреем на берегах реки Синие Воды. Остатки разбитой им Орды удалились частью в Крым, частью на Добруджу, и Подолие перешло под власть литовцев [90].

Страна эта обнимала в то время обширное пространство, в состав которого входили, если оставить в стороне указания неясные и сбивчивые, следующие земли: вся левая половина бассейна Днестра, от устья в него реки Серета до моря; весь бассейн Южного Буга и нижняя часть водоема Днепра на правом берегу этой реки, от устья в него реки Роси до моря [91].

Вслед за покорением Подолия Киевское княжество должно было, в свою очередь, признать над собой власть Великого княжества Литовского, которого владения окружали теперь Киевщину со всех сторон. Занятие Киева, судя по единственному, дошедшему до нас, краткому, летописному свидетельству, произошло без борьбы: Ольгерд сместил княжившего здесь сподручника Орды князя Федора, и отдал Киев в управление сыну своему, Владимиру. Обширную Подольскую область он предоставил в удел четырем племянникам, сыновьям Кориата; об этих новых правителях Подолия летописи говорят, что они «вошли в приязнь со атаманы» и немедленно занялись вооружением страны для защиты ее от татар и постройкой с этой целью укреплений, которыми они снабдили важнейшие поселения: Смотрич, Бакоту и Каменец.

Таким образом, Подолие и Киевская область вошли в состав Великого княжества Литовского. Ханы Золотой Орды, занятые внутренними смутами, не противодействовали фактически этому событию, но, тем не менее, продолжали причислять отпавшие земли к числу своих улусов и, при первой возможности, готовы были возобновить за них спор с Литвой. Одну из таких попыток отразил еще Ольгерд в 1373 году, но окончательно спор решен был в пользу Литвы только Витовтом в начале XV столетия.

Гораздо более упорную и продолжительную борьбу пришлось выдержать Великому княжеству Литовскому за обладание Волынью; здесь Литва встретила сильного противника в лице польского короля Казимира III, стремившегося подчинить себе все земли, принадлежавшие некогда к великому княжению Галицкому, на основании династических счетов, по которым на галицкое наследие заявили права князья мазовецкие, переуступившие их своему сюзерену, польскому королю. Первый период борьбы с Польшей, как выше было указано, кончился перемирием, заключенным на два года, по всему вероятию в 1347 году, между Ольгердом и всеми литовскими князьями, с одной стороны, королем Казимиром и мазовецкими князьями Земовитом и Казимиром — с другой. Условия этого перемирия указывают, что в споре за галицкое наследство в этот первый период борьбы преобладание было на стороне Литвы: в силу этих условий за Казимиром признано было бесспорное владение только Львовской землей; земли же — Владимирская, Луцкая, Белзская, Холмская и Берёстейская — остались во владении литовских князей, которые, впрочем, обязались не строить в них новых замков и крепостей; Кременец с округом оставлен был до истечения срока перемирия во владении Юрия Наримунтовича, который должен был держать ее, в качестве спорной области, «от князей литовских и от короля». Из дальнейших статей перемирия явствует, что обе спорившие стороны, помимо взаимного антагонизма между собой, опасались еще вмешательства в спор двух других соискателей, предъявлявших права на галицкое наследие; соискатели эти были: с одной стороны, король венгерский, вспомнивший о том, что полтора столетия назад два венгерские королевича, Коломан и Андрей, княжили некоторое время в Галиче; с другой — ханы Золотой Орды, причислявшие Галич к числу зависимых от них земель; опасаясь взаимно соглашения по галицким делам: поляков с венграми и литовцев с татарами, в условия перемирия договаривавшиеся стороны включили следующую, странную, по-видимому, статью: литовцам предоставлено право помогать хану и его темникам, в случае войны их с Польшей, за исключением только тех походов татарских, которые будут направлены на «Русь, што короля слушает» и обратно, король может помогать венграм в случае войны их с Литвой, за исключением также того случая, когда венгерский король «пойдет на Русь, што Литвы слушает».

По истечении срока перемирия, в 1349 году, Казимир возобновил войну с Литвой; этот второй период борьбы продолжался до 1356 года, шестилетняя война, веденная обоими государствами весьма упорно, не дала решительных результатов в пользу ни того, ни другого. Вначале значительные силы, подготовленные Казимиром, и быстрота его движений доставили ему решительный успех; он занял не только княжества Холмское и Белзское, но и всю Волынь с городами Владимиром и Луцком, и даже Берестье, принадлежавшее Литве еще при Гедымине. Сопротивление полякам оказал только один город, Холм, другие же города, как можно полагать на основании приведенных выше условий перемирия, вероятно, не были укреплены и потому заняты были Казимиром без боя. Овладев Волынью, польский король предложил Любарту ограничиться только одним Луцким княжением, в качестве лена польской короны, во всех же остальных волынских городах он поставил своих старост и наместников и привел к присяге на верность себе русских князей, владевших мелкими уделами, зависевшими от Любарта. Но литовские князья, захваченные в первое время врасплох, не отказались от борьбы вследствие первоначальной неудачи. В 1350 году, воспользовавшись внутренними смутами, возникшими в Польше вследствие борьбы короля с духовенством, Любарт и Кейстут изгнали польские гарнизоны из Волыни и ее аннексов, разрушили замки, к постройке которых приступил Казимир, и, не ограничившись этим, перешли к наступательному образу действий и опустошили землю Львовскую и несколько коренных польских областей: Сендомирскую, Радомскую и Луковскую. Казимир, утратив все приобретения, должен был сызнова начинать завоевание Волыни; он позаботился заручиться для этой цели посторонней помощью: в мае 1351 года булла папы Климента VI предписала польским епископам провозгласить крестовый поход против Литвы; затем другой буллой папа назначил Казимиру в пособие для войны с язычниками десятую часть церковных доходов. В то же время Казимир заключил договор с Людовиком, королем венгерским, относительно галицкого наследства; в силу этого договора венгерский корольотказался от своих притязаний на русские земли в пользу Казимира, с тем однако условием, что он сохранял право себе и своим наследникам выкупить эти земли от наследников Каэимира за 100 000 золотых; в случае же, если бы Казимир умер, не оставив сыновей, то Людовик венгерский должен был получить в наследство оба королевства: Польское и Русское. Обеспечив таким образом за собой, в том или другом случае, галицкое наследство, венгерский король должен был оказать Казимиру деятельную помощь для того, чтобы исторгнуть это наследие из-под власти литовцев, и принял участие в его походе на Волынь. Со своей стороны, Ольгерд вступил в союз с татарскими владетелями Подолия. Таким образом, война приняла более значительные размеры и затянулась еще на пять лет. Вначале успех был опять на стороне польского короля: венгерцы поразили татар и, соединившись с поляками, заняли Волынь; Кейстут взят был в плен союзниками, из которого, впрочем, вскоре убежал; Любарт, осажденный в Луцке, с трудом спасся от такой же участи. Но вскоре дела приняли другой оборот: венгерское войско возвратилось домой, на выручку же братьям явился Ольгерд. Литовцы, под предводительством Ольгерда, Кейстута и Любарта, и с помощью татар предприняли ряд опустошительных набегов на Польшу и Мазовию, вытеснили опять польские гарнизоны из Волыни и, в свою очередь, попытались овладеть Галицкой землей: в 1354 году Любарту удалось взять город Галич, но он не мог удержать его, и потому разрушил замок, ограбил купцов и отступил на Волынь. С 1356 по 1366 год прекращаются сведения о военных походах как с той, так и с другой стороны, вероятно, между Ольгердом и Казимиром заключено было новое перемирие, сведения о котором не сохранились в источниках; о существовании замирения Литвы с Польшей в то время свидетельствует дошедший до нас отдельный договор, заключенный Кейстутом, от имени Ольгерда и других князей литовских, с Мазовией, определяющий точно границы этой страны с Гродненским уделом. Из последующих фактов явствует, что в этот промежуток времени владения обоих государств оставались в том же виде, в каком были перед войной: Любарт владел Луцком, Владимиром и Холмом; Юрий Наримунтович — Белзом, и Кейстут — Берестьем.

В 1366 году Казимир предпринял третью войну с целью покорения Волыни. После вторжения в Белзскую землю, Юрий Наримунтович, не имевший достаточных сил для защиты этой области, принес Казимиру присягу на верность и получил от него в лен Белз и Холм. Затем польское войско заняло Владимир, Луцк и Олеско. Ольгерд принужден был согласиться на мир, который заключен был на следующих условиях: земли Белзская и Холмская остались во владении Юрия Наримунтовича в качестве пожизненного ленного владения, зависевшего от Польши, Владимир и Кременец получил, также в качестве польского лена, отличавшийся своей преданностью Казимиру, князь Александр Кориатович; во все замки названных земель, помимо ленных владельцев, король поставил свои гарнизоны и назначил польских старост; Любарт остался во владении своего наследственного Луцкого удела, к которому присоединены были некоторые округи, тянувшие прежде к Владимиру; наконец, польский король отказался от всяких притязаний на Берестейскую землю и признал ее неотъемлемой собственностью Кейстута. Статьи этого договора представляли только полумеры, не решавшие окончательно спорного дела, война вспыхнула потому вслед почти за его заключением: уже в 1368 году Кейстут опустошал Мазовию и сжег город Пултовск, а в 1370 году Любарт, Кейстут и Юрий Наримунтович, воспользовавшись временем междуцарствия после смерти Казимира, осадили Владимир; владелец этого княжества — Александр Кориатович, находился тогда в Кракове, польский же староста, Петр Турский, сдал замок без боя литовским князьям, которые немедленно срыли до основания каменные укрепления, воздвигнутые по приказанию Казимира; война продолжалась затем несколько лет в виде опустошительных набегов литовцев на земли Люблинскую, Сендомирскую и Краковскую. Наконец, в последний год княжения Ольгерда окончен был этот многолетний спор за обладание Волынью. В 1377 году наследник Казимира, король Людовик, предпринял поход на Волынь с многочисленным польским и венгерским войском. Польское ополчение взяло Холм и, соединившись с венграми, осадило Белз. Во время этой осады, затянувшейся на довольно продолжительное время, при посредстве Кейстута заключен был договор между Ольгердом и Людовиком, определивший то распределение галицкого наследия между его соискателями, которое удержалось в последующее время в качестве окончательного решения спорного вопроса. Уделы: Берестейский, Владимирский и Луцкий признаны были принадлежащими Литве, земли же: Холмская и Белзская отошли к Польше. Белзским уделом должен был владеть пожизненно на ленном праве Юрий Наримунтович. Действительно, только в 1388 году, после его смерти, Белзское княжество отдано было в лен князьям мазовецким, которые и владели им до 1462 года.

Договор этот, утвердивший Волынь за Великим княжеством Литовским, был последним делом Ольгерда на пути объединения западнорусских земель и вместе с тем последним фактом его княжения. В том же году (1377) скончался этот великий князь литовский, широко раздвинувший пределы своего государства: от Балтийского до Черного моря — в одну сторону; от Угры, Оки и истоков Сейма до Западного Буга — в другую. На этом обширном пространстве, среди многочисленных земель, заселенных разными ветвями русского народа, едва стал заметен небольшой угол государства, занятый населением, принадлежавшим к литовскому племени, составивший некогда то первоначальное ядро, около которого собрались постепенно все южные и западные русские земли. Русская народность преобладала со времени княжения Ольгерда и в численном, и в территориальном отношениях, и по своей культурной выработке должна была бесспорно занять господствующее место в государстве, которое продолжало называться Великим княжеством Литовским, но на деле стало с конца XIV столетия во всех отношениях Великим княжеством Западно-Русским.

Впервые очерк был опубликован в киевских «Университетских известиях» (1877. № 2-4, 10; 1878. № 2, 5 и отд. издание К., 1878. 156 с.) и с некоторыми исправлениями перепечатан в «Монографиях по истории Западной и Юго-Западной России» (К., 1885. С. 1 — 132).

Примечания

1

К пруссам относится древнейшее дошедшее до нас свидетельство о пребывании литовского племени на европейском континенте; если мы сблизим названия двух прусских колен: судинов и галиндов, с двумя именами, помещенными Птолемеем в его перечне народов, населявших европейскую Сарматию, то, может быть, с некоторой достоверностью, можем видеть в его указании первое по времени (II ст. п. Р. X.) свидетельство о литовцах; вот отрывок из перечня Птолемея: По ту сторону реки Вислы Сарматию населяют меньшие племена: под венедами — гитоны; дальше финны, дальше буланы, под которыми фрунгундионы. Вблизи верховьев Вислы — аварины, под которыми омброны. Дальше анартофракты, дальше арсиеты, дальше сабоции, дальше пенчиты и биессы по ту сторону Карпатских гор. Среди всех их наиболее восточные, тоже под венедами — галинды и судены.

2

Вот известия, записанные русскими летописцами, о походах русских князей на Литву до половины. XII ст.:

— 983. Иде Володимир на ятвяги, и победи ятвяги и всю землю их.

— 1106. Победиша земгола Всеславича и всю братию и дружину убиша их 9 тысяч.

— 1112. Ярослав ходи на ятвязе, сын Святополчь, и победи я.

— 1038. Иде Ярослав на ятвяги.

— 1040. Ярослав иде на литву.

— 1044. Ходи Ярослав на литву и на весну заложи Новгород.

— 1059. Победи Изяслав голяди.

— 1132. Ходи Мстислав на литву с сынми своими, и с Ольговочи, и с Всеволодом Городенским, и пожегоша я, и сами ся росхорониша.

3

Мы не имеем ясных указаний на то, что упоминаемые в источниках вожди были представителями родового начала; некоторые, намеки только в этом отношении встречаем в Ипатьевской летописи: здесь, в перечне литовских князей под 1215, г. упоминаются 2 рода: Рушковичи и Булевичи; в описании же похода на ятвягов 1256 года — три рода: злинцы, покинцы и крисменцы.

4

Дошедшие до нас грамоты последних галицких князей писались от имени и за печатью не одного князя, но «вместе с милыми и верными нам баронами и рыцарями». См. грамоты Юрия II у Зубрицкого.

5

В 1132 вече Полоцкое изгоняет Святополка Мстиславича и призывает Василька Рогволодовича; в 1151 полочане высылают в Минск князя Рогволода Борисовича и берут князем Ростислава Глебовича; но в 1159 опять приглашают Рогволода; в 1162 они, вследствие военной неудачи Рогволода, удаляют его и берут князем Всеслава Васильковича. В 1210 г. вече изгоняет князя Владимира, заподозрив его в излишней преданности немцам, а в 1213 зовет его обратно и т. д.

6

О русских уделах в Кокенгаузене и Герсике, «в которых обитают схизматики», упоминает также Ливонская хроника Германа из Вартберга под 1201 г.

7

В 1151 г. полоцкое вече, желая удержать вновь призванного им князя, признает над собой верховную власть Святослава Ольговича черниговского. 1159 г. Рогволод Борисович добывал Друцк и Полоцк с помощью тоже Святослава Ольговича; а потом, утвердившись в Полоцке, он покоряет с помощью Ростислава Мстиславича смоленского Изяславль и осаждает Минск. В 1160 Рогволод ходил на Ростислава Глебовича минского с помощью от киевского князя Ростислава Мстиславича, доставившего ему вспомогательный отряд торков. В 1162 полоцкие князья призывают князей черниговских и смоленских для изгнания Владимира Мстиславича из Слуцка. В 1165 г. Давид Ростиславич смоленский успел утвердиться в Витебске и в 1167 г. вместе с изгнанным из Полоцка Всеволодом Васильковичем он призвал на помощь против Полоцка смоленского князя Романа Ростиславича. В 1178 г. Всеслав Василькович полоцкий спас свой удел от нападения новгородцев, прибегнув к покровительству того же Романа Ростиславича смоленского. В 1180 г. полоцкие князья пытались отражать нападение черниговцев на Друцк с помощью смоленского князя Давида; в 1185 г. Василько Володаревич логойский и Глеб Рогволодович друцкий зовут на помощь против полоцкого веча того же Давида смоленского. В 1210 г. полоцкий князь Владимир ищет помощи против изгнавшего его веча в Пскове и, затем, у Рижского епископа.

8

«Данило же и Василько гнаста по них (по Литве) до Пинска; во Пински бо Михаил дал бе им весть; онем-же ставшим, осекшимся в лесе, дал бо бе им Михаил весть, буда в Пинске».

9

«Иде Ярослав Смоленску на Литву, и Литву победи, а князя их изыма; Смоляны же урядив, и посади у них князя Всеволода Мстиславича на столе».

10

Под 1258 годом Ипатьевская летопись называет уже литовских вождей, находившихся в зависимости от Мендовга и ходивших на войну по его приказанию: Хвала и Сирвида Рушковича. Между тем, в той же летописи, несколько раньше, Рушковичи упоминаются как самостоятельные литовские князья.

11

«За ворожство с ними Литву заня; поимана бе вся земля Литовская и безчисленное имение их, притрано бе богатство их».

12

Выше было указано положение, которое занимал в этой борьбе в 1246 году пинский князь Михаил. Под 1252 годом летопись, рассказывая поход Даниила на Литву через Пинск, говорит: «Князи же Пинсции имеяху лесть и (Даниил) поя e с собою неволею на войну». В 1262 году пинские князья Федор, Демид и Юрий явились в стан Василька Романовича поздравить его с победой, одержанной им над Литвой под Невлем, но в самом походе участия не принимали.

13

«Миндовг самодержець бысть во всей земли Литовской. Убиство же его сице скажем: бысть княжещю ему в земли Литовской и нача избивати братью свою, и сыновце свои, и другие выгна из земли и нача княжити один во всей земле Литовской и нача гордети велми и вознесеся славою и гордостью великою и нетворяше противу себе никого же» (Ипат. лет.).

14

Такое значение переворота, случившегося в Литве в 1263 году, указано в иноземных хрониках. Так, Герман из Вартберга говорит: «В это время король литвинов Мендовг был убит каким-то знатным литвином, который желал узурпировать власть». Густынская летопись передает известие о смерти Мендовга следующими словами: «Стройнат бо... с Довмонтем... убиша Мендовга... князства ради, а сам Стройнат сяде на великом князстве Литовском».

15

По словам летописи, Тройнат предложил Товтивилу «разделити землю и достаток Мендовга», но во время переговоров «поча думати Товтивил, хотя убити Троняту, а Тронята собе думаеть на Товтивила пак».

16

«И нача (Войшелк) пристраиватися, и поиде в силе тяжьце и нача городы имати во Дявелтве, в Литве, и в Налщанех; городы же изымав, а вороги своя избив, и тако придоша во свояси. Шед на поганую Литву, победи я и стоя на земли их все лето. Тогда же окаянным вдасть Господь по делом их: всю бо землю оружием плени, а по христианской земли по всей веселие бысть на многа лета. Того же лета вбегоша в Псков литва с 300 муж, с жонами и с детьми и крести их князь Святослав... В лето же 1266 блаженный князь Домонт с дружиною своею и со всем домом своим, оставивши отечество свое, землю Литовскую, и приеха во Псков и крестися».

17

После Товтивила Полоцком владел какой-то князь Изяслав; и Витебском — другой Изяслав; оба они признавали над собой власть Войшелка. Нам неизвестно, каким образом место их занял Эрден.

18

«Князю же Герденю с своими князи не бывшю дома, приехавща в домы своя, аже домы их и земля пленена вся; ополчижеся князь Герден, и Готорт, и Люмбей, и Люгайло и прочие князи литовские».

19

«Витень, который же был з рожаю и з поколения Колюмнов, з имения держачого в Жомоити, реченного Айрагола... князь великий Тройден... взял его к собе, и был в него коморником... и вчинил его в себе маршалком, и был в него милосником... а затым, по смерти его, взят есть на великое князство». Предание это, относившееся, вероятно, к Лютуверу, послужило впоследствии мотивом для рассказа о вокняжении Гедымина, служившего будто конюхом у Витеня и похитившего его престол.

20

В 1292 году Дюсбург упоминает о набеге литовцев на Польшу под предводительством «Витеня, сына короля Литовского», а в 1296 г. рассказывает уже о походе на Ливонию «Литовского короля Витеня». Длугош, рассказывая о набегах литовцев на Польшу в 1293 и 1294 годах, утверждает, что они происходили под начальством «Витеня, князя Литвы».

21

Относительно преемственности власти и родственной связи между Гедымином и Витенем в источниках существует большое разногласие: Летопись Быховца и за нею Стрыйковский, Коялович, Ярошевич, Лелевель и Нарбут считали Гедымина сыном Витеня. Это, хотя позднее, но правдоподобное и близкое к истине известие было впоследствии затемнено легендами, возникшими под влиянием политических страстей более позднего времени. Один легендарный вариант о происхождении Гедымина явился у немецко-прусских хронистов, другой — в русских хронографах. В той части анналов Оливского монастыря, которая была составлена уже в XV столетии, среди тяжелой для ордена борьбы с Ягайлом и Витовтом, летописец ордена, желавший унизить происхождение враждебных ордену государей, вставил рассказ о том, что Гедымин служил будто конюхом у литовского князя Витеня, и, затем, в заговоре с его женой, убил Витеня и овладел его престолом. Эта легенда заимствована была из Оливских анналов Длугошем и от последнего перешла к Кромеру, Бельскому, Гвагнини и Нарушевичу, то же мнение повторил Фойгт. Еще позже, в XVI столетии, у составителей русских хронографов и летописных сводов легенда эта, заимствованная у польских летописцев, подверглась некоторой переделке, согласно политическим интересам того времени; желая доказать генеалогическим путем право великих князей московских на владение Великим княжеством Литовским и представить литовских князей незаконными похитителями власти, русские хронисты составили следующее сказание: «В лето 6801 (1293), по пленении безбожного Батыя, избежа от плена сего некий князь, именем Вытенец, рода Смоленских (по другим спискам Полоцких) князей, Ростислава Мстиславича, и вселись у Жомойты у некоего бортника, и поять у него дщерь в жену себе, и пребы с нею 30 лет бездетен, и убьен бысть громом. И последки забитенца поят жену его раб его, конюшец, именем Гадыманик, и роди от нея 7 сынов». На основании одного варианта этого сказания и свидетельства Длугоша Карамзин повторил то же мнение; наконец, Соловьев также склоняется отдать преимущество этому рассказу. Только в последнее время, благодаря вновь открытым документам, представилась возможность уяснить темный вопрос о происхождении Гедымина. В грамоте, писанной этому князю магистратом города Риги 1323 года, сказано: «Знайте, что мы получили Ваше послание, из которого узнали, что Вы готовы, заключить с нами мир и дружбу (на условиях), на которых держал с нами Ваш доброй памяти брат и предшественник Витень» (Наперский).

На значение этого документа для установления генеалогии Гедымина обратил внимание Никитский.

22

Литовские источники сохранили предание о битве над р. Жеймиле, в которой Гедымин нанес решительное поражение крестоносцам. Под 1320 г. Дюсбург сообщает известие о поражении крестоносцев в битве при Медниках, в которой погиб великий маршал ордена со всем войском. В 1292 году куявский князь Казимир, защищая свой удел от нападения Витеня, погиб в сражении с литовцами у Троянова, вместе с 1 800 своих рыцарей и т. п.

23

На эти качества литовской армии указывают постоянно современные свидетельства. Так, у Дюсбурга, при описании нападений Витеня и Гедымина на земли ордена, сказано: «Король Литвы с огромным войском опустошил Samiam i Natangiam». «Витень с 4000 отборных мужей вторгся в Прусскую землю». «Литвины со всей громадой своего войска подошли тайно и неожиданно к Ragnitam замку». «Литвины, повторно собрав свое войско, вступили в Добжинское княжество». «Король (Гедимин) послал другое огромное войско опять на Ливонию» и т. д.

24

Не ограничиваясь нападениями на пограничные округи Пруссии, Ливонии и Мазовии, литовцы при Витене и Гедымине предпринимают продолжительные военные походы вглубь неприятельских земель; так, в 1292 г. Витень опустошил землю Ленчицкую, а в 1306 — 1307 г. Калишскую и Серадскую, лежавшие в глубине и на западной окраине Польши. В 1323 г. Гедымин предпринимал удачный поход в область города Ревеля, а в 1326 он вторгнулся в Брандебургскую мархию, расположился станом у Франкфурта на Одере и опустошил обширную область вокруг этого города.

25

В источниках мы встречаем известия о взятии литовцами укрепленных городов: Ленчицы, Калиша, Ставишина, Добрина, Мемеля и т. д. В 1315 г. Витень осаждал замок крестоносцев — Христмемель в течение 17 дней «двумя машинами и многими лучниками», а в 1311 г., защищая Гродно, «большой силой своего войска разбил лагерь под Garthamom» (Dusburg).

26

В описании походов крестоносцев на Литву при Витене и Гедымине, кроме старых русских городов: Гродна и Новогродка-Литовского, мы встречаем упоминания о следующих замках и крепостях, охранявших западную границу собственно Литвы и Жмуди: Юнигеда, Писта, Кимель, Онкаим, замок Гедымин, Путеба, Бисена, Шройнете, Буерварте, Систиден, Медераге, Путенике. Крепости эти выдерживали осады и приступы крестоносцев, повторявшиеся иногда ежегодно в продолжение многих лет (как Гродно, Юнигеда, Бисена и др.) и успевали победоносно отражать их.

27

«У литовцев обыкновенно соблюдается следующий обычай относительно содержания гарнизонов в пограничных крепостях: князь назначает воинов в гарнизон каждого замка сроком на месяц или долее; по истечении же срока, другие являются им на смену».

28

Так, в 1301 и 1307 годах замки Онкаим и Путенике взяты были крестоносцами вследствие измены их комендантов, литовцев: Драйко и Спудо.

29

У Дюсбурга и Иерошина он называется — Dawid, castellanus de Gartha; в Hochmeister chronic — Burgraf или Hauptmann von Garthen; в русских летописях — «Давид, князь Литовский»; у Длугоша — capitaneus de Garthin; у Стрыйковского — Давид, староста гродненский. Последнее наименование точнее других согласуется с установившимся в Литве титулом, обозначавшим управителей областей.

30

Имена трех литовских начальников, изменивших в. к. литовским вследствие сношений с Пелюзой, сохранились в источниках; там названы: Драйко, Спудо и Свитрил.

31

Стрыйковский передает сведение об этом событии в следующих словах: «Я нашел известие в старых русских летописях, несколькими экземплярами которых пользуюсь, что Литва в 1307 году овладела Полоцком, но нет сведений о том, каким образом это случилось и кто тогда владел Полоцком».

32

«1326. Приходиша из Литвы в Новгород послы: брат великого князя Гедымина, Воиний, Полоцкий князь, и князь Василий Минский и Федор Святославич».

33

«Князь Витебский сынов не держал; принял Ольгерда к дочце». В генеалогии витебских князей, приложенной к летописи Быховца, сказано: «Ярослав Васильевич, последний князь Витебский, умре 1320 року. Мария Ярославна выйде замуж за Ольгерда, князя Кревского, Гедыминича, 1318 року; умре в Вильни 1346 року».

34

«А Люборта принял Володимерский князь к дочке, в Володимер, и в Луческ, и во всю землю Волынскую».

35

Кроме того, Стрыйковский прибавил еще к рассказу летописи Быховца несколько подробностей, очевидно вымышленных: так, он утверждает, что при сдаче Киева Гедымину во главе городской депутации находился митрополит, живший тогда во Владимире на Клязьме. В числе пригородов киевских, подчинившихся Гедымину, называет Брянск, никогда не бывший киевским пригородом и удержавший свою самостоятельность и своих князей до 1356 года и т. п.

36

Вследствие ли собственной неуверенности или просто по описке, Стрыйковский, рассказывая события, происходившие осенью одного и весною следующего года, проставил в обоих случаях 1320 год; эта ошибка подала повод писателям, заимствовавшим у него рассказ, колебаться между 1319 — 1320 и 1320 — 1321 годами.

37

Мы можем составить генеалогическую таблицу потомков Даниила Романовича, княживших на Волыни, основываясь по преимуществу на писанных ими грамотах; в двух из них (Юрия II: 1327 — 1334) мы находим следующие генеалогические данные: «Ибо также наши предки блаженной памяти король Данило, или прадед наш Лев, или наш дражайший дед Юрий, всегда соблюдали мир и добрососедские отношения с названным орденом, и так и мы... желаем соблюдать».

Вот родословная таблиwа волынских князей:

Даниил — ум. 1264

Лев — ум. 1301

Юрий — ум. 1316

Андрей — ум. 1324

Лев — ум. 1324

Юрий II — ум. 1335 (?)

Мария ж. Тройдена кн. Мазовецк. Буша (?) ж. Любарта

Болеслав — ум. 1340

Впрочем, есть мнение, не лишенное правдоподобных оснований, по которому Юрий II отождествляется с Болеславом Тройденовичем.

38

1316. — Андрей и Лев, Божьей милостью князья всей Руси, Галичины и Володимерии. 1320. — Андрей, Князь Володимерии и властитель Руси. Выдано во Владимире. 1327. — Выдано во Владимире, нашей главной столице. 1335. — Выдано во Владимире.

39

В весьма ученой и добросовестной монографии К. Стадницкого «Synowie Giedymina» автор, желая отстоять рассказ Стрыйковского, хотя до известной степени, предполагает, что князь Владимир (по летописи Быховца), вероятно, то же лицо, что и Андрей Юриевич, который мог носить, по обычаю того времени, два имени: мирское и церковное. Конечно, гипотеза эта возможна, но пока она не опирается на фактические основания, она остается лишь остроумным, но недоказанным предположением.

40

Белгород в летописи Быховца помещен «в шести милях от Киева»; эта подробность доказывает, что составитель рассказа не только не был жителем Киевской земли, но и не знал ее топографии.

41

Упоминание Вышгорода и Белгорода в списке городов, помещенном в Воскресенской летописи, не свидетельствует, по нашему мнению, о существовании этих городов в XIV ст.; нет возможности приурочить этого списка к данному времени — в нем в ряду с другими киевскими городами упоминаются: Тмутаракань, Пересечень, Юрьев и т. д. Полагаем, что список этот приложен к летописи в качестве общего перечня всех городов, упомянутых в летописи разновременно.

42

Снепород не город, а река в бассейне Сулы.

43

Прием этот, дважды рассказывать одно и то же событие под разными именами и в различное время, несколько раз употреблен в летописи Быховца: так, например, биография Войшелка Мендовговича рассказана вторично с именем Рымонта-Лавраша Тройденовича и т. п.

44

Первое сведение о наследниках Юрия князьях Льве и Андрее относится к 1316 г. Они в то время, вероятно, только что вступили на престол — при заключении договора с крестоносцами, они употребляли еще печать отца — Юрия Львовича.

45

«Брат Генрих и брат Бертольд сообщили, что король возымел благие намерения, которые, к сожалению, совершенно переменились на противоположные из-за вмешательства посторонних личностей; они же в продолжение целого года не бывали в его совете, один лишь брат Николай [там присутствовал] , и они имеют подозрение, не он ли стал виновником перемены благих намерений... Тем временем... король послал за братом Николаем и за отправленным письмом... пришел королевский гонец и призвал братьев Бертольда и Генриха предстать перед королем». Вероятно, вследствие потери кредита Миноритами в Вильне, случившейся в конце 1323 года, представители их ордена в Пруссии и выдали упомянутое выше свидетельство в пользу крестоносцев. Отчет посольства сообщает следующим образом дальнейшие подробности о розыске, производившемся в Вильне по поводу подлога в грамотах, писанных к папе: «После, на следующий день... мы сошлись с посланцем короля и его советиками в присутствии старших и младших братьев, и упомянутый посланец короля спросил у младших братьев, от кого происходит письмо, направленное апостольскому владыке? Ответил брат Генрих, что лично он написал то письмо, с которым король послал своего собственного посла к магистрату... Тогда было спрошено у брата Бертольда, он ли написал письмо, вроде бы король желает креститься. Тот ответил, что написал предыдущее письмо, переданное через рижских советников, где не писал ничего такого, что не вышло бы из уст короля: что он желал бы стать преданным сыном и вступить в лоно Святой Матери Церкви, и принять христиан, и Христову веру... распространять... И тогда [королевский] посланник заявил: следовательно, ты признаешь, что он не приказывал тебе писать о крещении? На это и сам Бертольд, и брат Николай из старшего ордена ответили, как и мы все: быть преданным сыном и вступить в лоно Святой Матери Церкви обозначает не что иное, как крещение. Тогда и посланник, и брат Николай заявили, что именно брат Бертольд и есть тем, кто устроил королю такой конфуз».

46

1324. «Царь Азбяк посылал князей Литвы воевати; и много зла створиша Литве, и со многим полоном приидоша в Орду». 1336. «Того же лета Татарове воеваше Литву».

47

Более подробный пересказ о Свентироге находится в рукописном списке той же летописи, хранящемся в Познанской библиотеке. Вот этот рассказ, пропущенный в списке, изданном Нарбутом: «Обереть себе великий князь Швинторог местцо на пущи, велми хорошо, подле реки Вельи, где река Вильня упадает у Велью, и просил сына своего, Скиримонта, абы на том местцу было жеглищо вчинено, гдежбы его мертвого сожгли; и приказал сыну своему, жебы по смерти его на том местцу, гдебы его сжег, всих князей Литовских и знаменитых бояр сожжено было и штобы вже нигде инде тела мертвых не были съжены, только там».

48

1331. «И постави Василия владыку митрополит Феогност, ą с ним владык 5: Грегорий Полоцкий, Афанасий Володимирский, Федор Галицкий, Марко Перемыслицкий (Иоан Холмский)».

49

Длугош, вследствие очевидной описки, относит смерть Гедымина к 1307 г. Стрыйковский и Коялович полагают ее в 1328 при осаде замка Вельоны. Виганд из Марбурга — в 1337, при осаде Бейербурга. Все эти годы означены, очевидно, ошибочно: в сборнике Наперсного помещен договор, заключенный Гедымином с Ригой и Лфвонским орденом, состоявшийся 1 ноября 1338 года. Таким образом, с гораздо большей вероятностью можно принять год смерти Гедымина, обозначенный в русских летописях: 1341 или 1340.

50

«1331. Болеслав, князь Мазовии и Руси, женился и взял в жены дочь Гедымина, князя Литовского, язычницу и варварку» (Длугош).

51

«1341. Умерла княгиня Мария Черская, русинской нации, жена Тройдена, князя Мазовецкого и Черского».

52

«1344. Преставися великая княгиня Семенова Ивановича Анастасия в черницах и схиме, родом литовка, а прозвище еи бысть литовское Августа».

53

«Той же зимы (1319) за князя Дмитрия Михайловича приведоша княжну Марию из Литвы, Едименову дщерь».

54

Мы встречаем в источниках указание на то, что при раздаче уделов «ад удельным князем совершался обряд коронации. О Кориате Гедыминовиче, получившем Новогродок-Литовский, сохранилась следующая приписка на древнем требнике, хранившемся в Лаврашевском монастыре: «1329 — коронация князя Новогрудского».

55

В подтверждение этого положения обыкновенно ссылаются как на единственное фактическое доказательство на договор, заключенный между (1340 — 1349 г.) литовскими князьями с Казимиром польским: договор этот начинается так; «Я, князь Евнутий, и Кистутий, и Любарт, и Юрий Наримонтович, и Юрий Кориатович чинимы мир твердый из королем Казимиром польским... и за великого князя Ольгерда, и за Корната, и за Патрикия, и за их сыны, мы ислюбуем тот мир держати велми твердо». Так как имя Явнутия поставлено в этом документе на первом месте, то в этом обстоятельстве и видят доказательство его великокняжеского достоинства. Аргумент этот, весьма шаткий по своему существу, встречает решительное противоречие в тексте самого документа, в котором великим князем ясно назван Ольгерд. Притом, хотя в документе не обозначен год его составления, но в дальнейшем тексте сказано, что мир заключается «от Ивана дне (купал) за 2 лет». Нам, между тем, известно, что война с Польшей вспыхнула в 1349 году, потому время заключения Договора с самым большим вероятием может быть отнесено к 1347 году, т, е. к тому времени, когда Евнутий был уже смещен с Виленского княжения. В договоре он очевидно принимал участие, наравне с другими братьями и племянниками, в качестве лица, уполномоченного от великого князя Ольгерда. Дашкевич указывает на рассказ, составленный Витовтом около 1390 года, в котором этот великий князь передает, что Гедымин дал Евнутию «die grosse Herrschafft zu der Wille»; но тут же г. Дашкевич замечает, что в XIV столетии титул великого князя принимали и князья удельные; потому и выражение Витовта мы понимаем в том смысле, что Евнутий имел «великое княжение в Вильне». Принадлежность к его уделу отцовского стольного города послужила поводом как к удержанию за ним громкого титула, так, впоследствии, и к изгнанию его братьями, желавшими восстановить единство государства и сосредоточить его управление в основанной отцом столице.

56

«Вмыслили Панове вси Лядзкие... вчинити, как вчинили над панами Русскими Перемышльскими, позвавши их до рады, и там порезали, и Перемысль засели».

57

«А про Любартово ятсьтво, хочем его поставити на суде перед паны Угорьскими... будет ли ял его король по кривде, — Любарт будет прав, и я, князь Кестутий, буду прав перед Вгорьским королем».

58

«Ольгерд и Кейстутий были в великой любви, и милости, и ласце». «Братья Ольгерд и Кейстут превосходили других воспитанием, нравом, статностью, прирожденным рыцарским мужеством и многими другими знатными качествами, и потому они, более других братьев, любили друг друга» (Стрыйковский). «Герцог Ольгерд и герцог Кейстут в юношестве были связаны дружественными узами» (пер. с нем.) (Послание Витовта к магистру ордена).

59

В сочинении Нарбута помещено извлечение из рукописи, заключающей записки современника крестоносца, бывшего при Ольгерде в Вильне, в составе одного из посольств ордена. Ольгерд описан здесь следующим образом: «Князь имеет величественный вид: лице его румяно, продолговато, нос выдающийся, глаза голубые, очень выразительные, брови густые, светлые, волосы и борода светлорусые с проседью, лоб высокий, чело лысое; он росту выше среднего, ни толст, ни худощав, говорит голосом громким, внятным и приятным; он ездит прекрасно верхом, но ходит прихрамывая на правую ногу, потому обыкновенно опирается на трость или на отрока; по-немецки понимает отлично и может свободно объясняться, однако же всегда говорите нами через переводчиков.

...В случае, если великий князь не отправляется с войском, которое обыкновенно предпринимает походы в началекаждой весны, то он проводит лето в замке, называемом Медники, лежащем на восток от Вильна». Нарбут, цитируя приведенное извлечение из записок крестоносца XIV столетия, не сообщает никаких подробностей о составе и происхождении рукописи, которой он пользовался, и потому степень достоверности записок не может быть проверена.

60

«Оженися князь Борис (Константинович суздальский) з Ольгердовной Огрифиною». «1371 обручи за князя Володимира (Андреевича) у Ольгирда дщерь Олену».

61

Между тем как русские летописи сосредоточивают все внимание на Ольгерде и едва вскользь упоминают имя Кейстута, немецкие летописи знали его гораздо больше, чем Ольгерда; хроники их переполнены сведениями о Кейстуте, о походах которого они сообщают мельчайшие подробности; рассказывают его личные отношения к должностным лицам Ордена, цитируют его разговоры и т. п. В сочинении Коцебу приведено описание наружности Кейстута, заимствованное из современного немецкого источника, не названного, впрочем, автором. «Кейстут был высокий, статный, искрящиеся глаза пылали на бледном лице, длинные волосы покрывали его голову, седая борода ниспадала на грудь. Скупы были его уста, но каждое слово много значило. Когда он угрожал, то вздувались вены на лбу. Весь его вид внушал страх» (Пер. с нем.).

62

Жмудины ответили послам Ягайла: «Если бы Ягайло пожелал сберечь обряд предков, то они бы охотно ему во всем подчинялись; если же он станет христианином, они предпочитают вызнать своим королем Кейсрута». — «И жмудины пошли с Кейстутом в количестве 9 000 мужей» (Виганд из Марбурга).

63

Вот текст этих характеристических переговоров, записанный в летописи Виганда: «Кейстут сказал магистру: «Если бы я был дома (т. е. внутри крепости. — Пер.), ты никогда бы не взял ее в осаду со всеми своими силами». На это магистр ему ответил: «Почему же ты выехал из дому, хотя и видел нас». Тот ответил: «Потому что мои не имели главы; я остался среди них». Магистр говорит: «Если ты считаешь необходимым, выбери из числа своих сколько захочешь, и свободно войди в дом. Имеем надежду на Господа, что ты не сможешь ее (крепость. — Пер.) ни защитить, ни удержать». Кейстут говорит: «Как же смогу войти, когда все поле вокруг преграждено валами и рвами». Магистр же ему: «Разреши мне, если желаешь со мной сражаться, открыть путь между валов». Ничего на это не ответил король, а магистр [сказал ]: «Если королю нечего нам более сказать, пусть идет оборонять своих».

64

«Так как Ольгерд по собственному желанию повернул назад, то есть, в Витебск, то не смог быстро прибыть к условленному дню» (Коялович).

65

Договор, заключенный между Кейстутом и Ольгердом, все упомянутые источники передают согласно. Вот самый полный вариант, заимствованный из летописи Даниловича: «А докончают межи себе: князь Кестутий великий и великий князь Ольгерд: што братии всей послушну быти князя великого Ольгирда, или который то волости соби розделили. А то соби докончают, што придобудут: град ли или волости, да то делити на полы, а быти им до живота в любви, во великой милости; а правду межи себе на том дали: не мыслити лихом никому же на никого же: Тако же быти и до живота своего в той правде».

66

Современные немецкие источники по большей части дают безразлично обоим братьям титул царя (rex): желая же определить их взаимные отношения, утверждают, что Ольгерд был собственно правителем государства, а Кейстут главным начальником военных сил: «Король литвинов в лице своего брата по имени Кейстут, вождя своего войска... вступив на территорию Wilowense» (Стародавняя хроника Олива). «Они дошли до Drakyn, главного замка князя литвинов Кейстута, брата короля, который есть вождь поганского войска» (Из отчета магистра о походе на Литву в 1375 г.). «Начали осаду замка Тракай, (который принадлежит. — Пер.) вождю литовского войска» (Другой отчет о том же походе).

67

«І265. В то время князь де Монте (Вильгельм l фон Берг) был с большой свитой в земле, и по его желанию совершен рейд». «1378. Князь Альберт Лотарингский прибыл в Пруссию с 70-ю рыцарями, и на его честь был назначен рейд». Такие же походы упоминаются в честь других знатных гостей: ландграфа Оттона Гессенского, Рупрехта герцога Баварского, Адольфа архиепископа Кельнского, Леопольда герцога Австрийского, графов Варвика, Уффорда и т. п.

68

«В 1376 г. пешие братья в Ливонии собрали против неверных разбойным способом ватагу из 600 человек, знаменосцем и главой которых был брат Теодорик из Голтейе, наместник в Dobelleen» (Гермам из Вартберга). «1364. Брат Генрих (фон Шенинген) созвал издалека, кого пожелал, по-разбойничьи опустошая». В 1367 году Ливонский магистр особым договором, называемым «pax latrunculorum», обязался в течение известного времени не допускать охотников врываться в литовские пределы.

69

Из числа многих описаний походов на Литву, которыми загромождены все летописи ордена, приведем наудачу несколько примеров, характеризующих военные приемы крестоносцев:

«1367. Брат Геннинг, маршал ордена, разбил табор в верхней части [земли] литвинов; увидев, что она не укреплена, он разделил свое войско на три отдела и среди дня открыто ударил по всем им мечем, опустошая их области огнем и смертью, а также увел с собой в Прусскую землю 800 пленных и даже царский табун из 50 кобылиц». (Герман из Вартберга):

«1369. Войт из Grebin был... в Литве, где сжег несколько сел с их припасами, а многих убил». (Там же).

«1370. Наместник из Goldingen ...вступил в землю литвинов, которую опустошил... за одну ночь выведя 320 голов (пленных. — Пер.) обоего пола, не считая многочисленных убитых, а также 340 голов волов и лошадей, и возвратился невредимым со своими... Еще раз маршал послал свой пеший отряд в Drogotzen землю, где они пребывали 4 ночи, опустошая, убивая и захватывая в плен: 106 человек, 61 конь и 9 стад волов и коров. Еще раз наместник из Ragiten... разбил два селеньица и взял 20 лошадей и 9 волов, выведенных оттуда». (Там же).

«1372. Брат Виганд с сотней отборных [людей] вступил в поганские пустоши с целью добычи и их усмирения... Они перешли Mimilam и, вступив в начале ночи в 4 неукрепленных селения, вырубили мечем все, что им попадалось — мужчин с женщинами и детей, все дотла сожгли и вывели пленных с огромною добычею». (Виганд из Марбурга).

70

В 1365 г. литовцы после удачного похода в Пруссию «с триумфом возвращаясь к королю и вблизи Ragnitam, радостно празднуя, принося в жертву богам кровь быка, а кого-нибудь, говорят — Генселя Нойвенштайна, приносят в жертву, бросая в костер». (Виганд из Марбурга).

71

Летописцы ордена упоминают разновременно о разрушении литовцами многих крепостей; они называют из числа их следующие: Мезотен, Шальвита, Каустрита, Шилиттерн, Иоганнесберг, Экерсберг, Анненбург.

72

Потери литовцев в этой битве летописцы ордена исчисляют различно: Annales expeditiales Prussici определяют ее в 6000 человек. Современный отчет об этой битве, извлеченный из Кенигсбергского архива, говорит: «Однако не забудем, что во имя господина полегло 1000 и из 20 000 спаслись немногие, взято 800 или около того» (Пер. с нем.). Вероятно крестоносцы, желая изгладить неблагоприятное впечатление, произведенное на Западе неудачей, которую они потерпели в 1345 г., умышленно придавали этой битве преувеличенное значение; иноземные летописцы, писавшие на основании слухов, исходивших от крестоносцев, придают ей небывалые размеры. Так, современник события Иоанн Витодуран, писавший свою летопись в Цюрихе, рассказывает, будто в битве на р. Страве погибло 40 000 литовцев. Длугош исчисляет потерю литовцев в 22 000; наконец, русские летописи, вовсе почти не обращавшие внимания на борьбу Литвы с крестоносцами, внесли следующее известие об этой битве: «Бой был немцем с Литвою на Страве реце и побиша Литвы 40 000».

73

Вообще дело Бутава представляет факт не единичный в своем роде. В летописях встречаются неоднократно сведения о перебежчиках как от литовцев к крестоносцам, так и обратно; упомянутый в рассказе о Бутаве — Сурвилл (в крещении Фома) остался в Пруссии и служил долгое время крестоносцам в качестве проводника, переводчика и дипломатического агента; такие же услуги ордену оказывал перебежавший в Пруссию другой Сурвилл — Ганс. Под 1361 годом в хронике Вартберга помещен рассказ о знатном литовце, называемом Жива, служившем крестоносцам в качестве проводника: «Была взята в плен вся семья литвинов (по имени. — Пер.) Жива. Также и сам удрученный Жива, добровольно последовав за своей семьей, стал наилучшим проводником христиан в Ливонии». Такие невольные слуги ордена, конечно, при первой возможности бежали обратно в Литву и, становясь в ряды соотечественников, служили им проводниками в Пруссию и Ливонию. Бывали, впрочем, и такие случаи, когда сами рыцари, вероятно, не ужившись с дисциплиной ордена, бежали в Литву и принимали язычество: «1374 два брата из Ливонии, Йоган Ланцеберг u Фридрих из Миссена, отважные мужи, с каким-то проводником, по имени Биллене... убежали к литвинам, став отступниками». «1376. Какой-то брат ордена — Йоган Вловере сбежал в замок по имени Новый, став отступником» (Герман из Вартберга).

74

В 1361 году Кейстут попал в засаду и взят был в плен крестоносцами. Он содержался в Мариенбургской крепости; с помощью приставленного к нему слуги, крещенного литовца Альфа, он вышел из крепости в одежде рыцаря и, укрываясь в лесах и болотах, переправляясь вплавь через реки, успел бежать в Мазовию. О бегстве его одна летопись говорит, что он «чудесным образом исчез»; другая: «это было чудо, что он смог выбраться оттуда, так как все ворота перед ним были заперты» (Пер с нем.). В следующем году Кейстут опять попал в плен во время стычки, но, пользуясь смятением битвы, исчез до ее окончания из лагеря крестоносцев.

75

Так, в рассказе о битве на реке Страве, летописи, упоминая о присутствии Ольгерда, прибавляют известие, что в помощь литовцам пришли ополчения из Владимира, Берестия, Витебска, Смоленска и Полоцка. Описывая поражение литовцев у Рудавы, Иоанн Посильге говорит: «так Кейстут бежал со своими, и князь Ольгерд с русью вынуждены были свои стопы, обратить в бегство» (Пер. с нем.).

76

О стычках между ливонскими рыцарями и полочанами упоминает Герман из Вартберга под 1366, 1373, 1374 и 1375 годами. Виганд из Марбурга под 1364 годом упоминает о безуспешном походе магистра на Гродно, а под 1373, 1375 и 1377 годами рассказывает о набегах на тянувшие к Гродно земли: Бельскую и Каменецкую, предпринятых командором пограничного прусского округа Балги Теодориком фон Эльнер.

77

«1339 злые крамольники сошедшеся вечем Брянцы, убиша своего князя Глеба Святославича». «1341 убиен бысть князь Глеб Святославич Брянский от своих Брянцев клятых, декабря 6, в Николин день».

78

Дмитрий Ольгердович старший, во время похода на Северщину Дмитрия Ивановича Донского в 1379 году, сдал ему Трубчевск и переехал в Москву. Дмитрий Корибут владел Брянском и Новгородом-Северским до 1393 года, в котором был лишен удела Витовтом: русские известия называют, его «Дмитрий князь Брянский»; на семи, дошедших до нас, документах он подписался: «Coributh dux Nowogrodensis». В инвентаре королевского архива Кромера он назван: «Demetrius Coribut dux Lithuaniae».

В помяннике Антониевского Любечского монастыря сохранилось следующее упоминание о первых князьях Гедыминова рода, бывших в Северщине:

«№ 40. Князя Патрикия Давидовича (Наримунт носил в крещении два имени: Глеб и Давид) Стародубского, приимшаго ангельский образ, и княгиню его Елену, и сына их кн. Иоанна».

«№ 48. Вел. князя Дмитрия Черниговского и брата его князя Иоанна, вел. кн. Скиргайла».

«№ 53. Дмитрия Ольгердовича, и княгиню его Анну, и сынов их: кн. Михайла, кн. Иоанна».

79

Летописи: Никоновская, т. III, с. 187; Относительно послов литовских, Стадницкий полагает, что Кориат и Михаил — два имени одного и того же лица. Хотя по другим источникам действительно известно, что Кориат в крещении носил имя Михаила, тем не менее в данном случае летописи ясно указывают двух князей: «князя Михаила да Кориата» (Супрасльская), «Корията да Михаила» (Воскресенская). Из числа современных литовских князей имя Михаила носили: один из сыновей Явнутия и старший сын Андрея Ольгердовича полоцкого.

80

Густинская летопись, сообщая более других подробности о судьбе Киева после Батыева нашествия, говорит, что Батый в 1243 году, утверждая Ярослава Всеволодовича великим князем владимирским, поставил его вместе и князем киевским. Под 1245 г. та же летопись называет Михаила Всеволодовича князем черниговским и киевским. Под 1252 г. она рассказывает, что Сартак дал княжение «Русское и Московское» Александру Ярославовичу и т. д.

81

Общепринятое мнение о подчинении уличей и тиверцев с IX века великим князьям киевским, опирается на весьма шатком основании. Кроме известияо походе Свенельда на Улицкий Пересечин, записанного только в весьма позднем летописном своде и не свидетельствующего об окончательном присоединении уличей и тиверцев к Киевскому государству, мы встречаем в летописи только два намека об этих племенах. Под 885 г. сказано: «Олег со уличи и тиверцы имеше рать», но не указан исход этой рати; а под 907 годом, при описании похода Олега на Царьград, перечень сопровождавших его народов заключается словами: «и Тиверцы, иже суть толковины». Покойный В. И. Григорович объяснил слово «толковин» значением: помощник, союзник; таким образом, последний летописный текст свидетельствует скорее о самостоятельности, чем о подчинении тиверцев Олегу.

82

Река Ушица в летописи ясно указана как граница Галицкого княжества. В 1229 г. Даниил «собрав землю Галичскую... собра от Боброкы, даже и до рекы Ушице и Прута».

83

«1241. Дания попленил землю Болоховскую и пожег, оставили бо их татарове, да им орют пшеницю и проса; Данил же на не большую вражду держа, яко от татар большую надежду имеаху». «1257. Данил воздвиже рать противу татаром... взя Межибожье, потом же воевахуть людье Данилови же и Василькови Болохов, а Лвови Побожье и люди татарскыя. Весне же бывши, посла сына своего Шварна на Городок и на Семоць, и на все городы и взя Городок, и Семоць, и все городы, седящия за татары: Городеск и по Тетереви до Жидачева. Взвягляне же соглаша Шварном; поемше тивуна, не вдаша ему тивунити; Шварно же приде, поймав городы вся, и по нем придоша Белобережце и Чарнятинцы, и вси Болоховци к Данилу». Подробности отношений Галича к указанным местностям см. в сочин. И. Дашкевича «Болоховская земля» (Труды 3-го археол. съезда. Т. II. С. 69 — 139).

84

«В таже лета, приехаша татаре ко Бакоте, и приложися Милей к ним, Данилови же... посла сына Лва на Бакоту, посла Лев дворьского перед собою; изъехавше, яша Милея баскака, и приведе Лев Милея отцю си, и бысть паки Бакота королева отца его; потому же, сдумав со сыном, и отпусти и, а поручник бысть Лев, яко верну ему быти; и паки, приехавшим татаром, и створи льсть и предасть ю паки татаром, Бакоту».

85

Название Подолие заменило однозначущее старинное имя Понизье во время татарского господства в этой стране. Летописи, сохранившие рассказ о поводе Ольгерда, называют уже завоеванную им область Подолием. Название это встречается и в древнейшем документе, дошедшем до нас из времен литовского господства: в грамоте, данной Александром Кориятовичем Смотричскому доминиканскому монастырю в 1375 году, сказано: «Мы, князь Александр Кориятович, князь и господар Подольской земли».

86

«А от них (ханов) положены были на Подоли атаманы, которые вси доходы заведали, а к ним приезджали баскаки татарские, и в тых атаманов беручи дани, к Орде воживали».

87

Только южнее этой границы большинство рек, урочищ и древних поселений носит татарские названия, встречающиеся только в виде исключения к северу от этой полосы.

88

Трудно полагать, чтобы имя это явилось вследствие ошибки или извращения при переписке летописи; оно повторено в тождественной форме Дмитрей и в летописях, изданных Нарбутом и Даниловичем, и в рукописных вариантах их: Познанском и Поречском и у Стрыйковского, пользовавшегося еще в XV столетии списками тех же рукописей, и, наконец, в Густинской летописи.

89

В булле папы Климента XI (от 14 марта 1351 г.) сказано: «Король неверных подчинил своей власти земли Руси, на которых уже было установлено 7 епископий со своим митрополитом, и татары, заключив союз с литвинами, беспрерывно наезжают на упомянутые земли». Кромер говорит: «В то же время, татары, призванные Ольгердом, опустошили Нижнюю Русь, которая называется Подолией, и которая уже находилась в подчинении короля Казимира». Подробности о походе 1351 г. у Длугоша.

90

Синие воды — ныне Синюха, приток Буга, составляющий теперь границу губерний: Киевской и Херсонской. Имя татарского князя Хаджибей указывает, может быть, на подвластную ему местность в Подолии: на месте нынешней Одессы существовала до конца XVIII столетия укрепленная татарская гавань — Хаджибей; из нее в 1415 году Ягайло снабжал хлебом Константинополь, осажденный турками. В 1382 г. Кутлубуга был «начальником Крымской области», как видно из ярлыка Тохтамыша. Относительно времени похода Ольгерда на Подолие, мы последовали указаниям летописей Густинской и Никоновской, как единственно возможным. Летопись, изданная Даниловичем, не пометила года этого события; летопись Быховца относит его к 1351 году, но хронология всей летописи совершенно произвольна и случайна, в данном случае противоречит выше приведенным свидетельствам других источников. Наконец, Стрыйковский относит битву на Синих Водах к 1331 году, между тем как сам же, рассказывая события, предшествовавшие этой битве и послужившие поводом к ней, помечает их 1357—1361 годами.

91

До конца XVI столетия под именем Подолия разумели всю указанную территорию. По свидетельству Гильбера де Ляннуа, в начале XV столетия каменецкий староста Гедыголд управлял всей областью вдоль Днестра до моря и строил крепость на Днестровском лимане, против Аккермана. В ярлыке, которым Хаджи-Гирей уступал Витовту свои гипотетические права на русские земли, Подолие определено следующим образом: «Подольскую тму со всими выходы, и с даньми, и з землям и, изводами; Каменецкую тму, Браславскую тму, Сокалскую тму, Звенигород, Черкассы, Хаджибеев Маяк». Никоновская летопись, упоминая о битве на Синих Водах, говорит, что вследствие победы Ольгерд завладел «Белобережьем»; имя это изстари носило Днепровское поречие от порогов до устья, по цвету известковых, обнаженных пород почвы, среди которых пролегает русло реки. Наконец, польские писатели XVI столетия: Стрыйковский, Бельский, Кромер, Гвагнини, упоминая о Подолии, относят к нему города: Каменец, Червоноград, Бакоту, Смотрич, Скалу, Межибож, Брацлав, Винницу, Белую Церковь, Звенигород, Тарговицу, Черкассы, Очаков. Кромер определяет следующими словами территорию Подолия: «Река Днестр разделяет Молдову и соседствующее с ней Подолие, она же, если я не ошибаюсь, есть границей этого самого Подолия с турецким побережьем в Белгороде подобно тому, как Днепр и изгиб Черного моря — с очаковскими татарами, а точнее в обоих случаях сказать тяжело, как я уже говорил, из-за пустынной незаселенности». «Восточный край этой (Червоной) Руси и всей Польши замыкает Подолие, которое с севера и востока граничит с Белой Русью, в другой восточной части — с пустынными степями татар, а с юга — турок, а также Молдовой; все это считается одной провинцией, которую называют Подолие».

Content

Владимир АНТОНОВИЧ
ОЧЕРК ИСТОРИИ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО ДО СМЕРТИ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ОЛЬГЕРДА

ВВЕДЕНИЕ

I ЛИТВА И РУСЬ ДО НАЧАЛА XIV СТОЛЕТИЯ

II ВИТЕНЬ И ГЕДЫМИН

III ОЛЬГЕРД И КЕЙСТУТ 1341 — 1377

Примечания